Латынина Юлия

Саранча

Юлия Латынина

Саранча

(Бандит-4)

Оставшееся от гусеницы ела саранча, оставшееся от саранчи ели черви, а оставшееся от червей доели жуки

Иоиль, 1,4

Глава 1

В один зимний февральский день 199… года хорошо одетый молодой человек пил чай в фешенебельном отеле «Рэдисон-Славянская», что неподалеку от Киевского вокзала города Москвы.

Гостиница начиналась широким и длинным коридором, который уводил посетителя все дальше, мимо дорогих бутиков и ресторанов к лестнице на второй этаж, где размещались залы для всяческих конференций и собраний. Вот и сейчас в гостинице проходило какое-то международное сборище: коридор был уставлен черными пластмассовыми указателями, в которых были вдеты белые бумажки с надписью: «На конференцию», а внимательный глаз при входе мог видеть черную доску с названиями залов, на которой вставными буквами была обустроена английская надпись: «4-th Annual Biochemistry Conference», и адрес: Composer's Hall.

Слева от коридора, у самого входа, начиналось уютное фойе, где можно было посидеть в кресле, побеседовать и выпить чашечку кофе. Собственно, именно разговором и занимался молодой человек. Его собеседник был постарше его и куда агрессивней: он встряхивал во время беседы головой, то и дело щелкал пальцами, и руки его с неожиданной и пугающей пластикой летали над столиком, как смычок скрипача — над покорным ему инструментом.

Молодой человек, казалось, был значительно спокойней. Он сидел абсолютно неподвижно, ни разу не переменив позы и лениво откинувшись в кресле. Белоснежные рукава дорогой рубашки, выступавшие на несколько сантиметров из-под безукоризненно пошитого пиджака, были сколоты золотыми запонками. Тонкие, сильные пальцы с коротко подстриженными ногтями совершенно неподвижно лежали на столе, не суетились и не перебирали тут же лежавших бумаг, не отстукивали нервного танца по полированной поверхности.

— Кто? Я? — вскричал второй, пожилой, чуть привстав с места. — Мля буду, не делал я этого! Да тому, кто такую мульку пустил, яйца повыдирать мало!

Охрана в начале фойе насторожилась. Молодой человек что-то коротко и негромко сказал в ответ.

Невнимательный наблюдатель (а охрана «Рэдисона», безусловно, к таковым не относилась) мог бы решить, что собеседников только двое. Внимательный же глаз непременно заметил бы четырех человек, расположившихся по квадратно-гнездовой схеме за соседними столиками. Все четверо были очень похожи друг на друга: матерые субъекты с метровыми плечами, на которых, казалось, трещали хорошо пошитые пиджаки. Двое гоблинов, очевидно, страховали пожилого, а еще двое — молодого.

Беседа продолжалась минут десять. Пожилой потихоньку успокаивался, молодой все так же улыбался. Наконец они, видимо, о чем-то договорились, молодой встал, протягивая пожилому руку. Тот с размаху хлопнул его по плечу

— Лады, Сазан! Приятно с тобой иметь дело, не то что отморозки эти…

Пожилой стремительно повернулся, кивнул двум шкафам, и вся троица быстро покинула фойе.

— Договорились? — почтительно вопросил Сазана один из его спутников.

— Да, — ответил тот. Улыбнулся и добавил:

— Вот так на ровном месте стрельба начинается. Потому что людям лень взять трубку и перетереть не с чужих слов…

Двое его спутников торопливо допивали кофе, к которому так и не притронулись во время беседы, и поглощали высокий заграничный пирог, покрытый взбитыми, как юбка невесты, сливками. Молодой человек, которого назвали Сазаном, вышел в просторный коридор и неторопливо оглядывался, видимо, в поисках туалета.

В эту секунду в дальнем конце коридора показался еще один посетитель гостиницы. Наиболее примечательной деталью его внешности были темные взъерошенные волосы. Волосы были чрезмерно длинны и, будучи курчавыми и непричесанными, не спускались чинно вниз, а торчали неприбранными сосульками во все стороны от худого, красными пятнами пошедшего лица. Человек был молод, высок и довольно щупл. Он шел, петляя как-то по-заячьи и непрестанно оглядываясь, и уже раза два или три чудом разминулся с другими гостями отеля.

— Ой, извините!

Щуплый паренек, некстати обернувшись через плечо и поспешая притом вперед, налетел на стоящего к нему спиной Сазана. Сазан обернулся мгновенно. В фойе, в пяти метрах, из-за столика вскочили двое бультерьеров, начисто забыв про кофе.

— Игорек? — вдруг удивленно спросил Сазан. Тот некоторое время соображал.

— Валера! — вдруг радостно выпалил он. — Валерка Нестеренко! Ты… ты откуда здесь?

Двое бультерьеров, повинуясь то ли знаку, то ли настроению хозяина, умиротворенно вернулись к своему кофе. Озабоченный своими мыслями, Игорь их, разумеется, не приметил.

— Да так, — сказал Валерий, — встреча у меня здесь. А ты что?

— Да я вот… на конгресс…

— А, ну да! Ты же у нас химиком был… как институт-то, на пятерки закончил?

Игорь внезапно пошел пятнами и еще раз потерянно оглянулся, как будто ожидал, что из недр рэдисоновского коридора сейчас выползет лернейская гидра и заглотает его, как удав яичко.

Игорь был еще довольно молод, моложе Валерия года на четыре. Они росли в одном и том же московском дворе, и Игорь был самым младшим в их компании, будучи принят в нее за необыкновенное разумение. Только Игорь Нетушкин мог знать, какую дрянь залить под школьный паркет на пятом этаже, чтобы под паркетом расплавилась проводка и ненавистные занятия тем самым были сорваны. Именно Игорь Нетушкин предложил ребятам во дворе построить ракету, а когда ракета была изготовлена, приехали угрюмые парни из КГБ, осмотрели изделие и страшно заинтересовались составом топлива. Игоря некоторое время приглашали на Лубянку и довольно тупо расспрашивали о том, кто поделился с ним секретами оборонного значения. Дело могло кончиться довольно плохо, но во время одного из допросов, когда Игорь уже устал отвечать на идиотские вопросы, дверь кабинета отворилась, и в него зашел человек, который представился как генеральный директор НПО «Союз» — главного российского разработчика и производителя твердого топлива.

Как известно, ракетное топливо состоит из собственно горючего и окислителя, и в ракете Игоря эту функцию выполняли соответственно алюминиевая пудра и динитразовая кислота. Как выяснилось, Игорь нашел то же самое техническое решение, что и разработчики топлива для СС-20. Проблема была не в этом. Проблема была в том, что динитразовая кислота, полученная принятым в СССР методом, стоила около 5 тысяч долларов за тонну. При получении методом Игоря она стоила 200 рублей.

История с динитразовой кислотой как-то разочаровала Игоря, и в результате к десятому классу он расстался с химией и увлекся молекулярной биологией.

Когда Валерий пришел из армии, тот как раз поступал на биофак МГУ. Потом Валерий Нестеренко на два года залетел на зону по «хулиганке», а когда он вернулся, Игоря во дворе уже не было — семья переехала из старой московской коммуналки в какое-то неведомое Беляево.

— А ну пошли, — сказал Валерий, радушным жестом показывая Игорю на одно из кресел в фойе.

Случайно или намеренно, но они уселись довольно близко от двух спутников Валерия. К ним тут же подошла официанточка с меню.

— Что будешь? — спросил Валерий.

Игорь испуганно помотал головой: ничего, мол. Его слишком тощая шея по-цыплячьи вытягивалась из короткого воротничка рубашки. Рубашка была застирана и кое-где обесцвечена до крахмальной белизны попавшими на нее реагентами.

— Два кофе, — распорядился Валерий. — Как живешь, Игорек?

— Да вот… ничего живу… Работу мою хвалят… в США пригласили… десять тысяч долларов в месяц для начала, представляешь?

— Ну так езжай, — сказал Валерий.

Игорь нервно сглотнул.

— Своя лаборатория, как тебе, а? Господи, это…

Игорь замолчал и по-страусиному сунул голову в сцепленные руки.

— Тебе что-то мешает уехать, да?

Игорь внезапно вскочил.

— Из-звини… я должен идти…

— Сядь! — голос Нестеренко был неожиданно жесток и холоден, как броневой лист. Его старый знакомец поспешно сел.

— У тебя неприятности, да? Ты работал на оборонку и теперь не можешь поехать в США?

— Ах, да какая там оборонка, она ко второму курсу давно развалилась…

Игорь вдруг нервно и обреченно засмеялся.

— Игорек! Вот ты где! А мы тебя ищем, ищем…

Сазан и Игорь оглянулись одновременно: первый быстрым и плавным движением, напоминающим разворот кобры, второй — словно школьник, застигнутый в ванной за срамным делом. К их столу подплывали двое — вальяжный пятидесятилетний господин в серой тройке, слегка раздувшийся от любви к жирному и сладкому, и другой — в чесучовом костюме, высокий, подтянутый и улыбающийся. Радушная улыбка на лице была как рекламный проспект, гласящий: «Смотрите, я — гражданин США».

— Д… да я… — промямлил Игорь, — вы лучше познакомьтесь — Санычев Демьян Михайлович, наш генеральный директор. А это Валера Нестеренко, мы в одном дворе жили, он теперь… э…э…

Игорь только тут вспомнил, что совсем не полюбопытствовал, чем теперь занимается его старый знакомый.

— Бизнесмен, — сказал Валерий любезно и потряс руку Демьяну Михайловичу. Ему показалось, будто он пожал стопку вымоченных в воде салфеток.

— С химией не связаны? — немедленно спросил Демьян Михайлович. — Лекарствами не торгуете? А то смотрите, у нас замечательные лекарства, феноцистин в стране производим только мы.

Если бы Валерий хоть отдаленно представлял себе, что это такое — феноцистин и от чего он пользует — от сердца или от живота, было бы совсем хорошо.

— Вы — это кто?

— Тарский химико-фармацевтический комбинат. Тарская область, натурально.

— Ты что, из Москвы уехал? — удивленно спросил Нестеренко.

— Да что он в Москве потерял? — преувеличенно бодро вскричал директор. — Он у нас умница! Главный технолог! Он ученый от бога, Игорек! Он вам из дерьма конфетку любого состава сделает, любого. Я вам говорю, без него бы завод в три счета загнулся. У нас в городе четыре химзавода, понятно? Четыре! Шинный стоит, «Тарскнефтеоргсинтез» стоит, «Тарский азот» стоит, и только мы работаем! А все почему? Вот вы не поверите…

И из директора внезапно, как из неисправного крана, хлынул поток слов. Демьян Михайлович говорил минут десять и говорил бы гораздо дольше, если бы раздосадованный Нестеренко, начисто переставший понимать, о чем идет речь, не спросил:

— А что такое ферментер?

Директор фармзавода смешно вытянул шею, пожевал губами, собираясь что-то сказать, а потом сообразил, что с таким необразованным человеком, который даже не видел ферментера, и говорить-то не о чем. И обиженно замолк.

Иностранец внезапно разразился длинной басурманской фразой. Игорь еще больше побледнел и что-то ответил. Видимо, директор тоже знал английский язык, и то, что сказал иностранец, ему пришлось не по душе. Он подхватил Игоря под руку, дернул на себя, как петрушку из грядки, и заявил:

— Нам пора. Пошли, Игорек, я тебе кое-что объясню.

Валерий встал — и напоролся на умоляющий и отчаянный взгляд своего старого приятеля. Валерий внезапно сунул ему свою карточку — не обычную, дежурную, с телефоном офиса, в котором он никогда не бывал, а белую, маленькую, на которой не было написано ничего, кроме имени и номера сотового телефона.

— Позвони, — сказал Валерий. — Обязательно. Лады?

Игорь кивнул. Демьян Михайлович потащил его прочь — молча, напористо, как трактор тащит зацепившуюся железяку. Улыбчивый иностранец озабоченно глядел им вслед. Потом он повернулся к Валерию.

— Ви есть друг Игорья? — спросил он на механическом русском.

— Да.

— Look, you have to persuade him, как по-русски — убедьить, да? Убедьить ехать университет! Он не есть инженер. Он есть ученый! Он будьет гордость Россия и США! А он уехать на завод дьелать аспирин! Аспирин дьелать во всем мире без Игорь Нетушкин!

— А вы из университета?

— Sorry! — и иностранец тут же извлек из пиджачного кармашка черненькую визитницу.

В этот момент что-то отвлекло его, рука иностранца дрогнула, и визитница упала на пол. Беленькие квадратики визиток рассыпались по полу «Рэдисона». Валерий нагнулся, чтобы помочь иностранцу поднять визитки, и заметил, что все они на разных языках. Валерию бросились в глаза изящные японские иероглифы, польская и венгерская визитки и какая-то арабская вязь.

На английской визитке значилось:

Dr. Fritjof Hertzke.

Lanka Gestalt AB.

Member of the Board of Directors.

Head of East European Division .

Доктор Фритьоф Гертцки.

«Ланка— Гештальт».

Член совета директоров.

Глава Восточноевропейского представительства.

И телефоны в Стокгольме и Варшаве.

Стоило полагать, что на остальных было написано то же самое, хотя за арабский вариант Валерий, само собой, ручаться не мог.

Валерий собрал визитки и вручил их шведу.

— Oh so sorry! — сказал тот, копошась в белых квадратиках. — Let me find you a Russian one… We are a multinational company, you see «Ох, простите, дайте я найду вам ту, которая на русском. Мы транснациональная компания, как видите…»…

Визитка, протянутая им в спешке, была на болгарском.

Валерий равнодушно, как того требовал этикет, отдал ему свою визитку, обычную, с именем-отчеством и названием торговой фирмы, председателем совета директоров коей он значился. Транснациональная компания «Ланка-Гештальт» его мало интересовала. Как показывал его опыт, транснациональные компании редко пользовались услугами таких, как Валера Нестеренко.

На сем они и распрощались.

***

Нестеренко был достаточно занятым человеком, и, кроме того, он привык, что когда он кому-то дает свой сотовый телефон и просит позвонить — этот кто-то берет и звонит.

Поэтому до вечера он не предпринимал никаких особых усилий, чтобы разыскать Игоря, а вечером был чей-то день рождения с обязательной обжираловкой и последующим свальным грехом, и, хотя Нестеренко не пил, он проснулся довольно поздно, не то чтобы с трещащей, но с хмурой головой и смутным ощущением недоделанного дела. Потом опять закрутились заботы, и только к вечеру, спохватившись, Валерий набрал номер «Рэдисон-Славянской» и попросил соединить его с Игорем Нетушкиным.

— Извините, господин Нетушкин уехал час назад, — сообщили ему. — Конгресс кончился, и он уехал.

— Он не оставил адреса в Тарске? — спросил Нестеренко.

— Нет.

Валерий положил трубку и тут же поднял ее снова.

— Яшка? Помнишь, где я раньше жил, коммуналку?

— Да.

— У меня во дворе был сосед, Игорь Нетушкин. Он потом переехал куда-то на окраину, а потом — в Тарск. Учился на биофаке. Закончил, кажется, пятилетку в три года… Пробей его адресок в Москве и в Тарске. Комбинат «Заря». Главный технолог он, что ли.

Три телефона Нетушкина — два тарских, рабочий и домашний, и домашний телефон его матери в Москве — принесли Валерию в тот же вечер.

Валерий позвонил в Тарск, но связь оказалась на редкость гнусная. Дело было вечером, Валерий звонил из машины, и ему пришлось дозваниваться минут десять, а когда он дозвонился, то нарвался на автоответчик, который подтвердил, что он дозвонился по номеру такому-то и попросил оставить сообщение.

— Привет, Игорь, — сказал Нестеренко, — это Валера Нестеренко. Помнишь такого? Позвони мне. У меня, кажется, есть покупатель на ваши лекарства.

— Пиип, — равнодушно сказал автоответчик.

На следующий день жизнь вновь понеслась в карьер: фирма, которой Валера ставил «крышу», влетела в крутую запутку, Валера носился, как бешеный, на черном «хаммере» с охраной, орал на директора фирмы, разводил рамсы с бригадой, охранявшей провинившегося барыгу, и, конечно, наглухо забыл про далекий, затерянный в суглинках Нечерноземья Тарск. У парня проблемы? Ну что ж, в конце концов, это дело Игоря — разыскать человека, который вызвался ему помочь.

Он вспомнил о старом дворовом приятеле только спустя две недели, еще раз позвонил в Тарск, но испорченная междугородняя линия никак не пропускала его. Валерий пожал плечами и набрал телефон его матери, Виктории Львовны. На этот раз трубку сняли довольно быстро.

— Виктория Львовна? — спросил Нестеренко.

— Да.

— Я не знаю, вы меня помните или нет, меня зовут Валера Нестеренко, я в вашем дворе жил, на Cтapoградской. Я еще самым хулиганистым был, безотцовщина, помните?

— Да, я тебя… то есть вас… помню, — голос звучал безжизненно и глухо.

— Я вот почему звоню. Я недавно Игоря встретил, в Москве, на конгрессе, он мне продиктовал свой тарский телефон, а я вроде не правильно записал. Звоню, а там автоответчик, и притом он не говорит, что это квартира Игоря, а просто цифры называет — 328937. Может, я телефон не правильно записал.

— Ты правильно записал, — прошелестело в трубке. — Это его телефон. Был.

— Что значит — был?

— Игоря больше нет. С поза… с позавчера.

— Что с ним случилось? Он не…

— Его убили. Расстреляли прямо на улице.

— Кто? — дико закричал Нестеренко.

Но в трубке уже раздавались одни короткие гудки.

Глава 2

Похороны главного технолога Тарского химико-фармацевтического комбината «Заря» оказались заметным событием в жизни столицы небольшой старорусской области на границе «Золотого кольца».

«Заря» был одним из немногих работающих в городе заводов. Уже второй год он обеспечивал не менее десятой части областного бюджета и исправно платил вполне благопристойные зарплаты, а замдиректора Фархад Гаибов и главный технолог Игорь Нетушкин в прошлом году стали депутатами областного законодательного собрания.

О «Заре» довольно много писали в областных газетах, в том числе и без оплаты со стороны «Зари», и губернатор часто поминал ее добром в своих выступлениях. Правда, в последнее время он перестал это делать: через два месяца в области намечались выборы, и, по слухам, генеральный директор Санычев на этих выборах поддерживал не губернатора, а альтернативного кандидата Борщака.

Процветание «Зари» все единодушно приписывали молодой варяжской команде. Года три назад завод не просто лежал: одно название «Заря» заставляло нервно вздрагивать всю областную администрацию.

Секретный завод номер 128 был создан в рамках программы по разработке советского бактериологического оружия и к 1991 году был закрыт. Все произведенное им тихо вывезли куда-то в Сибирь. К 1992 году с завода куда-то рассосалась охрана, а энергетики вырубили ток, пущенный по верху двух бетонных заборов с контрольно-следовой полосой между ними. После этого обесточенный провод немедленно порезали на части и куда-то уперли. Засим на заводе завелись бандиты, а вслед за проводом с завода широкой рекой хлынули цветные металлы, оборудование, кусочки АСУ и даже цинк с крыши цехов — все, что можно было хоть как-то приспособить в хозяйстве.

К 1997 году завод не платил зарплату уже полтора года, а долги в бюджет перевалили за триллион рублей. Где-то в Москве губернатору представили Демьяна Санычева, тоже, кстати, не москвича, а сибиряка. Вместе с Санычевым был еще один человек, его первый зам, Фархад Гаибов, пятидесятилетний химик-производственник, ас своего дела. Губернатор рискнул и отдал Санычеву и Гаибову завод почти за бесценок. Те вывезли из Москвы третьего человека — молодого Игоря Нетушкина, и это трио, по всеобщему мнению, способствовало самой беспрецедентной истории успеха во всей бедной, загибающейся от бескормицы области. Санычев осуществлял общее финансовое руководство, Нетушкин генерировал потрясающие технологические идеи, Гаибов поверял мечты Нетушкина алгеброй и мотался по России, разыскивая необходимые для их воплощения реактивы и налаживая производственные связи.

Вопреки утверждениям доктора Гертцки, завод не производил аспирина вовсе, да и дешевых традиционных лекарств на нем почти не было. Это было б невыгодно: завод был в значительной степени опытный, предназначенный, скорее, для малых и средних объемов производства, и основной его продукцией очень скоро стали дорогостоящие генно-инженерные препараты, субстанции которых выращивались обычно тут же, через дорогу, в Тарском НИИ Биопрепарат, который, собственно, и был базовым для завода в его бактериологическом прошлом.

НИИ, разумеется, теперь тоже принадлежало заводу, точнее, какой-то зарегистрированной на острове Наури фирме «Фармэкспорт», и все сотрудники, выгнанные из НИИ новыми хозяевами, единодушно возмущались тем, что «Фармэкспорт» заплатил за НИИ стоимость примерно двух стульев и одного факса. Те, кто в НИИ остались, не возмущались, потому что по городу ходили слухи, что реальная их зарплата составляет полторы-две тысячи долларов.

Поэтому тело областного депутата Игоря Нетушкина было выставлено в Доме культуры, чтобы с ним мог попрощаться каждый желающий, и в ДК пришли не меньше пяти тысяч человек, большей частью рабочие «Зари». А когда все попрощались, тарский ОМОН вежливо оттеснил толпу от огороженного прохода, и к гостеприимно раскрытым дверям Дома культуры начали подъезжать один за другим солидные автомобили: директора, депутаты, бизнесмены. Последним приехал губернатор на белой «Волге». Шла предвыборная кампания, и любимый губернаторский «мерседес» в агитационных целях пылился в дальнем углу гаража.

На импровизированной наспех трибуне выступала председатель профкома «Зари». Это была пожилая женщина в немодной кофте и длинной выцветшей юбке. Женщина говорила о том, сколько Игорь Нетушкин сделал за два года для комбината. Она привзвизгивала при каждом слове, а в конце концов взяла платочек и прямо на трибуне заплакала.

Многие усмехнулись, а генеральный директор «Зари» Демьян Санычев, стоявший по правую руку приехавшей на похороны матери Нетушкина, ободряюще сжал ей руку и сказал:

— Господи! Вы посмотрите, как все его любили! И у кого только рука поднялась!

По левую руку Виктории Нетушкиной стоял губернатор области со своим начальником охраны. Губернатор тоже приобнял Викторию Львовну, как бы позируя для снимка, и сказал:

— Мы непременно найдем убийц!

А потом почему-то замер и недоуменно повернул голову. И вслед за ним головы повернули все.

По огороженному омоновцами проходу к Дому культуры неторопливо катился широкомордый «хаммер», а за ним, как свита мальков за дельфином, — три одинаковых темно-вишневых «лендкрузера» с белозубым оскалом кенгурятников и с московскими номерами. Внедорожники затормозили у белокаменных колонн, двери их синхронно распахнулись, и наружу вышли крепкие ребята в кожаных куртках и с характерной короткой стрижкой. Последний шагнувший из «хаммера» был худощавый тридцатилетний парень со светло-соломенными, слегка рыжеватыми волосами и темными глазами цвета топленого сахара.

Рыжий неторопливо поднялся по ступеням, пересек зал и направился прямо к гробу с телом покойного. В процессе его перемещения по залу произошла следующая примечательная вещь: несмотря на то, что спутники рыжего шли за ним, а не перед ним, пространство впереди новоприбывшего спешно пустело, как автомобильная полоса, по которой движется снегоуборочный грейдер.

— Боже мой, — сказал губернатор, — это что такое? А? Фархад, это что за морда приехала?

Молодой человек, поименованный губернатором «мордой», подошел к гробу, некоторое время смотрел на него, а потом резко шагнул в сторону и оказался лицом к лицу с Санычевым, губернатором и матерью покойного.

— Вы меня не помните, Демьян Михайлович? — спросил он. — Нас Игорь знакомил месяц назад. В «Рэдисон-Славянской». Я Валера Нестеренко, его старый приятель.

— Да-да, конечно, — сказал Демьян Михайлович, — помню. Вот, познакомьтесь, пожалуйста, мой первый зам, Фархад Гаибов.

Валерий и Гаибов пожали друг другу руки. Гаибов был очень красивый пятидесятилетний таджик-полукровка. Подтянутая фигура, высокий рост, пышные, рано поседевшие волосы и смуглое лицо, с немногочисленными, но глубокими морщинами, делали его похожим на фигурку с восточной миниатюры,

— А это губернатор области, Виктор Гордеевич Жечков. Валерий Нестеренко, э-э…

— Бизнесмен.

Тут возникла маленькая заминка: Валерий радушно протянул руку губернатору — и протянутая рука так и осталась висеть в воздухе. Другой бы на месте Нестеренко немедленно смутился. Валерий только улыбнулся и, не убирая руки, спокойно сказал:

— В чем дело? Забыли вымыть руки, Виктор Гордеич?

— Я не привык пожимать руку… э-э… бизнесменам.

Валерий опустил руку, и некоторое время он и губернатор играли в игру — кто кого переглядит. Первым опустил взгляд губернатор. Гаибов всполохнулся и, чтобы загладить случившуюся паузу, сказал:

— А это Виктория Львовна, она…

— Уж с тетей Викой я знаком, — сказал Нестеренко.

— Ах да, конечно.

Виктория Львовна во все глаза глядела на Валерия. Это была нестарая еще женщина, лет сорока двух, а выглядела она, несмотря на траур, и того моложе. Валерий вспомнил, что когда-то у нее серьезно болели почки и под глазами все время были темные круги, но сейчас, видимо, все было в порядке: круги куда-то исчезли. Правда, вместо них появились морщинки.

— Ты очень вырос, Валера, — сказала Виктория Львовна. — Никогда не ожидала, что ты таким… станешь. Правда, ты всегда был самый главный хулиган.

Разговор, видимо, опять свернул на какую-то скользкую дорожку, и Гаибов, вздохнув, сказал:

— Боже мой. Я просто не знаю, что будет с заводом.

Нестеренко поднял брови:

— А что? Без технолога завод остановится?

— Два года назад, — спокойно пояснил губернатор, — завод «Заря» лежал на боку, как и все остальные химзаводы Тарска. Он не платил зарплаты полтора года, и рабочие кормились только тем, что воровали оборудование или гнали в цехах самогон. Я отдал его вот этим троим — Санычеву, Гаибову и Нетушкину. Теперь это лучшее предприятие в области. Меня, кстати, до сих пор ругают, что я такой прекрасный завод отдал за бесценок. Типа что-то «нарочно разорил», чтобы передать его за взятку москвичам… Но я не жалею, что это сделал. Даже несмотря на то, что Демьян Михайлович с недавних пор, кажется, предпочел бы видеть на моем месте другого губернатора.

В бархатном баритоне губернатора на мгновение почудилась нотка угрозы — почудилась и пропала, как пропадает в ножнах едва выдвинутое лезвие.

— Я думаю, что Игорь Нетушкин был одним из главных архитекторов этого чуда, — продолжал губернатор. — За два года завод освоил производство четырех генно-инженерных препаратов, которые по своим характеристикам опережают западные разработки. Если я не ошибаюсь, «Заря» экспортирует феноцистин — в Чили, гамма-лейкин — в Пакистан и цисплантин — в несколько африканских государств. Кажется, они только что получили от Пакистана лицензию и на феноцистин тоже…

Валерий внезапно сощурился. Тот факт, что губернатор был — хотя бы и в прошлом — ангелом-хранителем завода, почти наверняка означал, что у завода нет криминальной «крыши». Все вне правовые проблемы наверняка по заданию губернатора разрешала местная ментовка или РУОП, хотя хрен его знает, как там эти ребята справлялись в Пакистане: тоже, чай, не самое цивилизованное место для бизнеса. Но в том, что касается России, — местная братва не воспримет появление Валерия Нестеренко как недвусмысленный наезд с целью отобрать чужой кусок.

— Кстати, Валерий Игоревич, вы к нам надолго приехали? — спросил генеральный директор.

— Сколько понадобится.

— А где вы… остановитесь?

— В вашей гостинице, — пожал плечами Нестеренко, — у вас же есть заводская гостиница?

Санычев поперхнулся. Губернатор смотрел на Нестеренко спокойным немигающим взглядом.

— Д-да, конечно, — сказал Санычев. — Я распоряжусь.

Тем временем в зале произошло какое-то движение, микрофон снова ожил, и, обернувшись, Валерий увидел у него того самого шведа, с которым повстречался месяц назад. Доктор Гертцки откашлялся и начал говорить по-английски, переводчица рядом с ним завелась и исправно затарахтела. Переводчица была очень хорошенькая, лет двадцати и тоже одетая в черное.

Доктор Гертцки сказал, что приехал в Тарск, не просто чтобы отдать дань уважения трагически и безвременно погибшему коллеге. Он сказал, что Стокгольмский университет, одним из попечителей которого, в качестве члена совета директоров «Ланка-Гештальт», является доктор Гертцки, в прошлом году стал присуждать небольшую премию за наиболее многообещающие исследования в области молекулярной биологии.

Ему радостно и печально сказать, что эта премия неделю назад была присуждена Игорю Нетушкину за его публикацию в «Cell» о способах воздействия разработанного им препарата этиокрин на кору головного мозга.

Доктор Гертцки немедленно попытался объяснить толпе, в чем заключалась суть открытия Игоря, но так как доктор Гертцки явно владел предметом на профессиональном уровне, то чем старательней доктор вдавался в подробности, тем меньше Валерий понимал, о чем, собственно, базар.

— Игорь Нетушкин был гениальным биохимиком, — сказал в заключение доктор, — он был одним из тех людей, которые изменяют мир, в котором мы живем. Так, как это сделали Пастер или Флеминг. Здесь говорили, что он принес процветание заводу «Заря». Если бы он прожил еще десять лет, он изменил бы наши представления о могуществе мозга человека.

Доктор Гертцки в сопровождении переводчицы прошел через толпу и остановился около матери Нетушкина.

— Это вам, — сказал он, роясь в бывшей при нем сумке и с некоторым смущением доставая белый конверт.

— Что это?

— Это чек. Сорок тысяч долларов. Вы ведь не думаете, что наша премия — это только красивый диплом?

Виктория Львовна всхлипнула и, перегнув конверт, досадливо запихала его в сумочку.

Валерий внезапно отвернулся и отошел от директора. Он чувствовал себя как последняя сволочь. Если бы месяц назад он разыскал Игоря, вместо того чтобы поехать в кабак и нажраться там на чужом юбилее, он наверняка сумел бы вытрясти из парня всю правду. Он, Валерий, так уж сконструирован, чтобы вытрясать эту самую правду… И теперь Игорь был бы жив, а кто-то другой, очень возможно, схлопотал бы маслину в лобешник… Ну что он, в самом деле, кочевряжился? «Надо будет — так сам позвонит». Это президент мелкого московского банка пугается, если ему звонит Валерий Игоревич, и немедленно отзванивает, чтобы, не дай Бог, не случилась какая непонятка… А кто такой Нестеренко для Игоря? Старый школьный приятель. Ну, бизнесмен в хорошо пошитом костюме. Откуда Игорю знать, что Нестеренко мог бы помочь ему решить его проблемы, какими бы эти проблемы ни были? Откуда Игорю знать, что Нестеренко не привык, чтобы ему не перезванивали сразу же, особенно если он два! — два раза сам просил позвонить…

«Тоже мне, прикатил на четырех джипах, понты гнет, я, мол, да за своего кореша… — угрюмо думал Нестеренко. — То трубку лень было снять, то на четырех джипах приехал…»

В своем странствовании по залу Валерий едва не налетел на невысокого мужчину лет пятидесяти, не то чтоб толстого и не то чтоб тонкого, той наружности, которая в России со времен Чичикова стала почти эталоном для чиновников.

— Валерий Игоревич? Вы, насколько я понял, старый друг Игоря?

Валерий хмуро смотрел на представительного мужчину.

— Да.

Тот, улыбаясь, протянул руку.

— Афанасий Иванович. Борщак. Бывший начальник облздрава. Кандидат в губернаторы.

Видимо, в отличие от действующего губернатора, кандидат не боялся пожимать руку бизнесменам о четырех джипах. Валерий и Борщак вежливо раскланялись, и Борщак сказал:

— Какой чудовищный удар… Молодой, талантливый… Я просто… Господи, я просто боялся сегодня выйти на улицу!

— Вы-то отчего? — спросил Сазан.

— Я рассматриваю это убийство как политическое убийство, направленное против меня и моих сторонников, — хорошо поставленным голосом сказал Борщак. — Ни для кого не секрет, что руководство завода «Заря» не поддерживало нынешнего губернатора в его опасной, волюнтаристской политике. Сейчас предвыборная борьба — это, увы, борьба денег, молодой человек, а денег у завода «Заря» было едва ли не больше всех в области. И не секрет, что деньги эти появились только благодаря таланту и фантазии Игоря Витальевича… Нет, я ничего плохого не хочу сказать о других руководителях завода, но именно Игорь Витальевич в этом трио был той божьей искрой, от которой все загоралось. Понимаете, на место Демьяна можно подыскать толкового и честного финансиста. На место Фархада — умелого производственника и снабженца. Но на должность гениального ученого никого нельзя подыскать. Эта смерть означает тяжелейшие финансовые проблемы для завода. Вы понимаете, о чем я? Это чисто русское убийство, когда фарфоровой вазой забивают гвозди, а гениального биофизика убивают затем, чтобы во главе области мог остаться продажный, коррумпированный, самоуверенный хам!

Борщак говорил энергично и напористо, будто был на митинге, а не на похоронах, и вокруг собралось довольно много народу. В их числе Валерий заметил пожилого мужчину, чьи крепкие, самую малость тучные бока были лихо схвачены милицейской формой с полковничьими звездочками. Мужчина не столько внимательно слушал кандидата в губернаторы, сколько разглядывал его собеседника. Появившийся сбоку Фархад Гаибов наклонился к уху Валерия и шепнул:

— Григорий Молодарчук, и.о, начальника областного УВД. А тот, который справа, — облпрокурор.

— Надолго к нам, Валерий Игоревич? — спросил начальник областной ментовки.

— Как получится, — сказал Нестеренко. Помолчал и прибавил:

— У вас уже есть какие-нибудь наметки, кто это сделал?

Молодарчук развел руками.

— Это большая потеря для области, очень большая, — вздохнул полковник. — Мы проделали огромную работу, но раскрывать некоторые наши профессиональные секреты… преждевременно. Заказное убийство, к тому же, как вы прекрасно знаете, — это самое труднораскрываемое преступление…

Молодарчук любил будить сочувствие в слушателях. Слова «как вам прекрасно известно», «как вы понимаете» и тому подобные употреблялись им часто и не к месту. Бравый начальник ментовки даже не обратил внимания, что в разговоре с его нынешним собеседником они звучали несколько двусмысленно.

— Впрочем… — начальник милиции сделал приличествующую случаю паузу, — я должен сказать, что не стоит сбрасывать со счетов слухи о том, что успешная деятельность «Зари» была поперек горла некоторым западным ее конкурентам. Не секрет, что большую часть своей продукции «Заря» экспортировала за рубеж, составляя реальную конкуренцию немецким и американским капиталистам, а методы их по устранению соперников общеизвестны и жестоки. Я бы советовал присмотреться — очень внимательно присмотреться! — к этому представителю зарубежного концерна, который только что произнес такую горячую речь о научных достижениях Игоря Нетушкина.

"Интересно, что значит «советовал присмотреться»? — раздраженно подумал Сазан. — Кому советовал? Милицейскому начальству? Так ты и есть милицейское начальство, козел певучий…

— Хорошо известно, — продолжал Молодарчук, — что западные компании предлагали Игорю огромные, просто сумасшедшие деньги, чтобы работать на них против нашей родины. Но Игорь был патриотом. Он на это не пошел. И все эти предложения о якобы научной работе на самом деле скрывали за собой желание западных спецслужб заполучить в свои руки талантливого русского биохимика И когда они поняли, что у них ничего не выйдет, они могли решиться на более жесткие методы…

— А как его застрелили? — перебил Нестеренко поток начальственного красноречия.

— А?

— Я имею в виду техническую сторону. Сколько человек, откуда стреляли, какое оружие использовалось?

Полковник обиженно пожал плечами.

— Да это вроде в газетах было… — сказал он.

— Ну так вы, надеюсь, об этом не из газет узнали? — резонно спросил Нестеренко. — Вы же были на месте происшествия? — добавил он, хорошо зная привычку высокопоставленного начальства затаптывать все на месте громкого убийства

— Это было около двух ночи. Он возвращался домой, с завода. Заводское начальство уходит гораздо раньше, к четырем-пяти, но у Игоря на заводе была лаборатория, он в ней иногда сидел допоздна. В час он позвонил охраннику, охранник вызвал шофера, шофер повез его домой. Игорь жил около города, в Белой Роще, это что-то вроде деревни. Он довез его до калитки, развернулся и уехал.

Часа в три ночи Яна, это девушка Игоря, вышла из дома и увидела, что он лежит у входной двери, с ключами в руках. Стреляли дважды: один раз из снайперки шагов с тридцати, другой выстрел контрольный, из «ТТ». Оба смертельные. Выстрелов никто не слышал, видимо, все оружие было с глушителем.

— Не много вы выяснили, — сказал Валерий.

— Мы обязательно найдем его убийцу, — заявил начальник милиции.

Валерий саркастически улыбнулся.

— Что, Валерий Игоревич, вы сомневаетесь в этом? — спросил кандидат в губернаторы Борщак. Нестеренко внимательно оглядел окружавших их людей.

— Я бы предпочел другую формулировку, — сказал московский «бизнесмен». — Убийца Игоря будет найден.

В Доме культуры было довольно тепло, но на всех присутствующих словно пахнуло могильным холодом.

***

Церемония прощания продолжалась еще долго. Покойника наконец накрыли крышкой, и гроб к автобусу очень торжественно снесли четыре человека: генеральный директор «Зари» со своим первым замом, областной прокурор и мокроусый, худощавый заместитель гендиректора НИИ «Биопрепарат».

Автобус был обыкновенный похоронный «пазик», только отмытый по торжественному случаю добела, и он странно контрастировал с кавалькадой представительских машин, которая поплелась вслед за ним до кладбищенской церкви.

После двухчасовой службы толпа существенно поредела и на кладбище уже не превышала сорока человек. Несмотря на весеннюю пору, дул резкий, пронизывающий ветер, небо было заткано тучами, как чердак — паутиной.

Гроб опустили в могилу и забросали венками, причем из черного «хаммера» был извлечен подобающе роскошный венок с надписью: «Игорю от Валерия. На вечную память». Стриженый пацан вместе с Валерием отнес его к могиле и вернулся в машину, а Валерий, постояв у могилы, подошел к шведскому империалисту доктору Гертцки, на шпионскую сущность которого так прозрачно намекнул начальник областной милиции. Гертцки стоял у самой ограды и казался внезапно постаревшим и маленьким, словно съежившимся от боли. Переводчица по-прежнему стояла рядом с ним, вцепившись в рукав, и плакала. Впрочем, Валерий больше не думал, что это переводчица. Он видел, как в церкви она подходила к гробу и как целовалась с Викторией Львовной.

При виде Валерия швед растроганно поднял голову и что-то сказал по-английски. Девушка перевела:

— Спасибо вам за венок. Он очень большой.

Помолчал и добавил:

— Я вам звонил несколько раз, но, к сожалению, вас не было в офисе. Я очень хотел, чтобы вы поговорили с Игорем. Вы, кажется, его старый друг, и вы могли бы уговорить его уехать. Если бы он уехал три месяца назад, он был бы жив.

Кажется, среди всех присутствующих только доктор Гертцки не догадывался об истинной профессии человека, приехавшего на похороны на четырех джипах. Еще бы иностранный лох дозвонился до Валерия в офисе! Секретарша там была просто обучена отвечать на такие звонки словами: «Его нет» — и тут же выкидывать бумажку с именем звонившего в мусорную корзину, потому что никто нужный Валерию по офисному телефону позвонить не мог…

— А почему он не хотел уезжать? — спросил Валерий.

— Не знаю. Это для меня загадка. Он прекрасно говорил по-английски, с этой стороны у него никакой проблемы бы не было. Он получил бы в свое распоряжение огромную лабораторию, он мог бы делать что угодно…

— Но он и здесь мог делать что угодно, — возразил Сазан, — все говорят, что завод процветал благодаря его усовершенствованиям…

— Усовершенствованиям! — презрительно сказал доктор. — Именно что усовершенствованиям, а не открытиям! Игорь был ученый, талантливый, гениальный ученый, а не технарь. Употреблять Игоря здесь, на заводе, — это все равно что Леонардо да Винчи заставить расписывать консервные этикетки. Конечно, можно совершенно искренне сказать, что этикетка была расписана превосходно. Но его предназначение — не стать генеральным директором, а получить Нобелевскую премию…

Нестеренко вдруг сообразил, что этот пожилой и немножко нелепый человек, несмотря на должность в международном концерне, сам, наверное, является далеко не последним ученым и среди людей понимающих наверняка пользуется почетом и уважением.

— A y вас есть Нобелевская премия? — внезапно спросил Нестеренко…

— Нет. Сказать по правде — одна моя работа, разумеется, я один из авторов… В свое время я сделал ошибку. Я принял предложение возглавить отдел в «Ланка-Гештальт». Мне просто надоел университетский мир, бесконечные поиски грантов, интриги на пустом месте… Вы знаете, университетская наука — это ужасная вещь. Она противостоит новым открытиям. Даже человек с моим именем, если он пишет заявку на грант, должен написать, что будет делать все то же самое, что и до него, но только на полшажка впереди коллеги. А настоящее открытие — это не шажок вперед, это прыжок через пропасть.

Гертцки помолчал.

— Мне предложили совершенно невиданные для университетского ученого деньги, обещали свободу… Но фармацевтическая компания — это тоже клетка, только другого рода. Там ты можешь прийти к президенту и объяснить ему идею, и он сразу все поймет, а потом спросит: «А сколько мы на этом заработаем?» В университетах боятся гениальных идей, а в компаниях ими не интересуются, если на них нельзя заработать. Игорю, как ни странно это звучит в вашей нищей России, повезло. У него были свои деньги и фактически свой институт, приватизированный, как я понимаю, за копейки. Он мне рассказывал, что платил из своих денег по триста долларов лаборантам, которые квалификацией не уступают докторам наук…

— Ничего не понимаю, — покачал головой Валерий, — то здесь Игорю была лафа, то он расписывал этикетки. И зачем ему в американский университет, если там все так ужасно?

— Игорь пробил барьер этой публикацией. Завтра все ведущие лаборатории кинутся повторять опыты Нетушкина. После нашей премии очередь бы выстроилась, чтобы дать ему гранты…

— А что он сделал-то? Лекарство?

Гертцки, который половину своей речи посвятил открытию Нетушкина, страдальчески выгнул брови.

— Если этиокрин и лекарство, то исключительно от глупости, — сухо сказал швед.

— Не понял.

— А если бы принимали этиокрин, то поняли бы. Фактически Игорь был на пути к созданию препаратов, которые… которые даже обыкновенного человека могут сделать очень талантливым. Заставить его смотреть на мир под другим углом.

Доктор Гертцки помолчал.

— Когда я познакомился с работами Игоря, я был просто поражен. Я был счастлив, когда он согласился с предложениями Далласского центра. И вдруг, через два дня — эта ужасная смерть… Это чудовищно, когда таких людей убивают в вашей России. Вы меня простите, Валерий, вы бизнесмен, но я еще понимаю, когда убивают таких, как вы, бизнесменов. Или каких-нибудь боссов мафии. Но это просто нечестно, когда убивают человека, который мог стать новым Пастером. Это… это как…

Доктор запнулся, подыскивая сравнение, и вместе с ним замолчала переводчица.

— Фарфоровой вазой забивать гвозди, — предложил Валерий использованное недавно Борщаком сравнение.

— Да-да. У вас ужасная страна.

— Я правильно понял, — уточнил Валерий, — что Игорь был убит через два дня после того, как согласился уехать из России?

— Да.

— Вам не кажется, что одно могло быть следствием другого?

Швед попытался скрыть замешательство.

— Каким образом?

— Ну, например, у Игоря могли быть какие-нибудь ценные разработки, которые принесли бы заводу большую прибыль. Директор мог считать, что Игорь увезет разработки с собой, передаст их конкурентам…

— Бросьте. Вы не понимаете разницы между наукой и производством. Ученого интересует, что надо добавить к А и В, чтобы получилось С. А производственника интересует, сколько стоит С, сколько стоит его хранение и сколько надо доплачивать за вредность людям, работающим с А и В… То, что Игорь делал на заводе, университет мало интересовало. Нашу компанию — да. «Ланка» предлагала ему очень большие деньги. Раз в пять больше тех, что дает университет. Он даже не рассматривал эти варианты. Он занимался на «Заре» делом, которое ему было глубоко противно, потому что каждому художнику противно расписывать этикетки для водочных бутылок…

К беседующим легким шагом подошли генеральный директор Санычев и губернатор с начальником охраны.

— Яночка, Виктория Львовна, — обратился он к дамам, — пора ехать. Так сказать, на поминки.

Санычев галантно подал ручку молодой девушке. Та нерешительно на нее оперлась, а потом вдруг внезапно как-то сломалась пополам, словно перерубленный комбайном стебелек пшеницы. Санычев подхватил ее, и она зарыдала, уткнувшись директору в плечо.

— Демьян Михайлович, — проговорила она между слез, — простите, Демьян Михайлович, миленький, я не могу… Я… я лучше… я лучше домой поеду.

Губернатор завертел головой, щелкнул пальцами, подзывая своего водителя.

— Я отвезу Яну, — сказал Валерий.

***

Валерий уже не заметил, как за его спиной доктор Гертцки, поколебавшись, подошел к заместителю гендиректора Фархаду Гаибову и сказал по-английски, напряженно улыбаясь в землю:

— Мне, конечно, неприятно говорить об этом в такой момент, но наше предложение остается в силе, господин Гаибов.

Фархад Гафурович Гаибов, пятидесятилетний выпускник Свердловского государственного университета, большую часть жизни проработавший на секретном предприятии в Челябинской области, проявил хорошее знание английских идиом. Фархад Гаибов сказал:

— Go fuck your hoop «Да пошел ты…».

***

Спустя несколько минут Валерий и Яна ехали по широкой автостраде прочь от города. Девушка забилась куда-то в угол на заднем сиденье тесного джипа, но уже не всхлипывала, сидела молча и время от времени говорила:

— Теперь налево. Теперь направо.

Один раз она забыла сказать «налево», и Валерий заехал куда-то не туда. Валерий молчал, раздумывая, как бы начать разговор. С девушкой в таком состоянии говорить сложно, вякнешь что не так — не ответит и потом отвечать не будет всю оставшуюся жизнь… Они уже выехали на загородную дорогу, когда Яна, шевельнувшись на заднем сиденье, вдруг спросила сама:

— Зачем вы приехали?

Валерий помолчал. Потом аккуратно свернул на обочину, остановился и заглушил двигатель. Небо над дорогой сочилось мелким весенним дождем, по обе стороны трассы тянулись глинистые поля с пролежнями снега и зеленой шерсткой озимых. Чуть впереди, перечеркивая дорогу, к горизонту уходила высоковольтная линия и тихо, но настойчиво гудела из-за мокрой погоды.

— Мы росли в одном дворе, — сказал Валерий, — я вообще-то его старше лет на пять, но мы были в одной компании. Это редко бывает, чтобы разногодки так сходились, но Игорек уж больно умный был. Умных, знаешь ли, не всегда не любят… Виктория Львовна меня терпеть не могла. Я, мол, шпана дворовая, а ее Игорек золотую медаль получит. Я его месяц назад встретил. У него вид был, как у покойника. Я его попросил позвонить, карточку свою дал. Он не позвонил.

— Вы сами звонили, — сказала Яна.

— Откуда ты знаешь?

— Я автоответчик слушала. Я всегда автоответчик слушаю и ему подаю список звонков.

— И что он сказал?

— Ничего. Я его спросила, кто такой Нестеренко, а он ответил: «Друг детства. Надо же. Я думал, он где-нибудь на зоне сгинет, а он вот бизнес крутит. Купи-продай».

Валера помолчал.

— Ты понимаешь, чем я занимаюсь? — спросил он.

— Да. Вы это очень картинно дали понять. Я бандитов не так часто видела, и то зараз догадалась.

— А он, на фиг, не понял, — с непонятным ожесточением сказал Нестеренко — Он вообще ничего не соображал, кроме своих генов. Понимаешь, если бы он мне позвонил, он бы был жив. Если бы я в этот ваш городишко неделю назад приехал, он бы был жив. Любой дурак в России должен понять, что это значит — если твой друг детства дает тебе карточку, на которой только его имя и сотовый телефон, а за другом детства лыбятся два бритых бугая! Но не Игорь… А я, в натуре, обиделся. Раз не звонит — значит, нет у него таких проблем…

Сазан помолчал и спросил:

— Он действительно собрался уезжать в Штаты?

— Да, — прошелестело сзади. — Это… это я во всем виновата. Я его просила уехать. Если бы он не сказал, что поедет, то и…

Слова на заднем сиденье пресеклись, и вместо них до Валерия опять донеслось рыданье. Сазан вышел из машины, обошел капот и сел на заднее сиденье.

— Ну тише, тише, — проговорил Сазан, отечески обнимая рыдающую девушку, — поплакали, и хватит.

Бандит чувствовал себя изрядно не в своей тарелке. С рыдающими девушками он не умел обращаться. Вот с мужиками, которые наставили на тебя ствол — это пожалуйста. Тут он знал, что и как делать. А с плачущими вдовами — извините… мне бы чего попроще. Парня с черным поясом и нунчаками.

Яна опять понемногу успокоилась и уже не билась о Валерия, а только время от времени вздыхала. Она ужасно напоминала карпа, выброшенного из воды, который сначала колотился-колотился хвостом по кухонному столику, а потом притих и заснул.

— А почему ты думаешь, что это связано — то, что он решил уехать, и стрельба? — тихо спросил Сазан.

— Не знаю. Я так чувствую.

«Я так чувствую». Что ж. Чувства надо уважать. Женская интуиция, говорят, большая вещь, хотя Нестеренко как-то не выпало до сих пор случая убедиться, чем это женская интуиция отличается от мужской.

— Как Санычев и Гаибов отнеслись к тому, что Игорь уедет?

— Как-как… На уши встали. Целыми днями ор стоял. «Ты не жалеешь Россию», «Без тебя завод станет», «Как ты можешь предавать Родину» и так далее, и так далее. Сами ему копейки платят, а туда же, о Родине.

— А они могли его… ну, ты понимаешь?

Яна вздрогнула.

— Зачем? Если бы он уехал, он бы еще, может, вернулся. А сейчас… Оттого, что его убить, он ведь на завод не вернется, а?

— А какие-нибудь секреты?

— Да кому в Америке нужны эти секреты, как на оборудовании девятьсот седьмого года рождения аспирин выпускать не хуже «Байера»!

Яна помолчала, потом прибавила:

— Демьян Михайлыч — он хороший человек. Если он тут разорялся, так ведь не для себя же, а для завода. Он такого не сделает. Никогда.

— А о том, что Игорь уезжает, кто-нибудь, кроме близких ему людей, знал?

— Нет. То есть знали, что приглашают, но он же все время отказывался.

— А отчего он такой грустный ходил?

— Да вот от этого самого. Они же его на части рвали. Приходит Гертцки: «Игорь, вы гениальный биохимик, вам надо свою лабораторию, тыр, пыр…» Потом приходит Демьян Михайлыч: «Да как ты можешь! Да мы ж тебя из грязи вытащили! У нас ни копейки не было, завод на боку лежал, а мы твоей матери операцию в Швейцарии сделали, я деньги черти где для этого занимал…» А потом, это же его ужасно дергало. У него же институт при заводе, лаборатория, он в ней днями пропадал. Он сидит себе, над микроскопом медитирует, а к нему какой-нибудь начальник цеха грязными сапожищами: «Витальич! А как бы нам левой ногой да через правое ухо…»

Мимо в сторону области проехало несколько машин. Водители, видимо, удивленными глазами проводили «хаммер» с московскими номерами, открыто выставившийся на обочине, и две фигуры — мужскую и женскую — на заднем сиденье. В воздухе быстро смеркалось.

— Кстати, — спросил Валерий, — а где ты еще бандитов видела?

Яна помолчала.

— Можно не отвечать?

— Нельзя. Если это связано с Игорем.

— Где-то месяц назад. Как раз перед тем, как Игорь в Москву поехал. Я пошла в магазин, возвращаюсь, а перед калиткой стоит тоже внедорожник, только такой, чуть покороче, и зеленый. Выходят две ряшки, одна берет меня за руки, а другая так басом говорит: «Ты передай своему Игорю, что он нам по жизни должен».

— И дальше?

— А дальше ничего. Оборвали юбку и так домой и пустили.

— А Игорь?

— Он очень возмутился. Санычеву звонил, кричал, начальник заводской охраны тут же явился, фотографии мне показывал…

— Узнала фотографии?

— Да. Да Демьян Михайлович и без фотографий вроде все знал.

— А ты спрашивала Игоря, кто это такие? Он ответил?

— Да ничего он не ответил. Сказал как-то зло, мол, есть козлы, которые у завода чего-то хотят и сами не знают, на что нарываются. Так и сказал «козлы». Я от него это слово первый раз слышала.

Сазан помолчал.

— Ладно. Поехали домой.

Дом Игоря был очень недалеко за городом и выглядел вполне прилично: старый бревенчатый дом, выстроенный где-то в семидесятых, и к нему — светлая новая пристройка. Не трехэтажные хоромы, которые полагается иметь руководителю предприятия, но для двадцатишестилетнего парня вполне прилично. Перед домом стояла новенькая темно-вишневая «вольво», в доме — отопление и канализация, что еще нужно для спокойной жизни?

Из— за оттепели дорожка к дому превратилась в длинную лужу с ледяным дном, Яна поскользнулась, выходя из машины, и Валерий подхватил ее на руки. Она была щуплая и легкая, и Валерию показалось, что даже сквозь толстое зимнее пальто он чувствует жар ее тела.

В доме Валерий помог ей снять пальто и стащил с ног мокрые сапоги. Ступни у Яны были холодные и узенькие, в темных нейлоновых чулках. Валерий неосторожно сдернул петлю на чулке, и сквозь разошедшийся шов выглянул белый с бледным ноготком пальчик.

Яна, смутившись, подогнула ножки под себя. Валерий принес плед и укутал девушку.

— Слушай, тут какая-нибудь соседка есть? — спросил Нестеренко. — Ну которая в доме убирается или к вам ходит.

— Есть. Баба Даша. Это напротив. Извините, вы мне водки не достанете? Там, на верху шкафа.

Бутылка, стоявшая на верху шкафа, была наполовину пустая и вся заросшая паутиной. Сазан отыскал в шкафу два стакана, обтер бутылку рукавом и набулькал в оба стакана поровну, но понемногу. Из своего он не стал пить и поставил стакан обратно, да и Яна выпила чуть-чуть: глотнула, закашлялась.

В кухне Валерий отыскал чайник и там же добыл кусок копченой колбасы с хлебом и маслом. Черствая колбаса, запитая горячим чаем, с голодухи показалась божественно вкусной. Яна от бутербродов отказалась. Московский гость заглотил полбатона, вытер рот и полюбопытствовал:

— А кстати, если губернатор отдал этой команде завод, почему они сейчас поддерживают этого… Борщака?

— Не знаю. Я Игоря спрашивала, так я ему вообще должна была пять минут объяснять, кто из них губернатор, а кто кандидат. Он такими вещами не интересовался. А мне Жечков больше нравится.

Странное дело. Губернатор Жечков не подал руки Валерию Нестеренко и очень внятно объяснил, почему он это сделал, а кандидат Борщак, напротив, готов был Валерия Нестеренко хоть облобызать перед камерами… А вот почему-то Валерию тоже больше понравился действующий губернатор, хотя и не подал руки. И хотя, как известно, бывают губернаторы — большие мерзавцы, бывают губернаторы — средние мерзавцы, но вот губернаторов-святых не бывает…

— Извини, что я спрашиваю, — негромко проговорил Валерий, — ты с ним расписана была или нет?

— Нет.

Плохо. Совсем плохо. Если не расписана, значит, вообще ничего не получит: ни дома, ни квартиры — вон и конверт с чеком доктор Гертцки, даром что Яна была рядом, отдал не любовнице, а матери, а Яна стояла рядом и переводила.

— Мы собирались пожениться, — сказала Яна, — чтобы на визу подавать женатыми. И потом… в общем, у меня ребенок будет. Еще нескоро.

— Жить-то тебе есть где?

— Он на меня дом записал. И машину покупали на меня.

Сазан встрепенулся:

— Когда?

— Давно. Еще осенью. Как только стало ясно, что у нас с ним все всерьез. Вы езжайте, ладно? Я лучше лягу. Мне не очень хорошо что-то.

Распрощавшись с хозяйкой, Валерий пересек дорогу и постучался в калитку бабы Даши. Калитка была не заперта, более того, незапертой оказалась и черная дверь дома, но самой бабы Даши в доме не значилось.

Валерий взялся было за телефон, чтобы попросить Лешку Муху подежурить дома у Игоря, но потом раздумал. Ему почему-то совершенно не хотелось, чтобы кто-нибудь из его ребят дежурил наедине с Яной до тех пор, пока в этот дом не приедут с поминок.

Валерий вернулся к даче Игоря. На улице было уже совсем темно, но около ограды горел и гудел яркий галогенный фонарь. Фонарь был единственный действующий изо всех, тянувшихся вдоль улицы, и, надо полагать, затеплили его уже после убийства. Наверное, было первое мероприятие приехавшего на место областного начальства. «Па-ачему фонарь не горит? За-ажечь лампочку Ильича!» Как мало надо, чтобы электрифицировать всю страну…

Валерий прошелся от калитки до крыльца, вымеряя расстояние, потом обернулся. Огород, по ранней весне, был пуст и просматривался довольно хорошо, если не считать железного гаража с пристройкой. За гаражом начинались толстые елки, окаймлявшие участок. Видимо, именно там, между гаражом и елками, и прятался киллер.

Валерий сошел с крыльца и направился к гаражу. Там, в проушине между елкой и стеной, было темно, Нестеренко подсветил землю фонариком. Н-да. Судя по вытоптанной, как площадка для молотьбы, земле, достопочтенные менты пришли к тем же выводам, что он сам. И выводы наверняка были правильные.

Валерий вернулся в «хаммер», завел мотор, чтобы согреться, и задумчиво закурил сигарету. На душе было как-то особенно паскудно, и часть этого паскудства проистекала оттого, что Валерий чувствовал себя виноватым, а часть — от того самого, что сформулировал доктор Гертцки. «Я понимаю, когда убивают таких, как вы, бизнесменов (господин Гертцки и не прозревал всей иронии употребленного им оборота), но зачем убивать русского Пастера?» Мог Игорь натворить что-нибудь, за что пуля полагалась ему в порядке вещей? Черт его знает, нынче каждый не без урода в душе, но вот Игорь… Он просто был наименее вероятным кандидатом на такие дела.

Н— да. Итак, что мы имеем? Три версии. Версия кандидата в губернаторы Борщака: «Таким путем губернатор Жечков и его окружение пытаются лишить меня финансовой поддержки на выборах». Версия следствия: «Убийство гениального русского химика -это происки ЦРУ, Международного валютного фонда и всяких прочих жидомасонов». Классная версия, ничего не попишешь. Когда такие версии выдвигает начальник областной милиции, сердце твое преисполняется гордостью за буйный полет фантазии следственных органов… А еще говорят, менты мечтать не умеют.

Версия третья: хлопнули свои же товарищи, дабы не поделился с америкашками новым изобретением. Более правдоподобная, чем прочие. В том же самом смысле, что предположение «дважды два равно семи» ближе к истине, чем предположение о том, что дважды два равно сорока восьми целым трем десятым… Сазан очень хорошо помнил поведение Санычева месяц назад в Москве. Злой, обеспокоенный, нервный и недовольный. Еще бы! Скажи кто-нибудь Сазану, что от него уходит его правая нога, так Нестеренко тоже будет правой ногой недоволен… Но не до такой же степени был недоволен Санычев, чтобы мочить своего друга! К тому же имелся еще один фактор, очень серьезный: и Санычев, и Гаибов — оба были профессионалами и могли оценить талант Нетушкина. Это какому-нибудь отморозку из мусорного бака все равно кого грохнуть — потенциального Чикатило или потенциального Менделеева… А гендиректор Санычев — он человек с тонкой душой, он разницу чувствует…

В фарах автомобиля появилась фигурка пожилой женщины в тяжелом не по погоде пальто и с двумя сумками в руках. Женщина испуганно покосилась на носорожью громаду выпиравшего из темноты джипа, прошла по мостику и отворила калитку.

Сазан спрыгнул на дорогу.

— Баба Даша?

Женщина обернулась.

— Мне Яна сказала, что вы ее навещаете, — проговорил Сазан, — она там одна, на поминки не смогла остаться и не очень хорошо себя чувствует. Вы уж переночуйте у нее, ладно?

— Конечно, — сказала женщина, — бедняжка Яночка, это ж надо, какое несчастье…

И женщина пустилась рассказывать, как хорошо жили Игорек с Яной и какие нынче скверные времена на Руси. Сазан все терпеливо выслушал, а потом спросил:

— А скажите, вы вот — соседи напротив. Вы ничего в ту ночь не слышали? Необычного?

— Мы — нет, — сказала Дарья, — и я спала, и муж спал. А вот Варин муж, Яшка, так он видел, как в полпервого машина проехала. Белые «Жигули», Он еще решил, что это Игорь приехал. Он часто так приезжал, непонятно на чем. А теперь вроде нет — у Игоря шофер Яшка, а у Яшки сестра, а у этой сестры первый муж в нашей слободке живет, так он говорит, что Игорь в час приехал и на заводской иномарке.

Сазан покачал головой. Он редко покидал Москву и едва ли не впервые сталкивался с деятельностью информагентства «Одна бабка сказала» и с феноменом маленькой провинциальной слободки: все про всех знают все. Ты попробуй в Москве спросить человека, как зовут его соседа по лестничной клетке, так он не знает, этот сосед белый или негр…

— Так может, эти «Жигули» к кому-нибудь здешнему ехали? — полюбопытствовал Сазан.

— Так вроде милиция уже всех проверяла, ни к кому они не приехали…

«Вот ты сволочь, — подумал Сазан про начальника УВД, — знал ведь о белых „Жигулях“, а мне ничего не сказал». Хотя, с другой стороны, с какой стати главный областной мент должен делиться сведениями с человеком, очень нахально и очень демонстративно явившимся на похороны в сопровождении дюжины качков и четырех джипов?

— А что говорят, кто Игоря убил? — спросил Сазан.

— Так ведь эти самые… империалисты за ним охотились! Наш завод, говорят, самой Америке поперек горла стал! Тут один милиционер был, такой важный, осанистый, так он так и сказал: «Здесь без международных террористов не обошлось!»

Сазан вздохнул. Это была оборотная сторона деятельности агентства «Одна бабка сказала».

— Так вы переночуете у Яны?

Баба Даша кивнула. Сазан выудил из кармана зеленую бумажку, торопливо сунул ее в руку женщине: мол, за труды. Та всполохнулась, но Сазан, не принимая возражений, вскочил в автомобиль и завел двигатель. Забота о ближних — это нежное и тонкое растение, которое только красивей цветет, когда его поливают зелеными бумажками.

***

Было уже одиннадцать вечера. На улице совсем стемнело, здешняя дорога была такая скверная, словно ее разбили еще гусеницы гудериановских танков, прущих на Москву. В целях светомаскировки надо всем шоссе висел один-единственный фонарь, да и тот назывался луна и светил, по причине новолуния, в треть заявленной мощности.

Валерий ехал автоматически, не путаясь в незнакомом городе, четко отыгрывая обратно все повороты, которые были продиктованы ему на пути «туда».

Итак? Версию с империалистами мы, пардон, решительно отбрасываем, версия предвыборной борьбы вызывает серьезные сомнения, равно как и версия о том, что убийство заказали коллеги по руководству заводом… Что остается? Таинственные беспредельщики, которые месяц назад оборвали с Яны юбку и которых на заводе очень хорошо знали.

Все бы хорошо, да вот беда: шесть месяцев назад Игорь перевел на Яну дом и на ее же имя купил машину. Парню было двадцать шесть лет. Зачем такие предосторожности, если не оттого, что он уже тогда чего-то боялся!

На стылом весеннем перекрестке около сине-белых «Жигулей» ошивался гаишник. При появлении «хаммера» он насторожился, как кошка при виде аппетитной, но слишком крупной крысы. Однако Валерий сам притормозил возле стража порядка и спросил:

— Гостиница завода «Заря» — это как проехать?

— У них вообще-то две гостиницы…

— Которая лучше.

— Прямо, второй поворот направо, до ближайшего светофора и еще раз направо. Трехэтажный дом с розовой краской. Голицына, пятнадцать.

Валерий сунул гаишнику какую-то мелочь, тот обрадовано подхватился и припустил к своей машине.

Нестеренко тронулся в указанном направлении.

А белые «Жигули»? Белые «Жигули» давно уже загнали куда-нибудь в здешние или брянские болота. Или так бросили… Из белых «Жигулей» следует очень важный факт: киллер не ждал Игоря всю ночь, а приехал за полчаса до возвращения Игоря. И через пятнадцать минут после того, как Игорь позвонил и попросил прислать машину. А из этого вытекает другой важный факт. Во-первых, можно попытаться отыскать место, где белые «Жигули» отсиживались, дожидаясь отмашки. Во-вторых, отмашку дал кто-то, кто мог слышать, что Игорь вызвал машину, именно вызвал, а не сел в нее: «Жигули» пожаловали в слободку почти одновременно с приездом шофера на завод. А так как таких людей достаточно мало, то процедура вычисления нужного из них проста и наглядна: берешь каждого по алфавитному списку, снимаешь штаны, вставляешь в задницу паяльник и смотришь, который расколется… Если имя стукача начинается на А, считай, что тебе повезло. Если имя стукача начинается на Я, считай, что не повезло всем тем, кто был перед ним…

Ну, а если информацию сняли с телефона, то что уж тут поделаешь — издержки производственного процесса…

На этот раз Валерий заплутал: то ли мент назвал ему не правильный поворот, то ли еще что, а только Нестеренко пришлось обернуться вокруг квартала: плохо освещенные дворы утопали в сугробах, посереди улицы шла разбитая ледяная колея, машину Валерия при торможении закрутило, и он едва не придавил серый «опель», одиноко торчавший меж двух сугробов с работающим двигателем.

Гостиница оказалась с другой стороны квартала: никакой таблички на здании не было, но перед стеклянным входом на тщательно расчищенной стоянке виднелись три темно-вишневых джипа с московскими номерами. Стоянка была широкая, метров двадцать, и обрамленная сквериком с вечнозеленым кустарником и смутно выступающими из темноты голубыми елями. В отличие от Игорева дома, убийств перед гостиницей еще не происходило, и скверик вместе с улицей тонули в снежном мраке. Единственным освещенным пятном была лампочка у стеклянного входа, приподнятого гранитной лестницей на метр от земли.

Валерий притер «хаммер» к бровке, поднялся по высоким ступеням, с которых был тщательно сколот лед, и дернул за ручку двери. Дверь, по позднему времени, была заперта, и Валерий надавил на кнопку звонка.

В следующую секунду он бросился ничком на крыльцо, беспощадно марая дорогой костюм и стодолларовый галстук. Сухо треснул выстрел, и в стекле двери, там, где мгновение назад находилась голова Валерия, образовалась аккуратная дырочка, обрамленная снежинкой трещин. Валерий, еще в падении выхвативший пистолет, выстрелил в темноту под елками. Он бил туда, откуда полыхнула вспышка, и, судя по всему, попал: на снегу, за кустами, кто-то громко завозился и вскрикнул. Валерий покатился по ступеням вниз, неизвестный выстрелил снова и снова, пуля чиркнула о гранит там, где только что лежал Валерий, отрикошетила и впилась в руку пониже плеча. Пуля была девятимиллиметровая — болевой шок оказался мгновенный и очень сильный. Валерий, прекрасно освещенный фонарем, почти теряя сознание, выстрелил второй раз. В кустах что-то шумно обрушилось и стихло.

Дверь гостиницы распахнулась, и наружу табуном ринулись пацаны Валерия. За ними выглядывал бледный лик дежурной. Где-то в квартале отсюда зачирикала милицейская машина — судя по всему, охраннички гостиницы отреагировали на происшествие с завидной оперативностью.

Валерий схватил за руку одного из своих людей, Алешу Докузова.

— Ты вышел меня встречать, ясно? Стоял и курил. Когда я пошел по ступенькам, среагировал на звук снятого предохранителя. Столкнул меня вниз и выстрелил два раза, на пламя и звук… На ствол возьми…

— Не выйдет, шеф, — испуганно-подобострастно сказал Докузов, — там в холле охранники заводские. Трое. И дежурная… Они хохмы хохмили и видели, что никто не выходил.

Валерий обернулся: у перекрестка, шурша шинами, стремительно мелькнул почти невидимый силуэт. Нестеренко показалось, что это был тот самый серенький «опель», который грелся по ту сторону квартала. Валерий рванулся было к собственной машине, но прошел несколько шагов и сел: рука с каждой минутой болела все сильней.

Милицейская «канарейка» уже тормозила у подъезда. Ребятки Валерия очень грамотно не побежали к елкам, а бросились навстречу ментам, излагая ситуацию. Валерий все сидел на обледеневшей ступеньке, захватив раненую руку.

— В чем дело? — рявкнул бравый лейтенант, поспешая навстречу Валерию.

— В меня стреляли, — сказал Сазан, — я стоял у входа, а тот — под елками. Там еще «опель» уехал, серый. Наверное, с напарником того, кто стрелял.

— Номер «опеля»? — посерьезнел лейтенант, доставая рацию.

— Без понятия.

Сазан цыкнул на своих ребят и вместе с ментами пошел под елки. Неизвестный товарищ лежал на снегу глазами вверх, туда, куда его отбросила последняя пуля. Правая рука сжимала черную вороненую игрушку — «ПМ». Товарищ был одет в потертые джинсы, белые кроссовки и старую куртку из кожзаменителя. Кто-то посветил фонариком под елку, и Сазан сказал:

— Окурки, окурки-то сфотографируйте.

Ожидая клиента, неизвестный в волнении извел полпачки сигарет. Снег вокруг елки был утоптан в грязь. Несмотря на видимую незащищенность, киллер выбрал очень хорошую позицию для стрельбы. Густой вечнозеленый кустарник укрывал его и с улицы, и с площадки перед гостиницей, а пушистая голубая ель служила дополнительной страховкой. Сбоку, в трех метрах от ели, стоял вычурный чугунный фонарь. Он должен был бы освещать скверик перед гостиницей, но фонарь не горел. То ли киллер его пришиб сам, во избежание осложнений, то ли лампочка скончалась давно и естественной смертью.

К подъезду прибыл еще один милицейский «козел», тертый жизнью пожилой мент, по повадкам майор или на крайняк капитан, взглянул в лицо усопшего и сразу посуровел.

— Из чего стрелял? — спросил он Валерия. Валерий здоровой рукой вежливо подал ему «ПМ».

— Разрешение на ношение оружия есть?

Нашлось и разрешение.

— Что с рукой? — спросил мент.

— Он тоже не промахнулся.

— В больницу надо?

— Потом съезжу.

— А как вы, собственно, сообразили, что по вам будут стрелять? — спросил майор.

— Услышал, как он снял предохранитель. На улице было тихо, а этот звук ни с чем не спутаешь. Если бы в это время мимо проехала машина или из окна бы играла музыка, я был бы покойник.

— А как вы стреляли по нему?

— На пламя и звук выстрела. А что-то я гляжу, он вам знакомый? Старый клиент, да?

— Это опер из пятого отделения. Забыл, черт, как его фамилия… Лесенко… Лесько…

— Я боюсь, — услышал Валерий свой собственный высокомерный голос, — будет очень трудно оспорить тот факт, что ваш опер сидел под кустом и охотился за мной.

— Вы на что намекаете? — спросил майор. — Да… вы знаете, какое время паршивое? Вон… в прошлом месяце… «Жигули» «ниссан» подрезал на светофоре. Из «Жигулей» вышел мужик, достал пистолет, разрядил в лоб владельцу «ниссана» и поехал дальше. Арестовали — оказался сотрудник ОМОНа…

— Ни на что я не намекаю, — сказал устало Валерий. — Кстати, Игоря застрелили так же: из-под куста и когда он стоял на освещенном месте у запертой двери…

— В…вы что… в виду… вы хотите сказать, он… по заданию начальства…

— Ничего я не хочу сказать, — пожал плечами Валерий, — время такое паршивое. И вообще я хочу к хирургу и спать.

— А с губой-то что? — вдруг спросил майор. — Поранились?

Валерий недоуменно вытер губы и обнаружил на тыльной стороне перчатки свежую кровь.

— Прокусил, — сказал Валерий.

Рация в руках капитана ожила и захрюкала: недовольный голос сказал, что серый «опель» с горячим еще двигателем обнаружили в пяти кварталах от гостиницы, в глухом тупике над набережной. «Опель» был, разумеется, безнадежно пуст, и ключи зажигания болтались в замке.

Глава 3

Было уже десять утра, когда джип Валерия остановился у проходной Тарского химико-фармацевтического комбината. Точнее, машин было две: «хаммер» вел Лешка, по прозвищу Муха, верный соратник Валерия, а за ним катился «лендкрузер», набитый охранниками. Никакого выпендрежа на этот раз не было: просто Валерию страшно влетело от Мухи за вечернюю поездку, которая могла бы закончиться гораздо печальней, и вообще в городе, где в незнакомого человека, не разобравшись, начинают палить через четыре часа после приезда, следовало перемещаться группами и не поддаваясь на провокации, как советским матросам в капиталистическом порту.

Вчерашняя история покамест доставила Сазану меньше неприятностей, чем он ожидал. Конечно, с одной стороны, происшествие можно было описать так: милиционер стрелял в бандита, а бандит взял и застрелил милиционера. Но так как милиционер стрелял в бандита явно не по служебной надобности, а за чьи-то деньги, а бандит, напротив, никак своей бандитской сущности не проявлял и просто мирно давил себе гостиничный звонок, то получалось, как ни крути, что милиционер в этом конкретном эпизоде вел себя, как бандит, а бандит, напротив, как законопослушный гражданин. Но опять же, так как милиция очень не любит, когда ее сотрудников убивают при исполнении хотя бы и неслужебных обязанностей, то очень могло бы быть, что ребята наизнанку вывернутся, но представят дело в пользу покойника.

Но пока милиция была в явном шоке и ничего вразумительного по поводу того, кто виноват, не говорила. Видимо, ожидала руководящих указаний от главного милицейского начальства или даже самого губернатора.

Что до раны, то рана была действительно не очень серьезная. Пуля, царапнув кость, на излете так и осела, как выразился местный эскулап, «в мускульной ткани плеча», и выковыривать ее пришлось в местной больничке, где анестетики то ли выдохлись, то ли были просрочены совершенно. Бледный от ужаса хирург ковырялся в ране, как сытый гурман в тарелке с супом, и то и дело спрашивал: «Больно? Не больно?»

— Да какое, к черту, не больно! — не выдержал Валерий. — У вас что, обезболивающие кончились?

После этого хирург перепугался до состояния промокашки, и в конце концов присутствовавший при экзекуции Муха не выдержал, отодвинул хирурга в сторону и в два счета вытащил пулю сам. Пуля, несмотря на контакт с костью, была в хорошем состоянии, не сильно деформированная, бороздки, оставшиеся на ней после выстрела, легко позволяли произвести идентификацию. Милицейское начальство сфотографировало пулю, положило ее в целлофановый мешочек и увезло с собой.

Нестеренко ране только радовался. Извлеченная из его плеча пуля — при явном отсутствии следов пороха на его одежде и столь же явных идентификационных бороздках — была (наряду с брошенным «опелем») одним из самых главных аргументов в пользу подлинности его версии событий. Валерий, между прочим, оценил тот факт, что пиджак и плащ у него ненавязчиво изъяли.

Проходная завода хранила на себе следы былого великолепия: стеклянные пуленепробиваемые будки, стальной пол и две сейфовые двери, обрамлявшие нечто, габаритами напоминающее барокамеру. Видимо, некогда, чтобы пройти на завод, нужно было зайти в первую дверь, закрыть ее за собой и предъявить допуск, и только после этого охранник с пульта открывал вторую дверь. Теперь обе двери были распахнуты настежь, а перед ними в пол была врезана обыкновенная вертушка. В будке при вертушке сидел худощавый паренек в камуфляже, а сама вертушка блокировалась наглухо и поворачивалась только после нажатия кнопки.

При виде Валерия со свитой парень вопросительно поднял глаза и порекомендовал ему обратиться в отдел пропусков.

— Я к директору, — сказал Валерий.

— У меня на вас пропуска нет, — повторил парень.

Валерий неторопливо покопался в кармане, что-то звякнуло, и парень, скосив глаза, увидел, что на полированной поверхности конторки лежит обойма от заграничного пистолета, по виду — «беретты».

— Это что? — спросил парень.

— Вкладыш к пропуску. Сам пропуск показать?

Парень подумал и стал накручивать диск телефона.

***

Генерального директора Демьяна Санычева не было в кабинете: как разъяснила секретарша, он пошел в пятый цех.

Пятый цех располагался посередине заводской территории, за лесом огромных цистерн, соединенных со сборниками пуповинами труб, и гигантскими двухсоткубовыми реакторами, уходившими через перекрытия прямо в низкие брюхатые облака.

К изумлению Валерия, пятый цех оказался сравнительно небольшим и, скорее всего, экспериментальным. Реакторы здесь стояли всего в два куба, и где-то чуть поверх головы Валерия натужно гудел электромотор, перемешивая химический компот в огромных стальных сосудах, выкрашенных серебристой, покарябанной кое-где краской.

В цехе было безлюдно. Нестерпимо пахло какой-то ужасающей дрянью, питоньими кольцами змеились по стенам вытяжные трубы, и между реакторами растопырился на трех ножках толстенький фильтр. Один из реакторов не работал.

Пока Валерий оглядывался, возле реактора появился человек в драной спецовке, деловито оглядел реактор, пнул одну из идущих к нему трубок, сложил руки рупором и крикнул куда-то вверх:

— Витя! Врежь вентиль!

Человек исчез, а на его месте через две минуты возник Витя с защитной маской и сварочным аппаратом, надвинул маску на лицо и принялся врезаться в трубу. Резак пробил трубу в несколько секунд, из нее веселым фонтаном брызнула парная жидкость. Рабочий сдвинул маску, некоторое время созерцал жидкость, потом повернулся к Валерию и сказал растерянно:

— Во блин. А сказали, что пустой…

Снял рукавицу и подставил под фонтанчик ладонь.

Валерия передернуло.

— Вода, — обрадовано сказал рабочий. — Из кожуха вода. Не слили, наверное…

В помещении появился Гаибов в синем халате, накинутом на кургузый пиджак. Некоторое время он и рабочий совещались по поводу реактора, а потом к ним присоединился еще один — видимо, инженер. На Валерия и двух его спутников никто из химиков внимания не обращал.

Валерий, мысленно выругавшись, закурил сигарету. Гаибов обернулся мгновенно.

— Немедленно потуши, — приказал замдиректора. Московский гость недоуменно выдохнул дым через ноздри.

— А что, нельзя?

— Ты на бензоколонке тоже куришь?

— А здесь что, бензоколонка?

Вместо ответа Гаибов показал рукой.

— Видишь холмик вокруг цеха? Знаешь, зачем он?

В проеме открытой двери и в самом деле был виден высокий холм с розоватым снегом, опоясывавший все здание.

— Зачем?

— Обваловка. Чтобы при взрыве не пострадали соседние цеха.

Валерий, подумав, тщательно затушил сигарету.

За время их разговора рабочий с инженером куда-то смылись. Валерий и замдиректора оказались одни возле пузатеньких реакторов. От кожуха едва ощутимо тянуло теплом.

— И что вы здесь варите? — спросил Валерий.

— Бетаферон.

— Это от чего?

— Генно-инженерный препарат. От почек. Лекарство впервые испытано в прошлом году. Разработка Игоря.

Валерий с легким подозрением посмотрел на шеренгу реакторов. Он не был большим спецом в биохимии, но ему смутно всегда казалось, что генная инженерия — это пробирки, халаты и стерильная чистота, которой вокруг, как ни крути, не наблюдалось.

— Его прямо здесь и синтезируют? — уточнил москвич.

— Вы представляете себе, чем отличается реактор от роллера? — насмешливо спросил Гаибов. — Конечно, нет. Субстанцию бетаферона выращивают в другом месте. В институте через дорогу А здесь ее просто берут и смешивают со всякими наполнителями.

— Зачем?

— Чтобы легче усваивалась организмом. Чтобы хранилась дольше… Пара дюжин «чтобы».

— И это со всеми лекарствами так?

— Со всеми. В таблетке димедрола на сто миллиграммов таблетки — пять миллиграммов действующего вещества. В таблетке феназепама — одна десятая миллиграмма.

Гаибов помолчал и добавил:

— Российские фармзаводы редко делают субстанции. Мы — исключение. Мы почти все свое делаем сами, только субстанцию эритромицина у китайцев закупаем…

— Потому что ваши лекарства придумывал Игорь?

— Ну… не все. Но несколько самых дорогих — да. Одна разработка еще институтская, это как раз бетаферон, мы на него лицензию получили, еще когда я в Алицке работал, два препарата сейчас запускаем плюс феноцистин. Это такая штука от почек, ее «Беррингер» разработал и взял патент на синтез так, чтобы его обойти было невозможно. А Игорь — обошел. И не только обошел, а впятеро дешевле сделал… Ихний феноцистин стоит сорок долларов, а мы поставляем за двенадцать и еще чиновнику при этом можем откатывать вдвое больше, чем иноземцы…

Гаибов помолчал.

— Плюс еще шесть веществ, три сейчас проходят клинические испытания, три на очереди…

— Не много ли? — спокойно спросил Валерий. — Для одного человека?

— Нет. Не много. Вы не представляете себе, Валерий Игоревич, какое число замечательных разработок валялось у нас по военным и всяким прочим институтам. Вот теперь мы эти разработки и берем. Почему наши старые научные достижения должны красть только иностранцы вроде «Ланки-Гештальт»?

— То есть внедрять эти разработки мог бы не только Игорь?

— Так и теорию относительности мог кто-нибудь другой выдумать, — раздраженно заметил Гаибов, — рано или поздно…

Гаибов прошел куда-то в глубь цеха, открутил вентиль и нацедил в стоявший рядом стакан прозрачной жидкости. Выпил и вытер усики.

— Хочешь?

— Это что? Не спирт, часом?

— Нет. Вода. Спирт у нас тут пили при предыдущем директоре. Врезались прямо в трубу и пили.

— И много выпивали?

— Влияло на выход конечного продукта, — Гаибов усмехнулся.

— Тут много веселого было, — добавил он, — этот директор бывший, Корзун, он тут баньку построил областное начальство парить. Одно мероприятие заводу в полтора лимона зелеными влетело.

— Почему?

— Котельная. Одна и та же котельная обслуживает и баньку, и цеха. Когда топили баньку, давление в кохужах реакторов падало, реакция замедлялась… Обычно эти парилочки заводу в тридцать-сорок тысяч зеленых обходились, а тут у них как-то совсем не на ту стадию пришлось, реагентам это не понравилось, они возьми и вылети через лючок — и по всему цеху…

— Это когда было? При Союзе?

Гаибов пристально поглядел на Валерия.

— Если бы здесь чего при Союзе из лючка вылетело, Валерий Игоревич, то Тарской области бы не было. Здесь делали бактериологическое оружие.

Валерий помолчал и спросил:

— Кто убил Игоря?

С железных перилец к Гаибову перегнулась какая-то тетка в белом халате.

— Фархад Гафурович, — сказала она, — тут стекло ничего не показывает.

Гаибов повернулся, чтоб идти разбираться со стеклом.

— Вы на мой вопрос не ответили, — позвал Валера.

Гаибов внимательно оглядел московского гостя.

— Я — лицо подчиненное, — сказал замдиректора, — если у вас есть вопросы о бензольных кольцах и метальных группах, валяйте, не стесняйтесь. А все прочее к Демьяну.

***

Кабинет генерального директора Санычева выглядел так, будто в нем ничего не менялось с семидесятых годов. Посреди квадратной комнаты — Т-образный стол соломенного цвета, дешевые стулья и громоздкий черный коммутатор вместо современного телефона. За спиной директора стояли три бархатных красных знамени с желтыми кистями, и над ними висел портрет человека с орденом Ленина. Впоследствии Валерию сказали, что на портрете значился Виктор Ишенцев, первый директор «Зари» и изготовитель советского бактериологического оружия.

Из окна открывался вид на бесконечные переплетения труб, крашенных светлой серебряной краской, и несовременный вид кабинета странно контрастировал с отремонтированными цехами.

Валерий молча прошел в кабинет, кинул плащ на один из стульев, протянувшихся вдоль стола заседаний, и уселся в удобное кресло, располагавшееся сбоку, за небольшим круглым столом для более интимных бесед. Передовик производства Ишенцев, герой «холодной» войны, из кабинета которого, бывало, людей уводили прямо на расстрел, смотрел на молодого бандита с присущей портретам надменностью.

Санычева, поднявшегося ему навстречу, Валерий любезным жестом пригласил садиться напротив. Если тот и был шокирован тем, что в его кабинете ему же указывают, куда садиться, то виду не показал, а молча сел. Некоторое время они молчали и смотрели друг на друга, а потом Санычев засуетился, опустил глаза и спросил:

— Э… собственно, чем могу служить, Валерий Игоревич?

— Кто убил Игоря и за что?

Санычев смущенно улыбнулся.

— От…ткуда я знаю?

— Давай не будем врать, — сказал Валерий. — Это пусть ментовка не знает. А ты знаешь. Итак?

Санычев помолчал.

— А скажите, Валерий Игоревич, какой, собственно, ваш интерес в этом деле?

— У меня убили друга, — спокойно сказал Валерий.

— Очень трогательно. Друга, с которым вы не виделись лет двенадцать и случайно встретились месяц назад на пять минут?

Валерий помолчал. Что он мог сказать? Что месяц назад он почувствовал, что с Игорем беда, и что если бы он был чуть-чуть меньше занят своими делами, Игорь был бы жив?

— Это, конечно, очень эффектный повод, чтобы приехать на похороны аж на четырех джипах, но что вам нужно на самом деле?

— Есть еще одна причина, — сказал Валерий. — В меня вчера стреляли. Прямо на пороге вашей гостиницы. Кто-то принял мой, как вы выражаетесь, эффектный приезд близко к сердцу. И поскольку в результате нашей с киллером встречи в моем новом пиджаке образовалась дырка, я бы хотел знать, по какому адресу мой портной должен послать счет.

Санычев покачал головой.

— Вам лучше спросить об этом у начальника милиции. Если я не ошибаюсь, это как раз те люди, которые у нас занимаются расследованием преступлений…

— Спорный вопрос, чем они занимаются, — усмехнулся Валерий.

— Вам виднее. Вы с ними сталкивались чаще, чем я.

Помолчал и добавил:

— Видите ли, Валерий Игоревич, я давно уже заметил одну интересную закономерность: заводы под плотной криминальной опекой в нашей области имеют обыкновение жить гораздо хуже, чем заводы без оной. Вы никогда не сталкивались с Кубеевским льнокомбинатом имени Великой Октябрьской социалистической революции?

— Даже не в курсе, где это.

— В сорока километрах отсюда. На границе с Костромской областью. Очень поучительное место. Комбинат работает, как часы. Мощности загружены на 90 процентов. А надо вам сказать, в нашей области в этом году сожгли двадцать тысяч гектаров созревшего льна…

— Как сожгли? — поразился Валерий.

— Так сожгли. У хозяйств не было горючки убрать лен, а у комбинатов — денег его купить.

— А почему в поле не оставили?

— А нельзя. Он за зиму не перегнивает, лен — это вам не картошка. Так вот — а Кубеевский комбинат свой лен получил. Экспортирует сто процентов продукции за границу. Себестоимость производства — вдвое меньше, чем у соседей. Никаких, можно сказать, конкурентов…

— И что тут плохого? — недоуменно сказал Сазан, смутно встревоженный тоном собеседника.

— А ничего. Вопрос в том, за счет чего у них такая низкая себестоимость. А низкая она за счет того, что они никому не платят. Вообще. Ни зарплаты, ни налогов, ни денег поставщикам. Зарплаты они не платят, потому что людям из Кубеевки все равно, на хрен, никуда не деться. Налоги сам бог велел не платить. А поставщики… приезжают перед уборкой в колхоз пятеро лбов и тычут в председателя помповиком: «Собирай, на хрен, наш лен!» — «Да у меня горючки нет! Вы за старый лен не заплатили!» — «Ничего не знаем, горючка твоя, а лен наш! Не найдешь горючки, яйца повыдергаем и дочку трахнем!» Правильно хозяйствуют ребятки, а?

— И кто же это такой хозяйственный? — поинтересовался Сазан.

— А неважно. Ездят тут… тоже при джипах. А насчет Кубеевки я для примера. Потому что мой комбинат сильно отличается от Кубеевки и я не хотел бы, чтобы он на Кубеевку был похож.

— При чем тут Кубеевка? — не выдержал Сазан,

— При том, что ваш приезд я рассматриваю как попытку взять мой завод под «крышу». Пока достаточно деликатную и прикрытую довольно наивным предлогом насчет вашего дорогого друга, которого вы видели сто лет в обед. Мой завод в вашей «крыше» не нуждается. Смотри сноску про деревню Кубеевка.

Сазан встал.

— Очень хорошо, Демьян Михайлович. Как я уже сказал, я приехал сюда только за одним: разыскать убийц Игоря. Ты наверняка знаешь, почему его убили. Из того, что ты мне это не говоришь и за свою жизнь почему-то не боишься, следует одно. А именно — Игоря убрал ты сам. И счет за мой пиджак присылать надо тоже тебе. Договорились?

Санычев стал белый, как фарфоровый чайник.

— Да как ты смеешь… Да я за Игоря…

— Тогда кто?

Санычев помолчал. Видимо, он прикидывал, насколько серьезна угроза собеседника.

— Это началось где-то месяца два… Или, если уж с самого начала, — я вам говорил, как на заводе хозяйствовали пару лет назад?

— Никак. Все раскрали.

— Не совсем. В паре цехов гнали водку. Сначала самогонку, а потом была такая бригада, бандита звали Сыч, он арендовал цех и делал какой-то фальшак. Когда мы все это купили, милиция помогла нам Сыча с завода вышибить. Его, кстати, вскоре застрелили, только поверьте, что я к тому, что его застрелили, ни малейшего отношения не имел.

Санычев шумно вздохнул.

— Ну вот. После смерти Сыча некоторое время шла война за наследство, и одним из наследников стал некто Спиридон. Ходили такие слухи, что он же сам своего шефа и определил в покойники… Ну да это ладно. Спиридон — человек довольно жестокий. Пиджаков от Армани, в отличие от вас, не носит, «вы» не говорит, его стиль — «коза» в глаза или кирпичом в темном проулке по морде. И вот пару месяцев назад Спиридон к нам начинает подкатываться…

— С конкретными претензиями?

— С деловым предложением… скажем так.

— А именно?

— Спиридон давно и прочно сидит на игле. Ну ему в мозги и стукнуло, что зачем ему покупать это дело, если у него под боком отличное подсобное хозяйство? И он предложил нам синтезировать ЛСД.

— А вы?

Санычев брезгливо улыбнулся.

— Во-первых, для синтеза ЛСД совершенно не нужно завода. Для этого достаточно кухни. Во-вторых, наш НИИ — он в общем-то занимается не химией, а молекулярной биологией. Товарищ Спиридон, в силу пяти классов образования, никак не мог уразуметь разницу между ситуацией, когда вы варите на спиртовке какую-нибудь смесь и когда вы под микроскопом собираете гены…

Санычев помолчал.

— Я ему отвечаю вежливо, что пошел, мол, куда подальше. Он не отстает. В каком-то ресторане отловил Игоря, а надо вам сказать, что Игорь в ресторане бывает не чаще, чем я, допустим, в музее Прадо, и вздумал с Игорем на эту тему беседовать. Игорь, говорят, ему по морде дал. То есть не попал, конечно: Спиридон бывший мастер спорта по вольной борьбе. Но впечатление было изрядное. На следующий день после этой Игоревой выходки приезжает ко мне Спиридон собственной персоной. Морда ящиком, в глаза «козой» тычет и базар уже ведет соответствующий. Мол, мы ему по жизни должны, это его территория, и вообще это мы его друга и учителя Сыча замочили. Довольно жуткое было зрелище, Валерий Игоревич. Значительно более жуткое, чем ваше благонравное явление на четырех джипах. Я в таком, знаете ли, спектакле раньше не участвовал…

— Даже так? А кто вам «крышу» ставит?

— Да вроде как никто. Милиция. Мы же были губернаторские любимцы и все такое прочее.

— И что милиция на этот раз?

Санычев помолчал, вытряхнул из трубочки белую таблетку — валидол или что-то в этом роде.

— Дайте воды. У меня что-то от всех этих переживаний сердце заболело.

Валерий воды принес, Санычев заглотил таблетку и показал ему трубочку.

— Кстати, не желаете ли? Ацинамин, вроде валидола, только лучше. Наше производство.

— А вы обезболивающих не выпускаете?

— А что?

— Да ничего. Мне вчера ночью в районной больничке пулю из плеча драли, так мало того, что у хирурга руки тряслись, так еще и вместо обезболивающего водопроводную воду вкололи.

— Он вам, наверно, новокаин колол, а новокаин не на всех действует… Мы анестетиков не выпускаем.

— Так что милиция сказала по поводу Спиридона?

Санычев довольно долго молчал.

— Я жду объяснений, — холодно поторопил Сазан.

— Ну, в общем… так получилось, что мы незадолго до этого с полковником Молодарчуком поссорились. Ну с начальником областного УВД.

— Отчего?

— Вы примерно представляете себе, как живут сейчас в России предприятия?

— В смысле, что у них нет денег?

— Ну я бы предпочел сказать, что у них нет рублей… Но в целом верно. У нас сейчас примерно процентов тридцать расчетов идет через взаимозачеты. До семнадцатого августа шло процентов пятьдесят. Потому что до семнадцатого августа наш экспорт был формально убыточен. За сырье, с бюджетом, за газ мы расплачиваемся векселями. Векселя, как правило, не наши, хороший завод этой дряни сам не плодит, но они-таки есть. И когда мы расплачиваемся собственным векселем, это значит, что вместо денег вам приходит бумажка, за которую через несколько месяцев вы можете получить у нас определенное количество лекарств. Это понятно?

— Ну.

— При этом цена лекарств, которые идут в оплату векселя, получается в три-четыре раза выше цены лекарств, которые отпускают за деньги. Это означает, что на рынке ваш вексель стоит тридцать-тридцать пять процентов от номинала. Это понятно?

— Ну.

— Вы когда-нибудь вексель видели?

— Э…Э…

— Это такой большой лисг, сверху «простой вексель» написано, подпись главбуха, сумма, дата погашения и, разумеется, номер. Существует так называемый «черный список». Стоп-лист. Это те векселя, по которым мы не будем платить.

— Почему?

— Потому что поставщик нас кинул. Допустим, я договорился с фирмой «Васькин и кот», что «Васькин и кот» поставит мне субстанцию эритромицина. А «Васькин и Кот» ничего не поставил. Тогда я вношу вексель в «черный список».

— И тогда вы по векселю не платите?

— Нет.

— А если «Васькин и кот» продает вексель?

— Тогда потенциальный покупатель звонит в наш вексельный отдел. И спрашивает: «Ребята, мне предлагают вексель номер такой-то, номиналом в полмиллиона рубчиков. Мне не фальшивку ли подсунули, и будете вы по нему платить или нет?» И девочка в отделе смотрит и говорит, хороший это вексель, или фальшивка, или он в «черном списке».

— А если «Васькин и кот» продаст вексель до того, как он попадет в «черный список»?

Демьян Михайлович вздохнул.

— В общем-то, что-то в этом роде и случилось. Было три векселя, который мы выписали некоей фирмочке «Приска-Стройкомплект». Мы с ней сотрудничали, она нас не подводила — поставляла по зачету оборудование с нескольких оборонных заводов. Она их продала другой конторе, «Бенарес», и тут же в нетях растворилась.

— Когда продала?

— Неизвестно. В том-то и дело, что «Бенарес» нам по поводу векселей не звонил, и мы даже не знаем, когда они их купили: до того, как векселя попали в стоп-лист, или после. В любом случае эта история плохо пахнет.

— А разве на договоре между «Стройкомплектом» и «Бенаресом» не указана дата покупки?

— Валерий Игоревич! Да задним числом любую дату можно поставить, как будто вы или я этим не занимались!

— Ну хорошо. Я так понял, что «Бенарес» пришел к вам с векселями, а вы отказались их гасить?

— Да.

— А при чем тут милиция?

— При том, что реальный хозяин «Бенареса» — начальник областного УВД Григорий Молодарчук.

— А сколько эти ваши векселя стоят?

— Общий номинал — тринадцать миллионов рублей. Плюс штрафные санкции.

— То есть минимум пятьсот штук баксами?

Санычев кивнул.

Нестеренко протяжно присвистнул.

— И что было после того, как вы отказались платить? Они вас проверками заели?

— Отнюдь. «Бенарес» просто тихо и мирно подал в суд. А надо вам сказать, что наше вексельное обращение — вещь чрезвычайно… как бы вам сказать… опирающаяся на некоторые устные договоренности. То есть все знают, что ваши векселя обращаются на рынке и стоят тридцать процентов от номинала. И что если вы покупаете вексель и приходите на завод, то вам грузят продукцию по цене в три раза выше, чем если бы вы платили деньгами. Но нигде в законодательстве нет такой нормы, что я должен векселедержателю платить товаром. Там есть норма прямо противоположная:о том, что я ему должен платить деньгами. По номиналу векселя плюс штрафные санкции.

Нестеренко подумал.

— То есть «Бенарес» купил векселя даром, потому что они были в «черном списке», без «черного списка» красная цена векселям — сто пятьдесят штук, а с вас они просят пятьсот?

— Да.

— Классный бизнес, — цокнул языком Сазан.

Санычев немедленно окрысился.

— Что, думаете, как его под себя приспособить? Очень рекомендую. Как раз глубоко бандитское занятие…

— И в какой стадии дело?

— Они выиграли первую инстанцию, мы подали апелляцию. Апелляцию мы тоже проиграем. Я предлагал Молодарчуку мировую. Мол, хорошо, мы выкатим вам лекарства по зачетной цене. Молодарчук отказался.

Санычев помолчал и добавил:

— Понимаете, это не первое и не последнее дело «Бенареса». Это маленький бизнес, который организовала областная правоохранительная верхушка. Уже три завода на это налетели. «Бенарес» просто покупал вексель на рынке за двадцать-десять процентов и впаривал иск. Только один завод, говорят, отбился. Шакировский писчебумажный. У него «крыша» очень солидная — Сема Колун. Первый в вашем деле человек по области.

На директорском столе одиноко зачирикал телефон.

Санычев взял трубку, что-то коротко пролаял, потом повесил ее обратно.

— В общем, история со Спиридоном случилась аккурат, как мы поссорились с начальником областного УВД. И когда мы побежали в милицию с плачем, что на нас наезжают, мне тут же Молодарчук отзвонил по телефону и намекнул, что он готов оставить от Спиридона мокрое место. При условии, что мы заплатим по векселям. И вообще, как он выразился, найдем взаимовыгодные формы сотрудничества. В противном случае милиция не выразила желания помогать мне против Спиридона. Даже были произнесены такие слова, ну что я, мол, возражаю, все дела Спиридона в прошлом и он давно никакой не Спиридон, а Павел Спиридонович Когут, известный тарский предприниматель. И совершенно непонятно, почему бы преуспевающему заводу не посотрудничать с преуспевающим предпринимателем?

Руки Санычева бесцельно бродили по столу.

— Конечно, Спиридон был взбешен из-за Игоря. Я ему отказывал, но я это хоть вежливо делал. На связи всякие намекал, которые есть и которых нет. А тут человек уже привык двери в администрации ногой открывать, и вдруг встает какой-то очкарик и шварк его по морде! И за что, спрашивается? Он что, у очкарика девку кадрил или дачу хотел отобрать? По узкому разумению Спиридона, очкарику была предложена работа строго по профилю. Вот такая история.

— Спиридона вчера на похоронах не было? — неожиданно спросил Валерий.

— Да вы что. Его бы рабочие на части разорвали. Прорвались бы через ОМОН и устроили бы…

— А как звали человека, который заведовал «Приской-Стройкомплектом»?

— А зачем вам это, Валерий Игоревич?

— Для общего образования.

— Завод будет сам договариваться с Молодарчуком, Валерий Игоревич. Вас мне на этих переговорах не нужно.

— А почему вы стали поддерживать на выборах этого… Борщака. Кандидата в губернаторы? Ведь старый к вам неплохо относился.

— Он как-то непонятно стал себя вести.

— Что значит «непонятно»?

— Ну, допустим, в декабре мы тут решили еще один завод на себя взять. Шинный. Если точнее, мы целую нефтехимическую корпорацию задумали, а начать решили с «Тарскшины». Я уже говорил, что у нас в городе четыре химкомбината, и все, кроме нашего, лежат. А у нас как раз после августа денежка поперла со страшной силой, потому что после девальвации рентабельность экспорта выросла аж втрое. У шинного завода контрольный пакет принадлежит областному фонду имущества, и мы просим, чтобы фонд отдал нам этот пакет в управление. С правом последующего выкупа.

— Даром?

— Да! Даром!!! С точки зрения либерального экономиста, это, может, и некрасиво выглядит. Как так! Огромный заводище, две тыщи работающих, давайте конкурс устроим, а не будем государственное достояние по чужим карманам распихивать… А с точки зрения реальной экономики — ну кому он, этот шинный завод, на хрен, нужен! Кто в него будет вкладывать, кроме нас? Кто из него сделать чего-то сможет?

— И что губернатор?

— Поначалу был согласен. А потом вдруг чего-то губу надул. Да как так! Да без конкурса! Да скажут, что я взятки беру! «Тарскшина» вон до сих пор лежит, зато губернатор честный…

— Еще что-нибудь было?

— Ну та же самая история, только с вариациями. Другой химкомбинат, «Тарскнефтеоргпереработка», принадлежал Инкомбанку. Опять же после 17 августа с Инкомом известно что случилось, мы приходим к Инкому, говорим — продай! Да Инком бы его и до кризиса продал, мертвый завод, только баланс портит. И вдруг — бац! — пока мы ведем переговоры, губернатор начинает «Тарскнефтеоргпереработку» банкротить. Ну какой смысл, а?

Санычев от обиды даже привстал.

— Какой смысл, я спрашиваю? Мы бы взяли этот завод, почистили, три тысячи рабочих мест, в нем еще не все сдохло, он бы сейчас уже работал! Не-а! Мы его к себе возьмем, мы управляющим пацана посадим с уральского вагоностроительного завода! Представляете? Этот ихний машиностроительный товарищ не знает, чем кислота от основания отличается, а туда же полез, химиками командовать! Завод еле чепыркается, двести человек от силы работает, зарплаты не платят, продукции во-от такой ручеек, зато — губернаторское! Зато можно с него деньги на избирательную компанию сдаивать!

Теперь Санычев был действительно взбешен. Глаза его горели нехорошим огнем, директор то и дело сжимал и разжимал руку.

— На «Заре» раньше блиомицин делали. Жуткая штука, ядовитая, а чтобы ее сделать, нужно на две недели цех закрыть и еще потом, после окончания производства, другие две недели убираться. А еще нужна особая плесень. А для плесени — агар-агар. А агар-агар растет на особой парафиновой основе, которую в Союзе производил один-единственный завод — «Тарскнефтеоргпереработка». Этого парафина нужно-то двести кило в год! Но блиомицин стоит столько, что мы бы на одном блиомицине этот завод подняли! Нет, не дадим, а блиомицин будем закупать в Японии по цене бриллиантов! И когда мы начинаем спрашивать, зачем угробили завод, под это дело распускается слух — безумный слух! вздорный слух! — что Игорь Нетушкин поссорился с Демьяном и Фархадом и пойдет на «Тарскнефтеоргпереработку» антикризисным управляющим. Бред полный. Во-первых, не ссорился. Во-вторых, вы представляете себе Игоря в роли директора? Игорь — это антидиректор. С людьми не умеет разговаривать, финансов не знает, он думает, что пробирки на деревьях растут, а плавиковую кислоту, наверное, качалкой качают, как нефть. Он закажет себе какую-нибудь аппаратуру, к нему придешь: «Игорек! Эта штука сорок тыщ долларов стоит!» — «Да? А мне так интересно было бы с ней поработать». — «Игорек, мы тебе купим, только скажи, зачем она тебе конкретно?» — «Да я конкретно не знаю, просто я тут одну серию задумал…» Вы представляете себе такого человека во главе завода?

Санычев вздохнул и горестно замолчал, видимо, вспомнив, что Игоря уже нет и заказывать микроскопы по цене «мерседеса» больше некому…

— А что было сначала — векселя, Спиридон или губернатор?

— Губернатор.

— То есть как только вы лишились высокого покровительства, то на вас наехали все: от местных качков до местной ментовки?

Если молчание — знак согласия, то Санычев, видимо, был согласен с утверждением.

— Из-за чего вы поссорились с губернатором?

Санычев насупился.

— Аппетит у него большой.

— Например?

— В области третий год строят онкологический центр, И под эту стройку, натурально, создан внебюджетный фонд, в который все мы, конечно, жертвуем…

Директор помолчал.

— Если бы те деньги, которые я отдал в этот фонд, остались мне, я бы ровно еще одну такую «Зарю» рядом обустроил. А так аж две пустые коробки построили, да и то фундамент с восьмидесятых остался! Он бы, гад, хоть половину воровал, а он все гребет, как саранча! И когда я сказал, что больше я денег туда не дам, губернатор аж истерику закатил: ах я сволочь… да на святое дело… ах я детей лечить не хочу! Да…

Директор горестно махнул рукой и замолк.

— А почему Игорь так бедно жил? — спросил Сазан.

— Что значит бедно? Машина есть, дом шесть комнат. Почему не квартира? Он сам в городе не хотел жить, тухло ему было в городе… У него участок, заметил, какой? В добрый гектар.

Санычев выставил перед собой толстую руку, загнул мизинец, начиная считать:

— Мы его матери операцию сделали в Швейцарии, еще когда завод лежал на печи, как Илья Муромец. Мы ему лабораторию выстроили. Игорь очень недешево заводу обходился. Знаете, сколько его статья заводу стоила? Триста тысяч долларов без копеек. Оно, конечно, грех на открытиях деньги считать, а вы мне найдите в России сейчас дурака, который такие бабки Пастеру даже из казны отдаст, я уж о частном бизнесе не говорю! И завод с этого ни гроша прибыли не получил, только головную боль, потому что Игоря всякая заграница на части стала рвать. И хрен этот шведский не правду лопочет, что Игорь здесь свой талант губил. Это еще не известно, где бы ему проще работать было. Если бы он в этой своей американской лаборатории триста тыщ на реактивы вздумал истратить, так ему бы прежде полгода бумажки бы пришлось заполнять. Он бы к этому времени от тоски издох… А тут он приходит ко мне, я покричу-покричу, да и хлоп подпись!

И Санычев грустно махнул рукой.

На директорском столе зазвонил телефон. Санычев в раздражении снял трубку.

— Что такое? Просил — не соединять!

Выслушал ответ, удивился и протянул трубку Валерию.

— Это тебя. Милиция. Полковник Молодарчук, вишь, начальство засуетилось…

Валерий взял телефон.

— Валерий Игоревич? Это Молодарчук вас беспокоит, тут наши люди вас разыскать не могут, которые ваше дело ведут. Уж мы вас ищем, ищем, а вы вон где… Вы бы подъехать к нам не могли?

— Подъеду, — сказал Валерий.

***

Пока московский авторитет беседовал с начальством, свита его рассредоточилась возле проходной комбината. Веселый, добродушный Муха сидел в караульной комнатке на проходной, наблюдая, как скучающий охранник отмыкает вертушку для редких посетителей.

Вообще комбинат охранялся не очень плотно: двое охранников на вертушке, трое у некогда мощных, а ныне со скрипом вползающих в стену ворот, да начальник смены в крошечной каморке сбоку. Телефон, как заметил Муха, был только внутри здания, а раций у охранников не было.

Через проходную процокала каблучками припозднившаяся сотрудница бухгалтерии, охранник грустным взором посмотрел ей вслед и опять уткнулся глазами в какую-то пеструю книжку. Муха со вздохом полез в карман и, вытащив оттуда шоколадный батончик, захрустел оберткой.

— Хочешь?

Охранник принял половинку батончика с некоторой опаской. Кто его знает, что тут такое рядом сидит? Очень возможно, что сейчас придет начальник охраны Володарцев и велит гнать москвича взашей или того пуще — цеплять наручники и сдавать в ментовку. А возможно, это сидит будущая «крыша» комбината, и тогда от собственного хамства хлопот не оберешься.

— Слышь, тебя как зовут? — спросил Муха.

— Лешка.

— Ты смотри! И я тоже Лешка. Ты откуда, тезка? Местный?

— Из Неяшева. Городок тут рядом.

— Большой?

— Да не. Два завода и горком.

— И чего заводы? Стоят?

— Один стоит, а другой работает. Пулеметы производит.

— А что, их покупают, пулеметы-то?

— Еще как покупают! Арабы всякие. Там, говорят, рентабельность тысяча процентов.

— А зарплату платят?

— Не-а.

Лешка взгрустнул, запихал в рот остатки батончика и со вздохом произнес:

— Там ваш банк сидит, московский. Ни хрена не платит, отец только тем и кормится, чего вынесет. Тебе, кстати, чего-нибудь такое не нужно?

— А что, например? — уточнил Муха.

— Ну… там не только пулеметы… «ПТУРСы». Пушки авиационные… Можно на заказ чего сделать…

— Подумаем, — сказал Муха и вытащил из кармана кожаной куртки баночку пива. — Хочешь?

Охранник поколебался, потом все-таки сказал:

— Не. У нас с этим строго. После работы — пожалуйста, а на месте — ни-ни.

— Ну и я не буду, — решительно сказал Муха, ставя банку на видное место. — Потом горло промочим, а? У тебя когда смена кончается?

— В восемь. У нас две смены — с восьми до двадцати и с двадцати до восьми…

Он грустно скосил глаза на баночку и вздохнул.

— А это самое, насчет «ПТУРСов»… — протянул Муха, — а с «Зари» у вас тоже все выносят?

— Не-а. Отсюда не выносят. Зачем? Здесь по семь тысяч платят. А вынесешь — выгонят.

— А на этом заводе, который пулеметный, не выгоняют?

— Еще как выгоняют. Они людей сокращают, чуть попался — вон.

— А чего ж крадут?

— А все равно не платят.

Некоторое время собеседники молчали. Муха, безразлично скосив глаза, смотрел на листок, прикрепленный к стене клетушки. На листке было вывешено расписание дежурств. Под двадцать третьим февраля, днем, когда был убит Нетушкин, значились две фамилии: «А. Каголов. М. Чаликов». Под сегодняшней дневной сменой значились те же фамилии. Только «М. Чаликов» был аккуратно перечеркнут, и сверху вписано: «М. Кураев».

— А лаборатория у Нетушкина где была — здесь или в институте?

— А институт, он здесь и есть. Вона, по дорожке пройдешь направо, за пустой цистерной, и там сразу институт. За одной колючкой были… Ой, Леха, у меня отец туточки служил, тут мухи без пропуска не летали, а теперь что? Разбазарили Россию,…

— А в ту ночь, когда Нетушкина убили, он, говорят, допоздна работал? — спросил Муха.

— Он всегда допоздна работал. До полуночи сидел. Когда Санычев поздно сидит, у него водитель всегда под окном ждет. А Нетушкин водителя отпускал.

— И в тот раз отпустил?

— Да.

— А кто же его вез? Охранники?

— Нет, он на вахту позвонил, Мишка трубку снял — он говорит, что сейчас поедет. Ну Мишка водителя вызвал.

Муха про себя отметил, что он угадал точно. «А. Каголов» и был его собеседник Лешка.

— А Мишка сегодня дежурит?

— Не-а. Должен, только не пришел чего-то. Звонил, что болен. Грипп.

Муха добродушно сморгнул. Лешка опять посмотрел на баночку с пивом. Пива очень хотелось, но Лешка мужественно превозмог искушение. Было бы здорово, если б бандит оставил эту банку.

— А что, — спросил Муха, — у вас в городе кто самый крутой?

— Колун, говорят. Я его в телевизоре видел, щупленький такой, и не скажешь, что крестный отец…

— А он к вам не сватался?

— Не, что ты. Наезжали тут какие-то, говорили — от Спиридона. Во, представляешь? Ночью подъехали с бензовозом, окно вышибли и в караулку мазут с водой налили…Ни отмыться, ни вычерпать…

— А вы? — удивился Муха.

— А что мы? У нас всего оружия — два табельных ствола, а эти приехали с автоматами…

— И что?

— А ничего. Поглумились и уехали. А нам субботник пришлось устраивать.

— А чего Спиридон хотел?

Лешка лениво пожал плечами.

— А хрен его знает, чего он хотел. Это к начальству — чего он хотел. Наше дело маленькое — мазут вычерпать…

На широкой лестнице заводоуправления, украшенной бюстом Ленина, появился Валерий Нестеренко.

— Ну, привет, браток, — поднялся Муха, — увидимся вечерком, а? За мной пиво и раки.

Два джипа у ворот согласно заурчали. Лешка смотрел, как широкая спина и бритая башка его добродушного собеседника исчезают за тонированным стеклом. «А че, душевный парень, — подумал Лешка, — не такой, как эти мудаки Спиридоньи… скорее, на колуновских ребят смахивает».

Глава 4

Любезные приглашения начальника областного УВД — это не тот аванс, который можно не уважить, особенно если после восемнадцати часов пребывания в городе на тебе висит труп, и труп при жизни был ментом.

Тарск был город довольно маленький — пятнадцати минут хватило бы, чтобы проехать столицу области насквозь, несмотря на ужасное состояние мостовых и обилие беспорядочно мигающих светофоров. Центр города, входящего в «Золотое кольцо», был довольно-таки ухожен: широкая площадь была вымощена брусчаткой, по правую руку от бывшего обкома стояли реставрированные торговые ряды, а перед ними, на обрывистом берегу речки Тары, вздымались белокупольные своды одной из самых старых российских церквей.

Каменные купеческие особняки на центральной улице города понемногу переходили в деревянные полутораэтажные домишки; когда-то они были двухэтажными, но сейчас весь первый этаж напрочь утоп в земле, и дома стояли, как крепенькие боровички, посматривая на проезжие машины перекосившимися крошечными окошками, за которыми виднелась неизбежная герань, жадно тянущая к солнцу бледно-зеленые веточки.

За деревянными домишками начинался новый центр — административные здания брежневской постройки, панельные пятиэтажки, и за ними — бетонные заборы немногочисленных заводов, старавшихся в основном на нужды оборонки и большею частью давно передохших.

Сазан невесело размышлял. Объяснение Санычева было похоже на правду. Как только ментовка увидела, что областной руководитель больше не корешится с заводом, она решила, что это хороший повод поставить завод на бабки. А как только Спиридон увидел, что Тарский химфармкомбинат остался без «крыши», он, в свою очередь, стал навязываться с услугами.

И все же — почему губернатор разругался с заводом? Решил, что завод должен заносить больше, чем он заносит сейчас? Или Санычев нахамил, сказал по пьянке что-нибудь типа: «В этой области все решаю я». Или дело просто в 17 августа — дате, после которой крепенький середнячок превратился в перспективного и самого крутого в области экспортера и стал вызывать у губернатора неконтролируемое слюноотделение?

Областное управление внутренних дел располагалось на узенькой улочке неподалеку от рынка. Около обшарпанного подъезда стояли два растрепанных «козла», да еще один «жигуль», готовившийся отдать богу душу, торчал, заехав колесом прямо на топкий газон, и чей-то обтянутый джинсами милицейский зад обреченно ковырялся в моторе.

У самого крыльца, подзагородив вход, стояла мощная вишневая «вольво», — машинка, судя по всему, принадлежала самому Молодарчуку или кому-то из его замов. Трое ментов курили на лавочке. При виде подъехавших джипов с московскими номерами они немедленно оживились, повернулись, как по команде, и уставились на высыпавших из них крепких парней. Валерий знаком велел своим ребятам оставаться у тачек и вошел внутрь.

Дверь в предбанник молодарчуковского кабинета была распахнута, в прокуренном помещении толпился народ. На покорябанном стуле у двери сидела женщина, чистенько и бедно одетая. По виду — типичная потерпевшая. Валерий невольно обратил внимание на пальцы женщины: белые и бесцветные, кое-где с мелкими ожогами от реактивов. Такие же пальцы были вчера у Игоря, когда он лежал в гробу.

— Вы с «Зари»? — спросил Валерий.

Женщина среагировала не сразу.

— А? Да.

И тут же повернула голову обратно, уставившись, как цыпленок, на закрытую дверь кабинета. В глазах ее, на секунду взглянувших на Нестеренко, плеснуло какое-то дикое неизбывное горе. Валерий понял, что она даже не услышала вопроса, а ответила механически, как человек, разговаривающий по мобильнику, механически продолжает вести машину.

Внезапно Валерий обернулся. В коридоре, напротив распахнутой двери предбанника, стояли трое ментов. Двое глядели на него с любопытством. Третий оперативник был совсем молодой, года на три моложе Валерия, — худой вихрастый парень в пушистом свитере и старых джинсах. Джинсы были перетянуты толстым кожаным ремнем с огромной стальной пряжкой так, что юношеская худоба опера еще больше бросалась в глаза. Оперативник словно ощупывал Валерия глазами: так домохозяйка придирчиво вертит и щиплет на рынке тушку забитой индейки: да не стара ли? Да подойдет ли семье на праздник?

Друг убитого опера? Родственник? Или просто человек, который ну очень не любит молодых людей в хороших костюмах и на черных джипах? Сазан полностью отдавал себе отчет, что при малейшем милицейском желании он выходит убийцей мента и идет по статье, как миленький…

Дверь из кабинета Молодарчука распахнулась. На пороге стоял полковник собственной персоной. Молодарчук был разъярен. Лицо его пылало праведным гневом. Перед ним испуганно отступала тощая девочка лет тринадцати.

— Да я тебя! — орал Молодарчук. — Да ты сама им дала, а теперь хвостом вертишь! Вон отсюда! Шлюха малолетняя!

Женщина и мужчина изумленно вскочили на ноги.

— Олечка! — сказала женщина.

Полковник стремительно обернулся.

— Забери свою шалаву, и чтоб я тебя больше здесь не видел! — рявкнул Молодарчук. — У нормальной бабы девка по подворотням не шляется!

— Григорий Ефимыч… — спокойно начал молодой опер, тот самый, который только что разглядывал Валерия.

В эту минуту Молодарчук оглянулся и встретился глазами с Нестеренко.

— А… Э… Валерий Игоревич… Вы уже здесь? Погодите секундочку… то есть…

Два мента, грамотно взяв ошеломленную мать в коробочку, уже выводили ее в коридор. Молодой опер все так же стоял у притолоки.

— Заходи.

Валерий, оглянувшись на плачущую девочку, последовал за полковником.

Кабинет полковника Молодарчука отнюдь не напоминал клетушки, в которых ютились его подчиненные. Паркетный пол, строгие импортные шкафы, безукоризненная отделка стен и стеклопакеты в окнах сделали бы честь любому средней руки офису. За окнами открывался роскошный вид на реку, под собранным из стальных спичек мостом неторопливо проплывала желтоносая баржа.

Валерий, не дожидаясь приглашения, сел в одно из покойных кресел, расставленных вдоль стола для совещаний. Полковник, поколебавшись, опустился напротив.

— Нет, просто черт знает что такое! — с запоздалым негодованием воскликнул Молодарчук. — Сначала шляются неведомо где, лезут к парням, а потом, чуть что, позорят хороших людей!

Валерий молчал. Уголок рта Молодарчука дернулся, пальцы выбили на столешнице нервную дробь. Нестеренко сидел абсолютно неподвижно и расслабленно, и эта неподвижность собеседника невольно заставляла полковника нервничать, восполняя недостаток чужих движений избытком своих собственных.

Внезапно Молодарчук встал, растворил дверь кабинета и крикнул:

— Лерочка, кофе и коньяк.

Потом вернулся и снова сел напротив Валерия. Глаза Нестеренко, казалось, неторопливо изучали обстановку кабинета, красивую белую грамоту с золотой окантовкой — личную благодарность Анатолия Куликова за чего-то там проявленное и оказанное.

— Н-да, нехорошо-то как вышло, — с досадой сказал полковник.

— Что — нехорошо?

— Ну вы сами понимаете, Валерий Игоревич. У нас город спокойный, тихий. А вы… в первый же день… и не кого-нибудь, а сотрудника милиции… из иностранного ствола…

— Ваш сотрудник находился при исполнении обязанностей? И если да, то у него не странные ли обязанности — мочить заезжих бизнесменов из незарегистрированного «ПМ»?

Полковник поколебался.

— Ну зачем вы так, Валерий Игоревич. Я… я совершенно непредвзято… Но… — полковник замолчал. Руки его бесцельно бродили по полированной поверхности стола. Внезапно полковник сощурился и поинтересовался:

— Кстати, я так понял, что вы нашли общий язык с Демьяном Михайловичем?

— Директором? Я бы не сказал. Просто любопытствовал у него, кто убил Игоря.

— И что он ответил?

— Я боюсь, что вашей версии — насчет иностранных шпионов, загубивших русского ученого, — мы не обсуждали.

— Видите ли, — вкрадчиво сказал полковник, — у нас не лучшие отношения с руководством комбината. К ним предъявили какой-то иск, насколько я понимаю, вполне справедливый, они отказываются платить по своим обязательствам и винят в этом областное УВД. Довольно дикая логика.

— При чем здесь я? — спросил Сазан.

— Насколько я понимаю, вы могли бы повлиять на директора.

— Повлиять в каком смысле? — безжалостно уточнил Валерий.

— В арбитражном суде области лежит апелляция завода по иску ТОО «Бенарес» о взыскании задолженности по векселям. Чем дольше Санычев будет сопротивляться, тем больше пеней и штрафов придется ему платить.

Валерий помолчал.

— Иными словами, в случае, если Санычев не заплатит по иску, вы арестуете меня за убийство сотрудника милиции?

— На меня есть определенное давление, Валерий Игоревич. Это ваша задача — доказать, что я должен ему противиться.

— А если я повлияю на руководство комбината?

Полковник помолчал. Потом внезапно подошел к сейфу, открыл дверцу и бросил на стол перед Валерием довольно толстое дело. Валерий раскрыл было папку, но полковник проворно потянул ее к себе

— Что это?

— Дело об ограблении АОЗТ «Ласточка».

— И кто же его ограбил?

— Ограбили трейлер с видеотехникой. Трейлер увели, одного из водителей убили. Сделали это люди некоего Спиридона, личности в нашем городе довольно известной. Но…

Полковник сделал несколько театральную паузу.

— Одним из главных подозреваемых по делу проходит Лесько Андрей Никитич, оперуполномоченный пятого отделения. Тот самый, которого вы застрелили.

— Что значит — одним из главных?

— Есть показания, что водителя убивал именно он И что угрожал владельцу «Ласточки» тоже Лесько.

— Классные вы себе кадры набираете, — осклабился Сазан.

— В семье не без урода, Валерий Игоревич. Но вы понимаете, что я в довольно сложном положении. С одной стороны, ордер на арест Лесько был практически подписан. Капитан Царьков, который вел это дело, проделал безупречную работу. С другой — меня теперь могут не понять Меня могут вызвать в Москву и сказать: «Григорий, у тебя что, крыша поехала? Заезжий… гм… заезжий авторитет мочит на ступенях гостиницы оперативника, который в первый раз его видит, а ты после этого авторитета отпускаешь, а на мертвого опера вешаешь ограбление трейлера? Ты сколько за это получил, а?»

Полковник помолчал.

— Это очень тяжелая для меня ситуация, Валерий Игоревич. Поймите, очень тяжелая… Я готов пойти вам навстречу. Закрыть глаза на некоторые моменты… Но пойдите навстречу и вы мне — вы понимаете меня?

Валерий понимал. Он понимал вполне, что чувствовала в этом кабинете полчаса назад тринадцатилетняя девочка, которую изнасиловали несколько подонков и которой товарищ полковник, то ли oт неохоты портить отчетность, то ли от нежелания ссориться с кем-то высокопоставленным, заявил, что она сама шлюха. Вот только пусть Молодарчук не думает, что Валерия Нестеренко так же легко развести, как тринадцатилетнюю пацанку.

Валерий вежливо развел руками.

— Понимаю.

Молодарчук удовлетворенно кивнул и, нажав кнопку интеркома, велел:

— Лерочка, Царькова ко мне.

Спустя несколько минут в кабинет вошел тот самый худощавый молодой опер, который в предбаннике ел Валерия глазами.

— Вот, Яша, познакомься, — сказал Молодарчук, — это Валерий Нестеренко. А это Яша Царьков. Гроза окрестных бандитов и гордость нашего УВД Лично Петрашева брал, был у нас такой кадр, владелец автозаправок и кандидат в областные депутаты…

Опер молча глядел на Нестеренко. Любезности в его взгляде было не больше, чем мяса в лагерной баланде.

— Я думаю, Яша, — сказал Молодарчук, — что ты дело Валерия Игоревича возьми себе и объедини с делом об убийстве Ткачикова. Сними, в общем, с человека показания и все такое прочее.

Опер механически наклонил голову.

— Пойдемте, Валерий Игоревич, — с подчеркнутой вежливостью сказал он.

В крошечном кабинетике Царькова (судя по количеству столов, опер явно делил его еще с двумя коллегами, но те куда-то задевались) сидела та самая полная женщина, которую полчаса назад Валерий видел в предбаннике Молодарчука. Дочки при ней уже не было: перед женщиной стоял стакан крепкого чая, и она растерянно смотрела в черную жидкость, как в иностранную непонятными словами написанную книгу. При виде Валерия женщина привстала.

— Яков Иваныч, мне, пожалуй, пора.

Царьков коротко кивнул. Женщина бочком вышла из кабинета. Царьков молча прошел к столу, раскрыл ящик и вынул оттуда завернутый в бумажку бутерброд — грубо нарезанный кусок хлеба, прикрытый розовым кружком колбасы.

— С утра не ел, — сказал Царьков в качестве объяснения, — извини, тебе не предлагаю. Ты в ресторации семгу покушаешь.

— Тут в двух кварталах отсюда кабак есть. «БизнесменЪ» или что-то в этом роде. Почему бы не пообедать по-человечески?

Царьков очень холодно оглядел Нестеренко.

— Я за поляну накрытую не продаюсь, — хмуро сказал мент. — Чайник включи. Там, позади тебя.

Чайник был древний и алюминиевый, с белесыми подтеками вокруг носика. Валерий воткнул его в розетку, и между штепселем и стеной проскочила крупная голубая искра.

— Что с девочкой? — спросил Валерий.

— А тебе какое дело? Это же не убийство главного технолога завода. Завод можно под «крышу» прибрать, а тут чего прибирать?

— Что случилось с девочкой?

Опер отхватил белыми зубами сразу половину бутерброда.

— Девочка вышла в булочную. Когда вернулась, застала во дворе шумную компанию. Компания праздновала день рождения некоего Олега, он на два года ее старше, одноклассник брата. Ребята пригласили девочку покататься. Описывать подробности?

— Травмы были?

— Множественные разрывы половых органов. Ушибы на внутренних частях бедер. Напоследок им очень туда бутылку захотелось засунуть, в наказание за непримерное поведение. В отношении Олега это второй такой случай. Первый кончился тем, что отец заплатил семье тысячу долларов и пригрозил, если что, сжить со свету.

— Кто отец?

— Отца зовут Станислав Ковальский. Это первый заместитель Григория Ефимыча.

Опер запихал в рот остатки бутерброда, отряхнул руки и тщательно счистил крошки со свитера.

— Кто участвовал в этом, кроме Олега Ковальского?

— Не строй из себя защитника обиженных, Валерий Игоревич. У тебя это не лучше получается, чем у моего начальства. С которым ты, кажется, договорился.

— О чем? — поднял брови Валерий.

— Могу только догадываться. Всего-то и надо для конца карьеры Лесько, чтобы его заезжий авторитет у гостиницы грохнул…

— А мне сказали, он был накануне ареста

— Он месяц накануне ареста. Я каждый день хожу к Молодарчуку и показываю ему бумаги. А мне: «Ну что ты говоришь! Заслуженный работник! Высокая раскрываемость! Вон, Серого взял…»

— А как он Серого взял?

— А так и взял, что забил Серый Спиридону стрелку, поехали они за город хлестаться из автоматов, Спиридон явился без оружия, а Серый повез на шесть человек пять «АКМ» и один «Стечкин». Приехала милиция, Серого повязали, Спиридона отпустили, поскольку Серый с железом, а Спиридон пустой. Расклад понимаешь?

— Понимаю.

— Сам такие вещи не делал?

— Не делал.

— Ну да. Вас послушать, так все вы ангелы, а не бандиты…

— Какой я бандит, а? — спросил Сазан. — Я простой скромный предприниматель, который приехал на похороны друга… А что все-таки там случилось? С этим опером и водителями?

— Трейлер был один, водителей два. Одного пристрелили, другой сбежал.

— Как?

— Чудом. Когда стрельба началась, он вырвался, побежал. Там такое место было узкое: лес, с одной стороны, коряги, с другой, болото. Они его ранили, бок прострелили, плечо, он — по болоту, упал, опять побежал… В общем, они его напарника тут же в болоте и утопили, а он через несколько часов на дорогу выполз. Просил, чтобы его в больницу не везли…

— Почему?

— Потому что напарник Лесько узнал.

Сазан поднял брови.

— Зачем Спиридон угонял трейлер?

— Да там сложнее была комбинация. Спиридон этой «Ласточке», Котельников у нее хозяин, в «крышу» набивался, тот отказывался… Ну Спиридон его решил развести. Нашел некоего Жмуркова, своего подопечного бизнесмена, тот вместе с хозяином «Ласточки» деньги вложил в трейлер с техникой. Жмурков все знал — маршрут трейлера, время прибытия… Спиридон свой же трейлер грабанул, потом приходит к барыге, тычет ему в морду стволом и начинает верещать, что барыга сам себя обнес, чтобы Жмуркову денег не платить. Отвозит Котельникова в подвал и требует от владельца «за долг» фирму на себя переписать…

Опер помолчал.

— Дело как раз Лесько поручили вести. Ну тот, естественно, горячо поддержал версию любимого шефа насчет того, что владелец сам себя грабанул… Даже был такой замечательный эпизод, что Котельников из этого подвала как-то выпутался и в милицию прибежал — и тут по распоряжению Лесько попал в камеру… Ну тот увидел, что дело плохо, какими-то путями на меня вышел. Мне тоже показалось, что история пахнет дурно. Я мозгой немножко пошурупил и отловил эту технику в соседней области.

— А водитель?

— А водителя мы уже потом нашли. Сначала я технику отловил. Потом человека, который ее продавал, это как раз кореш Спиридона оказался. Ну я этого товарища вот на этом самом месте, где ты сидишь, три часа обрабатывал.

— Чем?

— Ласковыми словами, Валерий Игоревич. На вашу братию ласковые слова особенно хорошо действуют… Только вот стул под ним три раза ломался… Ну вот. А когда человек Спиридона раскололся, мы еще двоих взяли. Те про убийство рассказали, сказали, что одного у Серого брода утопили, а второй вроде бы дальше утоп. «Точно, — спрашиваю, — утоп?» «Точно, — говорят, — в больницах его нет, дома тоже, мы проверяли на всякий случай…» Ну я опечалился, а все же стал искать. И вот через неделю нахожу его в одной здешней деревеньке, у двоюродной сестры его бабушки… Повезло парню дважды. И что сбежал, и что ребята, которые его подобрали, вошли в его положение. Не в больницу повезли, а куда попросил. А то бы его точно в больнице Спиридон убрал.

— И он дал показания?

— Подробнейшие. Рассказал, как их тормозили. Он и останавливаться-то не хотел, а его напарник говорит: «Стой, это мент, я его знаю, он напротив меня живет».

Опер помолчал.

— Я сначала думал, что напарник с бандитами в сговоре был, а потом решил проверить. Действительно, проверяю — да, жил напротив напарника мент. Лесько Андрей Никитич. Тащу раненому пачку фотографий: «Нет ли тут мента?» Тот уверенно на Лесько тычет… А у меня уже и раньше были подозрения. Но что он же и в водителя стрелял — этого я, конечно, не думал. Просто уж больно он нагло прессовал барыгу, а жалоб на него было достаточно.

— А какие жалобы?

— Проза жизни. С наркоторговцев собирал налог. Машину «опель» завел. У жены пельменная образовалась, и весьма темным путем. Не особенно зажиточен был покойник, но шибко червив.

— А под кем сейчас АОЗТ «Ласточка»? Под Спиридоном?

Опер усмехнулся.

— Интересное у нас с вами снятие показаний, Валерий Игоревич. Не то я с вас снимаю показания, не то вы с меня…

Опер полез короткими пальцами в карман, вытащил оттуда смятую коробочку «Явы», досадливо раскрыл…

— А черт, пустая!

— Держи мои.

Царьков неприязненно взглянул на раскрытую пачку «Мальборо».

— Нет уж, спасибо. Вы курите ваши предпринимательские, а я наши ментовские… Так на чем мы остановились?

— На том, под кем ходит «Ласточка».

— «Ласточка» на данный исторический момент не ходит ни под кем. И ведет переговоры с человеком по кличке Колун, известным, в отличие от Спиридона, тонкостью обхождения.

— Это правда, что Спиридон наезжал на «Зарю»?

— Да. История очень похожая на «Ласточку». На «Заре» три года назад Сыч сидел. Водку гнал. Спиридон, говорят, своего шефа и убрал, а теперь вдруг возник и «Заре» стал предъяву делать: в натуре, мол, это вы моего верного наставника и учителя загасили.

— А кому принадлежит Кубеевский льнокомбинат?

— А вот Колуну и принадлежит.

— Кто таков?

— Колун у нас большой человек, — сказал Царьков. — Колун у нас теперь уже не Колун, а Семен Семеныч Колунов. Наглядная иллюстрация к тому, что, если ты начинал с того, что бил морды задолжавшим барыгам, это еще не значит, что венцом твоей карьеры будут малиновый пиджак и золотая цепь.

Царьков приостановился и внимательно оглядел своего собеседника, словно подчеркивая взглядом, что на том тоже вышеозначенных аксессуаров не наблюдается.

— Семен Семеныч у нас тоже ратовал в бригаде Сыча, как и Спиридон. После смерти Сыча бригада распалась на три части. Спиридон, Колун и некто Федорка. Федорка блокировался было со Спиридоном, но его вскоре шлепнули. Оставшиеся бойцы перебежали к Спиридону, и отношения Спиридона с Колуном с тех пор были далеки от идеальных. Такова, во всяком случае, официальная версия.

— А неофициальная?

— Видишь ли, у нас Колун очень хорошо поднялся за полтора года. Это практически самая крупная группировка в области. Азеры тут были, чечены — ото всех ни следа не осталось. Чуть кто Колуну поперек дороги был, так либо вылавливали с батареей парового отопления на шее, либо вообще не вылавливали. Так вот, Спиридон должен быть крайне антипатичен Семену Семеновичу. И пещерным уровнем развития, в отличие от Колунова. И происхождением из одной и той же бригады. И, казалось бы, это должно кончиться все той же батареей на шее. Но ничего подобного не наблюдается. Напротив, наблюдаются барыги, которые тихо и мирно занимаются своим бизнесом, пока на них грубо и нагло не наезжает Спиридон. И что характерно — после этого они оказываются не под Спиридоном, а под Семеном Семенычем, к которому бегут с плачем и соплями и которого величают после Спиридона спасителем, умницей и тонким человеком.

— Как, например, АОЗТ «Ласточка».

— Ага. Как АОЗТ «Ласточка»… И вот, кстати, еще один любопытный факт. Вся эта история с «Ласточкой» фактически дает повод для ареста Спиридона. Потому что у меня есть бригадир Спиридона, который участвовал в убийстве, и у меня есть его показания, что убийство заказывал Спиридон. Ну понятно, он их дал не раньше, чем ему в противогаз нашатыря напустили… И когда я прихожу к начальству и прошу закрыть Спиридона, то начальство просит час на размышление. А по истечении часа оно меня вызывает и начинает рассуждать на предмет того, что показания мои добыты с применением насилия и в суде все развалится, как карточный домик.

Опер помолчал.

— Странная ситуация, а? Я прошу закрыть известного беспредельщика. Казалось бы, начальство должно только радоваться. Учитывая, что на последнем чемпионате области по вольной борьбе начальство сидело стул о стул с Семеном Семенычем Колуновым, оно должно радоваться особенно. А начальство, поразмыслив, говорит мне «нет»… И оно говорит «нет» с такой убедительностью, что на следующий день ко мне в окно, в мое отсутствие, влетает граната и разносит дома последнюю табуретку. Спрашивается, если начальство с кем-нибудь советовалось по поводу моей напористости, так не с отморозком же Спиридоном? Я во многом готов родное начальство заподозрить, но только не в общении с отморозками.

Сазан усмехнулся.

— И зачем ты мне это рассказываешь?

— Вы мне не тыкайте, Валерий Игоревич. Я не ваша «шестерка». А рассказываю я это потому, что мы с вами в очень похожей ситуации оказались. Я помешал Колуну прибрать к рукам АОЗТ «Ласточка» да еще такого кадра, как Лесько, спалил! И ко мне домой влетела граната. А вы…

— Комбинат «Заря».

— Совершенно верно. Хочешь, я тебе скажу, кто такой Спиридон у Колуна? Внештатный киллер.

Глаза опера сверкнули нехорошим блеском.

— А еще я это потому тебе рассказываю. Валерий Игоревич, что я вашу кодлу до смерти не люблю. И если я не могу даже Спиридона посадить, так я хотя бы полюбуюсь, как ты с Колуном сцепишься…

— Как зовут водителя? — спросил Сазан.

— Решетов, Иван.

— Он где сейчас?

— Неделю назад перевезли в городскую больницу.

— Я хочу поговорить с ним.

Опер подумал.

— Ну что ж… поехали.

***

Черный «хаммер» с заведенным мотором терпеливо ждал хозяина у порога, и Лешка Муха стоял у задней дверцы и мирно беседовал с двумя операми в штатском.

Валерий жестом пригласил Царькова в джип, но тот только покачал головой. В больницу ехали на двух машинах: Царьков на дряхлом «газоне», Валерий — на «хаммере».

— Все в порядке? — спросил Муха, когда джип отвалил от подъезда УВД.

— Да, — кивнул Сазан.

— Под подписку о невыезде?

— Под обещание выбить с комбината пятьсот штук.

— Какие пятьсот штук?

— Которые с него требует фирма начальника УВД. По векселям, внесенным в «черный список». Кстати, красивая схема, приедем в Москву, подтяни юристов, проработаем вопрос. Неплохие бабки можно с людей снимать…

— Ты что, собираешься даром людей кидать?

— Даром это только менты могут. Честный человек за такое тут же пулю словит. А если кто нагадил, вполне ему можно оборотку сделать… Так что если я тихо и мирно, со всем присущим моей профессии так-том, объясняю Санычеву, что ему лучше заплатить ментам пятьсот больших рублей, тогда окажется, что мирный коммерсант убил продажного мента, который служил некоему Спиридону. А если нет — тогда следствие примет все меры к тому, чтобы убедить суд, что залетный московский бандит пристрелил при невыясненных обстоятельствах стража порядка…

Муха помолчал. У Валерия он был на особом счету, пользовался безграничным доверием босса и не далее как два месяца назад получил в награду крупный автосалон, где торговали угнанными из Европы и мастерски прилизанными иномарками.

— Спиридон — это который наезжал на комбинат?

— А ты откуда знаешь?

— Да уже рассказали.

— А про Колуна не рассказали?

— Нет. Кто такой?

— Хозяин Спиридона. Классическая разводка. Отморозок Спиридон тычет в нос пушкой, а Семен Семеныч Колунов собирает плоды его трудов… Н-да… Мне с самого начала история Санычева не понравилась. Какой-то пробитый спортсмен наезжает на жемчужину областного бюджета, а ментовка при этом даже не морщится.

— А Санычев что, про Колуна не знает?

— Все он знает, собака эдакая. Просто у него на бандитов аллергия.

— С чего бы это? — искренне обиделся Муха.

Валерий откинулся на подушки и замолчал.

После беседы в милиции, несмотря на все ехидство опера, клиническая картина представлялась весьма ясной. Был отморозок Спиридон, зарившийся на комбинат и получивший от Игорька по роже, и был прикупленный мент Лесько, которого использовали в нехитрой комбинации, чтобы развести несчастного владельца «Ласточки».

Мент, судя по всему, доживал на свете последние дни. Трудно сказать, работал ли он именно на Спиридона или прямо на Колуна, но наверняка он знал о заведенном на него деле и прибежал к хозяину с просьбой о спасении. А хозяин сообразил, что отработанный материал можно использовать в последний раз, и поставил вопрос ребром: ты мочишь заезжего москвича, получаешь бабки и отваливаешь… Сто к одному, что бравого опера грохнули бы тут же, как только он пристрелит Нестеренко. Спалившийся мент Спиридону ни к чему.

Нестеренко поморщился. Если все было так, то он оказался в чертовски нехорошей ситуации. Он сорвал самому могущественному человеку области крутую разводку. Колуна можно было уподобить огороднику, который долго и тщательно ухаживал за высаженным на участке диковинным растением, поливал его, обрезал, привязывал к колышку. И вот, накануне того дня, когда перезревший плод должен был упасть в его руку, прискакал соседский мальчишка, перелез через ограду и сорвал диковину. Что делает садовод с таким мальчишкой? Правильно — он выскакивает из дома с заряженным солью ружьем…

Сегодня утром сломленный похоронами Санычев должен был бы, по сценарию, жаловаться на Спиридона, милицию и губернатора не заезжему москвичу, а Семену Семенычу Колунову.

Когда джип уже подъезжал к больничке, Муха осторожно тронул Сазана за здоровое плечо.

— Слушай, я вчера забыл сказать. Этот швед Гертцки тоже остановился в заводской гостинице.

— Ну и?

— Он не один. С ним пара юристов, один немец, другой русский еврей из Америки.

— Ну и что?

— Странно как-то. Член совета директоров фармацевтической компании приезжает на похороны юного русского гения и прихватывает двух юристов. Надгробную речь они ему, что ли, редактировать будут?

***

Перед дверью палаты сидел полусонный милиционер в бронежилете и с автоматом. При виде Нестеренко милиционер оживился было и приподнялся, но тут же заметил опера и приветственно махнул рукой.

— Яков Иваныч! Проходите.

Иван Решетов не спал: на стук двери больной повернул голову, и Валерий увидел молодое белобрысое лицо с высокими скулами и смешно поднятыми бровями. Водителю было лет двадцать, судя по всему, паренек только-только пришел из армии или вовсе в ней не служил.

— Здравствуйте, — сказал Решетов, обращаясь к оперу.

Валерий молча уселся на единственный бывший в палате стул. Парень с искренним деревенским любопытством наблюдал за ними. Видно было, что что-то в одежде нежданных визитеров, в их модных плащах и белых рубашках смущает его, но парень был слишком не искушен, чтобы рассудком понять, чем тройка от Армани отличается от джинсов со свитером.

— Привет, Ваня, — сказал Сазан. — Ты уж извини, если помешали. Ты как себя чувствуешь? Разговаривать можешь?

— Да.

— Ты расскажи Валерию Игоревичу, что с тобой случилось, — слегка напряженным голосом проговорил опер.

— Да я уж рассказывал. Вон Яков Иваныч…

— А ты еще расскажи.

Валерий вынул из кармана небольшой магнитофон и демонстративно щелкнул клавишей.

— Ну… мы ехали из Гданьска. Через всю Польшу, Белоруссию, потом через Смоленск. В общем, без происшествий доехали. Хороший рейс был. Даже денег не так много ментам отдали. Ну а когда к городу подъехали, смотрим, стоит обычная «шестерка» и в болоте завязла. Вокруг несколько человек бегают… До дома километров тридцать осталось, и место такое нехорошее — болото и лес. У нас вообще инструкции — не останавливаться. Я говорю Сережке, что мне это не нравится, и помповик достал. У нас с собой был помповик на всякий случай. А ребята эти наперерез бегут и руками машут. Сережка сначала напрягся, а потом как заорет: «Тормози!» Это, мол, мой сосед и еще в ментовке работает. Он, мол, меня заебет, если мы не остановимся. Ну… мы и затормозили…

Ваня замолк.

— А потом?

— Ну, он вышел, а я в машине остался. Этот сосед ему навстречу идет, его вроде так обнимает… У меня в руках помповик был, я перегнулся и этот помповик на место стал класть. И тут вдруг в машину с другой стороны суется рожа, и у нее в руке ствол. «Вылезай».

— А ты?

— А у меня еще помповик в руке, понимаете? Он его не видит, потому что он так косо за сиденьем, он только мою рожу видит. Ну я сразу подумал, что нас сейчас убивать будут. Ну и спустил курок…

— Попал?

— Да. В бедро. Его эдак подбросило, он тоже выстрелил, мне в плечо попало, но я даже не почувствовал. Мне бы взять и уехать… но я… в общем… не знаю… То ли мне показалось, что они меня нагонят, там уже сзади «Волга» остановилась, то ли… в общем, я мало соображал. Кувырком из машины — и в лес.

— А помповик?

— Помповик я с собой взял. Прямо как сжимал, так с ним и побежал. Тоже, конечно, дурень, лучше бы я пистолет у бандита взял. Бегу и ору как резаный. Слышу — стреляют. Я оглянулся, вижу — Сережка тоже ребят пошвырял и за мной скачет. А у них у троих пистолеты были. И у этого, соседа, в том числе. Они стреляют, только попасть не могут. А сосед рядом стоит, ничего не делает. Потом как заорет: «Мать вашу, уйдут!» Выскочил к канаве и стреляет. Сережка сразу носом навернулся и в болото… Тут я бросил все, прыгаю по кочкам, а они за мной. Один раз попали, я ружье бросил и, как заяц, — в ельник, потом опять в болото… Час, наверное, в салки гонялись. Потом они как-то отстали, Я уж и забрел неведомо куда. У нас тут леса до самой границы, можно три дня ходить и никуда не выйти. У меня в деревне неподалеку бабка родилась, Семякино деревня называется. Они, наверно, решили, что я сдох. Потом уже я шел, не помню сколько. Помню только, что совсем стемнело. Слава богу, ночь лунная была. Я по деревьям шел, смотрел, какой стороной мох растет. Я так думал, что шоссе на севере. Вышел, в канаву возле дороги лег. А машины мимо едут, и ни одна не останавливается. Наверное, думают, что пьяный. Я тогда куртку снял, на дорогу бросил и опять рядом лег. И рукой машу. Несколько машин проехало, я сознание потерял, очнулся уже в автобусе. Совхозный такой «пазик», в нем всего двое. Один — водитель, другой надо мной хлопочет. «Сейчас, — говорит, — в больницу довезем, в Семякино». А я говорю: «Не надо в больницу, меня там убьют, отвезите к тетке. К Инне Львовне». Она мне не тетка, а бабка двоюродная, но я ее всегда тетей звал. Если бы это не семякинские были, мне бы, наверное, конец. Мало ли что бы подумали, если раненый, значит, бандит какой… А они вдруг спрашивают: «А ты не Маринкин ли внук?» Ну я говорю, что да. И они меня к тетке отвезли.

— Это когда было?

— Да давно уже. Недели две назад. У меня рана стала гноиться, тетка говорит: «Давай отвезем тебя в больницу», а я говорю, что мне нельзя в больницу. «Помрешь», — говорит, а я отвечаю, что так, может, и не помру, а в больнице точно убьют. Она к матери поехала, приезжает обратно, глаза вот такие: «Ваня, тебя милиция ищет, к матери домой приходили, и мент точно такой, как ты описывал. Говорят — за грабеж трейлера…»

Ваня помолчал.

— Ну тут уж и она поняла, что мне нельзя в больницу. Я уже совсем загибался. Все. Из раны воняло… Потом очнулся, смотрю: я здесь, а около кровати мент сидит. Все, думаю. Сейчас убьют. А он мне фотографию этого Лесько показывает. «Узнаешь?» — говорит. «Узнаю». — «Лежи, — говорит, — спокойно, поправляйся, тут тебя никто не тронет, тебя круглосуточный пост будет охранять». А этого мента поганого мы судить будем показательным судом…

Ваня замолк и с интересом оглядел своего собеседника.

— А вы из Москвы будете, да? Небось полковник?

Валерий пожал плечами.

— Нет, я не полковник. Значит, ты видел, как Лесько стрелял?

Ваня чуть заметно поколебался.

— Да. Я видел, как он стрелял. Другие стреляли и не попали, а он попал.

— Но ведь ты в это время бежал в лес. А стреляли за твоей спиной.

— Я оглянулся.

— И видел, что Сергея убил именно Лесько?

— Да.

— И ты готов это подтвердить на суде?

Опять чуть заметное колебание.

— Да. Он гад. Он хуже бандитов. Если бы не он, мы бы никогда не остановились. Его… его поставили закон защищать, а он соседа… Серега ему забор чинил, я знаю, ко мне мать Серегина приходила, рассказывала…

В коридоре началось какое-то шебуршение. Опер подошел к двери и распахнул ее. В палату вошли двое парней Сазана. У одного в руке был пластиковый пакет, у другого — большая плетеная корзина с фруктами. Глаза Ивана удивленно расширились при виде свежей черешни размером с голубиное яйцо — был конец февраля, черешня нигде не поспела и наверняка была привозной и невообразимо дорогой.

— Это мне? — недоверчиво сказал Иван.

— Тебе, — кивнул Валерий. — Вот познакомься. Это Серега, а это Сашок. Они тоже тебя будут охранять. Вместе с милицией. Если у тебя какие желания, телевизор, там, в палату или еще что, ты им скажи. Поправляйся и не забудь того, что ты видел, как Лесько стрелял в Сережку.

Иван растерянно переводил глаза с черешни на плотных, крепких ребят, которые уже не напоминали залетного московского «полковника», зато точно смахивали на братков сродни тем, что тормозили его трейлер.

— Не дрейфь, Ваня, — сказал опер. — Все будет хорошо.

И, повинуясь кивку Валерия, вышел из палаты.

Спускались они молча, гуськом. У самого выхода Валерий обернулся.

— Ты хорошо его натаскал, — сказал Валерий.

— О чем ты?

— Он не мог видеть, как Лесько стрелял в его товарища. Он бежал в это время, как заяц. Если бы он стоял и глазел назад, его бы просто тут же ухлопали…

— В Сергея попало три пули, — ответил опер, — одна, из китайского «ТТ», в руку. И две другие, тоже из китаезы, но в голову. Там было трое со стволами. Двое никогда даже в армии не были, наркоманы паршивые, отморозки. А Лесько стрелял отлично. В этом вы, кажется, сами чуть не убедились… А сейчас, когда Лесько мертвый, эти двое тоже будут показывать на него.

— Ты хорошо натаскал этого парня, — повторил Сазан.

***

В ментовку они вернулись тем же порядком: Царьков на патрульной «канарейке» и следом — Валерий в джипе. На этот раз в кабинете оказалось довольно народу: один пожилой опер сидел на подоконнике и чистил табельное оружие, а еще двое, усевшись на стол, оживленно обсуждали ведомственные новости. В углу мерно всхрапывал неисправный чайник.

При виде Нестеренко, вошедшего в кабинет вслед за Царьковым, они разом замолчали и уставились на посетителя. Худощавый тридцатилетний парень в безупречно сшитом костюме и белой манишке так же разительно отличался от большинства постояльцев кабинета, как новенький шестисотый «мерседес» от ржавеющею на обочине «Запорожца».

— Знакомьтесь, — с брезгливыми нотками в голосе сказал Царьков, — Валерий Игоревич Нестеренко, из Москвы к нам. Уже успел отличиться… А это Санька, он, между прочим, в штаб по раскрытию убийства Нетушкина входит.

— Без охраны ходите, Валерий Игоревич? — с усмешкой спросил Санька — сорокалетний опер с испитым лицом.

— У него охраны целый джип на улице, — ответил Царьков, — если бы Нетушкина так охраняли.

— А какая по поводу Игоря официальная версия? — спокойно спросил Сазан.

— А ты сегодняшних газет не читал? Там очень все интересно написано про происки иностранной разведки.

— А если без газет?

Санька пожал плечами.

— А если без газет, то это уж как начальство договорится с Спиридоном. Оно у нас сговорчивое, начальство-то.

— Значит, по-твоему, Игоря убили по приказанию Спиридона?

Санька с Царьковым очень пристально смотрели на залетного московского гостя.

— Похоже на то.

— А кто конкретный исполнитель? Лесько?

— Не знаю, — сказал Царьков, — мы еще Лесько на предмет того, что он делал двадцать третьего, не проверяли.

— А чей был серый «опель?» — спросил Сазан. — Угнанный?

— Нет. Машина зарегистрирована на тещу Лесько. Он на ней по доверенности ездил.

Валерий слегка поднял брови.

— Видать, спешили братки-то, — усмехнулся Царьков, — ты когда в город приехал?

— Около четырех.

— Ну вот, видишь. А через шесть часов в тебя уже стреляли. Некогда при таких-то темпах машины угонять.

— А ствол откуда?

— Уточняем, — это был хмурый Царьков.

— Он, этот ствол, уже наследил при одной разборке, — сказал Санька, — из него два месяца назад на дискотеке одного парня ранили.

В кабинете наступила тяжелая тишина. Три опера смотрели на хорошо одетого москвича. Так дворовые псы смотрят на случайно забежавшего в палисад волка.

— Да, гражданин Нестеренко, — сказал Царьков, — пойдемте в соседний кабинет, я с вас сниму показания, как в вас стреляли, и езжайте-ка вы себе подобру-поздорову, поскольку закрывать вас указания не было. Небось, проголодались уже. Осетринка вас ждет в кабаке.

Валерий, пожав плечами, шагнул за Царьковым из кабинета. Опера даже не поднялись из-за стола с газеткой и водкой.

***

Валерий вышел из здания милиции около часа дня. Яркое весеннее солнце заливало улицу, отражаясь в пыльных стеклах магазинов и оплывших сугробах, с гигантских сосулек, похожих на фаллосы, по нечищенному тротуару немолчно барабанила капель, и Валерий невольно обратил внимание на цвет тающих сугробов: в районе комбината они были какие-то переливчато-синие, а здесь, в центре, — здорового белого цвета.

Два джипа с московскими номерами по-прежнему красовались под окнами областного УВД. При виде Валерия один из джипов немедленно подкатился к самому входу.

— Куда едем? — осведомился Муха, запрыгивая в джип вслед за Сазаном.

— Домой к Игорю. То есть к Яне.

***

Полковник Молодарчук, начальник областного МВД, сидел в кресле, уставившись на плоскую морду телевизора. По экрану телевизора, обольстительно размахивая крылышками, летали прокладки «Олвейз плюс», но полковник Молодарчук прокладками не возмущался. Он размышлял.

Вопреки своим официальным заявлениям насчет «руки ЦРУ» и прочая, и прочая, и прочая, полковник Молодарчук нимало не сомневался, что Игоря Нетушкина хлопнул Спиридон. Более того. Со вчерашнего дня полковник был почти уверен, что знает имя исполнителя, — и что исполнителем этим должен быть не кто иной, как все тот же почивший вчера в бозе лейтенант Лесько.

Вообще следовало признать, что за последние несколько месяцев Спиридон стремительно деградировал: из жесткого и крутого бандита он превратился в отъявленного отморозка, чьи выходки мешали жить всем, в том числе — и областному МВД, и Колуну.

Сколь— нибудь внятный диалог с ним становился невозможным: человек кушал его высокоблагородие кокаин в промышленных количествах, калечил проституток, издевался над собственной бригадой и не далее, как две недели назад чуть не насмерть подстрелил барыгу, собственноручно принесшего ему дань. Думали, что Спиридон был недоволен размерами подношения, но потом выяснилось, что Спиридонову почудилось, будто в его кабинет входит большой белый медведь…

Словом, со Спиридоном было пора кончать, пока он не примет за белого медведя эдак там губернатора области или самого Молодарчука. Разгром группировки давал бы полковнику возможность отличиться в глазах центра и, что куда важнее, — получить свою долю в ее бизнесе. Молодарчук рассчитывал, как минимум, на контроль над Северным рынком и расположенным там же автосервисным центром.

Однако этого Молодарчуку справедливо казалось совершенно недостаточно. Главной жертвой окончательно спятивший Спиридон, похоже, выбрал «Зарю», и разгром группировки сейчас означал бы, по сути, оказание бесплатной услуги провинившемуся комбинату. А так как на дворе стоял 1999 год и капитализм, то начальник областного МВД справедливо полагал, что время бесплатных услуг кончилось лет пятнадцать назад. Его условие, выставленное почти сразу после убийства Нетушкина, было простым — пусть платят пятьсот штук по трем векселям, и проблема Спиридона решается в окончательном и не подлежащем обжалованию порядке.

Но Санычев, гаденыш, вместо того, чтобы немедленно отомстить за смерть своего подчиненного принялся выкаблучиваться. «Сволочь! У него, можно сказать, приемного сына убили, а он жмотится! Бывают же скареды на свете», — подумал Молодарчук.

И все же что-то в происходящем смутно беспокоило главного областного мента. Что именно? Ведь цепочка «Спиридон — поехавшая крыша — убитый Нетушкин» просматривалась однозначно. Что еще? Что Спиридона натравил, по своему обыкновению, Колун? Это тоже понятно, причем понятно и то, что Колун решил с Спиридоном кончать. И вместо того, чтобы застрелить отморозка самому, аккуратно подставляет его под ментовский ствол…

Все?

Молодарчук пожал плечами. В тени кондиционированного кабинета, на угольно-черном столе вился терпкий дымок из чашечки свежего кофе, и в телевизоре раззевал рот губернатор, пришедший на смену прокладкам. Наверное, опять что-ro обещал избирателям.

«Эк же они поругались, — со вздохом подумал Молодарчук, — еще ведь полгода назад ничего не было, Тарскую нефтехимическую корпорацию под завод собирались создавать…»

Глава 5

Возле дома Игоря, уткнувшись косой фарой в подтаивающий сугроб, негромко урчал черный «чероки» — обманчиво-грозная машина, паркетный джип, неприспособленный для проселочных дорог. Сквозь примороженное стекло был виден силуэт водителя: курносый парень в пуховике и клетчатой кепочке читал книжку с пестрой обложкой. При виде подъехавших джипов парень поднял голову, окинул новоприбывших внимательным взглядом и опять уткнулся в книжку. Валерий отворил калитку и прошел к дому. Рубчатые подошвы разъезжались на ледяной дорожке. Дверь Валерию открыла Виктория Львовна: ее серые, как песчаная змейка, глаза спокойно смо грели на московского бандита и на огромный букет, закупленный на привокзальном рынке.

— Это ты, Валера? Заходи. Чаю будешь?

Валерию почему-то вспомнилось, как очень давно, когда Игорю было только девять, Виктория Львовна повела его с Игорем и еще двумя ребятишками в Пушкинский музей. Ребятишки были чистенькие и вымытые, сопровождаемые мамашей и домработницей. Валера сразу почувствовал глухую классовую ненависть и начал, по обыкновению, заводиться: по дороге в музей: лупил мальчишек грязными снежками и топал по лужам, а в музее затих и присмирел и вертел головой в созерцании незнакомых предметов и, наконец, при виде очередного экспоната дернул за платье Викторию Львовну и осведомился:

— Теть Вик, что такое фаллос?

Виктория Львовна ужасно сконфузилась, но объяснила, как могла.

— Так это просто х…! — разочарованно сказал Валерий.

Через минуту Валерий услышал за своей спиной жаркий шепот одной из мамаш: «Господи, да это ж просто шпана какая-то! Как вы ему позволяете общаться с сыном!» «Да, он испорченный мальчик, — вздохнула Виктория Львовна, — но сердце у него доброе…»

Теперь испорченный мальчик, который в девять лет не знал, что такое фаллос, но зато с раннего детства прекрасно знал более короткий и более популярный синоним греческого слова, стоял на пороге прихожей в сером костюме с галстуком за сто долларов, а отличник Игорь Нетушкин лежал в тесном гробу на Тарском кладбище.

Двое бычков Нестеренко застенчиво жались в прихожей. Высокорослый Муха нагибал голову, чтобы не побиться о дверную притолоку.

— Снимите обувь, ребята, — вежливо сказала Виктория Львовна.

— А где Яна? — спросил Валерий.

— Наверху. Она совсем разболелась.

Валерий скинул ботинки и в одних носках поднялся по скрипучей лесенке с давно обтершимися ступенями, некогда крашенными рыжей масляной краской.

Яна лежала в постели, свернувшись калачиком. Рядом, на стуле, сидел хорошо одетый человек лет сорока, несколько полный, но весьма еще моложавый, в крупных черепаховых очках, поблескивающих на слегка поросячьем лице. Человек держал Яну за руку, высунувшуюся из-под одеяла. Глаза Яны были закрыты, она неслышно и легко дышала. Ладошка у Яны была узкая, а у гостя, наоборот, мясистая и белая, как мякоть кабачка. Судя по всему, джип со скучающим водителем принадлежал именно ему.

На тумбочке у кровати Яны лежал метровый букет: полтора десятка красных роз были тщательно, как младенец, упакованы в шуршащие пеленки подарочной фольги. Букет был точно такой же, как у Валерия.

На звук отворенной двери Яна открыла глаза.

Человек не испугался и руки не отнял, а только повернул голову и тут же замер: голубые глаза его мгновенно сощурились, на донышке зрачков плеснулось недовольство, обеспокоенность, страх. Валерий шагнул в комнату.

— Я тут, вот, веник по дороге прикупил. А ты что — разболелась?

— Да. Алексей Юрьевич, это Валера… Валера Нестеренко.

Незнакомец неторопливо встал.

— Очень приятно. Алексей Чердынский.

Рука у господина Чердынского была пухлая и мягкая. Скосив глаза, он смотрел на букет в руках Валерия. Чердынский нервничал и кусал губы, и это немного рассмешило Нестеренко. Он не привык, чтобы люди нервничали при виде букета в его руках. Он привык, когда люди нервничают при виде автомата.

Валерий легким шагом пересек комнату, расположил свой веник рядом с уже имеющимся и на правах друга семьи поцеловал Яну в щечку.

Выпрямляясь, он успел заметить сузившиеся глаза Чердынского.

— Говорят, вы старый друг Игоря? — спросил Чердынский.

— Да. А вы…

— Ах да. Извините.

Чердынский привычным жестом выудил из визитницы белый прямоугольник.

— «Фармэкспорт лтд». Генеральный директор. Я сегодня говорил с Демьяном. Он мне рассказал о вашем приезде.

Валерий оглянулся: глаза Яны были опять крепко закрыты.

— Вниз спустимся? — понизив голос, спросил Нестеренко

Чердынский кивнул.

В гостиной никого не было. На стоявшем в углу рояле красовались початая бутылка водки и два граненых стакана, несильный сквозняк шевелил потертые льняные шторы, и в воздухе пахло каким-то нехорошим тленом, словно за диван завалилась курья ножка или там сдохла крыса. Валерий подошел к окну, распахнул занавеску и долго смотрел в черно-белый сад с обвисшими, мокрыми сучьями яблонь и цепочками заячьих следов от забора к забору.

За его спиной негромко зазвучала музыка. Валерий обернулся. Чердынский сидел перед роялем на вертящемся стульчике и легко перебирал клавиши. Руки с короткими пальцами порхали над черно-белыми клавишами легко и виртуозно, как руки уличного кидалы — над стаканчиками с наперстком. На пюпитре вместо нот стояла бутылка водки.

Чердынский играл очень хорошо, почти профессионально, что именно — Валерий понять не мог. Его детство прошло в коммуналке и с вечно включенной радиоточкой на кухне, и классическая музыка в сознании Валерия намертво ассоциировалась с бодрым голосом советского диктора, рапортом об успехах в посевной и прогорклым запахом подгоревшей каши. Как следствие Валерий классики не любил.

Чердынский взял несколько аккордов, потом перешел на что-то надрывно-веселое, прокатился пальцами по белым клавишам, резко встал и захлопнул крышку, В руках его оказалась бутылка.

— Хочешь?

Валерий покачал головой.

Граненый стакан заполнился наполовину, Чердынский хлебнул было водки, потом поморщился и отставил стакан.

— Ты музыкант? — спросил Валерий.

— А? Нет… отец был музыкантом. А я медицинский кончал… Впрочем, какой я теперь врач — бизнесмен от медицины…

Из кухни доносился упоительный запах блинов: судя по всему, Виктория Львовна хлопотала по хозяйству. Валерий неопределенно пожал плечами.

— Ты, как я понял, какое-то отношение имеешь к заводу? — спросил Валерий.

— Да. Мы закупаем для них сырье. Субстанции и все такое прочее. Собственно, они просто перерабатывают наше сырье…

Валерий слегка поднял брови.

— И где вы берете сырье?

— По правде говоря, в НИИ «Биопрепарат».

— Который через дорожку от главных корпусов?

— Да. НИИ принадлежит «Фармэкспорту». Если вы знаете, что такое толлинг, вы поймете смысл операции.

— Я не знаю, что такое толлинг.

— Это когда «Заря», вместо того чтобы получать прибыль от экспорта лекарств, получает только деньги за переработку сырья.

— Почему?

— С прибыли надо платить налоги. А денег на переработку хватает ровно столько, чтобы заплатить за электроэнергию и зарплату.

— А куда девается та прибыль, с которой не заплатили налоги?

— Инвестируем в завод. Вон, пятый цех реконструировали. Институту новый ферментер купили за двести тысяч баксов. Капитальное научное открытие профинансировали, между прочим, за которое Игорь премию получил. В общем, глубоко непорядочно поступаем, с точки зрения губернатора. Потому как мы должны отдавать деньги за лекарства в региональный бюджет, где их разворуют на дотацию сельскому хозяйству, и в федеральный бюджет, где их разворуют под предлогом выборов президента. А мы, гады такие-то, пол-лимона баксов отдали на исследование каких-то нейроактивных веществ. Которые при правильном применении даже из вас, Валерий Игоревич, могут сделать талантливого математика.

— Кому принадлежит контрольный пакет «Зари»? — спросил Валерий.

— «Фармэкспоргу».

— А кому принадлежит «Фармэкспорт»?

— Вопрос для младшего школьного возраста, Валерий Игоревич. Неужели вы думаете, Демьян и Фархад работают на чужого дядю?

Этого Валерий не думал. Но странное дело — ни Гаибов, ни Санычев не походили на «новых русских», настоящих хозяев жизни, которые были готовы идти по трупам, рвать головы и раздавать взятки. Было в них обоих что-то от «красного директора», от технического интеллигента. В меру хитрые, в меру жесткие, они все же не дотягивали до стандартов российской конкуренции. Чердынский, несмотря на очки и фраерскую привычку играть Брамса, — дотягивал.

— И много вы лекарств экспортируете?

— Прилично.

— А разве нас на Запад с лекарствами пускают?

— Нет. Есть такая штука — GMP. Good manufacturing practice. Нормы чистоты производства, до которого наши заводы просто не дотягивают. Даже, представьте себе, «Заря».

— Почему представьте себе?

— Потому что на «Заре» производилось бактериологическое оружие. Уж на ней стерильность такая, что стерильней только незачатый ребенок. GMP — это полное фуфло. Для западной компании вроде «Ланки-Гештальт» или «Новонордекса» это просто способ не пустить чужаков на рынок. А все стандартные тесты на обсеменение любой препарат «Зари» выдержит не хуже «Ланки».

— Так как же вас пускают?

— А у нас нет поставок в США. У нас есть страны третьего мира. Мы продаем им супердорогие генноинженерные препараты втрое дешевле, чем та же «Ланка». И при этом можем откатывать чиновникам вдвое больше. «Ланке» это, надо сказать, очень не нравится. И она руководствовалась не только человеколюбивыми соображениями, когда сманивала Игоря в Штаты.

— А внутри страны продукцию «Зари» тоже распространяете вы?

Чердынский помолчал.

— «Заря» довольно мало лекарств продает внутри страны.

— Почему?

— Неохота в дерьме мараться.

Чердынский резко встал, отошел от рояля. За окном, по белому насту, пробиралась тощая серая кошечка, а вслед за ней крались двое: шофер Чердынского и Лешка Муха. Два больших человека в кожаных куртках, видимо, не хотели сделать кошке ничего плохого, и она это чувствовала, но все-таки боялась незнакомых людей и потому отпрыгивала от них каждый раз, когда они приближались.

— Вас ведь не было на похоронах? — спросил Валерий.

— Нет. Я в командировке был, в Бразилии, мне никто ничего не сказал. Вдруг звоню на завод и… В общем, я только ночью прилетел в Москву.

— Вы друг Игоря? — уточнил Валерий.

Чердынский печально улыбнулся.

— Я бы не сказал. Я друг Яны. Ее старый друг, — с вызовом подчеркнул коммерсант.

— А Игоря?

Губы коммерсанта задрожали. Потом он решительно засопел носом и уставился на своего собеседника.

— Нет, я не друг Игоря, — спокойно сказал Чердынский, — трудно быть другом после того… после того, как у тебя уводят женщину.

— Вы женаты?

— Нет. Я развелся. Я развелся год назад, после того, как повстречал Яну. Вас такой ответ устраивает?

Валерий молчал. Чердынский беспокойно обернулся к роялю. Махнул рукой.

— Вам этого не понять, — сказал Чердынский. — Вы молоды. Вам тридцать с чем-то, вы не весите центнер и не носите очки. Наверное, вы меняете женщин чаще, чем белье в постели… А на человека, который любит женщину, вы смотрите, как на сумасшедшего. У вас такая профессия. Вы не понимаете, что это такое, если вам сорок пять и вы любите, любите безумно, до дрожи в руках, а потом приходит сопливый мальчишка на двадцать лет тебя моложе, и она уходит к нему.

Чердынский помолчал.

— Вы знаете, что Яна кололась?

Валерий промычал что-то неопределенное.

— Я впервые встретил ее пять лет назад. Тарск — город маленький. Я пришел в гости к своему другу, старому школьному приятелю. Он тогда в каком-то черном ящике работал. Потомственный технарь-интеллигент. Мне открыла девочка лет четырнадцати. Она была в очень короткой красной юбке и с белым бантом в волосах. Я влюбился. Представьте себе, я влюбился именно тогда. Я тогда работал здесь, в Тарске, в НИИ. Вроде как чего-то курировал. Мне как-то по чину не полагалось совращать четырнадцатилетних, а? Потом я уехал. В Москву на повышение. Потом ушел в коммерцию. Мы работали с «Зарей», собственно, я много сделал, чтобы Санычев получил этот завод. Полтора года назад я был в командировке в Тарске, ехал по улице Мира. Если вы еще не в курсе, это та самая улица, где собираются… Стоит кучка девочек, и я узнаю Яну… Она подняла руку, и я остановился. Сначала я думал, что она совершенно пьяная, а потом понял, что она просто под кайфом. Она зарабатывала так деньги на наркотики. Насколько я понимаю, бандиты это делают специально. Так легче заставить проститутку отрабатывать деньги. Впрочем, это ваша специальность, что я вам объясняю…

Глаза Чердынского за толстыми стеклами очков были усталые и отчаянные.

— Я увез ее с собой. Она хихикала и норовила раздеться. Она меня совсем не узнавала, все повторяла, что я «клевый папик». Я взял ее в Москву, как вы понимаете, уж я-то знал, где ее можно вылечить. Истратил, кстати, кучу денег, но это совершенно неважно. По счастью, ее удалось избавить от наркозависимости. Она начала совсем недавно, после того, как убили ее отца. Тоже какие-то разборки, он, чтоб заработать деньги, пошел в коммерцию и пожаловался в милицию, что его обирают бандиты.

— Чьи?

— Ныне покойного Сыча… Они приехали после его смерти и сказали, что фраер им был по жизни должен. Вот. Я ее вылечил. Снял отдельную квартиру. Когда жена узнала, был жуткий скандал. В конце концов я развелся. Мы с Яной собирались пожениться. Я взял ее в одну из командировок в Тарск. Мы пришли на какое-то мероприятие типа «двадцать лет Тарскому химико-фармацевтическому комбинату». На мероприятии был Игорь Нетушкин. Через три дня она ушла жить к Игорю.

— Когда это было?

— В мае.

Чердынский устало пожал плечами.

— Я скандалил, звонил ей каждый день. Помню, даже перед Демьяном унижался… В общем, вел себя, совершенно как старая стерва, у которой муж ушел к молодой… Какие я имел шансы, а? Игорь моложе меня на двадцать лет и хорош собой, как Антиной… Я за семь месяцев в Тарске только раз был, и то потому что коллега с язвой свалился. И вот позавчера — узнал…

— Только позавчера? Почему?

— Я же говорю. Я был в Сан-Паоло. В командировке. Мерзкий город, одни небоскребы, как пшеница в поле… Мне никто ничего не говорил, я утром звоню Санычеву, и он мне говорит: «Завтра похороны Игоря».

Сазан прикинул. Чтобы на следующий день после Бразилии быть в Тарске, Чердынский должен был бросить совершенно все дела, мчаться в аэропорт, а из московского аэропорта кинуться в Тарск.

— Я так боялся, понимаете. Боялся, что Яна не выдержит. Она нежный, ранимый человек. Сначала отец. Потом — Игорь…

Чердынский сглотнул.

— Не знаю, зачем я вам это рассказываю. Вы ведь ищете убийцу Игоря, так? У меня по всем статьям получается прекрасный мотив… Заказал и аж в Бразилию уехал для алиби…

— Не получается, — сказал Валерий.

Чердынский поднял брови.

— Человек, который отдал приказ убрать Игоря, был тот же самый человек, который вчера отдал приказ убрать меня. Вы этот приказ никак отдать не могли, потому что в это время летели в самолете. Вы во сколько вылетели?

Коммерсант удивленно посмотрел на своего собеседника. Видимо, о мотиве он сказал так, ради красного словца, и не ожидал, что московский авторитет отнесется к его словам со всей серьезностью.

— Ах вот даже как… Вылет был по бразильскому времени в 12.30, это я очень хорошо запомнил, потому что ехал в аэропорт и гадал: успею-не успею. Летели мы через Франкфурт, пересадка была полтора часа, одиннадцать часов разницы плюс четырнадцать часов полета, считая пересадку, прилетел в полчетвертого утра, погрузился в машину и велел ехать в Тарск. Рейс Varig, это их национальный перевозчик, номер, хоть убей, не помню… Погодите…

Чердынский стремительно повернулся и вышел из гостиной. Валерий услышал, как он подымается на второй этаж. Дверь за собой Чердынский не закрыл, и Валерий видел потертый коврик в прихожей и поставленный на попа снегокат. Снегокат был хороший и дорогой и странно не соответствовал потертому полу и клочьям ваты, лезущим из дверной обивки.

Чердынский спустился очень быстро: зашел на кухню и вернулся оттуда с полным судком салата и двумя тарелками.

— Извини, — сказал он, — показалось, что Яна проснулась.

Из шкафа в гостиной коммерсант достал две тяжелые мельхиоровые вилки, выгреб половину салата на тарелку и остаток протянул Валере:

— Хочешь?

— Нет.

— А я хочу. Это у меня всегда на нервной почве.

Чердынский налил себе немного водки, торопливо выпил, закашлявшись, и тут же зажевал водку салатом. В кармане Валерия зазвонил мобильник. Звонок оказался из Москвы — оставленный на хозяйстве зам просил инструкций. Пока Валерий давал инструкции, Чердынский покончил со своей половинкой салата, вывалил на тарелку остаток и умял и его подчистую.

— Тебе такое имя — Колун — что-нибудь говорит? — спросил Валерий.

— Разумеется… Но довольно мало. Я уже сказал — я семь месяцев не был в городе.

Чердынский помолчал и добавил:

— Ты Борщака спроси. Нашего кандидата… У него были какие-то разборки с Колуном, еще когда он таможней заведовал.

— А как получилось, что Колун стал самый крутой в городе?

— Ему помогали. У нас была довольно сильная азербайджанская диаспора, и он ее почти всю вырезал. Не без поддержки милиции. Во всяком случае, года три назад, когда шли бои с азерами, людей Колуна практически не арестовывали, а арестовав — отпускали. Где-то наверху было решено, что если уж иметь бандита, то своего.

— Наверху — это кем? Молодарчуком?

— Думаю, что решения такого уровня принимались губернатором.

— А губернатор умеет принимать такие решения?

— Да. Он, знаешь ли, очень умный человек. Несколько более трусливый, чем ему хотелось бы, но это искупается умом и ловкостью в интригах. Если ты заметил, это практически единственный губернатор родом из демократов, который сохранил свой пост, да еще в «красном поясе». Своего рода региональный Чубайс. Завлаб, который в аппаратных играх клал на лопатки коммунистических зубров…

— Губернатор как-то потворствовал Колуну?

— Трудно сказать. Был довольно скандальный случай, еще в 1993 году, — машиностроительный завод получил кредит из федерального бюджета. Губернатор очень за кредит хлопотал, а кредит весь без остатка ушел Колуну. Жечков вроде бы уволил своего зама… в общем, скверная история. Не знаю, кто кого кидал и с кем делился.

— Почему губернатор стал давить «Зарю»?

Чердынский пожал плечами.

— Хватательный рефлекс. Везде одно и то же. Когда губернатор видит большие деньги, которые идут через завод, он считает, что с ним по жизни должны делиться. Губернатору показалось, что после 17 августа валютная выручка завода возросла вчетверо, а чемоданчик, который ему заносили в кабинет, остался прежнего размера.

— А кроме «Зари», губернатор на кого-нибудь наезжал?

Чердынский помолчал. У него была странная манера говорить — он очень долго думал перед тем, как произнести слово. Валерий наблюдал такую манеру у пьяных, хорошо себя контролирующих. Но Чердынский был не пьян и не под дозой.

— Четыре месяца назад. Пивоваренный завод «Мечта». Три проверки, санэпиднадзор, потом налоговая полиция. Директора Очуева посадили на три года. Место директора занял замгубернатора.

Валерий усмехнулся.

— Такое название — «Приска-Стройкомплект» — ты его слышал?

— Да. Это фирма, которая поставляла заводу оборудование. Она пропала с векселями на крупную сумму, векселя теперь всплыли…

— Я знаю. Кто хозяин этой «Приски»?

— Верховцев. Некто Верховцев, Валентин Петрович, по-моему…

— Он из Тарска?

— Да.

— Уехал?

Насколько я знаю, — сказал бывший врач, — его офис обыскала милиция. На следующий день Верховцев исчез. Кстати, при обыске присутствовал Опанасик — это, так сказать, финансовый консультант Молодарчука. Консильори…

— А какие Верховцеву обвинения предъявили?

— Не знаю. С этим Верховцевым история довольно странная, у него была приличная фирма. Нас не подводила, и другие заводы у нее покупали. Гаибов очень аккуратный человек, дела завода в полном порядке, и никто бы векселей на такую сумму Верховцеву не дал, если бы не его репутация.

Чердынский помолчал.

— Мне правду Демьян сказал, что ты хочешь разыскать убийц Игоря?

— Да.

— И ты приехал ради этого в Тарск?

— А куда я должен был ехать?

Чердынский улыбнулся. У него была грустная улыбка смертельно усталого человека. С кончика светлых усов свисал зеленый, вымазанный в майонезе салатный лист.

— У тебя, Валерий Игоревич, извини, ограниченное мышление. Тарск, Колун какой-то местный, областная милиция… Ты представляешь себе, что такое рынок лекарств?

В представлении Нестеренко рынком лекарств была аптека, куда бабушки ходили за анальгином. Сам Нестеренко в аптеке не был лет пять, а первой и единственной его болезнью за три года была вчерашняя сквозная рана.

— Нет.

Чердынский помолчал.

— Специфика фармацевтического рынка заключается в том, что в фармацевтике нет рынка. Его нет вообще, понимаешь. Чтобы был рынок, должны быть спрос и предложение Так вот — квалифицированного спроса на рынке лекарств просто нет. Если вы приходите к врачу с язвой желудка и он прописывает вам полиен и гастроцепин, вы бежите в аптеку и покупаете полиен и гастроцепин. А если я вам скажу купить реополиглюксин, вы побежите и купите реополиглюксин, хотя реополиглюксин помогает, извините, не язвенникам, а беременным дамам с разными нарушениями…

Понимаешь логику? В мире производится более шести тысяч дженериков, из них — куча более или менее идентичных. Чтобы продавать товар «Зари» на внутреннем рынке, я должен прийти к главврачу больницы и сказать: «Прописывай своим сердечникам наш метацизин, а у кого щитовидка не в порядке, прописывай наш димефосфон, а мы с тобой будем делиться». Девяносто процентов лекарств покупается на бюджетные деньги. Сто процентов медицинского оборудования покупается на бюджетные деньги. Минимальная наценка в этой сфере составляет сто процентов.

— А максимальная?

— Максимальная? Я видел контракт, где рентабельность составляла шесть тысяч семьсот процентов. Когда я стал про этот контракт объяснять министру здравоохранения, мне домой в мое отсутствие кинули гранату.

— Могли и убить, — усмехнулся Валерий.

— Дело было в девяносто втором году. Тогда еще гранаты не летали, как воробьи по помойкам.

— Контракт был по лекарствам?

— По оборудованию. Одна почтенная немецкая фирма поставляла нам по связанному кредиту медицинскую технику времен Второй мировой войны. Самым замечательным прибором там был стационарный рентгенкабинет с низкочастотным генератором, пригодный для диагностики коров и верблюдов, но совершенно противопоказанный людям, потому как низкочастотный генератор порождает крайне вредное излучение…Так вот, за это самое оборудование мы расплачивались дизтопливом, которое стоило тогда, как помню — 340 рублей тонна. Схема была такая: фирма «Рога и копыта» брала в банке рублевый кредит, покупала на него топливо и продавала за рубеж. Хитрость состояла в том, что тогда, как вы помните, было два валютных курса, один государственный, другой в десять раз выше. Так вот — расчеты за оборудование шли по тому курсу, который государственный, то есть один рубль приравнивался к одной марке. А когда «Рога и копыта» продавала дизтопливо на западном рынке, она брала 5 марок и этими 5 марками гасила все 340 рублей кредита по рыночному курсу. В результате рентабельность сделки составляла, как уже было указано, 6700 процентов.

— И между кем же это делилось — 6700 процентов?

— О, это был чрезвычайно прозорливый контракт… Достаточно сказать, что, будучи подписан в 1991 году, он был подписан не под Горбачева, а под Ельцина…

Чердынский помолчал.

— Все, что связано с медициной, это огромные деньги. Деньги, которые делятся за облаками. Знаешь, почему ушел со своего поста предыдущий министр здравоохранения?

— Нет.

— Он ушел, чтобы не ставить своей подписи на распоряжении о приобретении партии заведомо некачественного инсулина. Партия стоила тридцать миллионов. Ему предлагали за подпись десять.

— А кому шли остальные двадцать?

— На самый верх.

— А кто у нас самый верх?

— Дочке самого верха — такой ответ устроит?

— Честный человек был министр, — усмехнулся Сазан.

— По правде говоря, не очень. Понимаете, в то самое время, когда назначали правительство Кириенко, один очень высокопоставленный чиновник из администрации президента строил себе дачу. Дача стоила десять миллионов долларов, и кому-то строительство надо было оплачивать. Оплатил один банк, ныне покойный, точнее, вице-президент данного банка. А после того, как банк оплатил дачу, встал вопрос о валюте, в которой будут оплачены услуги самого банка. А так как в это время шла дележка министерских кресел в правительстве Кириенко, то вице-президент банка предложил отдать кресло министра здравоохранения своему брату. Брат медицинского образования не имел, зато занимал пост президента страховой компании, занимающейся медицинским страхованием. Но так как назначение господина Ашотова на пост министра выглядело совсем уж неприлично, то Ашотова назначили первым замом, а в министры предложили профессора Утковского, с условием, что последний будет подписывать все, что приносит ему Ашотов.

— И он согласился?

— Да, он согласился. Он был очень похож на зайца, который решил перехитрить лису. И еще он был заведующим крупной больницей и был готов на все, лишь бы в больнице появился томограф и достаточный запас лекарств… Но он переоценил себя. Или недооценил чужую жадность… Я помню, как я приехал к нему домой и он позвал меня в сад, потому что боялся говорить в кабинете. Мы ходили по дорожкам, он рассказывал о разговоре и, кажется, сказал, замечательную фразу: «Нельзя воровать выше горла».

Сазан подумал.

— А при чем тут медицинское страхование?

— Медицинское страхование — это великое дело. Это когда частная компания получает деньги из бюджета и направляет их на погашение долгов бюджетной же поликлиники. Но в промежутке делает с ними все, что хочет.

— Например, не платит.

— Или платит только тогда, когда вышеназванная бюджетная поликлиника покупает лекарства у фирмы, связанной со страховой компанией невидимыми, но прочными узами… Понимаешь, есть федеральный фонд медицинского страхования и есть региональные фонды. Те региональные фонды, которые в нищих регионах, получают из федерального фонда дополнительные деньги, которые они будут расходовать на закупку лекарств. И кроме федеральною фонда, есть еще корпорация «Биомед». Также близкая г-ну Ашотову и его другу, который в нынешнем правительстве стал главой фонда страхования.

И вот когда посты в сфере здравоохранения были соответствующим образом поделены, г-н Ашотов и федеральный фонд медицинского страхования созвали глав региональных фондов и объяснили им популярно, что региональные фонды получат дополнительные деньги из центра в том и только в том случае, если, получив, употребят эти деньги на закупку препаратов, которыми торгует «Биомед».

— И сколько же стоили лекарства «Биомеда»?

— А сколько хотели, столько и стоили. В целом получалось раза в два с половиной дороже.

— А если бы главы региональных фондов отказались?

— А двое отказались.

— Кто?

— Один сибирский товарищ. У него в крае целая куча своих заводов, и он взял часть препаратов у них.

— И что с ним случилось?

— С ним? Ничего. Но его машину кто-то взорвал перед управлением здравоохранения.

— А кто был второй отказавшийся?

— Тарская область.

Сазан помолчал, потом уточнил.

— Из-за «Зари»?

— Разумеется. И не думай, что «Заря» ничего не отстегивала областному департаменту здравоохранения… Как тебе картинка? Люди заплатили два миллиона долларов за кресло, выбили из бюджета бабки, чтобы обналичить их через «Биомед», и вдруг какая-то Тарская область берет и покупает лекарства не у «Биомеда», а у «Зари». А если все за ней потянутся? Как говорят твои коллеги — «не по понятиям!» Люди ведь в долг брали, когда за кресло платили, им эти деньги надо отдавать, а из каких шишей?

— Ты это серьезно? На «Зарю» могли наехать, а Игоря могли убрать, потому что деньги из фонда медицинского страхования были потрачены на нее, а не на «Биомед»?

— Нет, я не серьезно. Я для примера.

— А еще примеры есть?

— Да сколько угодно. Три месяца назад я разговариваю с главврачом одной московской больницы. Девять корпусов, шесть тысяч коек — это такой кусок, что только что не больше всей Тарской области. Разговор все тот же: «Покупай наши препараты, тебе будет хороший откат». Механика-то та же: наш феноцистин стоит двенадцать долларов, а не сорок, а откат наш в два раза больше! Врач жмется. «Не велят, — говорит, — есть одна московская корпорация, „Стерх“. Московский фонд обязательного страхования у нее велит покупать». Ну, я его улещивать: «Так они ж иностранными лекарствами торгуют! Что ж вы делаете-то, а? Вы брать-то берите, так хоть своих кормите, а не чужих!» Улестил. Купил он у нас… А страховщики — раз! — и не платят.

Сазан чуть подался вперед, как кошка, почуявшая скребущуюся средь гречки мышь.

— И до сих пор не заплатили?

— Отчего же. Заплатили. Больница эта, надо сказать, известная — в нее много ваших коллег с огнестрелами привозят. Те, кто выжил, большие симпатии к хирургам питают, а главврач — как раз хирург. И знакомства у него весьма специфические. Ну, обратились мы к одному из таких знакомых…

— Кому?

— Некто Игнат. Я, Игнат, главврач… А «Стерх» тоже компания не без особенностей. Как говорят в ваших кругах — белый верх, черный низ. Пришли все: и верх, и низ. Со страховщиками на тринадцать человек набралось десять стволов, я перед ними порожний сидел, как пионер на слете… Шум, матюги… «Да вы на самого Лужка хвост напружили!», «Да как вам не стыдно гробить отечественного товаропроизводителя!» Самая экзотическая, словом, звучала аргументация Редко встретишь такое разнообразие доводов — от «беретты» и до «защиты российской промышленности». Я, признаться, думал, что дело стрельбой кончится.

— Не кончилось?

— Нет. Договорились так: фонд нам в этот раз платит, а второго раза не будет. И то — на фиг я туда второй раз сунусь! Половину пришлось Игнату за труды отдать, еще десять процентов все равно ушло в лужковский предвыборный общак, у меня от этой сделки рентабельность двадцать процентов! Я ниже ста вообще не работаю!

— И при чем здесь Игорь?

— А при том, что Игорь с главврачом — друзья. Это он ему «Зарю» сосватал сдуру, а я по его следам влез, как тупой. Знал, что из Игоря бизнесмен, как из баобаба, так нет же! Игорю до всех этих дел, как до луны, он ко мне в Москве приходит, глазки как два блюдца: «Ты знаешь, Дима! Я с Фиалковым разговаривал, они аналог нашего бетаферона покупают в шесть раз дороже! Ты с ним сходи поговори!» Поговорил, называется… Я еще поразился, что он знает, сколько у нас чего стоит.

— Ну и что? Почему эти, из «Стерха», должны подумать на Игоря?

— Потому что я его на стрелку с собой взял! — заорал Чердынский. — Потому что я его, дурака, жизни научить хотел! Ткнуть его носом в дерьмо и объяснить, что из-за самодеятельности его паршивой получилось! А он пришел на стрелку в свитерочке в полосочку, подходит к главному из «Стерха» и эдаким голоском отличника начинает на Адама Смита ссылаться. О свободе конкуренции и о том, что надо покупать тот товар, который дешевле и лучше. Всякое я слышал в своей жизни, но чтоб Адама Смита братве цитировали… И ты туда же. «Убийцы Игоря будут найдены!» Я, мол, за этим приехал в Тарск… На фиг тебе-то в Тарск было приезжать?

— Убийцы Игоря будут найдены, — повторил Сазан.

— И что? И что ты сделаешь с ними, а? Кого ты мочить будешь? Олигархов? Лужка? Семью президентскую? Ты понял, что я тебе сказал, или нет?! Что через медицину обналичиваются миллиарды на предвыборные кампании! Что твоего Игоря пристрелили просто на всякий случай, чтобы завод «Заря», коль скоро он лихой такой уродился, занимался экпортом продукции в какой-нибудь Пакистан, где взятки берут, а стрелять не стреляют, и в российский бюджет не лез. Бюджет — дело святое, особенно перед выборами! А у тебя фантазия, извини, на уровне разборки за пивной ларек!

Двери гостиной распахнулись, и в них появился один из ребят Сазана. В руках его была серая кошка.

— Звали, шеф? — осторожно осведомился он.

— Нет, — сказал Валерий, — у нас тут просто содержательная беседа о преимуществах бесплатного российского здравоохранения.

— А то я слышу — кричат вроде…

Чердынский вытянул голову. Охранник стоял в двери, приоткрыв ее, и сквозь щель была видна уходящая на второй этаж лестница и поднимающаяся по ней женская фигурка в халате.

— Извини, — сказал Чердынский.

Встал и побежал за фигуркой наверх.

Охранник исчез, а Сазан некоторое время сидел в гостиной один, смотря то на рояль, то на опустевшую плошку с салатом. Есть почему-то не хотелось. В голове шумело, и левое плечо как-то отяжелело и налилось усталостью. Еще утром, когда делали перевязку, Валерию казалось, что бинт наложен свободно. Теперь бинты вроде бы должны были разноситься и ослабнуть, а вместо этого они врезались в кожу, как если бы плечо распухло. «Блин, надо было у этого бывшего врача спросить насчет огнестрела», — запоздало подумал Валерий. Тяжело поднялся и прошел на кухню.

***

Виктория Львовна готовила на кухне обед, приспособив для чистки картошки Муху. Валерий никогда не видел Мухи за чисткой картошки, и поэтому он некоторое время стоял в дверях, любуясь на это удивительное зрелище. Наконец Муха спиной почувствовал присутствие шефа, воровато оглянулся, покраснел и сказал:

— Тут я типа того… в общем, меня попросили…

Виктория Львовна безжизненно подняла голову от шинковочной доски.

— Это ты, Валера? Садись.

Нестеренко присел на кухонный табурет.

— Вы долго еще здесь пробудете?

— А ты?

— Сколько нужно, — губы Валерия сложились в неприятную усмешку.

Виктория Львовна вздохнула.

— Демьян Михайлович был очень недоволен твоим приездом. Он сказал вчера… — Виктория Львовна запнулась.

— Так что он сказал?

— Что… он не намерен иметь дела с бандитами.

— И вы тоже хотите, чтобы я уехал?

— У комбината есть собственная служба безопасности, а в городе есть милиция.

— А если Игоря убили служба безопасности или милиция?

— Ты… ты серьезно так думаешь?

Валерий пожал плечами. Еще час назад он бы не исключил такой версии. Сейчас, после вдохновенного монолога Чердынского, его уверенность была несколько поколеблена.

— Когда Игорь уехал в Тарск?

— Два года назад. Сразу после университета.

— Как это получилось, что он уехал? Почему он не стал поступать в аспирантуру?

— Он поступил в аспирантуру и еще аспирантом ездил сюда консультировать. А потом…

— Что потом?

Виктория Львовна помолчала. Пятнадцать лет назад она казалась Валере Нестеренко почти старухой. Странное дело — теперь он видел перед собой стройную женщину немногим более сорока, женщину, которая еще с легкостью могла найти мужа или, по крайней мере, любовника…

— Это из-за меня, — сказала Виктория Львовна, — у меня тогда были очень плохие почки. Мне нужна была операция. Завод эту операцию оплатил.

— Как Игорь познакомился с Санычевым?

— Через Гаибова. Гаибов тогда работал на каком-то сибирском заводе… У него возникла эта идея — брать институтские лекарства, пробивать их через клинические испытания и производить на заводе, а у Игоря как раз было такое лекарство. Они пробили патент, Игорь к ним раз в месяц летал, а потом завод взяли и отобрали.

— Кто?

— Иностранцы какие-то. Гаибов тогда стал часто бывать у нас, он все рассказывал о своих проблемах. Там было что-то страшное. Какие-то бандиты, ОМОН руководство из окон швырял…

— А потом?

— Потом Гаибов ушел. На другой завод, тоже в Сибири. Вот тогда Игорь начал делать им феноцистин. Игорь опять туда ездил, привез десять тысяч долларов один раз и пятнадцать — другой.

— За лекарство?

— Просто задаток. Вот как раз на этом заводе замом главного был Санычев. У них опять начался какой-то конфликт с директором, а тут как раз на этот завод приехал тарский губернатор. Он в свите какого-то вице-премьера был, а вице-премьера потащили на завод, потому что завод хорошо себя чувствовал. Ну, Санычев с Гаибовым подружились с губернатором и пожаловались ему на судьбу, а тот и говорит: «Приезжайте ко мне, я вам даром такой же завод отдам, только вытащите его из выгребной ямы».

— И они приехали?

— Да. Стали составлять бизнес-планы. Игорь их консультировал. Потом они взмолились: Игорь, все, что хочешь, только переезжай в Тарск. Вот и переехал.

— Игорь часто приезжал?

— Нет. Он очень не любил Москву.

— А у него никаких неприятностей в Москве не было?

— В каком смысле неприятностей?

— Ну… следил кто-то за квартирой. Звонил. Угрожал.

— Да.

— Что — да?

— Звонили. Сначала звонили, а потом как-то вечером я возвращаюсь домой, рядом тормозят «Жигули», из них выскакивает громила под два метра и чего-то мне в руки пихает. И говорит что-то насчет того, чтобы Игорь в чужой бизнес не лез…

Виктория Львовна помолчала.

— Машина уехала, я выронила сумку и стою, потом смотрю — а у меня на руках дохлая кошка.

— Это когда было?

— Недели за две до его приезда. Последнего.

— Это который на конгресс?

Виктория Львовна кивнула.

— Вы ему рассказали?

— Когда приехал, рассказала.

— А он?

— Мы говорили только по телефону. Он был всего два дня и не заехал.

Валерий прикинул. Растерянный Игорь в холле «Рэдисон-Славянской». «У тебя неприятности с визой? Ты работал на оборонку и поэтому не можешь уехать?» — «Ах, да какая там оборонка…» Мог на него так подействовать рассказ матери? Возможно, и мог. Но сомнительно. Игорь был явно озабочен именно невозможностью отъезда, а не тем, что какие-то гниды, участвовавшие в дележке денег из медицинского фонда, были недовольны его поведением. Конечно, нынче такие времена, что любой человек имеет массу запуток. Но не из-за всех запуток стреляют. В московских историях были замешаны серьезные люди, серьезные люди не делают таких глупых ошибок и не убивают ученого технолога вместо того же Чердынского, который тот еще фрукт…

— Ты бы накрыл на стол, — сказала Виктория Львовна, — мы обедать будем. Меня этот швед пирог с лимоном научил делать.

— Я поеду, — проговорил Валерий. — Дела.

Когда он уходил, дверь в гостиную была широко распахнута. Чердынский сидел за роялем и играл что-то надрывное. На диване, заботливо укутанная пледом, лежала Яна и слушала своего бывшего любовника. Чердынский то ли не услышал шума в прихожей, то ли не счел нужным прерывать игру.

Виктория Львовна вышла проводить Валерия. Она стояла, держа на весу мокрые руки, и смотрела, как дворовый приятель ее сына надевает мягкое длиннополое пальто.

— Что вы так на меня глядите, — внезапно спросил Нестеренко, — это ведь не я убил Игоря, а?

— Его убили такие, как ты, — спокойно ответила Виктория Львовна.

У калитки водитель поспешно счищал мокрый снег с черного «хаммера» Мокрые крылья машины блестели в свете новенького галогенного фонаря, как бока загнанной лошади, из трубы глушителя шел черный нехороший дым — местный паршивый бензин явно не шел на пользу заграничной тачке.

— Ну что, поговорили? — спросил Лешка Муха, когда Сазан нырнул в накуренное тепло машины.

— Да. Очень душепользительная была беседа.

— Душепользительная в каком смысле?

— А в том смысле, — усмехнулся Нестеренко, — что когда бандиту рассказывают о разборках на самом верху, ему становится тепло на сердце и он думает: «А я-то порядочней, чем эта хевра».

— И что он рассказывал?

— Что Игоря убили из-за того, что медицинские деньги идут в предвыборные общаки. Что высокие московские политики не разобрались, кого давят…

— А тебя эта версия не устраивает?

— Если Игоря убили из-за федеральных запуток, то зачем стреляли в меня?

***

Губернатор области Виктор Жечков сидел в своем кабинете в чрезвычайно дурном расположении духа. Дурное это расположение проявлялось в том, что у губернатора болела голова. Он непрерывно хватался за толстую, зеленоватого стекла бутылку с минералкой, утирал лоб и красными воспаленными глазами глядел на своих собеседников.

Разговор в кабинете шел на смеси русского и английского, причем русским пользовались в основном двое из присутствующих, а именно: арбитражный управляющий «Тарскнефтеоргсинтеза» и начальник службы безопасности губернатора Антон Кононов, а английским — соответственно сам губернатор и доктор Гертцки.

Причину дурного настроения губернатора понять было трудно, тем более что речь шла о событии чрезвычайно приятном — об инвестициях в областную экономику ста девяноста миллионов долларов. Инвестировал доллары шведский концерн «Ланка-Гештальт», а объектом инвестиций должен был служить Тарский нефтехимический холдинг.

Идею холдинга выдвигал гендиректор «Зари» Демьян Санычев еще в позапрошлом году, когда они с губернатором были не разлей вода. В те поры предполагалось, что в холдинг войдут все четыре нефтехимических предприятия города, а главой холдинга, натурально, станет либо Санычев, либо его зам.

Два месяца назад, уже после того, как Санычев с губернатором поругались насмерть, холдинг-таки был образован. Но вошли в него уже не четыре, а три предприятия: «Тарскнефтеоргсинтез», «Тарский азот» и «Тарскшина». «Заря» в этом списке, естественно, отсутствовала, и отсутствие-то ее и служило основной темой дискуссии.

— Господин Жечков, — спокойно разводя руками, объяснял доктор Гергцки, — мы не будем покупать этот холдинг. Когда вы предложили нам этот проект, речь шла о компании, в состав которой входит «Заря». Мы видим перспективы для развития бизнеса «Зари». Мы готовы в нее инвестировать. Но мы не готовы инвестировать в три мертвых завода. Это значит зарыть деньги в землю.

— Я могу гарантировать, — сказал губернатор, — что после выборов «Заря» войдет в холдинг.

— Ну тогда мы и поговорим после выборов.

— Но деньги — то на выборы нам нужны сейчас! — резко сказал начальник охраны.

— Я не вижу связи между предвыборными тратами и инвестициями в «Тарскнефтеоргсинтез», — слегка удивился доктор Гертцки.

— Вы только проинвестируйте, — сказал арбитражный управляющий «Тарскнефтеоргсинтеза», а уж до выборов эти деньги сами дойдут. Да за пять миллионов не то что Жечкова — обезьяну из зоопарка можно губернатором выбрать!

— Господин губернатор, — сказал доктор Гертцки, — наш концерн два раза делать бизнес в России и два раза получать… как это у вас называется? Получать обман. Один раз мы продали препарат господину Брынцалову, и господин Брынцалов не заплатил за препарат, а расфасовал его и продал сам. Другой раз мы купили завод в Краснодаре, а русский директор разворовал завод и выкинул нас с него со словами, что мы фашисты. Это хорошо, если «Заря» войдет после выборов в холдинг. А если она не войдет? Получится, что мы купили три мертвых завода и еще потратили пять миллионов совсем непонятно на что. Как я объясню нашим акционерам, почему мы купили эти три мертвых завода?

— Почему же «Заря» не войдет в холдинг? — сказал губернатор.

— Может так получиться, что мы дадим вам денег, а вы проиграете выборы. А может получиться так, что вы выиграете, а «Заря» все равно останется сама по себе.

— Доктор Гертцки! — сказал губернатор. — Вы получите «Зарю». Есть куча способов поставить завод на колени. Но если я поставлю «Зарю» на колени сейчас, то это будет стоить мне полмиллиона голосов. И если я не получу от «Ланки» денег сейчас, это тоже будет стоить мне полмиллиона голосов.

— Господин губернатор, — сказал Гертцки, — в Тарске ходит много слухов о том, что ссора между вами и Санычевым — это просто пьеса для зрителей. Говорят, что Санычев будет финансировать своего кандидата лишь до тех пор, пока тот не выйдет во второй круг, а потом он его снимет И окажется, что мы три раза делать бизнес в России и все три раза нас обманывать Наш концерн не согласен, чтобы его три раза обманывать.

***

В три часа дня опера Яков Царьков и Александр Синицкий постучали в дверь хорошей трехкомнатной квартиры на пятом этаже престижного дома, в которой обитал Лесько с супругой и тещей. Квартира Лесько была не то чтоб богатой, но довольно зажиточной: в комнате стоял изрядный плоскоэкранный телевизор, в спальне — новый гарнитур, и большая кухня была уставлена техникой, бывшей явно не по карману среднему российскому служителю порядка.

Жена Лесько — полная сорокалетняя женщина в бигуди и халате — встретила ментов с нескрываемой враждебностью. Пробормотала что-то нелестное и удалилась в ванную — навести на себя лоск.

Тем временем в прихожей показалась сухонькая старушка, кутающаяся в пуховый платок, — видимо, мать Зинаиды. Старушка провела оперов в кухню и поставила чайник. На пластиковом столе появились корзиночка с фруктами и большой, с розочками, торт.

— Андрюша вчера принес, — сказала старушка. — Вот оно как складывается. Андрюши уже нет, а торт есть.

— А он во сколько вчера домой пришел? — спросил Царьков.

— Около восьми.

— А ушел?

— Около десяти.

Царьков оглянулся. Зинаида уже стояла на пороге кухни, без бигуди, но с ярко накрашенными губами.

— Доигралась, — сказала старуха, — я ей говорила, не надо доводить мужика…

— А что — довела! Что — довела! — пронзительно вскрикнула Зинаида. — Что, мамаша, вам бы приятней было, если бы мы, как нищие, жили!

— Замолчи, дура!

— А вот и не замолчу! — заорала Зинаида. — Все живут, как люди, один Андрюша должен забесплатно горбатиться, так? Ты думаешь, эти двое, которые пришли, ничего не имеют? Их послали все на Андрюшу списать, вот они теперь и будут списывать!

— Тьфу ты, стерва! — сказала старуха. — Не слушайте ее, товарищи милиционеры, из-за нее мужик погиб! Вот она его так всю жизнь пилила…

— Зинаида Семеновна, — сказал Царьков, — а скажите, двадцать третьего февраля поздно вечером ваш муж где был?

— Двадцать третьего? — Зина громко фыркнула. — Дома пьяный спал!

— А это кто-нибудь может подтвердить?

— Да вы что? Или забыли, какой двадцать третьего день? Они в отделении выпивали допоздна, а в одиннадцать его патруль домой притащил, он лыка не вязал! Они его на улице остановили, он в машину не мог залезть, увидели, что свой, и сами до дома довезли.

— Какой патруль?

— Да откуда я знаю? ГАИ, наверное… А что такое двадцать третьего было?

— Химика этого убили, с «Зари», — сказала старуха.

Зина уперла руки в боки.

— Все на Андрея хотите повесить, да? Как вам не стыдно, сволочи вы поганые! Милиционера, товарища вашего, бандит застрелил, а вы под бандита ложитесь! Да при старой власти кто ж вам этак-то позволил бы товарищей марать, а!

— Мы не мараем, — сказал Царьков, — мы просто выясняем обстоятельства…

— Сволочи! Этот бандит ваш — он милиционера убил! А вы.

Тут жаркий монолог Зинаиды был прерван звонком в дверь.

— Откройте, — сказал Царьков

На пороге стоял невысокий мужичок с козлиной бородкой и растерянным взглядом. Зинаида при виде его внезапно смутилась.

— Ну в чем дело? — спросил Царьков. Тот засуетился, вытащил из кармана толстый белый конверт.

— Вот, — сказал он, — принес…

— Кому? — уточнил Царьков.

— Ну Андрею Никитичу…

Обвел растерянным взглядом прихожую.

— Да вы, Зинаида Семеновна, никак меня не узнаете? Я с нижнего ларька…

— Лесько вчера убит, — спокойно сказал Царьков. Торговец растерянно захлопал глазами.

— Убит? А вы кто такие?

— Оперативники. Из другого отделения.

Торговец озадачился.

— А может… это… вы возьмете?

— Зачем?

— Ну тоже защищать будете…

— Лесько вымогал у вас деньги? — с ледяным спокойствием уточнил Царьков.

— Да нет, ребята, какое вымогал… Я сам… ну, порасспрашивал, мне говорят, плати Лесько, он и от бандитов в случае чего прикроет, его Спиридон на день рождения звал…

— Это провокация! — внезапно завизжала Зинаида.

— Санька, проводи человека, — сказал Царьков И раньше, чем растерянный владелец ларька успел опомниться, Синицкий скользнул вместе с ним за дверь. Царьков захлопнул замок.

— Пойдемте, Зинаида Семеновна, — сказал он. Женщина, понурив голову, вернулась за ним на кухню.

— Значит так, Зинаида Семеновна, — жестко сказал Царьков. — Давайте договоримся так. Либо мы раскручиваем на полную катушку все. Всех этих ларечников, которые носили вашему мужу деньги. День рождения у Спиридона и прочие прелести. Либо вы без истерик и криков о бандитах отвечаете на вопросы о вчерашнем дне. Ваш муж вернулся около восьми и ушел около десяти?

— Да.

— Он не собирался никуда уходить в этот день, верно?

— Не собирался.

— Ему позвонили или за ним пришли?

— Пришли, — сказала старуха.

Зинаида кинула на мать ненавидящий взгляд.

— Кто пришел?

— Не видела я, кто пришел1 — заорала Зинаида. — В дверь позвонил, Андрей открыл, шу-шу-шу, и уехали!

— На чем?

— На «опеле». Он, «опель», на меня записан, — с вызовом сказала женщина. — А вы его на штрафной стоянке держите. Если чего с ним случится, я этого так не оставлю!

Царьков и Синицкий переглянулись.

— Значит так, Зинаида Семеновна, — сказал Царьков, — есть предписание произвести обыск у вас в квартире. Вот ордер, зови, Саня, понятых…

Обыск продолжался часа три. Из ящика бюро изъяли старые записные книжки Лесько. Из сейфа — пять тысяч долларов, происхождение которых хозяйка объяснить не смогла. За обложкой «Медицинской энциклопедии» обнаружилась целая пачка старых акций МММ — скорее всего, хозяева в досаде просто забыли о скоротечном сокровище.

Царьков не поленился слазить на антресоли. Те были забиты невероятным хламом. Рачительная хозяйка всему надеялась найти применение: старым плинтусам, отодранным при ремонте квартиры, рулонам обоев, которых уже не осталось в комнате, гигантской коробке из-под импортного телевизора, в которую были впихнуты коробочки поменьше: от видеомагнитофона и телефона. Царьков копался во всем этом хламе со странным чувством. Две недели он требовал санкции на арест Лесько — две недели он обивал пороги замов Молодарчука и самого и.о, начальника облУВД, он даже совершил почти немыслимый для милиционера поступок — пошел с материалом о Лесько в газету «Вечерний Тарск», — и вот наконец он дорвался до своего. Он ущучил продажного мента, который работал на преступную группировку. Но почему-то радости не было. Была головная боль, и было красивое, белокожее лицо московского бандита с рыжеватыми волосами и холодными глазами цвета мореного дуба, и были узкие пальцы московского гостя, открывающие дверцу угольно-черного, как глаза сатаны, «хаммера».

В семь вечера тяжелая железная дверь с кодовым замком захлопнулась за обоими ментами. Жилой дом, как уже сказано, был расположен в престижном и чистом районе. Из квартиры Лесько открывался великолепный вид на скованную льдом Тару, а сам подъезд выходил в другую сторону, на широкую и чистую улицу. Прямо рядом с подъездом была остановка троллейбуса, обросшая двумя киосками.

Яша заглянул в один из них и был не особенно удивлен, распознав в продавце того самого мужичка с козлиной бородкой, который четыре часа назад приходил с деньгами в квартиру Лесько. Царьков поманил его пальчиком, и мужичок покорно покинул торговое место и вышел к операм.

— Ты за что Лесько-то платил? — спросил хмуро Царьков.

— Ну известно что… охранял…

— От кого охранял-то?

— Да ходили тут ребята, от Спиридона. Пятьсот баксов в месяц требовали, прикинь? У меня и бабок-то таких нет, иной день ста рублей не наторгуешь, а они туда же: «Мы тебя, бобер, в натуре уроем, киоск пожжем…» Я уж и не знал, что делать, а потом Мишка — он тут тоже торгует — надоумил, что у нас рядом крутой опер живет. И денег возьмет немного, и братков этих уроет…

— Урыл?

— В лучшем виде! Приехал «газик», всех забрал в отделение, ко мне на следующий день извиняться пришли, чуете? Ну не они сами, а их дружки. Так, мол, и так, ты их извини, а заявление отзови. А то рыбам скормим.

— Да, — усмехнулся Санька, — знатно извинились.

А Царьков добавил:

— Он же тебя развел.

— Кто?

— Лесько. Сам на тебя бандитов натравил, сам и защитил. Их через три метра выпустили. Не помню я что-то такого, чтобы Лесько Спиридоновых братков в обезьянник сажал…

— Может, так оно и было, — проговорил ларечник, — а делать-то что? Ведь опять сейчас наезжать будут. А вы меня просто так разве станете охранять?

— У милиции работа такая, — сказал Царьков, — охранять не за деньги, а за налоги. Которые за деньги охраняют, те бандитами называются.

— Так разве ж я налоги плачу? — вздохнул ларечник.

Царьков помолчал, потом спросил:

— Ты здесь вчера был?

— Ага. С девяти и до девяти. Сколько ларек работает.

— Не видел, как Лесько отъезжал?

— Он не сам отъезжал, — сказал ларечник. — За ним какой-то мужик приехал, и они гуськом уехали. Мужик на своей, а Лесько на «опеле».

— Мужика опознать можешь?

— Да откуда? Темно, да снегопад. Он по уши в шапке и воротник поднял. Большой, начальственный. Такие не бормотуху покупают, а коньяк с конфетами.

— Не браток?

— Не-а, — сказал ларечник. — На этих у нас глаз наметанный. Эти, когда мимо идут, спиной чувствуешь — либо не заплатят, либо побьют.

— А машину его видел?

— Он ее за углом поставил. Иномарка черная, и стекла темные, а номера все в грязи. Ларечник усмехнулся и добавил:

— Да тут уже спрашивали.

— Кто?

— А вот те самые, которых спиной чувствуешь. Москвичи.

— Почему ты решил, что москвичи?

— А номера на джипе московские. Знаете, какой джип? «Хаммер», таких, говорят, на всю Россию два десятка…

Садясь в разъездную «пятерку», Синицкий оглянулся на окна квартиры Лесько: окон было много, и они уютно светились синим и розовым.

— Да, — сказал он, — неплохо служить бандитам, а?

— А может, наймемся? — усмехнулся Царьков. — Глядишь, на «хаммере» прокатят… Синицкий мрачно сплюнул.

— У тебя чего-нибудь пожрать есть? — спросил он. — Сил нет, в брюхе как шрапнель рвется. Вроде на медосмотре сказали — язва начинается.

Глава 6

Пацаны Валерия действительно появились при доме Лесько, а поскольку у них не было двухчасового совещания на предмет увеличения раскрываемости преступлений и сильно поддатого заявителя, который явился к Царькову с плачем об угнанном «Жигуле», то и появились они там на три часа раньше.

Визит принес неожиданные результаты. Муха не сомневался, что стреляли в Валерия по указанию Спиридона. Однако со слов ларечника вдруг выяснилось, что субъект, который закатился в квартиру к ничего не подозревающему Лесько, был солидный господин в пальто и добротной шапке и на местных отморозков не походил.

Еще более настораживало описание иномарки: она была черная и начальственная, и образовалась она у дома Лесько спустя полтора часа после того, как гости стали разъезжаться из церкви — большею частью именно на таких представительских иномарках. А ни Спиридона, ни его братков у церкви опять-таки не было.

И тут Лешка Муха внезапно сообразил то, что шефу его пришло в голову намного раньше: в том, что касается потенциальных следов, вчерашняя пальба выглядела куда более перспективной, чем убийство Нетушкина. Убийство Нетушкина готовилось профессионально, тщательно, киллер давно уже покинул город и никакими уликами с места преступления его не добудешь. Напротив — стрельба по московскому авторитету велась в страшной спешке и вдобавок кончилась конфузом и трупом киллера. Посредник был в летах, а не мальчик на побегушках, он явно не был привычен именно к таким ситуациям и все равно не растерялся, сумел удрать, у дома Лесько поставил тачку там, где ее никто внимательно не рассматривал…

Мент? Бывший военный? Эфесбешник? Лешка Муха принялся за методичные поиски, и к вечеру ему повезло. «Опель» Лесько нашли не где-нибудь, а на Новой Варварке — узкой, плохо заасфальтированной улице, змеившейся над крутым берегом Тары.

Улица кончалась тупиком, а метрах в пятидесяти внизу шла набережная. Местный бомж, собиравший бутылки у пристани, рассказал, что вчера вечером рядом с тропинкой, ведущей с Варварки к набережной, стояла черная иномарка с затененными стеклами.

Муха звякнул Валерию, и тот объявился через двадцать минут, закутанный по горло и какой-то слишком бледный.

Молча выслушал бомжа и задумчиво обозрел необъятную, уходящую вдаль ледяную реку, вмерзший в лед причал и протоптанную в снегу тропинку, взбегающую по заросшему деревьями склону к Варварке.

— Я подумал, хозяин в казино пошел, — сказал бомж про владельца черной иномарки. — Оно тут близко, казино-то.

Валерий внимательно глядел вверх. Парк, разбитый на крутом берегу Тары, был отгорожен от набережной черной чугунной решеткой, и тем, кто пользовался тропинкой, надо было через эту решеточку перелезать. Метрах в двадцати за деревьями тропинка как будто расширялась, Валерий углядел в переплетениях голых ветвей угол здания и зад грузовой фуры.

Валерий перелез через заборчик и побрел по тропинке вверх. В другое время Валерий через заборчик перепрыгнул бы, но сейчас ему вовсе не хотелось прыгать, а, наоборот, хотелось сесть куда-нибудь в тепло и заснуть. Валерий даже не обратил внимания, что он не перепрыгнул через заборчик, но Муха обратил и решил, что плечо у шефа должно болеть довольно сильно.

Поэтому Муха тоже через забор перелез, чтобы не колоть глаза шефу физическим превосходством, и пошел вслед за ним.

Тропинка быстро кончилась асфальтированным пятачком, примыкавшим к трехэтажному каменному особняку. Посреди пятачка разгружалась старенькая с жестяным кузовом «газель», и двое рабочих таскали ящики в раскрытый зев подвала. Над входом в подвал, на жестяном козырьке, была укреплена миниатюрная неподвижная телекамера.

Валерий и Муха подняли глаза и уставились на камеру, как кролики на удава.

***

Фасад заведения, чей черный вход так заинтересовал Валерия, находился на соседней улице Чкалова. Заведение носило название «Радуга», каковое слово и было гордо начертано неоновыми завитушками поперек шести разноцветных полукружий. Седьмой, желтый, цвет в радуге отсутствовал по причине неисправности в электропроводке. Чуть ниже значилось: ночной клуб. Сбоку от неоновой радуги тоже моргал глазок телекамеры.

Время было еще детское — на огражденной деревянным забором парадной стоянке сиротливо ютились два траченных молью джипа.

Внутри было прохладно и не людно. Игровые столы были, видимо, расположены где-то выше, а весь первый этаж был отдан под ресторан, устроенный довольно изящно для провинциального городка: стальные ребристые колонны взлетали далеко вверх, пол был отделан сероватым спокойным мрамором, и всю середину ресторана занимал круглый голубой бассейн с прозрачными стенками. Между крупных водорослей лениво плавала какая-то фауна, и в полуметре над бассейном укрепленный на стальных нержавеющих сваях поблескивал толстый стеклянный круг. Круг этот, собственно, и служил сценой.

На сцене тихо пела семнадцатилетняя девчушка с угловатым, не по-детски взрослым личиком. На девочке была грубая черная рубаха, белые джинсы и черные кеды с высокой подошвой. Видимо, девочке позволяли забавлять народ, пока не наступало время крутых гостей, коньяка «Белый аист» и стриптизерок.

Валерий молча разместился за столиком и подождал, пока к нему подкатится официант с большим кожаным меню.

— Чего желаете? — осведомился официант.

— Директора, — ответил Валерий.

Прошло минут пять или шесть — и к Валерию, неслышно отодвинув стул, подсел невзрачный сорокалетний кавказец в хорошо пошитом костюме.

— Чем могу служить? — спросил кавказец. Акцент выдавал в нем долго живущего в России азербайджанца.

— У тебя на заднем дворе стоит телекамера. Изображение записывается на пленку, так?

— Допустим, — осторожно сказал азер.

— Мне нужны пленки, которые были сняты вчера. С восьми до десяти часов.

— Можно узнать, какую организацию вы представляете? — спросил азер.

Вопрос был наверняка лишним. Вчерашнюю стрельбу показывали в новостях. Валерий вынул из внутреннего кармана пиджака пачку долларов в банковской упаковке.

— Ассоциацию попечителей ночных клубов, — сказал Валерий, — мы хотим пожертвовать денег на содержание вашего богоугодного заведения.

Директор взял пачку и с некоторым сожалением рассмотрел ее.

— К сожалению, — сказал он, — я не могу единолично решить этот вопрос. Вы не могли бы подождать в зале?

Валерий убрал пачку в карман.

— Я подожду. Как зовут девочку, которая поет?

— Мирослава. Это ее настоящее имя, — помолчал и добавил:

— И не купайтесь в аквариуме.

— Что?

— У нас тут, когда напьются, любили купаться в аквариуме. Так хозяин распорядился запустить туда скатов. Вчера одного придурка так шибануло, что «скорую» пришлось вызывать…

***

Ресторан в ночном клубе «Радуга», несмотря на директора-азербайджанца, явно специализировался на русской национальной кухне. Москвичам подали селедку, густо упрятанную под красную свекольную шубу, пышущие жаром расстегаи и пирожки с визигой и, разумеется, икру, отсверкивающую в хрустальной вазочке, подобно груде мелкого черного жемчуга.

Валерий не знал, кому принадлежало заведение. Если Спиридону, можно было ждать всего, чего угодно, — вплоть до стрельбы из автоматов от входа.

Есть Валерию не хотелось, он поудобней расположился на стуле и стал слушать, как поет девочка. У девочки были черные, коротко стриженные волосы, карие глаза и белые, слишком крупные зубы, и отражение девочки в воде было как призрак русалки.

— Валерий Игоревич?

Сазан поднял голову.

Рядом с его столом стоял незнакомый человек. Человеку было лет сорок, и он был жилист и сухощав, но невысок ростом. Это было странное сочетание: обычно невысокие люди к сорока годам либо расплываются пончиком, либо, напротив, производят впечатление дохлого кузнечика. Щегольский покрой сшитого в Париже пиджака не скрывал ни легкого, сильного, как у удава, тела, ни широких борцовских плеч. У человека были бледно-голубые глаза и полные красные губы, и лицо его было бы очень красивым, если бы не толстый красный шрам, выныривавший откуда-ю из-под белого воротничка рубашки и кончавшийся слева от подбородка. Человек глядел холодно и уверенно, как глядит на мир смотровая щель бронированного танка. Валерий скосил глаза и увидел, что каблуки у незнакомца довольно высоки — сантиметра три. Но даже с этими каблуками он был ниже Валерия на полголовы.

— Семен, — сказал человек, протягивая руку, — Колунов.

Нестеренко встал.

— Валера.

Ладонь Колуна была неожиданно узкой и аристократической, длинные пальцы слегка ответили на рукопожатие, словно не хотели выдавать всей силы крестного отца области.

Валерий уже слышал кое-какие эпизоды из биографии Колуна. Звезда Семена Семеныча начала восходить в 1993 году, когда лидер одной из многих роившихся в городе группировок оценил бесперспективность одноклеточного рэкета. В сопровождении трех боевиков Колун явился в кабинет директора местного трубопрокатного заводика и осведомился, собирает ли тот деньги на ваучеры.

— Да, — удивился директор.

— Значит так, — распорядился Колун, — ваучеры отдаешь мне. Я покупаю завод на чековом аукционе, пакет делим пополам.

Известный своей жестокостью бандит подействовал на красного зубра гипнотически: тот безмолвно отпер сейф и выдал Колуну сумку с ваучерами. Аукцион прошел успешно, Колун купил контрольный пакет завода «А моя половина?» — заикнулся через месяц директор. «Какая половина?» — удивился Колун. Директор неосторожно возмутился и вылетел из окошка своего расположенного на третьем этаже кабинета.

Со следующим заводом обошлись еще проще: его владельца вытащили прямо из уютного салона «ауди» на обледеневшей дороге и повезли побеседовать с Колуном. Трудно сказать, к каким аргументам прибег бандит во время беседы: а только в тот же вечер директор подписал договор об аренде завода Семеном Семеновичем сроком на сто лет.

Широкую известность Семену Семенычу принес фирменный способ общения с конкурентами. Способ заключался в следующем: на заводе в Неяшеве закупались спаренные авиационные пулеметы и устанавливались в подъезде, к которому подкатывал автомобиль конкурента. Пулеметов было два, три, четыре — в зависимости от количества простреливаемых направлений. Клиент прибывал, пулеметы включались и начинали работать в режиме газонокосилки. Количество телохранителей, машин с охраной, а так же качество брони в данном случае не имело значения: даже от бронированного «мерса» оставалась кучка молотого кофе.

Колун непринужденно сел, не оглядываясь, есть ли сзади за ним стул, словно ожидал, что стул там окажется непременно и сам собой. Валерий тоже вернулся на свое место. Откуда-то мигом подлетел официант со свежим стаканом и бутылкой минералки. Колун окинул взглядом стол.

— Не пьешь? Правильно делаешь, я тоже мозги в стакане не топлю, так что за знакомство чокаться не будем… Как плечо?

— Пустяки.

Колун оглянулся.

— Пацаны, — сказал он, обращаясь к спутникам Валерия, — вы бы отошли куда-нибудь. Мне с вашим шефом перетереть надо. Во-он хоть туда…

За столиком, на который кивнул Колун, сидели двое. Очень квадратные и очень неулыбчивые. Валерий едва заметно качнул головой, и его ребят как ветром сдуло.

— Что за базар насчет пленки?

— У мента, который в меня стрелял, был напарник. Напарник уехал на «опеле». «Опель» он бросил около парка, сбежал по лестнице вниз и уехал на другой тачке. По лестнице он бежал мимо вашей телекамеры.

Колун думал довольно долго. Девчушка на эстраде перестала петь, и Валерий искоса заметил, что она глядит на его собеседника с завороженной и жадной тоской.

— Ну что ж. Пошли, — наконец сказал Колун.

Они поднялись по деревянной лестнице на второй этаж. За балюстрадой обнаружилась стальная, обшитая деревом дверь. Дверь вела в коридор, узкий и длинный, с нехорошим бетонным запахом. В самом конце коридора оказалась еще одна сейфовая дверь с глазком и табличкой. На табличке значилось: "Агентство безопасности «Аргус».

Дверь убралась с пути Колуна мгновенно, словно ей сунули пистолет в зубы. В маленькой приемной сидели сразу трое парней. Дверь направо, в кабинет, была приотворена.

В кабинете скучал тот самый директор, который выходил к Валерию. Перед ним на столе стояла гроздь мониторов. На одном из мониторов был виден обеденный зал и двое ребят Валерия за столиком. Ребята держались довольно настороженно и то и дело поглядывали на бронированную дверь, за которой скрылся их шеф.

— Вчерашние пленки, — сказал Колун, — с заднего входа.

Директор помялся и пошел распорядиться. Вернулся он через пять минут с двумя видеокассетами.

— Когда была стрельба? В десять?

— Десять двадцать.

— Начни с десяти двадцати, — приказал Колун директору.

Но пленка оказалась пустышкой. Человек, выскочивший из «опеля», то ли помнил о телекамере, то ли просто случайно бежал не по асфальтированному пятачку, а тропкой, проложенной меж деревьев. А тропка в поле зрения телекамеры не попадала. А может, человека и вовсе не было — кто знает? Черная иномарка, которую вечером видел на площади бомж, — это, согласитесь, еще не доказательство.

Через некоторое время Валерий оторвался от экрана и увидел, что дверь в предбанник открыта и в этом предбаннике стоит Мирослава. Колун поднялся и вышел в предбанник, притворив за собой дверь. Валерий услышал его спокойный голос, потом резкий шлепок и короткую, но отчаянную возню.

Спустя несколько мгновений Колун вернулся в кабинет. Он был абсолютно спокоен. Судя по звукам, девушка попыталась дать ему пощечину. Ничего у нее, конечно, не вышло: не та у Колуна реакция, чтобы местная певичка успела бы съездить ему по щеке…

— Пусто, — сказал Колун через час, когда были просмотрены и десятичасовая пленка, и другие, более ранние, на которых редкие прохожие, закутавшись в плащи, шныряли по лестнице туда и обратно. — Возьмешь кассеты?

— Пожалуй, — ответил Сазан.

Был небольшой шанс, что сообщник Лесько все-таки попал под прицел видеокамеры — в том случае, если, оставив машину на набережной, он поднялся по тропинке и сел в поджидавший его «опель».

— Там поляну накрыли, — сказал Колун. — Пойдем вниз.

Внизу было уже довольно много народу. Ребята Сазана облегченно встрепенулись, заметив возвращающегося шефа. Мирославы нигде не было видно. Колун внимательно оглядел шумный зал, словно высматривая кого-то, рывком отодвинул стул и сел напротив Валерия.

— Ты, говорят, все утро в ментовке провел?

— Я же все-таки мента вчера застрелил.

— И что ментовка?

Валерий не спеша расправлялся с закуской.

— Ментовка, скажем так, на ушах не ходит. В ментовке уверяют, что этот самый Лесько зимой по указке некоего Спиридона шлепнул водилу.

— Ты в больницу ездил. С опером… Царьковым.

— Если быть точным, с Царьковым я никуда не ездил. Правильный мент Царьков не стал садиться в мой джип. Так что он ехал на своей сноповязалке, а я следом.

— И что тебе сказал этот Царьков? Что Лесько шестерил на Спиридона?

— Еще он сказал, что Спиридон шестерит на тебя.

Длинные, тонкие пальцы Колуна сжались в кулак.

— Брехня, — сказал Колун. — Я не общаюсь с отморозками. Только одного и надо ментам — людей поссорить.

— Странно, что Спиридон вздумал наезжать на «Зарю». Рылом Спиридон не вышел для такого занятия.

— Я не заказывал тебя, — сказал Колун. — Зачем мне тебя заказывать? Я тебя даже не знаю.

— А Спиридон?

— Откуда я знаю? Я Спиридона последний раз два года назад видел, когда наследство Сыча делили. Не скажу, чтоб дележ был особо мирный…

Колун некоторое время молчал.

— Ты правда Нетушкину приятель?

— Да. Мы росли в одном дворе.

— Ты же его старше.

— Ну и что?

— Зачем ты сюда приехал?

— За убийцей Игоря.

— И все?

— И все.

Колун усмехнулся.

— Послушай, Сазан, я не разевал рот на «Зарю». Если Санычев хочет ходить один — пусть ходит. Но если он будет ходить под тобой, это совсем другой расклад. Есть дело о том, кому достанется «Заря». Это одно дело. И есть дело о том, кто завалил твоего Игоря. Это другое дело. Если ты хочешь найти убийцу Игоря — это твое святое право. Только скажи — я тебе всем помогу. Если ты глаз положил на комбинат — тогда извини. Тогда кто-то из нас мертвым будет.

Валерий некоторое время смотрел на собеседника. Самое странное было то, что Колун ему нравился. Они были одного поля ягоды, и Валерий знал за собой штучки почище тех, что проделывал Колун. Валерий понимал, что, скорее всего, это самый опасный его враг в области и что слова Колуна о том, что он не виновен в убийстве Игоря, — это туфта, которую тот обязан был произнести, но ничего поделать с собой он не мог. Колун был слишком на него похож. Он нравился Валере, так же как вчера ему понравился губернатор, хотя губернатор не подал ему руки и чуть не во всеуслышание назвал бандитом.

— А почему ты думаешь, что дело о том, кому принадлежит «Заря», и мертвый Игорь — это два разных дела?

— Потому, что Игорь — это существенная часть капитала «Зари». Без него этот завод, как «мерс» без движка. Я так думаю, что даже Спиридон не стал бы портить собственное имущество.

— Но ведь Игорь должен был уехать с «Зари». И можно было решить, что если кого-то вычеркивать, так именно того, кто уже все равно снят с баланса…

Колун долго — очень долго — оценивающе глядел на Валерия.

— А ты знаешь, на чем завод зарабатывал деньги?

— На лекарствах.

— На новых лекарствах. Генноинженерные препараты, три в производстве, девять в испытаниях. Не много ли — двенадцать лекарств за полтора года?

— Много.

— Тогда откуда столько?

— От советских военных…

— Они их крали. На Западе.

Валерий слегка поднял брови.

— Не понял.

— Они их крали Срок испытания лекарства на Западе — десять лет, у нас — год. Санычев, Нетушкин и Чердынский просматривали западные публикации, выбирали то, что их интересует, и Игорь синтезировал вещество. Если он не мог его синтезировать, они платили штуку баксов, и какой-нибудь русский лаборант, работающий на «Новонордекс» или «Беррингер», садился писать письмо в Россию и капал в правый верхний угол капельку из пипеточки. Нетушкин капельку изымал и клал ее в питательный раствор…

Представляешь, какой кайф испытал какой-нибудь «Беррингер», когда обнаружил, что его новый препарат русские производят уже второй год и получают лицензию на экспорт его в Уругвай?

Валерий молчал.

— Ты знаешь, чем раньше занимался Чердынский?

— Он врач.

— Он такой же врач, как я — сантехник. Тарский химфармкомбинат занимался производством бактериологического оружия. Чердынский курировал комбинат по линии КГБ. В 1981 — 1984 годах Чердынский был в Сирии. Не то предотвращал эпидемии, не то организовывал… не знаю. Врать не буду. Важно, что у него был приятель. Приятеля звали Сайд Алихани. Тогда он был чиновником. Теперь он бизнесмен. В 1998 году Сайд Алихани выиграл у ООН какой-то конкурс на предмет поставки в Черную Африку цисплантина…

— Че-го?

— Штука распознавать СПИД. Делает шведско-американский концерн «Ланка-Гештальт». Стоит пять долларов порция, пятьдесят центов с каждого доллара откатывается чиновникам. Господин Сайд поставил цисплантин по три доллара порция, а чиновникам откатил аж по доллару. Цисплантин был точно такой, как у «Ланки», действовал так же, и коробочки были точно такие. Только сделали его не в Германии, а в Тарске. И себестоимость у него была не три доллара, а семь центов.

— Неслабо, — сказал Валерий.

— Доктор Гертцки входит в совет директоров «Ланки-Гештальт», Через три месяца после этой сделки «Ланка» появилась в Тарске. Через пять месяцев предложила Санычеву продать завод. Через шесть месяцев после сделки губернатор насмерть поссорился с Санычевым. А через семь премия, которую спонсирует «Ланка», досталась Нетушкину. Но после пули. Убедительная хронология?

Валерий помолчал.

— А ты как об этом узнал?

Колун усмехнулся.

— Коробочки. Гаибов поленился ездить далеко и заказал коробочки для цисплантина на Шакировском писчебумажном. А Шакиру контролирую я.

Колун плавно развел руками.

— Сечешь расклад? Фармацевтика — это единственная область, где Россия может опередить Запад. Тот, кто хочет делать телевизоры на Александровском радиозаводе — ему нужно снести завод и построить новый. Кто хочет делать автомобили на АЗЛК — ему нужно снести завод и поставить новый. У них — деньги, а у нас — одни чиновники. И только в фармацевтике наоборот: затрат никаких, мозги есть свои, ферментер стоит в институте, а бюрократические требования ниже на несколько порядков. И иностранные щуки секут нам это дело под корень.

Лощеный официант, приблизившись к Колуну, прошептал тому на ухо несколько слов.

— Извини, — сказал Семен, — сейчас вернусь. Будь как дома.

Поднялся и исчез в служебной двери.

Валерий остался один за роскошным столом, ломящимся от закусок. Зал понемногу заполнялся гостями. На сцене выламывалась вокруг шеста красивая девица в красном лифчике. В середине лифчика были проделаны аккуратные дырочки.

Валерий задумчиво смотрел куда-то за девицу. То, что сказал Колун, капитально меняло дело. Становилось понятно, отчего так процветает завод. Становилось понятно, за каким хреном и кто убил Игоря. И даже почему губернатор поссорился с заводом, тоже становилось ясно: «Ланка-Гештальт» занесла губернатору чемоданчик и попросила его прикрыть лавочку.

И еще одно было ясно. Если Семен Колунов по прозвищу Колун, профессионально разбирающийся в марках снайперских винтовок, озаботился выучить названия фармацевтических концернов и генноинженерных препаратов, значит, опер Царьков не соврал. За отъявленным отморозком Спиридоном действительно стоял Семен Колунов. И Семену Колунову было жизненно важно убедить московского авторитета в том, что к смерти Игоря он не имеет никакого отношения.

— Угостишь девушку? — послышался рядом бархатный низкий голос, и Валерий, оглянувшись, увидел рядом с собой Мирославу. Она была все в тех же джинсах и льняной черной рубахе, в которой пела на сцене. По легкой разболтанности движений можно было заподозрить, что девочка успела или забить косячок, или даже ширнуться.

— А как насчет спаивания малолетних? — спросил Валерий.

Девушка запрокинула голову. Из грубого воротника рубахи торчала беззащитная беленькая шейка.

— Мне восемнадцать, — сказала она. Валерий щелкнул пальцами, подзывая халдея.

— Меню и стул для девушки, — сказал он.

Мирослава засмеялась. В смехе ее была та же легкая хрипотца, что и в пении.

— Стула не надо, — сказала девушка.

В следующую секунду она скользнула на колени Валерию. Этого, безусловно, не стоило делать. У Нестеренко перехватило дыхание. Не то чтобы он влюбился сразу и в один момент — он, наверное, и неспособен был влюбиться. Но все мысли об Игоре, заводе и фармацевтическом концерне «Ланка-Гештальт» вдруг вышибло из головы, как пробку из шампанского. От волос Мирославы пахло как будто деревенским сеном, и она была необыкновенно легкая, несмотря на плотные джинсы и тяжелые складки льняной рубахи. И вся она — от коротко подстриженных волос до башмачков с толстой подошвой и низким каблуком — вызывала, несмотря на нарочито подростковый вид, одно-единственное и вполне естественное для мужика желание.

— Я — Мирослава. А ты — Валерий, да? Тебе нравится, как я пою?

— Да.

— А я нравлюсь?

«Что ты делаешь? — пронеслось в голове Валерия. — У девчонки явно что-то с Колуном. У нее заноза в мозгах, и они как-то рассорились. Она использует тебя, чтобы досадить Колуну, и дело кончится тем, что Колун на глазах у всего городского бомонда всадит в тебя автоматный рожок, а ментам скажет, что был в это время на проповеди в церкви».

Официант, деликатно кашлянув, поставил на стол нежно-розовую взвесь, поверх которой плавал ломтик лимона.

Мирослава подхватила бокал. На тонком безымянном пальце блеснуло тяжелое серебряное кольцо с плоским сапфиром. Видимо, подарок — и совершенно ясно чей. Слишком бледные, ненакрашенные губы обхватили белую соломинку.

— Так я тебе нравлюсь? — повторила Мирослава.

Колун возник из-за спины Валерия совершенно неслышно. Плавно опустился на стул напротив.

— Детка, оставь нас.

— Я такая же детка, как ты коммерсант, Семен, — сказала Мирослава. — Честный коммерсант и благотворитель.

— А че, — сказал Колун обиженно, — я благотворитель. Вон, черешню детдомовцам привез. Зимой…

— Ага, — сказала Мирослава, — он привез черешню, а директор не стал ее раздавать. Он решил, что директор хочет продать черешню на рынке. И знаешь, что он сделал, Валерочка? Он ткнул ему ствол под подбородок и не отпускал, пока детей не накормили черешней.

— Валера уже испугался, — усмехнулся Колун. Помолчал и прибавил:

— На твоем месте я бы не пил. Либо спирт, либо травка.

— Это не спирт. Это уксус, — неожиданно сказала Мирослава. В следующую секунду она плеснула жидкость из бокала в глаза Колуну.

Реакция бывшего спортсмена была мгновенной: он нырнул вбок, и капли прошлись веером по правой щеке. Валерий обхватил девчонку, и она покатилась с ним под стол, царапаясь и визжа. Когда Валерий справился с девчонкой, Колун уже был на ногах. Он смотрел растерянно и зло, отряхивая с воротника капли. Мирослава, разумеется, соврала: в бокале был не уксус, а самый вульгарный коктейль.

Пацаны Колуна повскакали с мест. Валерий морщился от боли в раненом плече.

Колун крепко взял девочку за ворот рубахи.

— Детка, — сказал Колун, — это на сегодня все?

— Это вообще все, — ответила Мирослава. — Навсегда.

С этими словами Мирослава полезла куда-то в карман джинсов, и через мгновение на стол шлепнулся тяжелый сейфовый ключ. Явно не от особняка Колуна — там наверняка круглосуточная охрана. Скорее всего, от какой-то неплохой, судя по качеству замка, квартирки, которую Колун снимал для певички из собственного казино.

— Пусти.

Колунов растерянно выпустил воротник, Мирослава повернулась и ушла. Колун сел на подобранный кем-то стул, откинулся на спинку, на мгновение закрыл глаза и устало сказал:

— Истеричка.

Валерий молчал. Областному авторитету было явно не до серьезного разговора, потому что какому же мужику будет дело до серьезного разговора, когда небезразличная ему женщина выплескивает бокал ему в лицо? А что Мирослава была очень небезразлична Семену, явствовало хотя бы из того, что дерзкой шкоде, встрявшей в серьезный разговор, дали уйти, и ни одна из «шестерок» Колуна не осмелилась схватить ее за руку без приказания хозяина.

По совести, Валерию надо было бы попрощаться и свалить. Но это было бы тоже оскорблением. Это был бы намек на то, что для Семена Колунова заморочки с какой-то шалавой могут быть важнее беседы с московским гостем.

— А почему завод именно Борщака выбрал в кандидаты в губернаторы? — спросил Валерий

— Они вместе дела варили.

— Какие?

— Борщак — начальник областного Минздрава. Он у них лекарства через бюджет покупал.

— Не понял.

— Ну есть такая штука — льготные лекарства. Это значит, что если ты пенсионер или инвалид, ты идешь с рецептом в аптеку и тебе лекарства дают бесплатно. А платит за них — потом — бюджет. Через фонд медицинского страхования. Понятно, что если ты фармацевтический завод, то этими льготными лекарствами ты, во-первых, закрываешь долги перед бюджетом, а во-вторых, ставишь на каком-нибудь аспирине цену не в пять рублей, а в пятьдесят. И разницу пилишь между заводом и чиновником.

— И «Заря» налоги платила лекарствами?

— Платила не сама «Заря», а фирма, уполномоченная по расчетам с медицинским фондом. Называлась «Вальдшнеп». Принадлежала Борщаку.

— И много они бюджетных денег распилили?

— Борщаку на виллу в Швейцарии хватило.

— А почему губернатор сейчас не вытащит это дерьмо наружу?

— А ты думаешь, губернатор с этого не имел? Тут принцип простой — тому, кто живет в стеклянном доме, не стоит швыряться камнями.

— А с кредита, который дали машиностроительному заводу, губернатор тоже имел?

Колун расхохотался.

— А ты, я смотрю, о наших делах уже поднаслышался…

— Так имел или не имел?

— А я не интересовался… Если и имел, то самую малость…

Колун внезапно посерьезнел.

— Знаешь, Валера, ты мне нравишься. Ты на святое дело в город приехал — на похороны друга. А тебя в городе обидели да еще и едва не убили. Но я этого не делал, а кто делал — я тебе сказал. Только скажи, что надо, — я помогу. Но если станут рассказывать, что ты здесь не убийцу ищешь, а смотришь, как бы в городе закрепиться, тогда извини. Тогда ты отсюда не уедешь.

— Твоя земля мне не нужна, — сказал Сазан.

Колун внезапно щелкнул пальцами. Девицы в розовых купальничках спорхнули со сцены и окружили Семена Семеныча смеющейся стайкой.

— Пошли наверх? — предложил Колун. Валерий покачал головой.

— Извини. Мне вообще велели сегодня лежать.

— Удачи, — сказал Колун

— Удачи.

***

Когда Валерий садился в джип, от стены клуба отделилась высокая тень.

— Не подвезешь?

Валерий вгляделся: перед ним, в бесформенном пальтишке и шапке-ушанке, стояла Мирослава. Валерий распахнул дверцу, и Мирослава села рядом.

— Куда тебе? — спросил Валерий.

— До заводской гостиницы, — ответила Мирослава.

Валерий искоса посмотрел на девчонку. Она дрожала, как цуцик, в свете приборной доски лицо Мирославы казалось высеченным из пепельно-серого мрамора. Валерий еще раз подумал о том, что это безумие. К тому же он сказал Колуну правду — рана болела, плечо распухло, и чувствовал Валерий себя, как консервная банка, по которой проехался пятитонный грузовик Но почему-то при виде Мирославы все не относящиеся к ней мысли вылетали у Валерия из головы. Мозг превращался в радиовзрыватель, настроенный на одну-единственную частоту.

До гостиницы доехали молча. Валерий заглушил двигатель, обошел джип и открыл перед Мирославой дверцу. Девочка грациозно спрыгнула на землю.

Номер был двухкомнатный полулюкс: в гостиной вдоль стен стояли широкий кожаный диван и два кресла. Мирослава, скинув сапоги, с ногами забралась на диван и так и просидела все время, пока Валерий копошился в мини-баре.

— Хорошая гостиница, — сказала Мирослава.

— Никогда не была?

— Нет. Подружки были. Говорят, Санычев сюда любит девочек водить.

Валерий сел на диван и очень осторожно притянул к себе Мирославу. Девочку била крупная дрожь.

— Что случилось? — спросил Нестеренко. Какую-то секунду Валерию казалось, что девочка сейчас расплачется.

— Ты мне понравился, — ответила Мирослава. Валерий повернул к себе испуганное личико с глубокими, как омут, глазами.

— Вряд ли, — сказал Нестеренко.

— Что? Боишься трахнуть девушку Колуна?

Валерий посадил Мирославу к себе на колени. Потом медленно начал расстегивать пуговицы ее рубашки.

— Вот это меня совершенно не заботит, — сказал Валерий.

***

Алексей Каголов, сотрудник вневедомственной охраны, трудившийся на комбинате «Заря», лежал на диване с баночкой пива, когда в обшарпанную дверь на четвертом этаже панельной пятиэтажки коротко позвонили. Алексей не сразу услышал звонок: на кухне громко посвистывал чайник, а в комнате орал телевизор, но, услышав, пошел открывать.

— Кто там?

— Это я, тезка! Открывай!

Алексей заглянул в глазок. На лестничной площадке стоял давешний московский бандюк В одной руке он держал двухлитровую пластиковую бутылку с пивом, в другой — пакет с эмблемой единственного в городе супермаркета. Даже в глазок было видно, что пакет набит всякой обворожительной вкуснятиной.

Алексей распахнул дверь.

В следующую секунду страшный удар сбил его с ног. Алексея отшвырнуло в глубь прихожей, а Муха поднял тяжелую бутылку и, тщательно целясь, ударил внахлест по ребрам. Алексей хрюкнул и скорчился на полу. Муха шагнул в квартирку, и за ним в прихожую ловко втерлись еще два бультерьера, в кожаных куртках и с короткой стрижкой: видимо, они стояли, прижавшись к двери, и в глазок их было не разглядеть.

Лешку подхватили и втащили в комнату, где громко орал телевизор. Заведенные за батарею наручники защелкнулись на запястьях Лешки.

— Кому ты звонил о том, что Игорь выезжает? Колись, падла!

— Я… да ты что, братан… я…

Несмотря на свою охранничью профессию, Лешка даже и не пытался защищаться. Да и то — поздно махать кулаками, когда тебя приторочили к батарее. Один из бультерьеров мгновенно сдернул с Лешки штаны. Под штанами обнаружились несвежие, синего цвета плавки Сдернули и их. Лешка стыдливо заелозил, пытаясь как-то прикрыть свое мужское достоинство, сиротливо свернувшееся между густых каштановых завитков.

В руках Мухи появился крошечный приборчик, более всего напоминающий мини-диктофон с двумя торчащими наружу усиками. Лешка таких приборчиков никогда не видел, но сообразил, что это электрошокер.

— Никто не знал, когда Нетушкин вернется домой. Киллер подъехал к дому Нетушкина за полчаса до того, как тот приехал. Получается, что заказчику позвонили с вахты. Это мог сделать только ты, ясно?

— Я не звонил! Никому!

Усики шокера сомкнулись на самой драгоценной части Лешкиного тела, словно жвалы гигантского жука — на трупике жертвы.

— А-а!

Крик Лешки совпал с очередной дракой в телевизоре, в воздухе ощутимо запахло свежим озоном.

— Кому звонил? Быстро, а то пришьем!

— Никому. Бля буду, никому… Новый разряд. Тело Лешки выгнулось, по щекам потекли горячие слезы от несправедливости и ужаса.

— Никому…

— Нетушкин позвонил на вахту, так?

— Да.

— Когда?

— В одиннадцать тридцать… тридцать три.

— Ты поднял трубку?

— Да.

— Что было после этого?

— Я… сказал Мишке… Мишка позвонил водителю…

— Кому ты еще звонил?

— Никому. И Мишка никому не звонил… Володарцев звонил, он дома был, спрашивал, все ли в норме?

— И что ты ответил?

— Все в норме, а про Нетушкина он не спрашивал…

Голос Лешки замер.

— Во, я отлить пошел! Сразу после звонка! Мишка мог кому угодно позвонить!

— Звонки записываются?

— Нет.

— Брешет парень, — деловито сказал один из бультерьеров, — кончаем по-быстрому и валим отсюда.

Муха вынул большой черный пистолет, щелкнул предохранителем.

— Подушку принеси, — сказал Муха, — через подушку неслышней будет…

Его же собственная подушка, придавленная стволом, уткнулась Лешке куда-то под горло.

— Кому звонил? — спросил Муха в последний раз.

Лешка скосил глаза. На стареньком экране техасский рейнджер Чак Норрис в капусту крошил негодяев. Господи, ну почему этот бугай с короткой стрижкой показался ему нормальным парнем…

— Никому, — обреченно прошелестел Лешка, — кто угодно мог позвонить. Мишка мог. Водитель мог…

Глаза его закатились, и он потерял сознание.

***

Очнулся Лешка спустя пять минут от кастрюли холодной воды, которую кто-то вылил ему на лицо. Он лежал на коврике в собственной квартире, и подушка больше не упиралась ему в кадык. Руки тоже были без наручников.

Новая порция воды шлепнулась о кожу, закатилась мокрыми каплями под рубашку. Лешка открыл глаза и увидел склонившегося над ним Муху.

— Эй, пацан, — заботливо сказал Муха, — ты живой?

— Я не… я не…

— Вставай, — велел Муха, — пивка хочешь?

При мысли о пиве Лешке сделалось дурно. Он свернулся клубком на коврике и, не скрываясь, заплакал,

— Ну все, поговорили и будет, — успокаивающе сказал Муха.

— Что же вы… блин… разве так можно…

Муха поднялся, пряча шокер в карман.

— Просто и надежно, — объяснил Муха. — Да ты что, в самом деле решил, что мы тебя мочить собрались? Так, браток, не мочат… так проверяют…

Лешка всхлипнул. Будь он немного более подкованным в этих вопросах, он бы и сам мог сообразить, что никто его убивать не собирался. А если бы собирался — вряд ли бы москвичи приперлись на четвертый этаж «хрущобы», через не ночной еще двор, в котором их могли углядеть несколько свидетелей… Но Лешка не был квалифицированным человеком, он был молодым безусым вневедомственным ментом, и шокер, поднесенный к мужскому достоинству, начисто отбил у него всякую соображалку.

— Поехали, — сказал Муха.

— Куда?

— К твоему Михаилу.

Сильные руки помогли Лешке встать. Меж бедер отчаянно болело, Лешка шатался от пережитого страха и унижения. Московский бандит скользнул с подоконника, как ленивая анаконда, перед Лешкой мелькнула волосатая рука москвича с узким запястьем и короткими сильными пальцами, и тут же Лешка, скосив глаза, увидел в своей потной ладошке две бумажки зеленого цвета.

— Гонорар за посещение зубного врача, — сказал Муха.

***

Михаил жил в южной, промышленной, части города, в районе с красноречивым названием Шанхайка. Шанхайка сплошь была застроена двухэтажными деревянными бараками, вдоль бараков тянулись огороды, засыпанные в это время года снегом.

Московские гости предусмотрительно оставили свои тачки за два квартала от цели. Дальше шли пешком. Дом, в котором жил Михаил, был желтый и длинный, как змея, барак, с выбитой лампочкой над покосившейся дверью и запахом блевотины и газа в подъезде. Лешка вместе со спутниками поднялся на второй этаж. На крошечной площадке располагались аж три двери, Лешка позвонил в крайнюю. Двое москвичей прижались к стене, Муха остался на площадке между первым и вторым этажом.

Двери в Мишкину квартирку были тонкие, резкий писк звонка был слышен очень хорошо. В квартире никто не пошевелился. Лешка нажал кнопку еще, потом стукнул в дверь.

— Эй, Мишка! — заорал он. — Гости пришли! Открывай!

Дверь в противоположном конце площадки открылась, из нее выглянула толстая старуха в байковом халате и шерстяных носках.

— Чего буянишь, — сказала она. Вгляделась и добавила:

— Это ты, Леша?

— Да, мы к Мише пришли, — откликнулся один из бультерьеров. — А его что, дома нет?

— Да не, вроде никуда не уходил, — подозрительно сказала старуха

Муха поднялся на площадку.

— Свет у него в окне горит, — сказал москвич.

Лешка позвонил еще раз. В квартире ничего не пошевелилось. Муха подошел к двери. Дверь была старая, фанерная, из двух узких половинок, которые распахивались внутрь. На лестнице было темно, единственный свет проистекал от глядевшего в чердачный проем фонаря, и внимательный взгляд мог заметить тоненькую полоску света, пробивавшуюся сквозь щель между дверью Мишкиной квартиры и полом.

— Может, он пьяный спит? — высказала предположение бабка из соседней квартиры.

Муха молча примерился и прыгнул. Лешка видел такие по-балетному четкие прыжки только по видаку, да еще один раз, когда всю их группу вывезли за пятьдесят километров на соседний военный полигон. Там, на полигоне, им неведомо зачем дали пострелять из автомата (все равно автоматов у охраны не было,да и не должно было быть, благо АМК неприспособлен для стрельбы в городских условиях). А потом седой пятидесятилетний инструктор с неожиданной для его веса грацией показывал, как кидать людей через себя, и крутил такую же великолепную «вертушку».

Ребро обутой в щегольский ботинок ноги в прыжке ударило по самой серединке двери. Створки лопнули, как лопается спелый стручок фасоли. Дверь распахнулась, обнажая грязную, напоминающую сени прихожую, единственной обстановкой которой были два мешка картошки и прислоненная к стене «запаска» от «газели».

Муха первым вошел внутрь. Любопытная бабка из соседней квартиры последовала за ним.

Миша Кураев висел в крошечной кухоньке. Прочная нейлоновая веревка была зацеплена за змеившуюся под плинтусом трубу отопления, под трубой валялась трехногая табуретка. В кухне было темно. От раскрытой двери тело Миши стало тихо раскачиваться, поворачиваясь к Леше высунутым языком и вытаращенными глазами, мертво блеснувшими в свете уличного фонаря.

Соседка тихо вскрикнула.

— Телефон в этой конуре есть? — спросил Муха.

— Нет. Надо в магазин идти…

Муха вынул из кармана мобильник.

— На, тезка, позвони в ментовку, — сказал он.

В кухоньке стоял запах несвежей еды и тараканов, и Лешка обратил внимание, что ширинка у мертвого была совершенно мокрая.

***

Валерий переоценил свои силы. Он действительно устал, как собака, голова слегка кружилась, и, как он не берегся, Мирослава несколько раз задела его раненое плечо. Спустя час он лежал, совершенно вымотанный, на широких простынях в номере, и рядом, по-щенячьи прижавшись к нему, лежала Мирослава. Девушка не была особенно опытна. Скорее всего,кроме Колуна, у нее еще никого не было, и Нестеренко мог поклясться, что Колун был еще менее уверенным любовником, чем Валерий сегодня ночью. Эта мысль Сазану не очень-то понравилась. Двое самых жестоких его ребят были импотентами.

— А кстати, — спросил Валерий, — откуда ты знала, как меня зовут?

— Так. В городе говорят.

— А что еще говорят?

— Что ты — московская «крыша» комбината.

— Зачем комбинату московская «крыша»? — лениво спросил Валерий. — Он лекарства продает за бугром, а делает их в Тарске.

— Говорят, что это ты убил Игоря Нетушкина, — сказала Мирослава. — Он хотел свалить в Америку, а ты его и убил.

Нестеренко помолчал. Интересные, однако, слухи ходят по Тарску… Особенно в окружении Колуна. Валерий в темноте нашарил на тумбочке пачку сигарет.

— Мне тоже дай, — попросила Мирослава.

— Девушкам курить вредно.

— Дай, пожалуйста…

Валерий молча протянул сигарету.

— Ты Игоря знала? — спросил Валерий.

— Мы с Яной… так, немножко подружки.

— Почему ты не едешь в Москву? Ты хорошо поешь.

Мирослава не ответила.

— Потому что Семен — здесь? Так?

Мирослава молчала. Довольно долго. Потом тихо проговорила:

— Он меня проиграл Спиридону. В карты,

— Давно? — глупо спросил Валерий, потому что надо было что-то сказать.

— А ты бы мог убить Семку, как ты убил Нетушкина?

— Я не убивал Игоря. Я приехал найти его убийц.

— А если Нетушкина убил Семен?

Валерий молча привлек девочку к себе, поцеловал в короткие жесткие волосы.

— Давай лучше спать, — сказал он.

Он проснулся в середине ночи. Зеленые цифры будильника показывали полчетвертого утра, из-под задернутых штор выбивался желтый свет фонаря. Постель рядом была пуста — Мирославы не было. Валерий пошарил рукой и нащупал женские трусики на полу возле кровати

Валерий встал, накинул халат и прошел в ванную.

На счастье Валерия, в номере стояла не какая-нибудь джакузи, в которой легко утопиться с головой, а обыкновенная импортная ванна из зеленого фаянса, с толстым никелированным краном Мирослава спала в ванне, запрокинув голову и закрыв глаза. Вода в ванной была вся красная.

Через несколько секунд мокрая Мирослава лежала на кровати, и кровь из порезанных запястий сочилась прямо на мокрые простыни Валерий, ругаясь самой черной руганью, бинтовал запястья девушки, пустив для этих целей на тряпки случившееся под рукой одеяло.

На стук в стенку в номер вскочил полуголый пацан со стволом в руке.

— «Скорую»! — заорал Валерий. — Если она помрет, то нас всех к черту тут завтра замочат!

***

Колун примчался в больницу через двадцать минут после того, как туда привезли Мирославу: видимо, у него был стукачок в гостинице, больше с такой скоростью Колуну было взяться неоткуда. Он влетел в приемный покой в окружении, по крайней мере, полдюжины лбов, вцепился в Валерия, который нервно курил в коридоре, и заорал:

— Ты что с ней сделал, подонок?

Валерий молча смотрел на него.

Колун отшвырнул Валерия в сторону и побежал в палату. Нестеренко, неторопливо докурив сигарету, шагнул вслед за ним.

Палата была одиночная и даже отремонтированная: в ней леживали на обследовании всяческие шишки и даже сам губернатор. Последнее событие всегда широко освещалось в прессе на предмет приверженности губернатора родным пенатам. В палате было темно. Мирослава по-прежнему была в глубоком обмороке. Семен Семеныч сидел на корточках около кровати и тихо целовал забинтованное запястье девушки. Он делал это довольно долго, потом повернулся, оглядел Нестеренко и сказал

— Выйдем.

Место для разговора нашлось в пустой ординаторской. Уже отворяя дверь, Колун что-то вспомнил и спросил:

— Кто платил за палату?

— Я.

— Ты переспал с ней?

— Ну я же не могу отказать даме, — безо всякой усмешки сказал Валерий.

— Она не дама, — спокойно произнес Колун. — Она… она моя невеста. Понял?

— Не надо проигрывать невест в карты, — отозвался Валерий.

Колун прижал лоб к холодной стене.

— Уйди, Валера, а? — раздалось через некоторое время. — Уйди, а? Ты не виноват, но я сегодня кого-нибудь пристрелю.

— Кстати, — сказал Валерий, — ты что, в карты со Спиридоном по переписке играл?

— По чему?

— Ты же мне сказал, что два года его не видел.

Семен повернулся. Из окна, от уличного фонаря, падал желтый, как пивная пена, свет, и в свете этом дико блестели глаза Колуна и крупный бриллиант на галстучной булавке.

— Ты нарвешься, Валера, — сказал Колун — Я не заказывал твоего химика, но ты, честное слово, нарвешься.

Валерий молчал.

— С комбинатом что-то не то, — вдруг сказал Колун, — совсем не то. Ты думаешь, Чердынский зря в КГБ служил… Ты, кто такой Корзун, знаешь?

— Нет.

— А Сыч?

— Это тот, который водку на заводе раньше гнал?

— Да. Три года назад у завода был директор и была «крыша». Директор был Корзун, а Сыч с завода беленькую имел. И вот когда директором стал Санычев, Сыча убили. Сечешь расклад?

— Нет. Мало ли кто на Сыча зуб имел.

— Ну хорошо, согласен. На Сыча многие обижались, хотя, честно тебе скажу, если бы Сыч так вовремя в Сочи не уехал, еще неизвестно, смог ли бы Санычев развернуться… Но на этом история не кончается. Тебе Санычев не рассказывал про арбитраж с Корзуном?

— Какой арбитраж?

— Корзуна с завода выкинули в девяносто пятом. Красиво выкидывали, с ОМОНом и собаками, губернатор лично в трубку орал, чтобы подонка этого в кабинете больше ни ногой не было… В общем, недружественно они расстались. И была у Корзуна к Санычеву понятная претензия. Так вот, выкинутый ОМОНом Корзун из губернии уехал и обосновался где-то вдали от малой родины. Не то в Лос-Анджелесе, не то в Швейцарии. И вдруг, года полтора назад, является сюда фирма из Санкт-Петербурга. Называется «Витязь». И предъявляет этот самый «Витязь» кучу договоров с Тарским фармацевтическим комбинатом «Заря» на предмет того, что «Заря» обещается ему поставить в такой-то срок аспирин, а в такой-то — анальгин, а в такой-то срок — еще какую-то хреновину, уж не знаю, как ее зовут… И все договора подписаны, заметим, апрелем 1995 года.

— А Корзуна выкинули в мае?

— Именно так. То есть Корзун уже знал, что его выкинут, но директором он еще по закону был и подписать мог что угодно. И написано в этих договорах, что в качестве предоплаты «Витязь» перечисляет, к примеру, «Заре» двадцать долларов тридцать центов, и если вышеназванная «Заря» анальгина к июню 1995 года не поставит, то она предоплату присвоила и контракт порушила и с нее причитаются штрафные санкции в размере, скажем, 1 процент от суммы поставок в день…

— Это на сколько ж они налетели?

— Точно не помню. Ты у Санычева спроси. Вроде по одному контракту с них причиталось полтора миллиона баксов, а по другому — три с хвостиком. То есть схема понятна. Корзун знал, что его выкинут, и решил комбинату нагадить, как мог. И через полтора года, когда они стали довольные и богатые, пришел с этим иском.

— Иск удовлетворили?

— Иск не удовлетворили. Корзуна хлопнули. Директор фирмы «Витязь» пропал в неизвестном направлении. Его зам иск снял и больше не высовывался.

Сазан молчал.

— Допустим, Сыча убили местные кадры. Допустим. Игоря убил я. А кто убрал Корзуна? Тоже я? У меня тогда на комбинат ни малейших видов не было, уверяю тебя. Комбинат жил душа в душу с губернатором и с ментовкой. Если бы я мимо комбината проехал и не так на забор посмотрел, меня бы по этому забору и размазали… Так кто убрал Корзуна?

Валерий сел на продранную банкетку.

— Ты хочешь сказать, что, кто убрал Корзуна, тот убрал и Игоря?

— Я хочу сказать, что слухи о московской «крыше» не зря поползли. И Чердынский в своем Судане не только малярийных комаров ловил.

— И когда ты натравил Спиридона на комбинат, ты хотел проверить для начала, что случится со Спиридоном?

— Спиридон не убивал Игоря, — сказал Колун. — У Спиридона яичница вместо соображалки, но я его достаточно дрессировал, чтобы он знал: если случится нечто подобное, то его мозги придется долго и тщательно отскребать от пола…

Колун говорил медленно, с той отчаянной откровенностью, которая возникает бессонной ночью между двумя людьми, хотя бы эти двое и были врагами. А в том, что они отныне враги, Валерий не сомневался Маленькая девочка с соломенными волосами поссорила крестного отца области и московского авторитета прочнее, чем если бы один кинул другого на три лимона зелеными.

— А, бог с ним! — вдруг досадливо оборвал фразу Колун, повернулся и вышел из ординаторской. Некрашеная дверь громко хлопнула за ним, и рука у Валерия внезапно засвербила еще сильней.

***

Было уже семь часов утра, когда Семка Колун уехал из больницы. Город был пуст и черен, снежно-белый «мерс» авторитета летел по пустым улицам, и желтые светофоры потерянно моргали на перекрестках.

Колун внезапно понял, что ему хочется напиться. Решение было настолько резким, что «мерс», визжа шинами, влетел в соседний переулок и через мгновение остановился у небольшого круглосуточного магазинчика, принадлежавшего одному из старых знакомых Семена.

Колун выбрался из «мерса» и оказался лицом к лицу с двумя внушительными парнями в толстых китайских пуховиках.

— Ты хозяин? — спросил первый, у которого под рваной кепкой угадывалась незаросшая еще лагерная стрижка.

— А в чем дело? — спросил ровным голосом Колун.

— Делиться надо, бобер, — ухмыльнулся второй, заходя за спину. Тот, который с бритым затылком, доверительным жестом положил лапу на плечо Колуна.

— А вы на кого работаете? — спросил Семен.

— На Семку Колуна. Слыхал про такого?

Семен сунулся было правой рукой под плащ, потом досадливо поморщился и, не вынимая правой руки, левой достал из кармана черную книжечку с водительскими правами.

— И как? Похож? — холодно улыбаясь, спросил Колун.

Лагерный сиделец сбледнул с лица и отступил на шаг. Семен выстрелил, не вьнимая руки из-под плаща. Незадачливого вымогателя отбросило на чугунную оградку вдоль магазина. Он даже не успел охнуть — так и сполз с открытыми глазами вниз на тротуар. Второй успел только обернуться на звук — и тут же рухнул в лужу на обочине.

Семен постоял секунду, бросил ствол на соседнее с водительским сиденье, сел в машину и уехал. Пистолет он выкинул в речку спустя две минуты, проезжая мост через Тару.

Глава 7

— Да ты на себя-то в зеркало посмотри! Рожа вся опухла! С такой рожей не то что на выборы, в сортир не пускают! Пьяница несчастный! Вот у Кубарева дача миллион стоит, а ты что? Не выберут тебя, опять в коммуналке жить будем?!

Губернатор Жечков закрыл глаза, чтобы не видеть своей разъяренной супруги, скандалящей прямо на глазах охранников и прислуги. Впрочем, прислуга — пятидесятилетняя полная Марь Иванна — к подобным сценам уже привыкла и временами даже тихо жалела губернатора.

Дело происходило утром 28 февраля в загородной резиденции губернатора — красивом трехэтажном особняке с десятью гектарами прилегающей территории, окруженной бетонным забором с нерушимой колючкой. Ругань Марины в последний месяц звучала постоянно, и объяснялась она не столько даже материальными соображениями, сколько весьма интимной причиной: вот уже четыре месяца, как губернатор ночью не залезал на губернаторшу. Обидней всего Марине было то, что муж ее, неисправимый бабник, на работе был постоянно окружен красивыми секретаршами, да и после работы нередко возвращался в резиденцию в два-три часа ночи, благоухая спиртным и женскими духами.

Атмосфера в доме не способствовала уверенности Жечкова в победе: к тому же слухи о домашних скандалах и о том, что губернатор сидит под каблуком у жены, постоянно просачивались из резиденции, а кто в России будет уважать мужика под каблуком?

Марина была красивая еще женщина — сорокалетняя ухоженная дама с правильными чертами лица и ярко накрашенными губами, и губернаторское пренебрежение было ей тем более обидно, что выглядела она гораздо лучше мужа, расплывшегося на канцелярской работе и слегка облысевшего.

— Отстань ты, ради Бога, — сказал Жечков, — ну какая коммуналка? Четыре комнаты, сто метров, проживем, как люди… И вообще мне работу в Москве обещали, если что…

Марина хлопнула дверью. Губернатор уныло доедал яичко. Начальник его охраны Кононов, крупный мужик лет пятидесяти, подрастерявший здоровье в бесконечных гебешных караулах, со вздохом тронул босса за плечо:

— Виктор Гордеич, ехать пора.

Ненавистная черная «Волга» уже пофыркивала разболтанным двигателем у самого крыльца губернаторской резиденции.

Жечков забился на заднее сиденье, покрутил шеей, раздергивая слишком плотно завязанный галстук, и уныло сказал:

— Господи, да когда ж это кончится! Ты бы ей хоть любовника нашел, Антошка…

Кононов не отвечал.

— Что там еще?

Кононов молча подал ему свежий выпуск «Тарского вестника» — популярной городской газетки, спонсируемой комбинатом «Заря». Точнее, в свое время, еще когда комбинат и губернатор дружили друг с другом, комбинат предложил Жечкову избавить областной бюджет от утомительной нагрузки по содержанию «Тарского вестника», а в обмен попросил губернатора уступить ему местную типографию. Мол, обладая типографией, мы снизим издержки газеты да и на другие средства массовой информации влияние оказывать сможем…

Губернатор типографию уступил и теперь имел, что имел: «Тарский вестник» в каждом номере обливал его грязью и, будучи формально независим от комбината, печатался в типографии за цену втрое меньшую, чем та, что платил верный губернатору «Вечерний Тарск».

Вот и сегодня в поганой газетенке на первой странице был опубликован снимок какого-то роскошного трехэтажного особняка, выстроенного в заповедном Каменном Бору, в пяти километрах от деревни Затохино. Особняк был еще не до конца закончен — в проемах окон не хватало рам, на дворе аккуратно громоздились кирпичные кучки.

В статье саркастически сообщалось, что сей «охотничий домик» был обустроен для высших должностных лиц области, а все деньги, отпущенные району на газификацию деревни Затохино, пошли, увы, отнюдь не на деревню, а именно на подвод коммуникаций к симпатичному домику.

Под «высшими лицами» прозрачно имелся в виду сам губернатор, но Жечков знал, что это не так: домик был выстроен по распоряжению его первого зама Ивакина. Рядом красовалось еще одно фото, на котором изображался какой-то жуткий полуразвалившийся сарай. На крыльце сарая копошилась укутанная в тряпье старуха. Под сараем была подпись: «Так живет простой народ». А под дворцом соответственно: «Так живет начальство».

Губернатор знал, что в статье все — совершенная правда и Ивакин действительно крал деньги и построил на них домик. И еще он знал, что не выгонит Ивакина. Во-первых, потому что Ивакин был профессионал и умница и работника такого уровня у губернатора даже близко не было, во-вторых, потому что Ивакин был старый друг еще завлабовских времен, а Жечков друзей не сдавал. И в-третьих (и самых главных), потому что мелкий и глупый вред, который нанес бюджету Ивакин, выстроив себе дачу, был несоизмерим с системным вредом, проистекающим, к примеру, от губернатора близлежащей Вятской области, который методично банкротил все, какие были под рукой предприятия, нагло забирая себе их финансовые потоки и перекрывая кислород любому хоть сколько-нибудь самостоятельному директору.

Но ужас заключался в том, что про дворцы народ понимал хорошо, а про банкротства — не понимал совсем, и Жечков нигде и никак, ни в каком выступлении не смог бы разъяснить, почему трехэтажный дворец — это не очень страшно, а вот захват Кировочепецкого химкомбината, с которого прежнего директора выводили чуть не с ОМОНом, — это, напротив, очень страшно…

Губернатор появился в зале заседаний областного собрания в самом скверном расположении духа и мутным взором обвел постепенно заполняющийся зал. Первыми в зале оказались журналисты и помощники — в отличие от других глав администраций, Жечков прессу никогда не гонял и сделал максимально открытыми все мероприятия власти, будь то еженедельное совещание глав районов по вторникам или заседания областной Думы. Сейчас за это приходилось жестоко расплачиваться — журналисты приходили на заседания, записывали все глупости, которые там говорились (а на любом заседании говорится семьдесят процентов глупостей), и аккуратно эти глупости публиковали с едкими комментариями…

Жечков совершил стратегическую ошибку — вместо того чтобы войти в зал последним через особый вход, он вошел в числе первых, и ошибка была тут же наказана. Едва он занял свое место за длинным небогатым столом, как журналисты снялись со своих стульев, словно стайка гуппи, которой в аквариум насыпали корм, и метнулись к губернатору.

— Что вы ожидаете от нынешнего заседания? Утвердят ли депутаты бюджет?

Это говорила хорошенькая девчушка лет двадцати, с толстой косой и в кожаной короткой юбочке.

«Я ожидаю, что меня затрахают, — захотелось сказать Жечкову. — Что на трибуну один за другим поползут все депутаты-коммунисты, и все мэры обездоленных городов, и два платных депутата „Зари“ и что все они будут говорить, какой плохой у меня бюджет и как я смел ограничить дотации на сельское хозяйство, каковые дотации все до копейки разворовываются Яшей Синельниковым, директором АО „Тарскхлебопродукт“. А бюджет, если говорить честно, действительно хреновый и воровской, только меня будут ругать не за то, что он слишком воровской, а за то, что он недостаточно воровской, и что украсть в нем можно всего лишь четверть, а в соседних областях давно крадут две трети».

— Я надеюсь на конструктивное взаимодействие с Законодательным собранием, — услышал Жечков свой голос, — документ, который будут обсуждать депутаты, — это плод коллективных усилий всей администрации. Не секрет, что после 17 августа большинство показателей, на которые мы опирались, резко переменилось и нам пришлось пересчитывать бюджет заново. Тем не менее мы успели почти в срок, и я надеюсь, что во второй квартал область войдет с утвержденным бюджетом…

Губернатор говорил привычно и легко, как легко вращается на смазанном подшипнике ведущая ось «мерседеса». Он уже говорил эти слова раз двадцать и наверняка повторит их еще двадцать раз, вне зависимости от того, что скажут депутаты и как они проголосуют.

Он говорил и смотрел, как зал медленно заполняется народом. Боже. Что за рожи…

Иван Михайлович Луньков, председатель бюджетного комитета и директор совхоза «Ленинский путь». В прошлом году Луньков взял у западной компании «Каргилл» товарный кредит, закупил гибридные семена подсолнечника и вырастил потрясающий урожай. Этот урожай он продал на сторону, а иностранцам — крупнейшим, между прочим, торговцам зерном — сказал, что весь подсолнечник померз. Иностранцы прислали разбираться бандитов. Бандиты пришли к Лунькову домой, привязали его жену к кровати, Лунькова самого тоже привязали, но он как-то распутался, дополз до ружья, застрелил одного бандита и сам получил пулю в правый бок. Теперь бандиты сидят по статье, а председатель ходит в героях борьбы с криминалом…

Сергей Викентьевич Маревич, председатель комитета по собственности и глава АО «Автодор». АО «Автодор» пятый год строит семь километров дороги от Тарска до сельца Знаменское, угрохало на это дело пятнадцать миллионов бюджетных рублей, а когда губернатор полюбопытствовал, куда делись эти деньги, ему просто принесли два конверта: в одном были зеленые, а в другом пуля от «Макарова», и голос по телефону посоветовал губернатору не ошибиться в выборе между двумя конвертами.

Депутат Игнатий Брянчиков. В миру возглавляет Институт планирования архитектуры города Тарска. В прошлом году к юбилею области губернатор попросил коммерсантов, арендовавших площади в центре, покрасить дома. Коммерсантам эта идея не очень понравилась, потому как трата, и губернатору пришлось намекнуть: либо вы красите дома, либо к вам приходит налоговая проверка. Коммерсанты, все как один, согласились покрасить дома, но тут встал вопрос: в какой цвет их красить? Тут же выяснилось, что ответ на этот вопрос должен дать Институт планирования архитектуры, а когда коммерсанты пришли в институт, оказалось, что для покраски каждого дома институт должен разработать особый план и стоит разработка этого плана в пять раз больше покраски…

Депутат Семен Колунов, он же Колун. Ответствен, по крайней мере, за семь убийств, включая убийство главы крупнейшего банка области.

Депутат Сергей Ракосин. Коммунист, патриот, оборонщик. Генеральный директор НПО «Позитрон». Бывший начальник скромного инженера и кандидата технических наук Виктора Жечкова, в 1986 году топавший на него ногами в присутствии им же призванного куратора от КГБ, а в 1992 году, бесстыдно спекулируя губернаторским именем, выбил в Минфине конверсионный кредит. Кредит раскраден, завод стоит, уникальные станки вынесены рабочими за бутылку водки, депутат Сергей Ракосин возглавляет Лигу оборонных предприятий Нечерноземья и требует от губернатора помощи оборонке из областного бюджета…

«Господи боже мой! Как я здесь оказался?» — мелькнуло в уме Жечкова. Что делает кандидат технических наук, неплохой изобретатель и подпольный диссидент в этом собрании воров, расхитителей и явных уголовников? Когда, когда он упустил контроль за областью? Тогда, когда ему рассказали, как глава областного УВД полковник Молодарчук кидает окрестные заводы, требуя оплаты векселей деньгами, и он ничего не стал делать с Молодарчуком, потому что в соседних областях дело еще хуже? Тогда, когда под нажимом нефтежулика Пищикова выделил-таки в областном бюджете строчку на сельскохозяйственные дотации, хотя точно знал, что вся эта строчка пойдет на то, чтобы Пищиков заплатил соляркой налоги по вдесятеро вздутой цене? Тогда, когда получил доказательства того, что главу банка «Орон» грохнул-таки действительно Колунов, но велел Молодарчуку положить эти доказательства под сукно, потому что опять-таки в соседних областях еще хуже… И когда он из молчаливого пособника стал соучастником? А из соучастника — вором? Таким же, как Пищиков и Колунов?

Начальник аппарата губернатора, красивый тридцатилетний Песенко, наклонился к самому уху патрона.

— Там Молодарчук хотел с вами переговорить в перерыве заседания. И еще этот иностранец, Гертцки, у него опять какие-то идеи…

— А этот как сюда попал? — внезапно сказал губернатор.

По залу заседаний областного собрания шел Валерий Нестеренко. Человек, тридцать часов назад устроивший перестрелку на ступенях гостиницы завода «Заря», шел сквозь толпу, как нож сквозь масло, и она поспешно расступалась перед ним. Нестеренко поздоровался за руку с кем-то, кажется, с Колуновым — где-то один бандит успел снюхаться с другим — и невозмутимо сел рядом с Фархадом Гаибовым. Через два ряда от них уселся Колунов, перегнулся через красное депутатское кресло с пухлой спинкой и что-то зашептал на ухо Ракосину Губернатора всегда завораживала пугающая грациозность движений тарского авторитета, подходившая скорее гимнасту или степной гюрзе, нежели мастеру спорта по вольной борьбе.

Гаибов резко повернул голову и что-то сказал Нестеренко, наверное, — что это место депутата Нетушкина, а московский бандит блеснул белозубой улыбкой и проговорил несколько слов. Нетрудно и догадаться, что он ответил…

***

Обсуждение вышло в точности таким, как Жечков и предполагал На трибуну одна за другой вылезали раскормленные хари и лаялись на каждую строчку. Голова тупо гудела, в теле было странное ощущение легкости. С губернатором случалось такое: бывший интеллигент, он по натуре был интровертом и немного неврастеником, передозировка общения была ему противопоказана, и иногда, когда на него давили со всех сторон и требовали: «Давай, давай!» — дело кончалось нервным срывом. Тогда Жечков хамил людям, выслушивал глупые разговоры без улыбки (а это очень важно — даже глупый разговор выслушать внимательно и не закрывать задницей дверь), и каждое слово, произнесенное неприятным губернатору человеком, превращалось в напильник, которым проводили по его истерзанным, обожженным нервам.

Жечков знал, что это значит: что, скорее всего, он подхватил гулявший по городу грипп и сейчас медленно, но верно заболевает. Ему бы надо было лежать в постели с интересной книжкой (Жечков до сих пор любил читать), а не выслушивать пустой и жадный треп. Наконец два часа кончились. В заседании был объявлен перерыв. Депутаты табунком пошли к выходу. К Жечкову наклонился начальник охраны.

— Шеф, тут такое дело… Жена ваша звонила, просила передать, что…

— Виктор Гордеич?

Жечков поднял голову. Перед ним, небрежно сунув руки в карманы светло-серых брюк, стоял Валерий Нестеренко

— Виктор Гордеич, пока перерыв, я хотел бы с вами переговорить…

Бандит не докончил фразы. Жечкова подбросило, как «Ниву» на взгорке.

— А вас кто сюда пустил? — заорал губернатор. — Здесь зал заседаний! Здесь администрация! Да как ты посмел! Григорий!

От губернаторского крика люди замирали и оборачивались. Ошеломленно переглянулись Колун и Гаибов. Директор АО «Автодор» вылупил глаза. Журналисты схватились за магнитофоны, смотавшее было удочки телевидение спешно расчехляло «бетакам». Начальник областного УВД, в числе заинтересованных лиц присутствовавший на обсуждении бюджета, тут же просунулся сбоку.

— Григорий! Ты мне объясни, как дураку, если человек на глазах у всех убивает милиционера, то какого черта он делает здесь? Вы что, совсем совесть потеряли?

— Виктор Гордеич, — спокойно сказал Молодарчук, — для ареста Нестеренко пока нет достаточных оснований.

— Нет оснований?… твою мать! В центре города мочат людей, а у тебя нет оснований?! Да я… да ты…

Начальник охраны Жечкова вовремя сообразил, что происходит что-то немыслимое: грязный, гадкий, оглушительный скандал. Подоспевшая охрана вежливо, но твердо теснила Нестеренко и Молодарчука от губернатора. Тут же подхватившийся референт что-то шептал на ухо Жечкову и едва ли не тянул его за рукав.

— А? Что?

Жечков оглушительно хлопнул дверью и исчез. Нестеренко стоял неподвижный и совершенно бледный. Включенная камера ловила его оцепеневшее лицо с белыми крупными зубами. Молодарчук повернулся к московскому гостю.

— И какого… ты сюда приперся, а?

Подскочивший журналист гкнул под нос Валерию включенный микрофон:

— Валерий Иванович! — (В лицо его местная пресса уже узнавала, а вот с отчеством явно путалась.) — Как вы прокомментируете высказывание губернатора?

Валерий пожал плечами, отвернулся от камеры и вышел в коридор. Колунова уже нигде не было видно. Метрах в трех, около дремлющего охранника, на подоконнике сидел Фархад Гаибов, замдиректора комбината «Заря». Неплохо сшитый костюм как-то удивительно неловко топорщился на мешковатом управленце, глаза за стеклами толстых очков глядели на Валерия немного иронично и с сочувствием. Гаибов беседовал с каким-то одутловатым чиновником, но при виде Валерия немедленно взмахнул рукой.

— Поздравляю, — сказал Гаибов, — с Батькой такое нечасто бывает. Он, наверное, с женой сегодня поругался…

— Я бы на вашем месте уехал из города, — промолвил одутловатый чиновник.

— Не могу, — сказал Валерий, — подписка о невыезде. Кстати, Фархад Гафурович, ты бы не хотел отобедать?

— Нет, — сказал Гаибов, — не хотел бы. А поговорить можно. Даже нужно.

Кабинет депутата Гаибова располагался на том же этаже, что и зал заседаний, и окнами выходил на безбрежную площадь с далекой статуей Ленина. Секретарша принесла обоим собеседникам по чашечке терпкого душистого чая. Таджик выглядел очень усталым и слегка больным, и Валерий вспомнил, что сегодня утром Гаибов, Чердынский и Санычев встречались с доктором Гертцки. Так, во всяком случае, донес приставленный к Санычеву хвост. И судя по всему, беседа эта была невеселой.

— Так о чем ты хотел поговорить? — спросил Сазан

— О многом. В частности, о вчерашних приключениях Алеши Каголова.

— Это кто?

— Охранник, которого избили ваши пацаны. У него, между прочим, треснутое ребро. Он от страха не заметил, когда с ними к Сидоркину шел…

Сазан деланно зевнул.

— Ну подай иск.

— Я лично считаю это нецелесообразным. Между прочим, Сидоркин оставил в комнате записку.

— Какая, на хрен, записка? — пожал плечами Нестеренко. — Мне Муха сказал, там если эту табуреточку поднять, с которой он якобы спрыгнул, так or табуреточки до его ног еще полметра будет…

— То есть вы не считаете, что эго самоубийство?

— Я считаю, что после того, как Игорь позвонил из лаборатории и попросил вызвать ему водителя, Леша Каголов пошел в туалет, а Сидоркин набрал номер, который его просили набрать, и сказал, что Игорь выезжает. И если бы ваш начальник службы безопасности — как его? — дал бы обоим охраниичкам по морде, то сто против одного, что Сидоркин бы раскололся. А ваша служба безопасности работает бездарно. Вашему Каголову красное место в ночном киоске, а не на охране объекта, да и шефу его место там же…

— Я бы не сказал, что Демьян Михайлович доволен твоей прытью, — заметил Гаибов.

— А ты?

Гаибов молчал долго. Очень долго. Глаза его за выпуклыми стеклами очков время от времени моргали. У Гаибова были очень необычные для восточного человека глаза — ярко-синие, почти васильковые, странно гармонировавшие с начинающими седеть волосами и глубокими ложбинками, проложенными временем на лбу и вокруг рта,

— Мне очень хочется отомстить за Игоря. Но я не уверен, что ради этого я готов отдать свой завод бандиту.

— А тебе не кажется, что Игоря именно убили, чтобы завод заполучил другой бандит? Я имею в виду твоего коллегу-депутата.

И снова продолжительное молчание. Гаибов, видимо, привык обдумывать свои слова и не стесняться времени на обдумывание.

— Да, я понимаю… Но Колунов ведет себя странно. Он… я готов был поклясться, что сегодня на сессии он заговорит со мной о заводе и предложит защиту. Но он не предлагал. И Спиридон тоже больше не возникает… Возможно, они испуганы твоим приездом.

— Ты разговаривал с Чердынским?

— Да. Я вчера тоже… заезжал домой к Игорю. То есть к Яне.

— Это реально — его гипотеза насчет… московских конкурентов?

— Тебе видней. Я никогда конкурентов бандитам не заказывал.

Гаибов помолчал.

— Кстати, Фархад, ты на каком заводе работал?

— Я двадцать семь лет был главным технологом на Симаковском химико-фармацевтическом.

— Это где?

— В Челябинской области. Симаково — это такой городишко был, ужасно секретный. Сплошная нефтехимия и органический синтез. По-моему, это единственный город в России, где есть нефтехимический комбинат и нет трубы, по которой к нему идет нефть.

— Почему?

— А бог его знает. Наверное, думали, что через трубу шпион пролезет. Половина тамошних заводов химическое оружие изготавливала.

— И какие у вас там были проблемы?

— Ваши коллеги.

— Да? А мне сказала мать Игоря, что вас иностранцы купили.

— Вас очень интересуют подробности?

— Да.

— Нас действительно купили иностранцы. Посредством некоего Сергея Лисичкина, эмигранта третьей волны. Господин Лисичкин покупал акции через брокерскую контору, зарегистрированную в Петербурге. Контора была совершенно бандитская. Схема была простая. Господин Лисичкин убеждает иностранную компанию, на которую он работает, в необыкновенной ценности именно этого завода. Компания выделяет деньги на закупку акций. Брокеры скупают акции, скажем, по два цента штука и тут же продают их компании по двадцать долларов. Разницу в несколько миллионов долларов господин Лисичкин и господа брокеры пилят между собой.

— И компания ничего не замечает?

— Не сразу. В нашем случае речь шла об очень крупной фармацевтической компании. Четыре миллиона долларов для нее ничего не значили. Это же иностранцы. Им трудно представить себе, что их собственный менеджер может кидать их на несколько миллионов.

— Вы бы могли им это сказать.

— Сказали.

— И что?

— Компания была очень опечалена. Ведь если бы она уволила г-на Лисичкина со скандалом, она бы тем самым признала, что одну из крупнейших фирм мира грубо и нагло обманули. Это было бы плохо для репутации. Поэтому г-н Лисичкин ушел тихо и с превосходными рекомендациями и устроился работать в еще одну фармацевтическую компанию, для которой он тоже купил завод. На этот раз в Саратове. Совершенно тем же способом. Насколько я знаю, сейчас он работает на компанию номер три и покупает завод номер пять. Послужной список у него превосходный. Менеджер по России трех крупных западных компаний и очень богатый человек.

— А завод в Симакове?

— Издох. Господин Лисичкин покупал его с одной конкретной целью — наежить своих собственных работодателей на четыре миллиона баксов, Эта цель была выполнена. Заниматься заводом, на котором прошлого директора избили в подъезде монтировкой, когда он попытался опротестовать продажу акций, никто не стал.

— А второй завод? После Симакова?

— Алицкий? Видите ли, Алицк у нас в Свердловской области, а так как завод был крупный и знаменитый, то у директора сложились доверительные отношения с первым секретарем обкома вышеупомянутой области.

— То есть…

— Да. Секретарь приезжал на завод регулярно, и процедура его приема состояла в том, что они с директором затворялись в кабинете и выпивали там энное количество водки, прошедшей дополнительную специальную обработку на заводском оборудовании. В остальное время водка просто доставлялась с завода и ко двору. Не знаю, кто из них кого споил, но, когда я пришел на завод, директор обычно бывал беспробудно пьян к девяти часам утра, а большая часть остального руководства — к двенадцати. На заводе крали все, что можно, а любая попытка надавить на директора кончалась тем, что он звонил по прямому проводу в Москву и просил к телефону своего старого собутыльника.

В общем, мы с Демьяном бились как рыбы об лед и даже сумели кое-что поправить, а когда пришла пора делиться, выяснилось, что мы, по мнению директора, просто наемные работники и должны быть счастливы, что трудились бок о бок с собутыльником самого президента.

— А здесь?

Гаибов пожал плечами.

— А здесь было все хорошо. Поначалу.

— А почему стало плохо?

— А потому, что в России очень мало людей, которые умеют что-то создать, и очень много людей, которые хотят захавать созданное другими.

— Вы имеете в виду губернатора?

— Давайте поговорим о чем-нибудь другом, Валерий Игоревич. Есть такой старый рецепт — не ищи помощи у дьявола. Потому что он тебя обязательно кинет.

— Дьявол — это я?

— Ну, много чести вас дьяволом называть. Так, «шестерка» у Люцифера.

Нестеренко не шелохнулся. Только уголки внезапно сжавшихся губ побелели и тут же снова расправились.

— Кстати, по поводу дьявола. Вам не очень повезло на прошлых заводах… Неужели здесь за все три года не было никаких проблем?

Гаибов пожал плечами.

— Бог миловал. Так, помаленьку… Вагон пропал, поставщики кинули… Милиция ездила, разбиралась. Сейчас, конечно, не станет…

— А Корзун?

Гаибов слегка вздрогнул.

— Да, это была самая крупная… беда.

— А что случилось?

— Корзун — это прежний директор завода. Когда его отсюда выкидывали, он решил нам отомстить. Назаключал задним числом липовых договоров, а когда увидел, чго мы хорошо поднялись, пришел требовать свою долю.

— И как же вы из этой ситуации выбрались?

— Ну договора у него были юридически безупречные. Местная милиция руками развела, мы, мол, на таком уровне не работаем. Мы поехали в Москву, там нам рекомендовали одно охранное предприятие, бывших гэбешников со связями. Заплатили им кучу денег — тысяч шестьдесят долларов. Но они свои деньги отработали. Появились в Петербурге, разнюхали, что это за фирма «Витязь». Выяснилось — мелкие бандиты.Они с ними переговорили и объяснили: да, ребята, договора у вас правильные. Но вы учтите, что если вы не возьмете из суда иск, то мы за каждой копейкой, которая вам от иска пришла на счет, проследим. Мы вас наизнанку вывернем вот за то, это и третье. И ментовке сдадим. Они тихо сдулись и иск забрали.

— А за что Корзуна убили?

Гаибов несколько мгновений молча смотрел на Нестеренко.

— Господи, да вы… вы что, всерьез думаете, что мы наняли бы такое агентство, которое… Да там ведь и иск-то не Корзун предъявлял, а «Витязь»…

— Так что случилось с Корзуном?

— Откуда я знаю? Мне рассказывали так, что этот директор занимался достаточно погаными делами, влез в долги. Этот иск — Корзун явно выступал какой-то подставной фигурой от бандитов, которым он задолжал. Когда бандиты увидели, что денег им не получить и, наоборот, из-за иска у них пошли обыски, засветки, — ну все, что это наше агентство обещало… Ну они Корзуна с досады и убили.

Валерий помолчал.

— Значит, сначала они сняли иск, а потом убили Корзуна? В такой последовательности?

— Да. Поймите, я этой историей не занимался. Демьян этой историей не занимался. Мы наняли охранное агентство…

— Как оно называлось?

— «Утес».

Сазан поднял брови.

«Утес» был агентством красным и респектабельным, а потом настолько далеким от уголовщины, насколько это вообще возможно для охранного агентства. «Быть далеким от уголовщины», с точки зрения «Утеса», означало следующее: когда возникала конфликтная ситуация, «утесовцы» не били никому морду и не вынимали из чехлов снайперские винтовки, а просто мирно и тихо сдавали злодея в ментовку, где имели обширные связи. Вот и в деле с Корзуном их почерк угадывался: вместо того чтобы шлепнуть нашкодившего директора, они угрожали ему органами. Милое дело — и у самих нервные клетки не горят, и бывшие коллеги вместо «висяка» рубят палку за раскрытое экономическое преступление. С точки зрения Нестеренко, так вели себя только трусы, он бы Корзуна повез не в ментовку, а в подвал, но… у каждого своя точка зрения.

Дверь гаибовского кабинета раскрылась, в нее просунулась круглая, довольная собой и миром физиономия средних лет. Нестеренко узнал кандидата в губернаторы, г-на Борщака. За Борщаком маячил вчерашний знакомый — Алексей Чердынский.

— О, какие люди! Что, Валерий Игоревич, как вам наш городок? В храме св. Иоанна еще не были?

— Нет, — сказал Валерий, — времени как-то не нашлось.

— Обязательно сходите. Храм XIII века, перестроен в XVI веке, большевиками приспособлен под склад, за красоту неописуемую вошел в губернаторскую программу реставрации центра города…

— Что-то я не заметил, — сказал Валерий, — чтобы центр города был восстановлен.

— А он и не восстановлен. Но деньги из областного бюджета, что характерно, куда-то потрачены.

Валерий чуть скривил губы. Репертуар кандидата в губернаторы Афанасия Ивановича Борщака был предсказуем, как меню советской тошниловки. Губернатор — гад, губернатор — вор, губернатор — нехороший человек.

— Вот в кабак я бы сходил, — зевнув, сообщил Валерий. — Жрать пора, я чегой-то не завтракал…

***

Ресторан «БизнесменЪ» помещался в красивом белокаменном доме на высокой набережной Тары. В отличие от прочих зданий, подлежавших реставрации в рамках уже упомянутой губернаторской программы, дом был действительно вылизан от крыльца и до конька, и матовые стеклопакеты в окнах были украшены витиеватыми надписями с неизбежными «ерами».

Первый этаж здания был оборудован под стилизованную корчму: стены были выложены половинками круглых бревен, высоко вверху над головами обедающих пересекались стропила, и с них свисали косички крупного бордового лука и связки терпко пахнущих трав.

По случаю дневного времени ресторан был почти пуст: две или три обедающих парочки оглянулись на новоприбывших и тут же перешепнулись: судя по всему, безобразную склоку на утреннем заседании уже успели показать в областных новостях, и внешний облик московского гостя навек запечатлелся в сердцах падкого до скандалов местного сообщества. Улыбающаяся полная хозяйка проводила гостей к выбранному ими столику, застеленному чистой белой скатертью с букетиком искусственных фиалок посередине.

Гаибов решительно отобрал у Валерия меню в тяжелой папке из искусственной кожи.

— Позвольте, я сам, Валерий Игоревич… Вы к рыбной окрошке как относитесь?

Валерий к рыбной окрошке относился положительно. Отрицательно он относился к своей резко возросшей популярности.

Окрошка прибыла и в самом деле оказалась превосходна, а еще превосходней были крепенькие белые груздочки, красная рыба и черная икра — словом, весь тот натюрморт, который обыкновенно ассоциируется с чисто русским столом и в провинции стоит еще и впятеро дешевле против московских цен.

— А какая доля «Зари» принадлежала Игорю? — полюбопытствовал Валерий.

— Никакая Контрольный пакет «Зари» принадлежит «Фармэкспорту». Вот в «Фармэкспорте» у Игоря доля была… — ответил Чердынский.

— И кому она теперь достанется?

— Не знаю. Наверное, матери. А зачем такой вопрос?

— Валера все размышляет, не мы ли убили Игоря, — поджав губы, ответил Гаибов.

— А что, Валера, ты правда думаешь, что если бы,например, я убивал Игоря — я бы нанял для этого киллера? — усмехнулся Чердынский.

— А что бы ты сделал?

— Ты знаешь, что такое направленный карциногенез?

— Че?!

Чердынский полуприкрыл глаза.

— Сотые доли миллиграмма — и человек через месяц умирает от злокачественной опухоли. И все. И никто ничего не докажет. Можно намазать презерватив. Можно — вон этот груздь у тебя на вилочке…

Валерий так и замер с груздем, поднесенным ко рту, потом опомнился и проглотил.

— Я и Игорь — мы были в одном и том же институте, Валерий Игоревич. И поверь мне, что, хотя исследования наши, в силу ряда международных договоров, рекламировались не столь широко, как достижения физиков-ядерщиков, вреда от них было не меньше.

Десятки клеточных ядов не распознаются никем и ничем. Самый эффективный — рицин — получают из обычной касторки. Да что касторка! Берешь бледную поганочку и метиловый спирт или ацетон — яд бледной поганки растворяется в любом биполярном растворителе, выделяешь искомое вещество и подсыпаешь в грибной супчик… Знаешь, как усыпляют в зоопарке животных? Берут такую духовую трубочку, стреляют из нее стрелочкой, жираф засыпает. Стандартное вещество — заводят мешками. Этот препарат для человекообразных смертелен. Ты вкатываешь его здоровому человеку, у него останавливается сердце, и ни один тухлый российский судмедэксперт не будет исследовать организм на этот яд…

— Леша, кончай, — сказал Гаибов, — ты посмотри, как тебя Валерий Игоревич слушает. Не хватало тебе новую моду среди бандитов ввести — людей рицином травить.

— Я просто к тому, — ответил Чердынский, — что мы, ученые, люди смирные. Где киллеры водятся, не знаем, а вот в наших пробирках невесть что может отыскаться…

Разговор как-то затих, и все присутствующие принялись за окрошку.

В углу ресторана, из-за дневного времени, висел плоскоэкранный «Филлипс», и местная аналитическая программа, видимо, обозревала губернаторскую гонку. Во всяком случае, сначала телевизор показал губернатора Жечкова на фоне служебного «мерседеса», а потом телевизор показал Борщака. Господин Борщак руководил процедурой сожжения губернаторского чучела непосредственно на площади перед обладминистрацией. При сожжении присутствовало довольно много пенсионеров. Церемония продолжалась минут пять, а потом подъехала милиция и начала всех мочить, правда, не из автоматов, а из обыкновенных брандспойтов. Голос за кадром сказал, что в результате этой акции рейтинг бывшего зама губернатора, а ныне его политического противника Борщака поднялся на два пункта.

— А ты давно был его замом? — спросил Валерий у Борщака.

— Два года назад

— А за что уволили?

— Ни за что и в один день, — ответил за приятеля Гаибов. — Представляешь? Приносит ему человек на подпись бумаги, Жечков через час выходит из кабинета и говорит: «Ты уволен».

— И что было в бумагах?

— Абсолютно ничего, — удивился Борщак, — какие-то предложения по местному самоуправлению. Сам же меня и позвал из Москвы, я тогда в таможне работал, два года никаких проблем — и вдруг пожалуйста!

Борщак резким движением опрокинул в себя рюмку, и на скулах кандидата в губернаторы заиграли красные пятна.

— Дурак, демократ и хам! — сказал Борщак. — Из комсомольских активистов. Знаете, кто у нас разбирается в экономике меньше, чем коммунисты? Демократы. Помню, была одна замечательная история. Приехали к нему в 1993 году иностранные консультанты и говорят: «Вы знаете, чего не хватает вашей областной экономике? Ей не хватает иностранных кредитов». Мысль справедливая. У Жечкова уже в уме радостные картинки, как на заводы идут иностранные деньги и превращаются в русскую прибыль. «Идите, — говорит, — на заводы и дайте им кредиты» Иностранцы пришли на заводы и возвращаются обратно к Жечкову.

«Не можем, — говорят, — давать кредитов, потому что у ваших заводов нет бизнес-планов». Как так нет? Производственные мощности есть, станки есть, стены есть, а бизнес-планов нет? Нет — так будут. Губернатор Жечков собирает директоров и подписывает постановление: в течение двух месяцев каждый завод обязан разработать и представить бизнес-план. Ну директора посмеялись и отрядили на это дело каких-то «шестерок». Опять приходят консультанты к губернатору: «Непорядок, отче! Несерьезно директора относятся к бизнес-планам». Губернатор опять распоряжается: пусть, мол, второго декабря каждый завод представит на семинаре иностранцам бизнес-план, да представит его не кто-нибудь, а лично директор… Директора озадачились, побежали к своим «шестеркам» смотреть, что там хоть за бизнес-план такой…

Борщак улыбнулся.

— Наступает второе декабря. Собирают штук двадцать директоров. В партере губернатор и консультанты. Директоров одного за другим просят на сцену. Те подготовились, аж от зубов отскакивает — рассказывают и про маркетинг, и про сбытовую политику, и про черта рогатого. Советское воспитание — если человек умел цех к 7 ноября без крыши пустить, так что ему про франчайзинг не рассказать? Раз плюнуть… А четвертым выходит на сцену Сергей Синичкин, директор «Тарскнефтеоргсинтеза». И начинает откровенно плавать. Его спрашивают: «А какая у вас сбытовая политика?» А чего ему отвечать про сбытовую политику, если у него Сыч на комбинате сидит и тридцать процентов за «крышу» бартером забирает? Его спрашивают: «А вот почему вы фирме „Русский контракт“ продали на тридцать тыщ долларов солярки, а когда она вам не заплатила, другие сорок тысяч поставили?»

— А действительно, почему?

— Да Сыча эта была фирма, Сыч ему за это с Ярославля долги выбил… А как это все объяснить иностранцам? В бизнес-план вписать? А иностранцы не унимаются: "Почему вы в прошлом году при недостатке средств пожертвовали два миллиарда в благотворительный фонд «Закон и порядок?» Так и отвечать, что иначе ОМОН бы комбинат затрахал, а так начальник УВД выстроил себе дачу и успокоился? «А почему налоговая проверка насчитала два миллиарда штрафов?» Как отвечать? Так и отвечать, что, мол, у начальника налоговой с Сычом был серьезный конфликт за универмаг и налоговики на сычовской точке отыгрались? Они четвертый вопрос, пятый, а Синичкин на сцене схватился за сердце и бряк об пол! Инфаркт.

— А иностранцы?

— А иностранцы покрутили носом, почитали бизнес-планы, вздохнули и говорят: «Извините, господин губернатор, ваши директора хоть и написали бизнес-планы, но на самом деле все это сплошные филькины грамоты, и в западном способе ведения бизнеса они понимают не больше, чем этот ваш Сергей Синичкин. И хотя у нас есть венчурный фонд в 30 миллионов долларов, который мы должны разместить в какой-нибудь российской области, ваша область для этого не подходит да и любая другая тоже. Но мы вас поздравляем, поскольку вы очень прогрессивный губернатор, и нам очень жалко, что у вас такие отсталые директора». И уехали.

— А Синичкин?

— Полгода болел, а потом на пенсию ушел. Пока он болел, завод до косточек и растащили…

Валерий медленно перемешивал ложкой наваристую уху. Утром он ничего не ел, только выпил стакан сока, но есть почему-то не хотелось, тяжелая мельхиоровая ложка была покрыта неприятными глазками осетрового жира. Голова слегка кружилась. Валерий повернул голову и внезапно увидел, что за ним спокойными немигающими глазами наблюдает Чердынский. Наблюдает не как за собеседником, а как за готовым пациентом.

— Афанасий, не надо рассказывать гадости, — спокойно сказал Гаибов, — если бы Жечков дурак был, он бы на этом месте не удержался.

— А он чудом удержался, — сказал Борщак, — ты не знаешь, а я знаю. Это у меня на глазах было.

Борщак обернулся.

— Жечкову повезло, понимаете? Да, он не дурак, но опыта у него было с гулькин нос. Он, когда к власти пришел, экономикой заниматься не хотел и не мог. Подвели к нему одного человека, Варковского, очень ушлого, опытного и крутого. Номинально Варковский до перестройки бьп инструктором Тарского горкома, но у него были очень хорошие связи среди цеховиков. И вот Жечков назначает Варковского своим первым замом и говорит: «Я буду заниматься политикой, а хозяйством занимайся ты». А в нашей области прибыльных отраслей до «Зари» было две — табак да водка.

И вот в короткий срок Варковский все правильно организовал. Один сделал холдинг табачный, другой водочный, оба под себя подмял. Еще завод был шинный, он кредит получил на техническое перевооружение. Все хорошо, губернатор по заграницам катается, с КГБ в Москве борется, а Варковский здесь хозяйствует. Но есть одна маленькая проблема: учителя зарплат не получают. Приезжает губернатор-демократ, начинает разбираться, как так? Почему не получают? Вон, одних акцизов с табака область на тогдашних двести миллиардов должна иметь. А никаких акцизов нет, потому что под покровительством первого зама губернатора сигареты делают на «Тарянке», а упаковывают их в Брянске, который как пострадавший от Чернобыля от акцизов освобожден.

Стал губернатор разбираться. Варковский к нему приходит и говорит: «Ты в это дело не лезь, если губернатором хочешь быть». А Жечков закусил удила, он видит, чго власть от него ушла, и начинает на всех митингах выступать: «Варковский такой, Варковский сякой…» Митинги по телевизору не показывают, по распоряжению Варковского. Губернатор к себе начальников ФСБ и МВД собирает — помогайте! А те откровенно зубы скалят: пропела ты, демстрекоза, лето красное, и на кой мы будем тебе помогать, если ты в каждом выступлении КГБ порочишь…

Губернатор — в Москву. Приехал в аэропорт, наш, местный, смотрит — возле самолета стоят две черные иномарки. Оттуда выходит золотозубый субъект, представляется как Сыч. Берет оторопевшего губернатора за ручку и советует: ты, мол, насчет Варковского в Москве не очень шурши, а то ведь губернатором не будешь…

Борщак сделал театральную паузу.

— И что в Москве? — спросил нетерпеливо Нес-теренко.

— В Москве? Ничего в Москве. Ни слова в Кремле Жечков не сказал, приехал сюда, как сдутый мячик, все управленцы смеялись: укатали старые хозяйственники молодого демократа.

Борщак помолчал.

— А через месяц Варковского убили.

— Кто?

— Официально — Сыч.

— Что значит — официально?

— Это значит, что все считают, что это сделал Сыч. Не поделили они кучу. И Сыча стали травить, как бешеную собаку. Половину его ребят пересажали, у него начались трудности. Его арестовали, потом выпустили.

— Потом хлопнули, — сказал Валерий.

Борщак стал говорить что-то еще, Валерий сидел, тупо смотря в суп, и вдруг обнаружил, что не слушает Борщака. Чердынский с интересом посмотрел в окно.

— Валерий, — сказал он, — вы никогда альпинизмом на джипах не занимались?

Нестеренко оглянулся.

Ресторан находился на набережной над самой Тарой, и из окна открывался великолепный вид на замерзшую реку с прогалинами ленивой темной воды и широкую лестницу, поднимающуюся от набережной к площади, увенчанной памятником Есенину. По этой-то лестнице, неторопливо и с чувством собственного достоинства, катился серебряномордый вишневый джип. Гуляющий народ рассыпался от джипа в разные стороны. Приданный памятнику милиционер стоял с раскрытым ртом.

Джип скатился на набережную, подвалил к ресторану и исчез из поля зрения обедающих. Спустя мгновение хлопнула входная дверь. Официанты брызнули прочь, цветные бамбуковые палочки, занавешивавшие вход в зал, разлетелись в разные стороны, и на пороге появились трое. Валерий, сидевший спиной ко входу, неторопливо повернулся. Муха за соседним столиком сунул руку под пиджак.

Предводитель троицы шагнул к столику, и на Валерия уставились круглые немигающие глаза со странно суженными зрачками.

— Что, москвич, — сказал человек, — сидишь с барыгами трешь? Не западло тебе с лохами за одним столом?

Кандидат в губернаторы Борщак незаметно подвинулся со стулом, словно хотел смыться с линии огня. Чердынский сидел совершенно бесстрастно. Лицо Гаибова окаменело.

— Ты — Спиридон? — спросил Нестеренко.

— Я-то Спиридон, а ты вот что за хрен в пальто?

— Это ты угрожал Игорю?

— Твой Игорь меня на два лимона подставил! — взорвался Спиридон. — А ты, москвич, не лезь, куда не звали!

— Ты убил Игоря? — негромко спросил Сазан.

— Ты здесь лишний, понял? — сказал Спиридон. — Канай в свою Москву. А эти ребята мне в натуре должны: за Сыча и за то, что лохи, а пищат. Въехал?

— Слушай, Спиридон, давай об этом отдельно перетрем.

— На въезде в город, в двенадцать, у старого пивзавода, — сказал Спиридон.

Нестеренко кивнул. Уголовник повернулся и вышел из зала. Его свита последовала за ним.

Валерий придвинул к себе тарелку с супом, попытался проглотить хоть ложку и закашлялся. Гаибов тоже ничего не ел — угрюмо сидел, уставившись в одну точку, и, видимо, переживал по поводу полученного им титула.

— Валерий Игоревич, вы что ничего не едите? Плохо себя чувствуете?

Вопрос был задан явно неудачно — Валерий мгновенно решил, что сочувственный тон Чердынского относится к завтрашней разборке. Нестеренко встал.

— Суп дурацкий, — резко сказал он, — вот и все. А мне ехать надо.

— Вы бы показались врачам, — спокойно заметил Чердынский, — а то завтра до пивзавода не доедете. Валерий пожал плечами и вышел из зала.

Глава 8

День старшего оперуполномоченного Якова Царькова начался не в столь высоких сферах, как день залетного московского авторитета: Яша не посещал областную администрацию, не слушал прений по бюджету и не кормился в лучшем тарском кабаке, брезгуя осетринным супчиком.

С самого утра он занимался расследованием грабежа, имевшего место в однокомнатной квартире в панельном доме на улице Королева, 6. Расследовать было особенно нечего, так как грабеж, согласно единодушным показаниям хозяйки квартиры и ее дочки, произвели бывший сожитель хозяйки вместе с приятелем: сожитель постучался и попросил денег на выпивку, но встретил решительное непонимание, после чего перешел от пассивных мольб к активным действиям: ворвался в квартиру и утащил новенький телевизор. Дочка наблюдала за разбойными дейсгвиями из ванной, а матушка — с пола, куда ее повергла длань бывшего возлюбленного.

Сожитель отыскался спустя два часа в собственной квартире, где он дрых в окружении трех или четырех нализавшихся товарищей. Соседи по лестничной клетке радостно приветствовали милиционеров, и одна востроносая бабка с богатым церковнославянским словарем заявила, что «Сережка окончательно превратил квартиру в вертеп». Правда, проспавшись, гражданин заявил, что телевизор был куплен на его собственные деньги, и, таким образом, вчера имело место не лишение собственности, а, наоборот, реституция.

— Нинка — сука! Я на нее три года пахал, а она меня голышом на улицу выкинула, — жаловался грабитель

Но шансов оправдаться у него было мало: опера уже предвкушали «галочку» за удачно раскрытый грабеж, клиента свели вниз и повезли в отделение разбираться, прихватив заодно злополучного Борьку, оказавшегося соучастником похищения видеотехники.

Из отделения Царьков отправился раскрывать кражу автомобиля «мерседес». 320-й «мерс» принадлежал начальнице отдела налоговой инспекции, красивой и одинокой тетке лет сорока. Тетка пригласила Яшу пить чай в свою трехкомнатную квартиру с евроремонтом и, видимо, положила на симпатичного опера глаз, так как приглашала заходить еще. Яша налился по самые ушки чаем с красивым творожным тортом, который продавался в соседнем универмаге и стоил ровно четверть заработка Царькова, и сошел вниз в некотором недоумении: почему дама из налоговой инспекции, официальная зарплата которой не превосходила Яшину, имела триста двадцатый «мерс» и квартиру с евроремонтом, а ему, Царькову, никогда не хватало на масло даже с учетом того, что картошку и капусту он привозил из соседнего городка, где при огороде жили его родители?

Когда Царьков вернулся в отделение, он обнаружил, что кабинет уже занят: на колченогом стуле, заложив руки за голову и задрав ноги на поумневший от времени стол, сидел давешний московский авторитет.

— Привет, — оскалил тот белые крупные зубы и добавил:

— Как следствие?

— О ком? О тебе?

— Об Игоре.

— А ты у Молодарчука спроси. Он тебя в кабинет водит, а не меня…

В голосе опера на мгновение мелькнуло тщательно скрываемое презрение к начальству.

— А я у тебя спрашиваю.

— Ну какие результаты… Вон, цыганский район проверили, кучу дури изъяли… На выезде из города посты поставили, чтоб без шмона въехать, надо, говорят, сто рублей заплатить…

— Я заплатил триста, — усмехнулся Сазан.

— Так то — четыре джипа… Опять же, на ресторане «Царицынский» табличку повесили: «Извините, нас милиция закрыла на проверку».

— И что же проверяют?

— Проверяют, чей ресторан, Спиридона или Молодарчука. Словом, расследование идет полным ходом…Когда Свиблова убили, и то такого не было.

— Что за Свиблов? — спросил Сазан.

— Завод у нас тут пивоваренный. «Мечта». Он там директором был.

— Мне другую фамилию называли, — сказал Сазан, — Очуев, кажется. Его еще за налоги посадили.

— А они со Свибловым партнеры были, Очуев его и заказал, — ответил Царьков, — как убийцу его доказать было нельзя, вот губернатор его за мошенничество и посадил.

Валерий поднял брови, как будто собираясь спросить что-то, но промолчал.

— Вы отрабатывали версию, что в Игоря стрелял Лесько?

— Да.

— И что?

— Игоря убили двадцать третьего февраля. Не знаю, как у вас, а во внутренних органах этот день празднуют на полную катушку. Праздновали и в «Левобережном». По словам его сослуживцев, Лесько к десяти часам напился до свинячьего визга.

— А если они врут?

— Гаишники тоже врут, которые Лесько домой доволокли?

— Он был за рулем?

— Нет. Он храпел на заднем сиденье автомобиля, за рулем которого сидел его коллега. Коллега плохо помнит поездку, а гаишники утверждают, что авто ездило по шоссе кренделями. Они тормознули машину, но, увидев в ней братьев по оружию, возникать не стали, а развезли голубчиков по домам.

Валерий побарабанил пальцами по подоконнику.

— Лесько сразу появился на празднике?

— Нет. Он ездил по каким-то делам, а в отделение завалился около восьми. С тремя бутылками водки.

— Все уже были под мухой?

— В общем-то да.

— Если ваши менты уже приняли за воротник, не было ничего легче, как прикинуться, что ты напился. Лесько мог таким образом обеспечивать себе алиби.

Царьков пожал плечами.

— А зачем ему алиби? Кто мог подозревать его в убийстве Нетушкина?

Сазан помолчал.

— У меня есть одна наколка, — сказал Сазан, — некто Верховцев.

— Какой Верховцев?

— АОЗТ «Приска-Стройкомплект». Подрядился поставить заводу цистерны с «Уралвагонзавода». Получил вексель на полмиллиона баксов и пропал. Завод цистерн не получил. А сейчас одна подставная контора требует с завода денег по векселю.

— Что за контора?

— Называется «Бенарес».

Царьков и бровью не повел, услышав это название, только сделал себе пометку в тетрадочке.

***

Валерий вернулся в гостиницу часа в три дня. Прислуга аккуратно прибралась в номере, сложив все вещи Мирославы в большой стенной шкаф. Кровать стояла, затянутая розовым одеялом и прибранная, мокрые простыни с кровью исчезли, и вместе с ними исчез и запах Мирославы. На эту-то кровать Валерий и завалился немедленно с ногами, закрыл глаза и некоторое время лежал неподвижно.

Сегодня, после разговора в ресторане, он приобрел на рынке большой веник и заехал в больницу к Мирославе. Ребята Колуна с преувеличенной вежливостью веник забрали и обещались передать, а к девочке не пустили. После этого Валерий подошел к дежурному врачу и попросил осмотреть рану

Врач сказал, что все нормально.

— Можно было бы рентген сделать, — сказал врач, — но рентген у нас не работает.

Валерий внезапно выудил из кармана телефон и набрал мобильный номер Колунова. Колунов известие о стрелке, забитой на завтра, воспринял спокойно.

— Ничего, я тоже подъеду. Разберемся.

Валерий, не поднимая головы с подушки, опустил телефон на тумбочку. Он уже хотел отключить его, когда мобильник сам разразился мелодичным звоном.

— Валерий Игоревич? Это Жечков. Я жду вас через час.

И аппарат так же внезапно отключился, оставив московского гостя в недоумении.

***

Кабинет губернатора Жечкова был так просторен, что, казалось, занимал половину территории области. За спиной губернатора висела карта российского Нечерноземья, и тут же сбоку свисал обвисший, как хрен после соития, трехцветный флаг.

Губернатор сидел за светло-бежевым столом, в котором плавало отражение огромной свисающей с потолка люстры, и при виде Нестеренко он слегка поднялся и показал ему рукой:

— Садитесь.

Валерий сел в одно из кресел, располагавшихся сбоку от Т-образного отростка, пристроенного к губернаторскому столу.

— Я прошу прощения за утренний инцидент, — сказал Жечков, как отрезал. — В отличие от вас, я действительно был другом Игоря.

Выглядел Жечков и в самом деле нехорошо: весь какой-то желтый и с черными полукружьями под глазами. Еще утром он таким желтым не был.

— О чем вы хотели со мной говорить?

— Просто собирался уточнить — в чем суть ваших разногласий с «Зарей»?

— У меня нет никаких разногласий.

— Ну хорошо — почему завод поддерживает не вас, а Борщака?

— Потому, что Демьян Михайлович считает, что законы для него уже не писаны. Налоги не хочет платить…

— Он их платит вдесятеро больше, чем другие предприятия.

— Хотите, покажу, что и как они платят?

— Сделайте одолжение.

Губернатор, пожав плечами, вынул из левого ящика большую папку, развернул перед собой, принялся перебирать бумажки.

— Вот… комбинат «Заря». Количество работающих… две с половиной тысячи человек. Прибыль за прошлый год — нет. Есть убыток в размере двухсот тысяч рублей. Официальная средняя зарплата — двести рублей…

— Да? А мне говорили, что рабочие получают до семи тысяч…

— Они, может, и получают. Через страховые схемы. А бюджет, что характерно, при этом не получает ничего. Ни в фонд занятости, ни в пенсионный, ни в медицинский. А вы потом жалуетесь, что в больнице обезболивающих нет.

— Но это все мелочи, — продолжал губернатор. — Вот… фирма «Фармэкспорт». Учредители — Санычев, Гаибов, Чердынский. Фирма занимается поставками сырья на Тарский химико-фармацевтический комбинат. Вы знаете, что такое сырье для фармзавода?

Валерий вспомнил кое-какие объяснения Гаибова.

— Субстанция, — внезапно сказал он, — субстанция эритромицина, субстанция бетаферона и так далее.

— Истинно так. При этом половина субстанций производится в институте через дорогу. То есть «Фармэкспорт» за гроши закупает субстанцию, которую выработал сам комбинат, платит комбинату гроши же за ее переработку и продает дальше готовый продукт. Как, по-вашему, я как губернатор области должен относиться к тому, что руководство комбината кладет себе в карман миллионы, а врачам и учителям третий месяц не платят зарплату?

— Не вижу связи.

— Что?

— Я не вижу связи между заводом, с одной стороны, и врачами и учителями — с другой.

— Но…

— Насколько я знаю, в городе еще три химзавода. И куча всякого другого производства. «Тарскнефтеоргпереработка» не платит ни в бюджет, ни рабочим и не работает. Вас этот факт не интересует. Кубеевский льнокомбинат не платит ни в бюджет, ни рабочим, ни поставщикам. Вас этот факт тоже не интересует, не правда ли? Потому что между «Зарей» и льнокомбинатом большая разница, «Зарю» возглавляет лох, а льнокомбинат — бандит?

Губернатор усмехнулся.

— Между «Зарей» и льнокомбинатом действительно большая разница, Валерий Игоревич. И заключается она в том, что «Заря», не платя налогов, отравляет половину области. Вы были на Белом озере, куда они свозят отходы? Вы побывайте — там по воде можно ходить, аки по суху, только это уже не вода… Вы знаете, что у нас в этом году в роддоме ни одного ребенка полностью здорового не родилось? Три раза областная санэпидстанция приказывала закрыть комбинат, вы это знаете?

— Знаю, — сказал Валерий. — Санэпидстанция, комитет по охране здоровья и, если не ошибаюсь, региональное отделение ФКЦБ за несоблюдение законодательства в области ценных бумаг. Даже, кажется, какую-то отраву в китайском сырье нашли, причем, что характерно, китайские субстанции возят третий год, а отраву нашли сразу после вашей ссоры с Санычевым… Вы взяли единственное предприятие в области, которое работает, как часы, и трясете его, как мальчишка соседскую грушу. А когда груша поломается, что вы будете делать?

Губернатор усмехнулся.

— Довольно забавно слышать от человека вашей профессии, Валерий Игоревич, что я кого-то трясу, как грушу… Так просто и подмывает спросить: а вы, когда на фирму наезжаете, кого себе присматриваете: денежных лохов или что-нибудь вроде «Тарскнефтеоргпереработки?»

— Не понял. Вы рэкетир или губернатор?

Жечков устало прикрыл глаза.

— А бог его знает, Валерий Игоревич. Я только за то ручаюсь, что деньги, которые я добываю, я добываю не для себя. У меня, между прочим, квартира как была двухкомнатная, так и осталась. И езжу я на «Волге»…

— По утрам. А вечером, когда темно, уезжаете на «мерседесе».

Губернатор снова открыл глаза и теперь глядел на Валерия тяжелым, очень усталым взглядом.

Валерию внезапно стало как-то склизко и тошно. Разговор получался дурацкий, а позиция губернатора формально была безупречна. Работают, а налоги не платят. Налоги не платят, а воздух портят.

— А почему вы выгнали Борщака? — спросил Сазан.

— Что?

— Борщак был вашим замом, так? Что вы с ним не поделили?

Губернатор внезапно встал и распахнул шкафчик за своей спиной. Там стояла фигуристая, похожая на абстрактную скульптуру бутылка дорогого коньяка.

— Не хотите?

— Не пью.

— Понятно. Примерная генерация новых спортсменов. Не употребляют на завтрак ничего, кроме трупов… Кофе?

— Пожалуй.

Жечков нажал кнопку селектора.

— Лидочка, нам два кофе и еще принеси чистую рюмку.

— Да, так почему я уволил Афанасия Ивановича… В вас еврейской крови нет, Валерий Игоревич?

Валерий поколебался. Вопросов о своем происхождении Нестеренко не любил. Строго говоря, все, что было достоверно известно, так это то, что матушка его была наполовину русской, наполовину украинкой. Что же до отца — об отце история умалчивала. Кандидатов на эту роль было столько, сколько было грузчиков в магазинах, где убиралась со своей грязной тряпкой уборщица Валя.

— А бог его знает. Вроде нет, — хмуро сказал Валерий.

— Вот и во мне нет, хотя, надо сказать, господин Борщак недавно разослал по всем ящикам листовки, где я изображен в ермолке. Видимо, еврейское происхождение, с точки зрения г-на Борщака, — это еще покруче компромат, чем дача и «мерседес». А вот друзей у меня было очень много среди евреев. Техническая интеллигенция, знаете ли. И в восьмидесятые годы они все, понятное дело, потянулись в эмиграцию. Вы никогда эмигрантов не провожали?

— Нет.

— Ну да. Вам тогда, наверное, лет пятнадцать было… И я не провожал. За карьеру испугался. Но мне рассказывали, как это было… Шум, грязь… к таможенной стойке очередь человек в триста. Люди все продали, а что не продали, то тащат с собой… И вот тут-то для таможенников наступает самое время их обирать. Расчет прост: если ты эмигранта пригрозишь с рейса снять, так он все оставит, обручальное кольцо как контрабанду оставит, лишь бы улететь. Наживались жутко. Вынимали все — серебряные ложечки, старые книги.

Но отнять — это мало. Чтобы у человека отнять — его надо сначала унизить. Пусть женщина, которой семьдесят лет, поползает с чемоданами от одной стойки к другой. Пусть у старого профессора возьмут подарочную трость и распилят ее на части на предмет контрабанды. Не знаю, где тут кончается расчет и начинается садизм. Наверное, таможенникам было важно убедить себя, что те, кого они грабят, — это не люди. Когда ты на таможне сдираешь с книг обложку, а владелец книг стоит перед тобой и молча плачет, тогда ты, наверное, убеждаешься, что он трус. А может быть, ты завидуешь ему, что через несколько часов он будет в свободном мире, а ты останешься здесь, и тебе важно выместить свой пролетарский гнев на предателях родины. Не знаю.

У меня был приятель — Веня Элинсон. Он сейчас живет в США, хороший физик. Они улетали вдвоем — Веня и его отец, Абрам. А долетел он один. Его отец был болен диабетом, и на таможне у него отобрали инсулин. Еще у Вени отобрали рукопись с докторской диссертацией. Таможенник сказал: «А откуда я знаю, что это ваша рукопись? Может быть, вы поставили свое имя на титульный лист и вывозите секретные разработки наших ученых? Или вы оставляете рукопись, или я снимаю вас с рейса, и вами занимается КГБ». Он взял рукопись и тут же бросил ее в мусорный ящик, но все это не очень важно, а важно, что у отца Вени отобрали инсулин. Уже когда самолет садился, у него начался приступ, американцы подъехали к самолету на «скорой помощи» и вкололи инсулин, но это был другой инсулин, к которому отец Вени не привык. И он умер в больнице. Он умер спустя несколько дней, в коме, и Веня с самой первой недели своего пребывания на американской земле оказался еще должен кучу денег за больницу, потому что отец лежал под аппаратом искусственного жизнеобеспечения, а это очень дорого.

Жечков помолчал, отхлебнул коньяка.

— Веня приехал сюда в девяносто пятом году. У него была хорошая работа и хорошая американская жена, и он сидел вот в этом самом кабинете и рассказывал мне, как умер его отец, а его жена улыбалась белыми зубами, потому что она не знала русского, а мы говорили по-русски. А потом ко мне в кабинет зашел Борщак подписать какую-то бумагу, и, когда он вышел, Веня сказал: «А ты знаешь, кто этот человек?» — «Это мой зам». — «Это тот самый таможенник, который отобрал инсулин у моего отца, — сказал Веня. — Я его очень хорошо запомнил». На следующий день Борщак был уволен.

— Без объяснения причин?

— Почему же? Объяснение было, неофициальное, но широкое. Насколько я знаю, в интерпретации Борщака этот эпизод звучит так: в бытность свою таможенником он пресек попытку контрабандного вывоза из страны технологических секретов, и израильский шпион, близкий друг губернатора Жечкова, ему этого не простил. Тут даже недельки две назад целая статья была на тему: «Сколько у губернатора друзей в Израиле, и на чем они разбогатели?» Вывод был такой, будто это чуть ли не я торговал по сходным ценам секретами родного КБ…

— Подадите в суд?

— Нет.

— А на «Тарскую правду»? Которая написала, что у вашего зама особняк в три этажа?

Валерий задал этот вопрос и тут же понял, что ошибся. Хрупкое доверие, воздвигнувшееся между ним и Жечковым после рассказа о Борщаке, рухнуло мгновенно, словно хворостяная плотина, по которой буром пропер тяжелый КамАЗ.

— Мои замы — честные люди, — заявил Жечков. — Все нападки на них я рассматриваю как попытки моих конкурентов опорочить меня.

Из голоса его внезапно исчезли сомнение и боль, и он говорил так же убедительно и проникновенно, как пятнадцать минут назад, когда рассказывал о прегрешениях фармацевтического завода «Заря».

Валерий взглянул на часы.

— Ну что ж, — спасибо, что нашли время побеседовать.

Губернатор поднялся.

— Рад был пообщаться. Надеюсь, вам теперь ясней моя точка зрения на некоторые вопросы.

Валерий ответил какой-то фразой, столь же пустой, как и губернаторская. Жечков вышел из-за стола и любезно проводил его до двери кабинета, и, только когда за Валерием захлопнулась тяжелая дверь, Нестеренко с усмешкой сообразил, что и в этот раз губернатор не подал ему руки.

***

Спустя некоторое время после того, как Валерий покинул кабинет, дверь комнаты отдыха приотворилась, и за спину губернатора, аккуратно ступая огромными ножищами, прошел Антон Васильевич Кононов — начальник губернаторской охраны.

Кононов был редкая птица. Он начинал свою карьеру в спецподразделениях КГБ, был обучен всякому ловкому смертоубийству, и лет пятнадцать партия перебрасывала его из Египта в Анголу и из Анголы в Афганистан. Словив две пули и вконец умаявшись от малярии, Кононов к началу 90-х был определен в отдел, занимавшийся охраной всяческих спецобъектов и спецособ. К советской власти Кононов относился с нерассуждающим почтением, протестовать против КГБ не протестовал, поскольку карьера его складывалась ровно, и в глубине души был просто шокирован, когда его назначили охранять тридцатитрехлетнего мальчишку, определенного президентом в губернаторы.

Жечков создавал охране постоянные проблемы, не желая соблюдать правила безопасности и то и дело норовя пообщаться с народом, и, разумеется, пылкие его обличения КГБ и партократов были Кононову как кость в горле.

Перелом в их отношениях наступил через год, когда реальным хозяином области стал Варковский, а Жечкова травили чуть не на всех углах. Кононов видел, как бьется о стенку честный, в общем-то не затронутый или почти не затронутый коррупцией интеллигент, и как-то незаметно проникся к нему сочувствием. Жечков сам был виноват, ни один партийный волк в такое бы дерьмо не вляпался, но — ведь гавкал же, пытаясь на своем неуклюжем демократическом языке бороться с какой-то страшной тенью, которая наползала на Россию, — тенью всеобщей коррупции, всеобщей дозволенности и распущенности, хаосом, в котором бывшие секретари обкома корешились с бандитами, а бывшие реформаторы продавались оптом и в розницу.

Кагебешник потихоньку ввязался в борьбу, удерживал Жечкова от глупостей, которые губернатор по младости опыта норовил совершить, диктовал линию поведения в Кремле и попал на свою голову. Противники Жечкова легко рассчитывали добиться у президента его снятия и назначения Варковского. Однако губернатор не угодил ни в одну из расставленных по Кремлю ловушек, и, когда Варковский понял, что Жечкову кто-то умный стал советовать, как ходить по минному полю, к Кононову пришла информация, что на губернатора поступил заказ.

Никто не знал, какой разговор состоялся между ними тогда, в феврале 1994 года. Было только известно, что бывший демократ и бывший кагебешник говорили почти до утра, а через два дня Варковского убили. Полуофициальная версия звучала так, что Кононов сумел поссорить Варковского и Сыча. А что случилось на самом деле, как поговаривали, не хотел знать даже губернатор.

Жечков все так же сидел в кресле, и пальцы его скручивали колпачок изящной паркеровской ручки.

— Ну что? — спросил начальник охраны.

— Он ничего не знает. Антон, ты представляешь, он ничего не знает. Обычный московский бандит, он на самом деле приехал сюда за убийцами Игоря.

— Но, может, тогда… — начал Антон.

Губернатор мгновенно обернулся. Его рыхлое и вместе с тем мальчишеское лицо пошло красными пятнами.

— Что — может? — закричал он. — Ничего не может! Ты понимаешь, во что мы вляпались?! Это же…

Отвинченный колпачок спружинил в руках губернатора и улетел куда-то далеко в угол. Жечков грязно выругался, а потом в отчаянии хватил кулаком по столу и заговорил, сглатывая слова и сбиваясь с мыслей.

— Это же хуже Варковского! — заорал губернатор.

***

В то самое время, когда Валерий Нестереико объяснялся с губернатором, депутат областной Думы Семен Колунов обедал в компании главного мента области Григория Молодарчука. Обед проходил не то чтобы в секретной обстановке: для обоих высокопоставленных посетителей в «Радуге» был выделен небольшой закрытый зальчик, а служебный джип Молодарчука (дареный, кстати, ментовке все тем же Колуном), не скрываясь, урчал у входа в ресторан. И что, в самом деле, скажите, тут такого? Неужто областной депутат, вдобавок возглавляющий комитет по охране порядка, не может покушать в компании областного милиционера?

Стол перед обедающими был уставлен всем, что летает, плавает, мычит и растет, и Колун с брезгливым равнодушием наблюдал, как его собеседник мечет в рот свинину вперемешку с черной икрой. Колуна всегда поражало желание мента сожрать как можно больше за чужой счет, даже при половодье собственных денег. Сам Колун ел довольно мало и очень опрятно, тщательно используя по назначению разнообразную столовую снасть, выложенную на белоснежной скатерти вокруг тарелки.

Депутат Семен Колунов не любил напоминать посторонним о своем генезисе. Во время одной из первых своих поездок в Англию он пригласил человека, который неделю ходил с ним по ресторанам и учил русского дикаря правильно обращаться с вилками для рыбы и ножичками для дынь. А пока Колун обучался политесу в лондонских ресторанах, в Тарске пристрелили двух чечен и одного дагестанца — лидеров противоборствующих с Колуном группировок.

Наконец с жарким было покончено. Молодарчук поскребся пальцами в подливке, облизал их, опрокинул в себя бокал красного вина, громко рыгнул и спросил:

— Так что, Семен Семеныч, у тебя ко мне дело какое-то?

Колун задумчиво цедил минералку.

— Не к тебе, собственно. К «Бенаресу». Я бы у них векселя купил. Которые «Зари».

Глазки Молодарчука блеснули синим, как розетка, в которую сунули разболтанный штепсель, цветом.

— За сколько?

— По номиналу.

Колун помолчал и добавил:

— Разумеется, с отсрочкой платежа.

— На сколько отсрочка?

— До тех пор, пока на заводе не появятся руководители, готовые векселя погасить.

Молодарчук задумчиво глядел на депутата. Вопреки расхожим слухам, он отнюдь не состоял на службе у областного бандита, равно как и Колун не был его агентом влияния. Отношения между этими двумя были куда сложнее и проистекали первоначально действительно из косвенного указания губернатора: чеченов — давить, а группировке, способной им противостоять, не мешать. И хотя в ходе этих отношений Молодарчук получил от Колуна множество подарков, никто, осведомленный о реальном положении дел, не решился бы предсказать, на чью сторону станет мент в случае, скажем, конфликта бандита и губернатора.

— Говорят, Семен, ты скупаешь долги завода?

— Про меня много что говорят.

— С отсрочкой — не выйдет, — сообщил Молодарчук. — Пятьдесят — сейчас. Пятьдесят — потом.

— Я не плачу за курицу, которую еще не ощипали, — ответил Колун.

Молодарчук снова срыгнул, озабоченно прислушался к внутреннему состоянию и полез из-за стола. Колун остался его ждать, равнодушно потягивая минералку. Бандит знал, что мент сейчас пойдет в туалет и там срыгнет большую часть дармового обеда. А потом вернется за новой порцией.

Мент появился через три минуты, довольно утирая рукой мокрый рот. На белоснежной скатерти его уже ждал изрядный десерт.

— Спиридон-то, знаешь, что вчера учудил? — спросил мент. — Барыгу собственного подстрелил. За белого медведя его принял.

Колун молчал.

— Брать я его должен, Семен Семеныч, — устало сказал мент. — А то он, неровен час, такое отмочит, что до самой Москвы пробьет…

— Я с ним сам побеседую, — мягко сказал Колун.

Они поглядели друг другу в глаза. Оба знали, что арест Спиридона мог стать для Колуна катастрофой. Слишком много грязных заказов Спиридон исполнял для крестного отца области, и слишком мало было шансов на то, что, попав за решетку, Спиридон не начнет петь, что твой Паваротти. В какую сторону повернутся мозги у Спиридона, если они у него еще остались, — не знал никто.

— Сам так сам, — согласился Молодарчук с неизбежным требованием. — Как наследство-то будем делить?

Колун достал из кармана ручку и нарисовал на салфетке два кружка. На одном он написал: «Хаменка», на другом — «Вагонзавод». Посереди волнистой линией провел речку Тару.

— Вот так, — сказал Колун.

Жирная черная линия, прочерченная им, пересекала Хаменку и Вагонзавод пополам. Районы, прилегающие к «Заре», оказывались во владении Колуна.

— Вот так, — возразил начальник облУВД. Линия, прочерченная им, оставляла «Зарю» в будущем владении ментовки.

— Так, как я нарисовал, — сказал Колун, — плюс тридцать процентов за векселя.

— По рукам, — отозвался Молодарчук.

***

Весьегонское кладбище на окраине Тарска располагалось сразу за шоссе безо всякой ограды. На автобусной остановке стояла старушка с дешевыми пластиковыми цветами. День был будний, зарплаты у покупателей маленькие, и старушка была одна.

Могила Игоря оказалась в дальнем конце главной аллеи, позади роскошных обелисков, украшенных медальонами сравнительно молодых людей с характерным прищуром глаз и короткой стрижкой. Валерий замедлил шаг, вглядываясь в даты рождения и скупые посвящения товарищей по оружию. Обелисков было немало — года три-четыре назад в Тарске шли нешуточные бои, прежде чем Колун остался без соперников.

Цветов на могиле Игоря было явно меньше, чем вчера: видимо, их успели подрастащить, на месте будущего памятника стоял большой деревянный крест с венком и с эмалевым медальоном. С медальона на Валерия смотрел тот Игорь, которого он видел последний раз месяц назад: испуганный молодой паренек со взъерошенными волосами и удивленным взглядом.

Позавчера, когда на кладбище было шумно и людно, Валерию не хотелось оставаться на похороны. Сегодня он пришел проститься с Игорем. Его ребята деликатно рассылались в отдалении, шныряя между могилами и проверяя кладбище на благонадежность: а вдруг еще кто, помимо покойного Лесько, вздумает шмальнуть в назойливого московского гостя. Но все было тихо, только вегер шумел в верхушках розовых сосен да журчал под уклон ручеек из талого снега, пробивший себе руслице вдоль утоптанной в лед дорожки.

Валерий чувствовал, что Чердынский был прав: его слегка шатало, на свежем воздухе голова мгновенно наполнилась какой-то звенящей пустотой. То ли рану все-таки обработали некачественно, то ли он элементарно простыл, катаясь в мокром снегу под пулями незадачливого киллера.

Где— то у дороги хлопнула дверца, послышались возбужденные голоса, и, повернув голову, Сазан увидел, что к могиле идут двое: Виктория Львовна в черной дешевой шубке и поддерживающий ее под локоток Санычев.

Валерий неторопливо встал и отошел за соседний памятник

Виктория Львовна наклонила изящную головку с тяжелым пышным шиньоном, и Валерий заметил у нее на висках несколько седых волос. Наверное, еще неделю назад этих седых волос не было. Она поискала взглядом какую-то табуреточку, потом всхлипнула и буквально упала в руки директора. И разрыдалась в три ручья.

— Ну что вы, — забормотал Санычев, — Виктория Львовна… Вика… Нельзя же так… ну жизнь не кончилась… ты еще молодая, красивая…

Женщина плакала, закрыв глаза. Лицо ее вдруг стало совсем некрасивым и старым. Директор обнял ее за плечи.

— Вика, перестань… Господи, я клянусь тебе, мы найдем этих упырей… Я все сделаю, я обязательно…

Громко хрустнула ветка. Директор обернулся и увидел прохаживающегося за соседней оградой Лешку Муху. Валерий выматерился про себя и шагнул из-за памятника.

— А, это вы, — сказал Санычев.

— Валера, что с тобой? Ты плохо выглядишь, — озабоченно проговорила Виктория Львовна.

— А что вы, собственно, здесь делаете? — спросил Санычев.

— То же, что и вы. Кстати, вы где машину оставили, Демьян Михайлович?

— У церкви. А что?

— Просто не вижу с вами охраны. Для директора, у которого только что застрелили зама, это непозволительная роскошь.

Санычев пожал плечами.

— У меня есть охранник. Он остался в машине.

— Если он остался в машине, он не охранник, а хрен собачий. Между прочим, у вас тут в Тарске наблюдается любопытная закономерность — киллеры у вас не хуже, чем везде, а вот охранники определенно урюпинской сборки…

— Отойдем на минутку, — сказал директор.

Они отошли на середину аллеи, оставив Нетушкину у могилы сына. Директор тоскливо оглянулся, глаза его с теплым вниманием скользнули по стройной фигурке. Валерий с раздражением вспомнил слова Мирославы о том, что Демьян Санычев любил водить в заводскую гостиницу девиц. Как успел выяснить Муха, Санычев развелся еще на Урале, через пятнадцать лет весьма несчастливого, шумного и бездетного брака. С тех пор он успел наплодить двух деток, матери которых жили в подаренных им квартирах в центре Тарска и получали ежемесячную стипендию.

Нестеренко заметил, что его ребята вели себя очень грамотно: четыре человека рассредоточились по территории кладбища и, не мозоля глаза, в то же время перекрывали все подходы к могиле.

— Я слышал, вы говорили с губернатором? — спросил Санычев.

— Да. Поинтересовался, за что он взъелся на завод.

— И что он вам сказал?

Голос директора внезапно сорвался.

— Занимался любимым ремеслом губернаторов — словоблудием. Кстати, насчет таможни, евреев и Борщака — это правда?

— Вранье. Стопроцентное и абсолютное. Причем выдумано не три года, а месяц назад, когда Афанасий зарегистрировался как кандидат. Распространяется как бесплатное приложение с каждым сольным губернаторским выступлением.

Директор снова оглянулся на Викторию Львовну.

— Почему ты не сказал мне, что на завод претендует Колун?

— Я бы просил говорить мне «вы», Валерий Игоревич. Хотя бы потому, что я старше на четверть века.

— Почему вы не сказали, что на завод претендует Колун?

— На завод претендует не только он.

— А кто еще?

— Ваш добрый знакомый Молодарчук. Или господин губернатор… Вся губернская саранча… Вы не представляете, сколько появляется желающих отхватить от очень прибыльного, но не очень крупного предприятия.

— Но вряд ли Молодарчук заказывал Игоря.

— А вы не задумывались над тем, Валерий, почему в вас стрелял именно милиционер?

— Купленный Спиридоном.

— Да. Но тем не менее — милиционер. И заказ, насколько я понимаю, он мог получить, по крайней мере, от двух сторон. Во-первых, от Спиридона. А во-вторых, от своего официального начальства, которое, в случае выполнения заказа, гарантировало ему защиту от неминуемого ареста…

Валерия слегка качнуло, он шарахнулся плечом о высокую сосну и тут же грязно выругался.

— Что такое? — спросил Санычев.

— Да ничего, просто рану задело. Слушай, ты куда сейчас едешь?

— На завод Вику отвезу и на завод.

Валерий глянул на часы было восемь вечера.

— Я с тобой. Поговорить надо.

***

Вопреки ожиданиям Валерия, Санычев поехал в одной машине не с ним, а с матерью Игоря. Несмотря на раннее время, потихоньку смеркалось: на небо выползли тучи, из них повалил густой и мокрый не то дождь, не то снег, и дорога за городом моментально превратилась в каток.

У самого дома Игоря Санычев вылез из машины и долго прощался с Викторией Львовной, однако за калитку не зашел, а так и стоял на самом снегопаде минуты три, пока не оброс весь белыми пушистыми хлопьями. Виктория Львовна у порога еще раз обернулась, помахала узкой ладошкой обеим машинам и исчезла за дверью.

Дорога обратно в город была паршивой донельзя. Машины шли, включив противотуманные фары и катаясь из стороны в сторону. На одном из взгорков Валерий заметил тяжелогруженый фургон. Колеса фургона надсадно вращались, но он тем не менее неумолимо сползал вниз.

Въезд на завод был покрыт девственно-чистым снегом. Санычев вылез из машины и довольно сухо предложил московским гостям обождать снаружи. Когда Валерий, поднимаясь по лестнице, в последний раз оглянулся, он увидел, как санычевская «Волга» закатывается в глубь двора. Джип с ребятами Валерия остался на стоянке у проходной.

Дверь из директорского кабинета в комнату отдыха была распахнута. В комнате громко разговаривал телевизор, на диване развалился Чердынский. При виде Валерия, вошедшего в комнату отдыха вслед за Санычевым, он удивленно поднял брови.

Валерий поскорее, не дожидаясь приглашения, сел в широкое кожаное кресло. Ему показалось, что в здании очень жарко. Пронзительный писк телевизора штопором ввинчивался в уши. Чердьшский с Санычевым оживленно заговорили: Нестеренко с трудом понял, что тот грузовик, который застрял на взгорке, шел с сырьем на комбинат и что как бы он не попал в аварию. Чердынский спросил, с чем был грузовик, директор назвал какое-то шибко непонятное слово, и Чердьшский сказал:

— Совсем обалдели, да?

— Да ладно, не первый раз возим, — проговорил Санычев. И обернулся к Валерию:

— Так о чем вы хотели поговорить?

— Об Алихани, СПИДе и цикло… цисплантине.

Санычев слегка побледнел.

— Когда я спросил вас, Демьян Михайлович, кто мог заказать Игоря, вы назвали мне Спиридона, так? А ты, Алеша, рассказал мне трогательную историю о московских фармацевтических корпорациях. Я, конечно, понимаю, что я не тот человек, которого стоит посвящать в детали вашей хозяйственной деятельности, но все-таки есть единственные люди, которым было выгодно убрать Игоря. И я так понимаю, что именно они финансируют губернатора…

В кабинете наступило тяжелое молчание. Потом Санычев с усилием сказал:

— У вас не совсем верное представление о методах западных корпораций, Валерий Игоревич. Они переманили Игоря. Он уезжал. Зачем им в него стрелять?

— Вы оба утром встречались с доктором Гертцки. Что от вас хотела «Ланка-Гештальт»?

Санычев промолчал. Чердынский ответил:

— Допустим — купить нас.

У Валерия страшно кружилась голова, и он с трудом услышал свой собственный голос:

— Почему вы не сказали этого мне?

— Потому что «Ланку» трясет от нашего имени. Потому что, с точки зрения «Ланки», Россия — это страна, где украли ее лекарства. А если вы впридачу возьмете доктора Гертцки и подвесите его за ноги, по своему обыкновению, то «Ланка» перестанет трястись и начнет орать. И последствия этого для завода мне даже страшно представить…

Валерий закрыл глаза и вытер лоб, а когда он открыл их, над ним стоял Чердынский и смотрел на него укоризненным взором.

— Ты показался врачу? — спросил медик из органов.

— Не успел. Со мной все нормально

— Какое, к черту, нормально. Сними пиджак и рубашку. Демьян, ножик есть?

— Сейчас принесу.

Санычев вышел в кабинет, видимо, за ножом. Валерий потянулся левой рукой к рубашке. Пальцы почти не гнулись.

В предбаннике громко хлопнула дверь, так громко, что на столике перед Валерием подскочила бутылку с водой. Валерий, закрыв глаза, казалось, дремал в кресле.

Санычев задерживался — Чердынский, недовольно поморщившись, шагнул в кабинет, прикрыв за собор дверь.

Генеральный директор «Зари» стоял у стола, судорожно сжимая в руках старый хирургический скальпель, который он достал из ящика. Напротив него возвышался Павел Когут по кличке Спиридон, в щегольской кожаной куртке и со щербатой улыбкой на неестественно красном выбритом лице. С флангов Спиридона прикрывали двое горилл.

Когда впоследствии милиция пыталась расследовать события, предшествовавшие появлению Спиридона в кабинете генерального директора «Зари», то ей пришлось признать, что в ту ночь главный тарский беспределыцик окончательно и бесповоротно спятил.

Все началось с бронированного «мерса».

«Мерс» по заказу Спиридона был куплен владельцем автосалона Ложечкиным в Германии, переоборудован в России и прибыл в Тарск утром. Респектабельный Ложечкин, ходивший под «крышей» Спиридона, самолично отправился в гараж осмотреть машину и на всякий случай прогнать ее через компьютерную диагностику. Он очень хорошо представлял себе, что с ним будет, если в роскошной тачке обнаружится какой-нибудь изъян.

Между тем задержка обернулась для Ложечкина столь же скверно, сколь и возможные огрехи машины. О том, что «мерс» прибыл, Спиридон узнал к девяти вечера и тут же позвонил Ложечкину. Он обругал барыгу козлом и велел доставить «мерс» немедленно. Гараж уже был закрыт, все разошлись, и Ложечкин взял личного охранника, сел в «мерс» и поехал.

Обитал Спиридон за городом, в деревне Ивантеевке.

Трудно сказать, что дальше закралось в воспаленную голову Спиридона — а только тот решил сыграть со своим барыгой мелкую шутку.

И за два километра от дачи Спиридона, близ железнодорожного переезда, Ложечкин увидел разбившийся о фонарный столб «Жигуль». Охранник Ложечкина вылез посмотреть, в чем дело, обитатели «Жигуля» выкинули их обоих из «мерса» и укатили.

Ложечкин оставил охранника вызывать ментовку, а сам в предынфарктном состоянии добрался до дачи Спиридона. Спиридон принял его неласково и обвинил в том, что тот сам украл «мерс». Барыгу приковали к батарее наручниками, и Спиридон некоторое время кошмарил его, угрожая забрать бизнес, а потом принялся избивать.

Окружение Спиридона поначалу ожидало, что игра вот-вот кончится, потому что «мерс» стоял на заднем дворе и все происходящее было не больше как обычной разводкой. Но Спиридон то ли вошел во вкус, то ли действительно запамятовал, что сам помылил «мерс».

Спиридон бил Ложечкина, пока тот не потерял сознание, а потом отцепил от батареи и поволок во двор расстреливать, потому что в комнате пришлось бы слишком много отмывать от стен. Барыга был денежный и покорный, и заместитель Спиридона, дагестанец Дауд, не выдержал беспредела. Он велел ребятам отобрать у шефа барыгу и сказал:

— Правду говорят, что на тебя Колун уже заказ выписал!

Дауд, как и Спиридон, был изрядно под кайфом, иначе не произнес бы этих слов.

— Что? — спросил Спиридон.

— Что слышал. Ты беспредел с «Зарей» устроил, кому это нужно?

— И кто ж заказ будет выполнять? — спросил Спиридон. — Ты, что ли?

Дауд не успел ответить: Спиридон вынул ствол и выпустил в своего заместителя пять пуль.

После этого уже никто Спиридону возражать не осмеливался. Барыга был забыт, а Спиридон велел грузиться в авто и ехать к директору. По пути он ругался последними словами и обещал разобраться и с директором, и с Колуном. Он говорил, что Колун его кинул и сам убил Нетушкина, а теперь хочет свалить на него весь беспредел.

Дома Санычева не оказалось, был только охранник. Ребята Спиридона забрали охранника и кинули его в багажник. И поехали на завод.

И вот теперь Спиридон, с налитыми кровью глазами, стоял в директорском кабинете, и за ним маячили двое лбов. Что делать дальше, Спиридон представлял себе довольно смутно. Он неясно помнил, что два года назад Колун в такой же ситуации, посетив директора Шакировского писчебумажного комбината в собственном кабинете, заставил вышеуказанного директора сдать завод Колуну в аренду на сто лет. Однако Спиридон совершенно запамятовал, что в тот раз с Колуном, помимо паяльника и братков, был также и юрист из областного фонда имущества, а перед визитом Колун запасся одобрением главы районной администрации и даже решением арбитражного суда о банкротстве ШПК.

Был и еще один случай, как раз на Кубеевском льнокомбинате им. Великой Октябрьской социалистической революции, когда Колун тоже лично заявился в кабинет к директору. Директор вылетел из окошка, а Колун в кабинете остался. Но опять-таки в тот раз Колун явился к директору в сопровождении ОМОНа и даже с решением какого-то собрания акционеров об отрешении директора от должности.

Словом, ни Кубеевка, ни Шакирово на случай с «Зарей» совсем не походили, а Спиридон, в его нынешнем сумеречном состоянии, не был способен даже понять, что процесс присвоения градообразующего предприятия, хотя и сходен в общих чертах с процессом наезда на ларек при автобусной остановке, но все же отличается от оного некоторыми техническими деталями.

— Привет, бобер, — весело сказал Спиридон. — Принимай гостей. Не ожидал?

Санычев с ужасом смотрел на бандита. Он с необыкновенной ясностью представил себе собственное распоряжение десятиминутной давности — не пускать людей Нестеренко во двор. Если Спиридон въехал через автовесовую, то они просто не видели друг друга… А охрана? Что охрана? Вохровец у весовой да семидесятилетний Гаврилыч на втором этаже…

— Что вам нужно? — слегка срывающимся голосом спросил Санычев, и Спиридон легко почуял в его голосе животный страх, дразнивший его и привлекавший так же, как пиранью привлекает запах крови.

Спиридои схватил директора за широкий галстук:

— Что, гнида, — сказал Спиридон, — на моей земле живешь, а лавэ не платишь? Ты, бобер, ты меня, что ли, круче?

В глазах Санычева был кромешный ужас. Рука его рефлекторно дернулась, блестящий серпик скальпеля скользнул по кожаному обшлагу.

— Сука! — заорал Спиридон. — Ты, сука, на кого копыто поднял! Ты видел, Петюнь!

Совершенно бледный Чердынский, который как-то выпал из центра внимания, шагнул к выходу из кабинета. Один из спутников Спиридона поставил ему подножку, Чердынский споткнулся, чудом удержал равновесие и, перепрыгнув через стул, бросился вон. В следующую секунду мощный удар швырнул его на середину комнаты. Бригадир Спиридона сел на директора «Фармэкспорта» верхом, заломил ему руки и поставил на колени.

— Ты еще об этом пожалеешь, — негромко сказал Чердынский.

— Он меня резать собрался! — бесновался посереди кабинета Спиридон, накручивая себя, как истеричная примадонна перед встречей с продюсером. В горло Санычеву ткнулся ствол, и глаза гендиректора сделались совершенно безумными.

— Я те покажу, как надо резать, — заорал Спиридон, — я тя на куски порву! Нету у тебя завода, понял? Пиши расписку!

— О чем?

— Что мне все продал, в натуре!

Санычев сглотнул.

— Хорошо, Павел Спиридоныч, я напишу. Я все напишу, что скажете…

Спиридон сцапал со стола лист белой бумаги, — потом какая-то мысль мелькнула в его затуманенном мозгу, он ухмыльнулся в лицо директору и отшвырнул бумагу.

— Кинуть меня думаешь, а? — спросил он. — Напишешь хрен знает что, а потом в ментовку побежишь… Ментовка-то меня любит, а не тебя…

Санычев вымученно улыбнулся.

— Пойдем-ка вниз, — сказал Спиридон. — Погостишь у меня в подвале, пока вон Чердынский денежку не соберет, всего-то пара лимонов с вас причитается за моральный ущерб и труды наши тяжкие… А ты, Леша, ментам не звони. Они, менты, со мной в бане водку пьют. Скажут менты, что твой директор сам сбежал… А когда труп найдут, на тебя повесят, понял, сука?!

Крик Спиридона внезапно оборвался. Из-за неплотно прикрытой двери комнаты отдыха донесся не то вздох, не то стон.

— Проверь, Антоша, — приказал Спиридон.

Один из боевиков Спиридона нырнул в комнату и через минуту вернулся оттуда, держа за шиворот Валерия Нестеренко.

Глаза Нестеренко были широко раскрыты, и он шел не очень твердо. Рукав пиджака и рубашка были аккуратно разрезаны, и из-под них проглядывала повязка на плече. Кожа рядом с повязкой была розовая и вздувшаяся, с заметными сиреневыми прожилками.

Чердынскому, как профессиональному врачу, было ясно с первого же взгляда: состояние московского бандита ухудшалось не по часам уже, а по минутам. Или Нестеренко очень хорошо прикидывался, или он отдавал себе едва ли не меньший отчет в происходящем, чем Спиридон.

Пацан охлопал Нестеренко от подмышек до пояса, убедился, что оружия у него нет, и, довольно ухмыляясь, отступил назад. Нестеренко остался стоять, бессмысленно улыбаясь и слегка покачиваясь.

Спиридон с кривой ухмылкой ткнул его стволом под подбородок.

«Дело кончится стрельбой, — с необыкновенной ясностью промелькнуло в уме Чердынского, — этот подонок больше ничего не умеет, да и второй, наверное, тоже…»

Спиридон широко, очень широко, улыбнулся.

— Что, Игорек, и ты тут? — спросил Спиридон. — А мне говорили, что тебя замочили. На меня хотели повесить…

Улыбка Спиридона стала еще бессмысленнее. Чердынский, стоявший сбоку, заметил на подбородке бандита струйку слюны.

— Я говорю Семке: «Это не я». А он не верит, — продолжал Спиридон.

Чердынскому окончательно поплохело. Он знал, на какой дикой смеси из водки и кокаина второй месяц сидит Спиридон, и теперь мог самолично констатировать, что мозг Павла Когута давно и полностью находится по ту сторону реальности. Если этот сумасшедший принимает Валерия Нестеренко за покойного Нетушкина, кто гарантирует, что через секунду он не примет всех присутствующих за маленьких зеленых человечков?

Валерий молча хлестнул Спиридона по запястью. Пистолет вылетел из ладони отморозка, плеснул рукоятью в воздухе и заскользил, лавируя меж бумаг, по тяжелой полированной поверхности стола для заседаний. Боль в плече Валерия стала почти невыносимой.

Нестеренко ударил Спиридона ногой в пах и, не меняя ноги, добавил маваши по щеке. Руки отработанным блоком ушли вниз, прикрывая живот, и Валерию показалось, что вместо правой руки ему приделали раскаленную чугунную чушку.

Спиридон налетел спиной на книжный шкаф. Хлипкая конструкция не выдержала, подалась, крупные папки вперемежку со справочниками рухнули вниз, и поверх всего посередине пола грохнулся тяжелый горшок с изрядным домашним папоротником.

Один из парней, сопровождавших Спиридона, выстрелил. Пуля слегка коснулась волос Валерия, влупилась в бок несгораемого сейфа и, срикошетировав, задела Чердынского. Второй раз бандит выстрелить не успел. Тяжелый гранитный стаканчик для ручек — первое, что попалось Валерию на директорском столе, — раскроил ему висок.

Второй спутник Спиридона стоял, раскрыв рот. В руках у него был пистолет — безотказный и спущенный с предохранителя «глок», но, как ни парадоксально, боевик не стрелял. Он не стрелял потому, что ему пришлось бы стрелять в людей всего второй раз в жизни. Первый был две недели назад, когда Антон приехал в лес с одним мелким барыгой, задолжавшим Спиридону две тысячи долларов. Барыгу заставили вырыть яму, а потом Антон приставил пистолет к его виску и выстрелил. После этого Антона долго рвало в сторонке.

И теперь Антон растерялся. Вместо того чтобы нажать на курок, он бросился к упавшему шкафу, чтобы вытащить из-под него шефа. Но шкаф был далеко, а Нестеренко близко.

— Дави курок, Антоха! — заорал Спиридон.

Антон развернулся. В лицо Валерию уставилось черное дуло. Дырочка внутри дула бьша как тропинка, по которой душа уходит на тот свет. Пальцы Антона судорожно потянули курок.

Валерий нырнул под стол, слишком хорошо понимая, что утлый канцелярский пластик — не защита против «глока». В метре за ним от выстрела разлетелось стекло шкафа, обдав Валерия градом осколков.

Выстрелы продолжались — еще и еще.

Валерий перекатился под столом и вскочил на ноги.

В трех метрах от него стоял Чердынский, сжимая в левой руке пистолет Спиридона, и сосредоточенно всаживал в Антоху пулю за пулей. Если Чердынского и учили стрелять из тяжелого «стара», — а это было сомнительно — то, во всяком случае, его учили стрелять не левой рукой, а ладонь правой была вся залита кровью от срикошетившей пули. Пистолет в руке медика подпрыгивал с каждым выстрелом, но две или три пули попали в цель. Антоха возился на полу, слабо суча ногами. Чердынский повернулся, выстрелил в Спиридона и, как и следовало ожидать, промазал. Валерий перемахнул через стол, чтобы забрать пистолет у второго, мертвого пацана. Но, когда он повернулся со стволом в руках, было уже поздно.

Спиридон выпрямился возле шкафа. В руке его была граната с вырванной чекой.

— Ну, сука, ну, Игорек, — сказал Спиридон, — стреляй. И ты покойник.

Чердынский опустил пистолет.

— Только пошевелись, и я выстрелю, — ответил Валерий.

Спиридон стоял слишком близко к дверям. Два шага в предбанник, прощальный бросок гранаты, и Спиридон уйдет, а в кабинете не уцелеет ни одного дырокола.

— Алексей, — сказал Валерий, — бери Демьяна — и в комнату отдыха. Дверь закрой.

Чердынский быстро, почти бесшумно исполнил требуемое. Санычев реагировал на происходящее довольно типично для человека, который никогда не бывал в подобных переделках. Казалось, он вообще впал в кому.

Чердынский с директором исчезли в комнате отдыха. В наступившей тишине сквозь разбитые окна была слышна отчаянная перестрелка во дворе: ребята Спиридона хлестались с москвичами.

Спиридон мягко скользнул к предбаннику. Валерий сделал шаг назад к разбитому окну. Если он правильно помнил, под окном были стриженые кусты остролиста, а сугробов под окном почти не было. Они двигались, как партнеры в сложном бальном танце, без улыбки и сосредоточенно, и вместо музыки им служили милицейские сирены, дуэтом певшие где-то вдоль огибающей завод дороги.

Спиридон шагнул в предбанник. Валерий выстрелил. Черное округлое тельце гранаты мелькнуло в воздухе. Спиридон явно метил в дверь комнаты отдыха.

Если Чердынский ее не закрыл, его ждут крупные неприятности.

Валерий рыбкой нырнул в разбитое окно.

Кусты остролиста действительно оказались на месте.

В кабинете на мгновение полыхнуло желтым, гулко грохнуло, и Валерия обдало остатками стекол и каким-то оконным мусором. Валерий скатился с кустов на проезжую часть. Рядом завизжали тормоза, и из патрульной машины выскочил опер Яков Царьков со товарищи. Один мент подхватил Валерия под мышки, а другой ткнул ему в бок стволом.

— Не трожь Спиридона, мент, — сказал Валерий, — он мой… я его… Черт, почему так темно…

Отчаянно— белая луна на небе внезапно погасла, словно кто-то выдернул ее из розетки, и мрак спускался все ниже и ниже. Лицо Царькова колыхалось перед глазами Нестеренко, как в телевизоре со сбитой настройкой. Плечо болело невыносимо, словно в него вгрызались раскаленным буром. Потом бур пробил болевой порог, мир разломился пополам, и память, плеснув хвостом, ушла куда-то глубоко вниз, как камень, брошенный в болото.

Последней мыслью Нестеренко была та, что Спиридон вряд ли врал, заявив, что он не убивал Игоря. Собаки и сумасшедшие не умеют врать.

Глава 9

Когда весть о диком происшествии на комбинате достигла Колуна, Семен Семеныч еще не спал. Он сидел в своем кабинете на втором этаже роскошной виллы, в домашних бежевых брюках и вельветовой куртке, и напротив него за столом располагались его финансовый консультант Степан Ивяник и еще два финансиста. Семен Семеныч всегда был очень внимателен к мнениям своих советников и всегда принимал решения единолично. Советников же обыкновенно было трое, дабы, с одной стороны, представить Семену Семенычу различные и даже противоположные взгляды на способы ведения дел, а с другой — дабы протекший источник информации было бы сравнительно легко засечь. Раньше главным финансовым консультантом Колуна был некто Гриша Старостин. Но Гриша Старостин как-то слил информацию о сделке Колуна, — причем ненарочно, по пьянке, как он клялся потом в подвале, ползая перед Семеном Семенычем в соплях и грязи.

— Семен Семеныч, — плакал Гриша, — ну сколько мы потеряли? Двадцать тысяч? Это ж пустяк…

— Что ж, мне ждать, пока ты мою голову сольешь? — резонно возразил Колун.

Итак, Колун совещался со своими помощниками, и на столе перед Колуном стоял стакан с минералкой, а перед остальными — крепкий дымящийся кофе с запахом корицы. Сам Колун кофе не пил, а чай употреблял исключительно той консистенции, которую в народе называют «помои». Сема Колун очень трепетно относился к своему организму.

— Но я должен сказать, что арбитраж нам влетит в копеечку, — сказал финансовый консультант.

— Арбитраж — это не твоя тема. Твоя тема — завод, — прервал его Колун.

В этот— то момент и раздался звонок: взволнованный голос сообщил ему, что на заводе была перестрелка, двое человек, по предварительным данным, убиты, трое ранены, включая Нестеренко и Чердынского, а кабинет директора разнесло к черту гранатой.

— Кто кинул гранату? — спросил Колун.

— Спиридон.

— Спасибо за информацию, — поблагодарил Семка.

Спустя минуту последовал еще один звонок: Колун включил мобильник и услышал голос Молодарчука.

— Семен Семеныч, — сказал Молодарчук, — я вынужден арестовать нашего общего знакомого.

Колун помолчал.

— Те же условия и пятьдесят вместо тридцати, — сказал Семен Семеныч.

— Семьдесят.

— Пятьдесят.

— Этот болван сегодня пристрелил своего заместителя на глазах всей своей кодлы. Его братки так напуганы, что готовы дать показания. Это будет трагедия, Семен Семеныч. Ты знаешь, что такое трагедия? Это по-гречески — «песнь козла». Так вот, Спиридон будет петь, что твой козел…

— Хорошо. Семьдесят, — с раздражением сказал Колун.

— Что-то случилось? — спросил финансовый консультант, когда Колун бросил мобильник в ящик стола.

— Случилось. Иди, Петя, тебя отвезут. А ты, Полтинник, останься.

Участники совещания переглянулись. Это был плохой знак. Избравшись депутатом, Семен Семеныч именовал начальника своей службы безопасности Полтинником так же редко, как самого себя — Колуном. Но уж коли старая кличка вырывалась из его уст, это означало, что услуги, в которых нуждается Семен, — это именно услуги Полтинника, а никак не Аркадия Кириллыча Полтинникова, вице-президента концерна «Тарский лен».

***

На совещание с Полтинником ушло около получаса. После этого начальник службы безопасности Колуна отбыл исполнять поручения, а Колун, потянувшись как следует, сделал несколько звонков и вышел в коридор. И замер. В конце коридора стояла Мирослава. Он забрал ее из больницы сегодня утром — сильный молодой организм поправлялся очень быстро, и только по его настоянию Мирослава провела весь день в постели.

Мирослава была босая, в обычных своих джинсах. Рукава рубашки были коротковаты, и из-под них были заметны бинты. Видимо, уловив какую-то тревогу в доме, она встала и пошла искать Семку. Куда идти, она толком не знала, потому что ночевала в этом доме первый раз, но каким-то чутьем она вышла туда, куда нужно.

Семен молча смотрел на бинты на ее запястьях, и ему показалось, что они вырезаны из его кожи.

Колун ненавидел зависимость от кого-либо или чего-либо, будь то водка, женщина или друг. Его мать умерла, когда ему было восемь лет. Его отец напоролся на нож где-то в лагере, когда ему было четырнадцать. В тринадцать его впервые напоили — взрослые парни, компанией которых он гордился и которые засмеяли его, когда он отказался пить.

Напившись, они бродили по улицам и в тот день насмерть забили бомжа в подвале. Их никогда не поймали; Колун не помнил, как убивал бомжа, но с тех пор, опасаясь собственных инстинктов, Колун никогда не пил. Почти никогда. Раз пять или шесть в жизни он-таки напивался — порой не выдерживая страшного напряжения, порой на поминках тех, кто погиб, чтобы он мог подняться еще выше.

Именно во время такой дикой пьянки неделю назад он проиграл Мирославу в карты. Дело было даже не в алкоголе и поплывших мозгах — Семка чувствовал, что слишком увлекся этой девочкой, и это пугало его. За все сорок два года своей жизни Семка не испытывал привязанности ни к кому, не считая кошки, которую он подобрал на улице, когда ходил в третий класс. Но кошку вышвырнул пьяный отец с одиннадцатого этажа, и Семка зарыл кошку во дворе вместе с остатками души. И вот теперь Семка привязался к девчонке на двадцать три года его моложе. Семка бесился в душе, старался не приезжать в «Радугу», приказал свести Мирославу с каким-то залетным продюсером. Денег у продюсера было вполне довольно, личиком он был смазлив и выразил желание заниматься карьерой девочки — разумеется, в Москве. Но Мирослава съездила продюсера по морде и осталась в Тарске.

Поэтому, когда пьяный Спиридон предложил Семену сыграть с ним на любовниц — на щупленькую Мирославу и на роскошную длинноногую блондинку, которая сидела тут же, прижавшись к Спиридону потрясающей грудью. Колун согласился. И проиграл почти с облегчением.

Он думал, что после этого Мирослава будет ему безразлична. В конце концов, это не девушка, которая принадлежала ему и только ему… Вместо этого Колун пил всю ночь, пока не свалился лицом в салат, а наутро первой его мыслью, мелькнувшей в необычайно ясной, ни разу не страдавшей от похмелья голове, была мысль о том, что он убьет Спиридона.

И вот теперь, после Спиридона и после Нестеренко, после двух мужиков, которые делали с ней бог знает что, она оказалась в его доме. Раньше этого не было. Колун снимал ей небольшую квартирку в южном конце города, и последнее время он проводил в этой квартирке слишком много часов.

— Что-то случилось? — спросила Мирослава.

Колун мог бы ответить. Но это означало упомянуть Спиридона в разговоре с Мирославой, а этого ему меньше всего хотелось.

— Ничего, — ответил Колун, — иди спать.

Серые глаза Мирославы смотрели на него с внимательным вызовом.

— Только с тобой, — сказала девушка.

Пожалуй, это и бесило Колуна в ней больше всего. Она не была покорна и не была глупа. Со всем нахальством своих восемнадцати лет она пыталась вести себя так, словно ей приходилось принимать решений не меньше, чем Колуну, и, если бы хоть один из его людей в ответ на его приказы вел бы себя так, как Мирослава, он давно бы получил пулю в лоб.

Колун мягко шагнул вперед, подхватил Мирославу на руки. Она была такой легонькой, что, казалось, тяжелые джинсы составляют половину ее веса. И тут же, как всегда, у Колуна сладко закружилась голова, стены дома расплылись в одно цветное пятно, и на этом пятне он видел перед собой одно только лицо Мирославы, скорее хорошенькое, нежели красивое, с большими серыми глазами, неровными крупными зубками и бледными, лишенными всякой косметики губами.

— Со мной так со мной, — весело сказал Колун.

***

Павлу Когуту по кличке Спиридон повезло: его не схватили и не подстрелили. Выбежав из заводоуправления, он метнулся в сторону, забежал в третий цех и бросился прочь вдоль молчаливых, крашенных серебряной краской сборников. Ребята Нестеренко кинулись за ним, раздалось два или три выстрела, но тут оператор в пультовой врубил громкую связь и заорал, аки Господь с тучки, чтобы они не стреляли, а то тут будет почище, чем в токийском метро после газовой атаки.

Московские братки стрелять не стали, Спиридон зайцем выскочил за обваловку, перемахнул через забор и, петляя, побежал по переплетенью черных газовых труб, змеившихся над раскисшей землей.

Где— то через километр трубы ушли в землю: вокруг Спиридона тянулась жиденькая, истощенная химией лесополоса, а за ней начинался затянутый черным ледком пруд-отстойник, служивший сразу двум комбинатам: «Заре» и «Тарскнефтеоргсинтезу».

Спиридон бездумно побежал по льду.

Это было странное решение, которое можно было принять лишь в том случае, если бы за бандитом гнались с собаками и автоматами, чего вовсе не наблюдалось, и даже в этом случае человек, сохранивший остатки рассудка, на лед бы не ступил. Было начало марта: морозы всю эту зиму были не особенно страшные, лед — некрепок, а под коркой слежавшегося снега, по которому бежал Спиридон, была даже не грязная вода, а мазутная трясина с вкраплениями самых экзотических соединений.

Где— то на середине пруда Спиридон провалился ногой в трещину, выдрался, потеряв ботинок, и побежал дальше. Он мало соображал, что делает, но слепая удача, благоволящая пьяным и сумасшедшим, хранила и его: Спиридон миновал лесок, вскарабкался через забор какого-то дачного товарищества, наугад рванул дверцу в какое-то теплое, полное сена место -и заснул.

Проснулся Спиридон часа через три. Кругом было темно, он лежал на сопревшем сене, и в темноте слышалось какое-то странное сопение. Голова была сравнительно ясной, а вот все, что случилось с ним после истории в кабинете Санычева, напротив, было подернуто сладким наркотическим туманом.

Внезапно сердце пронзила мысль о том, что его поймали и эта чернота вокруг и дыханье — поганый милицейский обезьянник или, того хуже, подвал… Спиридон дернулся, в этот момент что-то большое и шершавое лизнуло его в ухо и протяжно замычало. Бандит дико заорал, вскочил на ноги и, выхватив из кармана коробок спичек, лихорадочно чиркнул спичкой.

Неверный свет выхватил из темноты косые, неоструганные балки, разбросанное по полу сено и пятнистую корову, тянущуюся к нему большими коричневатыми губами. Он был в хлеву и был вполне один. Спиридон лихорадочно жег одну спичку за другой, пока от непотушенной спички не занялся клок сена. Спиридон затоптал сено ногами, покосился в последний раз на корову и вышел вон.

Стрелки на часах стояли на половине третьего ночи. Спиридон вынул было мобильник, чтобы позвонить, но тут ему пришло в голову, что по итогам разборки на заводе он почти наверняка уже объявлен в розыск и как бы менты не слушали его телефон.

Спиридон мобильник выключил и сунул в карман, а сам зашагал по направлению к городу. Мимо него прошло несколько машин, Спиридон проголосовал с обочины, но по понятным причинам ни одна машина не остановилась, чтобы подобрать на пустынном шоссе мужика в одном ботинке.

Впрочем, Спиридону на это было плевать. Железнодорожный вокзал, по его подсчетам, был километрах в шести — дойдем, не развалимся. Остатки здравого смысла подсказывали Спиридону, что лучше ему несколько дней пересидеть в соседней области, где у него были кореша. Впрочем, Спиридон опасался не столько ментов, сколько московского бандита,

Спиридон вышел к железной дороге к четырем утра. Перемахнул через невысокую бетонную стену, отделяющую здания от железной дороги, и пошел вдоль паутины путей к вокзалу.

На освещенном перроне ярко выделялась группка пятнистых ментов с автоматами. Менты прохаживались вдоль путей, шерстя тюки и документы. Спиридон молча стоял в тени и ждал. Он ждал минут десять.

Через десять минут к перрону подъехал «рафик» с синей полосой на боку, и из него высадилась новая порция ментов. Спиридон понял, что менты объявили за ним охоту, но отнесся к этому довольно философски. Отойдя от вокзала на полкилометра, он поймал частника и велел тому ехать на Верейскую улицу, дом 15. На Верейской жил Шура Смак, один из бригадиров Спиридона.

Однако Спиридону не повезло: въезд на Верейскую был перекопан, из траншеи подымались клубы горячего пара.

— В объезд? — спросил водитель.

— Не надо. Так дойду.

Спиридон выскочил из машины и перебежал на ту сторону улицы по хлипкому деревянному мостику, проложенному над тускло поблескивающей трубой, похожей на спящего в болотной тине крокодила. Ночной воздух приятно холодил после натопленного салона: в небе над домами сверкали крупные, словно коллекционные, звезды.

Перепрыгнуть трубу не было решительно никакой возможности, и Спиридон, выругавшись, свернул в подворотню. Пройдя сотню метров, он вновь повернул налево и оказался с другой стороны Шурикова подъезда.

И замер. В двадцати метрах перед ним, задом к подворотне и передом к парадному въезду во двор, стоял тихий, похожий на притаившуюся ласку «форд-скорпио». Фары «форда» были потушены, свет в салоне не горел, но, несмотря на это, Спиридон мог различить внутри машины очертания двух человек.

Одинокий свет от фонаря при подъезде освещал номер «форда», и номер этот Спиридон знал очень хорошо. «Форд» принадлежал одному из корешей Полтинника — шефа безопасности Колуна.

Спиридон осторожно, стараясь не дышать, шагнул назад и прижался к стене. Он мгновенно понял, что это значит. Его искали. Не только менты, но и Семка Колун, и что-то подсказывало Спиридону, что Семка искал его не для того, чтобы сказать «здрасьте». На вокзалы они отправили милицию. Но менты играли лишь роль гонщиков, которые должны были расставить флажки и погнать дичь туда, где в засаде притаились настоящие охотники. Дауд был прав: Колун приказал убрать ставшего лишним подельника.

Ночной воздух, пахнущий опасностью и смертью, хлынул в сознание Спиридона, и оно мгновенно прояснилось, возвращая Спиридону ту ясность рассудка и жестокость инстинктов, которые и сделали его королем беспредела в Тарске. Он уцелел лишь случайно, из-за прорытой не вовремя теплоцентрали. Если бы он подъехал к улице с другой стороны, частник довез бы его до самого подъезда. В этой случайности Спиридон увидел, как всегда, особое благословение Бога или Судьбы, которое не раз выручало его из самых невероятных переделок. Но больше на Бога он не собирался полагаться.

Бесшумно двигаясь, Спиридон пересек подворотню и вышел на улицу Бабкина. Здесь все утопало во тьме. Фонари не горели, закутанная в тучи луна еле освещала две ледяные колеи, проложенные посереди нечищенного асфальта, и тонкую тропку, протоптанную в сугробе на тротуаре. Приятная прохлада понемногу превращалась в холод. Спиридон был без шапки и без перчаток, и его щегольская кожаная куртка была рассчитана на снабженный печкой «лендровер», а не на морозную мартовскую ночь.

Спиридон зашел в первый попавшийся подъезд, провонявший мочой, поднялся на второй этаж и присел на подоконник у разбитого, тянущего холодом окна. Он внезапно осознал, что положение его — самое отчаянное. У него почти не было денег. У него не было оружия — ствол остался в директорском кабинете. Он был одет не по погоде и достаточно приметно — дорогая кожаная куртка плюс отсутствие машины и небритая физиономия непременно привлекут к себе внимание. Менты и Семка Колун объявили его в розыск. И самое главное — спустя пять-шесть часов ему надо будет уколоться. А наркотиков с собой нет.

Спокойно, как будто речь шла о шахматной партии, Спиридон принялся планировать свою судьбу. Он мог бы уехать из города. Угнать машину, вскочить на товарняк, да что там — просто идти пешком всю ночь до ближайшего села и сесть там на утренний автобус. Одежда — не проблема. Одеждой поменяется любой ночной прохожий, одним трупом больше, другим меньше, не имеет значения.

Но уехать из города означало свалиться через несколько часов в дикой ломке. Спиридон не мог уехать без запаса кокаина, и Семка Колун, расставляя сеть, несомненно, именно это и учитывал. В городе было не так много дилеров, к которым с большей или меньшей вероятностью мог обратиться Спиридон. Большая часть работала именно на Спиридона, Колун не желал светиться с наркотиками и присутствовал на этом рынке лишь косвенно и из боязни вырастить слишком сильных конкурентов. Был еще азербайджанец Пенка — этот торговал маковой соломкой, слишком для Спиридона слабой, — да один молдаванин, Цагон, который только что появился в городе и вел переговоры скорее с Колуном, чем со Спиридоном. Разумеется, кроме дилеров, была еще куча мелких уличных торговцев, непосредственно Спиридону не подчиненных. Спиридон даже не знал адресов половины из них. Но некоторые — знал. У него была хорошая память на адреса. И он любил ездить собирать дань самолично. Колун наверняка выставил посты там, где Спиридон появится с наибольшей вероятностью. Но Колун — не ФСБ. У него много бойцов, но их не тысячи. Колун просто не может выставить кучу людей у каждого места, где может появиться Спиридон. Он ограничится самыми вероятными местами. В других он поставит по человеку или предупредит, куда звонить в случае появления Спиридона.

Внизу, на улице, раздалось приглушенное урчание подъезжающего автомобиля, — судя по звуку, это были старые неотрегулированные «Жигули». Хлопнула дверца машины. Кто-то вошел в подъезд и стал подниматься по лестнице.

Спиридон неслышно взлетел к чердаку. Человек дошел до третьего этажа и стал ковыряться в замке. Спиридон, насвистывая, принялся спускаться вниз. Человек, введенный в заблуждение щегольской курткой и приличным видом Спиридона, на мгновение поднял голову и равнодушно отвернулся. В следующую секунду удар ребром ладони по шее вырубил его, по крайней мере, на полчаса.

Спиридон подхватил падающее тело, провернул ключ в замке и скользнул внутрь квартиры. Он был готов к тому, что в квартире еще кто-то есть, но внутри было пусто и тихо, нигде не играл телевизор, никто не откликнулся на стук двери и не вышел в прихожую. Спиридон положил тело на вытертый коврик в прихожей, запер дверь, нашарил выключатель и огляделся.

На ковре лежала женщина лет сорока, с некрасивым одутловатым лицом, в бесформенных сапогах и длинной куртке-дутике. Нанесенный Спиридоном удар был слишком силен — пульс не прощупывался, карие глаза с красными прожилками век глядели строго и безжизненно.

Квартира оказалась двухкомнатная и бедная, с тщательно вычищенными конфорками при старой плите, выцветшими обоями и поцарапанной хельгой, в которой на всеобщее обозрение были горделиво выставлены несколько хрустальных вазочек.

Спиридон принялся за методичный шмон. Он искал не столько деньги (три сотенных он нашел тут же, в кошельке дамочки, а большего в доме, судя по всему, и не было), сколько одежду. Но женщина жила одна: в шкафу висели бесформенные толстые юбки и шерстяные кофты, для мужчины ничего подходящего не было.

На лестничной площадке хлопнула клетка лифта, и в дверь позвонили. Спиридон замер. Звонок повторился вновь и вновь, а потом кто-то ударил в дверь ногой и закричал:

— Людка, открывай. Заснула, что ли?

Голос был мужской и наглый. «Блин, он весь дом переполошит, — подумал Спиридон, — какого… эта шлюха не могла повесить мужских штанов в шкафу, если у нее есть хахаль!»

Неизвестный ухажер не унимался минут пять. Потом выругался у двери и побрел вниз. Может, домой. А может, в ментовку. Впрочем, ментовка в середине ночи точно не пойдет с полупьяным субъектом взламывать чужую квартиру на том основании, что дама назначила субъекту свидание и не откликается. Спиридон уже успокоился было при этой мысли, когда его стукнуло, как по темечку: «Жигуль». Машина женщины стояла внизу, и, стало быть, хозяйка должна быть дома…

Спиридон быстро натянул на себя бесформенные женские штаны, сапоги с основательными каблуками и кокетливое пальто. На голову косо сел женский беретик. С подзеркальника в прихожей Спиридон схватил кокетливую сумочку, а из ящика на кухне выбрал единственное, что могло сойти за оружие в этой квартире: острый и широкий нож для резки хлеба. Нож как раз влез в сумочку.

Спустя пять минут Спиридон покинул квартиру. Кожаную куртку и весь свой прикид он оставил там же, на ковре, — вместе с отпечатками пальцев, разбросанными по всей квартире. Об этом можно было не заботиться: лишний труп не отяжелял и не облегчал его участь.

***

Мишка Рахимов очень волновался. Мишке было всего двадцать лет, но он уже прошел Чечню и спецназ, а когда он вернулся в родной Тарск, его встретил двоюродный брат Чика и сказал, что есть шанс подняться, потому что Семка Колун, по слухам, отошел от дел и рук пачкать не желает, а свято место пусто быть не должно.

Они обнесли три квартиры, а четвертая принадлежала какому-то барыге, который был корешем Колуна, и, когда мент из следственной бригады вычислил их, он сдал их не ментовке, а Колуну Мишку и Чику привезли к Полтиннику и заставили все вернуть, а потом Полтинник сказал, что Семке нравятся такие рисковые ребята и что они могут выбирать: либо Колун, либо зона.

Мишка и Чика, в общем-то, думали, что их убьют, а вместо этого им предложили работу и даже не слишком побили, и, конечно, Мишка с Чикой были очень довольны. Сегодня их подняли с постели в полночь и послали на улицу Шехтеля, к пятому подъезду панельной девятиэтажки. Чику отправили наверх, в квартиру номер сто пятнадцать, где проживал торговец дурью по прозвищу Махаон, а Мишка с каким-то хмурым парнем остались внизу.

Подъезд был весь стылый и прокуренный, и через разбитый уголок стекла на площадку второго этажа заглядывала похожая на обрезок ногтя луна. Остальное стекло было мутное и закопченное. Хмурый парень оказался бывшим ментом, — он ушел из органов три месяца назад, потому что у Семки платили лучше. Красный сказал Мишке, что они охотятся за Спиридоном.

— Не бойсь, — сказал красный, — если что, старые друзья меня прикроют. Только вряд ли Спиридон сюда придет.

— Почему?

— Спиридон на кокаине сидит. Ему спецом из Москвы возят. А Махаон что? Химией разной торгует…

— Интересно, — сказал Мишка, — а на этой… «Заре» химию нельзя делать?

— Дурак ты, хоть и крутой «Заря» не химию делает, а белок. Сечешь разницу?

Где— то вверху хлопнула дверь Мишка насторожился.

— Слышь, это с чердака, кажись…

Сверху спускались. Шаги были неуверенные, как будто старушечьи. Мишка и хмурый парень переглянулись.

— Ведро несет, — сказал хмурый парень… — приспичило, однако.

Через мгновение объект их беспокойства показался наверху лестницы: невысокая женская фигура в ботинках и пальто и в самом деле тащила в руках красное пластиковое ведро.

Хмурый парень заметно расслабился. Мишка смотрел на приближающуюся фигуру. Что-то смутно беспокоило его. Женщина уже поравнялась с ними, когда Мишка вспомнил, что именно. Два часа назад они осматривали чердак, и это треснутое ведро стояло на чердаке. И еще на чердак вел ход с другого подъезда.

В следующую секунду фигура распрямилась, выпуская ведро, — и заученным движением вогнала кухонный нож в горло напарнику Мишки. Мишка не успел даже схватиться за ствол — короткий удар отшвырнул его в угол лестничной клетки, Мишка на мгновение потерял сознание, а когда очнулся, обнаружил, что лежит лицом вниз, и в ребра ему упирается его собственный ствол, снабженный, для конспирации, большим и черным глушителем.

— Лежи тихо, заморыш, — посоветовал Мишке хрипловатый, сводящий с ума голос, — сколько людей сидит у Махаона?

— Д…двое

— На улице кто есть?

— Нет. Т…тачка есть. «Опель» серый.

— Где ключи?

— У Чики… наверху…

— Иди звони в дверь.

Спустя минуту Мишка старательно давил большой, похожий на ластик звонок на четвертом этаже Дверь была стальная, с могучими ребрами, уходившими в косяк, с хитроумным глазком посередине Спиридон следил за ним, прикрыв глаза. Его слегка знобило не столько от холода, сколько от желания уколоться.

— Ты чего, Миш? — послышался хмурый голос Чики.

— В сортир хочу. Открой дверь.

Послышался лязг засовов. Дверь отворилась. В следующую секунду Спиридон, пользуясь Мишкой, как щитом, влетел в прихожую. Ствол в его руках кашлянул дважды. Первая пуля попала Чике точно в голову. Вторая пришлась менее удачно: Мишке в живот. Тот вскрикнул, падая на ковер, и Спиридон выстрелил еще раз — пуля разворотила Мишке нос и вышла через затылок.

На шум в прихожую с пистолетом выскочил второй человек, сидевший в квартире: Спиридон мягко кувырнулся через свежий труп, стреляя в падении. Они нажали на курок одновременно: человек Колуна промазал, и пуля Спиридона, попав ему в плечо, отшвырнула его назад. Спиридон докончил кувырок и выпустил еще две пули. Последняя попала уже в мертвеца.

Спиридон защелкнул дверь и бросился в гостиную. Там — бледный, но почти невредимый сидел облаченный в халат толстяк — это и был Махаон. Судя по кровоподтеку на его скуле, ребята Колуна провели с Махаоном краткую беседу на предмет того, что ему пора менять «крышу», но опять-таки трудно было предположить, что Махаон сильно противился их сногсшибательным доводам. В ином случае он не отделался бы содранной кожей на скуле…

— Павел… — сказал Махаон потрясенно… — Паша.

Спиридон с удовольствием врезал ему рукоятью пистолета по зубам.

— Где ширево? — спросил Спиридон.

— Паша… нет ничего… Я… всю партию распродал… Ты же знаешь… я же оптовый…

Глаза Спиридона сделались совершенно безумные, пистолет ткнулся под горло наркоторговцу, и тот с ужасом почувствовал тепло ствола, согретого только что выпущенными пулями.

— Где пленка?

— Какая пленка?

— Какую я тебе давал в ментовку нести.

— Паша… они забрали пленку… у того, беленького…

Спиридон выругался и скрылся в прихожей. Через мгновение он вернулся с видеокассетой, изъятой им у одного из убитых братков. Кассета была безо всякой надписи, с пустой наклейкой, украшенной лишь синим волнистым прочерком.

— Продал меня? — сказал Спиридон. — В момент кассету слил?

— Паша…, они меня на куски резали…

Спиридон от отвращения прикрыл глаза. Его трясло. Он понимал, что наркоторговец врет. Никто не резал его на куски, Колун не мог знать, что одна из видеокассет, которую надиктовал Спиридон, находится именно у Махаона. Толстяк сам поспешил сдать бывшего босса, от страха и желания выслужиться, и если бы у него была хоть капля ума, он бы не сделал этого, потому что хранителя этой кассеты Колун точно велел бы зарезать.

— Ширево, — повторил Спиридон. — Ширево и бабки, козел, быстро…

— Нету ширева, Паша, нету… промедол в аптечке есть, две ампулы, себе оставлял, честное слово… деньги в сейфе…

Смуглое лицо Спиридона было все покрыто капельками пота.

— Открывай сейф.

Сейф у Махаона был за полкой с книгами, и сегодня в этом сейфе лежало много денег. Очень много для мелкооптового барыги. Пятнадцать тысяч долларов за проданную только что партию. Махаон слишком хорошо понимал, что Спиридон не оставит его в живых и уж точно заберет все деньги… Этой мысли Махаон вынести не мог. И тогда он, под цепким взором Спиридона, распахнул сейф, запустил руку внутрь и обернулся к бандиту, держа в ладонях то, что лежало в сейфе поверх денег, — старый «ТТ» с потертыми деревянными щечками.

Последнее, что Махаон ощутил перед тем, как его пальцы рефлекторно сжались на курке, была резкая боль от пули, прошедшей точно через сердечную сумку.

***

Спустя полчаса Спиридон остановил серебристый «опель» в глухом дворике возле старой, плохо отреставрированной церкви. Барыга не врал — при нем действительно не было наркотиков. Все, что нашел Спиридон после двух минут лихорадочных поисков, — это две ампулы промедола в аптечке, да целую кучу всяких колес, наверняка безвредных и пользующих большею частью от расстройства желудка.

Больше Спиридон искать не мог: выстрел проклятого барыги наверняка переполошил весь дом, на лестнице валялся неприбранный труп, и, как бы ни была ленива ментовка, в эту ночь она стояла на ушах и могла приехать необыкновенно быстро.

За последние три часа бывший капитан спецназа Павел Когут повесил на себя шесть трупов, а стал богаче на пятнадцать тысяч долларов и две ампулы с промедолом, одну из которых он тут же всадил себе в вену.

***

Утром 1 марта генеральный директор фирмы «Аре» Степан Ивяник, более известный как финансовый консультант Колуна, подписал с генеральным директором фирмы «Бенарес», более известным как финансовый консультант главы облУВД Григория Молодарчука, договор о покупке векселей номер 0003756 — 8, выданных 5 октября 1998 года ОАО "Тарский фармацевтический комбинат «Заря», и передал «Бенаресу», в исполнение договора, рублевые векселя Сбербанка на общую сумму, эквивалентную тремстам тысячам долларов США.

Еще двести тысяч долларов, опять-таки согласно договору, причиталось с «Арса» по истечении двух месяцев со дня подписания оного.

При подписании договора произошла некоторая заминка, так как по внимательном рассмотрении Ивяник обнаружил, что векселя продает не собственно «Бенарес», а какая-то другая контора, «Рейко», которой «Бенарес» переуступил векселя неделю тому назад. «Рейко» же получила и деньги за векселя.

Кроме этого, «Рейко» передала «Арсу» решение арбитражного суда о взыскании задолженности по трем вышеуказанным векселям от 12 января 1999 года, составленный судебным приставом акт о невозможности взыскания задолженности и два договора цессии: согласно одному договору «Бенарес» уступал свои права «Рейко», а согласно другому «Рейко» уступала их «Арсу».

Спустя два часа после переуступки векселя АОЗТ «Аре», специализирующееся на торгово-посреднических операциях, подало в тарский арбитражный суд на банкротство ОАО "Фармацевтическое предприятие «Заря». Основанием для иска служили тринадцать миллионов рублей просроченной задолженности по векселям номер 0003756 — 8. К иску были приложены решение арбитражного суда о взыскании оной, акт, составленный судебным приставом, и два договора цессии.

В течение получаса иск был рассмотрен и удовлетворен, а временным управляющим «Зари», по просьбе АОЗТ «Арс», был назначен господин Степан Ивяник.

Вообще— то, подобное назначение противоречило всем нормам арбитражного судопроизводства, так как закон запрещает назначение сотрудника фирмы-кредитора арбитражным управляющим. Но дело в том, что за полчаса до суда господин Ивяник попросил уволить его с поста генерального директора «Арса», о каковом увольнении и представил суду соответствующие бумаги, а лицензию арбитражного управляющего Ивяник имел еще с тех пор, как банкротил для Семки Шакировский писчебумажный.

Спустя час господин Ивяник подъехал к заводу на белом шестисотом «мерсе» в сопровождении судебного пристава Марии Голубкиной, представился и, разумеется, не был пущен охраной внутрь. Охрана к этому времени состояла наполовину из пацанов Нестеренко и к визиту господина Ивяника отнеслась крайне неблагожелательно.

Узнав о цели приезда господина Ивяника, генеральный директор Санычев взял телефон и позвонил начальнику областного УВД Григорию Молодарчуку. В чрезвычайно нелицеприятных выражениях Санычев поинтересовался у блюстителя правосудия, продал ли он векселя с концами или же он в доле с бандитами, которые банкротят завод?

На это господин Молодарчук ответствовал, что ни о каких «Арсах», «Бенаресах» и прочих фирмах он знать не знает и вообще генеральный директор «Зари» ошибся телефоном — он-де звонит в управление внутренних дел, а не в торговую палату.

— Ты бы лучше Спиридона словил, коммерсант, — сказал Санычев и напоследок прибавил словцо, столь крепкое, что даже ушки мента, приставленного по штату прослушивать все разговоры гендиректора, покраснели от смущения.

Засим Санычев набрал сотовый номер губернатора.

— Как — обанкротили? За тринадцать миллионов рублей? Я об этом ничего не знаю, — потрясся Жечков.

— А… ты не знаешь, е…ло зеленое, — сказал гендиректор и повесил трубку.

Тем временем «мерседес» с Ивяником и судебным приставом вновь показался перед проходной. На этот раз «мерседес» сопровождали два автобуса с ОМОНом и парочка телекамер,

Омоновцы остались в «Икарусах» с задернутыми шторками, а командир их, высокий увалистый мужик лет сорока, подошел к проходной и несколько смущенно стал объяснять, что его послали выполнить решение суда.

Временного управляющего опять-таки оставили за воротами, а командира ОМОНа провели в комнату отдыха в кабинете Санычева. Если не считать слетевшей со столика хрустальной вазочки с конфетами, комната отдыха выглядела вполне презентабельно. О кабинете этого нельзя было сказать. Ф-1 — граната солидная, и помещение живо напомнило командиру ОМОНа чеченский укрепленный пункт после дружеского визита федеральных войск.

— Видел? — хмуро поинтересовался Гаибов, когда они прошли в комнату отдыха.

— Видел.

— Вот это сделали дружки твоего управляющего.

Командир ОМОНа опустил глаза.

— Так что ж я могу сделать? — резонно спросил он. — У них решение суда. И потом, Ивяник настаивает…

— Еще бы он не настаивал, — усмехнулся Чердынский, — если он не попадет сюда, так его Колун зарезать велит, как предшественника…

— А решение суда незаконно, поскольку вынесено в отсутствие ответчика, — добавил Гаибов.

Командир ОМОНа задумчиво подвигал челюстью. Ему чрезвычайно не хотелось ввязываться в эту историю. История была тухлая, грязная, реакция губернатора на захват завода могла быть непредсказуемой… Хорошо Молодарчуку — он точно что-то с Колуна поимел за сегодняшни бенефис… Что же до командира ОМОНа, то он лично ничего Колуну не был должен, не считая двух совместных помывок в бане, и светиться на телеэкране и в газетах в качестве человека, который вышвыривал руководство завода с занимаемой площади, не собирался. Во всяком случае, до убедительных распоряжений начальства.

И вообще ему казалось несколько странным, что, вместо того чтобы брать Семку Колуна по приказу начальства, он по приказу этого же начальства берет для Семки Колуна лучший завод области.

— Ладно, — сказал командир, — вы там как-нибудь между собой договоритесь. А мои ребята покараулят на улице.

Судебный пристав Мария Голубкова тоже была допущена на завод. Там ее покормили и предоставили стол, на котором она и составила акт об отказе руководства завода от выполнения решений суда.

***

ОМОН был столь скудно представлен у ворот комбината потому, что с самого утра в городе шла тотальная зачистка местности, принадлежащей Спиридону.

Район Хаменка зачищали силами местных ОВД. Район «Вагонмаш» зачищали в основном с помощью налоговой полиции и санэпидстанции: начальство этих федеральных сил в городе Тарске было связано длительными дружескими отношениями с Семкой Колуном. Группу физической поддержки налоговой полиции обычно сопровождали один или два молодых человека в дорогих кожаных куртках и с короткой стрижкой. Это были люди Колуна.

Налоговая полиция входила в ресторан или магазинчик и клала всех вверх задницей, после чего начальник отряда и человек Колуна приглашали хозяина ресторанчика на собеседование. Собеседование продолжалось минут пять, после чего красный, но нетронутый хозяин сходил вниз, вслед за налоговиком, неспешно прячущим в карман белый конверт, и начальник отряда командовал своим:

— Отбой! По коням!

В двух или трех пограничных местах случились конфликты: китайский ресторанчик близ Тары закрылся и вывесил табличку: «Извините, у нас перерыв. Выясняют, чьи мы».

Налоговая полиция наезжала на точки под святым предлогом неуплаты налогов. Что же касается ментовки, то причина их визитов была общеизвестна и благородна: менты искали Спиридона. Историей о налете на «Зарю» начали свои передачи оба областных телеканала и городская радиостанция.

Спустя два часа один из замов Молодарчука заявил в интервью городскому телеканалу «Семь дней», что в ночной перестрелке на Поварской, в которой погиб наркоделец Марик Неделин и четверо молодых людей, подозреваемых в причастности к организованной преступности, тоже повинен Спиридон.

В одиннадцать утра менты, по просьбе гражданина Смельницкого, приходившегося сожителем гражданке Валентине Ивиковой, вскрыли квартиру Ивиковой и нашли в кухне ее труп. Со Спиридоном менты это происшествие не связали и тут же на месте арестовали гражданина Смельницкого.

К середине дня весь мелкий и средний Тарск знал, что Спиридон накрылся окончательно и бесповоротно.

***

Новость о банкротстве завода достигла губернаторского кабинета в пол-одиннадцатого. Жечков позвонил своему начальнику службы безопасности и велел тому разыскать Колуна.

— Он должен быть у меня в двенадцать, — сказал Жечков.

— В наручниках или без? — уточнил Кононов.

Губернатор предложение насчет наручников отверг, но выразился о Колуне крайне непечатно. После этого Жечков вызвал к себе председателя арбитражного суда и потребовал прекратить процесс банкротства. На что председатель ответил, что прекратить процесс никак нельзя, но это не беда: пусть все прочие кредиторы подают к «Заре» иски. Чай, не одному Колунову «Заря» должна. Поди, и у бюджета кое-что наберется, а не наберется — можно насчитать… Тогда Жечков потребовал, чтобы арбитражный суд снял Степу Ивяника и назначил временным управляющим «Зари» какого-нибудь областного человека, ну хоть главу региональной ФСФО «Федеральная служба финансового оздоровления, бывшая ФСДН (федеральная служба по делам о несостоятельности).», но получил ответ, что арбитражное законодательство процедуры снятия временного управляющего не предусматривает.

— Что ж, его никто не может снять, кроме снайпера? — возмутился губернатор, неведомо для себя формулируя контуры основной зияющей в оном законодательстве дыры.

Председатель арбитражного суда подумал и сказал:

— Ну, например, Таль в Москве может лишить его лицензии. Пусть он направит об этом представление в суд, а мы уже заменим управляющего, потому что у него нет лицензии.

В полдень Колун появился в кабинете губернатора. Он был, как всегда теперь, отменно выбрит и одет в безупречного кроя костюм с белой рубашкой и бордовым галстуком, тщательно подобранным в тон костюму. Впрочем, это обстоятельство не могло произвести впечатления на губернатора

В шестнадцать лет будущий губернатор Жечков тяжело и надолго заболел. Провинциальные медики так, собственно, и не поставили ему правильный диагноз, болезнь прошла, но рикошетом ударила по глазам. Зрение Жечкова упало до минус пяти, а главное — будущий губернатор перестал различать цвета. Совсем. Это был редчайший случай дальтонизма — не частичная утеря способности различать красное и зеленое, как у большинства дальтоников, а именно полное поражение ответственных за цветовое восприятие частей сетчатки.

Весь мир будущий губернатор видел черно-белым и сквозь толстые стекла очков. Молодой Витя прекрасно рисовал и готовился после школы поступать в Суриковское.

Растерянные учителя пытались объяснить ему, что не все потеряно, что, кроме живописи, он может заниматься черно-белой графикой. Но шок был слишком велик — увалень и гуманитарий Жечков за год не прочел ни одного романа, занимался одной лишь математикой и с блеском прошел в МИФИ, откуда и был распределен в Тарское КБ.

С годами сетчатка отчасти восстановилась — губернатор остался дальтоником, но теперь весь мир был окрашен в желтые и розовые тона, как в цветном телевизоре с безнадежно сбитой настройкой Настоящие цвета снились губернатору только во сне, на картинах, которые он не написал.

Жечков смирился со своим недостатком, покорно наклонял голову, когда жена или любовница завязывали на нем галстук, и почти не вспоминал о нем, почему-то за исключением случаев, когда он встречал Семена Колунова. Гибкий, бесстрастный Колун, за которым тянулся шлейф потрясших область убийств, казался ему человеком, который живет цветной жизнью. Жечков злился, говорил себе, что цветная жизнь значительно отличается от жизни кровавой, но ничего поделать с собой не мог. Он иногда ловил себя на том, что попросту завидует Колуну.

— Садитесь, — сухо сказал губернатор. Колун, не колеблясь, сделал шаг назад и опустился — не на стул, стоящий вдоль стола для заседаний, на который ему указал губернатор, а на толстое кожаное кресло чуть наискосок. Два таких кресла стояли возле низенького журнального столика

Прежде чем губернатор успел подумать, он невольно шагнул в сторону второго кресла. И остановился. Вместо того чтобы беседовать, как начальник и подчиненный, — он, Жечков, в своем тронном кресле, во главе стола, осененный российским триколором, Колунов на узком стуле, на котором ворочаются получающие разнос заместители. — вместо этого серийный убийца предлагал ему дружескую беседу на равных, в удобных креслах при журнальном столике!

— Семен Семеныч, сядьте за стол, — сказал губернатор.

Колун лениво поднялся, отодвинул ближайший к Жечкову стул и сел.

— Чем обязан встрече, Виктор Гордеич? — улыбаясь, спросил Колун

— Вы прекрасно знаете чем. Область считает недопустимым банкротство градообразующего предприятия.

— А при чем тут я? — развел руками Колун. — Банкротил его какой-то «Арс». Тоже мне, проблема. Сунули судье штуку баксов и обанкротили.

Губернатор медленно наклонился через стол.

— Судье Барановой не давали тысячу баксов. Судье Барановой позвонили и сказали, что с ее дочкой случится что-нибудь нехорошее, если она не прислушается к требованиям «Арса». И дочка судьи Барановой пропала из дома, и ее не было дома, пока слушалось дело… Ты всегда экономишь, Семен Семеныч, даже на тысяче баксов.

— Кошмар, — с белозубой улыбкой сказал Колунов, — в моем городе — и красть пацанку! Найду, кто сделал, ноги повыдергаю…

— Это не твой город, Семен Семеныч, и это не твоя область. Ты слишком много о себе вообразил. Если повару на заднем дворе не препятствуют резать свиней, это еще не значит, что его пустят за стол с гостями.

— Не понял, — бесстрастно отозвался Колунов.

— Твой уровень — это чечены на рынке. А комбинат «Заря» — это не твой уровень.

Колун помолчал. Черт возьми. Даже на стуле он сидел так удобно, как будто нежился в джакузи.

— Знаешь, Виктор Гордеич, — сказал он, — я ведь тоже за последнее время поиздержался. На твою избирательную компанию. Звонит вчера очередной козлик в Кубеевку, денежку требует на проведение семинара по инвестициям, третий раз за неделю мы твой семинар одариваем… Если это не рэкет, то я сантехник Вася. Мне же как-то расходы нужно возмещать? Вот и будем считать, что «Заря» мне отходит в возмещение…

Губернатору мучительно хотелось спросить Колуна, какого цвета у него галстук. Жечков резко встал.

— Семен Семеныч, — сказал губернатор, — я думал, вы понимаете, что моя и Санычева ссора — это просто предвыборный трюк. У нас нет никаких разногласий. Мне просто не хочется соперничать во втором туре с этим коммунистом Байбаковым. Кандидат Санычева должен оттянуть на себя достаточное число голосов. И все. И если ты завтра же не отзовешь свой иск, я тебе гарантирую капитальную изжогу, Семен Семеныч.

Колун растерянно сморгнул. Слухи о том, что вражда между губернатором и директором — это просто туфта, по городу, конечно, ходили. Колун, перед тем как подавать в арбитраж, тщательно отследил их источник и убедился, что слухи распространяет сам завод, дабы отпугнуть возможных претендентов. Колун был готов поспорить на миллион баксов, что никакой правды в слухах нет и что вражда между губернатором и заводом — штука такая же подлинная, как собор Петра и Павла в Риме. И вот теперь Жечков заявил ему это в лицо. Жечков нагло врал — научился, интеллигент. Но вранье по крайней мере еще раз требовало проверки. И, кроме того, в рукаве у Колуна был еще один козырь, который следовало приберечь на самый крайний случай и который губернатору крыть будет нечем, даже если он сказал Колуну правду.

— Ну что ж, — развел руками Колун, — спасибо, Виктор Гордеич, за информацию. Будем думать.

И поднялся, гибкий и легкий, как вынутая из ножен шпага.

Губернатор сидел минут пять в кабинете, не шевелясь, а потом набрал номер своего начальника службы безопасности.

— Ушел? — спросил губернатор.

— Не. В коридоре стоит. Зацепился языком с Вьюницким…

— Слышь, Антон, — спросил губернатор, — а какого цвета у него галстук?

— Э…э… бордовый. А что?

— Так, ничего.

Губернатор повесил трубку и уставился в окно ничего не выражающим взором.

***

Доктор Фритьоф Гертцки, член совета директоров шведско-американского фармацевтического концерна «Ланка-Гештальт», отловил генерального директора «Зари» в предбаннике губернаторского кабинета.

В предбанник выходило две двери: та, что направо, отделанная дорогим дубом и украшенная медной табличкой, вела в кабинет Батьки, налево же располагалась мелкая каморка помощника, почти половину которой занимал легкий канцелярский стол с мощным компьютером. Дверь в каморку была распахнута — помощник где-то бегал.

— Демьян Михайлович, можно вас на минуточку, — спросил Гертцки, кивая головой на кабинет помощника.

Санычев и Гаибов молча последовали за ним. Гертцки аккуратно закрыл за собой дверь, оперся о подоконник и сказал:

— Демьян Михайлович, давайте поговорим начистоту. Мы прекрасно знаем, чем занимался Игорь.

— И вам это настолько не понравилось, что вы решили убить его? — горько усмехнулся директор.

— Вы знаете, что к смерти Игоря мы не имеем отношения. А мы знаем, чем занимается ваш завод. Вы заключили контракт с Чили по феноцистину. Наши специалисты оценивают наши потенциальные убытки от этого контракта в сорок миллионов долларов.

— Это вам, как мне — пообедать в забегаловке, — сказал Гаибов

— Мы готовы к сотрудничеству.

— На каких условиях?

— Вы будете делать то, что делали. Разумеется, не в том, что касается разработок и патентов «Ланки-Гештальт».

— Вы хотите нас купить? — уточнил Гаибов.

— Нет. Это был бы… международный скандал. Но мы бы хотели с вами сотрудничать.

Санычев и Гаибов молчали.

— Разумеется, — сказал американец, — в случае вашего согласия господин губернатор прекратит нападки на завод. А вы прекратите нападки на господина губернатора.

— А в случае нашего несогласия?

— В случае вашего несогласия может случиться скандал. Международный. Я вам гарантирую несколько интересных статей о русских интеллектуальных пиратах.

— А я тебе гарантирую после первой статьи, что я публично обвиню твою медицинскую лавку в убийстве Игоря, — заявил Санычев.

Повернулся и вышел из кабинетика.

***

Следующими визитерами губернатора были Санычев, Гаибов и Чердынский. Много времени на вступление губернатор не потратил.

— Демьян Михайлович, — сказал губернатор, — я могу попытаться приостановить процедуру банкротства только в одном случае — если вы передадите контрольный пакет акций комбината в управление областного фонда имущества.

— Нет, — равнодушно сказал Санычев.

— У меня есть другое предложение. Вы продаете контрольный пакет шведской компании «Ланка-Гештальт».

— Нет.

На этом переговоры между руководством завода и руководством области были завершены.

***

О встрече между губернатором и Колуном начальнику облУВД сообщили около восьми часов вечера.

— По-моему, они глаза друг другу выцарапают, — сказал информатор.

Григорий Молодарчук распорядился отозвать ОМОН от стен «Зари» и заперся со своим финансовым консультантом. Он совещался с ним час, прервавшись только один раз. А именно для того, чтобы вызвать к себе капитана Якова Царькова, известного всей ментовке как лучший спец по Спиридону.

Яков Царьков задержался на полчаса, и, когда Царьков явился, он получил строгий выговор за опоздание.

— Я был на Нефеловской, — сказал Царьков, — там прошлой ночью убили женщину.

Молодарчук вспомнил легшую ему на стол сводку: убийство было обнаружено около полудня, когда работники местного отделения милиции, по просьбе гражданина Смельницкого, приходившегося сожителем гражданке Валентине Ивиковой, вскрыли квартиру Ивиковой и нашли в кухне ее труп.

Происшествие было уже записано в число раскрытых: работники на месте арестовали гражданина Смельницкого, и к вечеру гражданин Смельницкий обязан был признаться. Царьков поехал на Нефеловскую, потому что в соседнем квартале жил один из самых доверенных людей Спиридона.

— И что? — сцросил Молодарчук.

— Женщину убил Спиридон. Он даже не потрудился стереть с дверной ручки свои отпечатки пальцев. И куртка его в спальне валяется.

Царьков подумал и прибавил:

— Она была беременна. Учительница младших классов, тридцать два года.

Молодарчук помолчал. За последние сутки Спиридон убил или пытался убить десяток человек. Но все это были откровенные бандиты и барыги — публика, которую народ тоже не совсем жаловал.

Бессмысленная смерть тридцатидвухлетней учительницы радикально меняла положение. Она показывала, что Спиридон перешел ту грань, за которой кончается добропорядочная уголовщина и начинаются серийные убийства. Молодарчук внутренне подосадовал, что работники местного отделения были настолько ленивы, что не озаботились даже элементарным обыском квартиры. Если бы Молодарчук знал об этом убийстве до продажи векселя, он мог бы поторговаться и выставить Колуну совсем другие условия…

— Надо создавать группу, — сказал Молодарчук, — группу по поимке Спиридона.

— И кто ее возглавит? — уточнил Царьков.

— Ты. Бери, кого хочешь, делай, что хочешь, но Спиридона ты должен поймать в течение суток.

— А если я его в течение суток не поймаю? — уточнил Царьков.

— Тогда его в течение суток Колун убьет, — разъяснил Молодарчук.

Капитан Царьков покинул кабинет начальства со смешанным чувством. Он знал, что Спиридон — опаснейший преступник. Он понимал, зачем его надо взять живым — арестованный Спиридон сдаст Колуна, как в свисток свистнет. Не понимал капитан только одного: почему у него внутри такое ощущение, будто выполняет он не приказ государства, а заказ еще одной преступной группировки?

***

Семен Колунов лежал в широкой белоснежной постели на втором этаже своего роскошного особняка, и рядом с ним лежала Мирослава. Девочка осторожно, как голодный бельчонок, перебирала пальцами на груди любовника, но Колун оставался неподвижным и расслабленным.

Мирослава знала, что Семен уже устал и вскоре заснет. Он вообще мало занимался любовью. Об этом не рассказывал никто и никогда, даже проститутки, с которыми Семен развлекался постоянно, до того как на сцене «Радуги» стала петь Мирослава. Мирослава никогда и не жалела об этом, и ей не с чем было сравнивать, пока не случилась та ужасная пьянка и слюнявый, обрюзгший Спиридон, ухмыляясь, не увез ее в своей машине. Спиридон провел с ней втрое больше времени, чем обычно Колун.

А потом был еще Нестеренко, и, хотя Мирослава не могла вспоминать ту ночь без жуткого стыда, в самой глубине ее таилось еще одно открытие: что Колун в постели был жесток, слишком жесток, словно хотел торопливой грубостью компенсировать краткость.

— Семен, тебя не арестуют? — спросила Мирослава.

— С чего бы?

— Ты поссорился с губернатором. Из-за этого завода. Жечков… он этого так не оставит.

— Губернатор попался, — усмехнулся Семен, — ничего он не сделает. Если он натравит на меня ментов, то, во-первых, менты под меня копать не будут, а во-вторых, окажется, что Жечков защищает завод. А он не хочет его защищать. А если он наедет на сам завод — ну тарифы там повысит или проверками затрахает, то окажется, что Жечков работает на меня. А он не хочет, чтобы про него говорили, будто он работает на меня…

— Я боюсь за тебя. Ты же сам говорил, что с этим заводом что-то не так.

— Со всяким российским заводом что-нибудь да не так. Мне нужен этот завод.

Колун помолчал.

— Что я сейчас? Шушера. Пищевка, водка, я могу половиной области владеть, а без завода я все равно шушера. А я не шушера. Я — Семен Колунов.

— Семен… ты слишком высоко забрался за слишком короткое время. Эта ссора с губернатором… это ошибка.

— Я никогда не совершаю ошибок, — холодно сказал Колунов, — потому и забрался так высоко.

Мирослава вспомнила о Спиридоне. Когда он проиграл ее в карты, — это тоже была не ошибка? Мирославе очень хотелось ребенка от Семена, но, как она ни старалась, она не беременела. Никто никогда не слыхал о детях Колуна. А между тем Семен очень хотел детей. И ни разу в жизни не обратился к врачу за консультацией.

— Я боюсь за тебя, — опять жалобно повторила Мирослава.

Семен внезапно перекатился на постели и прижал девочку к себе.

— Мне нужен этот завод, — сказал он. Тело его неожиданно ожило, жадные губы коснулись груди Мирославы.

Мирославе показалось, что ее берут так же жестко и властно, как фармацевтический комбинат «Заря».

Глава 10

Семен Колунов мирно кушал утреннюю яичницу в роскошной гостиной, выходившей широкими стрельчатыми окнами на бетонный забор, когда сотовый телефон, брошенный рядом с тарелкой, разразился отчаянным писком. Звонил Ивяник: голос его бился в трубке, как залетевшая в комнату птица бьется о стекло.

— Семен Семеныч? Вы слышали? Об арбитраже?

— Что слышал?

— Ох, это не телефонный разговор. Я сейчас буду…

Ивяник приехал через три минуты — он звонил с пути. То, что услышал от него Сема Колун, было просто невероятным.

Решение арбитражного суда о введении временного управления было отменено. Это было еще полбеды. Бедой было основание.

Решение было отменено по иску АОЗТ «Бенарес». Вышеназванное АОЗТ принесло в арбитражный суд векселя с номерами с 0003756 по 0003758, выданные 5 октября 1998 года ОАО "Тарский фармацевтический комбинат «Заря» и полностью идентичные с теми, которые купил Колун.

Собственно говоря, это и были настоящие векселя, а те, что были проданы Колуну конторой под названием «Рейко», оказались искусной, но явной подделкой. Стоит ли говорить, что передаточная надпись в пользу «Рейко» на настоящих векселях отсутствовала, и посему «Бенарес» попросил, во-первых, обанкротить ОАО "Тарский фармацевтический комбинат «Заря» на основании просроченной задолженности по векселям, а во-вторых, отменить все решения по искам, поданным владельцами фальшивых векселей.

Надо ли говорить, что контора «Рейко» испарилась еще до того, как «Бенарес» подал свой иск. И что дружественный Молодарчуку ОБЭП возбудил уголовное дело по факту мошеннической подделки векселей, причем обвиняемым в этом деле, как легко догадаться, был не Гриша Молодарчук, а Степа Ивяник. Проще говоря, областная ментовка кинула областного авторитета на триста тысяч долларов.

Губернатор действительно не осмелился ничего предпринимать ни против «Зари», ни против Колуна. За него это сделали другие.

Спустя полчаса на дачу подъехало еще несколько человек, входивших в ближайшее окружение Колуна. Часть из них были вполне респектабельные управляющие, выисканные им для работы в принадлежащих Колуну структурах, или просто друзья детства, выросшие в удачливых бизнесменов, другие — старые по-дельники Колуна, начинавшие вместе с ним в 1990-м со спортивных костюмов, кроссовок на босу ногу и разбитых в кровь носов тарских ларечников.

Дрожащий от страха Ивяник повторил свой рассказ.

— Они не имели права это делать! — заявил он. — Если временный управляющий назначен, его никто не может снять! Если они считают, что у нас фальшивые векселя, а у них настоящие, они должны прийти ко мне, как к временному управляющему, и потребовать, чтобы я вычеркнул нас из списка кредиторов, а «Бенарес» вписал!

Горячая тирада Ивяника об особенностях российского арбитражного законодательства была выслушана в полном молчании. Никто из присутствующих не сомневался, что Ивяник хорошо рубит в юридических вопросах. Никто из присутствующих не сомневался также, что судья, вынося определение, со страху позабыла не то что арбитражное законодательство, а и как сказать «мама».

— Мы можем доказать суду, что «Бенарес» кинул нас, когда продавал векселя? — спросил Колун.

— Нет. Формально нам его продал не «Бенарес», а какая-то «Рейко», о которой «Бенарес» якобы слыхом не слыхивал. Передаточная надпись на векселе поддельная. Сам вексель поддельный. «Откуда мы знаем, — спросит „Бенарес“, — кто, на фиг, этот вексель подделал?» Но у нас еще куча других долгов, вы же сами знаете.

Колун коротко скривил губы. В течение последних двух месяцев Степа Ивяник, по заранее выработанному плану и через подставных лиц, скупал долги завода. В основном это были старые векселя, выпущенные еще при прежнем директоре. Векселей этих было море, но стоили они дешевле резаной бумаги, так как завод по ним платить отказывался и, как правило, возбуждал против владельца уголовное дело по факту мошенничества. План Ивяника был прост: сначала посадить на завод своего временного управляющего, на основании бенаресовского векселя, а потом уж вытащить из рукава всю старую задолженность, которую временный управляющий внесет в реестр кредиторов.

— Если у нас куча других долгов, — резко спросил Полтинник, — то какого хрена мы подавали иск на основании самого тухлого?

— Потому что эти векселя уже фигурировали в иске, — ответил Ивяник, — и суд признал, что да, завод должен по этим векселям. И мы принесли в суд решение суда о взыскании задолженности, составленный судебным приставом акт о невозможности взыскания задолженности и акт переуступки прав от «Бенареса» к «Рейко» и от «Рейко» к нам. А если бы мы принесли что другое, то в суд пришлось бы звать саму «Зарю». И «Заря» узнала бы об иске.

— Мы могли распознать, что векселя поддельные? — спросил Колун.

— Только если бы мы понесли их на завод на экспертизу, — сказал Ивяник. — Но мы же не хотели этого делать. Это должно было быть неожиданностью, что мы купили векселя.

Колун задумчиво глядел на своего финансового консультанта. Ивяник стал совсем белый. Он вспомнил судьбу своего предшественника, Гриши Старостина. Болтливость Старостина стоила Колуну куда меньше трехсот тысяч баксов, да и не в баксах было дело… Говорили, что труп нашли с зашитыми губами. Интересно, их зашивали у мертвеца или у живого?

— Деньги мы им перевели с концами? — спросил Колун.

— Еще вчера.

Колун тихо, но внятно выругался.

— Это была Степки идея — купить ментовские векселя, — заметил Полтинник.

Холодные голубые глаза Колуна пропутешествовали по комнате и остановились на Ивянике. Степа Ивяник представил себя с дырочкой во лбу и в черном гробу

— Это была идея, которую я одобрил, — сказал Колун, — и Степка тут ни при чем. Надо думать, как выбираться из дерьма, а не кого в нем топить.

Колун встал и принялся расхаживать по комнате.

— Какие у кого будут соображения? — спросил Семка.

— Он тебя кинул не на триста штук, — сказал Полтинник. — Ему нужен весь наш бизнес. А история с векселями — это просто сигнал для остальных. Мол, если менты Колуна кинули, то и всем остальным не грех. И он бы это не сделал, если бы губернатор не дал отмашку.

Невзрачный человек с постным лицом, сидевший справа от Полтинника и отвечавший за связи с правоохранительными органами, добавил:

— Он создал группу ловить Спиридона. Во главе с отморозком Царьковым.

— Семен, а может, это правда? Может, губернатор с заводом только понарошку поссорились?

— Нет, — сказал Колун, — они поссорились не понарошку.

***

Валерий очнулся в небольшой и довольно убогого вида палате с белеными стенами и вытертым половичком. В окна, лишенные занавесок, било яркое весеннее солнце, и Валерий слышал, как за раскрытым окном чирикает капель. Палата была трехместная, но две койки пустовали. На одной валялась кожаная куртка, и тут же рядом стоял термос с кофе — видимо, человек, охранявший Валерия, отошел покурить или отлить.

В душе наблюдался необыкновенный покой и умиротворение. События четверга (интересно, а сегодня какой день? Пятница? Суббота?) вспоминались довольно отчетливо.

Дверь палаты скрипнула: внутрь вошел облаченный в синий халат Чердынский. Сразу чувствовалось, что парень был когда-то врачом, халат на нем сидел как-то спокойно и основательно.

— Очнулись? — спросил Чердынский. — С днем рождения.

Голос его звучал ровно и отчужденно.

— Спиридон ушел? — спросил Валерий.

— Да. Если вас это успокоит, гражданин Когут объявлен в розыск.

— По итогам разборки в кабинете?

— Насколько я понимаю, последовательность событий была другой. Молодарчук и Колунов посчитали, что гражданин Когут медленно, но верно превращается в чрезвычайно токсичные отходы. И совокупно решили вывезти отходы на свалку истории. Информация дошла до Спиридона, и крыша у него слегка поехала. Остальное вы видели сами.

Валерий помолчал, вспоминая сосредоточенное лицо Чердынского, всаживавшего пулю за пулей в корчившегося на полу человека.

— У тебя быстрая реакция… для ученого.

— Я не ученый. Я военный химик. Институт, на который я работал… вы не представляете себе, Валерий Игоревич, до чего дошли наши институты в 80-х годах, после того как партия и правительство решили, что ядерное оружие — штука дорогая, а вот бактериологическое и химическое — напротив, весьма дешевы. Счастье только, что эта светлая мысль осенила наши партийные головы к началу восьмидесятых, так что в аккурат к завершению работ все это дело накрылось перестройкой.

Сазан пошевелился в постели, устраиваясь поудобней.

— Долго я тут лежал? — спросил Сазан.

— Два дня. Пустяки. Могли бы и вообще не встать.

— Что со мной было?

Чердынский усмехнулся.

— Побочный эффект от существующей системы здравоохранения. Если честно, то рану вам чистили, как я подозреваю, не шибко стерильным инструментом. В принципе это называется газовая гангрена.

— Так, — тихим голосом сказал Валерий. — Как его звали, этого коновала?

— Ради бога, не ведите себя, как Спиридон, Валерий Игоревич. Кому вы собираетесь мстить? Конкретному фельдшеру, который триста рублей получает и супом из воды питается? Довольно мелко. А если вы, допустим, вздумаете разбираться с главой Фонда обязательного медицинского страхования, стараниями которого в области творится такой бардак, то это, как бы сказать… слишком сильное обобщение…

Валерий упрямо сжал рот.

— Я ему премию выпишу… фельдшеру… Ладно, проехали. Какие еще новости?

— Колун купил у Молодарчука векселя «Приски-Стройкомплекта» и подал на банкротство «Зари». Судья удовлетворила господина Колунова за полчаса. Быстрее, чем иная шлюха.

— И что же?

— Ничего. На следующий день, когда выяснилось, что губернатор за Колуном не стоит и даже, напротив, его действиями весьма недоволен, Молодарчук объявил векселя фальшивыми. И подал на банкротство поперек первого иска…

Валерий поднял брови.

— Колун заплатил за векселя?

— Говорят, что да. Триста или четыреста штук. Колун с помощью налоговой полиции сейчас вовсю мочит фирмы Молодарчука, а начальник ментовки вовсю ищет Спиридона, потому что поющий Спиридон эквивалентен сидящему Колуну…

«Гадюшник, однако…» — промелькнуло в голове Валерия.

— А губернатор?

— Губернатор ничего. Созывает региональную энергетическую комиссию, которая намерена пересмотреть льготный энерготариф для завода.

— А это несправедливо?

— Не очень. Понимаете, так называемый льготный энерготариф для завода до сих пор заключался в том, что мы платили 90 рублей за мегаватт-час, но живыми деньгами, а уже цитировавшийся выше Кубеевский льнокомбинат не платил вообще. Согласитесь, в этих условиях номинальные суммы долга, которые причитаются с Кубеевского льнокомбината, просто не имеют значения. Поэтому слова губернатора о том, что мы платим 90 рублей там, где другие платят 360, являются некоторым преувеличением. Мы платим 90 там, где другие платят ноль. И оплачиваем своими деньгами и Кубеевку, и «Тарскнефтеоргсинтез», и «Тарскшину».

— А кроме энерготарифов, есть что-то еще?

— Разумеется. Пришла налоговая полиция и предъявила нам контракт образца 1995 года. Контракт был заключен с прежним руководством завода неким ООО «Анодин». Вышеупомянутое ООО поставляло заводу спирт, который завод и перерабатывал. Проще говоря, лепило паленую водку. Сырье было давальческое, спирт — белорусский, и вот теперь, по прошествии четырех лет, налоговая полиция посчитала, что акцизы за переработку чужого спирта должна уплатить наша «Заря». Всего на семь миллионов рубчиков плюс штраф. Но господина губернатора в причастности к этому делу мы не подозреваем. Налоговой полицией у нас руководит Сема Колун.

— А откуда они взяли документы?

— А Семен Семеныч любезно напомнил. Покойное ООО «Анодин» было его конторой. Еще в ту пору, пока он под Сычом ходил…

***

3 марта арбитражный суд по требованию губернатора Жечкова приостановил процесс банкротства Тарского химфармкомбината. Новое заседание было назначено через три недели — на 27 марта.

В тот же день милицейский патруль задержал двух человек Колуна: им подложили пакетик героина и старый ствол, оприходовали и заперли в камеру.

Днем Семену Семенычу позвонил директор Кубеевского льнокомбината — на комбинате объявились энергетики и без предупреждения вырубили электричество, за которое комбинат не платил четвертый год. Распоряжение об отключении электроэнергии было подписано Ерофеем Жечковым — братом губернатора и первым заместителем главы «Тарскэнерго».

На следующий день в универсам «Карамболь», ходящий под «крышей» Колуна, пожаловала санинспекция. Санинспекция забраковала: 90 кг сосисок за несоответствие ГОСТу, 87 кг колбасы «Одесская» за отсутствие четких маркировок на ящиках, 39 баночек черной икры в связи с тем, что магазин не оказался в состоянии предоставить документы, подтверждающие ее происхождение, и прочая, и прочая, и прочая.

Всю изъятую снедь санинспекция погрузила в свой «рафик» и поехала дальше, к кафе «Витязь». В пути сотрудники санинспекции закусывали некондиционными французскими конфетами незадокументированный армянский коньяк.

В кафе «Витязь» санинспекция продолжила работу и стала составлять акт о немедленном закрытии кафе в связи с антисанитарными условиями приготовления пищи. Она как раз дописывала третью страницу, когда ко входу в кафе подкатил снежно-белый «мерс» и из «мерса» высадился Лева Полтинник в сопровождении коротко стриженных и чрезвычайно неулыбчивых мальчиков.

Полтинник проследовал в кафе, отвел главу комиссии в сторонку и имел с ним непродолжительную, но плодотворную беседу. Полтинник не опустился до того,чтобы предлагать главе комиссии взятку. Он ограничился краткими, но красноречивыми описаниями того, что может случиться с главой комиссии, с его купленным за сорок тысяч долларов джипом, новенькой дачкой и молодой женой.

Достоверность этих описаний произвела на главу комиссии столь глубокое впечатление, что он не только порвал протокол относительно кафе «Витязь», но и возвратил в универмаг «Карамболь» изъятую по недоразумению снедь. В неофициальной беседе глава комиссии мотивировал свои действия следующим образом: «Б…! Пусть меня лучше губернатор уволит, чем Колун пристрелит!»

На следующий день городской телеканал, контролируемый Семеном Колуновым, показал репортаж о розыске Павла Когута по кличке Спиридон. Репортаж вышел более чем занимательный. Тележурналист бесстрашно снял мертвые тела с задранными выше живота свитерами, — тела людей, погибших от рук Спиридона три дня назад. Он беседовал с ларечниками, бывшими под «крышей» Спиридона, и с проститутками, обслуживавшими его на субботниках. Ларечники задирали рубашки, показывая следы от утюга. Женщина, сидящая спиной к окну, рассказала, как на ее глазах люди Спиридона изнасиловали ее дочь, когда им показалось, что она обсчитала их. Хозяин ресторана «Снегирь» рассказал, как в милиции его посадили в камеру, когда он принес жалобу на Спиридона.

Журналист не поинтересовался, кто велел этим людям осмелеть и заговорить. Он задавался другим вопросом: почему преступник не пойман до сих пор. И он нашел ответ: потому что милиция была заодно со Спиридоном.

В репортаже были поименно названы члены шайки с погонами на плечах: покойный Лесько, ныне здравствующий начальник Ридненского райУВД, где у Спиридона был выстроен фамильный замок, и даже — первый заместитель Молодарчука полковник Лысенко, снятый за одним столом со Спиридоном в ресторане «БизнесменЪ».

Но и этого было мало. Три года назад Спиридону удалось подружиться с начальником ракетной части, расположенной недалеко от города, и взять в аренду бункер на территории части. Бункер создавался как запасной штаб для ракетных войск стратегического назначения: в 1994 году, уже после подписания ОСВ-2, оборудование бункера было демонтировано и продано по дешевке все тому же Спиридону. Уникальные комплексы «Енисей» и «Тобол», в которых одного золота было на 13,5 кг, ушли в обмен на бумажку, согласно которой ООО «Динамика» должно было закупить для части тушенки на двадцать тысяч рублей, причем и этой-то тушенки поставлено не было.

Часть осталась голодной. На территории ее Спиридон устроил подпольный водочный завод, а бункер он использовал как тюрьму для провинившихся и должников.

Самое забавное, что губернатор ко всему этому не имел никакого отношения, так как ракетная часть находилась, натурально, в федеральном ведении. Но подпись губернатора красовалась на одной из бумажек, отводившей Спиридону землю под склад подле части: и эту-то подпись по телевизору и продемонстрировали.

Репортаж был сделан мастерски: прослежены были все связи Спиридона, за исключением тех, что вели к Семену Колунову. Не только ментовка, но и сам губернатор объявлялись соучастниками его преступлений. «За последние три дня, — заключал журналист, — Павел Когут убил семерых человек. Его жертвами пали молодые парни семнадцати лет, не замеченные ни в каких правонарушениях (это утверждение было явно на совести журналиста), и беременная женщина, учительница младших классов. В милиции создана группа якобы для поимки Павла Когута, однако успехов у нее пока нет. И не будет до тех пор, пока членами банды Когута будут оставаться самые высокопоставленные сотрудники милиции и даже сам губернатор».

Репортаж угодил молотком по больному месту: Павел Когут по кличке Спиридон не был какой-то абстрактной штукой, вроде инфляции или смены правительства. Павел Когут был рядом, здоровый и непойманный, и никто не мог ручаться, что он не ворвется в твой дом и не убьет твою дочку. Город накрыла волна истерии, сопоставимая только с 1989 годом, когда в Тарске объявился маньяк, регулярно душивший женщин в красных шарфиках и каждый раз, запрещая дочке выйти на улицу или тревожась о ребенке, задержавшемся в школе, обыватели Тарска поминали бранным словом и Спиридона, и местную милицию, и губернатора.

***

Валерий провел в больнице еще два дня: его потчевали каким-то изощренным антибиотиком, от которого руки и живот мгновенно покрылись красными ципками, а в голове завелась постоянная сонливость.

Положение «Зари» становилось все отчаяннее: энергетики, коммунальщики, газовики слетались на попавший в немилость завод, как саранча на хлебное поле. Губернатор напустил на Санычева налоговую проверку. Санычев позвонил губернатору на сотовый и пригрозил перерегистрировать комбинат в Элисте. «Только зарегистрируй комбинат в Элисте, и я отключу тебе канализацию», — отозвался Жечков.

Гаибов и Чердынский проводили в палате по несколько часов в день, совещаясь о мерах обороны. Чердынский старался контролировать себя. Гаибов обычно появлялся в более или менее невменяемом состоянии. И только Демьян Михайлович Санычев, генеральный директор «Зари», ни разу не навестил человека, чьи люди вот уже четвертый день защищали его завод.

А в понедельник пришла Яна и сказала, что Чердынский уезжает в Москву и хочет, чтобы она ехала с ним.

— Как вы думаете, ехать или нет? — спросила Яна.

Валерий промолчал.

— Я… мне жутко без Игоря, — сказала девушка, — я не знаю, как жить. Но у меня будет ребенок и совсем нет денег. А Леша… он очень добрый. Вы представляете, он меня ждал все это время…

— Ну что ты у меня спрашиваешь? — проговорил Валерий. — Я что, на попа похож?

Яна засмеялась и поцеловала его в щеку. От нее пахло хорошими духами и самую малость — дорогим мужским одеколоном, как если бы ее утром, уже одетую, тискал одетый же мужчина.

Назавтра пришла Виктория Львовна в строгом черном платье, с зачесанными назад волосами и с непременным домашним пирогом, которым когда-то она кормила приятелей Игоря. Она рассказала, что Чердынский уехал утром в Москву и что Яна уехала с ним.

— Алексей Юрьич очень хороший человек, — сказала Виктория Львовна. — Ты знаешь, вот так, со стороны, это должно выглядеть очень плохо: человека еще не успели похоронить, а его девушка уезжает с другим, который на двадцать лет старше.

— На свете есть вещи похуже, — безразлично сказал Валерий.

— Я за нее рада, — проговорила Виктория Львовна, — ты знаешь, у меня ведь внук будет. Или внучка. Буду приходить к Чердынским нянчить…

***

Валерий еще не успел полностью оправиться, когда в палате его появился заместитель полковника Молодарчука — низенький полный мент с блудливыми глазами и оборванной пуговицей под дорогим галстуком.

Мент некоторое время делал вид, что расспрашивает московского авторитета об обстоятельствах драки его со Спиридоном, а потом поинтересовался:

— А кстати говоря, Валерий Игоревич, на каком основании ваши люди охраняют завод?

— Мои люди не охраняют завод, — сказал Валерий. — Если я не ошибаюсь, завод охраняют сотрудники московского охранного предприятия «Страт»…

— Во главе которого стоит ваш Лешка Муха… А на каком основании «Страт» охраняет завод?

— Без понятия. Наверное, есть договор с директором…

— Тут возникает интересная юридическая проблема, Валерий Игоревич. Завод находится в состоянии банкротства. И генеральный директор Санычев на нем, собственно, никто. А временный управляющий завода Степан Ивяник, к примеру, заключил договор об охране совсем с другой структурой. О чем и написал в прокуратуру…

— Насколько я понимаю, решение суда, который назначил Ивяника, приостановлено, — сказал Валерий. — И вопрос о временном управляющем будет решаться через три недели.

Зам Молодарчука оскалил желтые зубы.

— Прежнее руководство, — сказал он, — довело комбинат, можно сказать, до ручки. Здесь задолжали, там задолжали, а теперь хотят своего управляющего назначить и гем избавиться от остальных долгов. Растащат ведь производство…

— А вы — сохраните? — насмешливо уточнил Нестеренко.

— Ну зачем же мы? Есть такой человек — Виктор Белых. Прекрасный менеджер, к слову говоря. И я считаю, что это ваш гражданский долг, Валерий Игоревич, — убедить судью, что именно Белых должен заняться спасением кобината…

— Вы что, без меня с судьей поговорить не можете?

— Валерий Игоревич, вы же понимаете, что дело не только в судье. А в том, что положение у вас сложное. Потому что, с одной стороны, кроме как на вас, реально заводу опереться не на что. А с другой стороны, убитый Лесько — раз, повешенный охранник — два и еще эта история в кабинете. Три трупа за три дня… Круче вас только Спиридон работает, и то он еще милиционера не пристрелил…

— Киллера, а не милиционера.

— Ну полноте, Валерий Игоревич. Тут же все зависит от точки зрения. Следователь может написать, что Лесько поджидал вас в засаде, а может написать, что Лесько подошел к вам с проверкой, а вы его застрелили, будучи под воздействием наркотиков…

— А от чего зависит точка зрения?

— От решения арбитражного суда, Валерий Игоревич.

И с сими словами мент тяжело поднялся, улыбнулся хворому бандиту и растаял в больничной двери.

***

Единожды запущенная процедура банкротства компании может быть остановлена только двумя способами: либо если компания сумеет доказать, что тот долг, который с нее требуют, давно выплачен, либо если кредиторы компании придут к мировому соглашению.

Было очевидно, что ни тот, ни другой вариант «Заре» не светит.

Теперь судьба «Зари» зависела от того, у кого больше всего окажется ее долгов. «Заря» была компанией очень аккуратной. В отличие от большинства других предприятий России, кредиторской задолженности она почти не имела и аккуратно платила и в бюджет, и энергетикам, и во внебюджетные фонды. Так как «Заря» работала формально на давальческом сырье, налогов с нее причиталась самая малость, в силу чего «Заря» платила их деньгами. Если бы «Заря» платила налоги в областной бюджет не деньгами, а зачетами, то после ссоры с губернатором ей пришлось бы худо, так как наверняка зачеты у нее отказались бы принимать. Но так как «Заря» платила деньгами, ссора с губернатором на нее сильно не подействовала, и задолженность «Зари» перед бюджетом почти не увеличилась.

Энергетикам тоже платили деньгами, точнее, векселями Сбербанка, по особому соглашению. Теперь энергетики не только расторгли соглашение, но и требовали задним числом с завода все те деньги, которые составляли разницу между тарифом, прописанным в соглашении, и средним тарифом по области.

Была еще мелкая задолженность газовикам, «Тарскводоканалу» да одной строительной фирме, выставившей, по мнению Санычева, необоснованно высокие счета: с фирмой давно и вяло ругались в арбитраже. В остальном же долгов почти не было, выпущенные «Зарей» векселя можно было пересчитать по пальцам правой руки, чем и объяснялась завидная судьба векселей, попавших в «Бенарес».

Были, однако, и еще долги «Зари», очень обильные, но определенно второй свежести. Это были долги, наделанные прежним руководством еще во времена Сыча, — куча векселей непонятного происхождения, контракты типа того, что предъявлял Корзун, и тому подобный сор.

В прошлом «Заря» по подобным векселям никогда не платила, а если кто приходил к ней и подобный вексель предъявлял, тут же звала ментов и заводила на векселедержателя дело о мошенничестве. В то же время через несколько подставных контор и по очень низким ценам Санычев с Чердынским скупали эти векселя и подчистили рынок где-то процентов на тридцать. Еще примерно столько же купил Степа Ивяник: теперь эти долги, несмотря на всю их сомнительность, резко выросли в цене.

Тем не менее у комбината был очень крупный кредитор, и этим крупным кредитором был не кто иной, как «Фармэкспорт». Комбинат умудрился задолжать ему и за поставленное оборудование, и за использование патентов, и даже за кое-какое сырье — всего 16 млн, долларов. Санычев и Чердынский прекрасно знали, что самым дешевым способом поглощения любого российского завода является банкротство, а самый надежный способ защиты от банкротства — это задолжать самим себе кучу денег.

Проблема заключалась в том, что у комбината внезапно образовалось слишком много врагов и любой из этих врагов хотел назначить на комбинат своего внешнего управляющего. А при своем управляющем реальные объемы долга имели мало значения: управляющий от Семки Колуна просто вычеркнул бы из реестра кредиторов и «Фармэкспорт», и «Ланку», и «Бенарес», а управляющий от Молодарчука вычеркнул бы фирмы Колуна.

Так оказалось, что судьба «Зари» зависит от того, кто будет ее временным управляющим. А это, в свою очередь, зависело от Тарского арбитражного суда.

***

Витя Коробов, бывший глава тарского филиала Инкомбанка и старый приятель Гаибова, согласился продать десять бывших у него векселей «Зари» за пятьдесят тысяч долларов, но, когда юрист «Зари» наутро поехал в его офис закрывать сделку, Витя Коробов позвонил юристу по сотовому. Дрожащим голосом он объяснил, что не может продать векселя заводу, потому что ему позвонили от Колуна и пригрозили оторвать ноги, если он продаст векселя не тому, кому нужно.

Маленький офис Коробова располагался в подъезде двухэтажного жилого дома, и прямо перед офисом красовалась огромная с бензиновыми разводами лужа.

Секретарши еще не было, и, когда в двери коротко пропищал звонок, Коробов бросился открывать дверь сам.

— Ой, Паша, как хорошо, что ты принес! Ты представляешь, меня эти, от Колуна, спрашивают: «У тебя дочка в школу ходит?»

Юрист молча шагнул в сторону, и в прихожую выдвинулись трое ребят в черных кожаных куртках.

— Познакомься, это Алексей Муханов, — напряженным голосом сказал Паша.

— В чем дело, Витек? — с неприятной усмешкой спросил Муха. — Мы тут что-то не поняли. Вчера вроде сговорились, а сегодня все обратно?

— Паша, — потрясенно сказал Коробов юристу, — мы же друзья… Меня Колунов…

Муха молча, почти без замаха, ударил Коробова ребром правой руки под подбородок. Тот отлетел к стенке, где и был незамедлительно пойман людьми Валерия. Коробов слабо взбрыкнул, и Лешка ударил его еще раз, в живот.

Коробова подхватили под руки и потащили в кабинет, где и бросили на пол. Муха неторопливо шагнул, встал над ним.

— Ты только Колуна боишься? — спросил Муха. Юрист, скорчившись на ковре, плакал.

— Сволочи вы все, — сказал он, — сволочи…

Муха сложил руки на груди.

— Пашенька, заплати товарищу деньги и оформи приобретение.

Кивнул и вышел вон. В предбаннике только что вошедшая секретарша ошалело прислушивалась к звукам, доносящимся из кабинета. Муха, проходя, потрепал ее за щечку.

— Ты уронила сумочку, детка, — заметил Лешка Муха.

На улице повалил мокрый мартовский снег. Черный джип Мухи был по брюхо в солевых разводах, и вплотную к нему, бампер в бампер, приткнулся белый «мерс». К задней дверце «мерса» прислонился Полтинник, правая рука Колуна. Видимо, он тоже подъехал потолковать с барыгой.

— Твой шеф, говорят, поправился? — спросил Полтинник.

— Допустим.

— Семен Семеныч хочет с ним перетереть. Сегодня, в казино, к семи.

***

Вечером слегка бледный и несколько осунувшийся Нестеренко появился в казино «Радуга». Скромный стол для участников встречи был накрыт на втором этаже.

Валерия уже ждали: Семен Семеныч сидел за столом, облаченный в безукоризненный серого цвета костюм со значком областного депутата на лацкане, и неспешно чистил серебряным ножичком персик. А напротив Семена Семеныча сидел еще один человек, пожилой, в обыкновенном пушистом свитере и с подвижным хитрым лицом, из-за обилия морщин походившим на кору старой ели.

Семен Семеныч встал при виде Валерия и по-дружески его обнял, а потом заботливо усадил его на высокий с кожаной спинкой стул, напротив самого себя. Некоторое время Колун расспрашивал Валерия о здоровье, а потом осведомился:

— Когда в Москву собираешься?

— В каком смысле?

Рука Колуна описала в воздухе легкий, почти балетный пируэт. Бывший спортсмен сохранил танцевальную легкость движений и невероятную грацию.

— Ты приехал сюда разыскать убийц Игоря, так? И вместо этого твои люди охраняют завод. Помнишь, о чем мы с тобой говорили?

— Так получилось, — сказал Нестеренко. — Если я беседую с директором, а в это время в кабинет лезет какая-то харя, то что я могу сделать? Нервный я…

— Какое совпадение, — натянуто улыбаясь, сказал Колун. — Я тоже нервный.

Некоторое время Колунов и Нестеренко пристально смотрели друг на друга, а потом вдруг Семка расхохотался и хлопнул москвича по плечу.

— Ладно, проехали. Не хватало еще двум хорошим людям из-за барыги перессориться… У меня есть предложение, Сазан. Ты ведь сюда приехал не чтобы взять под крышу завод, так? Во-первых, ты меня уверял в обратном. Во-вторых, это наш кабанчик. Никто тебе этот кусок не даст. Так?

Валерий промолчал.

— Но, с другой стороны, ты пользуешься доверием у руководства.

— Я бы не сказал…

— Я не директора имею в виду, а пристяжных. Фархада с Чердынским. Они понимают, что девственности их все равно лишат, и смотрят, кому бы продаться… Ну и хорошо. Решай их проблемы. Хочешь, к вам завтра Галушко подъедет, из налоговой полиции? И ты его на глазах у Санычева красиво опустишь? Пусть у них будет полное впечатление, что ты их защита и опора и, окромя тебя, они в целом свете одиноки.

Защищай их. Разбирайся с Молодарчуком. Разбирайся со мной. Разбирайся с судьей. До двадцать седьмого. Двадцать седьмого — арбитражный суд. На суде будет решаться вопрос, кто станет временным управляющим. И вот тогда ты сам решишь этот вопрос в пользу моего человечка…

Валерий молчал.

— Семен Семеныч дело говорит, — сказал невысокий человек, — не дело двум хорошим людям из-за одного барыги ссориться. Глупый он мужик, Демьян, без понятий. Так что будет справедливо, если ты, Сазан, уступишь. А ты, Колун, за труды ему лимон отдашь.

— Сразу? — сказал Колун.

— С завода снимешь и отдашь. Все, ребятки, засиделся я тут у вас. Мне в свою Рязань пора…

***

Спустя три дня не вполне еще выздоровевший Валерий Нестеренко уехал в Москву: накопившиеся в первопрестольной дела срочно требовали его присутствия. В Тарске на хозяйстве остались пятеро человек, формально значившихся сотрудниками частного охранного предприятия «Страт», и к ним из Москвы приехали еще шестеро вполне легальных охранников, смутно осведомленных об основном бизнесе «Страта». Генеральный директор Санычев заключил со «Стратом» договор об охране и никуда не ездил без двух московских парней, один из которых был начальником службы безопасности у Нестеренко, а в прошлом — выпускником спецкурсов МВД по проведению антитеррористических и диверсионных операций. Проще говоря, это был человек, в дипломе которого было написано: «Профессиональный убийца».

В Москве Сазан пробыл недолго: уже через два дня регулярный борт из Домодедова уносил его в Челябинскую область, в городок Симаково, где и начиналась славная трудовая карьера Фархада Гаибова, первого зама генерального директора «Зари».

Собственного аэропорта у Симакова не было. Вернее, был полевой аэропорт, в который самолеты из Москвы не летали, и Сазан приземлился в аэропорту города Уфы. Его уже встречали: на летном поле стояли два джипа, гостеприимно распахнувшие свои двери для Нестеренко и двух его спутников.

Симаково находилось от Уфы в трехстах с лишним километрах, в Челябинской области, но от Уфы до Симакова выходило ближе, чем от Челябинска. Ехать было далеко: машины шли по разбитому двухполосному шоссе, пробирающемуся мимо крытой снегом степи и старых советских поселков, над покосившимися домишками которых время от времени взблескивал шпиль новенькой мечети или трехэтажный белокаменный дворец председателя совхоза. Оба джипа катили довольно тихо, но башкирские менты раза два умудрились содрать с них штраф.

За границей с Челябинской областью машины резко прибавили скорость. Менты, завидев знакомые номера, теперь уже не выскакивали навстречу джипам. Дорога незаметно пошла в гору, равнина исчезла, теперь двухрядное шоссе то обступали белые скалы, поросшие зелеными соснами с розовыми стволами, то на открытом повороте внизу открывался дивный вид на невысокие горы, сплошь поросшие темным густым лесом. Редкие городишки и деревни выглядели как далекие мусорные свалки на фоне девственной чистоты деревьев. Джипы шли на ста пятидесяти километрах, распугивая встречные грузовики зажженными фарами, у одной из речек Сазан заметил валяющийся далеко внизу трейлер.

Городок Симаково сидел в небольшом ущелье. Сразу за остатками колючей проволоки начинались стандартные блочные девятиэтажки, выстроившиеся вдоль улиц, как солдаты на плацу. Редкие прохожие с завистью оглядывались на джипы, немногочисленные «жигуленки» и «Нивы» спешили уступить им дорогу.

Проехав пять или шесть кварталов, джипы на полном скаку свернули в подворотню и вскоре остановились перед мрачным, со всех сторон задраенным зданием. Никаких дверей на фасаде не наблюдалось, единственным входом в здание, сколь мог судить Сазан, были ворота для автомобилей.

Ворота растворились, и джипы один за другим въехали внутрь. Внутри оказался обыкновенный гараж, впрочем, очень чистый и основательный по размерам, с автомойкой и домкратами где-то вдалеке. Через автомойку ползла чья-то машина, — видимо, коль скоро гостей внутрь пускали только на автомобилях, так и автомобилям предоставляли полный комплекс обслуживания.

Валерия учтиво подвели к шикарному лифту фирмы «Конэ».

— Может, отдохнете с дороги? — предложил один из спутников. — У нас на первом этаже сауна, тренажерный зал.

Валерий вежливо отказался, и лифт доставил его на второй этаж. Там никакой сауны не было: офисный ковролином выстланный коридор вел к обширному предбаннику с хорошенькой секретаршей и мощным компьютером. При входе на латунной табличке значилось: "Председатель Совета Директоров АО «Валентина».

Стало быть, здешние владения принадлежали АО «Валентина». У Сазана на языке вертелся вопрос, каким таким бизнесом занимается АО и насколько успешно оно это делает, учитывая, что в здании его отсутствует такая необходимая для жизнедеятельности каждого офиса вещь, как двери. Но, поскольку его собственное АО «Валентина» разнилось со здешним разве только наличием дверей и отсутствием сауны на первом этаже, он ничего не сказал, а молча прошел в предбанник вслед за провожатыми.

— А Сергей Алексеич внизу, — растерянно сообщила секретарша.

***

Председатель совета директоров АО «Валентина» в разгар рабочего дня был занят важным делом: он изволил расстреливать из пистолета системы «беретта» председателя нижней палаты Государственной Думы Геннадия Селезнева.

Председатель палаты был изображен анфас на фанерном силуэте, неожиданно выскакивавшем из створок задней двери тира. В руках у председателя имелся фанерный же «узи», довольно забавно сочетающийся с цивильным пиджачком и одутловатой ряшкой. Кроме председателя Госдумы, в тире на задней стенке наличествовали Борис Немцов, Анатолий Чубайс, Геннадий Зюганов и еще ряд ведущих российских политических и общественных деятелей. Судя по подбору персонажей, председатель совета директоров АО «Валентина» не выделял особо ни одной из имеющихся в инвентарном списке партий, а просто по склонности душевной мочил всех подряд — кто первым на него выпрыгнет.

Патроны в девятимиллиметровой «беретте» были явно настоящие, шум в замкнутом помещении стоял обалденный, и на ушах владельца «Валентины» предусмотрительно красовались импортные наушники.

Стрельба продолжалась долго — стук хлопнувшей двери потонул в общем шуме, и стреляющий его не заметил, а если заметил — то не обернулся и продолжал показывать свое искусство. Стрелял владелец «Валентины» классно, если бы вместо деревяшек стояли живые люди, Россия в момент лишилась бы руководящей и направляющей верхушки, что, возможно, пошло бы ей только на пользу. Наконец, отстрелявшись, мужчина обернулся, и Валерий увидел перед собой чуть полноватого, крепкого мужика с ранней залысиной и смеющимися синими глазами.

— Здорово! — сказал мужик, протягивая руку и разговаривая короткими рублеными фразами. — Сергей. Алексеич. Можно Зяма.

— Валерий, — представился Нестеренко.

— Чего, хороший у меня тут подвальчик? — осведомился Зяма, широким жестом указывая на застывших, как фрукты в желе, манекенов.

— Неплохой.

— Мне Серый — во! — кукол в подарок прислал, тот же парень делал, что для Шендеровича. Только порвал я этих кукол за три дня, вон, до сих пор резинки болтаются… Как — не хочешь попробовать?

От приглашения было трудно отказаться. Теплая еще «беретта» перекочевала из рук в руки, в дальнем конце тира выскочил, как кабан из кустарника, фанерный Борис Абрамович, Нестеренко выстрелил два раза и, мгновенно развернувшись, влепил пулю в веслообразное лицо генерального прокурора.

— Готовая 58-я статья, — довольно прокомментировал Зяма.

***

За стрельбой последовала легкая разминка в высоком и светлом зале с тренажерами, за тренажерами — бассейн, а бассейн плавно перетек в баньку с пряным березовым духом и гладкими сосновыми полками.

Спустя три часа после приезда разомлевший и ублаготворенный Валерий сидел, завернувшись в чистую простыню, за широким столом, накрытым у самого бортика зеленоватого, чуть приправленного хлоркой бассейна, и из неплотно притворенной соседней двери раздавались девичьи смешки.

Всего за столом было пять человек — Сазан с Мухой и двое сподвижников Зямы, и один из сподвижников, тридцатилетний парень с льняными волосами и жесткими глазами, посматривал то на дверь, то на Зяму. Зяма отрицательно качнул головой, парень вздохнул, сообразив, что до девиц дело дойдет нескоро, поднялся и исчез за дверью. Видимо, человеку было невтерпеж.

Зяма набулькал из прозрачной бутылки водочки, чокнулся с гостями и с хитрой ухмылкой пронаблюдал, как Валерий только омочил губы в рюмке и потянулся вилкой к розовой рыбке.

— Ну за гостей дорогих! — сказал Зяма.

— И за хозяев.

Дверь в соседнюю комнату по-прежнему была приоткрыта, из нее послышались веселые повизгивания и вздохи, а потом наружу высунулась симпатичная девица в простынке.

Зяма махнул рукой, и девица исчезла.

— Зачем приехали, гости дорогие? Мне говорят, ты, типа того, химзаводом интересовался? — спросил Зяма. Голос его был весьма благодушен, но за этим благодушием любой достаточно опытный человек мог уловить некую напряженность: мол, чего тебя сюда принесло, москвич? Мало вам ваших московских владений?

— Да нет, насчет завода базара нет. У меня кореша старого убили. В Тарске. Он там на химзаводе работал. А вместе с ним ваш Гаибов трудился. Он ведь здешний уроженец, да?

— Ну, для уроженца у Фархада фамилия не такая, — усмехнулся Зяма. — Но лет пятнадцать он в Симакове точно прожил…

— Что он за человек?

Зяма пожал плечами.

— Мы с ним не общались. Знаешь, какое было время? Девяносто третий год. Гаибов у нас гендиректор чудо-завода, а я кто? С ларьков пятаки сшибаю?

— А мне сказали — вы вроде заводу «крышу» держали.

— Да какая у оборонного завода «крыша»? В девяносто третьем году? Он, типа того, какие-то экспортные контракты заключил — и долларами зарплату рабочим платил. Представляешь? В натуре, в ведомости за баксы расписывались. Я его заму говорю как-то: «Он что, охренел, что ли? Приедет налоговая, вкатит ему за зарплату баксами по первое число». А тот: «Какая налоговая, вокруг завода две дивизии, кто ее, на хрен, пустит?» А ты — «крыша»…

Зяма махнул рукой.

— Было пару раз: они лекарство какое-то продали без предоплаты, а фирма взяла и с концами пропала. Иркутская фирма. Я, типа того, разбираться поехал. Ты думаешь, меня Фархад посылал? Фархад сказал заму, зам сказал еще одной «шестерке», которая при заводе сбытовую фирмешку держала, а уж «шестерка» со мной перетерла.

— Поймал фирму?

— Поймал… Бабки вытряс, вернулся, пошел в Дом культуры, там концерт заезжий классический был, Фархада отловил. Тоже целая операция была — на завод не пройдешь, в кабак Фархад не ходит… В антракте к нему подъезжаю: так, мол, и так, вытряс я для вас бабки. А Фархад у нас советский директор. Смотрит на меня, как слон на вошь. Ты, мол, кто такой? Я за ручку с Грачевым здороваюсь, мне Минобороны должно полмиллиона баксов, а тут ты поймал несунов каких-то, которые двадцать тыщ стащили, и выделываешься. А я тогда еще в куртке ходил, под малиновый пиджак белые кроссовки одевал…

Я вскипел, говорю, мол, Фархад Гафурович, я-то себя за другого не выдаю, вот он я, и пиджак на мне малиновый, и голда висит, а вот ваш зам, который коммерческий, — Савченко Сергей — так это он вас на двадцать тысяч наежил с иркутскими жуликами.

— А он?

— А чего он? Савченко рядом стоял. Как налетит на меня, мол, ты, бандит, что себе позволяешь, да я за завод… да я ни копейки… Ну и начинает директору в уши вдувать, что всю эту иркутскую историю я подстроил, чтобы на завод пробраться и в руководство раскол внести…

— И кому Фархад поверил?

— А кому он поверит? Он у нас красный директор, оборонкой взлелеянный, Савченко тоже красный спец, двадцать лет на заводе, вместе не одну тыщу литров водки выпили. А тут стоит какой-то отморозок в красном пиджаке, про которого известно, что его ребята неделю назад три трупа на разборке оставили. Ясное дело, Савченко он поверил, а не мне. Я же беспредельщик!У меня, мол, ничего за душой нет, мне человека развести, как трезвеннику стакан пепси выпить… На меня на следующий день ментовка наехала, у меня тогда универмаг был, «Крещенский», так туда налоговая пришла… Тьфу!

И Зяма ожесточенно махнул рукой.

— Как вспомнишь — противно. Ты для человека добро сделал, бабки ему вытащил, а он тебя за это ментовкой травить…

Круглое лицо Зямы окончательно вспотело. Мощные, слегка ожиревшие плечи перекатывались над белой простыней. Дверца в дальнем конце помещения скрипнула, в нее просунулась симпатичная девица, закутанная в простынку.

— После — сказал Зяма, и дверь тут же захлопнулась.

Симаковский бандит насупился и глотнул еще водки.

— Потом-то Фархад понял, в чем было дело с иркутской фирмой. Потому что Савченко его и кинул с этими ленинградскими брокерами. Пришел к Фархаду и говорит, что вот, мол, коль скоро нас акционировали, надо скупать акции. И вот есть хорошие ребята, далекие, из Петербурга… Ну они и скупали. Им все условия для этого создали. Прямо на заводе пункт скупки был. А как скупили — р-раз и продали иностранцам на шесть миллионов долларов дороже…

— Мне говорили — на пять с половиной…

— Один черт. Там трое было в этой игре: Савченко, пацаны петербургские и некто Лисичкин, который иностранной конторой заведовал. А Фархада по голове в подъезде шарахнули.

— Когда?

— Когда акции скупали. Они как купили контрольный пакет, Фархад опамятовался, бросился к губернатору. Тот — хлоп! — и признал сделки недействительными, то есть не губернатор признал, а суд, но это чисто технические детали.

— И?

— Ну и на следующий день избили Фархада в подъезде, он в обыкновенной пятиэтажке жил. Ребро сломали и чуть черепушку не проломили.

— Брокеры?

— А кто ж еще? Тоже пацанов можно понять, они же деньги за акции платили. Ну я хоть на Фархада и зол был, а все же к нему поехал. Так, мол, и так, вы только свистните, Фархад Гафурович, мы этим питерским вломим по первое число. Мне какая радость, что в моем городе пришлые ребята обосновались?

— А он?

— А он: «Я советский директор, мне у бандитов западло помощи просить, я лучше ее у нашей милиции попрошу».

— Попросил?

— Да чем ему его милиция помогла! Менту главному этот Лисичкин три гроша отстегнул, так менты вокруг завода оцепление выставили… Плюнул Фархад и уехал. А мог бы завод обратно поиметь. С нашей помощью.

Сазан помолчал.

— А что с заводом сейчас?

— Сдох.

— Совсем?

— Да. Ваще стоит. Эти же, петербургские, которые завод покупали, им на сам завод было плевать. Их дело было иностранцам «Запорожец» по цене «мерса» впарить и слинять с разницей. Я-то это понимал — мне какая радость? Если завод сдохнет, у рабочих денег не будет, если у рабочих денег не будет, кто в ларьках водку покупать будет, а если ларьки закроются, кого мне на бабки ставить? По всему по этому я тут вышел первый борец против иностранного капитала, особенно представленного петербургскими бандюками. Ну губернатор тоже был против. Он вообще против всяких иностранцев, живет под девизом: «своих апогеев нам не надо, а чужих никому не отдадим». Если бы я с Фархадом был — мы бы отстояли завод. Он сверху, я в тенечке. А так — сплошной конфуз получился. Испортили мы тут этому Лисичкину иномарку и вышло: «Российский криминалитет вместе с продажным губернатором борется против иностранных инвестиций».

— А как испортили-то? — уточнил Сазан.

— Да из «калаша»… Ну вот. Шухеру было! Из Москвы комиссия прилетала, половину моих замели, я сам три месяца в Армении отсиживался. А сейчас что? Завода нет, все растащили, одни вакцины делают…

— А чем вакцины плохи?

— А кто вакцины потребляет? Больницы. Государственные учреждения. Догадайся с трех раз — они за эти вакцины платят или нет?

Зяма махнул рукой.

— Ты когда уезжаешь?

— Завтра. Дела.

Зяма фыркнул.

— Все вы, москали, торопыги. Я бы тебя завтра на охоту свозил… А Фархада увидишь, передавай привет от Зямы и скажи ему, что он…удак полный. У него как дела-то?

— Живет в Тарске. Замдиректора, комбинат «Заря».

— Хороший комбинат-то?

— Лучший в области.

— А «крыша» есть?

— Нет у него «крыши»… — задумчиво сказал Сазан. — Губернатор вместо «крыши»… был…

***

Раскол в стане правящей партии за два месяца до выборов был самым худшим, что можно было придумать для Жечкова. Местный телеканал, ходивший под «крышей» Семки Колуна, поливал губернатора. Ментовка шерстила рынки, цены тряслись, как в лихорадке, и обыватели, находя поутру закрытой булочную, в которой они сызмальства привыкли покупать хлеб, принимались проклинать «этого губернатора, этих демократов и эту власть».

В газетах шли оплаченные Колуном статьи о ментовском беспределе. Городской телеканал, близкий губернатору, ответил репортажем о трагедии Кубеевского льнозавода. «Тарская правда», контролируемая «Зарей», заявила, что «Зарю» банкротит местный авторитет по прямому указанию губернатора. «Вечерний Тарск» тут же по приказу Колуна напечатал статью, в которой говорилось, что выборы губернатора финансируются шведскими империалистами из «Ланка-Гештальт», а платой «Ланке» должен стать завод «Заря».

Рейтинг губернатора дрогнул и пошел вниз. Обыватель плохо разбирался в газетных статьях и стервозных передачах, путая их героев, факты и мотивы, но холодный ушат грязи, ежечасно вливаемый ему в уши, настраивал против существующей власти вообще, а уж когда этот самый обыватель приходил в магазин и обнаруживал, что яйца из-за разборок подорожали на шестьдесят копеек, то избиратель приходил прямо-таки в бешенство и во всем винил губернатора.

К концу первой недели свары кандидат от оппозиции Афанасий Борщак впервые опередил Виктора Жечкова в опросах общественного мнения. После этого несколько влиятельных предпринимателей и местный представитель «Межрегионгаза» переменили свое мнение о Борщаке: из явного аутсайдера, пригодного только на то, чтобы развлекать народ сожжением губернаторского чучела, он превращался во вполне реального кандидата на победу. В субботу Борщак встретился с владельцем сети городских универмагов «Рассвет». В воскресенье — с представителем «Межрегионгаза». Верные привычке никогда не класть яйца в одну корзину предприниматели пообещали Борщаку финансирование — почти в тех же размерах, что и губернатору.

В понедельник сеть универмагов «Рассвет» навестила налоговая инспекция, чей начальник прослышал о встрече с Борщаком и хотел выслужиться в глазах действующего губернатора. Хозяин «Рассвета» в ярости поклялся, что не даст Жечкову ни копейки.

Во вторник финансовый консультант Колуна Степан Ивяник заплатил налоги, причитающиеся в казну с Кубеевского льнокомбината. Оплата была произведена векселями Тарского губернского банка, скончавшегося аккурат после 17 августа. Так как на рынке векселя стоили 0,003% от номинала, операция обошлась Ивянику в чемодан налички, занесенный в кабинет главы финансового управления области.

Жечков узнал об этой истории спустя двое суток, когда подведомственная «Заре» «Тарская правда» подробно рассказала, почему в области бюджетникам не платят зарплаты. «Тарская правда» заявила, что губернатор простил Колуну налоги в обмен на чемодан налички для избирательной кампании, а также напомнила, что пайщики покойного Тарского губернского банка имели родственников в администрации.

Жечков вызвал начальника финансового управления и зачитал ему приказ об увольнении, но начфин, улыбаясь, объяснил губернатору, что не стоит в разгар избирательной кампании выгонять чиновников, потому что он, начфин, может вывалить на страницах «Тарской правды» такую кучу дерьма, что мало не покажется.

Начфин остался на месте, и финансовая система области рухнула в пропасть. Все предприятия, хрюкая от удовольствия и расталкивая друг друга локтями, чтобы успеть до конца выборов, бросились платить налоги векселями ООО «Васькин и кот». Живые деньги в казне перевелись мгновенно. Платить учителям и врачам стало нечем.

Жечков бросился в Москву за бюджетной ссудой, но у Москвы были свои собственные проблемы, и ей было не до Тарской области. В Кремле Жечкову ответили что-то невнятное, а в Минфине соответствующий зам попросил за ссуду невпроворот большой откат. Жечков кинулся в Альфа-банк, где зампредом был старый приятель и соратник по демократическому движению, но старый приятель очень рассудительно ответил, что кредиты регионам банк перестал давать, потому что регионы ни хрена не платят, а в утешение предложил Жечкову, после проигрыша выборов, место в администрации президента.

Губернатор Жечков вернулся в Тарскую область в предынфарктном состоянии.

Глава 11

В Симакове Валерий пробыл еще день, уважив гостеприимного хозяина и сходив с ним на охоту, а потом отбыл в Свердловскую область. Как выяснилось, самолеты из Уфы и Челябинска в Екатеринбург не летали, проще было лететь в Москву, и в конце концов Зяма выделил Валерию все те же два джипа с сопровождающими. Джипы за восемь часов домчали его до окраины Алицка — небольшого уральского городка с разбитыми узкими улицами, блочными пятиэтажками и озабоченными лицами закутанных в китайские пуховики жителей.

Среди алицкой братвы ни у Сазана, ни у Зямы знакомых не было, и Валерия просто предупредили, что в центре города, у бывшего горкома, ему надо свернуть налево и ехать по улице Минусинской, пока справа не окажется нарядный ресторан с надписью: «Птица Сирин».

— Ты его не пропустишь, — заверили Валерия, — они все здание отремонтировали, стеклопакеты поставили на первом этаже во всю стену, самое классное заведение во всем Алицке…

Заведение на улице Минусинской действительно пропустить было трудно, но отнюдь не по тем причинам, о которых сказали в Симакове: вдоль «Птицы Сирин» гуськом выстроились милицейские машины с мигалками, стеклопакеты лежали на мостовой грудой рассыпавшегося хрусталя, и деловитые менты в бронежилетах и с автоматическим оружием шастали поверх выбитых окон туда и обратно. Из глубины ресторана полз ленивый черный дымок.

— Что такое? — поинтересовался Валерий у одного из зрителей, выйдя из машины и протиснувшись в круг любопытных. — Завалили кого? Никак самого Бармалейчика?

— Да нет, — ответили ему, — вроде гранату швырнули.

— Белая «пятерка» подъехала, из нее вышли люди, шмальнули из гранатомета и уехали, — авторитетно объяснил кто-то.

Сазан в некоторой растерянности вернулся в машину. Судя по обилию ментов, никого из нужных ему пацанов в кабаке давно не наблюдалось, и найти их почти немедленно было делом затруднительным. Более того — судя по состоянию любимой точки, группировка на ее жизненном пути напоролась на некоторые препятствия, и вряд ли рекомендованный Валерию человек с забавным погонялом Бармалейчик в ближайшее время был расположен беседовать с московскими гостями: у него явно имелись более неотложные проблемы.

Двое сопровождавших Сазана симаковских братков согласно засопели носами и переглянулись.

— Чего делать-то, — растерянно спросил один, крепкий тридцатилетний паренек с короткой стрижкой и наглыми глазками навыкате, — во, восемь часов за баранкой. Ноги не гнутся.

— Снимем гостиницу и думать будем, — ответил Валерий.

Гостиницу пришлось искать недолго: на одной из центральных улиц вдоль бульвара было нечто облупившееся и семиэтажное, помеченное крупными буквами «Уралочка». Валерий полюбопытствовал, нет ли в городе чего поприличней, получил отрицательный ответ и ключи от номеров с привязанными к ним деревянными бирками. Бирки были размером с доброе яйцо, и номера комнаты были выведены на дряхлом дереве синими несмывающимися чернилами.

Седая дежурная по этажу, дремлющая за столиком, оглядела всю компанию неожиданно цепким взглядом и предупредила их, чтобы если кто будет брать девочек,то делал бы это не на площади у вокзала, а через гостиницу.

— А то черт знает кто ходит по номерам, — сказала дежурная, — вас же напоят какой гадостью, а потом и номер раскрадут…

Ребята Сазана чрезвычайно оживились и тут же изложили дежурной свои вкусы и пристрастия. Валерий же с Мухой, ограничившись неопределенным обещанием принять участие в общем веселье, приняли душ и спустились в пригостиничный ресторанчик поужинать.

Ресторан по неведомым причинам был закрыт на ремонт, зато с другой стороны фойе располагалось кафе-бар.

Кафе, против ожидания, оказалось сравнительно приличным: белые пластиковые столы были чисто вытерты, за кофейным автоматом, поблескивающим матовыми боками, громоздились прихотливые бутылки с наклейками всех расцветок, а в меню значились даже перепелки и салат из нехарактерного для здешних мест морского гребешка.

Валерий тут же спросил перепелку.

— Перепелки нет, есть сосиски. Молочные, — ответил паренек за стойкой. Он явно нервничал и тоскливо косил вбок глазами.

— Ну давай сосиску, — усмехнулся Валерий.

За спиной его громко хлопнула дверь, послышались возбужденные голоса. Валерий оглянулся. Под окном гостиницы, в свете мощного фонаря, стоял белый «форд», к стойке целеустремленно направлялись четверо парней с характерной стрижкой. Рядом едва заметно напрягся Муха. Бармен за стойкой побледнел и мало что не выпустил из рук пластиковую тарелочку с сосисками и зеленым горошком.

Старший из вошедших вынул из-под куртки короткую резиновую дубинку и откровенно ощерил черные корешки сгнивших в зоне зубов.

— Ну все, барыга, ща тебя учить будем!

Валерий неторопливо обернулся.

— Дай человеку клиента обслужить, — сказал он, — а потом и разбирайся.

Гнилозубый внимательно оглядел Валерия и посторонился. Бармен трясущимися руками снарядил вторую тарелку.

— И два кофе, — сказал Валерий.

Вторую чашку кофе бармен наполовину расплескал. Валерий с достоинством засунул в карман сдачу, взял чашку и сел с Мухой за угловой столик.

Четверо громил обогнули прилавок, один из них вытащил наружу упирающегося бармена и как следует врезал ему коленом по яйцам. Валерий осторожно откусил обильно политую кетчупом сосиску.

— Знаешь, Леша, — сказал Валерий, — это все-таки не сосиска. Это все-таки собачьи консервы.

Бармена повалили на пол, и тот начал отчаянно орать.

— А салат вполне съедобный, — отметил Муха.

Двое ребят сосредоточились на бармене, остальные, вьшув из-под курток прутки арматуры, лупили по выставленным на полках бутылкам. Бутылки разлетались с печальным звоном.

— Слышь, Валерка, — спросил Муха, — а может, все-таки пойдем к ребятам, девочек закажем?

— Девочки из здешнего эскорта ничем не отличаются от сосисок в здешнем кафе, — ответствовал Валерий, — и боюсь, из всех достижений цивилизации усвоили лишь СПИД.

Избиение младенцев заняло не больше пяти минут. За это время все столики в кафе, не считая того, за которым сидели Валерий с Мухой, были перевернуты, окна были разбиты, и Валерия начал продувать вечерний холодный ветер. Гнилозубый на прощание пнул обвисшего на стойке бармена, грозно сказал:

— Это вам за «Сирина», понял? — и направился к выходу.

— Эй, браток, — окликнул его Сазан. Тот остановился.

— А где мне Васю Бармалейчика найти, не подскажешь? Мне сказали — кафе «Сирин», я приехал, а там одна ментовка…

— А ты кто такой?

— Ты мне на вопрос не ответил, — не повышая голоса, сказал Нестеренко.

Гнилозубый заколебался.

— Езжай за нами.

***

Вася Бармалейчик оказался белобрысым сорокалетним мужиком с тяжелым подбородком и светлыми усиками под крупным, слегка набухшим от пьянки носом. Он долго вспоминал, глядя на Валерия, кто такой Зяма, а потом вспомнил и бурно обрадовался.

— Садись, Сазан!

Дело происходило в небольшой гостинице, первый этаж которой был отдан под шикарный по меркам мелкого городка ресторан с тонированными, от пола до потолка окнами, затянутыми бархатными шторами, и переливающейся огоньками эстрадой. Единственной нестандартной приметой зала был немолодой человек в пижаме цветочками. Человек был прикован за правую руку к батарее в углу и время от времени тихо поскуливал.

Стол, за которым сидел Бармалейчик, был уставлен наполовину опустевшими салатницами, меж которых виднелись свежие пятна вина и соуса. Вася щелчком подозвал хозяина заведения.

— С тебя поляна для гостя.

Взметнулась хрустящая скатерть, покрывая поле боя, расстроенные порядки блюд исчезли, и на их место явились новые стройные ряды боеприпасов.

— Что у тебя там случилось с «Сирином»? — полюбопытствовал Валерий.

— А, завелся тут один… Конопля… не, ну ты представляешь? У меня в январе день рождения. Я зову всех в кабак, приходит Конопля — дарит мне именную пушку. Хорошую пушку, «стар» полицейский… Не прошло и получаса, подъезжает ментовка и устраивает всеобщий шмон. Не, ну дела, а? Все чистые, Конопля чистый, а я со стволом и на стволе написано: «Василию Шмакову»!

— А может, он не при делах был, Конопля? — усомнился Валерий.

— Какое не при делах! Сам ментовке и стукнул, ну, не западло ли — братву ментам сдавать?

— И надолго тебя закрыли?

— Да закрыли-то ненадолго, всего три недели, а сколько мне это стоило? Вышел — смотрю, Конопля уже на заводе сидит, ногой к директору дверь открывает, председатель совета директоров меня завидел — трясется…

— Ты завод какой имеешь в виду? Фармацевтический?

— Ну да. «Биосинтез».

— Это на котором Санычев был замдиректора? У него еще коллега был — Гаибов.

— Ну да, а что? — Бармалейчик слегка удивился осведомленности собеседника.

— А что они были за люди?

Вася некоторое время молчал.

— Хорошие люди. Им бы завод другой… Да они в Тарске развернулись…

— Про Тарск я знаю. А здесь у них почему не заладилось?

Вася щелкнул пальцами официанту, и тот принес еще водки.

— Ты чего не пьешь? На, попробуй «беленькой». Наша, алицкая.

— Это которую покойный директор уважал?

— Она самая. Водка — зверь. По спецзаказу. Тройная очистка и водичка из родника.

Валерий поднял графинчик, любуясь прозрачной жидкостью.

— Я не пью.

Вася, против ожидания, не стал к нему приставать.

— Н-да? Я тоже не пил. Я же борец бывший. А теперь вот понемногу начал… Вот как Санычев уехал, так я понемногу и начал.

Булькнула и зажурчала струя, изливающаяся в хрустальный стакан с синими прожилками.

— Тоже наше, местное изделие, — сказал Вася, — они мне хрусталем отстегивают. Дожили, блин, а? Братве бартером за «крышу» платят! Скоро мои пацаны вдоль дорог будут стоять и проезжих автомобилистов зазывать: «Купите чашки-плошки!»

— Так о Санычеве, — терпеливо напомнил Сазан, когда стакан наполовину опустел и вновь был наполнен.

— Гаибов, — он не местный, челябинский. Он сюда от какого-то оффшора заехал. Они тут купили пакет и Гаибова прислали налаживать производство.

— А Санычева?

— Ну и Санычева. Тот был больше по финансовой части. На заводе, конечно, был полный бардак. Рабочие крадут, замы крадут, директор пьет, как сапожник.

Сазан кивнул.

— Мне говорили, что его после десяти утра трезвым нельзя было застать?

— Это отчего ж такие ограничения? Его и после девяти-то трезвым не видали…

— А что крали-то? Я имею в виду — рабочие. Лекарства?

— Наркосодержащие препараты.

Сазан высоко поднял брови.

— А ты что думал? И продавали, и сами ели… Это у нас директор по старинке пил. А город два года назад был в точности как сумасшедший дом. Водка во всех магазинах стоит, никто не берет, мужики ходят по улицам с остекленелыми глазами, а запаха — ни-ни.

Вася пожал плечами.

— На заводе долгов, как блох на барбоске. По зарплате, по налогам, по кредитам банковским… Санычев все это стал разгребать.

— А как это можно разгрести, не заплатив?

— Ну как… Вот, например, у тебя задолженность по зарплате три миллиарда. А так как из зарплаты ты платишь Пенсионному фонду и еще каким-то фондам, то и им ты должен еще миллиард. Приходит Санычев. Оформляет все зарплаты по страховой схеме. В кассе теперь рабочий получает минимальную зарплату — 83 рубля. Старые трудовые договора тоже переоформляются на 83 рубля. Санычев приходит в Пенсионный фонд и говорит: «Извините, ребята, пересчитывайте свои пени по новой. С восьмидесяти трех рублей». Раз — и миллиарда долга как не бывало…

— Неплохо, — одобрил Сазан.

— Ну вот. Пока он эти дела делал, его все любили. Потом он за руководство взялся. На завод, допустим, пришел банковский вексель на полмиллиарда рублей. А финансовый директор взял и отдал его за долг в двести тысяч. Санычев его за грудки: «Ты что делаешь, сволочь?» Ну тот, конечно, жмурит глаза и начинает объяснять, что ничего в этих векселях не понимает… Опять же — сделали на заводе какое-то АОЗТ «Соболь», «Соболь» самые выгодные лекарства производил, завод оплачивал все расходы, а «Соболь» получал все доходы… Санычев на этот «Соболь» наехал…

— И тут его перестали любить?

— Перестали — это такое мягкое слово. И тут все эти замы пришли ко мне и говорят: «Слушай, этот Санычев, такой козел, что надо бы его завалить».

— А ты?

— А я позвал Санычева и объяснил ему, что так, мол, и так, твои коллеги по руководству просят, чтобы я тебя загасил. Но так как ты хороший мужик, а они полное дерьмо, а без гасилова эту ситуацию не разрулить, то почему бы нам не сделать наоборот: мы открутим голову этим ребяткам, а на заводе останешься ты и Гаибов. Ну и, разумеется, я.

— И он не согласился?

— Сказал, что подумает.

— И?

— И в тот же вечер оба улетели в Москву. С концами. В городе вообще больше не появлялись.

— А директор?

— Директор умер в прошлом году. Цирроз печени.

— А замы?

Вася нехорошо усмехнулся.

— Пристрелили тут одного. Месяцев шесть назад. А остальные все больше поразъехались. У кого вилла в Эмиратах, у кого усадьба в Шотландии. Они же простые люди с простыми запросами: чтобы был счет в банке и чтобы детки в Оксфорде смогли учиться.

— А завод?

— А что завод? Вон, с Коноплей делим завод, там уже и делить-то нечего… Третий директор вчера из окошка вылетел… Тьфу, бардак один…

И Бармалейчик с досады аж плюнул.

Пожилой пленник, прикованный к батарее, вновь обиженно заскулил.

***

Обратно из Екатеринбурга летели большим толстопузым ИЛом-62. Стюардесса любезно пригласила всех занимать любые свободные места, немногочисленные пассажиры затерялись в обширном чреве аэробуса.

Валерий с Мухой уселись справа, предварительно убедившись, что окрестные пассажиры дремлют в двух-трех рядах от них. Самолет неслышно взлетел, под крылом на миг мелькнули снежные поля и муравьиная дорожка шоссе с редкими автомобилями, и тут же мир затянуло белым пенопластом облаков.

В кармашке Валерия, против всяких полетных правил, зачирикал телефон. Нестеренко выслушал собеседника, дакнул пару раз и выключил связь.

— Чердынский звонит, — сказал Валерий, — спрашивает, когда я в Тарск вернусь.

— Да, попали ребята с арбитражем…

Валерий свинтил крышечку с пластиковой бутылочки минеральной воды.

— Слышь, Валер, ты же не будешь собачиться с Колуном? Большие люди все решили…

— Один вопрос нерешенный, — усмехнулся Валерий.

— Какой?

— Кто заказал Игоря?

— Спиридон. Он же совсем больной на головку.

Валерий выразительно помолчал.

— То есть… ты думаешь, что Игоря убрал Колун? Чтобы подставить Спиридона?

Сазан, не отвечая, хлебал минералку.

— Да или нет?

— Смотри, какая интересная штука получается. В пять вечера я приехал на похороны Игоря. А через четыре часа в меня уже стреляют.

— Ну?

— В меня стреляли те же, кто стрелял в Игоря, или другие?

— Те же.

— Предположим, Спиридон или Колун решают, что меня надо убрать. Они могут найти за это время киллера?

— Конечно.

— Да. Но они не могут принять решение, понимаешь? Любой человек, бывший на похоронах, мог сообразить, что мои намерения крайне серьезны. Но Колуна не было на похоронах. И Спиридона тоже не было. Без личного присутствия любая информация о моих намерениях — это не больше чем утка. Неподтвержденный слух. Человек уровня Колуна не принимает решений на основании неподтвержденных слухов. Он не будет мочить заезжего московского авторитета непонятно какого калибра потому, что ему позвонила какая-то «шестерка» из толпы и заверещала, что на похороны приехали четыре джипа с московскими номерами. Логично?

— Логично.

— Стало быть, решение принимал тот, кто был на похоронах. И не просто стоял рядом и кушал тарталетку, а один из тех, кто беседовал со мной. Потому что я гнул понты и всячески задирал хвост. Ты согласен?

— Допустим.

— А с кем я беседовал? Губернатор, Борщак, начальник милиции. Руководство завода. И американец. Все.

***

Прямо из аэропорта Сазан позвонил на мобильный телефон Каголова — директора того самого агентства «Утес», к которому обращался завод «Заря» на предмет ущучивания Корзуна.

— Борис? Это Нестеренко. Как у тебя со временем сегодня вечером?

— А в чем дело? — голос в трубке был насторожен и тяжел. — У тебя к кому-то претензии?

— Никаких претензий, Борис Сергеич, — заверил Сазан, — просто с тобой перетереть надо.

— Приезжай к «Былине» в шесть.

***

Генеральный директор частного охранного предприятия «Утес» Борис Каголов приехал в «Былину» чуть раньше Валерия — подкатывая к стоянке, Нестеренко заметил у самого входа 720-й «БМВ» с гордым номером 001; бывший кагебешник Каголов имел в правоохранительных структурах самые хорошие связи и не без основания полагал, что ездить на опасные стрелки надо на таких машинах, в которых все должно быть прекрасно: и марка, и комплектация, и номер.

А сегодняшнюю стрелку он, на всякий случай, причислял к опасным.

Услужливый гардеробщик принял у Валерия плащ, и стайка официантов сопроводила его к небольшому столику, за которым сидел генеральный директор «Утеса» и покровитель этой самой «Былины».

Директор агентства смотрел на Сазана настороженно. Настоящих конфликтов между ними никогда не было: Бог миловал. Но Нестеренко и Каголов принадлежали к двум принципиально различным формам феодальной жизни, имевшимся в Москве. Нестеренко был чистый бандит, спортсмен, который в случае не правильного, по его мнению, обращения с подконтрольной фирмой имел обыкновение вынимать из кармана ствол. Каголов был кагебешник, который в аналогичном случае имел обыкновение сдавать противника дружественным ментам. Нестеренко держал Каголова за труса, Каголов Нестеренко — за уголовника, хотя оба они были готовы признать, что ни тот, ни другой беспределом не занимались: один не стрелял без вины, другой без вины не сажал.

— Мне сказали, ты хотел меня видеть? — улыбаясь, спросил Каголов.

Он всегда улыбался. Наверное, когда в семидесятых он допрашивал диссидентов, он улыбался, как чеширский кот.

— Да. У меня убили старого приятеля Игоря Нетушкина.

Брови Каголова взлетели вверх. В цепкой памяти кагебешника словно включился автомат, перелистывающий картотеку с именами, кличками и фирмами населявших Москву друзей Нестеренко — и среди этих имен не было имени Нетушкина.

— Он не деловой, — сказал Нестеренко. — Предпоследний раз мы виделись, когда ему было четырнадцать. Он был главным технологом Тарского химико-фармацевтического комбината.

В мозгу кагебешника словно щелкнуло реле.

— «Заря», — сказал Каголов.

— Да. У них было к тебе дело.

— Липовые договоры, оставшиеся от прошлого директора. Фирма «Витязь». Мелкие петербургские бандюки. И директор… — Корзун.

— Почему его убили?

Брови Каголова взлетели вверх.

— Его убили? — изумленно сказал директор ЧОПа.

— Разве ты не знаешь? Вы же занимались этим делом.

— Мы им практически не занимались. Они пришли к нам, мы провели разведку, доложили обстоятельства и стали договариваться о цене С них просили, кажется, миллиона четыре в долларах. Мы попросили тысяч триста. Меньше было никак нельзя. Там один РУБОП петербургский взял бы половину, а нам же еще все надо было разжевать и ему в рот положить, чтобы они палку за раскрытие срубили… «Заря» посмотрела документы, директор замахал руками. «О, — говорит, — дальше мы сами справимся». Заплатил тысяч двадцать и был таков. Я, признаться, думал, что они навернулись по полной программе.

— Они не навернулись. Человека, который стоял за иском, просто шлепнули.

— Извини, Валера. Ты знаешь — я так не работаю.

— Я знаю, что ты так не работаешь. Просто остается голимый факт: есть комбинат, у которого якобы нет «крыши». И есть человек, который наехал на него и которого загасили.

Каголов задумался.

— Ну, тут возможны всякие совпадения… — задумчиво сказал он, — мы в общем-то здорово эту петербургскую контору прихватили. Они могли не знать, чго заказ снят. Шлепнули со зла своего наводчика, а комбинат случайно разминулся…

— Слишком много совпадений, — сказал Валерий, — спасибо, что пришел. Привет передавай дочке.

***

Яша Царьков, возглавлявший оперативную группу по поимке Павла Когута по кличке Спиридон, спешно доканчивал свой обед в небольшой пельменной напротив областного суда. Пельмени, которые он ел, были какие-то склизкие и желтоватые, скорее всего — с собачьим мясом, но до вечера никакой еды не предвиделось, и язвенник Царьков время от времени пытался посчитать, что будет лучше: не жрать пельменей и ходить весь день, сворачиваясь от боли в пустом жецудке, или пожрать и ходить, сворачиваясь от боли в полном желудке.

Пельмени не лезли-таки в глотку: Царьков со вздохом оставил тарелку, подошел к хмурому кассиру, одиноко маявшемуся на раздаче, и спросил:

— А кефира нет?

— Кефира нет, — ответил кассир, — кефир привезут завтра.

Хмурый кассир был двоюродным братом одного из бригадиров Спиридона и старым информатором Царькова. Фразой насчет кефира они обменивались теперь через день. Кефир оказался только один раз: и через час после того, как кефир оказался на месте, Царьков вломился в комнату, которую Спиридон покинул всего полчаса назад.

Царьков вздохнул, заплатил за иссохшую на раздаче булочку, откусил половину и так, жуя, вышел на улицу. Так как была суббота, в управление Царьков возвращаться не стал, а доехал на трамвае до автобусной станции и там дождался первого междугороднего автобуса, идущего в Москву или Ярославль через поселок городского типа Марьино.

В поселке, у бабушки, жила его дочка. Яша Царьков был женат, но два года назад, когда жена с дочкой возвращались в город на «Москвиче» тестя, машину сбил в кювет какой-то встречный джип. Джип уехал, и его так никогда и не нашли. Жена через неделю умерла в реанимации, а дочка, хотя и выжила, часто с тех пор хворала.

У нее была раздроблена нога, и пьяный врач в городской больнице не правильно наложил гипс. Косточки срослись, но Маша продолжала хромать. Царьков повез ее в Москву, и там в бесплатной больнице ей снова разбили ножку. Кости опять срослись, и опять не правильно.

Поселок Марьино располагался в двадцати километрах от Тарска, ниже по течению реки. Поселок был совсем крошечный: два десятка улиц, усаженных желтыми пятиэтажками, широкая разбитая набережная со старыми купеческими домами и полуразвалившимся причалом да черные мокрые ряды деревьев в городском парке имени Павлика Морозова. С тех пор как в поселке остановилась последняя льняная фабрика, воздух в нем стал совсем чистый, и это была, собственно, главная причина, по которой Маша жила у бабушки. Квартира Царькова в Тарске окнами выходила на «Зарю», и в этой квартире девочка кашляла и задыхалась.

Мать Царькова жила не в пятиэтажке, а в старом бревенчатом доме, поделенном на две части, с огородом, выходившим к обрывистому берегу Тары. Каждый день весной Яша вскапывал огород и осенью убирал картошку.

Когда Царьков добрался до дома, уже смеркалось. Рядом с калиткой стоял большой черный джип с тарскими номерами. В джипе виднелся скучающий силуэт водителя.

Царьков постоял несколько мгновений, потом спокойно прошел мимо джипа. За воротами слышался детский смех и довольное повизгивание собаки. Яша, пожав плечами, вошел в ворота.

Посреди двора высилась кособокая снежная баба, и вокруг этой бабы, проваливаясь в рыхлом снегу, бегал невысокий сухощавый человек в кожаной куртке и с девочкой на плечах. Девочка смеялась и взвизгивала. Сбоку, у сарая, молчаливо высились два коротко стриженных телохранителя. Человек в кожаной куртке обежал еще круг, остановился и повернулся к Царькову. Это был Семен Колунов.

Семен аккуратно ссадил девочку на землю, и она побежала к Яше с визгом:

— Папа! Папа! А мы бабу слепили!

Маша сильно хромала на левую ножку. Царьков представил себе, как молчаливые братки по приказу Колуна катают снежную бабу, и чуть заметно сжал губы.

— Пойдем прокатимся? — спросил Колунов. От него приятно пахло морозом и одеколоном.

Яша Царьков молча сел в машину. Колунов неторопливо обошел джип и сел с другой стороны.

Яша с любопытством поглядывал на Колунова: по правде говоря, они никогда не встречались, тем более вблизи. Колунова в ментовке никто не разрабатывал. Царьков никогда и не ставил себе задачи его поймать — слишком уж это было нереально. Спиридон — да. Спиридона Царьков, исхитрившись, мог ухватить за задницу. О его хозяине не стоило и думать.

— Что, покупать будешь, Семен Семеныч? Али пужать? — спросил Царьков.

Колунов, не отвечая, перегнулся к водителю.

— Катись себе потихоньку, Алеша, — сказал он.

Мощная машина легко тронулась, наматывая на колеса комья раскисшей грязи с грунтовки. Колун безразлично смотрел в окно. Джип выехал на главную улицу городка, свернул оттуда на набережную, и, проскочив мост, направился к Московскому шоссе. Поездка продолжалась минут пять.

— Останови, — негромко приказал Семен.

Они вышли из машины. Джип сгоял на смотровой площадке почти посередине поселка, на правом, обрывистом берегу Тары. С асфальтированного пятачка открывался дивный вид на вздувшуюся реку, по которой плыли крупные, пористые льдины. С левого берега снег сошел уже почти весь: плоская равнина была покрыта серенькой, высохшей за зиму травкой, далеко вдали тонули в молочном тумане очертания бездействующего льнозавода, да шумел вокруг, на правом берегу, сосновый бор.

Летом на смотровой площадке бывало довольно много туристов — сейчас черный «паджеро» был тут один. Колун неожиданно легко побежал по тропинке вниз; сухие листья, перемешанные с гравием, осыпались под его ногами; к начищенным ботинкам немедленно пристали комья мокрой рыжей глины. Царьков последовал за ним, прошел десяток метров, споткнулся и упал бы, если бы его не подхватил Семен. Рука у Колуна была твердая и холодная.

— Моим людям в СИЗО колют наркотики, — сказал Колун. — Они никогда не кололись, а твой начальник приказал посадить их на иглу. А через неделю им перестанут давать дурь, и они станут рассказывать, что было и не было.

— Говорят, этот метод изобрел ты, — отозвался Царьков.

— Допустим. Я бандит, а вы менты. Двое зеленых ребят. Они ваще ничего не знают.

— Приди с повинной, и их отпустят.

— В чем я должен прийти с повинной? В том, что твой шеф кинул меня на триста штук?

Царьков промолчал.

— Сколько ты стоишь, Яков Михайлович? — спокойно спросил Колун. — Назови свою цену, и я заплачу.

— Я работаю на Россию, а не на продажу.

— Ты не работаешь на Россию. Ты работаешь на Гришку Молодарчука. Объясни мне, чем Гришка лучше меня, и я соглашусь, что ты должен получать деньги от него, а не от меня.

— Что ты ко мне пристал? — спросил Царьков. — Спиридона не могут найти вторую неделю. Он уехал из города.

— Ты прекрасно знаешь, что нет, и ты знаешь почему. Он сумасшедший. У него отняли все, и он хочет замочить тех, кто это сделал. Либо меня, либо Сазана, либо ребят с «Зари». Тебе еще не надоело питаться пельменями с начинкой из собаки?

Царьков внимательно поглядел на авторитета и ответил:

— Это лучше, чем есть человечину.

Когда Царьков вернулся в бревенчатый жарко натопленный дом, Маша сидела на полу у печки и наряжала куклу Барби. Распакованная коробка от куклы валялась тут же рядом.

— А дядя сказал, что меня лечили не правильные врачи, — сообщила Маша. — И еще он сказал, что отвезет меня далеко-далеко к правильным врачам и я больше не буду болеть.

Царьков, не отвечая, смотрел на куклу.

— Дядя добрый, — сказала Маша, — он любит детей.

Как ни странно, это было правдой. Из оперативных данных Яша Царьков очень хорошо знал, что Семка Колун действительно любит детей.

***

Губернатор не один был облит потоком предвыборной грязи, внезапно обрушившейся с экранов телевизоров: другим пострадавшим стал депутат областной Думы Семен Колунов.

Самое парадоксальное, что собственно рейтинг Колуна нисколько не пошатнулся. Грязи на него было вылито за это время порядочно, Молодарчук дважды публично грозился посадить депутата в тюрьму. Однако все избиратели области очень хорошо знали, что Колунов — бандит, и никакие публикации не могли к этому факту ни убавить, не прибавить. Как за бандита они за него и голосовали: для них он был Робин Гудом, человеком из самых низов, пробившимся в мир комсомольских детей и бывших партработников, живым символом противостояния прогнившей власти. И так получалось странно: Жечкова за то, что Колун при нем произрос, презирали, а самого Колуна любили.

Однако, кроме симпатий избирателей, были еще и менты, и вот менты-то получили негласное указание задерживать пацанов Колуна, буде те перейдут улицу на красный свет. Не все менты спешили выполнять приказ: слишком много их бывших сослуживцев работали на службу безопасности Колунова, но желавших выслужиться перед начальством было вполне достаточно, чтобы доставить Колуну ощутимую изжогу.

В иное время Колун приказал бы пацанам лечь на дно и не высовываться, но в том-то и было дело, что время было горячее: шла война за наследство Спиридона, торговые точки по всему левобережью обратились в осажденные бастионы, и весь город обошла изумительная по своей простоте история, приключившаяся с Мишкой Мазой, одним из бригадиров Колуна. Мишка зашел к хозяину мебельного магазина, ранее принадлежавшего Спиридону, и в довольно мирных выражениях объявил о смене сеньора.

— Ах ты от Колуна? — сказал нетрезвый с утра владелец, вытащил из ящика стола пистолет и выпустил в Мишку шесть пуль.

В менговке владелец магазина написал объяснительную насчет того, что Мишка его рэкетировал, что в общем-то было святой правдой, и был отпущен восвояси после личных поздравлений самого Молодарчука.

Двое ребят Колуна уже парились в СИЗО, Маза лежал на кладбище, а личный телохранитель Колуна, некогда служивший у Коржакова, был арестован и вовсе по идиотскому поводу: милиция обвинила его ни больше ни меньше как в изнасиловании пятидесятилетней бомжихи Петровой, имевшем место в одиннадцать часов вечера на пустыре близ Сормовской улицы.

***

Оперативная группа во главе с Яковом Царьковым накрыла магазин, принадлежащий АОЗТ «Искра», в семь часов вечера. Царьков сомневался, что «Искра» имеет какое-то отношение к Спиридону, кроме очень опосредованного (хозяин «Искры», толстый пятидесятилетний уроженец Грузии, ходил под «крышей» отморозка), но заместитель Молодарчука Станислав Ковальский потребовал навестить «Искру», ссылаясь на оперативные данные, и Царькову ничего не оставалось, как выполнить распоряжение.

Для пущей солидности оперативникам придали СОБР, и СОБР устроил из магазина яичницу. Спиридона не нашли. Против ожиданий, не отыскали даже оружия, хотя Ковальский заявил, что, согласно оперативным данным, хозяин «Искры» хранит часть арсенала Спиридона.

Яша сидел в подсобке на ящиках с фруктами и устало курил. В соседней комнате ребята из отряда быстрого реагирования разбирались с продавцами. Звуки разбирательства были через тонкую стенку слышны очень хорошо.

Из коридора в подсобку вошел Санька Синицкий и сообщил:

— Там сгущенку нашли. Просроченную.

— Мы не сгущенку ищем. А Спиридона, — отозвался Царьков.

Ему было как-то необыкновенно тошно.

— Ты посиди здесь, я с хачиком поговорю, — сказал Санька.

Царьков ничего не ответил. Санька ушел, а Царьков все так же сидел на ящиках и курил сигарету за сигаретой. Потом он встал и вышел в коридор.

Дверь из коридора в директорский кабинет была приоткрыта, и в щели были видны беседующие. Хачик сидел на стуле, а сверху над ним нависал Санька. Выглядел хачик плохо. Из носа у него беспрестанно тек томатный сок, и хачик все время промакивал его рукавом и всхлипывал.

— Трэтый раз, — говорил хачик, — трэтый раз за три дня ко мне приходят и спрашивают. Пэрвый раз прыходят и спрашивают поддельный водка и они увозят поддельный водка, хотя это не поддельный водка. Вчэра прыходят и спрашивают анаша, а у меня нет анаша, и они вместо анаша берут себе ветчину. Трэтый раз приходят и просят Спиридон.

Санька наклонился к хачику и что-то проговорил, из коридора не было слышно его слов.

— Слюшай, какой Спиридон? — зашелся криком хозяин «Искры». — У меня три ларька, я Спиридона ни разу не видел, мне его бригадир год назад нос разбил, разве Спиридон придет сюда прятаться? Какой русскый будэт прятать ствол у мингрел, если мингрел каждый день СОБР навещает?

Саня снова что-то сказал, вынул из-за пазухи бумажку и отдал ее незадачливому кавказцу. Хачик читал несколько минут, шевеля губами.

— И ныкакой проверка не будэт приходить? — с надеждой спросил хачик.

— Мы что, больные, что ли? — отозвался Санька.

— Так пачему нельзя было сразу сказать? — спросил хачик. — Зачэм анаша искать, а? Зачем тры раза прыходить?

Яша Царьков вошел в кабинет.

— Побеседовал? — громко спросил он Саньку. Тот как-то досадливо поморщился.

— Дай-ка документ, — попросил Царьков коммерсанта. Тот поспешно повиновался.

Бумажка, которую Царьков держал в руках, была украшена логотипом главы администрации Винницкого района. Первая часть бумажки была повествовательной. Неизвестный автор на живом канцелярском наречии трогательно описывал будни милиции, обреченной на бедность, сирость, и техническое отставание, выражающееся в невозможности догнать шестисотый «мерс» авторитета на проржавевшей патрульной «шестерке».

Вторая часть бумажки предлагала всем коммерсантам Винницкого района, в целях защиты своих предприятий от рэкета и добровольного укрепления законности, жертвовать некоторую толику доходов в областной внебюджетный фонд «Правопорядок», деньги из которого пойдут на материально-техническое обеспечение сотрудников МВД.

В заключение на бумажке указывался номер счета в небольшом местном банке, председатель правления которого был тестем Молодарчука, куда и предлагалось перечислять деньги.

— Очень правыльный документ, — сказал коммерсант, — какая мне разница, кто меня будэт оберегать? Менты или бандиты? Только что, нельзя было культурно прийти и сказать? Я что, такой глюпый, что ли?

Царьков молча положил бумагу на стол и вышел из кабинета. Через минуту за ним выскочил Санька.

Царьков стоял у входа на склад, неторопливо щелкая зажигалкой. Огромный дуб посреди двора тянул изломанные сучья к небу, и где-то в середине этих сучьев запуталась большая желтая луна.

— Ты что, Яша? — спросил Синицкий.

— Я не понял, Санек. Мы ловим Спиридона или мы ставим «крышу»?

Саня как— то криво пожал плечами.

— Яша, — сказал он, — так же не бывает, чтобы везде был сортир, а ты бы сидел посередь сортира, весь белый, как рафинад. А «БМВ» на «козле» действительно не догонишь.

Царьков выкинул в снег сигарету, дернул краем рта и полез в патрульный «уазик». «Ты не работаешь на закон, гы шестеришь на Гришку Молодарчука», — вспомнил он слова Колунова.

Глава 12

Валерий вернулся в Тарск во вторую неделю марта глубоко под вечер. Московское шоссе шло, почитай, мимо самого дома Игоря, и Нестеренко свернул на обледеневшую, слегка присыпанную рыжим песком дорогу. Окна бывшего дома Игоря мягко светились, в раскрытых воротах стояла черная «Волга» — служебная машина Санычева.

Валерий велел ребятам подождать его в машине и поднялся на крыльцо. Дверь дома была заперта, и Валерий надавил на звонок. Но звонок, видимо, испортился — во всяком случае, Валерий ничего не услышал, и дверь ему никто не отворил. Валерий постучал — тоже без толку. Нестеренко вздохнул и пошел вокруг дома по узенькой ледяной ложбинке, выдолбленной падавшей с крыши капелью. Освещенное окно находилось сбоку — это была кухня. Занавески были раздернуты, Виктория Львовна, в белом передничке и черной юбке, жарила на сковородке курицу. Рядом стоял Санычев и что-то говорил ей. Нестеренко уже поднял руку, чтобы постучать в окно, но тут Санычев молча обнял женщину, развернул к себе и стал исступленно целовать, Виктория Львовна сначала упиралась, а потом заплакала и начала отвечать ему тем же. Нестеренко стоял в ночной темноте в полуметре от окна, и глаза женщины, сияющие и грустные одновременно, глядели, казалось, прямо на него.

Она держала на весу жирные от курицы руки осторожно, видимо, опасаясь запачкать ими костюм директора, а Санычев опустился на колени и стал торопливо развязывать тесемки передника.

Валерий неслышно отошел от окна. Вернувшись на дорожку, он внимательно оглянулся: снег на участке лежал еще в полметра высотой, но оттого, что Валерий шел не по снегу, а по ледяной корке вокруг дома, следов его на корке не осталось.

— В гостиницу, — коротко приказал Валерий, садясь обратно в джип.

— Что, перетер с директором, — поинтересовался Муха, кивая на санычевскую «Волгу».

— Потом. Ему сейчас не до меня, — неопределенно ответил Валерий.

***

Дверь квартиры Яши Царькова была прикрыта неплотно, и сквозь нее доносилось гудение телевизора. Валерий несколько раз позвонил в дверь, а потом толкнулся и вошел.

Царьков сидел за усыпанным крошками столом на крошечной кухне, и посреди этого стола располагалась неприступная и стройная, как фригидная манекенщица, бутылка водки. Кроме бутылки и стакана, на столе ничего не было. На подоконнике орал старенький телевизор, весь в рябых сполохах.

— По ком поминки? — спросил Нестеренко, подходя к столу и опасливо нюхая содержимое стакана. Царьков поглядел на него мутными глазами.

— А где вас, собственно, черт носил, Валерий Игоревич?

— А тебе что?

— Просто помнится, вас отпускали под подписку о невыезде.

Сазан развел руками.

— Дела. Срочные переговоры и важные контракты.

— У вашего брата когда срочные переговоры, свободная жилплощадь в моргах резко уменьшается… Новость слышал?

— Какую?

— Наши доблестные правоохранительные органы в результате оперативной работы блестяще раскрыли самое громкое заказное убийство в Тарской области — убийство главного технолога завода «Заря» Игоря Нетушкина.

— И кто же…

— Как кто? Некто Когут Павел Спиридонович, безработный, дважды судимый. Общеизвестное наименование — Спиридон.

— А какие доказательства, что это он? — усмехнулся Валерий.

— Помилуйте, Валерий Игоревич? Вот уж от кого не ожидал, так это от вас. Промеж вас такая любовь да согласие были, что наши местные гробовщики уже заранее руки потирали и расценки готовились поднимать…

— Так какие доказательства?

— На комбинат он наезжал? Он. Игорь его по морде пытался съездить? Его. Лесько, который в тебя стрелял, — его кадр? Опять-таки его…

— И кто исполнил Игоря?

— Лесько.

— А что ж ты говорил, что он пьяный был?

— А это чьи были показания, что он пьяный? Трех оперов из седьмого отделения? Так их вызвал к себе зам Молодарчука и в ходе непродолжительного разговора установил, что ничуть он пьяный не был, а притворялся, а врали они затем, чтобы выгородить коллегу…

— Так когда они врали-то, — сказал Сазан, — не понял. Когда коллегу выгораживали или когда начальству угождали?

— Что-то ты сложности в жизни любишь, Валерий Игоревич, — усмехнулся мент.

Они помолчали.

— Зачем ты попросил меня разыскать Верховцева? — спросил Царьков. — Ну барыгу, который продал векселя «Бенаресу»? Ты же знал, что «Бенарес» — это красная контора?

Нестеренко слегка напрягся:

— А ты что, разыскал барыгу?

— Heт. Он пропал. Я думаю, что его убили.

— Кто?

Мент помолчал.

— Получается, что те, кто получил векселя, и убили.

Слабо икнул и вылил остатки мутноватой водки в граненый стакан.

— Хочешь? — спросил он.

— Не пью.

— Ну что за бандит такой пошел, — сказал Царьков. — Менты, получается, пьют, а бандиты нет.

— Работа у тебя паршивей, вот ты и пьешь, — отозвался Нестеренко.

***

Хозяина мебельного магазина Михаила Белянчева, застрелившего колуновского бригадира, взяли аккуратно и без шума, в шесть часов вечера. Со времени храброй выходки Белянчева его беспрерывно караулили два мента. Ментам заплатили, и те ушли погулять. Вышедшего из кабинета Белянчева эскортировали до подъезда и запихали в одну из разъездных машин Полтинника раньше, чем тот сумел понять, что его спутники отнюдь не менты.

В машине Белянчев заругался и попытался вырваться.

Его привезли в лес. Уже начинались сумерки, по земле остро тянуло холодком, вдаль, к горизонту, уходили кривобокие, похожие на виселицы деревья. Могилу для Белянчева вырыли заранее, между двух чахлых, припорошенных снегом болотных березок, и Белянчев понял, что, когда через месяц болото растает, труп его уйдет в трясину и его никогда не отыщут.

Белянчев снова попытался удрать, ударил одного из пацанов и побежал вдаль по рыхлому снегу, но его догнали, повалили и поволокли обратно.

Когда его привели к болоту, Белянчев увидел, что вдалеке за березками светят фары мощного джииа, а рядом со свежевырытой могилой стоит невысокий худощавый человек в тяжелом пальто — Семен Колунов.

— Почему ты убил Мишку? — спросил Колун. — Тебе заплатила ментовка?

Белянчев дернулся, но его крепко держали за руки.

— Вы мне все надоели, — заорал Белянчев, — вот вы у меня где! И Спиридон, и ты, и Мишка твой. Вы стреляете, и я имею право стрелять, ясно?

— Чтобы иметь право стрелять, барыга, тебе надо было выбрать другую профессию, — ответил Колун.

Пожал плечами и пошел обратно к дожидавшемуся его джипу. Через две минуты после того, как Семен уехал, один из парней сбросил Белянчева в яму, встал на край и несколько раз выстрелил вниз.

***

В губернаторском кабинете еще горел свет. Там, в комнате отдыха, сидели двое: губернатор Тарской области Виктор Жечков и начальник его охраны Антон Кононов. Перед ними стоял маленький телевизор с плоским экраном. На экране телевизора был Спиридон. Спиридон рассказывал об убийствах, совершенных им по приказу депутата областной Думы Семена Колунова.

Это была одна из тех пленок, которые Спиридон надиктовал, опасаясь Колуна, и вот теперь она в результате оперативной работы досталась бывшему фэесбешнику Кононову.

Убийств было много, и Спиридон рассказывал долго.

Когда он кончил, губернатор рассеянно потянулся, скрутил крышечку с бутылки коньяка, глотнул и спросил:

— Ты слышал, что Колун сегодня сказал журналистам?

— А что такое?

— Его спросили, будет ли он искать Спиридона, и он заявил, что обеспечит спокойствие жителей Тарска. Господи, помилуй! В этой стране один бандит говорит в телекамеру, что убьет другого бандита, а избиратель этому радуется!

Губернатор жестко усмехнулся, показал головой на телеэкран и добавил:

— Колун кончился. Завтра я поставлю вопрос. О лишении его депутатской неприкосновенности.

***

Тарский СОБР накрыл развлекательный комплекс «Радуга» в одиннадцать часов вечера — самое злачное время, когда ранние посетители еще не ушли, а поздние только-только появились.

Ресторан был забит гостями. У игральных столов стоял неумолчный шум. Посреди ресторана, в стеклянной чаше бассейна, подсвеченной голубоватыми прожекторами, меж водорослей лениво плавали круглые, похожие на тарелку скаты, и поверх них, на круглой выдвижной эстраде, выламывалась вокруг шеста девица.

Мирослава уже кончила петь и сейчас сидела, в обычной своей рубахе и джинсах, за столиком рядом со Степой Ивяником и с Полтинником. Какой-то столичный хлыщ, видимо, первый день в области, подкатился к ней с букетом цветов и с замаслившимися глазами. Мирослава равнодушно осмотрела букет и на хлыща вообще не взглянула. Полтинник ощерился и сказал:

— Отвали.

Хлыщ принялся возмущаться. Тарский приятель, приведший хлыща в «Радугу», подлетел к нему и что-то зашептал на ухо. Хлыщ был пьян и к тому же крут. Он ухмыльнулся и сказал:

— Я имею право подарить цветы девушке?

Полтинник, будучи сильно не в духе, вынул у него цветы из рук, шваркнул хлыща букетом по морде и выкинул букет в бассейн. Хлыщ надулся и полез драться, и в этот момент в казино ввалились собровцы.

Операция была спланирована идеально: стеклянные двери игорного зала разлетелись под натиском закутанных в камуфляж тел. Двое собровцев выскочили из кухонных дверей, профессионально вздели короткорылые автоматы, и тут же между них повалили внутрь человек десять крокодильей расцветки и с шапочками под подбородок.

— Всем оставаться на местах! — заорал командир. — Проверка документов!

Музыка смолкла, эстрада над бассейном перестала вращаться. Полуголая девица рассеянно заметалась вокруг шеста, собирая разбросанные вещички. Из-за ближнего к эстраде столика поднялся директор ресторана, Дауд Алиевич.

— По какому праву? — храбро начал директор.

— Оперативная информация, — заявил командир СОБРа.

В этот миг один из оперативников грубо обхватил Мирославу поперек живота.

— Как стоишь, шалава! — заорал он. — Руки на стол!

— Ну ты! — внезапно вскричал столичный ухажер. — Не трожь девушку!

Тяжелый казенный ботинок угодил ему в брюхо, ухажер булькнул и отлетел прямо в бассейн.

— А ну в воду! — скомандовал командир СОБРа. — Ты! Ты! и Ты!

Сказанное почти без исключения относилось к пацанам Колуна. В помещении ресторана воцарился фирменный бардак: одни сами прыгали в бассейн под дулом «кипарисов», других омоновцы заталкивали в воду с бранью. В следующую секунду раздался вопль, вопил незадачливый москвич, угодивший в бассейн первым: его задел хвостом электрический скат.

По правде говоря, ни о каком смертоубийстве речи не шло: скат — это вам не королевская акула и не стадо пираний. Однако ж ничего приятного в электрическом разряде в сотню вольт найти нельзя. Бардак стремительно усугублялся: от стоявших по пояс в воде бандитов неслись отборные маткжи. Полтинник изловчился, поймал одного ската и начал рвать его на части.

— Руки за головы, — заорали собровцы.

Как ни были посетители ресторана напуганы визитом собровцев, зрелище плещущихся в бассейне пацанов Колуна рассмешило слишком многих. Тем паче что по отношению к цивильным лицам СОБР вел себя довольно мирно, со столиков людей не сгонял и мордой в салат никого не окунал.

Собровцы, по двое, вежливо подходили к посетителям и предлагали им предъявить документы и содержимое карманов. Тем, у кого документов не было, приходилось встать к стеночке, расставив ноги на ширину плеч и сложив за головой руки. Впрочем, у большинства посетителей документы находились, и их тут же, извинившись, оставляли в покое. В принципе, никто не мешал им закончить оплаченный ужин, однако прошедшие проверку лица такого желания не выказывали и спешили отбыть восвояси со своими спутницами и спутниками.

Минут через двадцать дело дошло до Мирославы. Паспорт ее оказался в порядке. Плотный мент в камуфляже сунул лапу в карман джинсов и извлек наружу целлофановый пакетик с белым порошком внутри. Мирослава уставилась на пакетик расширившимися глазами. Собровец поддел край целлофана пальцем, попробовал порошок на язык и сказал товарищу:

— Задокументируй.

Мирослава гордо вскинула голову.

— Да как ты смеешь, холуй! Это не мое!

Лешка Муха, сидевший за соседним столиком, спокойно встал с места:

— Ты, пятнистый! — громко сказал он. — Я видел, как ты это подкинул!

Полтинник, по пояс в воде, скрипнул зубами. Он понял, зачем собровцы устроили этот спектакль с налетом на казино и купаньем братков в аквариуме со скатами. Им мало было унизить хозяина заведения перед всем городским бомондом и навести шухер в ресторане. Их настоящей целью была девушка Колуна.

— Я видел, как ты это подкинул! — повторил Муха.

— А ну заткнись, еб…о московское! — велел со-бровец. — А то тоже в амфибии запишем!

Муха молча прыгнул к столику. Собровец подсек москвича. Муха грузно обрушился на пол, но раньше, чем он упал, он успел подбросить мешочек высоко в воздух. Тот описал высокую дугу и шлепнулся на кафель у самого бортика. Полтинник мгновенно понял, чего хотел Муха: если б кто-то из стоящих в бассейне растряс проклятый порошок по воде, то и дело бы сдохло: пойди потом меитовка доказывай, что в неопознанном пакетике был кокаин, а не сода. А что в пакетике был кокаин или что-то не менее зловредное, у Полтинника сомнений не было. Равно как не было сомнений и в том, что количество порошка значительно превышало необходимое для статьи.

Полтинник рванулся к бортику. В тот момент, когда он подхватил пакетик, его ладонь припечатал к кафелю широкий собровский ботинок. Полтинник взвыл и свободной рукой подсек собровца под колено. Собровец взмахнул руками, как крыльями, и грохнулся затылком о кафель. В следующую секунду на Полтинника кинулись сразу трое. Мгновенно в бассейне образовалась куча-мала. Двое или трое стоявших рядом братков нырнули Полтиннику на выручку.

— Всем стоять, руки за голову, — раздался дикий крик.

Один из собровцев выкинул пакетик на борт, и тут же инкриминирующая улика была подхвачена командиром отряда. Свалка в бассейне потихоньку затихала, только кое-где слышалась приглушенная ругань в адрес ментов и скатов. Полтинник медленно колыхался в голубой воде, как сломанная кукла. Один из братков подтащил его к бортику, бандит закашлялся, выплевывая воду. Двое собровцев заломили руки Лешке Мухе, подтащили его к столику и шмякнули о заказанное им жаркое.

— Пиши протокол, Коля, — обратился командир СОБРа к одному из ментов. В следующую секунду кухонная дверь распахнулась, и в ней появился Семка Колун.

Обычно посетители ресторана, вне зависимости от гражданского чина и бандитского звания, сдавали оружие. Правило это неукоснительно соблюдал и сам Колун. На этот раз Семен был вооружен: в руке его поблескивал черными боками израильский «узи», и точно так же были вооружены явившиеся с ним люди. Пятнадцать минут назад Колун получил известие о налете ментовки на казино. Этого времени ему хватило, чтобы доехать с дачи до набережной, прихватив с собой троих телохранителей, и еще две машины присоединились к нему по дороге.

Собровцы схватились за автоматы.

— Брось волыну! — заорал командир отряда. — Стоять!

Колун шагнул вперед, и короткоствольный «узи» почти уперся майору в переносицу.

— Только пошевелись, и я стреляю, — сказал Колун.

Командир СОБРа сморгнул. Он знал, что на его стороне все: право, власть, закон. Он знал, что если Колунов выстрелит, он сделает это на глазах десятков людей, вполне уважаемых жителей города, которых всех вместе просто нельзя будет запугать и уговорить отказаться от показаний. Командир СОБРа знал, что Семен Колунов потеряет все, что он завоевал в последние несколько лет. Роскошную белокаменную виллу с колоннами на крутом берегу Тары. Дорогие иномарки, которые Колун менял как перчатки, отборную жратву, многочисленных «шестерок» и большую половину владений. Он знал, что Семен Колунов окажется в тюрьме, куда его прямо-таки мечтает упечь Молодарчук,и кто знает — не попадет ли Колун в одну камеру с какой-нибудь верной «шестеркой» Спиридона, которая его и зарежет?

И еще командир СОБРа знал, что ни одно из этих соображений не остановит Колуна. И он выстрелит в лоб представителю закона па глазах десятков людей с тем же хладнокровием, с которым он стреляет в лесу в затылок связанного барыги.

Первым опомнился Лешка Муха. Он запихал в карман протокол обыска и пакетик с кокаином, схватил под руку застывшую, как статуя, Мирославу и поволок ее к выходу из ресторана, мимо завороженно глядевших собровцев и бандюков. Двое ребят, пришедших с Колуном, посторонились, пропуская их.

— Вон из моего клуба, — сказал Колун. Командир СОБРа жутковато усмехнулся.

— Ну ладно, Семен Семеныч, — проговорил он. — Пошутить нельзя, — и обернулся к своим ребятам. — Пошли!

Те не заставили себя долго упрашивать.

Когда через десять минут Колун спустился вниз, Лешка и Мирослава ждали его у урчащего джипа. Лицо Колуна было мертвенно бледным в свеге рекламных всполохов казино, «узи» он по-прежнему держал в руке.

— Ну ты попал, Семен, — сказал Лешка, — тебе Молодарчук этого не спустит. Кого-нибудь из твоих подвезти?

Колун молча оглядел москвича.

— Спасибо, Леша, — сказал он, — нам не по пути. Тебе на завод, а мне домой.

***

Яша Царьков высадился из рейсового автобуса, пришедшего из Марьина, около восьми вечера. На дворе опять заделалась гнусная погода, под конусами желтых раскачивающихся фонарей танцевали мокрые снежинки, и между закутанных по уши пассажиров, обреченно сидевших на тюках в ожидании автобуса, ходил толстый с погонами мент из местной дежурной части. Краем глаза Царьков отметил, что мент подходил только к одиноким мужикам.

Царьков направился к бойкой бабке, торговавшей в здании вокзала жаркими беляшами, а когда он обернулся, мент был уже рядом с ним.

— Бабу хочешь? — спросил мент. Он был явно и основательно пьян.

— Какую бабу? — настороженно осведомился Царьков.

— Классная баба, — заявил мент, — молодая баба. Красивая баба. Чистая баба. И все удовольствие сто рублей.

— А чего ты сам не пользуешься? — спросил Царьков.

— А мы уже попользовались, — ответил мент.

— Ну показывай, — согласился Царьков.

Мент провел Царькова мимо потной толпы в привокзальное отделение. В обезьяннике, напротив дежурного, сидел старый завшивевший бомж, и тут же рядом на полу лежала бесформенная фигурка, в которой с трудом можно было узнать существо женского пола.

— Эй, как там тебя, Олька! Вставай, клиент пришел, — заявил мент, отпирая обезьянник. И деловито обратился к Царькову:

— С тебя сто рублей.

— Я больше не могу, — сказала девушка.

— Я те покажу не могу! — заорал, давясь злобой, привокзальный блюститель порядка. — Как самой для себя промышлять, так в полное удовольствие, а как для других — так не могу! Мы те сказали, пока штраф не соберешь, отсюда не выйдешь!

В этот момент девушка перевернулась на спину, и Царьков узнал в ней Оленьку Марецкую, ту самую, которую три недели назад застал в его кабинете Валера Нестеренко. Девочка написала заявление, что ее изнасиловал Олег Ковальский, сын первого зама Молодарчука.

— Давай деньги, — сказал мент, обращаясь к Царькову.

— Что, прямо здесь? — брезгливо поморщился Яша.

— С доставкой на дом триста, — ответил мент.

— Двести рублей, — ответил Царьков.

У него не было с собой трехсот рублей, а подымать скандал в отделении не хотелось. Это могло кончиться очень печально и для него, и для девушки.

— Двести пятьдесят, — ответил мент.

Они сошлись на двухстах тридцати, и мент с большим подозрением смотрел, как Царьков отсчитывает последние деньги.

— Тебе что, мужик, по-особому надо? — спросил он.

— Как хочу, так и надо, — ответил Царьков.

— А то смотри. Случится что с девкой, достанем тебя из-под земли. Она хорошая девка-то, только колется.

Царьков в глубине души подивился такой заботливости. Они уже уходили, когда дежурный у двери забеспокоился:

— Эй, а ну как она не вернется?

— Куда ж она денется, — философски возразил вокзальный мент.

На улице было холодно и мокро, и безучастная ко всему девушка вдруг встрепенулась.

— Куда мы? — сказала она.

— Успокойся. Ты меня не узнала?

Девочка подняла вверх перемазанную мордашку. Она была старше Маши на три-четыре года. В глазах ее мелькнуло сначала узнавание, потом — дикий испуг. Она рванулась в переулок.

— Ты куда!

Царьков еле успел поймать ее за отворот пальто. Девчонка завизжала и принялась вырываться.

— Пусти, козел! Пусти!

Редкие прохожие поскорее переходили на ту сторону площади, чтобы, не дай Бог, не оказаться втянутыми в историю. Девочка визжала, как свинья, низко, нечеловечески, ничего женского не было в этом вое, и Царьков уже с вожделением оглядывался в поисках патрульного «уазика». Но «уазика» так и не образовалось, а Ольга вдруг затихла, ткнулась грязным лицом в его куртку и разрыдалась. Шапки у Ольги не было, и Царьков видел, как в сальных волосах копошится вша.

Спустя час, давясь и обжигаясь сваренным из пакетика супом, Ольга сидела на кухне Царькова и рассказывала ему свою историю. Рассказывала она плохо, сбивчиво, то и дело пропуская важные факты и порой совершенно не понимая связи между событиями, но цепкий аналитический ум Яши Царькова почти безошибочно угадывал произошедшее.

После того как их с матерью выкинули из приемной Молодарчука, к ним действительно приходили от Ковальского и предлагали деньги: пятьсот долларов. Мать не согласилась и сказала, что поедет в Москву жаловаться, и в тог же вечер напилась. Она пила дня три без просыпу, не появляясь на работе, а когда на четвертый день Оля вышла во двор, она опять увидела там Олега Ковальского с дружками.

— Что, сучка, жаловаться вздумала? — сказал Ковальский. — Не тебе, шобла рабочая, на нас вякать.

Ковальский и его дружки снова затащили ее в какую-то квартиру и пустили по кругу. Чтобы ей было веселей, ей вкололи какой-то наркотик, судя по всему, афродизиак. Что было дальше, Ольга помнила плохо. Она только помнила, что очнулась спустя неделю на матрасике в двухкомнатной квартире, которую толстая хохлушка снимала под бордель. Хохлушка объяснила ей, что Ольгу вроде бы продали. Она забрала у Ольги паспорт и сказала, что здесь ей будет хорошо, что сильно обижать ее не будут и что за обслуживание клиентов она всегда будет получать травку и даже немного денег.

Ольга к этому моменту плохо соображала, что с ней делают. Она почти постоянно кололась и не возражала против мужчин. «Крышей» у борделя служили менты, и однажды из подслушанного разговора Ольга поняла, что она попала сюда потому, чтобы у Олега Ковальского не возникло никаких проблем. Если бы ее мать или она сама действительно поехали в Москву, то — какой смысл?

Куча людей подтвердила бы, что Ольга — законченная наркоманка и подрабатывает проституцией с тринадцати лет, и ясно, что это просто кто-то из ее клиентов, бандит или иная шваль, попросили малолетнюю проститутку написать заяву на сына первого заместителя начальника областного управления.

Два дня назад Ольга сбежала из квартиры и попыталась уехать из города, но на вокзале ее замели менты — кто-то из них за это время успел побывать у нее в клиентах. Менты не сдали девочку обратно хозяйке, а посадили ее в обезьянник и приспособили для общего пользования, а иногда выпускали на вокзал к клиентам. Выручку они забирали, а взамен немножко ее кормили и давали травки.

Менты били ее и издевались, а три дня назад пьяный дежурный, у которого никак не вставал, с досады вогнал ей между ног пластиковую бутылочку из-под минеральной воды.

Ольга говорила все это тихим, совершенно безразличным голосом, и Царькову было ясно, что девочка эта не будет бороться, что ее сломали, и сломали навсегда, — да и то правда, что тут можно было сделать? Она, к примеру, может пойти на городской канал «ТСТ», дружественный Колунову, и рассказать свою историю, но даже «ТСТ» поостережется использовать эту историю в разгар взаимного оплевывания. Потому что, действительно, Ковальский немедленно разъяснит, что Колун заплатил за этот репортаж малолетней наркоманке, а при чем тут его высокоморальный сын?

Ольга схлебала две тарелки супа, и съела полкило сосисок, а потом ее всем этим вырвало, и Царьков отправил ее из туалета в ванную — мыться.

Когда она вернулась, опер, неподвижно глядя в закопченное ночью окно, курил одну дешевую сигарету за другой. Ольга положила ему руки на плечи, и когда он обернулся, он увидел, что старый халатик на девочке распахнулся, обнажая маленькие, с абрикос, груди и черную застарелую царапину под ребром. Царьков невольно перевел глаза вниз и увидел, что бедра девочки изнутри покрыты синяками.

— Яков Иваныч, спасибо вам большое, — сказала девочка, — и можно мы займемся любовью попозже? Я очень устала.

Царьков вынул сигарету изо рта.

— Запахнись. И ложись спать.

Царьков курил на кухне довольно долго — до тех пор, пока Ольга не заснула в единственной комнатке его квартиры на видавшем виды двуспальном диване. Убедившись, что девочка спит, Царьков посидел еще немного, щелчком отправил бычок в раковину, неторопливо собрался и отправился в облУВД.

В кабинете заместителя Молодарчука, Станислава Ковальского, горел свет, и из-за неплотно прикрытой двери слышались взрывы хохота. Это удивило Царькова — обычно начальство на работе не задерживалось.

Яков толкнул дверь и вошел внутрь. В кабинете было людно и пьяно. На столе стояла большая двухлитровая бутыль виски, и вокруг нее, как цыплята вокруг курицы, расположились бутылки и бутылочки поменьше. Прямо поверх документов красовались изрядно опустошенные тарелочки с ветчиной и сыром, и толстый, красноносый капитан Родин с хохотом воздевал тучный кулак, в котором были зажаты несколько спичек.

Ковальский разочарованно рассматривал целую спичку, которую он только что вытянул.

— Присоединяйся! — весело сказал капитан Родин.

— А на что игра? — спросил Царьков.

— На шлюху Колуна. Певичку.

— Ее сейчас привезут, — сказал Ковальский.

— Почему? — спокойно уточнил Царьков. Ковальский плотоядно чмокнул.

— Торговля наркотиками, — сказал он. — У нас есть два свидетеля. И сама наркоманка.

Царькову очень нравилось, как поет Мирослава.

— Я не слыхал, чтобы она кололась, — сказал Царьков.

— Нет, так будет, — расхохотался Ковальский. Царьков помолчал, и в этот момент в кабинет просунул нос Санька Синицкий.

— Яш, тебя, — сказал он, — какой-то мужик насчет кефира.

Яков Царьков задумчиво оглядел натюрморт с бутылками и спичками. Пожал как-то криво плечами и вышел из кабинета.

***

Было уже около часу ночи, но в особняке Колуна никто не ложился спать. В креслах около потрескивающего камина сидели несколько самых близких друзей Колуна, из числа тех, что начинали с ним вместе в подворотнях и у ларьков. Да и то сказать друзей у Колуна в последнее время стало меньше, и первыми куда-то пропали жирные чиновники, развлекавшиеся за счет Колуна в «Радуге», и всяческие директора, знакомившиеся с ним уже в областной Думе.

Только один из этих директоров сидел в гостиной — Герман Лашкевич, бывший одноклассник и троюродный брат Колуна. Лашкевич построил в Тарске свою, совершенно независимую от Колуна торговую империю и несколько лет отказывался общаться с родственником, а вот теперь, в самый печальный для Семена момент, внезапно заявил, что менты творят беспредел.

Мирославы в гостиной не было. В дверь просунулся охранник с сотовым телефоном в руке, кивнул Лашкевичу и сказал.

— Это Сайко.

Лашкевич поднялся, взял телефон и вышел. Ни у кого из присутствующих сотовых с собой не было, все боялись, что сотовый в режиме ожидания может прослушивать разговоры.

Лашкевич вернулся, отдал мобильник охраннику и сел в кресло.

— Завтра губернатор подает запрос о снятии депутатской неприкосновенности, — сказал Лашкевич, — похоже, он разжился пленкой от Спиридона.

— Это его сторожевой пес добыл, — добавил один из бригадиров, — гебешник, Кононов. Он у Жечкова спец по этим делам.

— Семен, тебе надо уехать из страны, — сказал кто-то сбоку.

Руки Колуна безжизненно лежали на подлокотниках кожаного кресла.

— Черт бы побрал эту бабу! — взорвался Полтинник. — Ну арестовали бы ее, ну не сожрали же бы ее в ментовке? А теперь — полный улет. Стволом в морду собровцам! При исполнении!

— Дело не в Мирославе, — от озвался Колун, — я не могу позволить всяким козлам ходить своими копытами по моему казино.

Помолчал и добавил:

— А из страны я не уеду. На следующей неделе арбитражный суд…

Лашкевич нервно щелкнул зажигалкой.

— Блин, какой суд! — не выдержал Лашкевич. — Тебе шкуру надо спасать, а ты о какой-то «Заре»! Нет «Зари»! Забудь, проехали! Хочешь, я с Санычевым переговорю, вам мириться надо…

— Потуши сигарету, Герман, — спокойно сказал Колун.

— А?

— В этой гостиной не курят, ясно?

Лашкевич в раздражении утопил сигарету в стакане с минералкой.

Семен поднялся и вышел в холл. Там было темно, и только через раскрытые двери были видны крепкие стриженые профили: пацаны обсели столик в соседних комнатах и играли в карты. На улице опять начался снегопад, двор за стенами дома был ярко освещен, и снежинки валили вниз косой стеной, танцуя в свете мощных прожекторов, Залитая светом вилла была похожа на прозрачный шар, плывущий в ночной сторожкой темноте.

Потом где-то далеко за пределами виллы, на повороте, вспыхнул свет от пробирающейся проселочной дорогой машины. Фары померкли, опять вспыхнули на повороте и засияли ровным светом у ворот.

Колун сошел вниз.

Ворота растворились. Обшарпанная частная «пятерка» прошуршала колесами по гравию и остановилась у ног Колуна. Дверца машины открылась, и из нее вышел Царьков. Выглядел Царьков неважно: у мента был порван воротник, и на рукаве расплывалось свежее пятно крови. Царьков с трудом обошел машину и открыл багажник. В багажнике лежал человек, и это был Спиридон.

По кивку Колуна двое охранников вытащили Спиридона из багажника и поволокли в дом. Царьков молча сел обратно в машину и дал задний ход, но на этот раз ворота перед ним не открылись. Колун наклонился к окну «пятерки».

— Я там наследил, — сказал Царьков, — Варенькова, пять. Два трупа. Пошли людей прибраться.

— Иди в дом, — негромко проговорил Колун.

***

Спустя полчаса Семен Колунов спустился в подвал. Вопреки мрачным слухам, окружавшим виллу авторитета, подвал ее был совершенно неприспособлен для содержания пленников: в этих целях использовали соседнюю дачу Полтинника.

Подвал на даче Семки Колуна был выкрашен в веселенький розовый цвет и скорее напоминал американский басемент: в нем стояла газовая печка, бойлер, да стиральная машина с рассыпанным возле нее бельем. Теперь между котлом и машиной лежал резиновый коврик от автомобиля, а на коврике лежал Спиридон. На него вылили достаточное количество воды: Спиридон вполне очнулся и глядел на своего старого подельника колючими глазами.

Семен, склонив голову набок, изучал отморозка. Спиридон воплощал в себе все то, от чего Семен пытался уйти. Оружие в потных трясущихся руках, тренировочные костюмы и золотые цепи. Пьянки боевиков, шипящий утюг на жирном животе лавочника и тактические комбинации на уровне «ща как дам». Но ужас заключался в том, что уйти от этого было нельзя. Месяцев восемь назад по городу прошел слух, что Семен Семеныч слишком вознесся главою и о таких мелочах, как ларьки и рынки, не заботится. Тут же полезла из-под земли всякая новая сволочь, молодая и неученая, с наглыми улыбками и вопросами: «А кто такой Колун? И почему мы должны делиться с Колуном? Он у нас теперь депутат? Вот пусть и депутатсгвует…»

Колун отдал бы им ларьки и рынки, но ведь эти ребята поперли бы дальше, повторяя его путь, а этого он не мог допустить Юную сволочь проучили в самом начале, проучил Спиридон, превратившийся практически в штатного киллера группировки Колуна.

— Я бы не советовал тебе убивать меня, — сказал Спиридон. — Я слишком много надиктовал на кассеты, Сема. И если я не объявлюсь, эти кассеты всплывут.

— Нет проблем, — сказал Колун, — вот ты мне и расскажешь, где они.

Двое ребят с непроницаемыми лицами усадили Спиридона на табурет, заведя назад сцепленные руки

— Или обойдемся без спецэффектов? — спросил Колун.

Глаза Спиридона медленно наполнялись слезами.

— Сволочь, — сказал он, — какая же ты сволочь, Семка.

***

Когда Колун прошел в свою спальню, Мирослава уже спала, но, заслышав его шаги, открыла глаза и заспанно улыбнулась.

— Сема, — сказала она, — что вы решили? Уже пятый час…

— Все решили, — коротко ответил Колун. Он присел на краешек постели и принялся раздеваться.

— У тебя кровь на манжете, — вдруг сказала Мирослава.

— А… порезался, наверное.

Руки Мирославы обвились вокруг Семена.

— Бедненький, — сказала девушка. — Сильно порезался?

Семен откинулся на подушки.

— Извини, Мира, я хочу спать. Устал очень.

Семен Семеныч уснул мгновенно и глубоко, без малейших проблем, так, как будто до трех ночи сидел за книжкой или трепался с друзьями.

***

Было около одиннадцати утра, когда депутат Семен Колунов явился в губернаторский кабинет. Сделать это было несложно: областная Дума и администрация губернатора располагались в одном и том же здании, Дума — на третьем этаже, приемная губернатора — на четвертом, а дополнительной охраны у входа в губернаторское крыло, как это заведено в большинстве регионов, у Жечкова сроду не было.

В приемной было довольно много народу: толстый, веселый начальник областного казначейства перешучивался с секретаршей Анечкой, а в углу на диване сидели двое — главы сельских администраций, приглашенные — на совещание в одиннадцать ровно. Колун прошел через приемную и взялся за ручку двери, ведущей в кабинет.

— Семен Семеныч, там посетители! — заполошно вскрикнула секретарша, но Колун обратил на ее слова не больше внимания, чем на чириканье сойки за окном.

Губернатор и вправду был не один: справа от него сидел не кто иной, как председатель арбитражного суда Cтанислав Голубков — представительный шестидесятилетний интеллигент в полосатом дешевом костюме. Как и многие высшие чиновники области, Голубков был исконным демократом, несколько неприспособленным к нынешней российской действительности: борода у него была, а денег не было. Голубков воззрился на депутата Колунова с некоторым детским недоумением.

— Станислав Сергеич, — сказал Колунов, — нам тут переговорить надо. Подождите-ка в приемной.

Голубков бочком выбрался из комнаты. Губернатор и областной авторитет остались одни.

Предвыборное время движется необыкновенно быстро, и за те две недели, что прошли с их последнего — и первого — разговора наедине, Жечков заметно сдал. Лицо пожелтело и обмякло, под глазами нарисовались черные круги. И даже хорошо сшитый костюм словно болтался на губернаторе, сбросившем от расстройства добрый десяток килограмм.

В отличие от губернатора, Колун выглядел прекрасно. Ни убийство Белянчева, ни погром в казино, ни ночной разговор в подвале как-то не сказались на бандите. Но губернатор всего этого не заметил. Вчера Колун поставил на себе крест: собровцы, действительно, позорно ретировались с поля боя, но только потому, что не было смысла получать пулю в лоб от человека, которого завтра можно задержать на законнейшем основании, а именно: в связи с вооруженным сопротивлением, оказанным органам правопорядка. Колун сам загнал себя в ловушку: а пленка, которую вчера смотрел губернатор, захлопнула в этой ловушке дверцу.

— Ну что, — спросил губернатор, — мириться пришел?

Колун усмехнулся, обнажая белые волчьи зубы, и ничего не ответил.

— Поздно, Семен Семеныч. Я тебе должен сказать, что ордер на твой арест уже подписан.

— И что же там сказано?

— Сопротивление милиции. При исполнении. Вчера, в казино. Устраивает?

— Откуда я знал, что они менты? — лениво возразил Колун. — Мне звонят, говорят, какие-то отморозки наехали, хороших людей на пол кладут. Я думал, пришли пацаны Спиридона…

— Не ломай комедию…

— А я не ломаю.

Колун внезапно подобрался, как кошка при виде мыши. Вытащил из кармана пиджака фотографию и кинул на зеркальный столик.

— День рожденья Пашки, — сказал он, — который справа — Спиридон, а который слева — командир СОБРа. Вы меня сажаете, я эту фотку пускаю по телевизору. В качестве объяснения, что да как… Я обещал народу взять Спиридона, а вы меня за это сажаете…

Жечков усмехнулся.

— Ну эта сказка кончилась.

— В смысле?

— Кассеты. Кассеты, которые надиктовал Спиридон.

Губернатор улыбнулся. Он предвкушал этот миг давно. Он хотел посмотреть наконец, как самоуверенность слетает с Колуна, словно белый пух с созревшего одуванчика.

— У меня они есть, — сказал губернатор, — хочешь посмотреть? Они…

— Они не имеют юридической силы. Что такое Спиридон? Взбесившийся наркоман, перестрелявший за последние дни чуть не полдюжины человек. Тарский Чикатило. Людей убивали. Это все знают. Людей убивал он. Он в этом сам признается. Прекрасно. Он говорит, что делал это по моему приказу. Кто это докажет?

— Для начала — пленка.

— А как эта пленка появилась? Моя версия проста — пленку изготовил Нестеренко. Московский бандит, который лезет в регион. Он поймал Спиридона, заставил наговорить на пленку и убрал. Спиридона даже мучить не нужно — достаточно два денька подержать его без наркотиков, и он споет все, что угодно. Ну, ты продемонстрируешь эту пленку. А я скажу, что Нестеренко тебе заплатил…

Губернатор слегка побледнел.

— Ты проиграешь выборы, Витя, — резко сказал Колун. — Ты уже их проиграл.

— Это не тебе решать. А народу. И сколько бы ты ни топил меня в дерьме…

— Помилуй, где ты дерьмо увидел? Все дерьмо впереди…

Губернатор слегка вздрогнул. Колун осклабился.

— Рассказать, что такое дерьмо? Вот, допустим, сидит на Московском вокзале бабка в лотерейной будке. Продает билетики. Называется — лотерея «На благо города». Лохотрон стопроцентный, хоть сейчас бери всю шайку. А работают они официально. Лицензию имеют от обладминистрации и договор: ежемесячно, мол, отстегиваем 10% от выручки в «Фонд губернаторских программ». Сиречь на выборы.

— А сколько они тебе отстегивают? — хмуро спросил губернатор.

— Виктор Гордеич! Так мои отношения с этими ребятками не задокументированы. А твои — увы…

Колун сделал паузу.

— Или вот — фирма «Арахна», сиречь «паук» по-гречески. Импортер всякой всячины. Опять же зарегистрирована при вашем фонде, дабы каждая собака видела ее крутость и трепетала. И вот взяли в Москве «Арахну». Прямо на летном поле. С гуманитарным грузом для детских садов, как было указано в документах. И были в этом гуманитарном грузе всяческое шмотье, несоответствующее документам, телефоны-компутеры и, что самое интересное, два автомата и пять каге кокаина. Вероятно, для старшего дошкольного возраста.

Губернатор закусил губу.

— И опять же — отчисляла наша «Арахна», согласно договору, аж 50% прибыли в Фонд губернаторских программ. От торговли кокаином, что ли?

— Это был твой кокаин.

— Огорчаешь, Витя. Я порошком не торгую. Во всяком случае, непосредственно. Вредно сказывается на политическом росте. А вот относительно тебя… Согласитесь, это большая разница, когда «Тарская правда» печатает, что у твоего зама домик в три этажа, и когда она печатает, что деньги на выборы идут из кокаина…

— Не беспокойтесь, Семен Семеныч. Мне будет значительно проще убедить людей в отсутствии у вас совести, нежели вам — в наличии у меня рогов и копыт…

— Ты недооцениваешь кое-что, Виктор Гордеич. Когда народ голосовал за меня — он голосовал за бандита. Он очень хорошо знал, кого избирает. Я тебе искренне благодарен, Виктор Гордеич, за большой положительный вклад в мою избирательную кампанию, выразившийся в публикации поносных обо мне статей. Потому что чем чаще гражданину избирателю намекали на то, что именно я зачистил Абрамова, тем больше гражданин избиратель радовался, потому что в абрамовском банке не он сам, так теща его или зять потеряли денежки. И гражданин избиратель считал, что Абрамов получил по заслугам, а стало быть, я — заступник горя народного. Мне печатное дерьмо идет на удобрение. А ты в нем захлебнешься.

— Кроме печатного дерьма, есть Спиридон.

— Спиридона нету.

Жечков долго и внимательно смотрел на собеседника.

— Ты проиграешь выборы, Витя, — проговорил Колун. — Выборы — это деньги. Деньги на пенсии и деньги на СМИ. Тебе не дали денег в Минфине и не дали в московском банке. И наши директора тоже перестали давать тебе деньги. Им моча в голову ударила. Хочешь знать, как ее оттуда выбить? Единственным способом. Если мои пацаны придут на завод и конкретно сунут ствол под подбородок — тогда эти козлы начнут платить. Это очень действенная мера — ствол под подбородок. Ты не представляешь, насколько действенная.

— Ты не получишь «Зарю» ни при каких условиях, — сказал губернатор.

Колун потянулся к портфелю и вытащил из него видеокассету в пестрой обертке. Из-под обложки видеокассеты торчала какая-то бумага.

— Что это?

— Сходи в комнату отдыха и просветись. А я здесь подожду.

Губернатор настороженно взял кассету и через мгновение скрылся с ней за обитой светлым орехом дверью. Оставшись один, Колун потянулся по-кошачьи, потом встал и прошелся по кабинету. Потрогал грамоту, стоявшую за стеклом: благодарность министра внутренних дел Анатолия Куликова за что-то там проявленное и оказанное. Выпил минералки из губернаторского графинчика, дернул за хвостик российский флаг.

Колун до крайности напоминал любопытную борзую, обнюхивающую все углы в незнакомом доме.

Засим Колун сел в рабочее кресло губернатора и задрал ноги на стол. Он просидел так минуты две, после чего дверь кабинета растворилась, и в ней показался первый зам Жечкова.

— А… э… — сказал первый зам, недоуменно глядя на Колуна.

— Витя занят, — пояснил Колун, — ща вернется.

Первый зам сморгнул и ретировался из кабинета.

Когда губернатор вернулся в кабинет, Колун по-прежнему сидел в его рабочем кресле. Жечков все-таки был интеллигентом и не умел держать себя в руках. Лицо у него было белое, а пальцы нервно мяли друг друга.

— Все посмотрел? — спросил Колун.

— Да.

— Все понял?

Губернатор кивнул. Колун небрежно протянул ему свой сотовый.

— А теперь звони Молодарчуку и скажи, чтобы он пошел в сортир и своим ордером подтер себе сраку.

Губернатор посмотрел на сотовый и обреченно вспомнил, что в кабинете Молодарчука стоит определитель номера.

Глава 13

Вопреки очевидной, казалось бы, победе, Семен Семенович Колунов не стал брать штурмом химический комбинат «Заря». Никто не знал, было ли это условием мира, заключенного с губернатором, или Семен Семеныч имел какие-то свои планы, — так или иначе, через неделю должно было состояться заседание арбитражного суда, которое должно было решить, кто именно станет новым временным управляющим предприятия, и предпринимать боевые действия перед заседанием было весьма глупо.

Предвыборный рейтинг губернатора тем временем заколебался и, действительно, слегка пополз вверх, но вовсе не такими темпами, как обещал Семен Колунов.

Во— первых, травля «Зари» продолжалась и популярности Жечкову не прибавляла. Во-вторых, многие главы администраций и директора предприятий, единожды выступив против Жечкова, теперь боялись последующих репрессий и более-менее держались прежней линии поведения. И в-третьих, кандидат оппозиции Афанасий Борщак внезапно заявил о себе как достаточно ловкий и циничный политик. Без устали Борщак объезжал села и городки Тарска, собирал тысячные митинги, на которых кратко, но пламенно рассказывал о нищете области и клеймил реформаторов, и его свита разбрасывала за ним отпечатанные двухмиллионным тиражом листовки, в которых повествовалось о безобразиях нынешнего губернатора.

Колун велел сделать строгое внушение одному из глав администраций, и у того сгорела дача. В ответ глава администрации совсем взбеленился и принялся чехвостить Жечкова на всех перекрестках, друзья его и знакомые вознегодовали, задавшись простым вопросом: если эдакие штуки происходят до выборов, то что же получится, когда губернатор с Колуном останутся единственными хозяевами в области? Губернатору ничего не осталось, как заявить, что глава районной администрации (которому тоже предстояло избираться) поджег свою дачку сам, дешевой ради популярности, да кто ж этому поверил?

На свете есть единственное лекарство от падения рейтинга, и это — деньги. На самом деле пяти или шести миллионов долларов загодя хватило бы, чтобы избрать в губернаторы Жечкова, Борщака, Пупкина, и даже обезьяну, буде обезьяна получит паспорт и зарегистрирует свою кандидатуру. Но в том-то и дело, что ошеломляющих средств у Жечкова не было. Колун и «Заря» были примерно равны по объемам тех средств, которые они могли выделить на кампанию. Прочие предприятия продолжали уклоняться как от налогов, так и от предвыборной дани, ничуть не ссорясь с Жечковым, а просто давая понять: вот, мол, изберут тебя, и мы будем дружить. Не изберут — будем дружить с тем, кто на твоем месте. А трогать нас лучше не надо, только сам себе все испортишь…

Если бы деньги дала «Ланка-Гештальт», в момент рейтинг Борщака сдох бы, как воздушный шарик. Но «Ланка» вела себя, как и все буржуи, донельзя глупо: хныкала, что ее обокрали, просила поделиться «Зарей» и без «Зари» денег не давала. Словом, одновременно и не хотела мараться в российской грязи, и надеялась, что кто-то для нее и забесплатно в эту грязь полезет. Желающих не находилось, и «Ланка», вместо помощи, только мешала рейтингам: оппозиция то и дело кричала, что губернатор снюхался с буржуями, которые хотят опустить лучший в области завод.

***

За два дня до заседания арбитражного суда на завод очередной раз заявилась налоговая полиция в лице двух улыбающихся крепышей. Крепышам, разумеется, отказали в допуске в бухгалтерию, и крепыши совсем уже было собрались вызывать товарищей в масках, когда в кабинете главбуха появился безукоризненно учтивый Валерий Нестеренко. Нестеренко полюбопытствовал, на основании чего ребята здесь находятся, и ребята сказали, что им велело начальство.

— Прянишникова знаете? — хмуро спросил Валерий.

Прянишников был начальником областного управления ФСНП -Федеральной службы налоговой полиции.

— Знаем, — хором ответили крепыши.

— Ну так позвоните ему, — порекомендовал Нестеренко.

— Мы не знаем телефона, — сказали крепыши. Валерий, пожав плечами, взял телефон, набрал прямой номер Прянишникова и пожаловался:

— Александр Анатольич? Это Нестеренко. Я прямо с завода говорю, тут у нас сидят двое, вашего телефона не знают… Кто? Симако и Беленьков… Все… даю трубку…

Валерий безмолвно протянул трубку старшему из крепышей и нажал на громкую связь. Из аппарата рявкнуло:

— Симако? Так, ноги в руки и быстренько ко мне…

Крепыши сбледнули с лица и отбыли из кабинета. Гаибов из-за стола смотрел на Валерия с задумчивым восхищением.

***

За время, прошедшее с момента приостановления процедуры банкротства до нового арбитражного разбирательства, люди Нестеренко сделались на заводе буквально необходимы.

Куда бы ни ездили Санычев, Гаибов или Чердынский — за машиной их неизменно катился черный джип с московским номером. Нестеренко присутствовал в кабинете Санычева на всех разборках, учиняемых энергетиками и кредиторами.

Председатель дорожного фонда, считавшийся человеком, близким Семке Колуну, к удивлению Санычева, согласился с отсрочкой платежей в дорожный фонд после того, как поговорил с Нестеренко.

Начальник местного ГАИ, зять Молодарчука, остановил машину Санычева, нашел на заднем сиденье невесть откуда взявшийся пистолет и завел уголовное дело, — но после беседы с Нестеренко дело как-то само собой зависло.

Год назад, вскоре после выборов депутатов, областная Дума приняла постановление, по которому каждое предприятие, в ведении которого находилось медицинское учреждение, могло тратить деньги, причитающиеся в фонд социального страхования, на финансирование научных работ, ведущихся в Институте микробиологии, принадлежавшем «Заре» и находившемся через дорогу от оной. Предприятия очень охотно финансировали институт, так как было хорошо известно, что в случае перечисления этих денег пятьдесят процентов тут же откатывается предприятию налом. Отменить закона губернатор не мог, однако дал понять большинству предприятий, что более не считает данную схему справедливой и незазорной.

Многие предприниматели перестали платить институту, однако после беседы с Валерием Нестеренко снова поменяли точку зрения.

Словом, неформальный долг фармкомбината «Заря» перед Валерой Нестеренко рос с каждым днем, и генеральному директору завода было даже страшно представить себе, что может Нестеренко потребовать взамен.

***

Накануне арбитража, когда судья Гланская, назначенная вести дело фармзавода, вышла из деревянного двухэтажного зданыша, где размещался арбитражный суд Тарской области, она увидела у обледеневшего тротуара роскошную иномарку. Дверь иномарки распахнулась, и из нее вышел хорошо одетый молодой человек в кожаном плаще.

— Добрый вечер, Елена Петровна, — сказал молодой человек, наклоняясь и целуя ручку судье, — меня зовут Валера Нестеренко. Нельзя ли переговорить?

Елена Петровна оглянулась и увидела, что из подкатившего следом джипа тоже вылезли несколько ребят, и что стоят эти ребята по стойке «вольно», полностью, однако, перекрывая и отступление к подъезду суда, и оба конца тротуара.

Елена Петровна покровительственно кивнула седеющей головой и села на заднее сиденье иномарки.

***

Утро 27 марта — день арбитражного разбирательства — выдалось необыкновенно яркое и холодное. Суд был назначен на десять утра, и уже в половине восьмого Демьян Санычев, привыкший сызмальства вставать с солнцем, сидел на кухне в своем особняке и с какой-то печальной улыбкой наблюдал за хлопочущей по хозяйству Викой.

На освещенном солнцем столе стояли хрустальные вазочки с медом и джемом, и на стопке тонких кружевных блинов таяло белое масло. Виктория Львовна возилась у плиты, допекая последние блинчики, и тут же, справа от нее, на белоснежной эмалевой конфорке посвистывал красный с черным носиком чайник.

Наконец Виктория Львовна покончила с блинами, накрыла их фарфоровой мисочкой, села к столу и подперла голову рукой.

— Дема, — сказала она, — что ж ты ничего не ешь?

— Так, — отозвался Демьян, — не хочется. Все же пятнадцать лет директор, а завтра — непонятно кто…

— А тебя на заводе разве не оставят?

— Оставят. Но формально первую скрипку должен играть арбитражный управляющий. Мы теперь, видишь ли, банкроты. Наконец нашли самый плохой завод в области.

— А кто станет управляющим? — спросила Вика.

— Теоретически те люди, которым завод больше всего задолжал — они и назначают внешнего управляющего.

— А кому завод больше всех задолжал? — спросила Виктория Львовна.

— Больше всех завод должен «Фармэкспорту», — усмехнулся Санычев. — Ну и еще нескольким нашим конторам. Мы все очень правильно за эти две недели сделали.

— То есть временным управляющим станет тот, кого вы хотите? — спросила Виктория Львовна.

— Временным управляющим станет тот, кого назначит суд. И если временным управляющим назначат человека Колуна, то он заметит только тех кредиторов, которые дружественны Колуну. А если временным управляющим станет человек губернатора, он заметит только тех кредиторов, которые дружественны губернатору и «Ланке». И то же самое касательно Молодарчука.

— А можно как-то повлиять на суд?

— Да. Этим занимается Валера Нестеренко.

Что— то было в голосе директора, что заставило Нетушкину вздрогнуть.

— Тебе не нравится Валера?

— Все они нелюди, — сказал Санычев.

— А?

— Все они нелюди. Спиридон вон тоже… в белой рубашке. Бизнесменом стал. Сначала ларьки рэкетировал, а потом один из предпринимателей, Дошев, предложил ему сотрудничество. У самого-то Спиридона ума на донышке, так Дошев ему всю империю отстроил, схемы сделал… Спиридон его убил…

— Зачем?! — ахнула Виктория Львовна.

— Чтобы прибылью не делиться. У него еще адвокат был, способный юрист, одну Спиридонову фирму в суде защищал, пол-лимона ему спас, хотя Спиридон не прав был… Тоже убили юриста…

— Зачем?

— Чтобы гонорар не платить. Большой гонорар был.

Виктория Львовна передернулась.

— И Валера…

— Не бывает хороших бандитов, — повторил Санычев. — И ментов хороших не бывает. И директоров. И губернаторов. Все вокруг сволочи. Сидишь в грязи и радуешься — ты по колено, а этот по ноздрю…

— А суд?

— У Нестеренко была встреча с Колуном. Стрелка, по-ихнему. Третий на этой встрече был вор в законе. Они решили, что Нестеренко кинет завод, а Колун за это отстегнет ему на булавки. Они решили это еще месяц назад.

Виктория Львовна тихо ахнула.

— Но почему ты тогда…

— Мне больше не у кого просить помощи, Вика. На мой завод претендуют губернатор, главный мент и крестный отец области.

Виктория Львовна помолчала.

— Но разве… нельзя никак защититься?

— Можно. Можно зарегистрировать фирму «Свиньин и сын» и передать ей на баланс все имущество завода. Пусть банкротят пустое место…

— А вы этого не сделали?

— Нет. Временный управляющий может отменить любую сделку с имуществом завода, если она совершена меньше чем за шесть месяцев до банкротства.

— А если… оформить задним числом?

— Я налоги платил? Платил. Значит, баланс в налоговую сдавал. Колун ко мне придет и скажет: а вот тут у вас акт списания с баланса помечен прошлым годом, а в налоговой это имущество еще на прошлой неделе в балансе было указано… В общем, это все та же проблема временного управляющего. Если временный управляющий наш, то и фокусы не нужны, а если он чужой, так я из-за этих фокусов только в тюрьму сяду…

Демьян помолчал.

— Ты знаешь, Вика, мне плевать на деньги. У меня их достаточно. Просто страшно, что в этой стране нельзя ничего сделать, без того чтобы не нашелся сразу десяток желающих съесть твой пирог. И ты понимаешь… то, что делает фармацевтический завод, — это не исчисляется только в долларах. Гамма-лейкин… он спас жизнь десяткам тысяч людей. Мне говорят, что мы его украли у «Новонордекса». Хорошо, мы его украли. Но жизнь-то он спас. Всем этим Колунам и Нестеренкам — им плевать на все это. Им все равно, что производит завод — лекарства или водку. Это как саранча. Им все равно, что жрать, лишь бы после них ни черта не осталось…

Внизу коротко и требовательно прозвенел звонок. Виктория Львовна встала.

— Не беспокойся, там охрана дверь откроет, — проговорил Санычев.

Через мгновение он вышел в прихожую. Там, улыбаясь, с большим букетом роз стоял Валера Нестеренко в сопровождении двух охранников.

— Это вам, тетя Вика, — проговорил Нестеренко, протягивая пышный букет. — Ну что, Демьян, поехали в арбитраж…

***

Заседание арбитражного суда началось ровно в десять в маленьком, похожем на школьный класс зале.

Кредиторы собрались почти все. В первом ряду сидел Степан Ивяник, финансовый менеджер Колуна. Насколько было известно заводским юристам, Ивяник успел скупить где-то процентов семьдесят старых заводских векселей, выпущенных еще прежним менеджментом. Купил он и старый долг перед Корзуном, причем корзуновский долг был куплен около двух месяцев назад. По сути дела, именно так и планировал Ивяник захватить завод: сначала ввести временное управление на основании просроченной задолженности по векселю, а затем уже, на собрании кредиторов, вытащить козырную карту в лице огромной, в десятки миллионов долларов, задолженности.

Следующим сидел Опанасик, зам Молодарчука, в окружении всякой мелкой бенаресовской хевры и двадцатичетырехлетнего молодого человека, претендовавшего на пост временного управляющего со стороны ментов. Насколько Санычев и Нестеренко знали от доброжелателей, в иске «Бенареса» до сих пор фигурировали лишь три злосчастных векселя, выданных «Приске-Стройкомплекту». Заводских долгов «Бенарес» не скупал, нагло полагая, что не дело ментов опускаться до уплаты денег. Почему-то полковнику Молодарчуку казалось, что в условиях раздрая между заводом, губернатором и Колуном первый приз неминуемо присудят ему ввиду его выдающихся служебных достижений и личных качеств. Полковник обладал характерным для многих руководителей качеством: он даже не мог себе представить, чтобы что-то случилось не так, как ему хочется, и даже сейчас, после того как губернатор и Колун появились на одном из предвыборных митингов, держась за руки, Молодарчук был уверен в победе.

Тут же пребывали двое растерянных юристов «Ланки». Иностранный концерн вел себя благороднее всех: он просто-напросто пропечатал в газетах, что скупает задолженность «Зари» по номиналу. Денег у иноземцев было завались, но с народом они не работали, предпочитая, чтобы народ шел по указанному в газете адресу.

У этого— то адреса и расположился ментовский пост. Пост проверял всех идущих в «Ланку» и ласково препровождал в черный «мерседес», где сидели люди Колуна. Там с любителями легкой наживы вели просветительскую беседу о том, что самые большие деньги -это не всегда самое большое счастье, визитер быстро соглашался и тут же, в машине или на лавочке в скверике, оформлял переуступку долга, благо нотариус тоже при этой процедуре присутствовал.

Интересно, что первоначально пост был учрежден с соизволения Молодарчука, и логичнее было бы ментам сдавать задержанных в «Бенарес». Но так как милицейское начальство, как всегда, норовило разжиться на халяву и «Бенарес» ничего постовым не платил, а Сема Колун, напротив, отстегивал с каждой головы по пятьдесят долларов, то менты сдавали задержанных Семке Колуну, против коммерческих интересов собственного начальства.

Ввиду всех этих событий долгов у «Ланки» едва наскреблось на три миллиона рублей, и доктор Гертцки, приезжая в областную администрацию, постоянно разводил руками и спрашивал: «Как же так? Ведь мы им платим по сто долларов за сто долларов, а Колунов им платит по двадцать за сто». Доктор Гертцки никак не мог постичь законов российской коммерческой арифметики, в которой двадцать долларов могут быть суммой куда более выгодной, чем сто долларов, — особенно если по продаже по сто долларов ты можешь получить пулю в лоб.

Оно было б еще ничего, так как все это время губернатор клятвенно уверял «Ланку», что бюджетные долги, праведно и не праведно насчитанные, будут голосовать на стороне «Ланки». Но теперь всем было известно, что «Ланке» дана отставка, а в губернаторском кабинете сидит, задрав ноги на стол, Семка Колун. Так что кандидат в управляющие от «Ланки» — сорокалетний толстячок с окладистой бородой — сидел в углу, откровенно махнув на суд рукой, и молчал.

Заводские сели кучкой, отдельно от всех: Санычев, Гаибов, Чердынский и Нестеренко. У них было скуплено довольно много долгов, главным образом у тех людей, которые были связаны с «Зарей» технологической цепочкой и просто не могли отказать директору. Кроме этого, 70% задолженности «Зари» приходилось на «Фармэкспорт». Что же касается Чердынского, то он вот уже две недели как перестал быть генеральным директором «Фармэкспорта», потому что именно его завод предлагал в арбитражные управляющие.

К удивлению многих, на заседание приехал сам Колунов, безукоризненно одетый и почти без охраны. Так случилось, что Колунов и заводские подъехали к зданию суда одновременно, и у дверей возникла легкая заминка: кто войдет первым? Пацаны Колуна вздумали задираться. Ребята Нестеренко в ответ схватились было за пушки, и бог знает, что могло бы случиться, если бы Колун не сверкнул белозубой улыбкой.

— Демьян Михайлович, проходите.

Зябко поежившись, Санычев вошел в здание. Теперь бок о бок с Колуном сидел глава областной ФСФО и что-то уважительно пояснял ему на ухо. Судья стукнула молоточком.

— Слушается иск ЗАО «Бенарес» о введении наблюдения на Тарском химико-фармацевтическом комбинате «Заря». Интересы истца представляет…

Судья, поправив очки, порылась в стопке возвышающихся на столе бумаг…

— Вот… представляет Опанасик Сергей Никитич, доверенность от ЗАО «Бенарес», зарегистрированного в городе Тарске 22 ноября 1997 года Октябрьским райисполкомом, регистрационный номер 1946, — в общем, предоставлены полномочия на совершение всех процессуальных действий, в том числе непосредственно участвовать в судебных процессах, изменять предмет или основания исков, заявлять отвод… в общем, слушаю вас, Сергей Никитич.

Опанасик — упитанный парень лет тридцати пяти, в костюме и с бородкой, — поднялся со своего места.

— Ваша честь, — заявил он, — в общем-то, все изложено в нашем иске. Мы всегда честно и просто хотели получить причитающиеся нам деньги. В октябре этого года мы приобрели три векселя Тарского химико-фармацевтического завода «Заря» на общую сумму в 13 млн, руб. Когда мы попросили завод заплатить по векселям, завод отказался. Мы подали в суд, выиграли иск и выиграли апелляцию. Завод по-прежнему не платил. 1 марта этого года мы были вынуждены подать иск о банкротстве и введении временного управления. Я хочу сказать, что мы не являлись инициатором банкротства. Инициатором являлась фирма «Аре», связанная с хорошо известным криминальным авторитетом, которая попыталась обанкротить «Зарю» на основании поддельных векселей…

— Которые вы же нам и продали, — заорал с места Ивяник.

— Ваша честь, на фирму «Арс» заведено уголовное дело по факту этого мошенничества…

— Не устраивайте перепалку в зале суда, — сказала судья. — Арбитражный суд не рассматривает вопрос об уголовной ответственности. Суд рассматривает вопрос о том, имеются ли основания для назначения временного управляющего на основании всей совокупности исков, предъявленных суду. Я должна сказать, что у нас есть еще несколько исковых заявлений. Есть исковое заявление от Пенсионного фонда по поводу задолженности в 1,4 млн руб. Есть заявление от ЗАО «Арс», сумма иска 256 млн руб., предлагается назначить временным управляющим Степана Ивяника, есть заявление от «Фармэкспорт Лтд», кипрская компания, сумма задолженности 298 млн руб., предлагается назначить временным управляющим Алексея Чердынского…

Со своего места поднялся Ивяник.

— Ваша честь, — заявил Степан Ивяник, — мы протестуем против того, чтобы «Фармэкспорт» состоял членом совета кредиторов. Задолженность комбината перед «Фармэкспортом» носит фиктивный характер. По существу дела хочу пояснить следующее.

— Да как он смеет! — вскочил с места Санычев. — Ваша честь!

— Демьян Михайлович, сядьте! — велела судья.

— По существу дела хочу пояснить, — повторил Ивяник, — долг «Зари» перед «Фармэкспортом» складывается на шестьдесят процентов из долга за субстанции, которые выращены на оборудовании, принадлежащем «Заре» и арендованном у нее «Фармэкспортом». Это все равно, как если бы я арендовал вашу кухню, испек там из вашей муки пирог, а потом бы еще продал этот пирог вам, включив в цену пирога цену муки и ставки аренды.

На сорок процентов долг «Зари» — это долги за поставку оборудования. И здесь мы имеем ту же картину. «Заре» продают то, что куплено на ее же деньги, и делают это по втрое завышенным ценам. Этот долг не может быть включен в общий реестр, а назначенный судом управляющий должен возбудить дело о мошенничестве против «Фармэкспорта».

Со своего места тяжело встал Гаибов.

— Ваша честь, — сказал он, — «Заря» производит свои лекарства по уникальным технологиям, разработанным именно сотрудниками «Фармэкспорта». К сожалению, именно «Фармэкспорт», а не «Заря» продает наши лекарства в Иране или Чили. У «Зари» нет возможностей, связей и патентов для продажи этих лекарств в Чили. Мы сотрудничаем с «Фармэкспортом», потому что он является одной из лучших, если не лучшей, компаний. Если «Заря» должна «Фармэкспорту», то это просто значит, что «Фармэкспорт» работает лучше «Зари».

Судья молча выслушала объяснения Гаибова.

— У кого-то есть еще соображения по существу иска?

Соображения по существу нашлись у ментовской «шестерки» Опанасика.

— Ваша честь, — сказал он, — фирма «Арс» требует внести в реестр долг в размере 56 млн руб., образовавшийся в результате невыполнения «Зарей» обязательств перед несколькими фирмами, купившими с предоплатой ее лекарства. Это мошеннические контракты, заключенные бывшим директором «Зари» Корзуном непосредственно перед увольнением. Год назад Корзун уже пытался получить по ним деньги. Тогда иск был отвергнут, а Корзун — убит. Учитывая тот факт, что за «Арсом» стоит хорошо всем известный и присутствующий здесь Семен Колунов, у наших правоохранительных органов имеется основание полагать, что Корзун был убит по приказу Колунова, который тогда уже присматривался к «Заре». Мы требуем вычесть сумму этой задолженности до завершения уголовного дела по факту убийства Корзуна.

С места встал сидевший подле Колуна представитель ФСФО.

— Ваша честь! — сказал он. — Это вообще не дело суда, определять, какой долг считать, а какой нет. Это дело временного управляющего, которого и должен назначить суд.

— В таком случае это касается и долгов «Фармэкспорту!» — заорал с места Гаибов.

— Кроме этого, — заявил представитель ФСФО, — комбинат «Заря» является градообразующим предприятием, а его доля в доходах областного бюджета составляет около одиннадцати процентов. Согласно закону о банкротстве, в этих условиях временным управляющим «Зари» может стать только человек, у которого есть лицензия арбитражного управляющего третьей категории, а у Чердынского и Опанасика таких лицензий нет…

— Их вообще ни у кого нет, — опять закричал Гаибов.

— Вот именно. Их нет ни у кого в России, и в этих условиях ФСФО полагает, что временным управляющим «Зари» должен быть назначен представитель ФСФО, глава нашего регионального управления Виктор Шанев.

Со своего места поднялся Александр Белявский, глава «Тарскэнерго». Комбинат всегда имел особое соглашение с энергетиками и платил им деньгами, но две недели назад Белявский позвонил Санычеву и сказал, что комбинат задолжал энергетикам триста миллионов рублей.

Санычев послал энергетиков куда подальше, и они немедленно подали на него в арбитраж. И тут случилось удивительное дело: Санычев предъявил суду договор, в котором черным по белому было сказано, что завод платит энергетикам 92 рубля за мегаватт-час, а суд постановил, что этот договор нарушает законы Российской Федерации. Потому что в России есть закон «О тарифах на электрическую и тепловую энергию», который подобных договоров не предусматривает, а предусматривает одинаковые для всех предприятий области тарифы, уставов ленные региональной энергетической комиссией. И так как тарифы в области составляли 220 рублей за мегаватт-час, то суд и постановил, что Санычев должен энергетикам всю разницу между девяноста двумя и двумястами двадцатью рублями.

«Заря» подала апелляцию, и суд высшей инстанции приостановил решение Тарского арбитражного суда. Приватно Белявский намекнул Санычеву, что готов снять все свои претензии, если тот занесет Белявскому в кабинет семьсот тысяч баксами, и дешевле нельзя никак, потому что уж больно давит на него губернатор. После тройственной встречи Белявский — Чердынский — Нестеренко главный энергетик области, видимо, расстроился и суд отложил, но как только Колун примирился с губернатором, Белявский опять вылез.

— Энергетики, со своей стороны, поддерживают позицию ФСФО, — сказал он. — Господин Щанев — независимый кандидат, в отличие от Ивяника или Чердынского…

— Да какое, к черту, независимый! — заорал Гаибов. — Он для Колуна еще Шакиру банкротил!

— Да ты-то уж молчи! — сказал Белявский. — Довел завод до ручки…

— Я? Я до ручки…

Санычев, казалось, сидел безучастный к оглушительному бардаку. Только под седой, коротко стриженной челкой выступили крупные капли пота.

— Не растили, не строили, суки, — прошептал Санычев.

Нестеренко положил ему руку на плечо.

— Ничего, Демьян Михайлович, пусгь повякают. Это ж кабаре…

С места внезапно поднялся доселе молчавший Фритьоф Гертцки.

— Ваша чьесть, — сказал швед, — я представлять крупный международный концерн «Ланка-Гештальт». Я впервые присутствовать в арбитражном суде, где каждый участник ссылается на уголовные обвинения. Я должен сказать, что я и наш русский партнер, адвокатское бюро «Смальков и К», снимать свой иск и отказываться участвовать в этом цирке, устроенном по приказанию двух гангстеров.

И с этими словами, величественно кивнув, доктор Гертцки покинул зал.

— У кого-нибудь есть еще заявления по существу?

Все глаза почему-то обратились на Семку Колуна, сидевшего в самом конце зала, у центрального прохода. Тот усмехнулся и встал. Деревянные скамьи в зале суда слишком близко стояли друг от друга, а по старости кое-где рассохлись и пошли трещинами. В тот момент, когда Семка вставал, правый карман его щегольского пиджака невзначай зацепился за одну из таких деревянных заусениц. Послышался треск рвущейся ткани, карман оборвался, и в проход между скамьями, на обозрение всем присутствующим, шлепнулся дорогой иностранный ствол, который Колунов на всякий случай притащил в кармане.

Все повернули головы и уставились на ствол. Колун неторопливо наклонился, сцапал ствол и сунул его за пазуху.

— Ну что, — проговорил Семен Семеныч, — я свое слово, считайте, уже сказал.

В зале воцарилось мертвое молчание, а потом судья Гланская откашлялась и произнесла:

— Суд удаляется на совещание. Всем просьба покинуть помещение.

Когда Валерий вышел в коридор, тот уже напоминал муравейник. Напротив, привалившись к стене, беседовали двое — доктор Гертцки и Михаил Краснов. Краснов был крупный в городе бизнесмен, у которого еще с сычевско-корзуновских времен осталось пять процентов акций «Зари» и целая куча ее долгов. Краснов ни то, ни другое не продал, а просто ждал, какая из сторон выиграет, чтобы примкнуть к победителям. При виде Валерия Гертцки пошел было прочь, но Нестеренко его опередил, заступив дорогу.

— Привет, док, — сказал Нестеренко, — давно не общались.

— Но я вряд ли могу общаться с вами, — вежливо ответил иностранец.

— Почему?

— Потому что вы убиваете людей, Валерий Игоревич.

Краснов слегка развел руками, как бы извиняясь перед москвичом за наивность своего собеседника, а Валерий разинул рот и так и стоял, пока доктор Гертцки плавно повернулся и исчез за поворотом коридора.

Спустя полчаса всех позвали обратно в зал.

Елена Петровна Гланская, стройная еще дама пятидесяти лет в строгом деловом костюме и блестящей кофточке, поправила взбитые, как безе, волосы, откашлялась и произнесла:

— Временным управляющим завода назначается Алексей Юрьевич Чердынский.

Представитель ФСФО схватился за сотовый телефон, как за коробочку с валидолом. Юристы Колуна обреченно переглянулись. Шавки Молодарчука аж вспискнули. Колун встал, улыбаясь, как будто ничего не произошло.

***

Валерия Нестеренко арестовали спустя три часа. Он с Санычевым и Викторией Львовной сидели в ресторане «БизнесменЪ», отмечая удачное окончание процесса, когда к ресторану подъехала беленькая гаишная «шестерка». Из «шестерки» высадился толстенький капитан в сопровождении группы автоматчиков и прошел в ресторан.

— Ты Нестеренко? — спросил капитан.

— Ну?

Вместо ответа капитан ударил его кулаком в рот. Валерия отбросило к стене, и тут же двое омоновцев заломили ему руки и принялись чистить им пол. Оставшиеся стражи порядка в том же духе обрабатывали случившихся рядом братков.

После этого Валерия на глазах любопытствующей публики выволокли из здания и усадили в «шестерку». Та взвизгнула и полетела по улицам, вереща мигалкой.

На пустыре за часовым заводом «шестерка» притормозила, менты вылезли из нее и вытащили Валерия. Его подтолкнули к дереву, и напротив Валерия оказался толстый и низкорослый, как пень, милицейский капитан. От капитана несло, как от бочонка с прокисшей капустой. Он был явно и давно пьян.

— Тебе начальство велело передать, — сказал капитан, размахнулся и крепко и страшно саданул Нестеренко ногой под ребра. Слегка оттаявший пустырь был забросан мусором вперемежку с заледеневшей грязью. Валерия отбросило спиной на капот «шестерки».

Пьяный капитан наклонился над ним и сцапал его за воротник.

— Ты, сволочь бандитская, — сказал капитан, — мы вас давили и давить будем! По нашим домам шастают, наших детей грабят, а ты думаешь, мы вас будем терпеть?

Валерий лежал, закрыв глаза.

— Все понял? — сказал капитан.

— Ага, — отозвался Валерий, — а правда, что Демьян вам два джипа подарил?

— Ну, правда.

— А правда, что вы один по пьянке разбили, а другой Спиридону отдали?

Капитан снова ударил Валерия.

Что было после этого — Нестеренко плохо помнил. Его пнули ногами еще несколько раз, посадили в «шестерку» и повезли. «Шестерка» дурно ревела двигателем, подскакивая на ухабах, кровь из рассеченной щеки Валерия капала прямо на модный, изгвазданный на пустыре плащ, и в какой-то момент Валерий ненадолго потерял сознание.

Очнулся он уже в небольшом кабинете, на стуле со скованными за спиной руками. Перед ним был простой стол и канцелярская лампа на гнутой шейке, а за столом сидел тот самый капитан.

Капитан (которого, как выяснилось, звали Родин), потребовал от Нестеренко добровольного признания в убийстве оперуполномоченного Лесько.

— Позови Молодарчука, — ответил Нестеренко.

Но поговорить с Молодарчуком Валерию не дали, а вместо этого, привязав к стулу, нахлобучили ему на голову противогаз и пережали шланг. Дважды Валерий терял сознание, а на третий раз его вырвало морским гребешком и крабом, которыми московский бандит угощался в «Бизнесмене».

Валерия заставили вытереть за собой пол и сводили умыться, а после этого его опять усадили на стул, и капитан зачитал с листа следующее:

"Я, Нестеренко Валерий Игоревич, добровольно признаюсь в нижеследующем:

28 февраля, в 23.47, я подъехал на джипе марки «хаммер», государственный регистрационный номер р-777-ну-77, к общежитию завода «Заря» на улице Корсуновская, дом 4. Когда я остановил машину, ко мне подошел сотрудник 7-го отдела милиции Лесько Андрей Никитич, представился и попросил проверить документы.

Результатами проверки Лесько А. Н, не был удовлетворен и приказал мне выйти из машины, с тем чтобы он мог осмотреть салон автомобиля Так как при мне находилось несколько доз наркотика героина и пистолет «ПМ», права на ношение которого у меня не было, я не мог допустить этого обыска. Ударив Лесько, я вынул пистолет марки «Стар» и выстрелил в Лесько А. Н. Убедившись, что Лесько от полученных ранений скончался на месте, я отнес труп Лесько под кусты, окружавшие общежитие, и вложил в его руку незарегистрированный пистолет «ПМ», предварительно произведя из «ПМ» два выстрела в направлении крыльца общежития Впоследствии я заявил, что Лесько стрелял в меня первым безо всякой причины, и вручил капитану Царькову Я.И, десять тысяч долларов США за прекращение дела в связи с необходимой самообороной".

— Перепиши от руки и распишись, — велел капитан Родин.

— Капитан, — сказал Валерий слабым голосом, — я тебя по стенке размажу. Я из тебя компот сделаю. Ты не понял, во что лезешь, чмо болотное…

Валерий не успел докончить фразы — капитан поднялся со стула, обошел стол и ударил Валерия ногой в грудь. Бандит отлетел в угол, а капитан навалился на Валерия, в руке его блеснул одноразовый шприц.

— Знаешь, откуда мы это взяли? — жарко зашептал капитан, обдавая пленника вонью изо рта, — из притона спидюшников, вчера, ясно? Ща вколем эту штуку тебе и недельку на ней подержим. И будешь ты у нас наркоман конченый и со СПИДом, въехал?

— Тебя закопают раньше, чем я умру от СПИДа, — пробормотал Валерий.

Капитан ударил его так, что Валерий потерял сознание — и на этот раз всерьез и надолго.

***

Когда Валерий очнулся, он обнаружил, что лежит лицом вверх на шконке в маленькой трехместной камере и по противоположной стене ползет бледный, как корешок спаржи, луч от высоко стоящего солнца. Валерий поднял руку, чтобы посмотреть, который час, и обнаружил, что его «лонжин», естественно, кто-то помылил.

Лежал Валерий недолго: дверь камеры отворилась, в нее вошли два мента, подхватили Нестеренко под руки и поволокли наружу Пока его тащили по переходам, Валерий успел заметить свое отражение в косом зеркале: мятые брюки, небритая рожа и отодранный рукав рубашки от Версаче. Щетина была явно однодневной, так что валялся без сознания он, по крайней мере, не двое суток…

В небольшом кабинете, чуть просторней вчерашнего, стоял такой же стол и лампа на гнутой ножке, а за столом сидел полковник Молодарчук. Валерия посадили напротив. Тот сел и, чтоб не упасть, откинулся к стене.

— Ты чего-то сказать мне хотел, козлик, — проговорил Молодарчук, — так я слушаю.

Валерий сидел, закрыв глаза.

— Воды дай, — хрипло сказал московский бандит. Молодарчук встал, подошел к раковине в углу кабинета, напустил в стоявший рядом стакан воды и поставил eго перед Валерием. Вода была ржавая и с какими-то белыми пятнышками, плававшими среди пузырьков.

Валерий жадно воду выпил, раскрыл глаза и стал смотреть на Молодарчука. Молодарчук кивнул, и приведшие Валерия омоновцы зелеными крысами выскочили из кабинета.

— Много о себе воображаешь, да? — усмехнулся Молодарчук.

Валерий безразлично улыбался. Полковник резко нагнулся к его лицу.

— Ты бандит, понял? Ты кусок дерьма! Я тебя буду иметь так, как хочу! Ты застрелил мента! Я мог тебя посадить, понял? Но я дал тебе шанс, а ты этот шанс спустил в сортир! И теперь ты будешь сидеть! Или лежать — ясно?! А ваш гребаный завод я возьму через неделю!

— У тебя есть проблема, начальник, — с трудом усмехнулся Валерий.

— Да? Это у тебя есть проблема…

— Верховцев жив…

— Какой Верховцев? — не понял Молодарчук.

— Который «Приска-Стройкомплект». У которого ты изъял векселя «Зари».

— Я не изымал никаких векселей, — сказал Молодарчук.

— Он жив и дает показания, — повторил Сазан, — он говорит, что он не продавал векселя никакому «Бенаресу». Если на векселях есть передаточная надпись, значит, она фальшивая. Векселя были у него в конторе, а в контору пришли с обыском и векселя изъяли. Акт составили об изъятии…

Валерий снова закрыл глаза и откинулся к стене. Ему было трудно говорить.

— А через час после обыска, — тихо сказал Валерий, — за Верховцевым снова приехали. Двое ментов. Твой штатный киллер Лесько и еше один капитан. Безо всякого ордера. Они надели на Верховцева наручники, посадили в машину и повезли. На полпути капитан вышел, а Лесько с Верховцевым поехали дальше.

Они приехали в какую-то заброшенную деревню, там был проезд и канализационный колодец. Лесько снял с Верховцева наручники, спихнул его в колодец и пару раз выстрелил вниз.

Но Верховцев уцелел. Его ранило, но он сильный мужик, он растопырился и выполз. Грузовик увез его в Кострому, а оттуда он перебрался к родственникам в Москву. Он понимал, что его могут убить, и поэтому он сидел тихо и не высовывался. Когда его нашли, он как раз только-только начинал ходить…

— Кто его нашел? — спросил Молодарчук.

— Официально его нашло управление внутренней безопасности МВД. Они с очень большой охотой слушают его рассказ, Григорий Ефимович. У них как раз какая-то очередная кампания за чистоту рядов, и им очень пригодится громкое дело о векселе «Зари» и о Лесько. Ведь Лесько большею частью убивал для тебя, Григорий Ефимыч? А? Просто для тебя это приходилось делать бесплатно, вот он и сообразил, что если он то же самое будет делать для Спиридона, то никто его не тронет, а бабки, наоборот, будут выплачены…

Молодарчук побледнел, и рука его против воли потянулась к стакану, стоявшему перед Валерием.

— Ты бы с меня браслеты снял, — насмешливо сказал Валерий, — я бы тебе водички подал.

— Кто ведет дело?

— Следователь Лаптев Виктор Михайлович. Телефон подсказать или сам найдешь?

Молодарчук молча встал и вышел из кабинета.

Он вернулся спустя полчаса. Московский авторитет все так же сидел, привалившись спиной к стене. Стакан с мутной водой был допит, а на лбу Нестеренко выступил крупный пот.

— Когда комиссия прилетает? — спросил Нестеренко. — Завтра или сегодня? А то я им сказал, что если меня арестуют, пусть сразу летят…

— Ты что думаешь, бандюк, у тебя в Москве вот так все куплено? — спросил Молодарчук.

— А что поделаешь? — возразил Нестеренко. — Ментов нельзя убивать. Их можно только покупать…

Молодарчук встал и крупными шагами стал расхаживать по кабинету.

— Посадить тебя, может, и не посадят, — спокойно сказал Сазан, — но на пенсию точно выпрут. Да еще пока отмажешься, все деньги просадишь… А знаешь, чем хороша пенсия?

Молодарчук помолчал.

— Тем, что если, например, через два года пенсионер Молодарчук попадет под «Запорожец», то никто, исполать, заказного убийства в этом не усмотрит, дабы отчетность не портить…

— Что ты хочешь? — спросил Молодарчук.

— Векселя.

— С передаточной надписью? — уточнил Молодарчук.

— Нет. Живые векселя, как есть. И постановление о закрытии дела по факту смерти капитана Лесько в связи с отсутствием состава преступления.

— А еще ты ничего не хочешь? — в голосе Молодарчука была скрытая угроза.

— Врача. Вреден ваш город Тарск для моего здоровья…

— А взамен?

— А взамен гражданин Верховцев забудет, кто его в лючке топил.

Начальник областного УВД некоторое время изучал бледное лицо своего собеседника, потом пожал плечами и покинул кабинет.

Они встретились через полтора часа в тюремной больничке. Валерий, одетый, сидел на развороченных простынях и имел куда более приличный вид. Даже мятые штаны у него забрали и вернули отглаженными Валерий внимательно изучил бумаги, сунул в карман и направился к двери.

— За что я особенно люблю вас, ментов, — спокойно сказал бандит, приостанавливаясь у порога, — так это за желание все иметь на халяву. Ну купили бы вы векселя на рынке, по двадцать процентов от номинала, все равно наварили бы на них в пять раз больше… Так нет, завели на Верховцева дело, устроили обыск, стрелять собрались…

Дверь за Валерием захлопнулась.

Молодарчук вернулся к себе в управление. Некоторое время глядел осоловелыми глазами на дверь, потом осторожно поднял трубку и набрал номер.

— Семен Семенович? Ты уж извини за старое, но нам неплохо бы встретиться… По поводу нашего общего знакомого из Москвы…

***

Санычева и Чердьшского Валерий нашел без труда: верхушка завода присутствовала на довольно шумном ужине, который устраивал кандидат в губернаторы Борщак, а оплачивал, натурально, завод.

Единственная присутствовавшая на ужине телекамера немедленно развернулась в сторону Нестеренко, Тот прикрыл объектив рукой, наклонился к оператору и проникновенно спросил:

— Тебе камеру разбить или морду?

— Понял, — сказал оператор. Валерий подошел к столику, за которым сидели Санычев с Чердынским и Виктория Львовна.

— Господи, Валера! — сказала Виктория Львовна. — Тебя… да ты… Да что у тебя с губами…

— Так, — усмехнулся Валерий, — нахально бился лицом о сапог какого-то капитана…

— Вам надо в больницу, — решительно заявил Чердынский, — возьмем справку и будем этих ментов давить…

— Я на справки не размениваюсь, — сказал Валерий. — А у меня тебе, Демьян, подарок к первому апреля…

На стол между закусок лег белый конверт. Санычев, приподняв брови, конверт распечатал и вытащил оттуда векселя «Зари». Чердынский склонился над плечом Демьяна и присвистнул.

— Надеюсь, это настоящие? — спросил Чердынский.

— Не имеет значения, — ответил Валерий. — Если у Молодарчука есть еще, то он влетел на пятнадцать лет с конфискацией имущества… Дай-ка я это дело приберу, у меня оно сохранней будет.

И с этими словами Валерий, забрав векселя, решительно запихал их во внутренний карман пиджака. Помолчав, Валерий затянулся сигаретой и откинулся на спинку стула. Над левым плечом Виктории Львовны неслышной глыбой навис Муха.

— А можно вас пригласить на танец?

Женщина покачала головой.

— Потанцуйте, Виктория Львовна, — сказал Валерий.

Нетушкина недоуменно нахмурилась.

— Валера, что это значит? — спросила она.

— Это значит, что бесплатный сыр кончился, — ответил Чердынский. — Валерий Игоревич был очень добр к заводу и даже схлопотал за него пару синяков, но, как показывает опыт, люди, занятые в бизнесе Валерия Игоревича, за свои синяки меньше тысячи процентов годовых не берут.

Виктория Львовна задумчиво посмотрела на Валерия, склонила голову и встала. Демьян следил за ней жадным взглядом.

Чердынский пододвинул к себе салфетку и нарисовал на ней цифру: $3.000.000.

— Это что? — уточнил Валерий.

— Компенсация за моральный ущерб и потраченное время.

Валерий молчал.

— Валерий Игоревич, — нервно заговорил директор, — так получилось, что вы помогли нам. Если точнее — вы нас просто спасли. Я… я, в конце концов, обязан вам больше чем жизнью, потому что завод для меня больше чем жизнь Но я не буду работать на заводе, который ходит под кем-то: под Молодарчуком, под Спиридоном, под Колуном или под вами И Фархад не будет. Поверь мне, это очень приличные деньги для завода. С учетом расходов на выборы — это максимум, что мы можем дать. Нам придется отказаться от нескольких проектов. Ты берешь эти деньги, и мы говорим друг другу «до свиданья», или мы тоже начинаем воевать. Как с Колуном. Ты согласен?

— Ты говори-говори, — отозвался Валерий, — я слушаю.

— Валера, — сказал сбоку Чердынский, — ведь мы выиграем выборы. Из-за всей этой истории Жечков в таком дерьме, что он пролетит, как фанера над Парижем. Потому что он сейчас губернатор, который по указке Колуна банкротит наш завод. А ты портишь общую картину. Это одно дело, когда мы бедные и несчастные и каждый раз спасаемся от губернатора чудом. И другое дело, когда губернаторский канал скажет, что за нами в регион свиным клином прут московские братки… И если мы проиграем выборы, то нас все равно сожрут и тебя сожрут и тебе ничего не достанется.

— Мы знаем, — сказал Демьян, — что вам предлагал Молодарчук. И что вам предлагал Колун. По правде говоря, я был почти уверен, что вы скажете Колуну «да». Кстати, насколько я знаю, Колун предлагал вам намного меньше.

Валерий помолчал.

— И когда эти деньги?

— Через три месяца после выборов.

Нестеренко недоуменно поднял брови.

— Не понял…

— Валерий Игоревич, вы прекрасно знаете, сколько стоят выборы. Тридцать тысяч долларов минута на центральном телевидении. Плюс — энергетики. Плюс каждый день какой-нибудь сюрприз. Если мы отдадим вам эти деньги сейчас, мы просто пролетим на выборах…

— А когда вы их выиграете, фиг я деньги с вас стребую…

— Валерий Игоревич, мы готовы подписать любое обязательство. Любой контракт. Хотите — вы берете деньги в банке под наше поручительство…

Чердынский внезапно замолчал и повернул голову. Из-за арки к ним легкой танцующей походкой приближался Колун. Колуна сопровождала небольшая свита: парочка мордоворотов, Полтинник да еще Яша Царьков. Яша был сам на себя непохож в дорогом кашемировом свитере и начищенных ботинках из крокодиловой кожи. Местная легенда гласила, что покупать тряпки Колун и Царьков ездили вместе: вообще Колун вот уже вторую неделю не расставался с бывшим ментом и всячески осыпал его знаками внимания.

— Привет, Валера, — сказал Колун, — привет, Демьян. Что, благодарите заступника?

— Хотя бы и благодарим, — ответил Демьян.

— Ты не въезжаешь в ситуацию, Демьян Михайлович, — спокойно сказал Колун. — Как ты думаешь, кто убил Нетушкина?

Санычев помолчал.

— Во всяком случае, не Валерий.

— Ты же сам не раз повторял, Демьян Михалыч. Мы, бандиты, люди без чести и совести. Кидаем лохов на завтрак, обед и ужин. Нестеренко десять лет не видел старого приятеля. Вдруг повстречался. Навел справки, какой у того бизнес… Заинтересовался бизнесом, заказал приятеля и приехал предложить свои услуги напуганному директору.

Валерий побледнел.

— Это же совершенно бессмысленное убийство, — улыбнулся Колун, — мне оно не выгодно. Вам оно не выгодно. Выгоду до сих пор оно принесло одному человеку. Тебе, Валера.

Валерий спокойно встал.

— Я так понимаю, Семен, — сказал он, — что ты не можешь простить всем, кто трахался с Мирославой. Видимо, сравнение не в твою пользу.

Колун машинально потянулся рукой за борт пиджака, потом остановился и, словно избавляясь от наваждения, провел ладонью по волосам.

— Завтра в двенадцать, Валера, — сказал он, — у старого пивзавода.

Повернулся и вышел.

***

Однако Семен Семеныч Колунов не появился в двенадцать у старого пивзавода.

Он провел ночь, как обычно, в своей загородной резиденции, а к половине девятого поехал на работу, в офис фирмы «Тарский лен», председателем совета директоров коей он являлся. Семен Семеныч ехал в бронированном джипе «мерседес», в сопровождении вишневого «лендкрузера».

На перекрестке Чусовой и Амбарной перед джипом остановилась замызганная «четверка», груженная штакетником. За рулем сидел одинокий плюгавый дачник в кепочке. Ободранные штакетины, самого низкого качества, кособокие и с приставшей к доскам корой, торчали из незакрытой задницы машины.

Сидевший за рулем водитель, всем своим видом показывая, что «четверкам» здесь, на левой полосе не место, подъехал к машине как можно ближе, почти касаясь ее бампером.

Красный свет сменился зеленым, но «четверка» не спешила трогаться. Водитель повелительно бибикнул. Дачник, увидевший за собой серебряномордый джип, заспешил и засуетился. Он врубил с испугу третью передачу, «четверка» дернулась, проехала полметра и заглохла. Водитель Колуна снова надавил на клаксон. Из недр «четверки» изверглось облачко черноватого дыма, и в следующую секунду она плавно и неотвратимо начала сползать с крутого подъема.

— Б…н! — невольно вырвалось у водителя.

Зад «четверки» с легким хрустом вляпался в кенгурятник джипа. Одна или две самых длинных штакетины хряпнулись о стекло, но, разумеется, никакого вреда ему не причинили.

Водитель выскочил из джипа и рванул дверцу «четверки»,намереваясь по-свойски разобраться с ее водителем.

Дверца покорно подалась, и в следующую секунду Колун увидел, как водитель отлетает прочь, отброшенный мощной, но бесшумной пулей. Потом раздались выстрелы. Откуда-то из гущи штакетника показалось рыльце гранатомета. Колун рванул дверцу и выкатился из «мерса» В следующую секунду на месте его машины вспух безобразный огненный ком.

Боковым зрением Колун увидел, как рядом сползает на асфальт Яша Царьков, и тут же очередь швырнула крестного отца Тарска на тротуар. Колун нашел еще в себе силы выхватить пистолет. Он расстрелял половину магазина, прежде чем окончательно ослабел, закрыл глаза и откинулся на асфальт с залитым кровью лицом.

Впоследствии паталогоанатом сказал, что в тот момент, когда Колун начал стрелять, он был уже мертв, потому что первая же очередь прошла наискосок через грудь и левое предсердие, и как он стрелял, будучи уже мертвым, не мог понять никто.

Все происшествие не заняло и сорока секунд, — свет на перекрестке мигнул и сменился зеленым, и «четверка» рванула с места, словно поставила себе целью не нарушать правил дорожного движения. Кто-го внутри полоснул по веревкам, удерживавшим штакетник, — старые штакетины с гвоздями вверх раскатились по всей дороге, задерживая преследователей, буде таковые найдутся.

Но преследователей не нашлось — те боевики, что остались в живых, спешили убраться до приезда милиции.

***

Губернатору Жечкову доложили о мясорубке на перекрестке Чусовой и Амбарной около двух часов дня. Некоторое время Виктор Гордеич сидел неподвижно, крутя в коротких пальцах пластмассовую ручку.

Затем ручка сломалась, губернатор нажал кнопку селектора и велел соединить его с Григорием Молодарчуком. Начальник областного УВД отозвался сразу.

— Когда вы арестуете Нестеренко? — без обиняков спросил губернатор.

Молодарчук помолчал.

— Вы имеете в виду сегодняшнее происшествие, Виктор Гордеич?

— Да.

— Это… слишком преждевременное обвинение, Виктор Гордеич. У нас нет никаких улик против Несгеренко.

— А этот ваш милиционер, Лесько, за которого вы его уже брали, — у вас тоже нет улик?

И снова в трубке наступило продолжительное молчание.

— Нет, — сказал наконец Молодарчук, — у меня нет оснований считать, что Валерий Нестеренко превысил пределы необходимой самообороны.

Губернатор, задумчиво сощурившись, нажал на сброс. Потом распорядился в селектор:

— Санычева ко мне. И Нестеренко.

— Когда? — испуганно уточнила секретарша.

— Вчера, — рявкнул Жечков.

***

Когда Валерий вошел в губернаторский кабинет, Санычев был уже там, равно как и его зам — Гаибов. Со стороны официальных властей при диалоге присутствовали сам губернатор и начальник его охраны Кононов. Жечков стремительно обернулся к бандиту.

— А, пришел? Руки помыть успел?

Валерий недоуменно взглянул на свои ладони.

— От крови, — рявкнул губернатор.

— Меня там не было, — спокойно сказал Валерий.

— Ты знаешь, Виктор Гордеич, — добавил из угла Гаибов. — это, вообще-то, не твое дело, расследовать, кто и кого убил. Это дело милиции.

Глаза Жечкова бешено сощурились.

— Это мое дело. — сказал губернатор. — Этот город называется Тарск, а не Чикаго, и я не допущу его переименования.

— А что, Виктор Гордеич, — спокойно спросил Гаибов, — ведь тебя Колун не очень-то устраивал как партнер? Говорят, ты с ним поцапался на предмет того, кому лежать сверху… Так чего ты сейчас истерику катишь?

Гаибов остановился: лицо Жечкова приняло мертвенно-мраморный оттенок, словно на него плеснули импортным отбеливателем.

— Не дразни судьбу, Фархад, — сказал губернатор. — Никого из вашей хевры на заводе не будет. И я для этого ни перед чем не остановлюсь. А теперь вон. Все трое.

***

Валерий нагнал Санычева и его зама у выхода из администрации. Гаибов уже был в плаще, Санычев протягивал гардеробщику номерок.

— Демьян!

Санычев даже не обернулся.

— Колун лгал, и ты прекрасно знаешь, что он лгал.

— Ты еще на Библии поклянись, бандюк.

Голос Санычева звучал так, будто он беседовал не с московским авторитетом, а с инфузорией туфелькой.

— Ты и твой компаньон просрали два завода. Хочешь просрать третий? Сколько человек работало в Алицке и Симакове?

Санычев неторопливо застегивал плащ. У него и у Резоева по-прежнему не было охранников, только сбоку стоял водитель в кожанке, но, видимо, водитель считал ниже своего достоинства подавать плащ боссу.

— Три тысячи в Симакове и пять в Алицке.

— Ты выкинул на помойку восемь тысяч человек только потому, что тебе хотелось ходить в белых воротничках и не пачкать ручки сотрудничеством с бандитами.

Санычев побледнел.

— У тебя… несколько странная манера описывать ситуацию.

— Тебе предлагали помощь. Ты плюнул на помощь и на восемь тысяч рабочих.

— Ты общался с Бармалейчиком? — спросил Санычев. — Он был очень любезен, не так ли? Почти человеком выглядел. Бизнесменом богатым… Знаешь, как он начинал? Он начинал как «крыша» местного консервного заводика… Директор пахал, как ишак, а Бармалейчик вытирал о директора пальцы. И когда директору это надоело, Бармалейчик пристрелил его. А потом он продавал людей чеченцам. Он заместителя мэра продал, потому что тот не угодил центральной группировке. Слупил, говорят, дважды: и с «центра», и чечены поделились… Я не хочу быть в этом списке третьим. Ни при Василии Миронове, по кличке Бармалейчик, ни при Валере Нестеренко, по кличке Сазан…

Санычев молча повернулся и пошел на улицу. Сазан выскочил за ним.

— Подожди! — сказал Валерий. Санычев остановился.

— Яшка, подгони машину, — кивнул он водителю. Тот сбежал с высоких каменных ступеней и исчез за углом.

— Ты совсем блаженный, — сказал Сазан. — Ты хочешь, чтобы все кругом в говне, а ты в шелку, да? Я не убивал Колуна.

— Даже если ты его не убивал, — сказал Санычев, — тебя все равно за это посадят.

— Это Молодарчука посадят, — усмехнулся Сазан, — при очередной проверке.

— А как же ваш воровской закон? Ментов не нанимать…

— Воровской закон действует по отношению к таким, как я. А не по отношению к бл… в погонах.

Санычев нетерпеливо оглянулся. Его черная «Волга» выкатилась из-за угла и затормозила напротив входа в администрацию. Водитель вышел из машины, обогнул ее и открыл заднюю дверцу.

— А кто-то говорил, что собирается только отомстить за Игоря. И все.

— Я соврал, — спокойно сказал Сазан, — у меня профессия такая.

Санычев сделал шаг вниз.

— Ты ничего не получишь, Сазан. Мне поздно меняться на… О черт!

Валерий оглянулся. Вход был обсажен молоденькими туями, с верхних ступеней, где они стояли, открывалась превосходная панорама на одинокий памятник Ильичу, возвышающийся на площади, и на набережную Тары. Бывший обком был выстроен так не случайно: напротив входа в четырехстах метрах не было ни одного дома и ни одного окна, из которого нехороший империалистический снайпер мог бы покуситься на жизнь тарских партийных руководителей. И даже молодые туи, немыслимые здесь еще лет десять назад, были явно высажены по приказанию наивного демократа-губернатора, не осведомленного, что за взрослой туей может когда-нибудь спрятаться киллер.

Прямо к подъезду вела небольшая аллейка, на которую обычно и заруливала машина самого губернатора и всяких важных шишек. Однако сейчас на этой аллейке по каким-то своим охранным делам стоял милицейский «форд». Водитель Санычев а завернул было на аллейку, но «форд» свирепо взмигнул, и водила поспешно сдал «Волгу» назад.

Слишком поспешно. Из-за угла вывернулся раздолбанный военный «газик». Неопытный водитель, не ожидавший помехи, с визгом затормозил. Время для Сазана внезапно приостановилось. Он видел, как неотвратимо сближаются друг с другом корма «Волги» и морда «газика», как сбегает по ступенькам Гаибов в развевающемся плаще, и еще каким-то боковым зрением Сазан внезапно увидел белые «Жигули», припаркованные чуть дальше по набережной, и парня в кожаной куртке, опершегося на крыло «Жигулей».

— Ну что за напасть! — растерянно начал Санычев, — только вчера ремонти…

«Газик» с треском вломился в «Волгу», вминая багажник в глубь салона. Валерий вдруг прыгнул, сшибая директора на землю. Краем глаза он заметил, как «Волга», спружинив, отлетела от удара. Удар был, впрочем, не шибко сильный, если бы даже Санычев сидел в машине, ничего страшного с ним бы не случилось.

Парень в кожаной куртке нырнул в «Жигули».

В следующую секунду «Волга» взорвалась. Полыхнуло откуда-то из-под заднего сиденья. На месте машины вспух безобразный розовый ком. Гаибов, на мгновение высвеченный взрывом, болезенно охнул.

Валерий вскочил.

«Волга» пылала вся. На газоне, отброшенный взрывом, плоской тряпкой лежал водитель директора. Морда «газика» тоже была в огне. Внутри «газика», как бабочка за стеклом, бился горящий человек. Это был незадачливый виновник аварии. Потом в «газике» рванул бензобак, пламя поднялось вверх красным пляшущим петухом, и силуэт человека пропал, как будто на него плеснули красной краской.

Взвизгнули колеса — это рванули с места белые «Жигули». Сазан кинулся к дороге. Из милицейского «форда» выскочил мент с автоматом наперевес и так и замер у открытой дверцы. Валерий отпихнул его и прыгнул внутрь, на водительское место.

Рядом, дыша пивным выхлопом, ворочался толстый постовой.

— Ты-ты что? — изумленно сказал постовой. — Горит же.

Валерий молча врубил скорость. Машину кинуло назад, поверх снежной наледи на газоне и молоденьких туй, под колесами захрустели ветки, мотор взвыл, из-под колес плюнуло грязью со снегом. На мгновение Сазану показалось, что сейчас машина бесславно застрянет на газоне, но сломанные туи, покорно легшие под машину, помогли: «форд» боком проехал по испоганенной губернаторской клумбе, выскочил на мостовую, с визгом развернулся и бросился вслед исчезающей корме «Жигулей».

Постовой, сообразив, что происходит, визжал в рацию:

— Белая «шестерка», номер заляпан грязью, уходит в сторону Чусовой, задержать!

Но задержать «шестерку» не удалось. Когда патрульный «форд» влетел вслед за подозрительной тачкой в первый же двор, попавшийся ей на пути, «шестерка» с распахнутыми дверями мирно стояла перед подъездом старенькой пятиэтажки. Валерий с ментом бросились внутрь: подъезд был сквозной, с той стороны начиналась улица Ботаническая, и по этой улице вдаль убегала неясная корма подозрительно прыткого «Москвича».

Валерий с ментом для порядка облазили дом — вдруг «Москвич» был ни при чем, а обитатели «жигуля» уходили чердаками, но никого не обнаружили, если не считать сношавшейся под стрехой парочки бомжей.

Спустя пятнадцать минут патрульный «форд» вернулся к бывшему зданию обкома. Там уже творилось причитающееся случаю столпотворение. «Волга» выгорела полностью, от машины остался черный сочащийся дымом скелетик. «Газик» еще горел, довольно лениво, чадный дымовой хвост поднимался выше здания бывшего обкома и был легко оборзим еще с набережной. Пожарных еще почему-то не было, зато возле «газика» стояла «скорая помощь» и две милицейские «синеглазки».

Водитель лежал на газоне сломанной куклой. Двое ментов сидели над ним и трогать его не торопились, как кошка не торопится трогать кусок несвежей колбасы.

— Эй! Слушай, — сообразил наконец постовой, — скажи, что это я был за рулем, ладно?

Валерий, не отвечая, выскочил из машины. Откуда-то из-за угла вывернулся его собственный джип. На крыльцо уже выбежала куча народу.

Санычев стоял, прислонившись к стене, совершенно невредимый, и лицо его было цвета проросшей в подвале картошки Он глядел на Валерия вполне бессмысленными глазами, будучи, вероятно, не в силах объять умом простой факт: если бы московский бандит не пристал к нему в фойе и если бы незадачливый «газик» не врезался в заминированную «Волгу», то сейчас бы вместе с водителем в «Волге» сгорел бы он, Демьян Михайлович Санычев, генеральный директор фармкомбината «Заря».

Откуда— то сквозь толпу протиснулся взъерошенный Гаибов, подбежал к директору.

— Демьян, ты в порядке?

— Да, — слабо ответил Санычев.

Медленно охнул и приложил руку к сердцу. Лицо его налилось красным, гендиректор зашатался и упал бы, если б Валерий не подхватил его под мышки. Спустя секунду он, хрипя, уже лежал на грязных ступенях, а Гаибов рвал с него галстук.

— Все хорошо, — кричал Чердынский, — все нормально, это просто приступ! «Скорую»!

Ко входу в губернаторскую резиденцию уже бежали санитары с носилками. Гаибов совал под язык Санычеву какую-то белую таблетку.

Валерий запрыгнул в подкативший джип, захлопнул дверцу:

— Гони за «скорой!»

Оглянувшись в последний раз на творившийся у крыльца бардак, он заметил меж высоких дверей бледное ошеломленное лицо губернатора.

***

Спустя час Нестеренко сидел на подоконнике небольшой палаты в ведомственной больничке «Зари». Эта бьша та самая палата, где две недели назад лечили самого Нестеренко. Демьян Михайлович лежал на высокой пружинной койке, с бессмысленным взглядом и осунувшийся. Он был вполне в сознании: врачи хлопотали вокруг него и кололи какую-то гадость, и постепенно генеральный директор порозовел и задышал все ровнее и ровнее.

Гаибов сидел на другой кровати и курил одну сигарету за другой, пока врач не цыкнул на него.

Замдиректора вышел докурить в коридор и почти сразу вернулся.

Валерий наклонился над Санычевым.

— Где стояла машина? — спросил он. Директор лежал, полуприкрыв глаза.

— Демьян Михайлович, — повторил Валерий, — где стояла машина до того, как подъехала к выходу? В гараже администрации?

— О господи, Валера, — недовольным голосом сзади сказал Гаибов, — да где угодно к ней гостинец могли прилепить. Вон, мытая была машина, кто ее мыл? На мойку, небось, заезжали?

Валерий повернулся к заместителю директора.

— Фархад, тебе не кажется, что пора кончить водить меня за нос?

— Я не понимаю.

— Ты все прекрасно понимаешь. Ты знаешь, кто убил Игоря. Ты знаешь, кто стрелял в меня. Кто по чистой случайности не отправил сегодня на тот свет Демьяна.

— Да помилуй… — нервно улыбнулся Гаибов.

— Следующее покушение будет удачным. Вашего Демьяна Бог хранил два раза, в Симакове и в Алицке. Вы просрали слишком много заводов из-за нежелания сотрудничать с бандитами, чтобы просрать еше и этот.

— Ну что ты молчишь? — заорал Демьян. — Расскажи ему все! Расскажи ему все, чтобы он насрал в штаны и убрался отсюда!

— Что — все? — спросил Сазан.

Гаибов дернул красивым, чувственным ртом.

— Ты думаешь, это люди Колуна? — истерически закричал Гаибов. — Да? Ты думаешь, это его кодла?

— А кто? Ментовка? Гаибов захохотал.

— А тебе не рассказывали, как наш губернатор остался губернатором? Как наш мягкий, демократический Жечков, совершенно не искушенный в аппаратных играх, сохранил за собой этот пост?

— В смысле — как убили Варковского?

— Да. А потом та же история произошла с нашим заводом, — осклабясь, продолжал Гаибов, — губернатор изволил подарить его нам. Но у завода уже был хозяин — Сыч. Хозяин выразил глубокое непонимание случившегося. И очутился на свалке истории. Я даже не понял тогда, что случилось. Я искренне считал, что его прирезал Колун.

— А его прирезал не Колун?

— Колун. Но не самостоятельно. А потому что его попросили. Ты думаешь, он в области случайно монополистом заделался? Милиция случайно его конкурентов сажала?

— И когда ты это узнал?

— Корзун. Старый директор завода, который просил у нас четыре миллиона по подложному контракту. Я имел глупость пожаловаться на это губернатору Жечкову. Он спросил, что мы собираемся делать, и я сказал, что мы наняли фирму «Утес». «На фиг, — сказал губернатор, — этих московских капиталистов. У меня досье на Корзуна, мы утопим его в дерьме так же, как они, только вдвое дешевле». Я отказался от услуг «Утеса». А Корзуна просто-напросто шлепнули.

— И ты сразу понял, кто это сделал?

— Разумеется, нет. Я просто порадовался, как в очередной раз расточились врази завода. Официальное объяснение было то же, что я назвал вам — у Корзуна было слишком много врагов, и он был слишком большим дерьмом. Официальное объяснение кончилось тогда, когда губернатор попросил у меня денег на выборы. Много денег. Гораздо больше, чем надо было, чтобы выиграть выборы. Я сказал, что не могу дать столько. Он намекнул, что завод ему обязан. Я возразил, что он заводу обязан куда больше. Потому что нам завод достался не даром, а за взятку. Взятку лично Жечкову. Не очень большую, но все же это было приличествующее оказии подношение. Он ответил, что мы обязаны кое-чем большим. «Чем же?» — возмутился я. И тут он назвал Сыча и Корзуна.

Сазан повернулся к Санычеву. Тот лежал серым пятном под белым одеялом.

— Это правда?

Голос директора был почти неслышен.

— Да. Игорь был слишком близок к Жечкову. И когда завод рассорился с губернатором, получилось, что Игорь чересчур много знает Гораздо больше, чем мы с Фархадом.

— О чем? О том, как убирали Сыча?

— Был еще Свиблов, — сказал Гаибов, — директор пивоваренного завода. Нашему губернатору очень хотелось прибрать завод. Другой на его месте просто бы обанкротил предприятие, и дело с концом. Но демократ Жечков тогда еще заботился о репутации. Он сначала убил Свиблова, а потом посадил его зама за неуплату налогов, и при этом по всей области распространил слух, что этот зам-де заказал Свиблова. И так как честный губернатор не может посадить зама за убийство, он, по крайней мере, посадит его за неуплату налогов… Вот про Свиблова Игорь точно что-то знал, потому что Жечков пьет, как сапожник, а когда пьяный, может сказать что угодно… И этому мерзавцу было плевать, что Игорь — гениальный ученый…

— Ты ведь не убивал Колуна, Валера? — спросил Демьян с койки. — Но господин губернатор клятвенно обещал тебя за Колуна посадить. Вот точно такая же история случилась и со Свибловым. Господину губернатору не понравилось, что Колун попер вверх. Видимо, Семен Семеныч перегнул палку…

Гаибов нервно крутил сигарету в изящных пальцах.

— Мы не хотели связываться с уголовниками, — прошелестел Санычев, — кончилось тем, что мы связались с губернатором-уголовником.

— А теперь, когда вам все рассказали, — спокойно сказал Гаибов, — убирайтесь.

— Что?

— Убирайся в свою Москву, — заорал Гаибов, — ясно? Я хочу увидеть, как ты сникнешь, как хрен после соития, и слиняешь в темпе! Ты приехал сюда, чтобы прибрать к рукам завод, который плохо лежит, да? Ты был готов накостылять даже самому Спиридону, который ездит по лестницам на джипе и ходит в кроссовках и в малиновом пиджаке? Ты у нас храбрый, да? Вы все, бандюки, храбрые против лохов!

Валерий нехорошо улыбнулся. Верхняя губа его вздернулась, обнажая белые волчьи зубы.

— Сбрось обороты, директор, — тихо сказал Валерий.

— Ты обещал убить убийцу Игоря, да? Жечкова ты тоже убьешь? В России не убили еще ни одного главу региона, не считая Дудаева… Тарск будет вторым после Чечни, да? Не заливай!

Валерий молча отодвинул Гаибова и вышел из палаты.

***

Когда Валерий вернулся в гостиницу, он заметил возле входа большой черный джип. Обитателей джипа не было видно, но, войдя в холл, Валерий увидел двух крепких ребят, сидевших на диване. Вокруг ребят стояли пятеро его парней во главе с Мухой. Муха перехватил Валерия у лестницы.

— У тебя гости, — сказал Муха. И зачем-то прибавил:

— Без оружия.

Валерий вошел в номер.

В большом кожаном кресле, спиной к бару и лицом к занавешенному окну, сидела Мирослава. Она была все в тех же светлых джинсах и рубахе, — видимо, о том, чтобы надеть черное, она как-то не подумала. Возле кресла на полу лежала большая кожаная сумка, в которой поместился бы целый автомат, а на столике перед Мирославой стояли пустой стакан и полная бутылка.

Валерий молча остановился на пороге. Мирослава повернула голову Лицо у нее было мертвое и серое, словно его припорошили пеплом, и при взгляде в ее глаза внутри у Валерия что-то перевернулось. Он стоял и смотрел на нее.

— Я не убивал его, — хрипло сказал Валерий.

— Я знаю, — ответила Мирослава. Она полезла в сумку и вытащила оттуда видеокассету с белой полоской на корешке.

— Он сказал, чтобы я отдала это тебе. Если с ним что-нибудь случится.

Валерий взял кассету, молча пересек комнагу и вставил ее в видеодвойку. Фильм был недолгим — буквально минуты две. Содержательная часть занимала несколько секунд.

— Ты это смотрела? — спросил Сазан.

— Да. Полтинник сказал, что Семен узнал об этом той же ночью. Ему сразу сообщили, и он приказал переписать пленку. На всякий случай. Когда ты пришел, тебе отдали фальшивку.

Валерий еще раз включил воспроизведение. На черно-белом экране появился человек, бегом спускающийся по бетонным ступеням, ведущим от Охотной улицы к набережной Тары. Человек был, видимо, в достаточной панике, чтобы не обратить внимания на телекамеру или вовсе забыть о ней. Когда человек ступил на пятачок, освещенный галогенными фонарями, он стал виден очень хорошо, и даже Валерию не составило труда опознать в нем начальника службы безопасности губернатора Антона Кононова. В левом нижнем углу изображения четко фиксировались дата и время съемки: 15.04.99. 10 часов 42 минуты. Спустя четыре минуты после того, как в Валерия стреляли на пороге гостиницы.

Компромат на продажного мента ходил по областному УВД почти месяц. Не было ничего удивительного в том, что начальник службы безопасности губернатора был об этом компромате осведомлен.

— Полтинник сказал, что, когда человек убивает или убегает, он очень часто делает глупости. Надо убить очень много народу, как Спиридон, чтобы не делать этих глупостей. Вот Антон Василич и попал на пленку, — сказала Мирослава.

Валерий выключил видеодвойку. Последние кусочки головоломки со щелчком встали на место. Не то чтобы у него оставались какие-то сомнения после давешней беседы с верхушкой завода.

— Знаешь, — сказала Мирослава, — у него никогда не было детей. Я его уговорила показаться врачам. Мы должны были ехать в Москву. Послезавтра. А теперь не поедем.

Глава 14

Спустя четыре или пять часов после вышеописанного разговора к загородной губернаторской резиденции подкатил мощный военный тягач. Из окошка высунулся белобрысый солдатик, поправил на голове крокодильей расцветки береточку и спросил:

— Это, что ли, губернаторская дачка?

Навстречу ему вышли двое милиционеров с автоматами и в бронике.

— А ты куда едешь, вояка?

— Да вот, — сказал паренек, — Стрежевский медок прислал. Колоды вынимал, нам на продажу велел везти и Виктору Гордеичу велел кланяться. Хороший медок-то, целебный.

Стрежевский был командиром ракетной части стратегического назначения, стоявшей в шестидесяти километрах на границе области. Мужик он был добродушный и основательный, и в области широко было известно его пристрастие к пчелам. Пчел он разводил самолично, не доверяя это дело ни салабонам, ни офицерам, и на городском рынке нет-нет да и можно было видеть военный грузовик, с борта которого продавали аккуратно завернутые в целлофан куски сочащихся сладостью сот.

Автоматчик подошел к грузовику и заглянул через покрытый холстом борт. Там, в полумраке, прятались два исходящих сладостью ящика да несколько мешков с цементом. Пока грузовик стоял, из леса вылетели несколько пчел и с веселым жужжанием закружились над ящиком.

— Ну так что, командир, пропускаешь? — обратился к нему солдатик. — А то нам обратно ехать надо.

Сам автоматчик пропустить грузовик не мог и взялся за рацию. Спустя пять минут к машине вышел сам начальник губернаторской охраны, Антон Кононов.

— А что за мешки там? — спросил Антон.

— Дык сказано было, чтоб цемент купить, — объяснил белобрысенький.

— Ладно, — милостиво разрешил Антон, — езжай в ворота и налево. У кухни разгрузишься…

Разболтанный армейский грузовик, сопя и кашляя, проехал в ворота, прошел мост через озеро и, надсадно сопя, пополз вверх по крутому повороту. Через десять минут он мирно стоял у хозяйственного блока, боком выходившего к озеру.

Ни охранники у КПП, ни обслуга резиденции не заметили, что в тот миг, когда грузовик закашлялся на подъеме, из неплотно прикрытой створки кузова выскочил худощавый человек в темных джинсах; выскочил и тут же метнулся в лодочный домик.

***

Губернатор области Виктор Гордеич Жечков сладко посапывал под белоснежным, как чертежный ватман, одеялом. Спал губернатор не один — рядом с ним, свернувшись в клубочек, лежала темноволосая хорошенькая девица. Валерий наклонился к девице и, слегка примерившись, ткнул пальцем в сонную артерию. Девица даже не пошевелилась и по-прежнему ровно дышала, только теперь она не спала. Она была без сознания, и Валерий мог быть уверен, что она не помешает предстоящей содержательной беседе.

Холодный глушитель уперся под подбородок губернатору.

— Вставай.

Жечков долго не хотел просыпаться. Потом разлепил глаза, помотал головой и с недоверием в глазах уставился на склонившегося над ним человека. Недоверие быстро сменилось возмущением, возмущение — ужасом. Полные губы Жечкова дернулись.

— Вставай, козлик, — повторил Валерий. — И не шуметь.

— В…вы… — начал губернатор свистящим шепотом.

Валерий молча взвел курок и отступил на шаг.

— Твои мозги будут очень некрасиво смотреться на этой подушке.

Губернатор сел на край кровати, прикрываясь одеялом. С ужасом оглянулся на девушку.

— С дамой ничего не случилось, — негромко пояснил Валерий. — Дама проснется рано утром и долго не сможет сообразить, как это так получилось, что заснула она с губернатором, а проснулась с трупом. Причем не политическим, а самым настоящим. А теперь встань.

Жечков послушно исполнил требуемое. Несмотря на сравнительную молодость, сорокапятилетний губернатор Тарска был не в лучшей физической форме. Поросшая жесткой щетиной и заплывшая жиром грудь переходила в белый одутловатый живот. Между красноватых бедер болтался короткий и тонкий, словно глист, член.

— Оденься, — сказал Валерий. — Вон халат возьми.

Губернатор поспешно завернулся в белый банный халат, из-под которого торчали его босые и кривоватые ноги.

— В гостиную.

Гостиная находилась через дверь от спальни — полукруглая комната с массивным столом дубового дерева и небольшой выгородкой для бара. Свет в ней был предусмотрительно зажжен. Валерий прошел в комнату вслед за губернатором, не опуская пистолета, повелительно повел стволом.

— Садись. На диван.

Губернатор сел. Лицо его, обычно благородного розово-белого цвета, понемногу становилось землистым от страха. «Блин! Тоже мне нашелся правитель», — с презрением отметил про себя Сазан.

— Валерий Игоревич, — наконец сказал Жеч-ков, — я вижу, нам надо объясниться…

— Я тебе говорил, что убью человека, который заказал Игоря?

— Да, но поверьте…

— Я тебе говорил, что убью человека, который заказал меня?

— Это недоразумение…

— Разумеется. Маленькое досадное недоразумение. Я появляюсь на похоронах Игоря, ты говоришь со мной двадцать минут, и через двадцать минут разговора ты просишь начальника своей службы безопасности отвернуть мне голову.

— Это клевета…

Валерий вынул из-за пазухи кассету.

— Колун показывал тебе ее содержимое, так? — усмехнулся Валерий. — Освежить в памяти или не надо?

— Т… ты ничего не докажешь, — сказал губернатор.

— А я ничего и не буду доказывать. Я просто прострелю тебе башку с близкого расстояния и оставлю кассету в видаке. Копии завтра получит центральное телевидение. Вполне сойдет за самоубийство…

Губернатор сглотнул.

— Не люблю, когда в меня стреляют, — продолжал Валерий. — Это мне действует на нервы. И такой уж у меня обычай, что тот, кто меня заказывал, получает сдачу в собственной валюте. Я не вижу причин менять этот обычай ради губернатора Жечкова. А ты видишь?

В гостиной было довольно прохладно, босые ноги Жечкова недовольно терлись друг о дружку. Наверное, губернатор давно не испытывал такого унижения и страха — полураздетый, в собственной резиденции, под дулом пистолета… Валерий помолчал. Ему очень хотелось выстрелить в сидящего перед ним человека, и, хотя он понимал, что делать этого нельзя, искушение было почти непреодолимо.

— Когда ты узнал, что Санычев делает наркотики?

— Что?

— Когда ты узнал, — повторил Сазан, — что главная статья доходов Тарского химико-фармацевтического комбината — это изготовление наркотиков?

— М-месяцев шесть назад.

— Откуда?

— Мне сказал Игорь. Нетушкин.

— Вы подружились?

— В общем-то, да. Он мне в сыновья годился… Он просил, чтобы я надавил на Санычева и позволил ему уехать. Я отговаривал его, говорил, у вас замечательный завод, а он ходил сам не свой. А потом возьми и брякни, что замечательный завод «Заря» платит налоги за счет того, что Игорь делает в ферментере… Я сначала не поверил.

Пистолет в руках Сазана по-прежнему глядел губернатору чуть ниже глаз.

— Потом он рассказал об этой истории, ну когда прежний директор предъявил договора и его застрелили. Сказал, что у «Зари» очень крутая «крыша», что не знает этих людей, но вот директора они убили…

— И ты?

— Я… Я был в шоке… А что я мог сделать? Поставьте себя на мое место, Валерий Игоревич. В области живет полтора миллиона человек. Завод платит треть того, что область получает деньгами. На что мне врачей и учителей кормить?

— На наркоденьги?

— Я что, виноват, что благодаря курсу Центрального банка и правительства химическое предприятие может процветать только при том условии, если оно приторговывает наркотиками? Это я так устроил, да? Я в области… налоги снизил… У меня ни одного местного налога нет, между прочим!

— И что же ты сделал?

Губернатор передернулся.

— Я… я… поговорил с Санычевым.

Брови Сазана взлетели вверх.

— Да? И как эта беседа выглядела? «Демьян Михалыч, я вот знаю, что ты тут дурь у себя синтезируешь, нельзя ли это дело как-то прикрыть?»

— Вы не понимаете. После 17 августа завод вполне мог прожить на одних лекарствах. Экспорт стал прибыльным. Я объяснил Санычеву, что я готов закрыть глаза на то, что было. Но что я не допущу, чтобы у меня в области был свой «золотой треугольник».

— А он?

— Они слишком глубоко завязли. Допустим, они бы и рады прекратить дело. А разве «крыша» им позволит?

Сазан усмехнулся.

— И тогда ты устроил этот мелкий бардак, да?

— А? Что?

— Ты не натравил на завод ФСБ и ты не оставил его в покое, так? А просто начал ему мелко и исподтишка гадить. Взбухать насчет недоплаченных налогов. Сорвал переговоры по «Тарскнефтеоргсинтезу». Распускал слухи о том, что Игорь поругался с Санычевым…

— Но я… Господи, не мог же я допустить, чтобы на наркоденьги они купили еще и всю остальную химию в области! Ведь это… А если бы все всплыло на поверхность? Скандал был бы на весь мир! И представляете, что написали бы красные газеты? Один из немногих демократически настроенных губернаторов оказывает всемерную поддержку людям, которые на заводе в промышленных масштабах синтезируют наркотики. И что именно! Господи, если бы это был какой-нибудь «экстази»! Или даже ЛСД… Но Игорь мне сказал, что, кроме него… что это… ну, научная революция, что ли…

— А ты понимаешь, как это выглядело со стороны? Со стороны это выглядело так, как будто губернатор трясет единственное процветающее предприятие области. Мелко, гадко и глупо… Это твою демократическую репутацию не роняло, а?

Губернатор понурил голову. Сазан внезапно опустил пистолет.

— И почему же ты решил меня пристрелить? Подумал, что я — та самая московская «крыша» комбината?

Жечков еле заметно кивнул.

— Да… Понимаете, убийство Игоря… Это был шок. Чудовищный шок. На нем держалось все. Ведь это он… Я не знаю, как его заставили, но саму идею изобрел он. Это его культуры и его открытие. Это начиналось как игра, как эксперимент. Но Игорь вполне понимал, что делает. Он знал, что он убивает людей. Он знал, что он губит собственную карьеру. Он мог стать великим биофизиком, а он сидел на провинциальном заводе и не мог деться никуда, потому что он придумал эту штуку и он зарабатывал дикие деньги для бандитов. Он мечтал уехать в Америку и заниматься наукой, а его не пускали, потому что он тогда наверняка рано или поздно сдал бы всю шайку…

Я уверен, что Санычев был против убийства. И Гаибов. Что решение было принято в Москве. Им надоело. Шесть месяцев они пытались уломать Игоря. Может, даже понимали что-то насчет таланта… Потом Игорь приходит ко мне и говорит, что он договорился, что может уехать… А потом на похороны приезжает московский бандит на четырех джипах. Что я должен думать? Только одно. Приехал настоящий хозяин завода. И этот настоящий хозяин встает и громко говорит, что он найдет убийц своего дорогого друга, которого сам же и приказал убить…

Валерий присел на один из стульев. Пистолет по-прежнему болтался в его руке.

— И что потом? — с интересом спросил он.

— Я просто… просто сказал Антону. Кононову.

— Что именно?

— Я не понимаю…

— Как это выглядело? — с усмешкой уточнил Сазан. — Я примерно знаю, как мои коллеги отдают приказы об убийстве. А как это делают губернаторы?

— Поймите меня, Валерий Игоревич, — сказал губернатор, — я стоял у могилы Игоря… Это было… в состоянии аффекта.

— Ну да. Слыхал я о мужьях, которые в состоянии аффекта бьют жену топором по голове, но губернатор, который в состоянии аффекта заказывает убийство, — это просто новое слово в юриспруденции. Такой скромный вопрос — когда ты понял, что это не я торгую наркотиками, тебя совесть не затрахала?

Губернатор молчал.

— Валерий Игоревич, — наконец сказал он, — я вижу, вы не все знаете… Мне… мне многое надо вам рассказать… Из того, что объяснял Игорь…

***

Несмотря на позднюю ночь, в спальне генерального директора комбината «Заря» Демьяна Санычева горел неяркий свет.

Сам директор, в рубашке и легких тренировочных брюках, сидел в кресле подле кровати. Напротив него, у стены, поджав ноги по-татарски, расположился Фархад Гаибов. Бывший генеральный директор ЗАО «Фармэкспорт», а ныне временный управляющий «Зари» Алексей Чердынский ходил из угла в угол.

Виктория Львовна долго не хотела уходить от постели Демьяна, но ее-таки свели вниз и напоили снотворным. Теперь она спала этажом ниже, но если бы каким-то чудом она проснулась и поднялась в спальню, она бы с удивлением заметила, что Демьяну Санычеву стало намного лучше.

А если бы вместо нее у постели Санычева оказался врач, то он мог бы с уверенностью констатировать, что то, что днем в больнице посчитали инфарктом миокарда, таковым не являлось, и, судя по всему, речь шла о каком-то мощном и изощренном лекарственном препарате, доза которого стимулировала приступ стенокардии.

— Ты серьезно рассчитываешь, что он это сделает, Алексей? — спросил Санычев. Чердынский медленно кивнул.

— Он вообще куда-то пропал, — нервно сказал Гаибов, — и сотовый не отвечает. И Муха этот его не говорит, где он есть…

— Какая разница? Допустим, он решил пристрелить Жечкова. Но ведь не сам же он туда побежит…

— Ты недооцениваешь крутость таких, как Валера Нестеренко, — спокойно проговорил Чердынский, — и переоцениваешь их ум.

По полутемной спальне пробежал свет фар, и через мгновение за окном послышался шорох гравия под колесами подъехавшего автомобиля.

— Вернулся, — сказал Чердынский, выглянув в окно.

Через минуту Валерий, в мокром кожаном плаще и заляпанных грязью ботинках, вошел в спальню.

— Как здоровье, Демьян? — сказал Нестеренко.

— Лучше. Вот, уснуть не могу…

— Где ты был, Валера? — спросил Гаибов.

— Выяснял кое-какие вопросы. Кстати, Фархад, а почему ты с Игорем вздумал баллотироваться в областную Думу?

Гаибов пожал плечами.

— Странный вопрос. Потому что были выборы… А мы хотели быть уверены, что в областном собрании будут представлены интересы отечественной промышленности… Зачем еще становятся депутатами?

— Чтобы избежать уголовной ответственности.

Гаибов ошеломленно улыбнулся.

— Ну, Валера… Это в ваших кругах, может быть, и принято…

— Ты знаешь, что Игорь переоформил дом и машину на Яну семь месяцев назад? Когда еще никакого Спиридона не было?

— Ну… это дело Игоря…

В дверь вежливо постучали. Валерий обернулся — на пороге, слегка бледный и поддерживаемый под локоток Лешкой Мухой стоял губернатор области.

— Садись, Виктор Гордеич, — сощурился Сазан, — гостем будешь.

Санычев беспокойно завертел головой. Жечков опустился в кресло, стоявшее в углу комнаты.

— У меня к тебе, Демьян, несколько вопросов, — усмехнулся Сазан, — как к профессионалу-биофизику.

— Я не биофизик, — покачал головой Санычев.

— Да. В отличие от Игоря. Демьян Михайлович, ведь Игорь занимался генной инженерией?

— Да.

— Скажи, Демьян Михайлович, ведь кокаин — это наркотик растительного происхождения?

— Да.

— Его возможно синтезировать химическим путем?

— Я не специалист. Но думаю, что будет довольно дорого. Гораздо дороже обычного кокаина. Легче делать другие синтетические наркотики: МДМА, ЛСД.

Валерий кивнул.

— А сколько будет стоить генноинженерный кокаин?

— Что?!

— Насколько я понимаю, — холодно сказал Валерий, — в мире до сих пор существовали только растительные и синтетические наркотики. Никто не пытался получать генноинженерных наркотиков, ведь так? Игорь Нетушкин был первый…

Санычев, слегка побледнев, нашел в себе силы усмехнуться.

— Вы не представляете себе, какую вы чушь несете, Валерий Игоревич. Вы что кончали — ПТУ? Вы ферментер от роллера не можете отличить…

— И в чем же чушь?

— Это невозможно. Если кто-то всерьез задумается над такой проблемой… Кока — эукариот… За синтез кокаина будет отвечать очень сложная последовательность генов, не меньше сорока килобаз. Такая последовательность не влезет в плазмиду…

Валерий прервал директора.

— Можно я опишу процесс так, как мне о нем рассказали?

Санычев только пожал плечами.

— Из листа коки берется клетка, — сказал Валерий. — Та самая, которая синтезирует кокаин. На клетку воздействуют вирусом…

Валерий достал блокнотик и тщательно прочитал название.

— Вирусом Эпштейна — Барра. Это онкологический вирус. Из-за него клетка будет бесконечно делиться. На птичьем вашем языке это называется иммортализация. Получается то, что называется клеточной линией. Берете плашечку на 96 лунок, рассеиваете по лункам клеточные линии и проверяете линии на предмет синтеза коки. На перспективные линии вы воздействуете мутагенами. Если вы очень талантливый биофизик или если вам сказочно повезло, то вы выводите суперпродуцентный штамм. С выходом кокаина до 50% от общей клеточной массы. После этого вы рассаживаете культуру по роллерам, и с учетом того, что штамм у вас получился суспензионный, все, что вам надо, — это регулярно сливать культуру, очищать ее от белка и продавать суперчистый кокаин. Я все правильно разъяснил, Виктор Гордеич?

Губернатор с трудом кивнул, Было ясно, что Нестеренко говорит то, что ему растолковал только что губернатор, а губернатор, в свою очередь, получил объяснения непосредственно от Игоря Нетушкина. Было также ясно, что сам губернатор, в силу интеллигентской ли трусости или иных причин, никогда не решится повторить эти объяснения в лицо Санычеву и Чердынскому.

— Трепло, — прерывисто сказал Чердьшский, имея в виду, очевидно, Игоря.

— Спроси у него, что такое суспензионный штамм, — процедил Гаибов.

— Штамм, который плавает на поверхности. А не крепится к стенкам. Его чистить легче, — любезно сказал Нестеренко. Усмехнулся и добавил:

— Должен сказать, что крайне оригинальная идея. Во-первых, получается дешевле колумбийской коки. Коку надо вырастить, переработать, наконец, перевезти на самолете. А здесь достаточно пары роллеров, умещающихся в лаборатории. Издержки — ноль. Исходный материал не стоит ничего. Вместо тысяч крестьян достаточно одного ученого И, конечно, безопасность. Народ привык, что кокаин возят из Южной Америки. Кому придет в голову, что кокаин можно производить в Магадане или в средней полосе России на заводе «Заря»?

Гаибов прятал глаза. Чердынский сидел, брезгливо усмехаясь.

— Надо сказать, — продолжал Валерий, — что Игорь не остановился на достигнутом. Как всякий гениальный ученый, он стремился не столько подражать природе, сколько превзойти ее. Он принялся экспериментировать дальше, не так ли? На этот раз непосредственно методами генной инженерии. То метильную группу пришьет, то бензольное кольцо к свободному радикалу приварит и так далее… Основными объектами экспериментов были, как я понимаю, кокаин и мескалин. Результатом явилось создание несколько менее высокопродуктивных штаммов, которые, однако, по силе воздействия на человека отличаются от кокаина тем же, чем ЛСД — от марихуаны.

В комнате наступило тяжелое молчание.

— Вы ошиблись в последовательности, Валерий Игоревич. Работы по синтезу генноинженерных наркотиков на базе мескалина, псилобицина и кокаина начались в 1990 году в рамках концерна «Биопрепарат», специализировавшегося на создании бактериологического оружия, — сказал Алексей Чердынский. — Первое, что создал Игорь, были два штамма с условным названием «бета-мескалин» и «бета-кокаин-2». И только в рамках гарского проекта мы потребовали от Игоря создать обычный суперпродуцентный штамм кокаина.

— Почему?

— Вы сами сказали — генноинженерных наркотиков не производил никто и никогда. «Бета-кокаин-2», попади он в руки специалистов, немедленно бы обнаружил свое генноинженерное происхождение. Другое дело кокаин. Вы правильно заметили, что все привыкли к тому, что кокаин производят в Южной Америке, и никто не станет искать производителей кокаина в городе Тарске. С точки зрения Интерпола, это все равно что искать клубнику в Антарктиде.

В спальне стало тихо-тихо. Санычев бледнел на глазах. Его первый зам нервно улыбался. Один Чердынский сидел неподвижно, выпрямившись на стуле, и был столь же спокоен, как и три недели назад во время налета Спиридона. Валерий щелкнул пальцами. Муха почтительно выступил вперед и подал ему папку с желтыми завязочками.

— А почему пуля, Алексей? — спросил Сазан. — Ты мне так красочно расписывал достижения советской военной химии, что я три дня в кабак заходить боялся… Так почему пуля, а не яд?

Чердынский молчал.

— Так я тебе скажу, почему пуля, — проговорил Сазан, — потому что пуля имеет большой воспитательный эффект. Это одно дело, когда ты лезешь на завод, где главный технолог только что захворал и умер, а другое — когда ты лезешь на завод, где главного технолога неведомо кто убил. Боязно. Сорок шансов из ста, что тебя либо пришьют, либо обвинят в этом убийстве. И ты почти выиграл. Колун неделю боялся подойти к заводу, пока не уверил себя, что Игоря убил Спиридон.

Валерий резко встал, отодвинув стул, и принялся расхаживать по комнате. Тень его, похожая на большую летучую мышь, металась за ним по стенам. Нестеренко вдруг резко остановился перед Гаибовым.

— Я одного не понимаю. Вы двое — вы два года бегали от бандитов. Вы два завода сгубили, лишь бы не запачкать воротничок. Зачем? Чтобы через Ирак или кого там начать травить пол-Европы? Ведь вы в Ирак поставляете лекарства, мне Чердынский это как-то сдуру сказал…

— Валерий! Это не правда!

— Заткнись, Фархад, — спокойно сказал Санычев. — Я боюсь, Валерий Игоревич, вы неверно оценили наши мотивы. Ни я, ни Фархад — мы не собирались делать наркотики. Мы купили этот завод, и мы хотели сделать из него конфетку. Купили, между прочим, не совсем бесплатно. Губернатору в карман откатилась некая сумма… сумма, которую я, лично я, занял.

У нас была куча проектов — феноцистин, гамма-лейкин, но, когда мы пришли на завод, мы увидели, что все, что можно украсть, здесь украдено. Физически. Я не цеха имею в виду, я имею в виду, например, запас пробирок… Чтобы реализовать проекты, были нужны деньги. Большие деньги. Но нам их никто не дал. Российские банки были заняты важным делом, они брали бюджетные деньги и на эти деньги кредитовали государство, покупая у него ГКО. Эго приносило им 200% в год, и на хрен им было кредитовать загибающийся химзаводик в городе Парнокопытновске или еще где…

— И вам дал денег Леша Чердынский? — уточнил Сазан.

Истинный хозяин завода даже не шевельнулся.

— Для начала он сказал, что деньги надо вернуть. Те деньги, которые пошли на взятку губернатору. Мелочь, сорок тысяч долларов. Я, кстати, мог бы их вернуть, раскрав еще половину завода. Я не стал. Меня поставили на «счетчик». Это когда… Ах, впрочем, что такое «счетчик», вы знаете…

Санычев помолчал.

— В общем, это была общая идея, — сказал он тихо. — Всем нам был довольно хорошо известен круг вопросов, над которыми работал Игорь в институте. Все это было гораздо сложнее, его темой были измененные состояния сознания, он довольно искренне хотел сконструировать такую штуку, которая обостряет восприятие и не вызывает привыкания… Собственно, он ее почти сделал…

— И как вы уговорили Игоря? Пришли и сказали: слушай, старик, погоди пока с твоим экстрактом гениальности, езжай в Тарск, там есть классный завод, кокаин варить…

— Я не знаю. Они очень хитро себя вели, у него мать была больная, с почками. Мы же в Алицке тоже делали препараты для Судана, ну в рамках договоренностей с Алихани. Они как-то подъехали от меня, дали денег, мать повезли в Швейцарию, говорят, вот, мол, это Тарский химзавод, нам нужно узнать, как сделать феноцистин. Легальная совершенно консультация. А там операция матери делалась в два этапа. Первая операция прошла, а после этого они говорят: «Хочешь вторую — будь добр, паши…» Ну он все им и сделал… Была такая договоренность, что он нам — кокаин, а мы ему на опыты отстегиваем столько, сколько он на Западе еще пять лет не добьется…

— Они — это ты, Леша? — уточнил Валерий, поворачиваясь к Чердынскому.

— Я не собирался этим заниматься, — спокойно сказал Чердынский, — хотя я и бывший кагебешник и вообще, с вашей точки зрения, — «красный». Я вам, кажется, рассказывал, в чем дело. Лекарства — это деньги. Громадные деньги. На избирательную кампанию. На дачу со стульями, инкрустированными самоцветами… Мафия Кремля. Мафия Москвы. Когда ты из года в год лечил в своей больнице самых высокопоставленных чиновников, ты получаешь гигантские права… Мы там на фиг никому не были нужны, на празднике дележки бюджетных денег. А на Западе нас тоже не ждали с распростертыми объятиями…

— И вы решили делать вместо лекарств наркотики?

— А когда в Кремле подписывают контракт на заведомо некачественный инсулин — это что, лучше? — вскрикнул Чердынский. — Когда на строительство завода в Майкопе дают 700 млн долларов и денег нет, — это что, лучше? Когда нам западная фирма впарила устаревшее оборудование для производства медицинских приборов, а в обмен получает нефть и норму прибыли в 4800 процентов, — это как?

— Ты не уточнишь, Леша, кому ты все-таки продавал кокаин? И сколько человек вчера мочили Колуна? И эти люди — они еще работают на Лубянке или уже приватизировались?

— Я ничего не уточню и тебе, Валера, не советую в это дело лезть. Вон господин губернатор и то завод не решился закрыть, а уж губернатор у нас, хотя и завалящий, так покруче московского авторитета будет…

— Я… — с достоинством сказал Жечков, — я… как я мог… четверть областного бюджета…

— Вранье, — осклабился Чердынский. — Дело не в бюджете. Дело в том, что на тебя кое-кто мог серьезно обидеться…

— Кто конкретно? — уточнил Валерий.

— Я уже сказал — не отвечу…

— И так все ясно, — усмехнулся московский авторитет, — ты ведь, Алексей, здешнюю шарашку по линии КГБ курировал. А красные друг друга не бросают… Вот только делать они ничего больше не умеют, кроме как заказывать людей. Даже я или Семка Колун — мы выучились, что есть арбитраж, есть юристы, есть закон купленый, а при тебе осталась только чистая уголовщина. Убитый Варковский, убитый Сыч, убитый Колун. Это даже удивительно, Леша, что под вами ходило полстраны, а вы всего-то и выучились, что мочить, мочить и мочить…

— Это немало, Валера, — холодно бросил Чердынский. — Ты сам с этого начинал.

— Я-то с этого начинал, — усмехнулся Нестеренко, — а вы-то этим кончили.

— А что мне было делать, Валера? — вдруг осипшим голосом сказал Санычев. — Что мне было делать, если мы могли сделать кучу добра, а денег не было, и на рынок нас не пускали? Если бы мой завод не стал делать кокаин, он бы не стал делать и ничего другого. А люди вокруг бы просто сдохли от пьянства, восемь тысяч рабочих… Здесь депрессивный регион, Валерий. Здесь у людей одно будущее — нарваться на нож во время пьяной драки или сесть за то, что кто-то нарвался на твой нож. И я это изменил.

Валерий откинулся в кресле. Н-да. Что и говорить, хорошо герою западного боевика. Он берет штурмом гнездо наркоторговцев, крошит в мелкую щепку всякую упившуюся нечисть, предпочтительно изнасиловавшую пару заложниц или заложников, сжигает кокаин на одном большом костре и пляшет вокруг, размахивая надувным гранатометом и повторяя: «Я самый справедливый!» Легко быть справедливым, когда крошишь в щепку уродов.

А тут кого крошить в щепку?

Людей, которые спасли завод?

— Кто убил Игоря? — спросил Сазан.

Санычев опустил глаза. Губернатор нервно постукивал пальцами по столешнице. Сазан мельком взглянул на него, Жечков смутился и убрал руки.

— Я, — спокойно сказал Чердынский.

Двумя пальцами вынул сигарету изо рта, взмахнул ею в воздухе и неторопливо затушил в стеклянной пепельнице.

— Игорем занимался я, — повторил Чердынский, — точно так же, как и Корзуном. Эти двое, — небрежный кивок в сторону менеджеров, — были поставлены перед фактом. Когда об этом зашел разговор, Демьян Михайлович был категорически против. Просто устроил мне истерику. И до, и после.

— То есть отъезд в Америку был только предлогом? — уточнил Сазан. — Ты убил Игоря, чтобы вернуть себе Яну?

Чердынский брезгливо дернул ртом.

— Я не принимаю деловых решений из-за женщин. Игорь был опасен. Он нам здесь, в России, все сломал — вон Жечков из-за него нам изжогу принялся устраивать. Неужели ты думаешь, что он молчал бы в Америке?

Валерий небрежным жестом сунул руку под пиджак. Чердынский слегка побледнел.

— Валера, я тебя прошу, подумай о Яне. Она не переживет. Она снова колоться начнет, это я тебе гарантирую, я врач… Получится, что у нее убили двух мужчин за три недели…

— Я не принимаю деловых решений из-за женщин, — сказал Сазан.

Выстрел в звуконепроницаемом помещении был оглушителен. Пуля попала Чердынскому точно в переносицу, вдавив внутрь дужку очков. Толстые стекла и ошметки кожи брызнули во все стороны. Чердынский медленно завалился в кресло.

Ствол в руках Валерия плавно качнулся. Теперь дуло глядело прямо в лоб Санычеву.

— Ты меня кинуть хотел, да? — сказал Валерий. — Ты убил Игоря. Ты убил человека, которого сам звал молодым Менделеевым. А потом ты три недели измывался надо мной и тыкал мне в лицо своей честностью…

Директор прерывисто дышал. Гаибов, рядом с ним, сидел совершенно неподвижно. Перед дулом пистолета в обрусевшем таджике вновь проснулся восточный человек: Гаибов слегка улыбался, и его черные, как миндалины, глаза были безразличными и отрешенными, как глаза дервиша, который готовится идти по углям.

— Ты, лох, хотел развести меня — бандита? — продолжал Валерий. — Ты…

Санычев захрипел и медленно стал сползать со взбитых подушек. На этот раз он не прикидывался. Гаибов вскочил.

— Сесть! — заорал Сазан. Ствол дернулся в направлении таджика.

Гаибов, не обращая внимания, хлопотал над старшим товарищем.

— Демьян, Демьянушка, — жарко шептал он, — ничего, мы сейчас укольчик.

Сазан кивнул. Муха молча захватил руки Гаибова и поволок его прочь от свалившегося на пол директора. Гаибов отчаянно забился, но куда там! Его сжимали уже двое — железной хваткой, и пожилой таджик не смог бы справиться ни с одним из этих быков.

Губернатор вскочил со своего стула и кинулся к потерявшему сознание директору.

— Назад, — велел Сазан.

Жечков обернулся. Валерий увидел побелевшее от гнева лицо.

— Убери пушку, бандит, — заорал Жечков. — Демьян, ну прошу тебя, Демьян, о черт, да есть тут кто-нибудь врач…

Но единственный врач, бывший в этой компании, молча сидел в кресле с развороченным затылком. Жечков в отчаянии бросился к Сазану.

— Убирайся, понял? — заорал Жечков. — Я не дам тебе гробить завод, понятно? Это мой завод! То есть — это наш… восемь тысяч рабочих…

— Забыл, как они тебя гробили? — спокойно сказал Сазан. — Статьи в «Тарском вестнике» забыл о себе и своих замах? Ты не понял, что я тебе объяснил? Демьян меня развел, чтобы я тебя пристрелил. Ты поверил тому, что тут Чердынский сказал насчет того, что эти двое Игоря не убивали? А когда Санычев тут из себя инфарктника разыгрывал днем, он тоже не знал, что делает? Они убили Колунова и сказали, что это сделал ты! Они взорвали «Волгу» и сказали, что это сделал ты! Эти двое мне тебя заказали, вьехал? И хотели еще сэкономить на оплате…

Жечков, совершенно белый, опустился на колени рядом с Санычевым.

— Валера, — сказал губернатор, — я не могу… Четверть бюджета… Если ты убьешь Демьяна, тебе и меня придется пристрелить. Или я тебя посажу за Демьяна.

Валерий молча повернулся и вышел из комнаты.

— Вызови «скорую», — бросил он Мухе. На мгновение остановился подле Гаибова.

— И еще. Если вздумаете на меня охотиться, все документы уйдут «Ланке». Я вам тут гарантирую полный букет, от мирового скандала до операции американских спецназовцев…

ЭПИЛОГ

— Господи, Валерочка, как я рада, что ты приехал! А ты вроде поздоровел, а то такой бледный был два месяца назад! Видишь, у нас тут уже клубника цветет, а в Москве как? В Москве, наверное, холоднее?

Валерий Нестеренко, улыбаясь, стоял на песчаной дорожке, ведущей к дому генерального директора. Дело было спустя два месяца после описываемых событий, в середине мая. Снег с директорского участка давно стаял, обнажив неухоженную черную землю, кое-где засыпанную строительным мусором — типичный пейзаж новорусского участка.

Возле дорожки эта черная земля была уложена в грядочку и испещрена аккуратно вырытыми ямками. При каждой ямке лежал саженец низкорослой японской айвы, и в начале дорожки красовалось ведерко с золой и другое — с аммофоской.

Сразу за забором, на тщательно забетонированной площадке, предназначенной для машины Санычева, стояли два темно-вишневых джипа с московскими номерами. Валерий, в джинсах и светлой майке-безрукавке, стоял рядом с дверцей, а рядом с ним улыбалась Виктория Львовна. Руки ее, в резиновых перчатках, были по локоть обсыпаны жирной землей, и издали ее стройная фигурка в перепачканных землей брюках и старой рубашке казалась совсем девичьей. Только вблизи хорошо были заметны и лапки морщинок, разбегающихся от глаз, и рано поседевшие волосы, упрятанные под тугую косынку.

— Да что же мы здесь стоим! Заходи в дом.

На летней веранде было уже тепло и дремотно. Яркое майское солнце сияло сквозь настежь распахнутые французские окна, в стеклянную перегородку билась проснувшаяся жирная муха, и за ней плотоядным взором следил толстый рыжий кот.

Виктория Львовна, отряхивая вымытые руки, опустилась в плетеную качалку у столика, крикнула куда-то в раскрытую дверь:

— Антон! Поставьте нам, пожалуйста, чаю! Потом Дема приедет, мы ужинать будем, а сейчас просто чаю.

Валерий, перегнувшись через ручку кресла, гладил рыжего кота. Тот испуганно косил на незнакомого человека глазом, но не убегал.

— Ты останешься на ужин? — спросила Виктория Львовна. — К нам Жечков ужинать приедет, он часто приезжает, почти каждую неделю…

— Помирились, стало быть? — с едва заметной усмешкой спросил Валерий.

— Помирились, — кивнула Виктория Львовна, — сразу после того, как Демьян заболел… У него же инфаркт был, сразу после покушения, совершенно ужасный, он неделю еле дышал. Ты-то уехал, а вот Виктор Гордеич очень хорошо себя повел. Представляешь — чуть ли не каждый день в больницу ездил, меня утешал, говорил, что все будет хорошо… А выиграл он выборы, знаешь, с каким отрывом? В первом туре семьдесят процентов набрал…

Виктория Львовна помолчала, а затем проговорила:

— Виктор Гордеевич сказал, что вся беда вокруг завода началась из-за этого… Колунова. Хоть и грех так говорить, а как только его убили, так все сразу и нормально стало.

И Виктория Львовна посмотрела на Валерия немного сбоку, настороженно и лукаво, как будто ожидала, что старый приятель Игоря вот сейчас сощурится, подмигнет и признается, что Колуна пристрелил он.

— Никто заводу больше не докучает? — спросил Валерий.

— Совершенно никто не докучает, — сказала Виктория Львовна. — Нам опять льготную электроэнергию дали. Этот Молодарчук такой вежливый ходит, все кредиторы мировое соглашение подписали. Опять же — нам «Тарэксимбанк» кредит дал под гарантию областного бюджета…

— Большой кредит?

— Да.

Виктория Львовна помрачнела.

— У нас же беда была большая. Леша Чердынский сбежал…

— Куда?

Виктория Львовна развела руками.

— Просто растворился в синем воздухе, представляешь? И какие-то деньги, говорят, со счетов снял, заводу от этого было очень трудно. У него, оказывается, были проблемы с зарубежными покупателями, он их надул, они даже сюда приезжали…

— Европейцы?

— А кто их знает? Два араба таких здоровых, и один белый, вальяжный, ну совершенно как итальянских донов в кино рисуют… Два дня с ними Демьян ругался, они денег, видно, требовали. Он с этой компанией расстался, и теперь у нас другой дистрибьютор.

— Сильно шумели?

— Очень. Кончилось тем, что они на завод приезжают, а вокруг завода стоит весь наш тарский СОБР… Собровцы их за ворота не пускают, а потом к ним вышли Демьян с губернатором, и Жечков говорит: «Или вы сию минуту из Тарска убираетесь и никаких претензий к заводу не имеете, или вас из Тарска СОБР вышвырнет…» — Виктория Львовна вздохнула. — Вот кого жалко, так это Яну. Ты просто представь себе — Игоря убили, а Чердынский пропал, и все за месяц… Хорошо хоть квартиру оставил…

Валерий чуть заметно сузил глаза. Квартира от пропавшего Чердынского действительно осталась неплохая: шестикомнатная и в престижной семиэтажке в центре Москвы. Вместе с дачей в Селятине и банковским счетом в Швейцарии, который Чердынский весьма предусмотрительно открыл и на имя жены, это делало его вдову весьма обеспеченной невестой.

— А у Игоря монография на Западе выйдет, — сказала Виктория Львовна, — Игорь, доктор Гертцки и еще какой-то аспирант. На основе опытов, которые Игорь ставил, им только еще контрольную серию проделать, и летом начнут готовить монографию…

Толстый кот встрепенулся. Дверь на террасу открылась, и пожилой охранник, улыбаясь, внес на мельхиоровом подносе пузатый чайник с чашками и грубо нарезанный торт.

— Господи, Антон, да кто же так торт режет? — всполошилась Виктория Львовна. — Ты, вообще, есть, Валера, хочешь?

— Хочу, — сказал Валерий, — я на ужин вряд ли останусь.

Пока Виктория Львовна хлопотала на кухне, Валерий вышел в сад, разглядывая аккуратно нарезанные грядки, из которых уже тянулись кверху зеленые иголочки. Странно было видеть эти грядки на новорусском участке.

Валерий наклонился и вынул из земли тоненький и прозрачный, как луковая кожица, зеленый стебелек с двумя листочками, похожими на сердечко.

— Это редиска, — сказала неслышно подошедшая сзади Виктория Львовна, — видишь, у нее сначала растут два этих смешных листочка из семядоли, а потом уже настоящие листья. Но тут больше сорняков растет, чем редиски. Ужасно много сорняков.

Валерий повертел тонкий стебелек и равнодушно бросил.

— Ты знаешь, Валера, — поколебавшись, сказала Виктория Львовна, — мне кажется, с этими зарубежными партнерами все-таки не все в порядке.

— То есть?

— Мне кажется… завод им заплатил. Несмотря на СОБР и все такое…

— В смысле?

— Ну… Я один раз зашла вечером в кабинет Демьяна, а у него на столе дипломат лежит. Открываю, а там деньги. Представляешь, все доверху набито пачками долларов, и дипломат такой не маленький…

— И что?

— Ничего. Через час дипломата не было, а Демьян со мной разговаривать не стал. А утром Фархад Гафурович в Москву уехал…

Валерий неторопливо щелкнул зажигалкой.

— Не берите себе в голову, тетя Вика, — сказал он, — мало ли зачем по нынешним временам заводу чемодан налички нужен.

На улице под колесами подъехавшей машины заскрипел гравий, штанга ворот поползла в сторону, и водитель директорской «Волги» негодующе забибикал, увидев, что его место занято двумя московскими джипами. Откуда-то вышел один из ребят Сазана, между водителями произошло короткое препирательство, в результате которого московский джип выкатился на улицу, а директорская тачка заняла свое законное место.

Санычев, у калитки, уже обнимал жену. Тревожно поискал глазами по участку, заметил худощавую фигуру Нестеренко у разлапистой елки и напряженно помахал рукой. Валерий вернулся к крыльцу. Рука Санычева, которую он пожал, была холодной и слегка липкой.

— Как завод? — спросил Валерий.

— Дышим помаленьку Вон «Тарскнефтеоргсинтез» на аукционе купили…

Извинившись, Санычев прошел с Валерием наверх в свой кабинет, щелкнул дверцей обшитого деревом сейфа и достал оттуда небольшой серебристый дипломат. Неторопливо отстегнул замки. В дипломате лежали стодолларовые купюры, плотно, как свежая треска на палубе траулера.

— Последние пятьсот тысяч, — сказал директор, — мы в расчете?

— Да.

Директор поколебался, хотел еще что-то спросить, потом махнул рукой.

— Кстати, я слышал, у вас были трудности с арабскими партнерами?

— Единственные мои трудности, — тихо сказал Санычев, — были из-за тех денег, которые ты снял с завода.

Валерий холодно улыбнулся

— На ужин останешься?

— Вряд ли.

— Тогда зачем ты сам приехал?

— Я на кладбище приехал, — сказал Валерий, — кстати, это ты Игорю место выбирал?

— Да. А что? Это самые престижные места…

— Ничего. Просто забавно. Там с одной стороны Сыч, а с другой Спиридон. В полный рост… И между ними ученый лох. Правда, от той штуки, которую изобрел ученый лох, померло значительно больше людей, чем от Спиридона.

Санычев помолчал.

— У Вики, кстати, ребенок будет, — неожиданно сказал директор.

Валерий слегка поднял брови. Сколько было Виктории Львовне? За сорок… правда, выглядела она моложе.

— Мальчик, девочка?

— Еще неизвестно.

— Поздравляю.

Директор упорно смотрел в окно.

— Они будут не такими, как мы, да? — спросил Санычев. — Они не будут выбрасывать директоров из окошек и охотиться на людей, как на белок. У них будет нормальная жизнь и состояние в наследство. К ним не будет приезжать действующий генерал СВР в сопровождении итальянского дона и спрашивать, почему завод прекратил производство наркотиков.

— А черт его знает, — сказал Сазан, — может, и не будут…

Content

Латынина Юлия Саранча

Юлия Латынина Саранча (Бандит-4)

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

ЭПИЛОГ