Николай Леонов

Смерть в прямом эфире

Пролог

Убитый сидел в гримерной, где наводят марафет на телезвезд, свесив голову на грудь. В височной части виднелось небольшое пулевое отверстие.

Убийство произошло за пять минут до прямого эфира, когда диктор первого канала зашел сюда, чтобы положить тон, попудриться да поправить безукоризненную прическу.

Небольшая тумбочка стояла рядом с креслом, где сидел труп, — бывший популярный диктор, любимец женщин... За ней неловко примостился старший следователь городской прокуратуры и писал протокол осмотра места происшествия.

Следователь был полноватый, писать ему на узкой тумбочке было крайне неудобно. Старший оперуполномоченный по особо важным делам полковник милиции Гуров стоял в дверном проеме. Он хотел сказать приятелю, мол, сядь ты как человек, ты сейчас здесь главный. Однако молчал.

Полковник Гуров в данный момент выполнял важную роль швейцара, то есть никого и никуда не пускал. Ни в гримерную, ни из гримерной. Известие об убийстве распространилось по телецентру неимоверно быстро, и все время находились люди, которым было жизненно необходимо войти в небольшую гримерную.

Молоденькая худенькая уборщица в линялом, некогда синем халате требовала тряпку, забытую у тумбочки, так как тряпку обязательно сопрут, а их не напасешься.

Гуров спокойно объяснял: пока он здесь стоит, из комнаты ничего не сопрут.

— Вон лежит в углу! — чуть не плакала женщина. — Я только возьму и уйду.

— Нельзя, в тряпку завернут пистолет, — врал Гуров, преграждая ей путь.

— Раз-ре-ши-те, — раскатывая слова по слогам, рокотал мужчина начальственного вида. — Я член совета директоров!

Гуров смотрел на растущую толпу поверх лысеющей головы молодого начальника:

— Уберите ногу, я испорчу ваш дорогой ботинок. — Отодвинул ногу директора с порога, закрыл дверь и привалился к ней спиной.

Следователь и оперативник работали вместе не первый раз. Гуров поражался тому, как быстро Гойда пишет. Поражался его непробиваемому спокойствию и полному несоответствию округлой, мягкой внешности — поистине железной выдержке и поразительной последовательности в соблюдении каждого пунктика закона. Конечно, уборщице тряпку можно было отдать, а настырного молодого начальника в гримерную на минуту впустить, но только не тогда, когда работал Гойда. Впущен был лишь врач, констатировавший смерть, даже следственная бригада, которой предстояло возиться и возиться, ждала за порогом.

Фотографирование, поиски несуществующих отпечатков пальцев, не имеющих никакого отношения к делу следов — все это было еще впереди.

Разумеется, "швейцаром" можно было поставить не полковника, а сержанта, но Гуров знал: дотошный Гойда никогда ничего просто так не делает. И лучший из московских сыщиков достойно нес свой крест, не отвлекал товарища разговорами, не советовал, что еще необходимо внести в протокол осмотра. Следователь лучше делает свою работу. Пройдет время, и сыщики не раз перечитают его протокол, бывает, единственную бумагу в деле, в которой есть какая-то зацепка, возможность найти что-то новое и ценное, порой решающее.

— Лев Иванович, впускай криминалистов, — сказал Гойда, складывая свои листочки и растирая затекшую поясницу. — Понятые, подойдите, пожалуйста, и распишитесь.

Следователь и опер вышли в коридор, Гойда сказал:

— Вы не стойте здесь, господа, ничего интересного за дверью не происходит. Криминалисты закончат свою работу, дверь я опечатаю.

— С Леней-то попрощаться можно? — спросил кто-то.

— Труп увезут, все остальные вопросы — к телекомпании и родственникам. Похороны. Поминки. Будет ли выставлен гроб и когда.

По коридору приближалась большая группа мужчин явно руководящего вида. Гуров узнал своего непосредственного шефа — начальника главка генерал-лейтенанта Орлова, первого замминистра генерал-полковника Шубина, нескольких контрразведчиков и телезвезд. Сыщик взял следователя за плечо, пошел к выходу.

— Где только я трупы не осматривал, перечислить невозможно, — Гойда покачал головой. — На телецентре не приходилось.

— Ты не знаешь, почему телеведущий — большая потеря для людей, чем учитель, врач или фрезеровщик? — спросил Гуров.

— Не трогай меня, сыщик, — буркнул Гойда. Задрав голову, взглянул на Гурова. — Ты будешь очень смеяться, но у меня с семьей с понедельника путевки в Болгарию.

— Я не буду смеяться, — грустно ответил Гуров. — Ты ведь один на всю прокуратуру.

— Отстань. Дело уже поручено мне.

— Вот тебе и разница между телеведущим и телезрителем.

Глава первая

В кабинете генерала Орлова находились следователь прокуратуры Гойда и два сыщика — полковники Гуров и Крячко. Первый был начальником, и не только потому, что так руководство распорядилось. Гуров родился лидером, мыслил быстрее и конкретнее, пользовался большим авторитетом. Высокий, атлетически сложенный, всегда в строгом костюме, белой рубашке и галстуке, Гуров и внешне разительно отличался от своего друга и подчиненного. Станислав Крячко был ниже на полголовы, круглее телом, предпочитал носить джинсы, свитера и куртки. Милицейские мундиры оперативники надевали редко.

— Я почему-то считал, — рассуждал Гойда, потирая аккуратные ладошки, — что нас соберут в актовом зале, за столом президиума усядутся министр, генпрокурор и дюжина генералов.

— Мне объявили служебное несоответствие, и митинг отменили, — ответил равнодушно Орлов, хотя от "служебного несоответствия" до пенсии меньше шага.

— Верно, ментов надо гнать, пора создавать народное ополчение. — Станислав Крячко был способен съязвить даже над телом друга. Он на собственных поминках сумел бы вставить слово.

Орлов, Гуров и Крячко работали вместе третий десяток лет. Угроза увольнения начальника главка была доказательством бессилия руководства. За последние годы произошло несметное количество заказных убийств, результаты расследования колебались около нуля.

— По закону расследованием руководит следователь прокуратуры. Прошу, — Орлов кивнул Гойде. — Давайте нам задания, поручения, мы расстараемся.

Гойда работал с Орловым и его ребятами не впервые, но подобного не слышал.

— Загородиться хотите, — пробормотал он, а так как от природы был розовощек, стал пунцовым.

— Дурак ты, Игорь, потому и не обижаюсь на тебя, — Орлов хмыкнул, покачал головой. — Тоже мне, щит Тамерлана. Мне сказать нечего, вот я тебя и толкаю слова говорить.

— Разрешите, господин генерал, — сказал Крячко. — Там ребята с Петровки оказались. Я велел людей, прошедших на телецентр по разовым пропускам, переписать, кто успел уйти — отметить. — Взглянул на пунцового следователя и добавил: — Прокурор приказал.

Орлов понял, что опер обманывает, но вида не подал, буркнул одобрительно:

— Дождались, прокуратура не только пишет, но и оперативно распоряжаться способна. Перейдем к существу дела. Что начальство недвусмысленно дало понять: либо раскрываете, либо выкатывайтесь — очередная глупость, по себе судят. Многим в креслах очень удобно, расстаться равносильно смерти. Лично мне все обрыдло, выгонят — только спасибо скажу, у самого уйти сил нет. Хватит об этом. Чувствуете, нас на ковер не потащили, хотя телевизионщиков погибло, как в боевом взводе. Ни одно преступление не раскрыто. Убийство прямо на телецентре и говорить нечего, полный беспредел. Мне заявлено: понадобятся люди — возьмете в городе или в райуправлениях. Словно я могу обойтись без людей. Хорошо, я с начальником МУРа договорюсь, и он мне не сонных мух даст, выделит лучших.

— Я хочу привычных парней, — сказал Гуров.

— Так бери, нам людей много понадобится. Телецентр — это город, там разобраться... — Орлов даже свистнул.

— Мне нужна комната в этом муравейнике, — сказал Гойда. — Иначе половина людей, которых найдут ваши ребята, до прокуратуры и не доберутся.

— Разумно, хотя вряд ли вам, уважаемый, это поможет. Теперь давайте ваши соображения: что случилось, почему убивают не в подъезде, а на телецентре? Лев Иванович, слушаю.

— Я буду говорить долго.

— Значит, сказать нечего.

— Не мой курятник, не разборка среди авторитетов.

— Не разбегайся, прыгай! — довольно грубо сказал Орлов. Обычно он в подобном тоне с Гуровым при посторонних не разговаривал.

Но сыщик лишь улыбнулся, точнее, оскалился, прищурил голубые глаза:

— Существует несколько взаимоисключающих факторов. Стреляли из "вальтера" с глушителем. В помещении таким оружием пользуются профессионалы. Расстояние примерно девять с половиной метров и точно в висок, считай, в десятку. Профессионально. Все остальное — чушь собачья, работа дилетанта. Проход по коридору никак не регламентируется, в любой момент может открыться соседняя дверь. Ясно, убийство совершено без подготовки. Кто станет готовить убийство в таком людном месте? А пистолет профессиональный. Даже бандит не таскает в кармане такое оружие повсюду.

Гуров сделал паузу, затем продолжал:

— Убит диктор. Не комментатор, который может сказать нечто опасное, убит человек, по бумажке читающий чужой текст. Преступника могли схватить на месте. Как ни мало он знал, но что-то убийца знал. До заказчика мы бы не дотянулись, однако направление поисков определить сумели бы. Некто рисковал. А из-за чего рисковал — непонятно.

— Задавать вопросы умеет каждый, — перебил Орлов. — Разводить руками я тоже могу. Что-нибудь конкретное у вас имеется?

— Следует изучить текст, который не озвучил Леонид Голуб. Убежден, поспешность преступления...

— Глупости! — перебил Орлов. Генерала сегодня словно подменили. Он дал слово Гурову, хотя предпочитал, чтобы тот говорил последним, обобщая и анализируя; но обрывал его, разговаривал грубо.

Неожиданно вмешался Станислав Крячко. Он лениво поднялся и сказал:

— Господин генерал, разрешите выйти?

— Коли приспичило, деваться некуда, а иначе сиди, — хмуро ответил Орлов.

— У меня человек вызван, — Станислав смотрел куда-то в угол, было ясно — он врет.

— Сиди, лгать грешно, — Орлов взглянул строго.

— Тогда я по коридору пройдусь, нужен буду — Верочка позовет, — как-то очень по-домашнему произнес Станислав. — Неудобно получается, господин генерал: вы моего непосредственного начальника ругаете, замечу, ни за что. До меня доберетесь — дым пойдет. Я нервничаю, у меня остатки мыслей выветриваются.

— Сиди, болтун, — уже миролюбиво ответил Орлов. — Когда ты меня по званию величаешь, я тоже неважно себя чувствую. Вы, ребята, хотя бы прокуратуры постеснялись. Пользуетесь многолетней дружбой, превращаете оперативное совещание в посиделки... Убили человека — вам начхать. Так вот сообщаю: по тому, как безразлично со мной разговаривал заместитель министра, ясно, что нас готовы принести в жертву общественному мнению. Десятки заказных убийств не раскрыты, никто не понес за это наказания. С подобной практикой пора кончать. В газетах напечатают, по телевидению объявят, что за халатное отношение к своим служебным обязанностям освобождены от занимаемых должностей... — он поднял взгляд на следователя прокуратуры. — И тебя, Игорь Федорович, за компанию, тем более что, согласно нашему замшелому законодательству, именно следователь прокуратуры возглавляет группу по расследованию убийства. Каким образом следователь способен руководить розыском убийцы, известно только Господу Богу.

— Какой дали срок? — спросил Гойда.

— А какой тебе по закону положен, такой и дали. У нас розыскные дела практически срока давности не имеют. Вас удивляет, что я шибко сердитый. А вы не обратили внимания, впервые громкое дело не взято под контроль. Никем. Понятно? Когда начнется рубка голов, под топором ни одна высокопоставленная не окажется. И ФСБ нам не пристегнули, никакой штаб не создали, видимо, и "свободной" прессе сказали: "Кыш!" В приемной никто не толкается. И вообще... — Орлов махнул рукой и не очень внятно закончил: — Я согласен, пора уходить, но ведь кое-что мы в ментовке сделали?

— Не буду размахивать шашкой, еще поборемся. Ты, Петр Николаевич, отдохни, а мы перейдем в свой кабинет, — сказал Гуров, поднимаясь и кивая коллегам на дверь.

В приемной он подмигнул притихшей секретарше, сказал:

— Верочка, напиши в трех экземплярах шапку плана оперативных мероприятий по розыску преступника, совершившего убийство... Далее ты все знаешь. А мы сейчас поработаем над планом, Станислав тебе принесет. Сегодня, как никогда, все бумаги должны быть в ажуре.

— Лев Иванович, — Верочка даже не обратила внимания на юркнувшую по щеке слезинку. — А мне сообщили, что вас всех уже уволили.

— Люди торопятся, потому ошибаются, — Гуров вновь подмигнул, прошел в свой кабинет.

— Прокуратура, давай, у тебя глаз не так замылен, выкладывай. — Он открыл форточку и закурил, жестом показал Станиславу, мол, записывай.

— Торопливость и неподготовленность, — сказал Гойда. — Таковы два качества, отличающих это преступление...

— Торопливый, неподготовленный человек держит в кармане пистолет с глушителем, — усмехнулся Станислав. — И стреляет чуть ли не на глазах у изумленной публики.

— Они должны были заткнуть Леониду рот, не дать ему сказать то, что он собирался сказать, — ответил Гойда. — Если мы выясним, что собирался сказать диктор, мы узнаем, кто организовал преступление. Этот человек не занимает на ОРТ высокой должности, иначе он бы нашел предлог и просто отстранил диктора от эфира.

— Ты умен и достаточно наивен, Игорь, — вмешался Гуров. — Человек, нанявший киллера, может не работать на ОРТ и не иметь к телевидению никакого отношения. Но это вряд ли, я так, немного остудить тебя. Что может добавить к своему тексту диктор? Фразу, интонацию, не более того. Тут нечто иное, друзья. Мне чудится здесь такое: паны дерутся, у холопов чубы летят, в конкретном случае головы. Наши первоначальные действия простые. Убийца не сотрудник телевидения, пришел не по пожарной лестнице, а по заказанному пропуску. На проверку мы направим наших друзей Нестеренко и Котова.

— Их надо снимать из охранного бюро, компенсировать зарплату, откуда дровишки, сэр? — спросил Станислав.

— А мы обнаглеем, — Гуров снял телефонную трубку, набрал номер, когда ему ответили, сказал: — Здравствуй, Капустин, ты не надорвался в своем офисе? Гуров тебя беспокоит.

— Здравия желаю, Лев Иванович, работу подыскиваешь? — ответил начальник охранной фирмы, где работали нужные Гурову люди.

— Если мне понадобится, наверное, я найду начальника рангом повыше.

— Шучу, шучу, слухи дошли тревожные, — Капустин сразу сменил тон.

— Слухи — это хорошо, люди просто так не звонят. Дерьмовые у тебя приятели, я тебе скажу. Для них самая большая радость, если человеку глаз выбьют, а лучше голову проломят.

— Ну, Лев Иванович, извини, сказал не подумавши.

— Ладно, сочтемся. Я вот по какому делу. Хочу на время забрать Нестеренко и Котова.

— Лучших берешь.

— Мне другие не нужны, — Гуров говорил резким, слегка хамоватым тоном. — И в этот раз, Капустин, ты ребят с оклада не снимай, у меня денег нет.

— Интересно, — Капустин снова начал набирать голос. — Я людям плачу, а они на тебя пашут?

— Не очень справедливо, но иного выхода сейчас не вижу. Так что передай, завтра к восьми прошу их в мой кабинет. А тебе советую со мною не ссориться. В жизни всякое может случиться, Капустин. Дома привет передай, — и положил трубку.

— Ты на него чего имеешь? — поинтересовался Станислав.

— Ничего, но он хам и трус, — равнодушно сказал Гуров. — Ты чего молчишь? Ты должен был выяснить все по телефонному звонку, который вызвал гримершу из гримерной.

Крячко, не желая оправдываться, ответил агрессивно:

— Господин полковник, если бы было что-либо интересное, я бы доложил мгновенно. Девицу зовут Зинаида Франтикова. Работает на телевидении около пятнадцати лет, рекомендуется как прекрасный мастер, любит коньяк и брюнетов. Душа компании, заводила, можно сказать, вполне современный человечек. Что еще? Лишних денег не бывает, постоянно в долгах. В одиннадцать тридцать к ней в кресло сел Леонид Голуб, попросил "поправить" лицо и причесать. В прошлом они были близки, расстались мирно, после находились в нормальных товарищеских отношениях. Зина уже припудривала "звезду", когда ее позвали в соседнюю комнату к телефону. Позвала молоденькая девица, помощник редактора, данные ее имеются. Со слов Зинаиды, она извинилась перед Голубом, сказала, мол, ждет важного звонка и сию минуту вернется. Когда она взяла трубку, то услышала частые гудки. Они раздались после того, как Зина сказала: "Слушаю". Она не сомневается: трубку на том конце повесили после ее ответа, а не до. Показания гримерши подтверждают три девушки, находившиеся в комнате, где стоит телефон. Я, к сожалению, беседовал с девушками одновременно, а не порознь, но считаю, они говорят правду. Следователь может всех допросить, — Станислав протянул Гойде листок с записями. — Телефоном пользуются все, многим постоянно звонят. Труп обнаружила, как известно, не Зинаида, а помощник режиссера, которая пришла за Голубом, боясь, что он явится в последнюю минуту.

— Я допрошу всех девиц, — сказал Гойда. — Одна из них теоретически вполне может оказаться соучастницей. Ведь кто-то назвал имя гримерши, Зина не одна там работает. Чтобы позвать к телефону, нужно точно знать, кто сейчас работает в гримерной. Наверняка убийца прошелся несколько раз по коридору, дверь открывается постоянно, он мог видеть мастера, но вряд ли может знать ее по имени. Или может? Конечно, поверхностный допрос конкретных результатов не дает, но почувствовать я могу.

— Я думал об этом, потому разговаривал с девочками чуть небрежно, чтобы соучастница не готовилась к допросу, успокоилась. — Станислав вздохнул, взглянул на Гурова.

— С чего-то начинать надо, начнем традиционно. Хотя убежден: если мы хоть что-нибудь в деле раскопаем, выяснится: здесь все не традиционно, — ответил Гуров.

— Да уж, одно место преступления чего стоит, — Гойда поднялся, прошелся по кабинету. — Интересно, кто и за что меня к такой могилке пристроил? Вроде у меня врагов в прокуратуре нет. Я, Лев Иванович, вашим характером не обладаю, заслуг особых не имею, завистники с кирпичами за углом не стоят.

— Игорь, ты займись своей биографией на досуге, — резко сказал Гуров. — Тебе по рангу положено руководить расследованием, вот и рули. Мы готовы исполнять твои распоряжения.

Следователь-важняк из прокуратуры лишь выглядел не очень серьезно, он был мужик опытный, битый, на подобные подковырки не реагировал.

— Я приказываю, — он сунул в рот жвачку. — Договоритесь на телецентре о выделении мне комнаты с телефоном. Вызвать ко мне с интервалом в один час девушек, с которыми беседовал Станислав. Да, желательно, чтобы комната располагалась неподалеку от места преступления. — Гойда выдержал паузу, взглянул на Гурова и улыбнулся. — А вас, Лев Иванович, учитывая особые заслуги и огромный талант, я попрошу выяснить, каким образом на телевидении, конкретно на ОРТ, появляются наличные деньги, доллары? Кто именно на канале имеет наивысшие левые доходы в валюте, сколько долларов в месяц имел Леонид Голуб? Были ли у него финансовые конфликты с руководством канала? И кто не по должности, а в действительности решает вопрос о размещении рекламы?

— Понял, — Гуров кивнул. — Думаю, проще выявить убийцу, заказчика, собрать необходимые доказательства и завтра к полудню доложить вам результаты.

— Ну, если так проще, то действуйте, я не возражаю, — флегматично ответил Гойда. — Существует еще один путь. Вы, дорогой Лев Иванович, не говорите глупостей о моем руководстве и действуйте по своему усмотрению. Договорились?

— Договорились, — Гуров взглянул на давнего приятеля недобро и продолжал: — Я собирался, используя свои хорошие отношения с помощником прокурора Федулом Ивановичем, разведать, кто это в вашей конторе проникся любовью к старшему следователю, но, учитывая мою большую занятость, решил разведку отложить на будущее.

— Сам дурак! — сказал Гойда. — Будем работать или что?

— Попытаемся работать, — Гуров снял телефонную трубку. — И начну я с восстановления своей давнишней дружбы с известным комментатором ЦТ Александром Туриным.

— Ну не может мой дражайший шеф без блатных ходов, — сказал Станислав.

— А я что, даром пашу огород третий десяток лет? — усмехнулся Гуров. — Можно иногда и урожай собирать.

Три года назад Гуров столкнулся по работе с телезвездой Туриным, оказал ему услугу, а если называть вещи своими именами, так просто спас парню жизнь. В те времена они виделись почти ежедневно. Когда дело закончилось, каждого унесло в свое русло, закрутило в собственных заботах. Но домашний телефон Турина сыщик помнил, сейчас набрал. Трубку, как обычно, сняла жена, сам к телефону не подходил. А вот имя жены Гуров забыл, обратился безлично:

— Здравствуйте, извините за беспокойство, скажите супругу, что его спрашивает некто Гуров. Саша должен меня помнить.

— Здравствуйте, я вас тоже помню. — Женщина замялась, после небольшой паузы сказала: — Подождите минуточку.

Гуров прикрыл трубку рукой, пояснил коллегам:

— Мой звонок не вызвал оваций. Насколько я понимаю, женщина напоминает супругу, что он мужчина.

— Здравствуйте, Лев Иванович, — произнес Турин хорошо поставленным голосом. — Я ждал вашего звонка. По старой дружбе могу сообщить: сегодня у нас состоялось совещание в верхах, где принято решение не вступать в контакты по поводу происшедшей трагедии. Я работник цеха, так что извините.

— Саша, ты в своем уме?

— Именно, — ответил Турин и положил трубку.

Гуров несколько растерялся, хотел улыбнуться, лишь хмыкнул и непотребно выругался.

— Лев Иванович, — произнес укоризненно Станислав. — Вы впервые столкнулись с человеческой трусостью?

— Вроде нет, однако не ожидал, — Гуров наконец положил трубку на место. — Так что же нас ждет в этой конторе, если Саша Турин, которому я... — он махнул рукой и зло сказал: — Ну, держитесь, человечки, мы ведь можем не только по-хорошему.

* * *

...За месяц до описываемых событий промозглым летним вечером шел по Первой Тверской-Ямской некто Юрий Авилов, мужчина лет тридцати, как пишут в милицейских протоколах, среднего роста и среднего телосложения. Юрий не воевал ни в Афгане, ни в Чечне по причине судимости за разбойное нападение. На самом деле и нападения никакого не было, а случилась обычная уличная драка. Однако Авилов двух мужиков изувечил, затем надел на свою голову шляпу одного из нападавших. И ножик выкидной с земли поднял. Такой ерундой один из отдыхавших на тротуаре пытался Юрия напугать. Чужая шляпа на голове, нож в руке, и тут, как на грех, подкатывает милицейская машина. Завладение чужим имуществом с применением оружия — как ни крути, а разбой. И все бы обошлось, да один из драчунов оказался в прошлом комсомольским боссом, в результате суд и срок. Надо сказать, в чем-то парню и повезло: когда из него в отделении признание выколачивали, туда заскочил высокий милицейский чин в штатском. Позже Авилов узнал, что штатский — старший опер с Петровки, полковник милиции и мужик стоящий. Он отнял Юрия у разошедшихся оперативников, умыл в туалете, прочитал бумаги, сказал, что дело дерьмовое и он поговорит с прокурором. Авилов тогда на ментовские примочки внимания не обратил, понял, что вербуют, но до этого не дошло. А позже Юрий узнал, что фамилия мента Гуров и он среди своих в законе.

Прокурор на суде сказал нелестные слова в адрес потерпевших, выразил сомнение, чтобы один трезвый напал на двух пьяных, и попросил у суда наказания ниже низшего срока. В результате Юрий Авилов получил два года общего режима, через год с небольшим был уже на свободе.

В Юрии был спрятан громадный спортивный талант, который так и не раскрылся. Он был физически силен, обладал природной реакцией, имел от рождения поставленный удар. Будь у Юрия другой характер либо попади он в руки настоящего тренера, возможно, Россия получила бы второго Попенченко. Но Авилов был разгильдяем и тренера хорошего в боксе не встретил. Еще он прекрасно стрелял из пистолета, но тоже — потренировался в секции, удивил тренеров и сгинул в небытие. В общем, ничего толкового в спорте из парня не получилось. У Юрия был лишь один плюс: от рождения не терпел спиртного, может, потому, что мать была алкоголичкой, а отца своего Авилов никогда не видел.

Ну, шел парень по Тверской-Ямской, никого не трогал, думал, как свою палатку заиметь, надоело на подхвате работать, но необходимых денег для воплощения мечты не было. Глядь, а дорогу преграждают три стриженых амбала. Если на ринге из Авилова толку не получилось, то в уличной драке он равных не знал, стянул с брюк ремень, обмотал кисть и миролюбиво сказал:

— Топайте, пацаны, я вас не трогаю, — пустые слова, однако форму требовалось соблюсти.

Они стояли ровно в ряд, как поется в песне. Авилов шагнул с тротуара, прием в драке известный — лучше иметь против себя одного противника, чем троих, пробормотал слезливо:

— Все отдам, только не трогайте, — после чего нокаутировал крайнего.

У того подломились ноги, он рухнул на асфальт. Юрий быстро переместился, махнул левой рукой, якобы целясь в лицо, и ударил правой в солнечное сплетение. Живот у парня оказался толстым, рыхлым, кулак вошел словно в тесто. "Не убить бы", — подумал Юрий и сказал оставшемуся стоять бритоголовому:

— Тебе говорили, сопляк, а ты не слушаешься.

Сверкнул свет фар, завизжали тормоза, рядом остановилась "канарейка". Из милицейской машины неторопливо вышли лейтенант и два сержанта, по-дружески подняли "быков", затолкнули в машину, третий шустро нырнул следом за товарищами. Лейтенант козырнул Авилову, представился, спросил:

— Претензии к мальчикам имеете?

— Настроение испортили, — настороженно ответил Юрий. — А так пусть живут.

Улыбка у лейтенанта была простецкая, а взгляд внимательный. Он осмотрел Авилова, тихо сказал:

— Подними руки.

Когда Юрий команду выполнил, мент ловко обыскал его, спросил:

— Какие документы имеешь?

Авилов протянул паспорт, лейтенант сверил фотографию, увидел, что паспорт выдан на основании справки об освобождении, задержал в руке.

— За что "парился"?

— Разбой. На самом деле драка, глупость получилась...

— По уму еще никто не сидел. Смотрю, давно вышел, заедем в участок, проверимся, — лейтенант глядел испытующе.

— Можно, чистый я, за мной ничего.

— Что у тебя в правом кармане брюк?

— Поясной ремень. Когда понял, что не отвяжутся, руку обмотал, чтобы не повредить.

— Ну, ладно, — лейтенант отдал паспорт. — Считай, с меня бутылка, я который месяц мечтаю этим пацанам морду набить, все не складывается. В яслях боксом занимался?

— Самую малость, командир.

— Жаль, что они тебя не грабанули, я бы их устроил по первому классу. — Лейтенант еще не решил, отпускать этого парня или везти в отделение. В человеке чувствовалась внутренняя сила, он мог оказаться серьезным преступником, но у него была возможность бежать, а он стоял. Оружия нет, и этот ремень... Лейтенант вырос из рядовых, был человеком опытным, чувствовал, за парнем ничего нет.

— Ну, бывай, — он протянул руку.

— Спасибо, лейтенант, быть тебе полковником. — Юрий пожал ему руку и неожиданно для себя спросил: — Ты, случаем, полковника Гурова не знаешь?

— Случаем знаю. Ты знаком? — Лейтенант насторожился и подумал, что столкнулся с агентом известного полковника из главка. Так вот откуда у мужика такая уверенность.

Авилов мысль лейтенанта понял, пошутил:

— Я дятлом в жизни не был. Они умирают от сотрясения мозга. Когда мне за драку разбой припаяли, я столкнулся с Гуровым, толковый мужик.

— Еще раз столкнешься, поклон передай, скажи, менты рядовые его знают. — Лейтенант открыл дверцу машины, еще раз кивнул и уехал.

Ни участковый, ни Юрий Авилов не знали что встреча, о которой они говорили, не за горами.

"Канарейка" уехала. Юрий вдел в брюки ремень. Он не обращал внимания на "Волгу", которая давно следила за ним по Ямской. А сидевший в ней мужчина со специфической внешностью оперативника наблюдал и драку, и подъехавшую машину, и разговор, правда, слышать его не мог. У оперативных работников с годами вырабатываются особенности поведения и привычки, различить которые может лишь опытный преступник либо другой оперативник.

Юрий двинулся дальше — жил он у Белорусского вокзала, — когда рядом неожиданно остановилась "Волга". Задняя дверца приоткрылась, и мужской уверенный голос произнес:

— Юрий Сергеевич, садитесь, подвезу. Авилов и не помнил, чтобы его звали по имени-отчеству, несколько опешил, затем разозлился. Он оперся на приоткрытую дверцу и, не видя человека на заднем сиденье, сказал:

— Ну что вы ко мне привязались? Иду спокойно, никого не трогаю...

— Вам к Белорусскому, мне по дороге, садитесь, в ногах правды нет, и пьяные не пристанут.

Авилов сел в машину, взглянул на худощавого мужчину в хорошем костюме, белой рубашке и при галстуке.

— Кажись, я на повышение пошел, небось подполковник, а то и выше.

— А вы физиономист, — сказал неизвестный. — Меня зовут Владимир Леонидович, я руководитель охранной фирмы, вы представляете для нас определенный интерес. Возможно, — добавил он, пожевав сухими губами.

— Считайте, что я вам поверил, Владимир Леонидович, — насмешливо ответил Авилов. — Я так и думал, что охранные фирмы вербуют себе сотрудников ночью на улице.

— Промозгло. — Мужчина передернул худыми плечами, достал из кармана фляжку коньяка, вынул из кармашка переднего сиденья разовый стаканчик. — Не желаете?

— Не употребляю. — Юрию становилось интересно, мелькнула мысль: может, это тот случай, который он давно ждет, и собственная палатка не пустая мечта.

— Я позволю себе. — Мужчина налил в стаканчик коньяка; выпил, сунул в рот жвачку, спросил: — А что, этот лейтенант ваш знакомый?

— В первый раз вижу, — ответил Юрий.

— Он глянул в паспорт и отпустил, на нашу милицию не похоже.

— Я же ничего противозаконного не сделал.

— Избили людей законно? — саркастически спросил Владимир Леонидович.

— Так мент тех парней знает, они у него в печенках сидят. Он их никак посадить не может. История известная: то потерпевших нет, то они сегодня имеются, завтра в отказ идут.

— Я признаюсь, Юрий Сергеевич, мы за вами больше трех месяцев наблюдаем. Нет, не ходим следом, а так, время от времени. Ну, установочки определенные сделали, материальчик кой-какой собрали. В начале лета попал нам в руки один зверек, кажется, Аликом зовут.

— Рыжая челка, передние два зуба золотые? Кликуха Серый?

— Вот-вот, — Владимир Леонидович кивнул. — У нас в банке решетку вырезали, мы этого парня и прихватили. Стали его крутить, ясно, что он не сам по себе. Очень он в ментовку не хотел, начал колоться, дружков называть...

— Я такому "дружку" морду набил. Он хотел, чтобы я за копейки чуть ли не на мокрое пошел, — Юрий возмущенно передернул плечами.

— Насчет "мокрого" он промолчал, а что вы человек на расправу быстрый, сообщил. И в группу "Лисы" вы не пошли, вообще особняком держитесь, хотя с зоной знакомы. Ну, мы в одном месте поинтересовались, в другом, все говорят, мол, Авил, вроде так вас кличут, парень замкнутый, ищет, где хороший куш взять.

— А кто не хочет? — усмехнулся Юрий. — Только один умеет, другой нет. Я бы раскрутился, начальный капитал нужен. У меня в жизни не было денег и не предвидится. Связей серьезных нет, а за копейки рисковать я не стану.

Юрий уже сообразил, что собеседник насчет охранного бюро врет, ищет исполнителя на какое-то дело. И нужен ему человек сильный, решительный, готовый рискнуть, но милиции неизвестный. Давняя судимость Юрия его не пугает, главное, Авилов сейчас ни с кем не связан, стоит особняком. Судя по тачке, одежде, манерам, новый знакомый — человек с деньгами, да, видно, на такое дело у него нужных связей нет. И Юрий подумал:

"Есть Бог, раз он нас свел, человек ищет исполнителя, я ищу солидного заказчика".

— Стрелять приходилось? — неожиданно спросил Владимир Леонидович. Он уже знал, что в юности Авилов увлекался стрельбой, чуть не в сборную Москвы входил, потом бросил.

— С десяти метров в сарай не промахнусь.

— Посмотрим. Иди к нам в охрану, платим валютой. У нас в основном бывшие менты, публика довольно трухлявая, ленивая, нам решительный, быстрый парень не помешает.

"Снова врет, — понял Юрий, однако не насторожился. — Почему не заработать, почую, что дело пахнет керосином, слиняю".

Он считал себя умным, действительно был далеко не глуп, но против профессионалов был мальчишка.

— Я не хочу, чтобы тебя раньше времени в офисе видели. Нас же ментовка просвечивает, ФСБ рядом крутится. Давай завтра в тир смотаемся, я взгляну, как ты оружие в руках держишь. Идет?

— Можно. Только давайте договоримся, уважаемый, коли серьезно, так серьезно. За завтрашний день вы мне сто баксов платите, я же свои коммерческие дела срываю. А дальше решим.

— Договорились, — хозяин кивнул. — Я тебе утром позвоню, потом заеду. А стольник свой держи, — он протянул Авилову сто долларов. — Чтобы спалось тебе спокойнее. Надень спортивный костюм и кроссовки.

— Лады, — Юрий выпрыгнул из остановившейся "Волги", дошел до своего подъезда пешком.

Парню и в голову не могло прийти, что он ступил на бревно, которое с каждым шагом будет становиться все уже и уже, пока не превратится в лезвие ножа.

Утром Юрий стрелял довольно посредственно. Тренер и человек, назвавший себя Владимиром Леонидовичем, наблюдали со стороны. Тренер морщился, наконец не выдержал, подошел к Авилову, поправил ему руку, что-то сказал, вернулся и заявил:

— Я встречал материал и получше. Все зависит от того, как он скоординирован, насколько владеет своей мускулатурой, нервами, много чего. Тренер сборной толком не ответит на вопрос, из кого получится стрелок, а кто умрет посредственностью. Есть такое понятие — чувство выстрела, но никто это чувство в руках не держал, — тренер хохотнул. — Пусть недельку часа по четыре, с интервалами, конечно, постреляет, тогда можно будет сказать. В принципе рука у него есть.

Когда Авилов снял наушники и подошел, Владимир Леонидович сказал:

— Условия прежние, сто долларов в день, тренироваться и жить будешь здесь, тебя всем обеспечат. Через неделю вернемся к этому вопросу. Идет? — Он протянул руку.

— Идет, — Авилов ответил на рукопожатие, задержал ладонь, заглянул ему в глаза. — Учтите, я в человека никогда стрелять не буду.

— Глупости! — Тот выдернул ладонь и поморщился. — Какой же из тебя к черту охранник? Заходи, бери, не бойся, я вегетарианец? Ладно, обождем неделю, может, тренер и забракует тебя.

Через час Грек, который был начальником, вербовавшим Авилова, сидел в кабинете одного из сотрудников администрации президента.

Хозяин кабинета был выдвинут сюда большими деньгами. Президента обкладывали, как первобытный человек обкладывал мамонта, — гиганта окружали маленькие люди. Каждый человечек в отдельности почти ничего не значил, но скопом они составляли непробиваемую стену.

Грек смотрел на хозяина кабинета уважительно, но несколько скептически. Сам он был специалистом, заменить его можно только другим специалистом, в то время как хозяина кабинета можно заменить кем угодно, хоть официантом. Грек — осколок империи, некогда именовавшейся КГБ, — повидал столько начальников, что их не то что запомнить по имени, пересчитать невозможно. Они исчезли, испарились, а Грека все передвигали по шахматной доске, называли то пешкой, то фигурой значимой, он играл и за черных, и за белых, порой даже объявлял шах, затем терялся среди других фигур, но снять его с доски не мог ни один гроссмейстер. Без греков не складывалась партия, невозможно было вести игру.

— Я вами недоволен, Николай Леонидович, крайне недоволен, — истинного имени-отчества не знал даже шеф. — Вам поручили серьезное задание, а вы, извините, ерундой занимаетесь. — Он покосился на телефон.

А Грек насмешливо подумал: ты слишком мелок, чтобы твой кабинет прослушивать. Если такими заниматься, никакой аппаратуры не хватит.

— Вы должны подготовить... — чиновник вновь покосился на телефон и понизил голос до шепота: — Киллера! А вы подбираете на улице мелкого уголовника, начинаете его обучать стрельбе.

Грек мог спросить: а где взять нужного человека? Он должен быть не связан с уголовным миром, верен, молчалив и одинок. Он должен быть неизвестен ментовке и ФСБ, но согласиться выполнить задание. Спокойный, уравновешенный, сильный и ловкий, а стрелять он может и средне, так как расстояние будет ерундовым, несколько шагов. Главное, исполнителя не должны подвести нервы. Может, пригласить из "Альфы" и оповестить о теракте человек сто?

Грек молча слушал словоблудие чиновного дилетанта, хотел напомнить ему, что даже американская машина использовала двинутого по фазе Освальда. Классные специалисты существуют, но они известны, как кинозвезды. А принцип "домино" придумал не он, Грек, этот принцип родился вместе с мафией.

Вышеописываемые события происходили в августе, а сегодня, в начале сентября, в день, когда был убит диктор телевидения, сыщик Гуров освободился поздно. Он взглянул на часы, прикинул, что успевает к концу спектакля, и поехал к театру, чтобы встретить Марию. Цветы он не купил, знал — актрису будет поджидать достаточное количество сумасшедших с букетами.

Все было, как он и предвидел. Стоило Марии выйти из служебных дверей театра, к ней бросилось несколько мужчин, каждый протягивал цветы. Гуров подошел, большинство знали его и невольно отступили.

Мария одарила сыщика неласковым взглядом, но твердо взяла под руку. Он поцеловал актрису в висок.

— Возьми букетик, люди старались, — сказал Гуров громко.

— Взять у одного — обидеть остальных, — ответила Мария, улыбнулась окружающим: — Спасибо, мальчики, тронута вниманием, жду вас послезавтра. Моего дражайшего наверняка не будет, и мы закатимся куда-нибудь выпить по рюмке водки.

Когда они сели в машину, Гуров сказал:

— Принципиально заявлюсь.

— Не болтай, командир. Я уже слышала, что Леню убили. Розыском займешься ты? — Мария успела обучиться профессиональным выражениям. — Я не произношу слов "ужас" и "кошмар", в Москве убивают ежедневно. Говорят, ты талантлив, докажи ублюдкам, что заказные убийства раскрываются. Вытащи мразь на свет Божий, поглядим, что потянется.

— Автоматная очередь, — ответил Гуров.

— А в тебя никогда не стреляли? Ты выбрал профессию, мы ее терпим... — Мария говорила жестко, на грани срыва.

— Я постараюсь, Маша.

Ночь они не спали, молча лежали рядом. Когда начало светать, Мария встала, вела себя так, словно ничего не случилось. Накинула халат, туго подпоясалась, сварила чашку кофе, принесла Гурову в постель, спросила:

— Тебе нельзя выпить рюмку коньяка?

— Мне теперь долго будет нельзя, — он сел в кровати, отхлебнул кофе.

— И почему такая жизнь мерзкая? Живи мы в цивилизованной стране...

— Скажи еще, если бы был Бог! — перебил Гуров. — Мы с тобой не можем жить в другой стране. Как любое животное, не можем сменить среду обитания. Рыба плавает, птица летает, мы родились и живем в России.

— Тебе умышленно всучили это дело?

— Такая у меня работа и должность подходящая. Кроме меня самого, виновных нет.

— Можешь быть уверен, я от тебя не отступлюсь, хотя и надоел ты мне чертовски. Самое неприятное в моем положении даже не то, что театр и кино отнимают все силы. Плохо, что я люблю тебя и не могу бросить к чертовой матери. Допивай кофе, делай свою изуверскую гимнастику, отправляйся и не думай обо мне, — она чуть заметно усмехнулась. — Хотя ты и не думаешь.

Он выпрыгнул из постели, обнял Марию так, что она задохнулась, и упал с ней обратно в постель... Встали они примерно через час и занялись каждый своим делом.

Глава вторая

Опергруппа работала. Обстановка в кабинете Гурова изменилась, не шутил даже Станислав.

Установили людей, что прошли на телецентр через бюро пропусков, всех проверили по оперучетам. Переговорили со штатными сотрудниками, которые эти пропуска заказывали, выяснили, находились ли приглашенные в редакциях в момент совершения убийства. По каждому факту отписали рапорты, которые Гуров небрежно прочитал. Он был убежден: традиционный метод розыска ничего не даст, собака зарыта в другом месте.

Станислав предложил попытаться установить местопребывание известных розыску киллеров. Гуров махнул рукой, спросил:

— Станислав, ты бы согласился стрелять в подобной обстановке? Нет! А профессиональные убийцы выжили из ума? Если бы пригласили профессионала, он бы сам определил время и место выстрела, к телевидению он даже бы не подошел.

С раннего утра и до семи вечера занимались установками и различными проверками, позже изводили бумагу и чернила, писали и писали. Оперативники занимались тяжелой бессмысленной работой. В кипе бумаг, которую они изготовляли ежедневно, никакой зацепки не существовало. Гуров работал меньше всех, часами сидел за столом, смотрел в окно, изредка подбадривая товарищей:

— Противно, знаю, сам терпеть не могу писать никчемные рапорты, приходится. Когда бюрократы призовут нас к ответу, мы должны воспользоваться их же оружием, мол, мы работаем, извольте ознакомиться.

Лишь однажды Станислав пошутил:

— Как написано в "Золотом ключике": еще десять тысяч ведер — и золотой ключик у нас в кармане.

— Все это вздор, нужен агентурный подход. Только я не знаю, кого и к кому подводить и кого вербовать. Это чужой стадион, я даже не ведаю, во что на нем играют, — ответил Гуров.

Только следователь Гойда допрашивал людей, которых ему доставляли оперативники, и не огрызался. На пятый день безуспешной работы он передал Гурову листок с фамилией и адресом и сказал:

— Эта девушка что-то скрывает. Я не стал на нее давить, так как, кроме интуитивной уверенности, ничего не имею. Она работает в буфете, в момент убийства находилась в кабинете, расположенном через дверь от нашей гримерной. У нее в этой комнате помощником режиссера работает подруга, они вместе учились в школе. Почему врет буфетчица, что она скрывает, непонятно. Но что она врет и недоговаривает, могу поклясться.

— Давыдова Нина Петровна, двадцать пять лет, образование среднее, проживает... работает уборщицей.

— Была уборщица, сейчас буфетчица, я написал, как она числится в штатном расписании, — пояснил Гойда.

— Внешние данные, манера одеваться и говорить? — спросил Гуров.

Прежде чем ответить, Гойда взглянул недоуменно, пожал плечами — обычная девчонка московского розлива. Гуров же ничего объяснять следователю не стал: предстояла оперативная разработка, прокуратура о ней знать не обязана. Сыщик верил следователю, но существует порядок, человек должен знать только то, что ему необходимо для работы.

Гуров запер свой сейф уже около восьми вечера и попросил Станислава отвезти его домой, мол, кончился бензин.

Станислав слишком хорошо знал друга, чтобы поверить в его байку.

Когда они приехали к Гурову и стали варить традиционные пельмени, Станислав сказал:

— Ну, выкладывай.

Гуров молча протянул другу листок с установочными данными на буфетчицу, пояснил:

— Следователь убежден, что девица на допросе недоговаривает.

— И ты предлагаешь подвести мою Катюшу Сметанину? Обсудим, не так все просто. Катерина сменила цвет. Потом объясню. Не хотел тебе до времени говорить, но у меня тоже новости. — Станислав замолчал, уже жалея о сказанном. Слишком серьезная была его версия и совершенно сырая. Зачем болтать раньше времени? Лева в случае неудачи издеваться не станет, но он перенапряжен, издерган, и совершенно ни к чему дразнить его и напрасно обнадеживать.

— А ты реши просто, — Гуров слил пельмени, выложил на сковородку, чтобы слегка поджарить. — Если я могу конкретно помочь, говори, если нет, работай один, пока не получишь дополнительную информацию.

— Сам знаю, не дави, — огрызнулся Станислав и тут же продолжил: — Понимаешь, я все эти дни шатался по коридору у дверей гримерной, изучил, кто работает в соседних кабинетах, кто и когда входит и выходит, естественно, со всеми перезнакомился. В основном это девушки, парней значительно меньше, и все знают, кто я такой и откуда. Неожиданно позавчера одна девица спросила меня, не присылали ли мы своего сотрудника еще до убийства диктора? Понятно, я сказал, что присылали, назвал вымышленные приметы. А девушка и говорит: значит, она ошиблась и видела совсем другого мужчину. Короче, я установил, что за два дня до убийства в коридоре заметили мужчину, который, как и я, проходил несколько раз мимо гримерной. Он ни в один кабинет не заходил, шел, не останавливаясь, вскоре возвращался. Я проверил, никто из редакции похожего человека к себе не приглашал, пропуск не заказывал. Народу там толчется уйма, но сотрудники знают друг друга, по крайней мере, в лицо. Того мужчину видела не одна девушка, а несколько, я со всеми переговорил, данные их переписал, но рапорт не подавал. Нам такую бумагу в деле иметь ни к чему. Проходил неизвестный, приметы усредненные, только все отмечают: шел он медленнее, чем ходят телевизионщики, которые в основном бегают. Мужчина подходящего возраста, очень спокойный. И чем ты можешь помочь?

— Тем, что выслушал, ты не таскаешь груз в одиночестве. Как он выглядит?

— Лет тридцати, моего роста и телосложения, хорошо тренирован, физически силен. Блондинистый, коротко стриженный, одет, как и большинство: кроссовки, джинсы, куртка кожаная турецкая. Последнее девчонки безошибочно определили.

— Откуда информация о тренированности и силе? — спросил Гуров, выкладывая пельмени на тарелки.

— Тут чистое везение. Одна из девушек спросила у парня-оператора, мол, что за мужик у нас появился? Тот глянул, пожал плечами, в шутку предложил познакомить, а парня невольно запомнил. Тот оператор — мастер спорта по гимнастике и в человеческой физике понимает. Как профессионал он отметил, что человек шел вверх по лестнице, держа руки в карманах куртки, и шаг у него был пружинистый и легкий, и корпусом он не вихлял. Оператор мне объяснил: так идти может лишь хорошо тренированный человек, даже просто сильный парень хоть раз, а помог бы себе руками, схватился бы за поручень, либо просто вынул руки из карманов.

— Да-да, — Гуров кивнул. — Интересно только, что с этим делать? Такие приметы нам помочь не могут. Но парень занятный. Ты его описываешь, а я словно вижу, будто встречал.

Они быстро расправились с пельменями, Гуров налил кофе, Станислав недовольно сказал:

— Ты старший, должен заботиться о моральном состоянии команды. Мне надоели пельмени, бульон из кубиков, сухой закон.

Жизнь и так достаточно хреновая. Ищи нам какого-нибудь продюсера, нужны деньги.

— Серьезно? Ну ты, Станислав, оригинал. Никому не нужны, а тебе вынь да положь! Что ты говорил о Кате Сметаниной? Какие возникли сложности?

— Катерина влюбилась! Даже не так! У нее серьезный роман с "новым русским". И молодой мужик со своими миллионами и "Мерседесами" сдался на милость победителя. Я ее увидел, не узнал. Деньги, Лев Иванович, страшная сила!

— Скажи что-нибудь пооригинальнее, — вставил Гуров. — А ты здесь при чем? Ты девушку к себе в койку не тащишь.

— Ты правильно выразился, я теперь абсолютно ни при чем. Об этом мне девушка вежливо, но недвусмысленно сообщила. У нее ныне четкий распорядок дня, который начинается значительно позже полудня. Уйма забот. Массаж. Парикмахер. Новые подруги... Магазины... Опер тут не вписывается. И ни с какой буфетчицей она знакомиться не пожелает, тратить на нее время и пить в подсобке не будет.

— Станислав, как получилось, что у нас нет ни одного подходящего агента? — спросил Гуров.

— А мы последнее время все в высших сферах кувыркаемся.

— Раз Игорь Гойда сказал, что девица что-то скрывает, значит, так оно и есть.

— А чего ты от меня хочешь? У тебя жена актриса, обратись к ней, Марии полезно пообщаться с простым народом.

— Интересно, — Гуров кивнул. — Давай еще что-нибудь.

— Надень старый костюмчик, пару дней не брейся, дерни стакан и валяй сам.

— А если ты? — В голосе Гурова прозвучала просьба.

— Мне при моих внешних данных понадобится месяц и более, с непредсказуемым результатом. А нам нужен ответ через два-три дня.

— Вот попали, на ровном месте и мордой об асфальт, — подвел итог Гуров и услышал, как хлопнула входная дверь. — Сколько же сейчас? — Он глянул на часы. — Мария вернулась.

Она, как обычно, первым делом скинула шпильки, вошла на кухню, сказала:

— Привет! Не знала, что у нас гость, туфли сняла. Извини, Станислав, — оглядела пустые тарелки.

Мужчины встали. Гуров кашлянул, хотел было начать импровизировать, но Мария лишь махнула на него рукой:

— Сиди, я вижу. Стасик, принеси от двери сумку, еле доперла до лифта.

— Здравствуй, Мария, — проходя мимо актрисы, запоздало пробормотал Станислав. Никто и никогда, даже в детстве, не называл его Стасиком. Станислав, в крайнем случае — Стас.

Он принес огромную сумку, с трудом водрузил на кухонную тумбу.

— Из-за твоей идиотской ревности, уважаемый Лев Иванович, я не разрешила сопровождающим занести такую тяжесть в квартиру. Правда, узнав, что ты уже вернулся, они и не шибко рвались. — Мария, сидя в плетеном кресле, нагнулась, потерла ступни. Вот заставь вас с утра до позднего вечера походить в узких туфлях на высоком каблуке, узнали бы, почем фунт лиха. А то сидят как в воду опущенные, дело у них, видите ли, не складывается. Стасик, потроши сумку, подними настроение.

Станислав начал вынимать многочисленные свертки, запахло копченостями. Затем он извлек на свет Божий две бутылки коньяка и литровую банку черной икры.

— Сообщу по секрету, что я талантливая актриса и красивая женщина. И меня любит не только нищий мент, но и зритель. Среди них встречаются люди бескорыстные и богатые. Один, к примеру, живет в Астрахани. Полковник, порежь рыбки, положи икру в тарелку, налей по рюмке, сегодня я генерал и разрешаю.

Станислав щелкнул каблуками и бросился выполнять приказание. Мария показала Гурову кулак.

— Слово скажешь, убью, и меня оправдают.

Гуров облизал ложку, потянулся и сказал:

— Завожу роман с директором рыбного магазина.

— Разбежался, — Мария налила себе вторую рюмку, выпила, закусила копченой севрюгой. — Она увидит твои голубые глаза и растает. Ну, ладно, хватит играть в молчанку, выкладывайте, что у вас произошло? Что убили Леню, я знаю. Что вы топчетесь на месте, известно. — Мария слегка захорошела. — Что случилось сегодня? Ну? — И она хлопнула ладонью по столу так, что брякнула посуда.

— Ну, — повторил Станислав, глядя на Друга.

— Скажи, только коротко, — Гуров закурил.

Станислав уложился в четыре фразы.

— Некая девица знает нечто для вас важное и не говорит. А вы поникли, словно лютики? Гуров, ты с ней разговаривал? — спросила Мария.

— С ней говорил опытный человек. С пустыми руками к ней не подойти, — ответил Гуров. — Задерживать нет оснований, поговорить и отпустить... На следующий день узнает все телевидение, к обеду узнают газеты. Наш разговор подадут как допрос с пристрастием. Не исключено, что девушку убьют или она пропадет. Тут нужен свой подход.

— Так нащупай, черт тебя побери. Любую женщину можно уговорить, разжалобить. Найти нужную струну. Заплакать, в конце концов! Гуров, ты умеешь плакать? — Мария пристально посмотрела на сыщика, тяжело сглотнула, ее глаза наполнились слезами.

— У меня другая профессия! — Гуров отшвырнул стул и вышел из кухни.

— Я все-таки его выгнала, — Мария взяла бутылку, налила Станиславу и себе, подмигнула и быстро выпила.

Ночью Мария целовала Гурова и шептала:

— Я справилась бы с ней за пару часов, милый. Но ведь тебе это будет неприятно. Я уверена, ты можешь сам... Я тебя научу, ты исполнишь роль по высшему классу. Слушай меня...

* * *

Это был не буфет, скорее бар. Минуешь постового милиционера, дальше по центральному проходу и, не доходя лифтов, слева ведет лестница вниз. Здесь и расположен один из баров Центрального телевидения. Низкий потолок, приглушенный свет, стойка вдоль стены, на углах она загибается. Четыре девушки, переговариваясь с посетителями, — все друг друга знают, — предложат салат, сосиски, пирожные и, конечно, кофе. Как объяснили Гурову, спиртное здесь то разрешали, то запрещали, сейчас был период либеральный. Помещение большое, народу много, ни о каком доверительном разговоре в подобной обстановке не могло быть и речи.

Сыщик узнал Нину Давыдову сразу, хорошо описал Гойда, да она и выделялась среди товарок сравнительной молодостью и претензией в одежде на элегантность. Гуров прошелся по просторному залу, заметил несколько виденных по телевизору лиц, выждал, когда у стойки напротив Нины остался лишь один человек, подошел и поздоровался:

— Здравствуйте, Нина, мне, пожалуйста, чашку кофе.

Она невнятно ответила, взглянула на часы, что помогло Гурову задать вопрос:

— Простите, Нина, у вас бывает перерыв?

— Я живой человек, — не сердито, но и без приязни ответила девушка. — А вам-то какое дело?

— Я из МУРа, мне надо с вами поговорить, — тихо сказал Гуров. Он умышленно назвал МУР — каждый москвич о нем читал, смотрел кино или просто слышал. А что такое Главное управление уголовного розыска министерства, знают лишь профессионалы.

Нина вздрогнула, без нужды переставила чашку, поправила волосы и зло ответила:

— Ваш товарищ уже допрашивал меня. Больше я ничего не знаю.

Явная нервозность девушки доказывала, что следователь был прав. Нина Петровна Давыдова что-то скрывала и делала это очень неумело. Гуров нарочно как бы предупреждал девушку, что ей предстоит неприятный разговор. Гойда сказал, что методом натиска, давления от Давыдовой ничего не добьешься. Она замолчит, возможно, расплачется, а теперь, когда она уже официально допрошена, могла и проконсультироваться со знающим человеком, и потребует предъявить обвинение и вызвать адвоката. По совету Марии сыщик избрал иной путь — не вынуждать Нину, а уговаривать. Он решил создать для девушки наиболее благоприятные условия: не привозить ее в служебный кабинет, разговаривать на ее территории и предупредить заранее, дать ей время собраться и успокоиться.

И, словно пытаясь доказать тщету его намерений, Нина быстро повторила:

— Я сказала все. Больше я ничего не знаю! — Выставила на стойку табличку "Перерыв" и ушла.

Гуров знал, день предстоит длинный, трудный, взял свой кофе и сел за столик. Мария долго размышляла, как одеть сыщика, отыскала его старые брюки, тщательно отутюжила, вытащила из-под шкафа поношенные кроссовки, почистила серый однотонный свитер, приказала побриться, но одеколон не употреблять. В результате Гуров выглядел человеком среднего достатка, седые виски не облагораживали его, а доказывали, что жизнь у мужика далеко не сахар. Непривычно одетый, Гуров невольно потерял свою выправку. Только глаза на тусклом фоне стали ярче, еще заголубели.

Прощаясь утром, Мария сказала:

— Можно надеть очки, но, боюсь, получится уже двадцать два. Не вздумай ее разглядывать или делать комплименты, смотри прямо перед собой и размышляй о грустном. Вспомни что-то конкретное из своей жизни и непрерывно думай об этом. И самодовольная улыбка с твоей физиономии исчезнет.

Сыщику не пришлось долго копаться в своей памяти. Он вспомнил, как убили его подчиненного, и он пришел к покойному домой и разговаривал с его матерью. Вспомнил шаль, в которую куталась худенькая женщина, ее тонкие руки со вздувшимися венами. Как она цеплялась за свою шаль и терпеливо ждала, когда же оставшийся в живых начальник ее мальчика уйдет, оставит ее одну и можно будет поплакать.

Гуров так погрузился в воспоминания, что не заметил, как появилась за стойкой Нина, начала работать. А вернули сыщика к реальности толчок в плечо и голос остановившегося рядом парня:

— Слушай, мужик, не бери в голову. Хочешь, я тебе выпить куплю?

Гуров смутился, он уже забыл, когда смущался последний раз, и после паузы ответил:

— Спасибо, у меня есть. — Он поднял голову, глянул на парня. — Только мне нельзя, — ткнул пальцем в печень.

— Зашитый? Тогда понятно. Вот жизнь блядская, — парень хлопнул Гурова по плечу и ушел.

Сыщик почувствовал чей-то взгляд, поднял глаза и увидел Нину, которая обслуживала веселую компанию, а смотрела на Гурова. Он покосился на часы — сидит уже второй час.

Прошло еще некоторое время, он мельком взглянул на Нину и увидел, что она жестом подзывает его к себе. Он вновь заставил себя вспомнить мать Бориса Вакурова, поднялся, не торопясь подошел к стойке. Давыдова уже не так агрессивно произнесла:

— Я же вам русским языком объяснила, мне сказать больше нечего.

— А мне генерал приказал с вами переговорить. Я офицер и обязан, — ответил Гуров.

— Так вызывайте к себе, ведите к своему генералу, я ему объясню.

— У нас ничего хорошего нет, а здесь уютно. Я подожду.

— У меня смена черт-те когда кончается, домой надо. Обед на завтра... — она махнула рукой. — Некогда мне с тобой ля-ля разводить.

— Я понимаю, — сыщик помолчал. — Я писать ничего не буду.

— Может, тебе налить? — неожиданно спросила Нина.

— Я непьющий... если за компанию...

— Хочешь, чтобы меня с работы поперли?

— Так ведь и я на работе, — Гуров пожал плечами.

— Черт с тобой! Сейчас людей поубудет, сядь в дальнем углу, кофе возьми. Ты ел чего?

— Спасибо, я завтракал, — ответил Гуров и отвернулся.

— Что-то по тебе не видно. Зарплату хоть платят? — спросила Нина.

— Случается, — соврал Гуров и от стыда снова отвернулся.

Давыдова расценила это по-своему и сердито сказала:

— Ладно-ладно, ты мне здесь слюни не распускай. В Москве каждый день убивают. Ты что, за всех в ответе? Бери кофе и садись, я скоро приду.

— Спасибо, — Гуров взял вторую чашку кофе, полез за деньгами, но Нина его остановила:

— Иди уж, успеется.

— Спасибо, — повторил сыщик и отправился в указанный угол.

Гуров оценил переход на "ты" и перемену в ее настроении и подумал, что вид у него, значит, жалкий. Если информация у Нины "горячая", то он, полковник Гуров, спрячет ее до поры. Подставлять такую женщину — грех. А в том, что он информацию добудет, сыщик уже не сомневался.

Он еще не допил кофе, как подошла Нина, принесла бутерброды, две бутылки минеральной, в одной из бутылок оказалась водка. Девушка плеснула в бумажные стаканчики, сказала:

— Жизнь пошла поперек, — выпила и стала есть.

Гуров тоже выпил и искренне поддержал:

— Не жизнь, а грязное существование. И почему приличный человек должен врать, изображать невесть чего, убирать чужое дерьмо. Никому не известно.

— Я по вашему делу все рассказала, и ты мне вопросов не задавай, — Нина налила по второй. — Ты здоровый, красивый мужик и несчастненьким не прикидывайся. Тебя приодеть, отбоя от нас не будет.

— Я не жалуюсь, — Гуров улыбнулся.

— Женатый?

— Обязательно.

— Жена красивая, любит?

— Красивая и любит, — ответил Гуров. Мария предупреждала, что такой вопрос будет непременно и ответить на него следует именно так.

— И ты жену любишь?

— Люблю, — признался Гуров.

— И давно женаты?

— Порядочно, я же не мальчик.

— Это надо! — Нина налила по третьей. — Мужик признается, что женат, любит и у него в семье порядок. Я что же, тебе совсем не нравлюсь?

— Почему? Вы девушка интересная, и фигура у вас отличная, — искренне ответил Гуров и от удовольствия, что может сказать правду, вновь улыбнулся. Хотя Мария запретила, скользнул взглядом по высокой груди собеседницы и одобрительно кивнул.

— Так какого черта ты о своей любви к жене рассказываешь? — возмутилась Нина.

Гуров неожиданно вспомнил одну из любимых фраз Станислава и ответил:

— Что выросло, то выросло.

Нина хитро прищурилась, спросила:

— И ты никогда-никогда налево не завернул?

— Я не люблю такие разговоры, — и Гуров не заметил, как вновь ссутулился, почувствовал, что говорит ненужные слова.

Сыщик был не прав. Нина прониклась к нему симпатией, удивлялась, что среди ментов встречаются подобные мужики. Гуров ни с того ни с сего сказал:

— У меня ни времени, ни свободных чувств нету. Так что я не высоконравственный, а просто несвободный. У каждой медали две стороны. Вот так, девушка.

Нина смотрела на сыщика и не узнавала. Гуров вновь выпрямился, голос набрал силу:

— Вы, Нина Петровна, убийцу покрываете, — вздохнул Гуров, недовольно поморщился. — По Москве не раскрыто ни одно громкое заказное убийство. Я убежден, в пятидесяти процентах случаев свидетели имеются. Они боятся, и правильно делают. Человеку свойственно оберегать свою жизнь, и я вас не осуждаю. Но, если мы с вами порочную цепь не разорвем, ее никто не разорвет. Вы мне говорите, я ваше имя забываю. Вот сейчас выслушаю, допью и забуду. Даю слово чести. Для прокуратуры и суда я других свидетелей найду. Но мне необходима точка опоры.

Нина смотрела ему в глаза, чувствовала, как по телу бегут мурашки, а ноги отнялись, уйти она не может.

— Итак, лет тридцати, среднего роста, плотного телосложения, в мужике чувствуется сила. Вы увидели его за час до смерти Леонида...

— Накануне... Дважды, — прошептала Нина. — Удивилась, что он тут делает? Забыла. А назавтра...

— Раздался выстрел, и вы вспомнили. Как его имя?

— Юрий... Юрий Авилов... Он в соседнем доме живет. Он убьет меня...

— Вот я и говорю, женщины мне далеко не безразличны. — Гуров разлил остатки из бутылки, чокнулся с бумажным стаканчиком Нины. — Только если я жене изменю, она это поймет, едва я порог переступлю, на меня не глядя. А я ее люблю, за любовь нужно платить. А вы красивая девушка, я рад, что мы познакомились. Я вам должен за бутылку, кофе, бутерброды... и исполнить одно ваше желание. — Он положил на стол свою визитную карточку. — Я не волшебник, но много чего могу. Телефоны выучите, карточку уничтожьте. Обязательно. Моей визитки у вас быть не должно. Мы с вами сегодня встретились, выпили, поговорили за жизнь, расстались. Если будет трудно и вы позовете, я приду.

Гуров поднялся, положил на стол деньги, поцеловал Нине руку и направился к лестнице.

Нина смотрела на высокого, широкоплечего, уверенно шагающего мужика и не могла понять, с чего она расчувствовалась, решила, что человек на краю и ему необходимо помочь. Он ни на что не жаловался, ничего не просил, она, опытная баба, разнюнилась. Но Юрке Авилову она теперь не завидует, у этого... И тут Нина сообразила, что не знает даже, как мужика зовут, взглянула на визитную карточку... Полковник, старший оперуполномоченный по особо важным... Гуров Лев Иванович... Она выучила два телефона, записала в блокнот по четыре последних цифры каждого номера, чиркнула зажигалкой, прикурила, визитку сожгла. Он прав, такую карточку иметь в сумке совершенно ни к чему. Он сказал, что придет... А что? Такой придет...

Глава третья

Бывший полковник КГБ, ныне полковник службы, называвшейся иначе, человек по фамилии Грек, сидел в сановном кабинете, смотрел на хозяина вопрошающе. За многие годы службы он вытренировал этот взгляд, сроднился с ним, окружающим полковник казался прирожденным холуем. И лишь немногие знали: этот взгляд и вся манера держаться — обман. Полковник — человек сильный и умный, не подверженный постороннему влиянию. Он всегда поступает как считает нужным и выполняет приказы в тех случаях, когда они совпадают с его собственной точкой зрения. В остальных ситуациях он только имитирует исполнение, а результат срывается по объективным, не зависящим от Грека обстоятельствам.

Он убрал Леонида Голуба отнюдь не потому, что так пожелал сановный чиновник, а просто Голуб зарвался, стал мешать выполнению стратегического плана, который простирался аж до двухтысячного года, до новых президентских выборов.

Телевидение — самое мощное оружие в предвыборной борьбе, и это не затасканные слова, а объективная действительность.

Но ТВ структура многосложная, и захватывать ее надо заранее. Так по кирпичику строят дом: каждый кирпичик следует подержать в руках, ощупать, положить на нужное место. Пусть миллионеры покупают каналы, можно купить все, а души людей останутся в руках спецслужбы. И телезвезды в нужный момент станут говорить то, о чем их "попросят". И сетку вещания составят так, как "попросят". И в студию пригласят кого требуется, и вопрос зададут нужный и своевременный. Действительный захват телевидения — очень тяжелый и кропотливый труд.

Сегодня группа Грека — лишь несколько десятков человек, и не все они занимают ключевые посты, но придет срок... Кремлевскую стену тоже складывали по кирпичику, и не один год.

— Что же, ваш первый блин не вышел комом, — пошутил чиновник. — Но поздравлять вас рано.

— В нашей службе поздравлять не принято, — сухо ответил Грек. — Мы и ордена если получаем, так в туалете и при погашенном свете. Шутка.

— И неудачная, — резко сказал чиновник. — Вы уверены, что вашего исполнителя не обнаружат? Мне известно, розыском занимаются люди очень серьезные.

— Я знаю, шеф. — Грек уже пожалел о своих словах. На днях хозяин кабинета получил правительственную награду. Грек не завидовал, невольно вспомнил, непроизвольно вырвалось. Старею, подумал он, надо внимательнее следить за собой. Человечек, сидящий за столом, случайный и временный. Но сегодня он за этим столом, следует считаться, соблюдать правила игры.

— Но если все-таки человека выявят? — нудел чиновник.

"Ну что ты понимаешь, сопливый мудак, в нашей работе?" — хотелось сказать полковнику, но он посмотрел на носки собственных ботинок и тихо произнес:

— Постараемся, чтобы подобного не произошло.

— Да! Вы уж расстарайтесь! Считайте, я вас предупредил!

— Только так я и расцениваю ваши слова, — Грек поднял глаза, посмотрел на чиновника преданно. А как полковнику хотелось высказаться, он даже губу прикусил до крови.

Новости у Грека были горячие, прямо огненные, и сообщать о них недалекому человеку было ни в коем случае нельзя.

Дело в том, что полковник пять минут назад видел Гурова у дверей приемной вице-премьера. Зачем розыскник пожаловал на столь высокий уровень — неизвестно, но, узнай подобную новость молодой чиновник, начнется истерика, суета, черт знает что, совершенно непредсказуемое.

А Гуров явился в высшие коридоры власти с намерением сыграть ва-банк. Известны случаи, когда срывали банк, имея на руках всего двенадцать очков. А проигрывать сыщику нечего, его бумажник был пуст. Самое страшное, что может произойти, — выставят из кабинета, решат, мол, абсолютный кретин, возможно, сообщат Орлову или Шубину. Петр на него наорет, генерал-полковник даже разговаривать не станет, бросит тому же Орлову, дескать, офицерам положено ходить коридорами, а не лезть через забор, и забудется.

Чувствовал себя Гуров на подъеме, разгуливал с деловым видом, лишь не знал, как проникнуть в кабинет вице-премьера. Сыщик не очень хорошо представлял, что говорить небожителю, уповал на импровизацию. Он походил на мальчишку, зажавшего в руке камень и желавшего этот камень швырнуть в Д улей и посмотреть, что произойдет.

Дверь приемной открылась, и в коридор стали выходить люди. Гуров скользнул между ними, секретарь решил, что это один из бывших на совещании: человек что-то забыл в кабинете, возвращается за папкой или за каким-то документом.

Гуров решительно пересек кабинет, негромко сказал:

— Извините, Валентин Николаевич, но я знаю, кто убил Леонида Голуба.

— А я здесь при чем? — удивился Валентин Николаевич Попов. — Прикройте дверь и сядьте. Прежде всего, кто вы такой? И почему врываетесь ко мне с подобным заявлением?

Попову было около пятидесяти, он был безукоризненно одет, выбрит и причесан, спокоен, даже ироничен, но совершенно напрасно снял роскошные дымчатые очки. Гуров лишь на мгновение увидел его глаза и понял, что попал. Сыщик, конечно, не мог и представить, что обратился к главному теоретику заговора, но что данный человек, как выражаются розыскники, в деле "замазан", уже не сомневался. Этот внезапно расширившийся и метнувшийся в сторону зрачок выдавал человека, его испуг. И то, что Попов вновь надел очки и без надобности переложил бумаги на столе, являлось уже мелочью. Сыщик взглянул на надбровные дуги небожителя, увидел капельки пота и доверительно сказал:

— Простите меня, ради Бога, Валентин Николаевич. Я полковник милиции, работаю по раскрытию убийства, мне не к кому обратиться. Меня раздавят, как клопа, правда, вони будет меньше. Я с вами незнаком, но вы мне глубоко симпатичны. Я сыщик, интуитивно чувствую порядочного человека.

— Но вы же не подозреваете в коррупции своего министра? — Попов пришел в себя, начал судорожно просчитывать, кто из соратников мог подослать провокатора?

— Конечно, нет! — Гуров почему-то перекрестился. — Но министр не имеет прямого хода к президенту. А пока министр до Бориса Николаевича доберется... до меня доберутся быстрее.

— Допустим, я вам верю. — Попов выдержал паузу. — Какие документы я могу положить на стол президента?

— Никаких, — ответил Гуров. — Никаких документов не существует. Лишь мое чутье сыщика и теоретические выкладки. Стрелял человек маленький, доказать его вину трудно, но стоит мне двинуться по этому пути, как меня пошлют в командировку на Сахалин. А вы представляете, сколько людей могут убить по дороге на Сахалин? Слава Богу, я веду розыск практически один, у меня трое подчиненных, никто ничего не знает. Почему не раскрыто ни одно заказное политическое убийство?

— Простите, полковник, вы давно были у врача? Я не хочу сказать, что вы больны. Но при вашей работе естественно переутомление, могут появиться навязчивые идеи. Один ваш приход ко мне, человеку совершенно стороннему от криминала, чего стоит.

Гуров воспользовался предлогом и поднялся. Он свое дело сделал, пора закругляться.

— Вы мне советуете к врачу обратиться? Благодарю! Только вы не удивляйтесь, когда нас отстреливают, а убийц не находят. — Он поклонился и пошел к двери. — Все сыщики либо уволились, либо в дурдоме сидят.

— Вы меня неправильно поняли! — Попов поднялся.

— Мой труп будет на вашей совести, я об этом позабочусь, — и Гуров вышел. К нему тут же подошел охранник.

— Документы! Как вы попали в кабинет?

— Ногами вошел, мудак херов. А документы следует спрашивать, когда человек входит, а не выходит. — Он вновь открыл дверь. — Валентин Николаевич, подтвердите, что я не нанес вам никакого ущерба, а то ваша охрана всполошилась.

— Все в порядке! — крикнул Попов. Гуров хлопнул охранника, где у того лежал пистолет:

— Скажу, чтобы тебя выгнали курятник сторожить. Пока ты развернешься, я из тебя клоуна сделаю, — и вышел в коридор.

Через несколько шагов он столкнулся с приятелем, генералом контрразведки Павлом Кулагиным, взял его за локоть, кивнул на топтавшегося за спиной охранника:

— Привет, Павел, твой разгильдяй?

— Нет, — генерал рассмеялся. — Управление охраны.

— Скажи, чтобы выгнали. Извини, тороплюсь.

Через полчаса он был уже в своем кабинете, смотрел в лукавые глаза Станислава, на флегматичное лицо следователя прокуратуры и еще на двух оперативников, заимствованных из охранного бюро, с которыми сотрудничал уже не первый год, Валентина Нестеренко и Григория Котова. Они были неразлучные друзья, причем один антисемит, а второй еврей. На эту тему они постоянно дискутировали.

— Лев Иванович, признайся, как тебе удалось девицу расколоть? — вопрошал патетически Станислав. Кивнув в сторону Гойды, продолжал: — Игорь давно не мальчик, но не сумел. А ты выехал на полдня — и в дамки.

— Станислав, тебе не понять, — ответил Гуров. — Могу лишь сказать, я не употребляю менговские выражения типа "расколоть". Мы доверительно поговорили, и девушка не сочла нужным скрывать. Да, я дал ей слово, что о нашем разговоре никто не узнает, так что забудьте. Получены агентурные данные — и конец связи.

— Авилов Юрий Сергеевич, — прочитал Станислав лежавшую перед ним справку.

Восемь лет назад сидел за разбойное нападение, — он хмыкнул, взъерошил волосы, — получил почему-то всего два года, через год освободился, больше нигде не проходит, проживает...

— У Белорусского вокзала, — продолжил Гуров. — И я его отлично помню, собирался в свое время вербовать, мы тогда еще в МУРе пахали. Интересная история, банально, но мир действительно тесен. Григорий, Валентин, завтра спозаранку двигайте к Белорусскому вокзалу и соберите мне о парне все возможное и невозможное. Прошу всех, прокуратуру особенно: о том, что мы зацепились, никому ни слова.

— А Петру Николаевичу? — ехидно спросил Станислав.

— А Петр Николаевич, дорогой мой, будет спрашивать у меня, а не у тебя. Повторяю, никому. Сами забудьте. Разрабатываем парня, так как мы многих разрабатываем. Никаких двусмысленных ответов типа "поезд тронулся" или "спросите полковника Гурова". Ничего нет и не предвидится, а Гуров деспот и самодур.

— Хорошие слова, надо запомнить, — пробормотал Станислав.

— Ты сначала научись их выговаривать, затем раскрой словарь, узнай, что они означают, — Гуров отчего-то рассердился. Тут же понял: оттого, что обещал Нине молчать, но слово не сдержал. А как он мог не сказать, когда вся группа знала, куда и зачем он поехал?

Увидев, что друг не в настроении, Станислав взял инициативу на себя.

— Мы можем быть убеждены, что убийство совершил Авилов, но доказательств у нас ноль целых. Так? — Он взглянул на следователя прокуратуры.

Гойда лишь хмыкнул и пожал плечами, считая вопрос риторическим.

— Мы, конечно, можем предъявить его фотографию видевшим его в коридоре сотрудникам. Допустим, они его опознают и подтвердят это на допросах и очных ставках. Легенда у него, естественно, готова, он объяснит, зачем приходил на телевидение, — продолжал Крячко.

— Но пропуск на него не заказывали, не выписывали, как он прошел, неизвестно, — заметил Григорий Котов.

— Какое-то объяснение у него заготовлено.

— Необходимо проверить, возможно, он работает на ЦТ, — сказал Гойда. — Рабочим, сантехником, и у него просто имеется служебный пропуск. Пистолет он, конечно, выбросил. Выстрел очень профессиональный, человек должен был тренироваться.

— Взять его под наружное наблюдение. Но Лев Иванович не хочет обнародовать, что мы вышли на какой-то след, — сказал Нестеренко. — Тогда заказ наружки никак не объяснить.

— Не говорите глупостей, — поморщился Гуров. — Допустим, он тренировался. Но после убийства он в тир не пойдет, с заказчиком встречаться не будет, наблюдение за ним сегодня совершенно бессмысленно.

Зазвонил телефон, Станислав снял трубку и, пародируя Гурова, сказал:

— Слушаю вас внимательно.

— Здравствуй, Станислав, Кулагин беспокоит. Начальнику не подражай, не получается.

— Здравия желаю, господин генерал! — весело ответил Станислав. — Чем можем быть полезны доблестным контрразведчикам?

— Редкий случай, когда не вы мне, а я вам, вероятно, могу помочь, — сказал заместитель начальника контрразведки. — Лев Иванович на месте?

— Схожу поищу, — Станислав кивнул Гурову на параллельный аппарат. — Возьми трубочку.

— Здравствуй, Павел, — Гуров не хотел, чтобы в группе знали, где он сегодня был и виделся с Кулагиным.

При всей обоюдной неприязни МВД и ФСБ Гуров и Кулагин приятельствовали. Знакомство их велось с давних пор, когда оба были подполковниками и операми и по возможности помогали друг другу.

Оперативные интересы Льва Гурова и Павла Кулагина пересеклись на группе, занимавшейся алмазами. Гурова преступники интересовали, так как камни были крадеными, а Кулагин занимался делом в связи с тем, что алмазы уходили за рубеж. Не очень поначалу доверяя друг другу, оперативники стали работать параллельно и выяснили, что между ними много общего. Почти ровесники, они не являлись идейными борцами, но одинаково не любили воров и ненавидели убийц.

Старшим среди них был Гуров, и не только потому, что умнее и талантливее, а просто в связи со спецификой работы больше истоптал асфальта, больше дрался, имел агентуру и так называемых доверенных лиц, характер был пожестче, а начальства боялся меньше.

Надо отдать должное Павлу, с первого дня он принял неофициальное старшинство Гурова и относился к этому спокойно, да и не так часто они работали вместе. Кулагин за прошедшие годы стал заместителем начальника управления. Гуров получил лишнюю звездочку да приставку к должности "по особо важным делам". Но во взаимоотношениях офицеров ничего не изменилось. Кулагин говорил с приятелем несколько уважительно, а Гуров с Павлом немного шутливо.

— Здравствуй, соскучился, у тебя как сегодня со временем? — спросил Кулагин.

— Не хватает времени и денег, остального в достатке, — ответил Гуров.

— В семнадцать на старом месте. Устраивает? Очень желательно, чтобы ты был один, — продолжил Кулагин.

Гуров кивнул, взглянул на Крячко многозначительно.

— Жду, — Кулагин положил трубку. Некоторое время Гуров молчал, прикидывая, что может означать звонок Павла. Вице-премьер не мог обратиться в контрразведку, здесь что-то не так. А как? И что можно сказать ребятам?

— Они вышли на нашего Авилова, — сказал Гуров. — Зачем людям лишняя головная боль? Паша считает, что я могу находиться под наружкой.

Он еще подумал.

— Выходим сейчас, покатаемся по городу, я на заднем сиденье у Станислава. Вы, хлопцы, — Гуров кивнул Котову и Нестеренко, — прикрываете. Прокуратура, сидя в своем кабинете, руководит. На Калининском ребята нас обгоняют. Котов высаживается, я выхожу чуть дальше и направляюсь обратно к метро. Гриша смотрит — если видит наблюдение, уходить и играть не будем; я просто возвращаюсь в машину к Станиславу, он отвозит меня домой, вы работаете, дел вам хватает.

— А Кулагин? — спросил Нестеренко.

— Ждет три минуты и уходит, завтра придумаем что-нибудь поинтереснее.

Кафе было маленькое, уютное, домашнее, расположенное на узеньких переплетающихся переулочках Старого Арбата, сохранившихся в Москве каким-то чудом.

Посетители здесь случались тоже свои, арбатские, конечно же, немолодые и небогатые. Цены держались божеские, однако кафе "У Маши" выстояло, чем вся округа гордилась. Если местному жителю представлялся выбор: обедать в настоящем ресторане с зорким швейцаром, полированной мебелью, сверкающей посудой и длинным меню или откушать "У Маши", то человек вел гостя сюда, удивляя своей неприхотливостью. За счет своих посетителей кафешка и держалась.

Кулагин и Гуров не являлись завсегдатаями, но трижды обедали, и сегодня их узнали.

Хозяйка, Мария Петровна, женщина неопределенных лет, низко поклонилась:

— Здравствуйте, спасибо, что зашли, — забрала у мужчин плащи и шляпы и проводила к одному из четырех столиков.

— Мария Петровна, можете не торопиться, — сказал Гуров, глядя на молодую парочку, судя по скромной одежде, студентов. Посмотрел сыщик и в окно, за которым прохромала неброская фигура Гриши Котова.

— Лев Иванович, а ты не обижаешься, что я на "ты" перешел? — спросил Кулагин. — Около двадцати лет на "вы" обращался и тут разом, без приглашения.

— Генералу не положено к человеку званием ниже на "вы" обращаться, — ответил Гуров, раздумывая, по какому вопросу пригласила контрразведка. Да еще предупредила, чтобы проверился и сопровождение привел. — Ты, Паша, — продолжал Гуров, — человек мозговитый. Я рад тебя видеть, запоздало поздравляю с повышением. Много шпионов разоблачил?

Павел смутился, ответил нерешительно:

— Кое-что имеем, но мы теперь все больше по вашей линии. Прости за вопрос, вы сейчас делом на телевидении занимаетесь?

— Стараемся. Скажи, Паша, если на телевидении убивают диктора, преступление уголовное или политическое? — Гуров прищурил голубые глаза. — Не крути, скажи, как сам думаешь?

— Я не думаю, знаю, — Кулагин впервые не отвел взгляда. — Дело чисто политическое.

— А зачем, спрашивается, его на меня вешают?

— Лев Иванович, ведь я пришел, — ответил Кулагин.

— Без ведома руководства, рискуя лампасами! — Гуров не повысил голос, однако казалось, что он кричит.

— Не надо на меня давить, я позвонил и пришел, — Кулагин расправил плечи. — Ты сегодня как-то странно со мной разговариваешь.

Дочь хозяйки, совсем малолетка, поставила перед гостями два салата из отварной картошки, свеклы и селедки, которые ели по праздникам в войну, графинчик водки, бутылку нарзана.

— Спасибо, Настя, — Кулагин налил по рюмке, кивнул и выпил.

Гуров дал зарок не пить, пока дело не раскроет, но увидел, как из-за портьеры за ним наблюдает Мария Петровна; приподнял рюмку, кивнул хозяйке и тоже выпил. Он знал, хозяева считают их мелкими чиновниками расположенного неподалеку Внешторга.

Они закусывали, подбежала хозяйка:

— Картошечка и свекла своя, безо всякой химии. Водочка — "Кристалл". Мясо поджарим по госцене, набросим за масло да за труды праведные, дешевле невозможно.

— Мария Петровна, Господь с вами. Кто сказал, что мы такие уж бедные? — Гуров погладил заскорузлую ладошку женщины.

— А сюда другие не ходят, — она скорбно улыбнулась. — И угостить нам их нечем, да и скучно у нас.

— Ну, в Москве есть где повеселиться и деньги оставить! — рассмеялся Кулагин. — Вы нас не жалейте, мы мужички богатенькие.

Лицо хозяйки скривилось, в глазах возник страх. Оперативник понял: за его спиной появился кто-то, кого Мария Петровна страшно боится.

Послышались шаги двух человек, видно, вошли с черного хода. Гуров налил по второй, не повернулся.

— Привет, хозяюшка, — голос был с хрипотцой, тянул гласные.

— Здрасьте, здрасьте, изволите выпить? — Хозяйка попятилась.

— Ты дурочку-то из себя не строй! — Мужик тяжело облокотился на плечо Гурова. — Говоришь, одни пенсионщики на супчик захаживают, а тут вон какие бобры сидят.

Гуров хотел кончить дело миром, но понял: лишь потеряет время. Он взял "хозяина жизни" за мизинец, сломал его. С истошным воплем тот отлетел прочь, отброшенный Гуровым.

Парни были выпившие, расслабленные. Гуров вскочил, хватило двух ударов, после чего оперативник, ловко обыскав их, забрал два пистолета и рявкнул на Кулагина:

— Уходи, сейчас тут ментовка объявится. Кулагин, не сильно ориентируясь в подобной ситуации, взял плащ и шляпу и быстро ушел. Дебил со сломанным пальцем так орал, что слышно было за километр.

— Не прикидывайся, не так уж и больно! — сказал Гуров. — Я из группировки Косого.

Гуров хотел обойтись без милиции. Не получилось, через парадные двери и черный ход вошли люди в милицейской форме.

— Бросьте оружие! — старшим был лейтенант.

— У меня его нет. — Гуров показал пустые руки и пошел на лейтенанта, говоря: — Я полковник милиции, выведи во двор и разберись. Если не послушаешься, лишишься всего, что имеешь, — и продолжал идти на лейтенанта, который начал пятиться.

Они вышли во двор. Гуров понимал, что участковый коррумпирован. И возможно, это стечение обстоятельств, а возможно, первый ход Попова. Но как он успел дать команду и подключить криминал? Гуров сунул под нос участковому удостоверение и заговорщицки сказал:

— Я встречался с агентом, времени на объяснения нет, забирай двух налетчиков, их оружие, объясняйся с начальством сам. Меня ты не видел. Если эта шпана появится здесь еще раз, ты без погон и пособий останешься. Коли умный, мы друг друга не знаем.

Для большей внятности и чтобы мент не тратил слов на ответ, Гуров ударил его чуть ниже ремня, потом забрал свой плащ и шляпу и ушел.

Он шел по проспекту, настроение было скверное. Информацию, которую хотел передать Павел, получить Гуров не успел. Следовало думать, как ее быстро получить. Сыщик шел уверенно, не сомневаясь, что наблюдение за ним не ведется, и неожиданно увидел "мере" Станислава, остановившийся метрах в пятидесяти перед ним. Он не ускорил шаг, однако появление друга что-то означало, и то, что Станислав притормозил не рядом, настораживало. Гуров зашел в булочную, купил булку с маком. Станислав не остановил машину, значит, они под наблюдением. Не МВД и не ФСБ, такая акция мимо Павла не прошла бы. Авторитеты? Полоснули бы из "Калашникова", и с концами. Впрочем, поднимать стрельбу в центре города без острой необходимости не станут, тем более — вешать себе на шею труп полковника. Однако Станислав, судя по всему, настроен серьезно. Вновь обогнал, встал впереди. Что-то сказать хочет. Думай, сыщик, думай. Появление "мерса" — сигнал опасности, ясно. В машину не берет, значит, не хочет засвечиваться как связь. На прямом проспекте от наблюдения не уйти. Метро рядом нет, надо сворачивать с проспекта. Правее идет Воровского, ныне Поварская, еще правее путаются Хлебный, Столовый, Скатертный, проходные дворы, "сквозняки", сам черт ногу сломит, далее следуют Герцена и Никитская, но туда лезть не нужно. Решено, он уходит с проспекта, пересекает Поварскую и разворачивается лицом к лицу. Ну сколько их может быть? Восемь-десять? Толпой не побегут, нападения не ожидают.

Где его станет ждать Станислав? Да, на Никитском, только не на четной стороне, где его собственный дом, а напротив, чуть выше желтого дома "полярников".

И тут сыщик увидел парочку. "Ну, господа, это несерьезно, даже обидно! За кого же вы меня принимаете? Рисоваться под пьяного, одного в девку одеть? Такое в цирке хорошо, а в жизни очень даже дурной вкус! Сейчас я вам преподам маленький урок, какие урки умные, а менты дураки". Он вынул из кармана плаща пачку сигарет, начал искать зажигалку, как это делает всякий курящий, чуть спотыкаясь, тихо матерясь и невольно останавливаясь.

"Парочка", следовавшая за сыщиком, догнала его. Гуров молча ударил того, что изображал пьяного, в живот, задел по крашеной физиономии второго и в два прыжка оказался во дворе. В старой Москве проходных дворов много, а "черные" ходы остались повсеместно, так что выбор у сыщика был широкий. Гуров неторопливо пробежал под следующую арку, обогнул клумбу, перешел на шаг. Несмотря на плохую погоду, здесь гуляли няни и мамы с малышами. Преследователи будут интересоваться, кто тут пробегал, потому Гуров пересек двор не спеша, вышел на Поварскую. Если он правильно рассчитал место, где его будет поджидать Станислав, следовало двигаться в сторону Никитских ворот, но не по широкой и малолюдной Поварской. Гуров вскочил в троллейбус. Проехав остановку, выпрыгнул и вошел в магазин.

Глядя сквозь витрину, он увидел преследователей. Он засек две машины и трех топтунов, они явно не знали, в какую сторону направиться. Судя по одежде и манере держаться, ребята принадлежали к какой-то группировке. Их услугами могли воспользоваться и оперативники ФСБ, и парни из ментовки, не желающие "светиться" сами. "А кому я на ногу наступил? — спросил себя Гуров. — И в какой момент? Возможно, именно об этом и хотел предупредить меня Павел?"

"Не ведая того, я сделал острый ход, и противник решил меня изолировать? — рассуждал Гуров. — Возможно, зная о моих дружеских отношениях с Кулагиным, сунули Паше какую-то дезу, решили использовать втемную, наблюдение велось не за мной, а за ним? Уж слишком быстро появилась милиция, словно за углом стояли. Изолировать — совсем не значит убить, достаточно скомпрометировать. Связь между авторитетами и органами осуществляется на низшем звене — участковый, опер отделения милиции, скорее всего это родная ментовка, ФСБ не станет лезть в такое грязное дело. А от участкового до верха не дотянешься, слишком длинная цепочка, можно порвать в любой момент. Значит, даже в случае успеха я буду иметь лишь хвостик. А мне нужны не хвосты, а головы. Но как к ним подобраться?"

Здесь может помочь только Паша Кулагин, не исключено, у него имеется материал. Наверняка что-то есть, иначе он не пошел бы на конспиративную встречу, приехал бы в министерство, предлогов достаточно. И связано это с Авиловым и убийством диктора.

Гуров посмотрел в окно — филер болтался у палаток, неподалеку стояли "Жигули". Сколько людей и машин они могут послать на задержание одного человека? Почему прилипли к этому району, он мог пересечь Поварскую, дойти до "Маяковской" и уехать на метро.

...Старший группы, ведущей гон на Гурова, из-за пристрастия к Джеку Лондону имел кличку Смок.

— Старшой, брось херней заниматься, — сказал сидевший в машине уголовник. — Слинял наш мент, следы остыли.

Смок, в прошлом опытный опер угро, знал: один из основных законов розыскной работы — не суетиться. И что-то Смоку подсказывало — полкаш не захочет уходить от своего дома. Во-первых, можно заскочить в подъезд и укрыться за стальной дверью, во-вторых, Гуров тут живет давно, хорошо знакомы переулки, дворы проходные. Здесь он или нет — пятьдесят на пятьдесят, но тут островок, а Москва — океан. Если они его упустили, то, считай, с концами. Тогда Гурова брать можно только завтра от работы или от дома, уже собранного и приготовившегося. И его, Смока, наверняка заменят. Чего начальство на мента ощерилось, неизвестно, ясно только: полкаш нужен сегодня, завтра, может, ему грош цена. Он либо держит информацию, либо может получить информацию.

Смоку катило под полтинник. Левка Гуров вырос на его глазах: способности, упорство плюс мощная поддержка. Сначала генерал Турилин, затем Орлов. Имей он, Смок, таких покровителей, тоже лазал бы по крышам, а не по подвалам. Смок не только опытный опер, он далеко не глупый человек, отлично понимал: взять Гурова живого не удастся, а убивать не ведено. Остается одно — прострелить ему ногу или руку, вывести из строя, уложить в госпиталь. Но прежде его следует найти, а это возможно только в том случае, если он в данном районе, значит, уходить отсюда нельзя.

Заработал радиотелефон, недовольный голос спросил:

— Что у тебя?

— Он здесь, в ближайших переулках, — ответил Смок, — и мы его отсюда не выпустим.

— В переулках, — в голосе старшего слышалось недовольство. — Я те переулки знаю, там полк спрятать можно. Как же вы его выпустили из столовки? И задача пустяк — мужика изувечить, и деньги хорошие уже получены... Мать вашу! Совсем мышей не ловите.

— Ты волну не гони, ты этого мыша однажды ловил, еле откачали! — разозлился Смок.

— Вижу! — крикнул напарник. Гуров воспользовался тем, что из магазина выходил высокий мужчина с коробкой на плече, и под его прикрытием выскользнул из дверей. Тут ему не повезло, из подворотни выкатился малыш на трехколесном велосипеде, сыщик сделал шаг в сторону и открылся. Теперь решали секунды и везение. Гуров рванул в сторону проспекта, за спиной звякнуло, стреляли явно с бульвара, с такого расстояния из пистолета не попасть. Он увидел кремовый "Мерседес", который подавал задом, распахнул дверцу, упал в салон.

Пуля шмякнула в борт машины, Станислав недовольно сказал:

— Увечить чужое имущество — дело нехитрое. — Нарушая все правила, крутанул руль налево, подрезал "Волгу" и ушел в туннель.

Через несколько минут они припарковались у министерства и вошли в здание.

— Надо сказать, работают против нас какие-то извозчики, — заметил Станислав.

— А где им профессионалов взять? — Гуров вызвал лифт. — Идет подковерная возня, под ковром используют мышей. Никто не рискнет пустить в ход профессионалов. — Глядя в зеркало лифта, он поправил галстук, а Станислав не преминул заметить:

— Пальчики-то дрожат, господин полковник.

— Ну, извини! — Гуров развел руками. Они молча миновали секретаря, вошли в кабинет генерала Орлова, где, на их счастье, никого, кроме хозяина, не было.

Петр Николаевич, который терпеть не мог мундир, сидел за письменным столом в свободной рубашке. Генерал писал — дело обычное, вызывавшее в сыщиках чувство вины и сострадания. Сами они писать докладные, рапорты и прочую бумажную мутатень терпеть не могли, а бумажное хозяйство — это тебе не задержание паршивого убийцы, оно оседает навсегда, за неловко составленную бумагу можно ответить и через год, и через десять лет. Как ты валялся в канаве и пуля чмокнула рядом, никто и не знает, а что написал пять лет назад — любому грамотному понятно.

Обычно оперативники чувствовали себя в кабинете начальника довольно свободно: четверть века вместе. Сегодня, доложив о прибытии, Гуров не отправился к открытой форточке покурить, а Станислав не оседлал стул. Офицеры стояли если не по стойке "смирно" то и не слишком вольно.

О показаниях на Авилова решили пока не говорить, а о только что происшедшем и сказать-то было неловко.

Какие-то бандиты... Преследование... Стрельба... Несерьезно, да и в чем другом, а в оценке информации, анализе, отделении правды от вымысла Орлов был посильнее их обоих.

— Жидко обкакались, — сказал Орлов, продолжая писать. — Личное оружие прошу положить на стол. Полковник Гуров, позвоните генералу Кулагину, — он кивнул на телефонный аппарат.

Гуров набрал номер Кулагина, тот мгновенно узнал сыщика и облегченно произнес:

— Ну и слава Богу. Так это я за собой притащил?

— Видимо.

— Следует обмозговать.

— Ты нес что-либо взрывоопасное? — спросил Гуров.

— Есть немного. Я проанализирую ситуацию последних часов, попытаюсь выяснить, не подтолкнули ли меня. Но ты понимаешь, козырная масть сегодня абсолютно ни при чем, — убежденно сказал Кулагин.

— Ну да, трамвай сам с рельсов сошел, ехал себе, ехал, ему надоело, и он полем дернул...

Продолжая писать, Орлов отобрал у Гурова трубку, сказал:

— Отбой, — разъединился, сложил свои бумаги и будничным тоном продолжал: — Теперь, Лев Иванович, все сначала, подробно, до момента вашего входа в министерство.

Он взял лежавшие перед ним пистолеты, понюхал, отложил, пробурчав:

— Уберите это, я не сомневался, что Тяжлов врет.

— Если начальник МУРа говорит, лучше провести экспертизу, — сказал уставший от долгого молчания Станислав.

— Сядь, Лева может курить. — Генерал откинулся в кресле и прикрыл глаза.

Первоначальные обращения по званию и имени-отчеству ничего хорошего не предвещали, сейчас, видимо, настроение Петра изменилось, и они воспряли.

Гуров говорил четко, сжато. Свою беседу с буфетчицей уложил в три фразы, встречу с Кулагиным тоже в три, нападение в пять.

— Потом жалуешься, орденов мало дают. — Орлов выдохнул, словно слушал, сидя под водой, огладил редкие волосы и спросил: — Ты зачем к Попову полез?

О своем визите к вице-премьеру Гуров умолчал, на замечание начальника удивления не высказал и, не смущаясь, ответил:

— Мне однажды Мария, она, как известно, актриса, рассказала, мол, познакомились с неким вице, у него губы липкие, и хочет он непременно стоять за колонной и оттуда руководить. У нее выражение такое...

— Я понимаю, — перебил Орлов. — Не стыдно?

— Нисколечко, — Гуров закурил новую сигарету. — Если не будем защищать тебя мы, то кто?

— А если ты будешь по Кремлю бегать и из стволов палить, я тоже об этом не узнаю? Опустим. Что ты о чиновнике скажешь?

— Замазан.

— А ведь такого быть не должно. Ты что же, предполагаешь, и вся мистерия-буф с поимкой тебя и стрельбой тоже с того ковра? — насмешливо спросил Орлов.

— Не успел просчитать.

— А тут и считать нечего. У сановного чиновника не может существовать такой короткой связи с мелким криминалом. Тебя зацепили на телевидении.

— Но меня видели в коридоре, могли видеть выходящим из приемной. А глупый друг опаснее врага.

— Присказками объясняешься, своих мыслей не хватает. В тех коридорах много дерьма плавает, однако к отделению милиции они отношения не имеют. Ты учти, гений, когда информация снизу доверху пройдет и назад двинется, на твоем пути может оказаться человек с ружьем. — Лицо Орлова перекосило, словно он откусил от целого лимона.

— Петр Николаевич, если в твоих оперов стрелять перестанут, их следует в вахтеры переводить, — встрял Станислав, уставший молчать и изображать лишь зрителя.

Генерал повернулся к нему, потер шишковатый лоб, наконец вымолвил:

— Думается, Станислав, некачественно мы тебя используем. Одно оправдание, что семейный. Но ты не переживай, я тебя засуну, мало не покажется. — Орлов оценивающе взглянул на Крячко. — Гуров на повышение идти не желает, так я тебя над ним начальником поставлю. А пока набросайте мне план мероприятий, которые вы собираетесь провести в свете происшедших событий.

* * *

Чиновник, стоявший на несколько ступенек ниже вице-премьера, ничего не ведая, дал команду Греку надавить на мента Гурова и вышвырнуть его с телевидения. Грек, опытный профессионал, хотел сказать, что полковник не тот человек, на которого можно надавить, а вышвыривают из помещения поломанную мебель, а не полковников-важ-няков. Но, поскольку не видел смысла спорить с начальством, молча кивнул и отправился выполнять. Он встретился с агентом, восстановил через него связь с одной группировкой, выяснил, что за тысячу зеленых ребята готовы поломать ребра кому угодно и прострелить ногу самому черту лысому. Но так как Грек знал, что фанфаронства и хвастовства у мелких авторитетов в несколько раз больше, чем ума и профессионализма, созвонился с коррумпированным ментом и попросил его подстраховать тех. После чего Грек вставил "жучок" в телефонный аппарат Кулагина и, как бы между прочим, обмолвился при нём, что знаменитый Гуров по убийству Голуба носом землю роет, а в деле наверняка участвовал Юрка Авилов с Белорусской. Но раз менты желают поднять дело самолично, то незачем им и помогать, пусть пашут.

Через пять минут Грек уже слушал разговор Кулагина с Гуровым, а через некоторое время два "быка" ушли следом за контрразведчиком. Мент с его группой тоже были предупреждены. Грек на секунду потерял чутье, в результате чего вскоре получил известные результаты.

Утром следующего дня Грек явился к чиновнику, отнюдь не собираясь докладывать о проваленной операции, когда среди ясного, казалось бы, неба грянул гром.

Грек поджидал шефа в маленькой приемной, болтая с секретаршей, когда распахнулась дверь и хозяин вошел словно бы пьяный и совершенно без лица. Он прошел к себе, дверь оставил открытой, из чего Грек сделал вывод, что его вроде бы приглашают, и вошел следом.

Если бы Греку кто сказал, мол, чиновник пьющий, то Грек заявил бы уверенно, что это навет. Но он увидел своими глазами, как чиновник, робко пригубливавший шампанское на фуршете, стоит у шкафа в своем кабинете и, неверной рукой держась за открытую дверцу, пьет из горлышка коньяк.

Грек философски вздохнул, хотел тихо выйти; ясно, что с этим человечком кончено. Тут человечек оторвался от горлышка, глянул на Грека и завизжал:

— Уволю, мерзавец! Сгною!

Грек не подчинялся обезумевшему от страха человечку, служил в другом ведомстве. Он подошел, отобрал бутылку, сделал добрый глоток и сказал:

— Вернее отправить в подвалы Лубянки, я еще на пороге во всем признаюсь.

Чиновник тряхнул головой, взглянул на Грека, словно и не пил, уселся в свое кресло за столом, указал на кресло гостю. Когда тот сел, совершенно трезвым голосом спросил:

— Что это за вчерашнее дурацкое покушение на Гурова со стрельбой?

— Это не наша работа, — Грек привычно уставился на кончики ботинок. — Я о происшедшем понятия не имею.

— И я вам верю, — усмехнулся чиновник.

— Мне, признаться, наплевать, верите вы мне или нет, — сдержанно ответил Грек, взгляд не поднял. — И тот факт, что ваш шеф намылил вам шею, меня не касается.

Чиновник поправил отпавшую челюсть рукой, взглянул на Грека, увидел полковника ФСБ, наконец понял расстановку сил.

— Меня вызвал не шеф, я был у самого Валентина Николаевича.

Грек равнодушно пожал плечами.

— У вас своя команда, у меня — своя.

— А если Гуров разыщет убийцу и выйдет на вас? — Чиновника уже бесила не брошенная ему Поповым фраза "работать не умеете", а каменное равнодушие, даже презрение, исходящее от этого, казалось бы, маленького человека.

— Он не способен никуда выйти, кроме как на пенсию, — ответил Грек и позволил себе усмехнуться.

— Да? А знаете ли вы, что Гуров вчера был у Попова и они говорили минут пятнадцать?

Грек задумчиво потер указательным пальцем переносицу. Однажды он видел подобный жест у Андропова, почему-то испугался, и сам повторял его только в моменты крайней задумчивости. Попова перевербовали? Исключено. Делом бы занимался не Гуров. В любом случае вербовщик не являлся бы в кабинет вице-премьера, где свое присутствие объяснить не мог. Говорят, он неуправляем.

Гуровым следует заняться серьезно. Зачем все-таки мент заходил к вице-премьеру? Нехорошо.

— Его следует убрать! — решительно произнес чиновник.

— Уважаемый, убирают хлам, а сильных противников ликвидируют. Простите, это мнение лично ваше или Валентина Николаевича? — Грек взглянул чиновнику в глаза.

— А зачем нам ждать, пока... — чиновник посмотрел на потолок, — они сами распорядятся?

Греку хотелось сказать, что сами никогда подобных распоряжений не дают, но он привычно промолчал. Он был согласен: при создавшейся ситуации Гурова желательно ликвидировать, если нельзя отстранить. Для этого не требуется указаний сверху, достаточно его, Грека, распоряжения, но существуют трудности. Гуров не просто полковник, его не засунешь под грузовик или автобус. Для ликвидации Гурова нужен настоящий киллер. А они не грибы, на поляне не растут. Допустим, у Грека подходящий человек имеется, но в штучном варианте, а полковник не та фигура, на которую расходуется последний патрон. Второе, заказное убийство Гурова поднимет на ноги всю ментовку. Да, многие его не любят, но это ничего не значит. Если заказывают элитного полковника, то неспроста, что-то готовится. И без того скверные отношения ФСБ и МВД ухудшатся. Сыщик не телезвезда, портрета в траурной рамке, телешоу не будет, но многие люди с оружием в руках приготовятся. И Грек прекрасно понимал, что в его полку офицеров отнюдь не прибавится.

Нет, Гурова трогать нельзя. Кого угодно можно, а Гурова нельзя. Министра, банкира, председателя крупной компании, если сумеешь, убей — и без последствий. По каждому случаю придумают десяток версий. А у Гурова только одна: сыщик шел по следу и допек, к самому горлу подобрался.

— Вы чего молчите? — спросил чиновник.

— Перечисляю причины, по которым нельзя ликвидировать Гурова, — равнодушно ответил Грек.

— И много насчитали?

— Порядочно.

— Поделитесь?

Грек осмотрел чиновника с ног до головы, будто оплевал, и вновь уставился на носки своих ботинок.

— А если Валентин Николаевич поинтересуется, что делается...

— У вас не поинтересуется, — неожиданно перебил Грек.

Встал, молча вышел из кабинета, зашел в отведенную для него комнатушку, упал на стул, подвинул аппарат, набрал номер. Когда ответили, сказал:

— Здравствуй. Слушай, убери ты меня отсюда, сил больше нет.

— Да успокойся, его уже сняли, — ответил абонент. — А чего это ты вчера наворочал?

— Я лично ликер пил и в преферанс играл, — сказал Грек. — А если кто чего не так сделал, так всего не предусмотришь.

— Дружище, ты срываться стал.

— Естественно, я же в психбольнице работаю. А что прикажешь с больным делать? Он вчера чуть не к главврачу отправился права качать, — Грек говорил спокойнее, даже улыбнулся.

— Ну, примени к нему терапию. Тот же аспирин еще никому не повредил.

— Хорошо. Но моего точно?..

— Точнее некуда. А ты держись. Сам знаешь, медицина штука хитрая. Неисчислимое количество жизненно важных органов у человека. Но если у него пульса нет, то это не человек, а труп. У тебя простая задача — держать руку на пульсе.

* * *

Комплекс неполноценности у него появился в момент понимания, что означает его имя. А звали его просто и по-русски — Сидор, а полностью — Сидор Иванович Авилов. Ну ничего особенного, и пока в детстве его кликали Сида, Сеня или Саня, он и внимания не обращал, но когда в первом классе его прилюдно назвали полным именем и по классу прошел смешок, он сжался и вернулся домой зареванный.

— Маманя, что же вы мне и имя приличное сотворить не могли? Хорошо, училка у меня душевная, поняла, что мне не по нраву, и зовет Саней. Так ее уж поправляют, мол, ошиблись, Нина Александровна, его Сидором зовут. Ну; она тетка правильная, хоть и прихрамывает, да с характером, хлопнула ладонью по столу и говорит:

— Анатолий, как у тебя усы появятся, ты меня поправляй, а пока иди к доске.

Отбила его классная, мальчишки забыли про "Сидора", звали нормально — Саней. Он проникся к ней детской любовью, которую сохранил до окончания школы. Но в классе седьмом-восьмом, когда начали поглядывать на девчонок, писать записочки и обжиматься по углам, когда ребята стали определяться, кто в отличники, кто в спорт, а другой в школе решил устанавливать зону, оброки, налоги или просто дать однокласснику в глаз, парень промолчит, так как "спина" у драчуна здоровая, началось расслоение класса на группировки, пары, а то и одиночки.

Сидор имел имя смешное, а ум смышленый. В ученье ему усидчивости не хватало, а матери хватало фабрики и еще троих, он был среди мелочи старшой, еще две сестры и брат.

Несколько парней двинули на окружную, они в Москве рядом с железкой жили, не поймешь, город или деревня. Пройдут годы, здесь поднимутся самые элитные дома столицы. Нет, на Садовом люди будут продолжать жить и задыхаться, но каждый кузнец своего счастья.

Вот закончился седьмой, несколько человек в техникум ушли, но Сид, так он решил себя называть, батю и рабочий люд видел, и такая дорога ему не нравилась. Харкота с мокротой и чернью, пьянка после гудка, а в субботу и воскресенье — под гармошку и до отвала. В общем, техникум отпал. Но Сид Авилов понимал, лошадей погонять рано. Еще три года в школе, и в ней определиться надо. Шахматы и скрипки отпали, большинство корешей летом мотанули из города, и парень зашел на пыльный стадион. Тут ему "повезло", понравилась красотка старше возрастом, и он часами смотрел, как она бегает, и не подходил. Он здесь ни ростом, ни мастью не проходил и понимал это. Он с раннего детства довольно точно, реально оценивал свои возможности. Девчонке лет восемнадцать, фигура — обалдеть можно, но после тренировки за ней заезжают парни, она переодевается и уезжает принцессой. У него были сатиновые штаны, кеды на босу ногу, футболка, которую он звал мустанг, в какой-то книжке вычитал.

Стадион решили привести в порядок, может, праздник ожидался, и дворник свистнул пацана, дал подержать шланг, полить газон. Через три дня он уже работал, грабли, лопата, тот же шланг, и вперед. Сколько ему заплатят, он даже не говорил, потому что не знал цену деньгам или по другой причине, неизвестно.

Он приходил на стадион на рассвете и уходил в сумерки. Футбол, баскетбол, волейбол, ему было едино, но если ладони от мяча в мозолях, то и медведь научится, а рядом занимались разрядники, и он за ними подглядывал, учился. Никакими способностями он не обладал, был нормальный, здоровый подросток. В яме для прыжков валялась гиря, он ее кое-как отшкурил, сначала просто таскал, потом стал поднимать один раз, а через месяц два раза, время незаметно летит, хотя летом день и длинный.

Как-то раз около семи утра Авилов поливал поляну. День обещал быть жарким, и парень был в трусиках, его окликнули:

— Авилов, закончишь, зайди ко мне. Он только глянул, как дверь уже хлопнула, но Сид успел заметить смешную шляпку лим-по-по, какую на стадионе носил лишь директор. Вызов к Самому ничего хорошего не сулил, и Сид поднял шланг, устроил себе душ. Парень не видел себя со стороны, не мог оценить, как пропорционально сложен, как переливаются мышцы под мокрой загорелой кожей. Оттого, что он не занимался одним видом, а гонял во все, за что можно было получить талончики на обед, и таскал свою затертую ладонями гирю, копал и полол, и целый день проводил на воздухе, а ел все, что можно было разжевать и проглотить, тело было у него пропорционально, гибко, понятия не имело, что такое жир.

Через некоторое время, надев на себя балахонистые футболку и штаны, он стукнул в дверь директорского кабинета и вошел. Здесь почему-то оказались несколько тренеров, говоривших о своем и не обративших на появление парня никакого внимания.

Директор, которого все звали Аверьяно-вич, постучал стаканом по графину и гулко сказал:

— Взгляните, профессора! Вам все школа олимпийского резерва требуется. Так люди за золотом на километры под землю лезут, а у своих ног золотые слитки не видят. Сними с себя тряпки, парень, пусть люди глянут, как должен быть сложен олимпиец.

Авилов чувствовал, что смотрят на него не только без симпатии, скорее враждебно.

— А чего я заголяться буду, я талончик на обед получу? — зло спросил Авилов.

— По жопе ты точно получишь, — ответил под дружный смех присутствующих тренер по тяжелой атлетике.

— Не обращай внимания, Сид! — сказал директор. — Человек железку на голову уронил, злой стал. Талончик ты получишь, сними, пожалуйста, штаны и футболку.

Сухой с близкого расстояния Авилов смотрелся не так эффектно. Но в кабинете находились профессионалы, они мгновенно оценили и пропорции, и длину мышц, и отсутствие жира.

— Для меня рост не годится, — тренер по баскетболу поморщился и вышел.

Посыпались вопросы: сколько лет, чем занимаешься, пьешь, куришь?..

— Хороший парень, взять его надо бы, а таких пацанов у меня двенадцать на дюжину.

— Я вам скажу так, — директор шлепнул своей шляпой по столу. — Вы старые облезлые макаки. Одевайся, парень, быть тебе олимпийцем! Это я тебе говорю. Талончики возьми, — он дал не на один обед, а на весь день. — Завтра приходи, а то газон высохнет.

Но от сегодня до завтра произошло много событий. Выйдя из павильона, Авилов столкнулся с девушкой на костылях и узнал в ней красавицу, которую впервые увидел здесь весной в окружении роскошно разодетых парней. Девушка неловко поставила костыль, он заскользил, и она бы упала, но "принц" оказался рядом, подхватил ее на руки, отнес на скамейку.

— Какие руки! Вы штангист? — спросила она.

— Я дворник.

— Слава Богу, терпеть не могу спортсменов. Позолоченные идолы, на солнце сверкают, пальцем ковырнешь — труха сыплется.

— А меня Сид зовут, — он почему-то покраснел.

— А я Ника, — ответила она. — По паспорту я Вера. Мне не понравилось, стала звать себя Вероника. Друзья зовут Ника.

— С ногой-то серьезно?

— Хуже не бывает, разрыв ахилла. Врачи говорят, там еще чего-то, в общем, кранты, отпрыгалась. А где все эти роскошные парни? С цветами, машинами, шампанским? Веришь, Сид, мне сюда подъехать требуется, я пять человек обзвонила... Не жизнь, а падла!

— Не стоят они тебя!

— Ты, случаем, не комсомолец? — зло спросила она.

— Да вроде нет, — после некоторого раздумья ответил он. — А знаешь, как меня по-настоящему зовут? Сидор! Вот имечко родители прилепили, век не отмоешься.

— Не нравится — смени. Ты совершеннолетний? Сид, так вроде клички.

Он вновь покраснел.

— Это все лажа, придет время — сменишь. Куда я теперь денусь?

— Ночевать негде? — спросил он.

— Ночевать есть... Ты спортом занимаешься?

— Могу. Только они меня обидели, и я их послал. Один человеком оказался.

— Кто они? — спросила Вика. — И кто он?

— Тренеры эти по разным видам. Директор свой мужик.

— Я как раз из-за него на год без стипендии осталась! Ты хоть знаешь, что я чемпионка мира?

— А мне плевать, — и в доказательство он длинно сплюнул. — Я тебя как увидел, так и полюбил.

— До машины донеси, потом дальше любить будешь.

— Зря смеешься! А в жизни не знаешь, где найдешь, где потеряешь. Ты вроде по делам шла?

— Передумала.

— Как скажешь, — он пожал мощными плечами, взял Вику на руки и понес к выходу.

А на следующий день было 1 сентября, и он с радостью пошел в школу, больно ребят хотелось посмотреть. Когда приблизился к своему классу, почувствовал некоторую неловкость, не понимая, в чем, собственно, дело. Когда пожал руку крайнему, понял, он смотрелся среди сверстников, как мужик среди пацанов.

Кто-то из девчонок пискнул:

— Девчонки, гляньте, это же Авилов.

Он схватил девушку за талию, поднял на уровень своего лица, скорчил рожу. Она казалась куклой в руках взрослого человека, отчаянно покраснев, прошептала:

— Поставь на землю, пожалуйста. Он поставил девушку на ноги, оглянулся на притихший класс и увидел, что он выше всех на полголовы, главное же не в росте, он за лето возмужал и огрубел, с лица пропал персиковый налет, раздались плечи, стали широкими и мозолистыми ладони. Особенно он это ощущал, когда здоровался, ребята пытались его руку стиснуть, девушки протягивали пальчики опасливо.

— Ты где был-то? — спросил староста. — В колхозе, что ли, работал?

— Работал, — ответил Авилов, пожимая плечами.

Отношение в классе к нему резко изменилось. Ребята не подшучивали над его именем, а девчонки, с которыми он проучился столько лет, начали сторониться, одна чуть было не призналась в любви.

Восьмой класс пролетел незаметно. В начале лета у него произошла первая стычка с отцом. Тот, как обычно, напившись, начал ругаться с матерью. Сид миролюбиво сказал, мол, хватит собачиться.

— Замолчи, а то я тебе...

— Что ты мне? Ну, что? Хлеба не дашь? Да я уже подсобным в лавку устроился, заработаю. А мать не обижай, а не то я тебе морду набью.

Начался обычный разговор, как ты, выродок, с отцом разговариваешь! Батя сына толкнул, да по пьянке попал в лицо. Сид, хоть и занимался боксом любительски, врезал отцу по животу так, что мужик скорчился на полу и пролежал несколько часов. Он собрал свои нехитрые пожитки и ушел из дома.

Улица узнала мгновенно. Вечером на чердаке, где он обосновался, устроили пьянку. Сам Авилов не пил, он вообще в рот не брал спиртного, что его спасло от КПЗ, так как попозже заявился участковый, они в те годы существовали и даже знали, что у них на участке творится.

Они с дядей Толей дошли до отделения, от начальства дежурил зам по паспортной работе, выпили чайку, потолковали. Авилов узнал, как имя сменить, майор обещал устроить на работу с общежитием. Самое смешное, что через два дня парень уже вкалывал в литейном цехе маленького заводика неподалеку. А через месяц его поставили в токарный учеником. А так как мастер был головастый, но запойный, то еще через месяц Авилов уже сам на станке вкалывал, не Бог весть, что умел, но по сравнению с пьющим народом очень даже неплохо выглядел.

На заводе, особенно в литейном, он еще поднатаскался железа, поздоровел и обгорел, никак не выглядел на свои шестнадцать с небольшим, смотрелся мужиком. Улица его уважала, хотя и непьющий, а толковый, и в домино, и в карты соображает, а про драку, слов нет, хулиганы его сторонились. Особо, после того, как он одного залетного в больницу отправил, ребро сломал. Хотели ему привод оформить, но завод вступился, да и свидетели нашлись. Люди видели, как он чужака ударил только после того, как тот Авилову по уху заехал.

В девятом он уже на первой парте сидел, отличником не был, но учился прилично, почти без троек. Домой он заходил редко, отец спился, мать другого привела, который тоже употреблял, так что дружбы не получилось.

На заводе его ценили, оформили подсобным, являлся он после школы, порой задерживался, но никакого дела не гнушался.

Одному человеку; чтобы спиться, нужны годы, другой не пьет всю жизнь, опрокинул стакан — и алкоголик. До своего первого убийства Авилов был парнем мирным, а как убил, стал другим. И не то что он стремился убивать и на людей бросался, но он неожиданно понял, жизнь человека — штука хлипкая, поломать ее не вопрос, сон не портит.

Случилось это зимой. Футбольное поле, которое Авилов летом тщательно поливал, даже пропалывал, зимой превращалось в каток. По беговым дорожкам спортсмены наматывали свои километры, а футбольный газон за деньги отдавался "чайникам", среди которых порой появлялся и Авилов. Он неплохо стоял на канадках, но в основном проводил время с девицами, липнувшими к его атлетической фигуре.

Однажды в самый обычный вечер он уже переобулся, коньки у него привязывались друг к другу, ботинки сжимались, лезвия образовали некоторый ятаган. Авилов стоял у забора и уговаривал полногрудую хохотушку, которая в принципе была очень даже "за", но на глазах у подруг желала отыграть свою роль до конца. Он понимал правила игры, не злился, не торопился, чувствуя, что эта муха запуталась в его сетях окончательно. Неожиданно какой-то выпивший парень прохромал по глубокому снегу, попытался сбить Авилова с ног, сел, затем поднялся и с пафосом заявил:

— Слушай, Сталлоне, это место уже оплачено, — и указал на группу парней лет двадцати, которые курили у забора.

— Мальвина, это твой Пьеро? — спросил Авилов.

— Да первый раз его вижу! — пискнула девица.

Авилов повернулся к парню:

— У тебя со слухом нормально? Вали отсюда!

"Пьеро" не стал бы возникать, но "группа поддержки" цыкнула сигаретами и двинулась к "непонимающему" парню. Авилов отстранил девицу, сказал:

— Жди на остановке. — Повернулся к парням и отчетливо сказал: — Стойте! А кто хочет со мной потолковать, зайдем за завод, там места много, а милиции нету.

И они пошли. Это и спасло в дальнейшем Авилова от срока, десятки людей видели, как идет один подросток, а следом несколько парней. Они зашли за заводской корпус, Авилов повернулся, компания разом навалилась на него. Но снег был глубокий, парни провалились в него, мешали друг другу, он ударил ближайшего, коньки в руке неловко повернулись, удар пришелся не лезвием, а ботинком, кто-то подсек парню ноги, и он рухнул навзничь.

Следствие установило, парень умер мгновенно, сломав основание черепа об торчавшую из-под снега водопроводную трубу. Случился переполох, несколько парней сбежали, их, конечно, быстро установили, день они провели в милиции, но Авилов выглядел абсолютно невинным. Он был один против пятерых, никуда не бежал, сам пришел в отделение, следов от коньков на трупе не было.

Дело даже не возбудили, списали как несчастный случай. Но Авилов считал, что грохнул парня сам, так считала вся улица и участковый. Но он был на стороне рабочего парня, на которого накинулась компания подвыпивших папенькиных сынков. Молва об Авилове пошла соответствующая.

Не прошло и года, как ночью на него накинулись трое, ну об этом мы уже рассказывали. Тут вывернуться ему не удалось и, если бы не вмешательство полковника Гурова, у которого на парня были свои виды, Авилов бы схлопотал срок серьезный. Имя, как и собирался, он сменил и стал Юрием. Дальнейшее из жизни героя нам более или менее известно.

Глава четвертая

Заказывать официально наружку на Юрия Авилова полковник Гуров не хотел. Распоряжения генерала Орлова для проведения подобной акции было мало, а идти выше — значило объявлять всему свету, что у группы имеется подозреваемый. И наблюдать за Авиловым отправили сыгранную пару Нестеренко — Котов, тем более что у них не был закончен спор о Христе. Григорий своими еврейскими шутками допер Валентина окончательно, и он начал читать Библию. А Григорий друга подначивал, обещая, что в ближайшее время тот без чтения не останется.

Они смотрели на свое задание как на дело дохлое. Если Авилов убийца, то никак себя не проявит, на связь с постановщиком не пойдет. Коли он в тире тренировался, то там больше не появится. Но Гуров приказал, а слово Гурова было больше чем закон.

Они взяли потрепанный "жигуленок", запаслись едой. О сроках Лев Иванович ничего не сказал, значит, как в анекдоте: "От забора и до вечера".

На вторые сутки Нестеренко не выдержал:

— Он сыщик от Бога, но с придурью.

Григорий тоже считал, что они гонят пустую воду, однако обсуждать приказы Гурова, даже про себя, не решался.

Авилов сидел дома, изредка ходил в кино, гулял с девушкой, со знакомыми лишь здоровался. А какая может быть дружба, когда интересы парней вертелись вокруг универсама да палаток, а Юрий не употреблял. Пару раз его останавливали ребята из местной группировки, но разговор явно не клеился: видно, поступали предложения, которые его не интересовали.

Девушку звали Валентиной, она жила с родителями, училась в десятом классе, он встречал ее у школы. Установка показала, что семья девицы еле сводит концы с концами и у самого Авилова денег не густо, так что парочка в основном гуляла.

На третий день, когда сыщики от скуки зевали, Юрий что-то сказал подружке, она зашла в обменный пункт и поменяла на рубли триста долларов. Юрий взял у нее деньги, сунул в карман, словно для него это дело обычное.

Котов дернул Нестеренко за плечо и зло спросил:

— Так что ты, дубина, о шефе говорил? С придурью он?

— Да-а, — протянул Валентин. — Кто бы мог подумать?

Молодая парочка зашла в магазин, купили девчонке туфли, старые выбросили в урну.

— Я думаю, парень клад нашел, — сказал Котов. — Интересно, сколько ему заплатили?

— Ты не пыли, как скажет Гуров, ещё не вечер, — огрызнулся Нестеренко.

Авилов с Валентиной зашли в приличное кафе, перекусили, девчонка выпила рюмку, Юрий был явно задумчив.

— Кто сказал "а", тот скажет "б", — пробормотал Котов.

— Разошлись, вместе не держимся. Ты за баранку, я пехом. Передай в кабинет, мол, внимание, будьте готовы выехать.

Но в этот день больше ничего не произошло. Вечером Гуров выслушал Котова, кивнул, дескать, я этого и ждал, сказал:

— Пришпильте девчонке передатчик, послушаем ее. Авилов ничего лишнего не скажет, а девушка может. Конечно, это надо было сегодня сделать, я прошляпил. Дома она должна про новые итальянские туфли родителям объяснить. Хотя Юрий ей такое объяснение заготовил. Видится мне, что он завтра в тир потянется. Внутрь не заходить. Главное, фиксируйте любые его контакты на улице. Купил что-либо, человек спросил у Авилова, как по городу пройти. Всех фотографировать. Как вы извернетесь, меня не касается. У парня должен иметься контакт, от которого до головы — как от этого кабинета до Владивостока. В этот раз я до головы доберусь, или вы будете меня скромно хоронить.

— В случае опасности парня просто убьют, — философски изрек Котов.

— А вот и нет! — азартно ответил Гуров. — Потому что в данном случае они игру затеяли. Они желают не просто результат получить, а обыграть. Вот им! — Гуров сделал непристойный жест. — Мелко плавают, твари!

На следующий день Авилов вышел из дома около одиннадцати и не торопясь направился по Тверской в сторону центра. Котов шел шагах в десяти, а Нестеренко пробивался в пробке по другой стороне, так что двигались они примерно с одинаковой скоростью. Неожиданно Авилов остановился, поднял руку, начал ловить машину.

Нестеренко понял: если парень уедет, то конец. На Тверской, да при таком движении, ему не развернуться, а Грише сразу машину не взять, и парень уйдет. Он нарочно отошел от угла...

— Гриша, он блефует, ему надо в другую сторону... — сказал в микрофон Нестеренко. — Он сейчас перебежит улицу и посмотрит, кто еще будет нарушать.

— Или да, или нет... — пробормотал Котов.

— Еврей чертов, почему он не ловил машину на площади, где сделать это в десять раз проще?

— Если ты окажешься прав, значит, евреи не самые умные люди, — ответил Котов и увидел, как Авилов шагнул на мостовую, чуть не угодил под машину и отпрыгнул.

— Я бегу вперед, к переходу, но если... — Котов не договорил, воспользовался тем, что Авилов отвернулся, проскочил мимо, побежал. Котову уже давно было не двадцать лет, скоро он начал задыхаться, закололо в боку. Он еще несколько шагов продержался, на ступеньках перехода упал, покатился и подумал о том, какой он будет дурак, если Авилов уедет в сторону "Динамо".

Прихрамывая, он выбрался на тротуар, оттолкнул какую-то соболезнующую женщину. Другую сторону улицы он не видел, вернее, не мог найти среди людей Авилова.

"Уехал в сторону "Динамо", — подумал Котов. Ноги у него окончательно подкосились, но он услышал знакомый визгливый сигнал клаксона их "жигуленка" и увидел открытую дверцу. Поливаемый матом и автомобильными гудками, он добрался в третий ряд и свалился на сиденье рядом с Нестеренко.

— Морду подотри. — Валентин сунул ему несвежий платок. — Мы угадали, он в "Жигулях" впереди на три машины.

Только сейчас Котов почувствовал вкус крови, приложил платок, хотел было вынуть зуб, подумал, что приживется.

Нестеренко взял с заднего сиденья бутылку воды, молча сунул Котову. Тот умылся, сделал пару глотков, затем открыл дверцу "бар-дачка" и достал фляжку коньяка.

— Для общего тонуса и храбрости.

— Еврей-алкаш — это что-то новое.

— Бабеля надо читать, дикарь, — ответил Котов.

Ехали долго, не столько из-за расстояния, сколько из-за пробок. Держаться за машиной Авилова было не сложно, главное — не упустить на перекрестке, остальное ерунда. Машины двигались так плотно, что распознать наблюдение было практически невозможно.

Наконец "Жигули" свернули с трассы, проехали переулком, вползли во двор.

— Взгляни на адрес, свяжись с конторой, пусть они узнают, есть тут какой-нибудь тир или нет, — сказал Нестеренко, который взял на себя роль командира.

Котов выбрался из машины и, стараясь не черпать ботинками грязь, начал пробираться во двор, в котором скрылся Авилов. Но разглядывать адрес оперу не пришлось. Из двора выехал автобус с офицерами милиции, несколько человек шли своим ходом, громко разговаривали:

— Я ему толкую — прицел сбит, а он свое, — азартно говорил розовощекий капитан. — Я ему — на мишень взгляни, командир. Я меньше сорока пяти не выбивал никогда, а здесь все кучей и вокруг восьмерки. С каких дел?

В глубине двора тянулся ангар, из которого выходили офицеры милиции: видно, проводились какие-то стрельбы. Вышло еще несколько человек. Котов встал за угол кособокого сарая и увидел Авилова. Парень шел с каким-то штатским. Котов щелкнул пару раз портативным фотоаппаратом.

— Я тебе говорил, не ходи сюда... — сказал штатский, дальнейшего Котов не услышал, да ему и не требовалось.

Гуров рассматривал несколько фотографий, которые ему принесли из лаборатории Котов и Нестеренко. Сыщик долго крутил между пальцами снимок пожилой женщины, у которой Авилов купил цветы, и не в первый раз спросил:

— Говорите, цветочки он подарил незнакомой девушке? А где фотография девушки?

— Не успели, Лев Иванович, она в метро нырнула.

— Красивая?

— Подходящая, но Авилову не в цвет. Возраст, потом женщина явно его не знает. Удивилась, дернула плечиком и обронила: "Ну, спасибо, молодой человек".

Гуров вновь взял фотографию цветочницы и задумчиво произнес:

— Конечно, двадцать лет — не кот чихнул. Может, и ошибаюсь я. Она случайно так пальцами не пощелкивает? — Он ловко щелкнул пальцами.

— Не заметил, — ответил Нестеренко, а Котов сказал:

— Так холодно, Лев Иванович, у нее руки красные, она их в ватник все прячет.

— Сентябрь, а у тебя ватник, — недовольно пробормотал Гуров, пригляделся к фотографии и примирительно сказал: — Действительно, ватник. Но чтобы Дина ватник надела...

— Это, знаете, от машины к подъезду в плаще хорошо, — резко проговорил Нестеренко, — а на улице часиков несколько постоишь, так тулуп накинешь.

— Ну, извини, — Гуров отложил фото цветочницы, начал смотреть другие снимки, ткнул в один: — А этот человек какое отношение имеет к Авилову?

— Они вместе из тира вышли, я взял его одного, хотел четче сделать. Мне показалось, разговор у них интересный.

— Молодец. Вы оба молодцы. Этот парень в МУРе работал, потом уволился, а через несколько лет в КГБ объявился. Я слышал, неприятности у него, с водкой шибко дружен.

— Я запах вроде почувствовал, говорить не стал. Расстояние, — сказал Котов.

— Важно, что это он, — Гуров пальцем постучал по снимку, подвинул фото цветочницы. — С ней я не уверен, а Золотарев — точно. Важно, парни, что мы уцепились и за другой конец. Авилов с одной стороны, Золотарев — с другой. Это уже кое-что. Авилова задерживать бессмысленно. Его присутствие на телевидении и в тире вызовет смех у прокуратуры. Пистолет, конечно, уничтожен. Как он стрелял, никто не видел, а если и видел, так нам неизвестен. Надо заниматься Золотаревым и выяснить; цветочница — действительно Дина Павлова или у меня с мозгами плохо? Давай, Гриша, занимайся девушкой. Ты видишь тетку в ватнике, а двадцать лет назад она танцевала в балете, была одной из красивейших девушек московского полусвета. Затем водка, потом красненькое. Лет пятнадцать назад ее задержали в "Национале", но комитет заступился. Ты понял?

Котов кивнул.

— Но я могу ошибаться. В те годы мы были знакомы. — Гуров на секунду смешался. — Был влюблен, дважды провожал. Она живет на Пятой Парковой, там булочная. Могу ошибаться. Для любопытных, — он взглянул на Станислава, — сообщаю: романа у нас не получилось, так как у меня не было денег. Я в МУРе сто сорок получал, а Дина была девушка дорогая. Значит, съездить на Тверскую, если я не ошибаюсь, она сегодня там не стоит. Вчера она что-то передала Авилову. Затем мотай на Парковую, может, это не Пятая и сегодня там никакой булочной нет. Гриша, под землей найди и сделай на нее установку. Когда Котов ушел, Гуров взглянул на Нестеренко. Сказал:

— На Золотарева делать установку бессмысленно, он сотрудник той конторы, должность мелкая, подай-принеси. Ленив, неумен да еще выпивоха.

— Но вербовку и обучение Авилова ему поручили, — заметил Станислав.

— Думаю, там иначе сложилось, — после паузы ответил Гуров. — Золотарев вел за Авиловым наружку. На парня вышли через агентуру, он в тех краях фигура, решили посмотреть. Авилов как-то подставился, скорее всего подрался, он на руку быстр. А Золотарев захотел отличиться, так и получилось. Решили второго человека не засвечивать, потому и тир.

— Так чего мы с этим типом делать будем? — спросил Станислав.

— Пока ничего, — Гуров задумался. — Мне обязательно надо встретиться с Пашей Кулагиным.

— Назначь встречу, мы подстрахуем, — уверенно заявил Станислав.

— Не годится. Он и так держится там из последнего. Мы должны ему помочь.

— А что, если отдать ему Фокса? Фигура интересная, направление скорее их, чем наше, у нас людей не хватает.

— Фокса? — Гуров задумался. — Идея неплохая. А осуществить ее следует через генерал-полковника, чтобы нашего духа в деле не было.

— Ну, такой вопрос вам решать, — дипломатично ответил Крячко.

— Лады, я пошел, — Гуров поднялся, одернул пиджак, щеткой махнул по ботинкам, глянул на себя критически в зеркало, причесался и вышел из кабинета.

Сыщик зашел к Орлову, у генерала кто-то был. Гуров пофлиртовал с Верочкой.

— Мои мужики ревнуют, — сын Верочки начал ходить в детский сад, — говорят, на работе и на работе, нас совсем забросила.

— И верно говорят. Девчонкой была, другое дело, танцем меньше, больше. Теперь ты, Верунчик, супруга и мать. Ты на нас не равняйся, мы люди конченые. Сыскная болезнь хуже СПИДа, до могилы провожает.

— Вы не совсем нормальные.

— Мы совсем ненормальные, — поправил Гуров.

Из кабинета Орлова вышел незнакомый генерал, сыщик встал, сказал:

— Спроси, может, ему не до меня, я на минуту.

— Не кокетничайте, Лев Иванович, — улыбнулась Верочка, но сняла трубку. — Петр Николаевич, здесь Гуров, просит разрешения войти.

Выслушав ответ, она покраснела, молча махнула рукой на дверь. Гуров чмокнул ее в щеку, снова одернул пиджак и скрылся в кабинете.

— Пропусти вступление, объясни, чего такой деликатный стал?

— Тем не менее, здравия желаю, — ответил Гуров.

— Еще бы ты не желал мне здравия. Чего выпрашивать пришел?

— Мне необходимо переговорить с Кулагиным. Чует мое сердце, им в главке недовольны именно из-за его дружбы с нами. Я предлагаю отдать ему Фокса. Но сделать это не через вас, а через генерал-полковника. У Фокса контрабанда алмазами, обширные связи, убежден, среди них и ребята ЦРУ, и англичане, работы непочатый край.

— А ты чуешь, что наши ордена отдаешь? — Орлов наклонил голову, глянул испытующе. — Ты по Голубу в лучшем случае исполнителя возьмешь, отметят в приказе и выльют шайку дерьма в газетах.

— Не беда, лишний раз в баню схожу. А за Фокса нам соседи всю жизнь должны будут, и Паша в порядке.

— И ты с ним переговоришь. Тебе на базаре торговать — без штанов вернешься.

— Что выросло, то выросло, господин генерал-лейтенант.

— И чего ты от меня хочешь? Разрешать я тебе разрешаю, помогать не буду.

— И напрасно. Без вашего звонка мне надо будет заместителю министра объяснять, почему я через вашу голову прыгаю.

— Все ты врешь, — Орлов осуждающе покачал головой. — Ну нет у меня времени разбираться в твоих хитростях. — Он нажал кнопку, когда Верочка ответила, сказал: — Девочка, соедини меня, пожалуйста, с генерал-полковником Шубиным.

Наступила пауза. Гуров сделал вид, что обиделся. Орлов сурово двигал короткими бровками. Вскоре телефон звякнул, Орлов снял трубку:

— Еще раз здравствуйте, Василий Семенович, не помешал?

— Но и не помог, Петр Николаевич!

— Виноват. У меня тут полковник, вы его хорошо знаете, у него тяжелая форма... Ну, он не совсем по земле ходит. Он мне начал свои идеи излагать, а я бумагу в верха сочиняю, да и вопрос, который ему в голову заскочил, лучше бы вам решить. Вы когда его принять сможете? Спасибо, сейчас будет. — Орлов положил трубку, взглянул на стул, где секунду назад сидел Гуров, но сыщика уже не было.

Одним из положительных качеств Шубина было то, что он умел терпеливо слушать. Правда, и Гуров умел докладывать, и вопрос, который требовал от иного офицера десяти минут, сыщик ухитрялся изложить в три. Шубин внимательно посмотрел на Гурова и спросил:

— Этот генерал Кулагин ваш приятель?

— Мы знакомы, и Павел отличный оперативник и честный человек, — ответил Гуров, чувствуя, что вопрос задан неспроста.

— Лев Иванович, я собирался пригласить вас к себе. Скажите, на каком основании вы считаете возможным обращаться к вице-премьеру, минуя непосредственного начальника и меня?

— Я попал в тупик по делу об убийстве Голуба. Хотел взглянуть, как определенные люди отреагируют на мой визит к Попову. Если бы я обратился к генералу Орлову или к вам, получил бы втык за плохую работу и не более.

— А согласовывать свои действия с начальством вы не считаете нужным? — поинтересовался генерал.

— Обязательно, Василий Семенович. Но лишь в случае, если мои действия логически оправданны. Авантюры — мое дело, и я лично за них отвечаю. А Петр Николаевич и вы можете меня наказать, но не несете за мои своевольные поступки никакой ответственности.

— Я вам верю, полковник, — Шубин прикусил губу и спрятал усмешку, но его ответ прозвучал однозначно: "Вы большой хитрец и лгун, но не считайте окружающих дураками". — Не беспокойтесь, я вас накажу, — Шубин переложил папку с одной стороны стола на другую. — В принципе я не против вашего предложения в отношении дела Фокса, но я не могу звонить вашему приятелю и приглашать его в гости. Существует определенная субординация.

— Я понимаю. Позвоните заместителю начальника ФСБ, скажите, что у вас интересные для их конторы предложения и было бы неплохо, если бы он прислал к вам генерала Кулагина, так как он стоял у истоков дела, касательно которого будет вестись разговор.

— А он действительно стоял? — Шубин смотрел недоверчиво.

— Вот вам крест, господин полковник! — Гуров широко перекрестился. — Просто я несколько ловчее Паши, и дело оказалось у нас, а не в ФСБ.

— Я вам не верю, Лев Иванович. Ответьте мне на один-единственный вопрос, тогда я, возможно, и ввяжусь в вашу авантюру. Какая выгода лично вам, уважаемый полковник? Ответьте. А креститься и открыто смотреть в глаза я тоже умею.

— Вы знаете, я работаю по убийству Голуба. Так парни ФСБ мне все ноги отдавили. Я хочу дать им взятку и получить большую свободу действия.

— Взятку? — Слово так гремело на страницах газет и с экранов телевизоров, что Шубин даже откинулся на спинку кресла. — Но вы даете взятку моими руками.

— А кто дает взятки сам, сидит в тюрьме.

— Ну, наглец! Наглец! — Шубин начал шарить по карманам.

— Все лекарства дрянь, Василий Семенович. Засадите граммов несколько коньяка!

Гуров хотел заехать в театр, прикинул по времени, что не успевает, может разминуться; оставил машину, как обычно, напротив посольства в Калашном переулке и, махнув милиционеру, отправился вверх по переулку к своему дому. Оказавшись во дворе, он взглянул на окно своей квартиры, оно было темным, значит, Мария еще не пришла. Он недовольно нахмурился; когда Маша задерживается, то возможны различные варианты. У кого-то день рождения, именины либо другая дата, и закатываются в ресторан. Если денег нет, а спонсоры несимпатичны, то мужики, которых обычно меньшинство, закупают провиант и напитки и являются к Гурову. С одной стороны, актеры его сторонились, с другой — с удовольствием пьянствовали у него на кухне. Сыщику было приятно, что жена дома, у него не поворачивался язык намекнуть, что у Марии тоже двухкомнатная квартира, хотя и не так близко от театра. Тут существовал еще один момент, он и себе бы никогда не признался, однако ревновал и предпочитал, чтобы Мария находилась в поле зрения. Сыщик не сомневался, женщина не изменяет ему, и не из каких-то высоких мотивов типа греха или нравственности, даже не из-за любви к нему. Просто Мария была женщиной очень гордой и не могла опуститься до обмана.

Он прошел двором, ожидать сейчас нападения не было причин, прошел черным ходом и услышал звонкую пощечину, затем спокойный голос Марии:

— Хочешь поцеловать, спроси разрешения. Забери свои цветы и убирайся, а то с минуты на минуту явится муж, а он видит то, чего и не было, и у тебя будут неприятности со здоровьем.

Гуров стоял на пролет ниже по другую сторону лифта — задержался на секунду не для того, чтобы услышать конец диалога, а решая, как удобнее обойти лежащего на ступеньках пьяного.

— Ты кому угрожаешь, женщина? Мало мы ваших мужчин-педерастов уложили в Грозном?

Еще через секунду Гуров стоял рядом с женой, открыл лифт, сказал:

— Маша, поезжай, я тебя догоню. — Захлопнул лифт и, хотя не смотрел на чеченца, контролировал каждое его движение.

Тот не успел достать пистолет, и хотя "вальтер" лежал в кармане плаща, Гуров ударил ногой, затем снова ногой, не дал упасть, вынул у него из-за пояса "Макарова", ударил им в белые зубы, умышленно кроша их.

— Дай слово, шакал, что больше никогда не приблизишься к моей жене, или пойдешь в тюрьму. — Гуров поддерживал шатающегося чеченца, взглянул на "Макарова", подумал, что вечер испорчен окончательно. Лень заниматься малым. Но и отпускать его нельзя, неизвестно, что висит на оружии. И, кляня судьбу, повел его по ступенькам к дверям на улицу. Гуров точно знал, ступенек девять. Когда они ступили на пятую, дверь приоткрылась, сыщик загородился полудохлым придурком и услышал знакомый бас:

— Лев Иванович, что случилось? — В дверном проеме громоздилась огромная туша, которую звали Князь, фамилия грузинская, знакомы они были с Гуровым давным-давно.

— Что ты творишь, старый дурак? — буквально зарычал Гуров.

Шалва Гочиашвили, чувствуя, что произошло неладное, взбежал по ступенькам, схватил парня, увидел его изувеченное лицо, осколки зубов, торчащие из кровавого рта, и забормотал:

— Зачем же так, Лев Иванович? Ну, влюбленный мальчик попросил разрешения цветы до квартиры донести. Сын хорошего человека, внук самого...

— Ты шестой десяток разменял, отару баранов сожрал, ума не нажил. Сын, говоришь? Внук? А с этим что делать? — и протянул "Макарова". — Сколько трупов висит на этом пистолете, ты знаешь? Ты зачем нашу квартиру этому ублюдку назвал? Как я теперь жить буду? Ты на своем "Б MB"?

— На "Линкольне", — ответил Князь.

— В милицию поедем. Надо парня сдать и оружие проверить, я же офицер, а не "волк чести".

— А может?..

— Не может! — перебил Гуров, выбегая на улицу и садясь в машину. Взял телефонную трубку, набрал номер. — Машенька, я задержусь. У этого сопляка пистолет оказался, мне нужно все оформить. Судьба.

Он вернулся через два часа. Мария приготовила ужин. Решив, что Гуров будет обвинять ее, начала оправдываться:

— Пришел за кулисы Шалва, как всегда элегантен, спросил, заедешь ли ты после спектакля. Я ответила, вряд ли. Он предложил проводить. Я согласилась. В огромной машине не сразу увидела этого грызуна. Он говорил почтительно, у дома спросил разрешение...

— Машенька, это неинтересно, — перебил Гуров. — Давай на Рождество уедем в какую-нибудь экзотическую страну.

— Великолепно! На какие-нибудь экзотические деньги! — воскликнула Мария.

— Бедностью попрекать грешно. — Гуров вымыл за собой посуду.

— В душ я первая! — Мария скользнула в ванную.

Гуров сел в гостиной на диван, стал думать: полагаться на заявление Князя, что он урегулирует в чеченской группировке сегодняшнее происшествие? Или Шалва совсем отстал от жизни и не понимает, что теперь "слово чести" и переговоры ведут лишь для того, чтобы удобнее выстрелить в затылок? Может, отослать Марию на ее квартиру? Но, если чеченцы решат мстить, они выследят актрису от театра, и одна она станет совсем беззащитна.

Когда они после душа решали, принимать снотворное или нет, Мария неожиданно спросила:

— Извини, ты не собираешься увольняться?

— Я однажды увольнялся, не получилось. Я не могу бросить друзей, единомышленников, главное — я не могу отступить, — ответил Гуров. — Ты устала от меня?

— Устала, но главное не в этом. Я не могу тебя понять. Ты не просто умный, ты человек ума незаурядного. Так неужели тебе непонятно, что твоя борьба бессмысленна? Я не говорю о твоем любимом Петре. Он такой же урод, как и ты и дебил Станислав. Но дальше, вверх, через министра до президента — все воруют. А ты сражаешься. Дорогой, пойми, ты даже не смешон. Больной человек не может быть смешным. Он просто больной человек.

— Инакомыслящий, дорогая, всегда больной, — ответил Гуров.

— Потому что, если он здоровый, придется всех остальных признать больными. История знает общество, которое прошло нашим путем и выздоровело.

— Американцы! Вообще-то я не люблю американцев, они слишком самодостаточны. Они убеждены, что всегда и во всем самые лучшие. Они мало читают, не знают истории развития цивилизации на земле. Они хорошо знают только свою историю. Молодая нация, ее надо простить, уверен, они еще ушибутся о свое самодовольство. Но следует признать, очень многое они делают здорово.

— Машины, электроника, всевозможная техника...

— Извини, родная, все это ерунда. Главное — человек. В Америке преступность была не слабее нашей, сегодняшней. Они победили. И довольно простым способом. Было время, когда гангстер был героем американской жизни. Но гангстера начали теснить. Газеты, радио и телевидение стали постепенно очищаться от крови, а на смену гангстерам на экраны телевизоров проникали полицейские.

Посмотри, как обстоят дела сегодня? Полицейский — уважаемый в городе человек. Над ним могут подшучивать, всячески обзывать, но, когда человеку плохо, он бежит в полицию.

— И что, у них нет преступников? — ехидно спросила Мария.

— Да сколько угодно. Только преступник не может стать мэром города, и его не примут в порядочном доме. Американцы признают, что в третьем поколении что-то было, тяжело вздыхают и человека в одни двери пускают, а в другие не пускают. И даже мультимиллионер вынужден скрывать темные пятна своей биографии.

— Ты рассчитываешь дожить до этого времени?

— Я ведь только прикидываюсь больным, на самом деле я здоровый и меня убьют раньше. Но я не отступлю. Ты знаешь трех человек, я знаю больше, порядочных и смелых людей значительно больше. Впрочем, нечего скрывать, ты актриса, тонко чувствуешь людей: кроме груды правильных слов, которые я тебе нагородил, существует простая вещь — я чертовски самолюбив. Порой иду коридором, чувствую, как в мою сторону косят взглядом, перешептываются, смотрят вслед, и это самые сладкие мгновения моей жизни, а не ордена и приказы.

Мария сдернула через голову свою воздушную рубашечку, прижалась к нему, уместившись вся, от кончиков пальцев до кудрей, почувствовала, какой он большой и сильный, и, целуя уголки его губ, сказала:

— Я была уверена, последнего ты не скажешь, не хватит пороха.

Она целовала его, прижимаясь и слегка отстраняясь, довела до состояния, когда он весь наполнился неимоверной силой, только тогда, зарычав, овладела им.

— Я тебе сейчас покажу, Нарцисс-себялюбец, кто главный на земле!

— А то я не знаю или спорю. Главная на земле ты — Женщина!

За завтраком Мария в легком макияже, уже на высоком каблуке, прохладная, как бы между прочим сказала:

— Я хочу выйти за тебя замуж. Подумай, когда и где это действо устроить. Учти, я не хочу разделять твоих и моих друзей на два вечера. И уложись, пожалуйста, в двадцать человек.

В восемь утра раздался телефонный звонок и Гурову сообщили, что к девяти он вызван к генерал-полковнику Шубину, говорил неизвестный сыщику подполковник из дежурной части МВД. Подполковник не скрывал, что ничего хорошего Гурова не ждет, имел наглость упомянуть, что шеф обращает внимание на внешний вид сотрудников.

— Маша, меня первый зам к девяти требует. Взгляни на мой итальянский костюм. Подбери галстук и носки. Туфли я почищу самостоятельно.

— Неприятности, — утвердительно сказала Мария.

— В такое время ордена не вручают, — усмехнулся Гуров и занялся чисткой обуви.

— А может, лучше надеть форму?

— Начальство не стоит баловать. А потом мне что, ехать переодеваться? У нас в дежурке какой-то хмырь появился.

— Дорогой, тебе не идут вульгаризмы.

— Когда ты ругаешься матом, впечатление, что родилась с этими словами, — парировал Гуров.

— Женщина не любит, когда напоминают о ее недостатках. Найди утюг. По-моему, ты в этих штанах спал. А так как со мной ты спишь без брюк, значит, у тебя появилась баба.

— Как насчет вульгаризмов?

— Ты ангела выучишь мату.

— Некоторое преувеличение, я не употребляю такие слова.

— Как же, слышали! Прошлой весной к нам трое пьяных подошли, ты такое выдал, парней чуть с ног не сбило.

— Ну и память у тебя, милая.

Гуров оделся. Мария придирчиво оглядела его, проверила, свежий ли у него носовой платок, сняла с плеча несуществующую пылинку, погрозила пальцем:

— К девушкам не приставай.

— Постараюсь, — он чмокнул ее в щеку и вышел.

Без пяти девять он вошел в приемную первого заместителя министра, где уже толклись два полковника и Павел Кулагин в штатском костюме.

Гуров доложил адъютанту о своем прибытии, с Павлом поздоровался лишь кивком.

Ровно в девять адъютант улыбнулся Гурову и сказал:

— Вас ждут. Лев Иванович. — Он кивнул и Кулагину. — И вас тоже, господин генерал.

— А у нас "господин" прививается с трудом, — заметил Кулагин, следуя за Гуровым.

— Надеетесь, Феликс восстанет, в крайнем случае Андропов возвернется. — Он открыл двойные двери, и они вошли в кабинет.

— Здравствуйте, здравствуйте. — Шубин сочинял какую-то бумагу, даже не поднялся с места. — Лев Иванович, мне играть в ваши затеи некогда. Вот дела, которые я затребовал от вас же, отправляйтесь в заднюю комнату, работайте, только сильно не смолите. У меня тяжелые сутки, я в два приду отдыхать.

— Здравствуйте и большое спасибо, Василий Семенович. — Гуров забрал лежавшие на углу стола папки.

— Можете сварить себе кофе. Если совесть позволит, выпейте по рюмке коньяка.

— Спасибо, Василий Семенович, — Гуров поклонился и направился через кабинет к двери, завешенной портьерами.

Комната отдыха была не большая, но и не маленькая, комфортабельно обставлена, с кроватью, а не диваном, и шикарными кожаными креслами, имелся туалет и душ.

— У предшественника была сауна, но Василий мужик неприхотливый и приказал переделать.

— Он что, со всеми так запросто? — спросил Кулагин. — Или ты особа...

— Я особа, — прервал Гуров. — Как он один на один разговаривает с коллегами, мне неизвестно. Со мной он бывает жестко корректен. Ладно, Паша, давай о делах. Мы передаем вам агентурную разработку. Руководство между собой уладит. Ты помнишь этого деятеля?

— Еще бы! Я локти обгрыз, как ты у меня его слямзил, — рассмеялся Кулагин. — Уже начались рождественские подарки?

— Павел, ты не очень прочно сидишь в своем кресле, — серьезно сказал Гуров. — Твой генерал Рыгалин косит на тебя кровавым глазом. Мы плохо живем с вами, от этого плохо всем. Имея в сейфе такую разработку, даже Рыгалин не посмеет тебя тронуть.

— Спасибо, — Кулагин театрально поклонился. — И сколько шкур ты с меня снимешь за подобный подарок?

— Ничего. Ты хотел мне что-то рассказать, когда нас прервали.

— Ничего нового. По нашим данным, косвенно проходит Авилов, так он и у вас засветился. Но против него ни одного факта.

— Где у вас служит Виталий Золотарев?

— Лев Иванович, вы задаете некорректный вопрос, — Павел смутился, даже покраснел.

— Извини, Паша, я порой забываю, что мы в разных службах, — Гуров задумался, покачал головой, чувствовалось, собственные мысли ему не нравились. — Своей принципиальностью ты мне песню портишь. Но, что выросло, то выросло. Будь таким... Давай повернем разговор в другую сторону. У тебя нет ощущения, что в наших конторах зреет заговор? Причем в вашей больше, чем в нашей. Менты на подхвате. Но ведь спецслужбы не должны вмешиваться в политику. Или не так?

— Так мы не занимаемся политикой, — довольно резко ответил Кулагин.

— А если спецслужба расставляет своих людей на ключевые посты, чтобы решить выборную кампанию двухтысячного года? Тоже нормально?

— Полагаю, для этого просто сил маловато.

— Я не говорю, сколько у кого сил, спрашиваю тебя, это нормально или ненормально?

— Не хочу лезть в такие сферы. — Кулагин чувствовал, разговор ведет к ссоре, и поморщился.

— Боишься, — отрубил Гуров. — Тебя и заместителем начальника управления сделали, потому что знают: ты боишься и тобой легко управлять.

Кулагин встал, подвинул папки с делом и сказал:

— Забери, Лев Иванович, считай, разговора не было.

Гуров рассмеялся, включил электрический кофейник, вынул из серванта рюмки и бутылку коньяка, налил на западный манер по чуть-чуть.

— Ты смешной человек, Паша. Как это разговора не было, когда он состоялся. А дело ты можешь вернуть не мне, а только лично генерал-полковнику. А позже своему генералу Рыгалину объяснишь, почему ты дело не взял.

— Значит, петля? — пробормотал Кулагин.

— Не понял, я что, тебя вербую? Забираешь дело и уматываешь. Не скажу, что после разговора я буду относиться к тебе лучше.

— Да что ты от меня хочешь? — спросил Кулагин.

— Чтобы ты пил кофе и пригубил коньяк, — улыбнулся Гуров.

Кулагин автоматически, не ощущая вкуса, выпил коньяк, кофе, даже закурил, хотя сигаретами не баловался.

— Ну а если серьезно? — Кулагин смотрел напряженно.

И Гуров отлично видел: приятель все понимает, а знает значительно больше сыщика. Неудивительно, он-то не располагал никакими серьезными фактами, лишь фактиками, из которых можно сложить определенную картинку, да интуицией. Но и в картинке имелись огромные дыры, которые ни объяснить, ни заштопать не представлялось возможным. На сегодня главной прорехой являлся Юрий Авилов. Ни по человеческой сути, ни по профессиональным навыкам Юрий не мог занимать в сотканном Гуровым панно того места, какое занимал. Это было совершенно инородное тело, которое при любом раскладе вываливалось, рвало связи.

Об Авилове сыщик будет думать, а что делать с Кулагиным? Верить ему нельзя, но теперь и бросить на половине дороги тоже нельзя, придется играть.

— Ну а если серьезно? — повторил Павел. — Я спрашиваю, а ты словно ушел куда-то.

— А я и ушел, — Гуров пригубил кофе. — Мне убийство Голуба покоя не дает. Сто лет в сыске, первое убийство, в котором я ничего не понимаю. — Гуров решил: если Павел "подставляет" ему лишь Голуба, следует ему подыграть, зациклиться на убийстве такого красавчика.

Казалось, Гуров заговорил знакомым языком, и Кулагин вздохнул облегченно. Если сыщика интересует убийство мальчишки, так пусть занимается, даже раскроет его в конце концов, попадет из одного тупика в другой. Главное, чтобы Гуров не потянул все одеяло на себя и оставил в покое его, Павла Кулагина. Он только-только вырвался из цепких рук своих коллег, так полковника Гурова не хватает. Там идет битва гигантов, и если Лев Иванович со своим упрямством и принципиальностью полезет, от него мокрого места не останется. Десять минут назад казалось, сыщик ухватился за край и тянет и его, Павла Кулагина, за компанию. Так братство прекрасно за праздничным столом, а в могиле просто омерзительно.

Глава пятая

Волка ноги кормят. Люди придумали такую поговорку, подразумевая не серого, а человека, работающего оперативником.

Гриша Котов вроде бы имел приличные исходные данные. Дина Павлова, в молодости балерина, сейчас за сорок, есть подозрение, что выпивоха, живет на Пятой Парковой, рядом с булочной. Любой оперативник скажет — задание элементарное, опытный добавит — как карта ляжет.

У Котова сегодня карта ложилась отвратительно. Он начал с Тверской. Если цветочница человек нужный, ее на старом месте быть не должно. Расспрашивать о ней бессмысленно, да и просто нельзя. Покрутился, осмотрелся, двинул на Пятую Парковую. Улица такая существовала, булочная превратилась в супермаркет, или последний появился независимо от булочной. Раньше были ЖЭКи, теперь именовались РЭУ, но Григорий в контору идти не хотел, что-то ему подсказывало: этого делать не следует. В свое время у ближайшего продмага соображали на троих. Как москвичи ни жалуются, жилищный вопрос изменился: теперь если собираются трое, то хоть у одного имеется ключ от квартиры. Погода к посиделкам на лавке не располагала, сыщик прошелся вдоль домов, постоял у магазина, не курил, но мусолил сигарету.

Подошел бодрячок, среднего роста, примерно ровесник, подмигнул и спросил:

— Команду соберем?

Уныло глядя в землю, Гриша ответил: я пустой, бабки у бабы, а ее на горизонте не наблюдается.

— Хреново, — согласился мужичок, протянул широкую руку. — Гриша.

— Тезки, — сказал Котов, отмечая: рука у тезки отнюдь не измучена алкоголем.

— Чего я тебя раньше не видел? — весело спросил тезка. Своей жизнерадостностью и здоровым цветом лица он совсем не походил на пьющего, скорее на мошенника. — Издалека? — продолжал он допрос.

Котов махнул рукой в сторону метро.

— Ты что, здесь у бабы ночевал?

— Угу, — и Котов посмотрел в глаза собеседника, перехватил его цепкий взгляд, подумал: неужто повезло, и он попал на местного опера?

— А у кого, если не секрет, я тут всех знаю?

— Цветами торгует на Тверской, имя забыл, — и описал Дину.

— Была здесь такая, только она цветами не торгует и тут давно не живет. Так что спой чего-нибудь еще!

— А ты давно участок обслуживаешь? — спросил Котов, доставая из кармана паспорт.

Тезка взял паспорт, словно так и положено — прежде чем выпить на троих, предъявлять документы. Опер, а это был точно опер, профессионально посмотрел документ, несколько удивился, вернул и сказал:

— Теперь выкладывай, кто, как попал сюда. У меня на участке два квартирных "висяка". Если мне твоя песня не понравится, пойдем в околоток рентген делать. Ты в жизни запутался, тебе исповедаться нужно, ты как раз на "батюшку" попал.

— Исповедь никому не мешает, — согласился Котов, доставая удостоверение. — Давай, тезка, возьмем по банке пива, поговорим за жизнь.

Опер сплюнул под ноги, на "ксиву" глянул мельком, сказал:

— Нет в жизни счастья. Ты мне уже так понравился, по всем статьям хорош. У меня смена только с обеда, но зам по розыску так достал, я решил и утро отпахать, а тут ты стоишь и врешь, как цыган. Чего пиво пить, один запах, давай маленькую на двоих возьмем и в пельменную.

Сказано — сделано. Хотя Котов был не любитель, тем более с утра, но упускать опера было нельзя.

В пельменной их встретили чуть ли не с оркестром. По тому, как улыбалась буфетчица и вышел из-за стойки хозяин, пожимая оперу руку, уважительно назвал Степановичем, Котов понял, что опер настоящий, водку на халяву не пьет и дело знает.

— Ну, за знакомство! — Опер выпил немного, закусил. — Излагай, какая кручина тебя занесла и чем могу быть полезен.

— Ты полковника Гурова из главка знаешь?

— Льва Ивановича? Спрашиваешь! Не кореша, конечно, но сталкивались, мужик жесткий, но свой. Так ты его задание выполняешь? Опергруппу на рога поставим.

— Это не надо, тезка, дело деликатное, дальше тебя идти не должно, — сказал Котов.

— Понятно. Динка у соседей, — опер постучал по столу. — Ну что я могу сказать тебе? Жила красотка, мужики штабелями падали, и я в той куче валялся. Но ты же знаешь, бабы спиваются быстро. Снялась в какой-то киношке, выскочила замуж, начала с шампанского и прямой дорогой до портвейна. Где-то в начале семидесятых, нет, в конце, она сама сорок седьмого, Динку патруль задержал: мужик, с кем она была, утверждал, что она у него бумажник свистнула. Она немного протрезвела, просит позвонить; ну, мы ее знаем, жалеем, разрешили. Она позвонила, вскоре машина пришла. Мужчина солидный к начальнику отделения прошел, переговорил и Динку увез. Бумажник, само собой, клиенту вернули, сказали, что он его на улице обронил. Так я узнал, что она с КГБ связана. Позже обычное дело: два-три месяца не пьет, приведет себя в порядок, но, конечно, не то уже, водка любого метит, потом запой, неотложка, все дела знакомые. Два года назад то ли зашилась, то ли закодировалась, в общем, завязала и второй раз замуж вышла. Он пожилой, влюблен, как мальчик, лысый, в очках, вроде профессор. Ты ее можешь по адресному установить, хочешь, я сам ее найду. Она могла от матери, что в соседнем доме живет, и не выписываться.

— Слушай, тезка, найди, она нам позарез нужна, — Котов чиркнул пальцем по горлу.

— Сделаем. Ты не забудь, Льву Ивановичу передай привет от опера, с которым он под Новый год Косого Витьку брал.

* * *

Гуров сказал категорически — без его разрешения в тир, где тренировался Авилов, ни ногой. Однако Станислав прекрасно понимал, что Авилова придется брать, а показания тренера из тира необходимы. Распоряжение Левы понятно, перестраховывается, но Крячко не первый день замужем, уж посмотреть на человека и не засветиться как-нибудь сумеет.

Сегодня, когда все разъехались, Станислав оставил на телефоне Нестеренко, заявил, мол, больше терпеть не могу, необходимо к зубному врачу. Даже самые мужественные люди считают визит к зубному врачу ну если не подвигом, то поступком серьезным.

Накануне Станислав узнал, что один из отделов МУРа стреляет в четырнадцать часов. Он договорился со старым приятелем, ныне начальником отдела. Пожаловался, сказал, что от непрерывного составления отчетов, справок, докладных и прочей макулатуры у него задница заскорузла, напомнил подполковнику, что был его начальником, и уговорил взять на стрельбы.

— Станислав, чего ты меня, как девчонку, уламываешь? — возмутился приятель. — Приезжай.

— Да у меня чего-то тачка барахлит, я к часу к тебе подъеду, вместе со всеми автобусом, как в старые добрые времена.

— Ты пистолет не забудь взять, а то эти штучки, дескать, забыл, дай из твоего стрельну, уже лет двадцать как не проходят, — заявил подполковник. — Хочешь стрелять — изволь чистить.

— Никакого уважения к старшим, — вздохнул Станислав. — У меня и пистолета-то нет, только шариковая ручка, — хохотнул и положил трубку.

Станислав надел форму: он не знал, какой порядок сейчас, но в его время на стрельбах требовали быть в форме.

Потом они долго тряслись автобусом, приятель удивлялся, отчего полковник отказался ехать на "Волге", и из солидарности полез тоже в автобус.

Тир был знакомый, а вот тренер, хоть и в возрасте — за полтинник, новый. Молодые ребята смотрели на Крячко и с уважением, и с сожалением: конечно, полковник, но возраст, по девочкам не побегаешь. Уступили ему право стрелять среди первых, но Крячко захромал, сказал — мол, камешек в ботинок попал, сел на скамейку, разулся и начал наблюдать за тренером.

Демидов Сергей Семенович, майор милиции в запасе. Такие данные у Крячко имелись. Но что он за человек, Сергей Демидов? Мент-отставник или агент ФСБ? Хотите держать агента в нашем тире? Держите. Мне наплевать. Он вам все наши нехитрые анекдоты перескажет. Но если он обучал Авилова, знаком с Золотаревым, то это маленькая, а цепочка. От Золотарева может идти путь наверх. Через какого-нибудь замзавотделом вплоть до вице-премьера.

— Господин полковник, вам на огневой рубеж, — услышал Станислав и очнулся.

Он не любил оставаться в долгу, взял лежавший на стойке пистолет, ответил:

— Я, коллега, стоя на огневом рубеже, давно в памятник превратился.

— Извиняйте, а у вас личного оружия нет? — спросил Демидов.

— Все у меня есть, но больше прочего у меня лени. Его же потом чистить требуется, а я терпеть не могу работать. У меня аллергия ко всякому труду.

— Случается, — Демидов смотрел не в упор, но внимательно. — А как же до полковника дослужились?

— Как и все, по блату. Свекор — сосед моего плетня, — Станислав дослал патрон в патронник, спросил: — Пятая ростовая?

— Верно.

— Слишком далеко поставил. Нарочно, наверное. — Станислав выпустил пули одна за одной без перерыва, тихо сказал: — Полковник... — он произнес фамилию невнятно, — стрельбы закончил. Ну что, командир, пойдем покурим?

— Не балуюсь, — сухо ответил Демидов, а Станислав подумал — точно гэбэшник. Не станет простой отставник так разговаривать с полковником.

— Господин полковник, пошли к мишеням, — сказал Демидов. — Вижу, вы когда-то неплохо стреляли.

— Я когда-то молодым был, самолюбивым, так с годами прошло, — ответил Станислав и обратился к своему приятелю, начальнику отдела, идущему рядом: — Часто стреляете?

— Начальство пенделя даст, еду, — ответил тот неохотно. — Считай, полдня профукали, а работать за меня Мыська будет?

Они подошли к мишеням, результаты были средненькие, и у Станислава не лучше и не хуже других. Он стрелял очень хорошо, сейчас дурака валял, злился на себя, что не может никак в разговоре зацепить инструктора. Демидов записывал в блокнот результаты, спросил:

— Господин полковник, как ваша фамилия?

— Меня можно не записывать, я не из их отдела. Так, пристроился по блату, решил руку проверить.

— Как желаете. — Демидов закрыл блокнот, положил карандаш в карман.

Станислав чувствовал: инструктор заинтересовался неизвестным полковником, который по собственному желанию поехал в тир. Все знают, ездить стрелять никто не любит, только молодежь.

На обратном пути приятель несколько раз начинал разговор, Станислав отмалчивался. Наконец сказал:

— Высади меня у министерства. Будь здоров и спасибо, — и выскочил из автобуса, когда двери открылись.

Всю дорогу до кабинета Станислав ругал себя последними словами, убежденный, что Гуров подход к инструктору нашел бы обязательно.

За время его отсутствия никаких звонков не было. Нестеренко скучал, в деле наблюдался полный штиль.

Вскоре вернулся Гуров, и тут же приехал Котов. Гуров осмотрел группу, как бойцов перед атакой, и решительно сказал:

— Хватит выжидать, начинаем нападение. Валентин, ты отправляешься по месту жительства Виталия Золотарева и делаешь на него установку, с заходом в отделение милиции. Григорий, ты возвращаешься в Измайлово, торопишь нашего общего знакомого опера, добываешь адрес Дины Павловой, являешься к ней прямо домой, интересуешься, не видела ли она парня, похожего на Юрия Авилова, и где она сама находилась в момент, когда парень покупал цветы. Оцени женщину, как одета, как пахнет, пьет ли сейчас. Легенда — занимаешься квартирными кражами. Можешь намекнуть, мол, имеем показания, что мадам торговала на Тверской цветами, но источник хлипкий, мы ему не верим, а вопрос для перестраховки. Ну а ты, Станислав, коли проявил инициативу в отношении инструктора тира, развивай ее, поезжай на дом, проводи установочку, съезди на его прежнее место работы, поговори с руководством, особо не секретничай. В отношении его сотрудничества с ФСБ можешь спросить прямо. Дескать, нам ни к чему, чтобы агент контрразведки работал в нашем тире, крутился среди наших офицеров.

Станислав глянул хитро, спросил:

— Ты хочешь, чтобы мы разом засветились?

— Верно, но я не хочу, чтобы вы явно подставлялись, желательно, чтобы они были умными и проницательными.

На другой день к чиновнику по особым поручениям прямо с утра поступили нехорошие известия. Получил их по телефону Грек.

Первой объявилась Дина Павлова.

— У меня неприятности, — начала она без предисловий. — Вы помните, я третьего дня встречалась на Тверской с вашим уголовником?

— Не волнуйся, Дина, он очень приличный молодой человек, — спокойно ответил Грек. — Записка была в цветах, видеть ее никто не мог.

— Приличный. — Она была взвинчена, очень хотелось выпить, а успокоительные лекарства кончились. — Его разыскивает милиция. Меня полночи допрашивали, душу вынули.

Грек все понял, ответил:

— Дина, мы с тобой выбрались из канализации, ты сейчас элегантная, очаровательная женщина, неужели ты желаешь вернуться в эту помойку? Я сейчас не могу приехать, но пришлю молодого человека, он тебе поможет.

Только он сделал соответствующие распоряжения, как позвонил Демидов.

— Здравствуй, друг, — сказал он спокойно. — Вчера у меня на работе объявился парень из главка. Он в группе человека, которым ты интересуешься.

— А ты не ошибся?

— Я его знаю в лицо.

— Значит, как мы и рассчитывали, он вышел на след, — сказал Грек.

— Он слишком быстр, это мне не нравится.

— Твое дело — вообще сторона, мало ли кто стреляет в твоем тире. Начнут официально допрашивать, говори все как есть.

— Ты отдаешь Виталия?

— Вот его ты не знаешь. Да, с Авиловым был мужчина, но ты не обратил на него внимания.

— Поверят?

— Их дело, ты же не должен ничего доказывать. Не помню, и все.

Грек только положил трубку, как телефон вновь ожил, и звонил Виталий Золотарев.

— Здравствуй, мной интересуются, — лаконично сказал Золотарев.

— Ты сегодня третий, — ответил Грек. — Подробнее: где, как?

— Обычно, пороха не выдумали. Соседи в доме. Меня удивило, зашли в отделение, главное, не к участковому или оперу, а прямо к начальнику. Содержание разговора мне неизвестно, но полковник меня терпеть не может.

— А у него, еще маленького, наши отца взяли, и он не вернулся, — сказал Грек. — Знали, что невиноватый, но под горячую руку попал.

— Владимир, в наших кадрах не могут знать обо мне? — спросил Золотарев. Чувствовалось, что он нервничает.

— Обычное личное дело, я его сам видел, немного хорошего, чуть плохого, более ничего, — уверенно ответил Грек. И невольно вспомнил, как полгода назад хотел вновь заглянуть в дело Золотарева, но секретчик потребовал визы начальника главка. Тогда это его не насторожило, сегодня все выглядело иначе.

Ничего не поделаешь, придется докладывать штатскому вертихвосту. Грек никогда не ходил с папкой, все необходимое держал в голове. Он позвонил секретарю, сказал, что у него срочные документы, которых, естественно, не было, да и быть не могло.

— Принесите мне, я доложу, — сухо ответил секретарь. Видимо, он понял, что между шефом и гэбэшником произошла размолвка.

— Исключено, — сказал Грек. — Они тут совсем с ума посходили. У старого гэбэшника нет таких документов, которые он мог бы оставить секретарю, и тот об этом прекрасно знает.

Секретарь трубку не положил. Грек не сомневался, что и с хозяином сопляк не советуется. Может продержать на проводе некогда всемогущего человека — вот и кайфует. Молодой и глупый, не понимает: во все времена — и вчера, и сегодня, и завтра — полковник спецслужбы способен такого мальчонку сожрать и костей не выплюнуть.

— Через пятнадцать минут вас ждут, — произнес наконец секретарь и положил трубку.

Грек пожал философски плечами, поднялся из-за стола, сделал несколько гимнастических упражнений, вышел в коридор, затем вновь вернулся в кабинет, взглянул на часы и опустился в кресло для гостей... Он ожидал, что Гуров выйдет на Авилова, был готов к этому. Однако гэбэшник не предполагал, что розыск сработает столь оперативно. Парень мог завалить подготовку, тир и прочее. Но при таком раскладе Авилов называл инструктора, а тот отвечал, что не помнит. По мысли Грека, все должно было происходить медленно, тягуче и завершиться очень не скоро. Если усталый, замордованный Гуров доберется до косвенных доказательств, Грек выстрелит, и все облегченно вздохнут. Грек не собирался жертвовать агентурой, такое ни в какие ворота не лезет.

Чиновник встретил его сухо, кивком указал на кресло и спросил:

— Где горит?

— Везде. Нельзя сказать, что я ошибся, но Гуров оказался не только умен, но и чертовски быстр.

Доклад Грека был короток, но чиновник его постоянно перебивал, задавал идиотские вопросы, давал запоздалые указания.

— Вы хотите сказать, что милиция может добраться и до нас? — Чиновник не сдержался, сорвался на крик.

— Такой глупости я не говорил, — холодно ответил Грек. — Я доложил, попрощался, ушел, больше мы в ближайшее время не увидимся. Когда Гуров свернет в сторону и пойдет своим путем, я, возможно, появлюсь. Валентину Николаевичу вы можете ничего не докладывать, он будет в курсе.

— Вы хотите сказать, что встретитесь с вице-премьером лично? — Чиновник чуть не задохнулся. — Да вас к нему не пустят.

— Меня, — Грек поднялся, — пустят. А вам советую сидеть тихо, словно мышь... Хотя мне все равно, я работу с вами закончил. Всего наилучшего, — он кивнул и вышел из кабинета.

В приемной, кроме секретаря, никого не было. Грек подошел к столу и прошептал:

— А ну-ка встать!

Секретарь испуганно втянул голову в плечи, чувствовал, сейчас ударят. Он правильно чувствовал, но Грек взял себя в руки, осмотрел человека, пожал плечами и вышел в коридор. Мельчаю, нервы никуда, думал Грек, направляясь в свой кабинет, чтобы позвонить вице-премьеру, договориться о встрече. Соединившись с Поповым, Грек сказал:

— Здравствуйте, Валентин Николаевич, у службы "С" есть для вас сообщение. Когда и где вы можете меня принять?

— Здравствуйте, не думал, что вы позвоните столь быстро, — ответил Попов. — Где нам встретиться, вам решать, вы специалист.

— В настоящее время ваш кабинет вполне подходящее место. Лучше, если вы согласитесь на вечер, меньше зрителей, и отпустите секретаря, оставьте только охрану.

— Сегодня в двадцать один час, — сказал Попов.

— Вы очень любезны, я буду без трех минут девять.

— До встречи. — Попов положил трубку и недовольно поморщился.

Он был опытный аппаратчик и прекрасно знал: никогда ни одно сложное мероприятие не проходит точно по плану. Можно учесть все, кроме человеческого фактора. Обязательно, рано или поздно, на одной из позиций оказывается человек, чьи способности были преувеличены или преуменьшены. Не говоря уже о том, что, если в операции задействовано большое количество людей, непременно среди них оказывается если не предатель, то человек малодушный либо болтливый, возможно, трус, неврастеник.

Попов расчленил союзников на множество групп, не зависимых друг от друга. Таковы азы конспирации, провал или отказ одного звена никак не сказывался на деле в целом. Больной орган блокировался, удалялся из организма, никто и не замечал происшедшего. Попов отлично понимал свой уровень: кресло президента, пост премьера ему никак не светили. Он не желал находиться в экзотической стране, обладать женщинами, яхтами, особняками. Он хотел жить в России, быть в первой пятерке президента и не думать постоянно, к кому он повернулся спиной. Он понимал, что все это пустые мечты, человек в большой политике не имеет возможности расслабиться ни на секунду, иначе окажется за бортом. Закон всегда один — если ты не плывешь на пределе сил, ты тонешь.

И затея, в которой он сейчас принимал участие, — глупая затея самовлюбленных фюреров, и даже победа, пусть и вполне реальная, даст ему возможность передохнуть максимум полгода, а ему только сорок три, уходить из активной жизни рано, да и невозможно. Пустые разговоры о вилле на Канар-ских островах, пальмах, пляжах, мулатках — это для дебилов... Впрочем, он об этом уже думал. Он согласился активно участвовать в подготовке к выборам двухтысячного года лишь потому, что желал находиться в курсе происходящего. Если бы он отказался, нашли бы другого, а его имя вычеркнули из списка, перекрыли бы потоки информации.

В общем, вице-премьер, теоретик нового движения, заговора, как ни назови, отнюдь не являлся его ярым поклонником, скорее невольником. У него была конкретная задача: удержаться на следующих выборах во власти, вот он ее и решал. Президент менял свои заявления — "да", "нет". Сравнительно молодой, очень опытный политик президенту не верил, был убежден: тот сам не ведает, какое решение примет завтра. Решение зависело от множества факторов и меньше всего — от Конституции, которую упоминали то и дело. Фактор первый и основной — здоровье. Если лидер будет здоров, ему не справиться с собственными эмоциями, неуемным желанием драться и доказывать. Преимущество сегодняшнего лидера неоспоримо, взять хотя бы то, что он, имея слаженную и сильную партию власти, не нуждается в длительной подготовке и может выставить свою кандидатуру в последний момент. Чего никак не могут себе позволить его соперники. Они должны определяться, раскручивать гигантский механизм предвыборной кампании, практически раскрыться. И тогда лидер, посмотрев, кто есть кто, способен пригласить к себе двух-трех сильных людей из каждой команды, и люди, которые всегда остаются людьми, слабыми и трусливыми, предпочтут синицу в руках, сменят футболки и разрушат оппозицию к чертовой матери.

При таком раскладе для Попова место в партии власти не найдется, он слишком мал и зависим, не представляет для хорошо отлаженного механизма никакого интереса. Примкнуть к одной из оппозиционных партий, открыться — значит попасть в полную зависимость от нового претендента, который неизвестно, останется ли в седле к моменту старта.

Потому и принял Попов решение захватить телевидение заранее и молчать до последнего момента. А в нужный день все сделает именно телевидение, и не генералы и финансовые тузы, владельцы каналов, а среднее звено. Как и во всякой войне, победу определяют не фельдмаршалы с картами, а майоры с мелкими боевыми соединениями если бьются всерьез, то и побеждают.

Вопрос за "немногим": сохранить план в тайне и, перебрав всех творчески действующих лиц ЦТ, собрать молчаливую и мощную команду, которая могла бы выступить в последний момент и объяснить людям, кто именно должен управлять Россией.

В свое время путчисты не зря рвались в Останкино. Они только не понимали, что им некого посадить перед камерой. Ведь говорить должны не Щорсы с кровавыми повязками на голове, а хорошо знакомые людям журналисты, комментаторы и ведущие, которые завоевывали свой авторитет годами, давно стали членами семей, людьми своими, вызывающими полное доверие.

Таков был план вице-премьера Валентина Николаевича Попова. Но он, как человек действительно умный, прекрасно понимал, что от теории до практики отнюдь не один шаг. Что до выборов времени еще немерено, отлично, но что в деле должно участвовать огромное количество людей, крайне опасно. Можно отбирать и тасовать, колеблющихся, не уверенных в себе отстранять от эфира, посылать их в загранкомандировки. Все можно, но лишь до того момента, пока президент не ведает, что творится в Королевстве Датском. Сегодняшний лидер слишком силен, энергичен и смел. Если он разберется в ситуации лично, то просто сменит действующих лиц, кого нельзя сменить, переманит, перекупит, запугает, вынудит уйти на другую работу. Никто не способен сегодня разобраться в ситуации и доложить лидеру действительное положение дел. Никто, кроме одного молодого отчаянного авантюриста, первого вице-премьера, человека умного, хитрого и дальновидного. Против него лишь один козырь: его не любит народ. И хотя "народ" — понятие слишком общее, он никогда ничего не решал, однако никто не способен сказать, что как было вчера, так будет и завтра.

Попов клял себя за авантюризм и был в восторге, что находится в самой гуще сегодняшней жизни.

Он отпустил секретаря, предупредил охрану, что скоро к нему придет человек, которого следует пропустить, для остальных он уже уехал.

Дверь в приемную была открыта, Попов вышел из кабинета, встретил Грека, вернулся с ним в кабинет и закрыл за собой дверь. Он не хотел, чтобы охранник знал фамилию позднего визитера.

— Добрый вечер, — сказал хозяин. — Сделаем по глотку мартини, прежде чем говорить о неприятном.

Попов был значительно умнее и проще в обхождении, чем его истеричный подчиненный. Он симпатизировал гэбэшнику, ценил его профессиональную опытность.

— Добрый вечер, Валентин Николаевич, — улыбнулся Грек. — Вы совершенно правы, хорошие новости приносят рано утром.

Хозяин открыл бар, сделал два мартини, сел не за стол, а в гостевое кресло напротив Грека, пригубил из бокала.

— Я весь внимание.

— Пришел к вам не за советом, Валентин Николаевич, а чтобы поставить в известность: у нас в одном звене произойдет перестановка сил.

И Грек коротко, опуская детали, рассказал о происшедшем.

Попов не перебивал, слушал внимательно, затем выдержал паузу и проговорил:

— С этим мальчиком Голубом неловко получилось.

— А кто спорит? — Грек сжал в кулак нижнюю челюсть. — Извините за пошлое сравнение, но, когда зуб погиб, его удаляют. Такой операции никто не радуется: ни пациент, ни врач. Мальчик узнал лишнее. Кроме того, я уважаю талантливых людей, но, к сожалению, им приходится время от времени напоминать, кто истинный хозяин в лавке. Худрук театра иногда расстается с очень талантливыми актерами. Мера воспитательная, жесткая, порой болезненная, однако необходимая. С Голубом ошибки не было, к тому же я получил возможность проверить, имею ли я в своем распоряжении пистолет. Значит, я от вас ухожу, в скором времени вернусь. А этого вертихвоста, который якобы мной командовал, нельзя сослать в какую-нибудь жаркую страну на почетный пост? Дорогой Валентин Николаевич, к вам лично не должно существовать никаких подходов.

— А вы, Владимир Леопольдович? — спросил Попов.

— Я не подход, а выход, — ответил без улыбки Грек. — И не потому, что я идейный и меня нельзя купить, а оттого, что меня никто не захочет купить.

— С этим мальчишкой я виноват, — нехотя признался Попов. — В свое время он служил у первого вице-премьера. Когда тот парнишку прогнал, я его подобрал, решил, пригодится. Я полагал, он слишком труслив, чтобы переметнуться обратно. Но он настолько труслив, что, кажется, готов на все.

— Ах, так? — Грек вновь огладил подбородок. — Так забудьте о нем. Не царское это дело — вникать в пустяшные мелочи, поверьте, все образуется. Значит, я ухожу, вы временно остаетесь без связи. Но месяца через два я вернусь, а на место делопроизводителя вы найдете другого человека. И не будем наступать на одни и те же грабли. Новый делопроизводитель должен заниматься своим делом, и только.

Они попрощались. Попов проводил Грека в коридор, сказал охраннику, что они через десять минут уезжают, а сам все не мог забыть безразличное лицо гэбэшника. Все смотрел в его непроницаемые глаза и думал: когда-то, совсем недавно, таких людей было не десять, не двадцать: тысячи. Вот это было государство! Монолит!

* * *

Дела в группе снова застопорились, все оперативники ходили злые и молчаливые, один Станислав держался, даже изрек весело:

— Как вы, парни, узнаете, что солнце выглянуло?

— Тучи разошлись! — влет угадал Котов. С утра он ездил к Дине Павловой на квартиру, но его не пустили на порог.

— Больна. Под капельницей лежит, — сказал молодой человек в белом халате. — Приходите завтра, — и захлопнул дверь.

Гриша возлагал на разговор с Диной очень большие надежды. Опера интересовало не что было в записке для Авилова, а кто конвертик бывшей красавице передал. Григорий сочинил душещипательную легенду, серьезно подготовился, а тут, можно сказать, "мордой о порог".

Гуров все еще надеялся, что Пашка Кулагин очухается, совесть возьмет свое и контрразведчик объявится. Но совесть у того напрочь заснула.

Валентин Нестеренко без всякой цели приехал к дому Юрия Авилова, прошел двором насквозь и в тоске уставился на сверкающие витрины магазинов. Между тем удача крутилась в нескольких шагах от оперативника. Звали удачу Витькой, у него был рыжий чуб и несметное количество веснушек на курносом лице. Он прогулял школу, имел в кармане пистолет, а похвастаться было совершенно некому.

Из двора вышла Матвеевна. Она была сущей ведьмой, терроризировала жильцов дома и местное отделение милиции. Она являлась в участок по любому поводу и без всякого повода.

"Соседский бандит шарахнул камнем в витрину и не разбил. А вы желаете, чтобы я приходила, когда уже пожар кончился?" — заявляла Матвеевна, оттолкнув дежурного и усаживаясь за стол писать генеральному прокурору.

Матвеевну боялись все. Одевалась она экстравагантно. Неизвестно где добытый адидасовский костюм отлично сидел на ее невысокой сухонькой фигуре, на ногах фирменные кроссовки, на голове косыночка в клеточку, подвязанная под острым выступающим подбородком. Если бы не американская экипировка, так сущая Баба Яга.

Она остановилась в подворотне, зорко оглядела "владения", ничего не приметила, однако бодро зашагала назад во двор, твердо зная, что непорядок сыщется, и вскоре увидела неплотно закрытый канализационный люк. Щелочка была микроскопическая, но если люк сдвинуть, то вырисовывалось уголовное дело. Матвеевна нагнулась и венозным пальчиком ухватилась за край, поднатужилась, однако крышка была чугунной и не поддавалась. Ничего, осилим, нужно лом или железный прут раздобыть, решила Матвеевна и отправилась в подсобку своего главного врага — дворника Деревянко. Он был иноземцем, пьяницей и разгильдяем, последнее слово она слышала в участке, оно Матвеевне шибко нравилось. Она считала, что "разгильдяй" — это уголовник, которого еще не посадили.

В это время во дворе появился внук Матвеевны, ровесник Витьки, худосочный, забитый, злой, вечно голодный Степка. Он настороженно оглядел двор, увидел, что бабки нет, и шмыгнул на улицу, где налетел на стоящего за углом Витьку. Они не дружили. Витька был личностью самостоятельной, Матвеевну если и боялся, то этого не показывал. Но так как все пацаны находились в школе, то прогульщикам пришлось разговориться.

— Болеешь? — ехидно спросил Степка.

— Ага! За "Спартак", — ответил Витька, опустил руку в бездонный карман отцовской куртки и огладил пистоль. Похвастаться хотелось так, что в животе заболело. Но Степка был не тот человек, к тому же он мгновенно настучит бабке, без участкового не обойтись.

— Чего ты руку в карман сунул, будто американский гангстер? Или вошь разыскиваешь? — Степка, как и бабка Матвеевна, замечал все. Он предусмотрительно отступил: Витька мог дать по сопатке.

Но противник лишь презрительно сплюнул, поднял воротник куртки и, цедя сквозь зубы, сказал:

— Объяснил бы я тебе, да патрон жалко. Степка приблизился.

— В соседнем дворе, сам знаешь, глухая стена. Пойдем, по разу стрельнем, — Степка ехидно улыбнулся.

— Пойдем! — решительно ответил Витька. — Только ты шагай вперед, не люблю, когда за спиной неизвестно кто сшивается.

— Да пошел ты, козел! — взвизгнул Степка. — Сейчас бабку позову, она вмиг определит в участок.

Оскорбление оказалось сильнее разума, Витька вытащил из кармана пистолет, повел стволом, как это делают настоящие бандиты.

— Я же тебе по-хорошему сказал, иди вперед.

Валентин Нестеренко дважды обошел знакомые проходные дворы, мельком взглянул на окна квартиры Авилова, ничего интересного не увидел, на двенадцатилетних пацанов Витьку и Степку не обратил внимания. Он думал лишь о том, как подобраться к Юрию Авилову. Нужен хороший агент, а учитывая характер Юрия, так очень хороший. Откуда у парня доллары? Юрий застрелил Голуба, получил деньги, держался, не тратил, затем сорвался и триста долларов обменял. Простое объяснение, но так похоже на правду, что не может оказаться правдой. Тренировки в тире, регулярное посещение телевидения, прогулки по коридору мимо гримерной не для Юрия Авилова и не складывается с его биографией. А здоровый, ловкий парень мучается с одной палаткой и упрямо не идет на контакт с местной группировкой, такое складывается?

Нестеренко обзавелся некоторыми источниками, порасспросил об Авилове. Два человека утверждают: братва решила его не трогать, в одиночку и без капитала не развернешься. Одна палатка дела не решает, Авилова обворовывают грузчик и шофер, девка подворовывает, у парня нет торговой жилки, он сам придет в группировку или продаст свое хозяйство за бесценок и пойдет асфальт укладывать.

Нестеренко зашел в отделение милиции, зашел без умысла — и услышал истошный женский крик:

— Бандит с пистолетом по улице расхаживает, а им, бугаям, дела нет! — скандалила маленькая худенькая старушка, как тут же выяснил Нестеренко, знаменитая в округе "разведчица" по имени Матвеевна.

На столе дежурного лежал пистолет, по виду настоящий "вальтер". Витька и Степка сидели на лавке, Витька шептал:

— Учти, паскуда, если пистолет не отдадут, я тебя каждый день буду до крови бить.

Два молодых сержанта, видимо, от происходящего получали удовольствие, делали серьезные лица, отворачивались, еле сдерживая смех. Немолодой участковый, сидя за столом, скреб ручкой затылок, сочинял рапорт. Дежурный, махнув на старуху рукой, пытался разговаривать по телефону. Матвеевна засовывала голову в полукружье выреза в пластиковой перегородке и орала:

— Я до генерального прокурора дойду!

— Матвеевна, голубушка, дай по делу поговорить! — взмолился дежурный.

— Я тебе, ирод, не голубушка! — еще громче закричала Матвеевна.

Тогда дежурный взял лежавший перед ним пистолет, направил ствол старухе в лицо, нажал на курок и выпустил из "пистолета" струю воды.

— Хулиган! — Бабка отскочила, отплевываясь.

Дежурный положил трубку и, вытирая платком пот со лба, ответил:

— Я не хулиган, гражданочка, лишь демонстрирую вам, что вы принесли в отделение не оружие, а детскую игрушку.

Нестеренко, который знал дежурного, протянул руку, сказал:

— Володя, дай на игрушку взглянуть, — взял прекрасно изготовленную подделку, спросил: — Кому принадлежит?

Витька вскочил и быстро заговорил:

— Гражданин начальник, братан из-за бугра привез, мне подарил! Что из меня душу тянут, так можно и клизмы отнимать!

Оперативник был с пацаном согласен, но чутье подсказывало — история не такая простая. Он забрал Витьку, вошел в одну из комнат оперсостава, где никого не было, указал парню на стул, миролюбиво сказал:

— Присядь, герой, спокойно расскажи, кто ты такой, где живешь, когда брат тебе такую красивую вещь привез, и я тебя отпущу.

Сначала Витька рассказывал складно, но, когда назвал свой адрес, Нестеренко насторожился, услышав, что пацан живет в соседней квартире с Авиловым. Вскоре выяснилось, что никакого брата у Витьки нет, а пистолет ему подарил во дворе незнакомый мужик.

Нестеренко не знал, сколько стоит такой пугач за границей, но, судя по качеству изготовления, явно не копейки, и дарить такую игрушку неизвестному пацану никто не станет.

— Слушай, сынок, ты много врешь, — сказал опер. — Может, тебе Юрка из соседней квартиры дал поиграть?

— Юрка пистоль и не видел, я правду говорю.

— Какая-то она неправильная, твоя правда. — Нестеренко продолжал с интересом разглядывать игрушку. — Знаешь, в темноте такую игрушку на человека наставишь, он штаны снимет.

— Да ежели в темноте на человека лопатой, замахнуться, он и ботинки снимет, — Витька обрел уверенность, мент в штатском ему нравился, говорил тихо, уважительно.

— Тоже верно, — согласился опер, снял телефонную трубку, набрал номер, сказал: — Лев Иванович, Нестеренко говорит. Я тут в отделении с очень симпатичным пацаном одну игрушку разглядываю, хотелось, чтобы вы тоже взглянули.

— Ты взрослый мальчик, Валентин, — ответил Гуров.

— Но я бы вас просил, — настаивал Нестеренко. — Собеседник мой живет у Белорусского, дверь в дверь с нашим фигурантом.

— Сейчас подъеду, — Гуров положил трубку. Гуров к рассказу Витьки отнесся еще серьезнее. Пацана выставили в дежурку, в кабинете остались Нестеренко, Гуров и Станислав, который приехал вместе с шефом.

— По совокупности косвенных улик, — говорил Станислав, — мы можем провести у Авилова обыск.

— А чего тебе сегодняшний день прибавил? — спросил Гуров.

— Такую сравнительно дорогую вещь никто пацану подарить не мог. Он ее спер. И я бы в его возрасте спер, больно соблазн велик. И спер он скорее всего у Авилова. А под угрозой такой игрушки ограбить, так делать нечего, — ответил Станислав. — Убежден, следователь нам обыск разрешит.

— Допустим. А что конкретно мы искать будем?

— Доллары.

— Сейчас доллары у многих имеются, — задумчиво сказал Гуров. — Найдем крупную сумму, Юрий объяснение даст, но для нас доказательство, что мы на правильном пути. Звони, езжай к Игорю, бери постановление на проведение обыска у Авилова.

Авилова дома не оказалось, пришлось подождать, пока он явится. Увидев Гурова, он не скрыл удивления.

— Здравствуйте, Лев Иванович, какими судьбами?

— Здравствуй, радоваться погоди, — ответил Гуров, проходя в квартиру. — У тебя с соседями как? Возьми двух нетрепливых, мы у тебя обыск проводить будем.

— Обыск? — Авилов пуще удивился. — Кажется, вы не в цвет, Лев Иванович. Будто не знаете, я не вашего калибра. А что искать собираетесь? Может, я сам отдам?

— Нас, Юрий, крупная сумма валюты интересует, — Гуров оглядел скромную квартиру Авилова. Долларами в ней и не пахло.

— Кодекс изменили, валютную статью вернули? — спросил Юрий. Держался он хорошо, спокойно, без хамства.

Из соседней квартиры Авилов привел двух пенсионеров. Мужчина, усаживаясь на диван, сразу заявил:

— Не там ищете, господа хорошие. Или, где следует искать, вам не велят?

— Не хами, Семеныч, люди на службе, — урезонил Авилов.

Станислав сел писать протокол.

— Так как насчет валюты, гражданин Авилов?

— Плохо, гражданин начальник, — в тон ему ответил Авилов, снял с полки томик Лондона, вынул семьсот долларов, положил на стол. — На углу поменял месяца два назад, бумажку не сохранил, виноват. Но, если один доллар в доме найдете, я вам очень благодарен буду.

Семьсот, рассуждал Гуров, да триста он поменял, итого тысяча. За убийство это и не аванс, вообще не деньги. Изначально чувствовал: Юрий Авилов в таком деле человек чужой. А его прогулки по телецентру, а Дина в ватнике и с цветами, а тир? Этот дурацкий пистолет-клизма? Ощущение, что подталкивают на парня. Но, если так, должны в квартире что-то найти. На пустое место никто толкать не будет.

Он отозвал Станислава в сторону, тихо сказал:

— Давай искать. Место должно быть не простое, но для нас знакомое.

Работали часа три, слушая язвительные комментарии понятого.

— Сливной бачок в сортире смотрели? — спросил Станислав, направляясь в уборную.

Гуров взглянул на Авилова, который лишь улыбнулся:

— Такой тайник еще в начале века сгорел.

— А ты в те годы не жил, знать не можешь, — ответил Гуров, внутренне с парнем соглашаясь.

— Гражданин понятой, я вас попрошу подойти сюда, — громко сказал из туалета Станислав.

Сосед, шаркая шлепанцами, прошел в уборную и вскоре принес два полиэтиленовых пакета, один большой, другой маленький, выложил их на стол, где сразу образовалась лужа.

— Что здесь? — спросил Гуров, голос его неуловимо изменился.

— Понятия не имею! — ответил Авилов.

— Место достаточно традиционное, но ответ не очень оригинальный.

Из пакета извлекли "вальтер", из меньшего достали глушитель.

В квартире перестали разговаривать. Авилов сидел молча с отрешенным видом. Изъятие надлежащим образом оформили, все расписались, сосед решительно сказал:

— Подложили. Все отрицай, Юрок, не прошлые времена, ничего не будет.

— Суд-то будет, — тихо сказал Авилов — А отрицаний судьи наслушались по самую завязку, Семеныч. Так что ты меня скоро не жди, — он встал, заложил руки за спину, пошел к двери.

— Погоди, успеешь, — остановил Станислав. — Переоденься, теплые вещи возьми, носки шерстяные обязательно, мыло, щетку, серьезно соберись, не будь фраером.

Авилова отвезли во внутреннюю тюрьму на Петровку. Следователю Гойде выделили в МУРе кабинет, работай с подозреваемым хоть по восемь часов в сутки. Но Игорь не торопился, ждал результатов экспертизы изъятого оружия. Вывод оказался категоричен. Леонида Голуба застрелили именно из этого пистолета, кроме того, на "вальтере" обнаружили отпечатки пальцев Авилова.

Теперь дело не касалось ни МУРа, ни Гурова, розыскники свою работу закончили. Все надлежащим образом оформить и передать в суд должна прокуратура.

Орлов пригласил к себе Гурова и Крячко, сказал:

— Как это ни неприятно, вам придется встретиться с журналистами, поведать о своих подвигах.

— Прокуратура занимается, пусть и интервью дает Гойда, — ответил Гуров.

— Значит, не веришь? — Орлов надул щеки, медленно выпустил воздух. — Народным героем стать не желаешь?

— Можно сказать? — Станислав по-ученически поднял руку. Орлов кивнул, и сыщик продолжил: — Они стать народным героем очень даже желают. Хотя полагают, что без этой туфты они давно герои.

— Не размазывайте кашу по тарелке. Раскрыть заказное убийство, да еще на телецентре, да еще в такие сроки! Я заместителем министра могу стать, Гуров на мое место, а Станислав замом.

Гуров со скучающим видом смотрел в окно. Орлов помолчал, наконец через силу сказал:

— Вы улики собирали, знаете — все против Авилова.

— Я же не говорю, — Гуров закурил, отошел к окну. — Против нас сработали неплохо, однако не классно. Я чувствую, у них неважно с людьми, используют одних и тех же.

— Учти, магистр, не ты один решаешь, — сердито заметил Орлов.

— Допустим, Игорь Гойда, как и мы, разберется, что Авилов — заготовка, ловко подкинутая карта. Но прокуратуре необходима громкая победа. Они отдадут дело другому следователю, у которого ума поменьше, а тщеславия побольше. Быстро проведут все следственные мероприятия, передадут дело в суд, который завален делами, и отштампуют твоего Авилова быстро и аргументирование. Вышку сегодня ему не дадут, но и двенадцать лет мало не покажется. Еще до суда они начнут прессинг через печать и телевидение. Возьмут нужные интервью, ты не дашь, да Бог с тобой, желающих хватит.

— Я не понимаю тебя, Петр, к чему ты все это говоришь? — возмутился Гуров. — Хочешь выглядеть перед начальством красиво? Никогда не поверю. Мы должны изложить генерал-полковнику нашу точку зрения. Проводится неизвестная нам операция, убийство Голуба — лишь первый звонок. А потом? Мы будем гоняться за своим хвостом. У каждого ведомства своя работа. У прокуратуры — одна, у прессы — другая, у розыска — третья. Мы должны выяснить, откуда растут ноги и где голова. А затем пусть решают прокуратура и суд, а газеты и журналы разгребают свое дерьмо, а телевидение показывает что считает нужным.

Гойда допрашивал Авилова, Гуров сидел в стороне с таким видом, словно все происходящее его не касалось.

— Вы разрешите называть вас Юрием? — спросил Гойда. — А меня зовут Игорем Федоровичем. Беседа нам предстоит долгая, мы устанем повторять казенное слово "гражданин".

Авилов усмехнулся и не ответил.

— Значит, договорились, — жизнерадостно констатировал Гойда. — Я сейчас ничего записывать не стану, случается, человек забудет чего или захочет изменить показания, утонем в море бумаг. Итак, Юрий, вы попали в скверную историю, нам предстоит найти из нее выход.

— Начнем с того, что я не дурак, понимаю улицу, знаю зону, — ответил Авилов. — Ваша задача — уличить меня в совершении какого-то преступления, мне надо не давать против себя дополнительных улик. Не тратьте время и вываливайте ваши вопросы. Изначально я заявляю, что ни в чем не виноват.

— Начало хорошее, — Гойда доброжелательно улыбнулся. — По закону бремя доказательства лежит на следствии...

— Я знаю, — перебил Авилов, — не мальчик.

— В вашей квартире обнаружен пистолет системы "вальтер" с глушителем. Экспертиза доказала, что седьмого сентября сего года в помещении гримерной телецентра из этого пистолета был убит диктор Голуб Леонид Леонидович. Юрий, как вы объясните наличие данного пистолета в вашей квартире?

— Не только объяснить не могу, не способен и догадаться, — ответил Авилов. — Врагов серьезных у меня нет, фигура я никакая, подкладывать мне оружие незачем, да и некому. Уж если я не знаю, кому поперек горла встал, так легче шарахнуть железкой по голове, чем городить такую чепуху. Этого Голуба в жизни и не видел.

— Но вы находились седьмого на телецентре? — спросил Гойда.

— Не могу сказать, я бывал в начале месяца на телевидении, мне там работу обещали, но числа я не помню. У меня был временный пропуск.

— Разрешите взглянуть?

— Пропуск был выписан на десять дней, срок истек, я бумажку выбросил. Вы можете проверить в бюро пропусков.

Гуров от злости чуть не прикусил губу, подумал, как дешево лопухнулись его ребята. Они копались в бюро пропусков, искали разовый, и только с пятого-шестого сентября. Сам не сделаешь, никто за тебя не сделает. А вроде опытные сыщики...

— Вы же занимаетесь коммерцией, чего вас потянуло на телевидение? Квалификации у вас никакой, а разнорабочим, так заработки грошовые.

— Дела личные, Игорь Федорович. Приглянулась мне одна девушка, там работает, имени, адреса не знаю, решил там разыскать.

Гойда отчетливо почувствовал: Авилов к вопросу был готов и выдал домашнюю заготовку.

— Юрий, вы хотите, чтобы я вам верил? — спросил несколько раздраженно Гойда.

— Ваше дело, можете не верить. Был, не был, важно, что не стрелял. Попытайтесь доказать обратное.

— А мне необязательно доказывать сам факт выстрела. Существует понятие "совокупность косвенных улик". Пистолет найден у вас, отпечатки на пистолете ваши, на телецентре в момент убийства вы находились. Для суда вполне достаточно.

— Слушай, козел, тебе достаточно? Отправляй меня в камеру, а дело в суд, и закончим! — вспылил Авилов. — Предъявляйте обвинение, давай адвоката, в суде и поговорим, что достаточно, а чего не хватает. Ты мотив назвать можешь? Нет. А так просто людей не убивают. Заканчивай, я устал, обед скоро, в камеру хочу.

Гуров понимал, Гойда начал беседу во здравие, кончил за упокой. Юрия сердить не следовало, необходимо мягко забрать инициативу.

— Игорь Федорович, вы говорили, вам сегодня еще в Бутырку надо, — соврал сыщик и спокойно продолжал: — Вы поезжайте, а мы с Юрием Сергеевичем с вашего разрешения еще побеседуем.

— Я устал, — упрямо повторил Авилов.

— Ничего, на разговор со мной ты еще силенок наскребешь, — отнюдь не вежливо сказал Гуров. — А за "козла" ответишь!

— Я извиниться могу, — сразу стушевался Авилов. — Извините, Игорь Федорович, нервы.

— Ладно, — Гойда собрал свои бумаги и ушел.

— Хорошего мужика обидел, — заметил Гуров. — Вот заменят тебе следователя, тогда запоешь. Мотива нет? У киллера один мотив — деньги.

— А где они, деньги? Вы их видели, я так нет.

Гуров догадывался, какая накладка получилась с деньгами. "Руководитель" деньги дал, а "исполнитель" доллары в полиэтилен с пистолетом не положил, в свой карман сунул. Везде бардак, и в криминальном мире то же самое.

— Юра, ты серьезно полагаешь, что без доказанного мотива тебе, как минимум, червонец не обломится? — спросил Гуров.

— Лев Иванович, но вы-то меня знаете! Ну какой из меня киллер? В лоб дать на улице, так пожалуйста, а в человека стрелять в голову не придет.

— Юра, хватит ля-ля разводить, я человек занятой, перейдем к делу. Я не из душевного отношения к тебе в такое дерьмо лезу. Мне истинный киллер нужен, спасая себя, ты поможешь мне. Сейчас ты мне все расскажешь, подробно и без вранья. А мысли свои детские, что тебя как соучастника могут привлечь, ты на помойку выбрось. Итак, шел ты поздним вечером по Тверской-Ямской, и два бухарика к тебе пристали...

— Ну, Лев Иванович, словно вы там были! — восхищенно сказал Авилов. — Только их не двое, а трое нарисовалось.

Авилов рассказывал долго, сыщик слушал внимательно, лишь изредка задавал вопросы:

— Значит, этот мужик работу в охране фирмы предлагал? Тогда тир вполне объясним. А зачем он попросил тебя на телевидение устроиться?

— Он одну девушку искал, ее муж большие "бабки" должен. И вроде девка эта работает в гримерной или в комнате по соседству, — ответил Авилов. — Мне и в голову не пришло, что такое сложиться может.

— А когда Голуба убили, ты где находился? — спросил сыщик.

— Этажом выше, на площадке стоял.

— Выстрел слышал?

— Нет. Одна деваха побежала и кричит:

"Убили! Убили!"

— Значит, запросто ты мог убить, а потом на этаж подняться, разговор завести, — констатировал Гуров.

— Лев Иванович, клянусь!

— Я же не говорю, что так и было, просто подчеркиваю — алиби у тебя дохлое, ты на него не надейся.

— Дался мне этот Голуб! Я в человека выстрелить не могу!

— Эмоции, Юра, а нам нужны факты. А в том коридоре никто, кроме тебя, не болтался?

— Там людей, Лев Иванович! К тому же я на мужиков и не смотрел. Я же девку искал.

— Ты срок себе искал, кажется, нашел, — Гуров вздохнул. — А теперь скажи, ты зачем на прошлой неделе снова в тир намылился?

— После того убийства я покой потерял, начал все вспоминать, чем больше думал, тем меньше все нравилось. Чую, подставляют меня. Я решил в тир зайти, с инструктором переговорить, может, он мне тех чертей, которые меня в дерьмо окунули, и назовет. А инструктор этот такой падлой оказался. Говорит, шагай отсюда, я тебя раньше и в глаза не видел. Но Бог он есть, я в курилку вышел, а там тот — второй козел стоит, отвернулся было, но я его быстро в чувство привел. Говорю, если ты, сука, мне всю правду не расскажешь, я тебя сейчас в ментовку сволоку и прилюдно объявлю, что ты на телевидении диктора убил, а хотел меня подставить. Пусть власть разбирается. А он меня успокаивает, мол, все глупости, поедем в офис, я тебя на работу, как и обещано, устрою. Ну, я рот и раззявил, сначала шел настороженно, а как со двора стали выходить, отвлекся, он мне железным по печени, сам в машину и уехал.

— Какая машина, модель, цвет, может, часть номера? — быстро спросил Гуров.

— Тут у меня полный порядок! — усмехнулся Авилов. — "Жигули", пятая модель. — Назвал номер.

Гуров похвалил парня, сделал вид, что все записал, на самом деле сыщик эту машину прекрасно знал, она принадлежала оперу ФСБ Виталию Золотареву. Гуров вынул из кармана конверт, вытряхнул фотографию, на которой Авилов получился хорошо, а Золотарев паршиво, но узнаваемо.

— Так вы его знаете? — обрадовался Юрий.

— Немного, — ответил Гуров. — Только ты не ликуй. Фото он признает, скажет, вы рядом случайно оказались, а знакомство с тобой и инструктором тира будет отрицать.

— Так правду в жизни не отыщешь! — Авилов даже взялся за голову.

— А ты полагал, она под ногами валяется, только нагнись? И не возьми тебя жизнь за жабры, я бы из тебя правду по капле выжимал. Ты из себя Христосика не строй. Думаешь, организаторы сего действа на тебя так просто глаз положили? Может, ты им симпатичен или родственник?

— Не бейте, Лев Иванович, и так больно!

— А я тебя успокаивать и гладить должен? Это еще не больно, подожди, я тебе так врежу, завоешь! Ты, Юрий, мужик взрослый, должен головой соображать, а не задним местом, и за поступки свои отвечать. И учти, тебе просто повезло, что наши интересы совпали, и я буду биться до последнего, мне тот киллер необходим. Лишнего никому ни одного слова. Следователь у тебя умный и порядочный, но его могут заменить. Со следователем вести себя корректно, на все вопросы отвечать лаконично, лишнее ты можешь только мне говорить. Или вместо меня появится Станислав Крячко, пониже меня, слегка рыжеватый, плотный. Запомни, его зовут Станислав. Ударение на "и". Он так себя и назовет. Ему можно говорить все, больше никому, ни генералам, ни прокурорам, упаси тебя Боже сказать одно слово газетчикам. Ты немой, понял? И отправляйся на свои любимые нары.

Гуров вызвал конвой, сидел молча, думал. Авилов хотел что-то сказать, сыщик махнул на него рукой.

— Иди! Иди! Учти, твоя судьба зависит от твоего молчания и от моего везения.

Глава шестая

Утром сыщика вызвал генерал и недовольным тоном сказал:

— Я тебя, Лева, не пойму, ты собой следователя подменяешь? Розыскная работа по делу закончена, прокуратура довольна. Все! Занимайся убийством инкассатора. Доложи мне план, все как положено.

— А отгулы? Мы пахали по двенадцать часов! — возмутился Гуров.

— По данному вопросу в профком, — ответил Орлов.

Хохма насчет профкома родилась в милиции в незапамятные времена. В ментовке, как и в любой военной организации, профсоюз отсутствовал, и если новичок по наивности обращался к начальству с вопросом отгула, начальник на полном серьезе отправлял новичков в профком. Шутка незатейливая, однако пользовалась неизменным успехом. Дело было еще и в том, что рабочий день оперативника как не регламентировался, так и не контролировался. Опер, закончивший сложное дело, сам решал, сколько и как ему отдыхать. Начальство, сидевшее у всех на виду, подобным положением было, естественно, недовольно.

Гуров своим вопросом подставился умышленно: последние дни Петр выглядел плохо, постоянно был в дурном настроении. Однако и сейчас генерал не улыбнулся, шутки не получилось, и сыщик отправился в свой кабинет, хотел связаться с МУРом, выяснить подробности по инкассаторам.

Тут влетел Станислав с воплем:

— Атас! Срываемся! Лев Иванович, журналисты и телевидение, уходим огородами.

Они прошли в обратную сторону от лифтов, выбрались на лестничную площадку, где Гуров закурил и сказал:

— А толковая статья нам бы отнюдь не повредила. Через газету можно такую дезу запустить — закачаешься! Не хватает у них профессионалов хронически. И если сейчас дезу с Авиловым пробить, то залатать дырку им нечем. И дальше пойдут уже нормальные живые люди. Звено к звену крепко спаяно, нигде ничего не рвется. Как вытягивали, держало, так и пушиться начнет, держать будет.

Станислав взглянул недоуменно и прибег к старинному способу: если чего не понимаешь, прикидывайся абсолютным дураком.

— Вытягивается... рушится... держится... такое, Лев Иванович, извини, для меня очень сложно.

Гуров глянул на друга оценивающе, решая, сколько в его словах правды, сколько наигрыша, махнул рукой:

— Мне некогда с тобой дурачка играть. У них агентурная цепь рваная, каждый кусочек отдельно, а начиная со звена служебного, она цельно спаянная, потому как свое кресло никто отдавать не собирается и вываливаться из обоймы не желает, зная, что обратно возврата нет. Если мы добрались до Виталия Золотарева, то он, кадровый офицер, уйти по собственному желанию не захочет, потянет за собой следующего и далее... Понятно?

— Кого потянет? — уже серьезно спросил Станислав.

— Это нам определить нужно. Ты когда-нибудь в деревне из колодца ведро с водой подымал?

— Ну, — Станислав не успевал следить за мыслью Гурова.

— Если ты ведром черпанул, но не дополна, можешь ворот отпустить, он обратно разматывается, ведро в воду плюхается и черпает уже до краев. Цепь и в одну и в другую сторону держит крепко, не рвется, ты можешь полное ведро вытащить.

— Верно, только там этих ведер немерено, — ответил Станислав.

— А ты не торопись, сначала одно ведро вытяни. Они считают, мы до воды не доберемся. А мы одно ведро вытянем, там посмотрим, мерено или немерено.

— Ты пока ворот крутить будешь, тебя убьют десять раз.

— Тогда крутить ворот начнешь ты, — ответил Гуров так, словно речь шла об укладке дров во дворе.

На лестничную площадку вышли два молодых человека. Один весело сказал:

— Добрый день. Вы полковников Гурова и Крячко не видели?

— Видели, — мгновенно ответил Станислав. — Они около часа назад уехали. Думаю, на Петровку, у них там арестованный.

— Да знаем, — махнул рукой худосочный следопыт. — Мы из газеты, они нам вот как, — он чиркнул пальцем по горлу, — нужны. Они вроде киллера, что убил Леньку, задержали. Мы уже скоро час тут по этажам мотаемся, всех генералов на ноги подняли, а главных ментов нет как нет.

— Завтра с утречка приходите, — Станислав смотрел простодушно. — Газета не каждый день выходит?

Второй парень глянул на Станислава как на недоумка, махнул рукой, устремился к лифту.

— Раненые были? — с надеждой спросил оставшийся.

Станислав выкатил нижнюю губу, словно вспоминая, но журналист исчез, с лифтовой площадки донеслось:

— Ты эти лица видел? Да он гриб под собственной ногой не найдет.

— Стае, просто беда, — сказал Гуров. — Совершенно не умею собирать грибы. У меня действительно из-под ног выхватывают, я только глазами хлопаю.

— Что о тебе говорить? — Крячко неодобрительно осмотрел друга. — Ты вообще рассеянный до ужаса, только одно дело в жизни научился делать. — Он подумал и поправился: — Два. Ты, когда в настроении, за женщинами классно ухаживаешь. И бабником тебя не назовешь, но если ты в форме, а женщина тебе нравится, она рядом с тобой тает, как эскимо под африканским солнцем. И как Мария терпит, не пойму.

— Она не замечает, — ответил Гуров. — А если и обратит внимание, так ей только приятно.

— Ну, ты скажешь! — возмутился Станислав.

— А чего? Нормально, идет женщина с холеным волкодавом на цепи, люди оборачиваются.

На площадке появилась другая пара журналистов, глянули равнодушно, устремились к лифтам.

— Слушай, пора сматываться, могут выловить, — сказал решительно Станислав.

Они спустились по лестнице, зашли в дежурную часть, скомандовали Нестеренко и Котову на выход и пошли к машинам.

Оставив свои иномарки под присмотром двух фотографов, втиснулись в "Жигули" оперативников и двинули в сторону Кремля. Нашли подходящий двор, и только Станислав открыл рот, мол, нужно что-то делать, как Гуров прервал его:

— Все! Начинаем атаку. Самое слабое звено у них — Виталий Золотарев. Я уже говорил, он неумен и трусоват. Валентин и Григорий, берите его под наружное наблюдение. Профессиональное, но достаточно наглое, чтобы он вас засек сегодня же.

— Лев Иванович, он офицер контрразведки, — сказал Нестеренко, смотрел недоуменно.

— И прекрасно. Он попробует от вас оторваться, вы его не отпускайте. У него машина посильнее, но в городе это преимущества не дает. Москву вы знаете лучше. Так, он вас тормознет, как вы будете выглядеть? — спросил Гуров.

Григорий Котов, который был хитрее, да и умнее друга, ответил:

— Как сыщики охранной службы. У нас была попытка наезда на инкассатора, по приметам проходит данная машина. А в ней хоть директор ФСБ ездит, у нас служба, ловим бандитов. Сейчас в ней офицер контрразведки, еще подлинность документов проверить следует. Мы сейчас с главком, полковником Гуровым никаких дел не имеем, выполняем свою работу.

— Кстати, где была машина вчера в двадцать три часа? — подсказал Гуров.

— Он начальству заявит, нам такого фитиля вставят, могут и уволить, — рассудительно произнес Нестеренко.

— Что он заявит? — хохотнул Станислав. — Что он попал под наблюдение частных сыщиков, которые решают свои проблемы? "А ну-ка быстро выясните, где находилась наша машина в интересующее сыщиков время. Нам только и не хватает, чтобы на нашей машине залепили какой-нибудь грабеж".

— Никуда Золотарев не пойдет, ничего заявлять не будет, — сказал Гуров. — Он начнет потеть, портить воздух и думать, как его заложил Авилов. Золотарев побаивается даже на ступеньку подняться, с товарищем ситуацию обсудить. Потому как взяток менты не меньше их берут, а друг дружку так, как они, не закладывают. Так что, ребята, вперед, доведите его до истерики, чтобы днем дрожал, а ночью не спал.

Гуров дал ключи от своей машины знакомому офицеру, попросил перегнать ее за угол здания. Любопытным объяснить, что машина идет на профилактику, а хозяин сгинул, видимо, пьет от счастья и успехов.

Только, мол, это сугубо между нами, доблестная и краснознаменная должна быть без пятнышка.

Группа журналистов собралась в кабинете генерала Орлова.

— Я вас слушаю, друзья, постарайтесь покороче, времени у меня нет, — сказал Орлов, когда все расселись. — И уберите кино — и фотоаппаратуру, я не звезда, снимать меня не стоит.

— "Комсомольская правда", — сказала симпатичная девушка лет двадцати пяти. — Петр Николаевич, мы не можем понять, наконец-то вам удалось задержать наемного убийцу. Все должны радоваться, давать интервью охотно, а мы даже не можем найти оперативных работников, которые провели задержание.

— Милая моя, — очень по-домашнему ответил Орлов, — а кто вам сказал, что мы задержали киллера?

В кабинете зашумели, раздались отдельные реплики:

— Мы даже знаем, что у убийцы изъят пистолет, экспертиза подтвердила, что именно из него был убит Леня Голуб. Убийца находился в здании телецентра в момент выстрела.

— Вы очень много знаете и походя употребляете слово "убийца". А я называю задержанного по имени-отчеству. Что вы, собственно, от меня хотите, дорогие друзья? — Орлов разговаривал терпеливо, как с малыми детьми.

— Мы хотим знать, кто и как проводил задержание, какими вы располагаете уликами?

— Интересный вопрос, — Орлов кивнул. — Полковники Гуров и Крячко зашли к подозреваемому на квартиру, пригласили понятых, провели обыск, обнаружили пистолет системы "вальтер" и глушитель, после чего задержали подозреваемого для дачи показаний. В настоящее время дело ведет городская прокуратура, где вам и следует задавать свои вопросы. Если быть честным, убежден, ответов вы не получите. Следователь — мужчина невидный, но очень серьезный.

— Весь день вы нас гоняете из кабинета в кабинет! — заявил взъерошенный высокий парень с аккредитационной карточкой на лацкане пиджака. — Словно вы не желаете, чтобы ваши маломальские успехи были отражены в прессе.

— Вы не любите милицию, молодой человек, ищете ссоры.

— А за что мне любить милицию? — спросил парень вызывающе.

— Мы не девушки, чего нас любить? — Орлов взглянул на папку с бумагами на столе, вздохнул. — А уважать следовало бы. Вы ведь, кроме как писать о скандалах, больше ничего в жизни не умеете, молодой человек. Ведь так?

В кабинете засмеялись. Орлов почесал лысину и продолжал:

— У нас с прессой постоянные недоразумения. Вы нас все время обвиняете. Я что-то не читал, чтобы сотрудник милиции пожаловался в газету, что корреспондент обложил его матом, толкнул в грудь или пригрозил. А в жизни такого достаточно. Сейчас вы меня обвиняете, что я не даю вам материал. А вчера о другом сотруднике написали, как он невинного человека посадил в тюрьму. И вы постоянно правы, мы — виноваты. Вы люди взрослые, должны понимать, в жизни так не бывает. Я вам могу продиктовать, что вы можете сегодня написать: "Вчера около шестнадцати часов в своей квартире по подозрению в убийстве диктора Леонида Голуба был задержан гражданин "К". При обыске в квартире в присутствии понятых в сливном бачке туалета были обнаружены пистолет марки "вальтер" и глушитель. Проведенная экспертиза установила, что смертельный выстрел был произведен из найденного оружия. При задержании подозреваемый вел себя очень спокойно, никакого сопротивления не оказывал. Объяснить, каким образом пистолет и глушитель попали в его квартиру, он не может. Во время оформления документов сам подозреваемый, понятые и сотрудники милиции пили чай.

Возбуждено уголовное дело, которое ведет городская прокуратура". Все, — Орлов развел руками.

— За такую статейку из газеты выгонят, — заявил высокий лохматый журналист, с которым Орлов ранее беседовал.

— Возможно, поэтому я и не работаю в газете, — миролюбиво ответил Орлов.

— Вы взяли преступника с поличным, а разводите какую-то лабуду.

— Вы не знаете, что такое "с поличным", я не понимаю слова "лабуда", — уже сухо ответил Орлов. — Мы толчем воду в ступе около тридцати минут, а у меня, кроме разговоров с журналистами, есть и другие дела.

— Кто именно проводил задержание, что это за люди? На основании каких материалов вы вышли на подозреваемого? Господин генерал, неужели мы не можем разговаривать в другом тоне?

— Тон разговора изначально определили вы, господа журналисты. Я мог рассказать вам больше и меньше, мне ваш тон не понравился, вы узнали меньше. Всего вам доброго, — Орлов поднялся. — Надеюсь, следующее ваше интервью окажется более успешным.

Когда журналисты вышли, в кабинете задержался мужчина постарше, лет сорока.

— Петр Николаевич, я сейчас не работаю на конкретную газету, меня зовут Марк Анатольевич. Простите за навязчивость, у вас есть серьезные основания подозревать, что задержанный убийства не совершал?

В течение всего разговора Орлов себя сдерживал, сейчас расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, облегченно вздохнул.

— Марк Анатольевич, я не могу ответить на ваш вопрос. Поймите, голубчик, действительно не могу. В одно слово ответ не помещается. А рассказывать вам историю — значит раскрывать тайну следствия. Хотя, — Орлов на секунду задумался, — у задержанного отсутствует мотив преступления.

— А деньги? У любого киллера один мотив, — быстро сказал журналист.

— Киллер и живет иначе, и ведет себя по-другому. Задержанный не киллер, это я могу сказать вам определенно.

На приставном столике зазвонил один из телефонов.

— Первый заместитель министра, — направляясь к телефонам, сказал Орлов. — Идите, Марк Анатольевич, идите.

Журналист вышел, Орлов снял трубку:

— Довольно безуспешно отбивался от журналистов, Василий Семенович.

— Вы странно себя ведете, Петр Николаевич: на вашей улице праздник, а настроение у вас похоронное. Я вызывал к себе Гурова, он попросту не явился.

— Гуров не виноват, я с утра послал его за город. Что-то проклевывается по нападению на инкассаторов. Дело, в котором увяз МУР.

— Вы от меня что-то скрываете, генерал.

— Скрываю, Василий Семенович, — вздохнул Орлов. — Грешен. Прошу, не влезайте вы в это дело, держитесь в стороне.

— Вот черт побери! Звонил прокурор, он заменил следователя. Как мне докладывали, дело яйца выеденного не стоит, — рассерженно проговорил Шубин. — Нас с вами вызывает с докладом министр. Они готовят справку для Администрации Президента.

— Ну и вляпаются в дерьмо! И черт с ними! Хотя потом они все свалят на нас! — повысил голос Орлов.

— А вы почему кричите, генерал-лейтенант?

— Виноват! Не уверен в себе, срываюсь.

— Может, поделитесь сомнениями, вдвоем легче.

— У меня редко бывают хорошие начальники, я обязан вас беречь, Василий Семенович. Я вас прошу, не вмешивайтесь в это дело. А что следователя сменят, я и не сомневался.

Золотарев отпустил водителя, сел за руль "Волги" и мотался по городу, пытаясь уйти от "Жигулей", которые последние три часа вели себя просто нагло. До этого настроение у него было превосходным: все получилось, он нигде не засветился, Авилова арестовали. Визит неизвестного в отделение милиции накануне он посчитал обычной проверкой, никак не связанной с убийством диктора. Виталий Золотарев и вправду не имел к убийству никакого отношения. О туфтовой подготовке малого в тире никто не знал, инструктор был мужик свой, кремень, а не человек. Золотарев все-таки съездил в тир узнать, не появлялся ли кто из любопытных. Сейчас-то он прекрасно понимал, что во время этого визита и засветился. Но кто мог предполагать?

В прекрасном настроении он ехал по Садовому кольцу, светофор мигнул желтым, но Золотарев, находящийся в первом ряду, решил не останавливаться, нажал на газ, проскочил Колхозную, когда увидел, как из правого крайнего ряда, обогнув остановившийся троллейбус, вывернули "Жигули" и уже на красный пролетели мимо. Сначала опер подумал, что это какой-то лихач, но вскоре вновь увидел настырную "пятерку", слегка притормозил, машины поравнялись, и он различил, что за рулем сидит один из парней Гурова. Всякие сомнения отпали, его "Волгу" вели в открытую, так водят только человека обреченного, вопрос о задержании которого решен. У Золотарева при себе имелись двадцать тысяч долларов, он получил их от Грека, якобы за тренировку Авилова. Объяснить, откуда у него такая сумма, по сегодняшним меркам незначительная, но, учитывая служебное положение Золотарева, более чем значительная, он не мог. Спрятать валюту в машине, потом откреститься от нее, во-первых, жалко, во-вторых, более чем наивно. Раз так нахально ведут, значит, что-то конкретное имеется. Он все-таки капитан службы безопасности, а не челнок и не рыночный барыга.

Золотарев мог спокойно заехать домой, передать доллары жене, отправиться по делам и не обращать на "пятерку" никакого внимания. Никто его задерживать, тем более обыскивать, не собирался. Но Гуров знал Виталия Золотарева, предполагал, что тот может запаниковать.

Единственный человек, к которому Золотарев мог обратиться за советом, был полковник Грек, но именно сегодня он уехал в командировку. И Золотарев мотался по городу с безумной надеждой, что у преследователей кончится бензин.

Капитан, кстати, был прав, стрелка бензоуказателя "Жигулей" болталась на нуле.

— Я машину знаю, километров тридцать у нас еще имеется, — сказал Нестеренко.

— Не выход, Валентин, — покачал головой Котов. — Судя по поведению, у него что-то при себе горячее. Если мы его упустим, век не простим, — и снял телефонную трубку.

Ответил Крячко. Котов сказал:

— У нашего клиента в кармане динамитная шашка, у нас на нуле, необходимо ваше присутствие.

— Где находитесь?

— Бульварное кольцо, двигаемся к Трубной в сторону Пушкинской.

— Выезжаю. Звони в машину, объясняй, как прохвост поворачивает.

Через минуту "Мерседес" Станислава мощно рванулся от здания МВД.

Он догнал оперативников у Лужников, через секунду увидел "Волгу" Золотарева, настиг ее, словно стоящую, просигналил, махнул рукой, мол, останавливайся.

Станислав встал рядом, выпрыгнул из "мерса" и радостно спросил:

— Виталик, ты чего от своих бегаешь? Мы не ГАИ, штраф не возьмем, — он был улыбчив, доброжелателен, открыл дверь "Волги", помог Золотареву выбраться из машины.

— Мне ребята сообщают: "Волга", которая у нас проходит по инкассаторам, мечется по городу, не уходит из центра, полагаем, у нее здесь назначена встреча, преследуем, ждем. Я через ГАИ твои номера проверил, оказывается, коллеги. Позвонил в ваш гараж, сказали, Золотарев за рулем, водителя почему-то отпустил. — Станислав говорил быстро, весело, но глаза у него были внимательные, настороженные. — А может, у тебя действительно встреча, потому ты водителя прогнал?

— Ага! Встреча! — обрадованно подтвердил Золотарев.

— Не спрашиваю, где именно, дела секретные. Но вот интересно, в какое время? Ты выехал в двенадцать, сейчас уже пять вечера. Ты не мог выехать за пять часов до срока.

— Я мужчина, Станислав, мне твои парни весь кайф поломали, — нашелся Золотарев.

— А чего ты им не сказал, остановился бы да объяснил, ребята свои. — Станислав неожиданно сменил тон, веселость и дружелюбие пропали, он заговорил жестко: — Врешь ты все. Машину давал кому-то, а на ней инкассатора грабанули. Вызывай своего начальника, я своего, будем разбираться.

— Станислав, ты меня в землю закопаешь. Это у вас все просто, друзья-товарищи. А мое начальство заставит тонну бумаги исписать. Ехал на конспиративную встречу и засветился.

— Ты как хочешь, а я без Льва Ивановича вопрос решить не могу. — Станислав вынул из кармана телефон, соединился с Гуровым. — Господин полковник, у нас тут маленькое недоразумение с Виталием Золотаревым, считаю целесообразным, чтобы вы подъехали. У въезда в Лужники, у парапета набережной.

Жду.

— Ваш Гуров тоже тот еще змей, — пробормотал Золотарев, прикидывая, как ему без потерь выскочить из этой ситуации.

— Гуров змей — и ты мне это объясняешь? — Станислав чуть рубашку не рванул на груди. Он оправил плащ, усмехнулся, представляя лицо Золотарева через две минуты. Станислав звонил Гурову не в кабинет, а в машину, которая стояла в квартале или двух. Знали, что гэбэшника следует трясти горячего, запаренного, а лучше Гурова это сделать никто не мог.

Станислав заглянул в "Волгу", ключи торчали в замке. Подозвал Котова, шепнул:

— Как Лев Иванович появится, отгоните "волжанку" вдоль набережной, встаньте рядом.

"Пежо" Гурова подкатил бесшумно, видно, он выключил движок заранее. Тут же ушли "Волга" и "Жигули", через секунду Станислав сел в свой "мере" и тоже отбыл. Опытный опер знал: Гуров ведет приватные разговоры без свидетелей.

Золотарев огляделся, глупо улыбаясь, спросил:

— Где моя тачка?

— Поблизости, никуда не денется, — ответил Гуров. — Ты без оружия? — Он ловко провел ладонями вдоль торса гэбэшника, нащупал толстую пачку долларов, быстро вынул ее, так же быстро положил обратно. — Ты словно "новый русский" или банкир, таскаешь в кармане целое состояние. А "вальтер" в заднем кармане на предохранителе? Терпеть не могу нервных людей с оружием.

— А что это вы разговариваете со мной как с задержанным? — Золотарев старался держаться уверенно. Но Гуров подавлял его волю и в нейтральных ситуациях.

— Роль героя тебе, Виталий, не идет. — Гуров взял Золотарева под руку, усадил в свою машину, устроился рядом, спросил: — С чего начнем?

— С того, что я накатаю на вас рапорт, беспредел творите, — жесткость слов абсолютно не соответствовала неуверенному, срывающемуся голосу.

— Мы сколько лет знакомы? — спросил Гуров и сам ответил: — Без малого двадцать лет. Я никогда никого не обманул, Виталий. У меня материала на тебя не то что на увольнение, на тюрьму хватит. Я тебя не трону, задвину в сторону, если ты мне без единой бумажки и микрофона расскажешь все по порядку. Я могу перечислить вопросы, на которые ты мне ответишь. Как вербанули Авилова, я знаю, но ты мне повторишь. Как ты его тренировал в тире? Как оформил на телевидение? Какое дал задание? Как часто ты встречался с Греком? На кого конкретно он выходит в правительстве? Кто еще в вашей цепочке? Кто стрелял в Голуба?

— Так мне после этого не жить, — убежденно сказал Золотарев.

— Провал с Авиловым мы обставим интеллигентно. В момент выстрела он находился на другом этаже, разговаривал с двумя девицами. Мы убедим девушек, что они выстрел слышали.

— Грек вернется, начнет разбираться; он человек опытный, мигом меня определит как источник утечки информации.

— Виталий, ты еще ничего не сказал, а уже торгуешься. Так нехорошо, парень, нечестно. Я тебя обещал отодвинуть, значит, сделаю. Мы найдем чиновника, который знал или мог знать лишнее.

Золотарев рассказал все, практически не сообщив Гурову ничего нового, за исключением имени вице-премьера, которого сыщик и сам подозревал, иначе не ворвался бы к нему в кабинет с наивной исповедью. Ни один порядочный человек не стал бы выслушивать бездоказательные подозрения полковника милиции.

— Ну что же, лады, — сказал Гуров, опуская руку в карман, включая магнитофон на перемотку. Сыщик действительно всегда держал свое слово, только не с людьми, которые используют в игре лишь крапленые карты.

— Теперь об истинном убийце? — спросил он.

— А чем вам Авилов не подходит?

— Тем, что никого не убивал, главное же — истинный исполнитель на свободе. Сегодня у него одна мишень, завтра — другая. Я не собираюсь прожить сто лет, но девяносто девять — обязательно.

— Клянусь, я не знаю его.

— Ты не на исповеди, не надо клятв, просто говори правду. Ты его не видел, верю. Грек профессионал. Но ведь, разыгрывая с тобой эту комбинацию, Грек должен был сказать, кто именно поставит точку.

— По-моему, убийца ровесник Грека, они работали в КГБ в одни годы, только тот, другой, служил во внешней разведке.

— Но Бакатин его уволил, — подсказал Гуров. — А он обитал за кордоном нелегалом или имел дипломатический паспорт?

— Скорее нелегалом.

— Врешь. Тогда бы он не вернулся. А раз врешь, значит, знаешь больше, чем говоришь. Он высокого роста?

— Вы хотите, чтобы я вас обманул? Год назад я видел, как Грек садился с незнакомым мне человеком в "БМВ". Судя по всему, человек был из наших, и Грек с ним держался почтительно. Но это мог быть кто угодно, я же не всех сотрудников знаю. Роста моего, но постарше, я уже говорил, примерно полтинник.

— А машина чья?

— Не наша, у нас такого "БМВ" я не видел.

— Цвет?

— Темно-синий, модель я определить не успел, они отъехали.

— Одет?

— Легкое пальто, серое, без головного убора, бритый, волосы короткие, шатен, лицо сухое.

— Молодец, видишь, сколько ты помнишь.

— Да, только это неизвестно кто.

— Эх, Виталик, да если бы мы знали, кто есть кто, так по двенадцать часов спали. — Гуров достал из кармана телефон, произнес: — Подъезжайте.

— Ну, тебе не надо напоминать: мы эти дни не виделись, я работаю по Авилову и не разваливаю дело, просто в нем прорехи появились, меня прокуратура гоняет.

Золотарев уехал. Оперативники смотрели на Гурова вопросительно, тот развел руками.

— Даже самая красивая женщина не может дать больше, чем у нее есть. До чего же плохи дела в наших службах, я и ментовку имею в виду. Класс оперативников удручающе низок. Я не беру коррумпированных, говорю о 4юрмально честных. Просто не умеют работать. У него был десяток способов избавиться от меня.

— Страх глаза застит, — ответил Станислав. — Вы его по одному вопросу мотаете, а он боится, как бы чего худшего на свет не вылезло. Грязный человек — он и есть грязный.

Полковник Владимир Леопольдович Грек из Москвы не уехал, поселился в гостинице "Метрополь" и вел рассеянный образ жизни.

Немного выпивал, проводил время с дорогими проститутками, которые обходились ему даром, так как работали на КГБ. "Девочки" относились к нему хорошо, поскольку никакими извращениями он не страдал, в постели был ласков и неприхотлив, а в дневное время водил их в рестораны и держался уважительно, как с настоящими дамами. Охранявшие гостиницу гэбэшники и дежурные по этажу делали вид, что "девушек" в первый раз видят, и жизнь у них была, словно мечта, как они ее себе представляли, когда впервые вышли на панель.

Единственным недостатком мужчины была его молчаливость, но зато он и не приставал с надоевшими вопросами, как это она, такая красивая, обаятельная, не играет в театре, на эстраде и не участвует в многочисленных конкурсах, где победа ей была бы обеспечена.

Однажды Костя Бык, известный сутенер, схватил одну из его спутниц за рукав шикарного плаща и собирался залепить ей пощечину, но вовремя остановился, увидев, как ему в живот уперся ствол пистолета. Бык не успел ничего сказать — два оперативника взяли его под руки, он застонал, поник головой, видно, получил сильный удар, которого она не видела. Больше никто из сутенеров к женщинам, обслуживающим Грека, эти пять дней не подходил.

Грек решил проверить: а что действительно знает назойливый полковник Гуров? Для выполнения своего плана гэбэшнику нужно было несколько дней отсутствовать. Люди, финансирующие его, дали полковнику полный карт-бланш, и он жил свободно, не считая денег.

Так и получился великолепный отпуск, правда, короткий. На шестой день Грек из гостиницы съехал и занялся своими прямыми обязанностями. План у него был разработан до мельчайших подробностей.

В первый рабочий день он встретился с Золотаревым, привез его на глазах оперативников на свою конспиративную квартиру.

Такая встреча не вызвала у сыщиков никакого удивления, она была вполне естественна.

В квартире Грек усадил подчиненного за стол, поставил перед ним кофе, воду и коньяк, забрал у Золотарева пиджак и плащ, прошел в глубь квартиры. Здесь полковника ожидали криминалисты, они взяли принесенные полковником вещи и начали над ними колдовать.

Сравнительно скоро в комнате зазвучал уверенный голос полковника Гурова и сначала хорохорящийся, постепенно сникающий голос Золотарева. Грек дважды внимательно прослушал их разговор на набережной. Что он уволен без выходного пособия, Золотарев не сомневался, а в отношении своей жизни подобной уверенности не было, уж слишком спокойно, даже самодовольно держался Грек. Когда запись закончилась во второй раз, Грек взглянул на Золотарева оценивающе и сказал:

— В том, что ты продашь все сразу и оптом, я и не сомневался. Можно сказать, ты для этого на земле живешь, таким образом, ты просто выполнил свою миссию. Теперь прикинем, что мы с этого можем поиметь?

Грек тоже выпил рюмку коньяка и задумался. Наконец он заговорил:

— Что Гуров и Орлов тюльку с Авиловым не проглотят, я и не сомневался, слишком грубо сработано. Однако парень в прокуратуре, ментам его оттуда при таком раскладе не вытащить, прокурорские будут жевать такую тухлятину сто лет. Розыскное дело ментам придется закрыть, против силы и общественного мнения не попрешь. Они могут заниматься самодеятельностью, пусть занимаются. Мы постепенно захватываем телевидение. Но время идет, ситуация меняется, и такой противник, как Гуров, нам совершенно ни к чему. Его следует убрать. И убрать так, чтобы нами в истории даже не пахло. Никаких киллеров. Здесь главную роль должен сыграть трусливый агент Золотарев. Виталий, ты ведь сегодня у Гурова в агентах ходишь. Он тебе не верит ни на грош, но это значения не имеет. Мы создадим такую ситуацию, в которую сыщик поверит. Он сейчас, насколько мне известно, занимается ограблением инкассаторов. Там МУР, РУОП и нашей агентуры хватает.

— Так зачем мне туда лезть? — спросил Золотарев.

— Ты туда пока и не полезешь. Пока, — повторил Грек. — У них на сегодня там работы, что тайги до Урала. Вот когда они тропы проложат, все вычистят, определятся на местности... Сейчас на данную тему говорить рано. Тебе Гуров никакой техники не давал?

— Клянусь!..

— И не даст, — перебил Грек. — Гуров настоящий сыщик, ему дезинформаторы не нужны. Однако дезу мы ему обязаны засунуть, иначе нам его не убрать, а спать с "лимонкой" под подушкой у меня никакого желания нет. Значит, кто конкретно грабит инкассаторов?

— Тамбовцы. Сейчас там Волох верх держит. Дисциплина и конспирация, словно в КГБ, — ответил Золотарев.

При последних словах Грек скривился, подумал — дожили, с какой мразью великую контору сравнивают. Шестую часть земного шара в кулаке держали, сейчас тамбовцы... Волох...

— Гуров о Волохе знает? — спросил Грек.

— Наверняка, — Золотарев кивнул.

— Значит, сыщик станет к главарю подход искать. Либо из окружения вербанет, либо со стороны засунет, — рассудил Грек.

— Трудно, там лишних мест нет, а со стороны и казначея зоны не подпустят. Принять примут, ужином угостят, девочки, банька и все, дорожки разошлись. А сам Волох и не появится даже, ему новые кореша не нужны.

Гуров, Крячко, Нестеренко и Котов сидели в маленьком кафе, ели салат, запивали томатным соком.

— Два дня назад мне казалось, мы движемся вперед, — сказал Гуров. — Сегодня я понимаю, мы все время топчемся на месте. Прокуратура ничего не добьется от Авилова, там и добиваться нечего. Если бы они его освободили под подписку, мы имели бы свободу маневра. А сейчас на этом деле можно поставить крест. Мы будем два месяца ждать суда, который оправдает подозреваемого за недостаточностью улик, а мы будем сидеть и ничего не делать.

— А инкассаторы? — спросил Нестеренко.

— Инкассаторами следует заниматься, — ответил Гуров. — Но там действует банда, следовательно, нужна тщательная подготовка, затем войсковая операция. Нам отдали приказ с единственной целью: чтобы мы не занимались розыском действительного убийцы Голуба. У нас нет агентурного подхода к Волоху, вербовать кого-либо из его окружения бессмысленно, а со стороны он никого не подпустит, какую бы мы легенду человеку ни сочинили.

— Извините, Лев Иванович, но так не бывает, — сказал Котов. — Человек — существо, постоянно чем-то недовольное, все ему мало, чего-то не хватает. Необходимо выяснить, чего не хватает Волоху.

— Задача простенькая, — заметил Станислав. — Она станет еще проще, когда мы Это выясним и надо будет Это достать.

— Мы разделаемся с бандитами, не сомневаюсь, — сказал Гуров. — Достаточно убить или арестовать Волоха, как группировка рассыплется.

— Они соберутся в другом месте, станут называться по-иному, — сказал Нестеренко. — Мне становится страшно, когда я ловлю себя на мысли, что хочу загнать всю эту мразь в огромный подвал и расстрелять без следствия и суда.

— Люди уже такое проходили, — ответил Гуров. — Самый большой в мире подвал существовал в нашей с тобой России.

— Не тех стреляли, — глухо сказал Нестеренко.

— Если отменить следствие и суд, никогда не узнаешь, кого ты стреляешь. И хватит глупостей, не можешь работать — возьми отпуск.

Золотарев вышел из дома, тут дорогу ему перегородил Гуров.

— Садись в машину, — сказал он. Гэбэшник послушно сел в стоявшую у тротуара машину Гурова, стараясь понять, знает мент о появлении в Москве Грека или нет.

— Знаю, — сказал сыщик, — и о вашей беседе знаю, и что ты, как обычно, раскололся, тоже знаю. — Он не сомневался, гэбист будет врать, и спрашивать у него что-либо бессмысленно. Но Гуров также знал: когда человек врет, он скрывает истину, и по тому, как он врет, порой можно истину вычислить. Поэтому спросил: — Какое же ты получил задание?

Золотарев начал излагать легенду, которую изложил ему начальник.

— Грек убежден: верите вы в виновность Авилова или нет, вы с ним увязли. Прокуратуре достаточно косвенных улик для их обработки и передачи дела в суд. Все займет три-четыре месяца, и вы на такое время окажетесь парализованы, так как вас передадут в МУР, заставят бороться с тамбовцами, с Во-лохом. Меня на время от работы отстранили, рекомендовали встреч с вами не искать, но и не увиливать от них.

Гуров понял, Золотарев до последней фразы говорил правду, а сейчас соврал. Грек придумал, как можно использовать трусливого двойника.

— Против Волоха никаких доказательств нет. А группировка держится на нем, — рассуждал Гуров. — На дело он не ходит, значит, если даже удастся взять их на деле, то будет огневой контакт, потери с обеих сторон. Во-лох ни при чем, и очень быстро он пополнит людской резерв.

— Волох сейчас о налете и не думает. Для него задача номер один — поменять рубли на доллары. У него скопилось наших бумажек чуть ли не два "лимона" зеленых. Контакта с банками у него нет, а через обменные пункты такую сумму не провернешь. Найдите банк, который согласится провести такой обмен, и берите его тепленького. Валюту он никому не доверит, придет за ней лично, — сказал Золотарев.

Надо отдать должное Греку, думать он умеет и задание Золотареву определил подходящее. Операция простая, заманчивая. Гуров найдет банк, сумеет установить связь с Волохом и, конечно, полезет в дело, там его и пристрелят, и ФСБ в стороне.

Авилова осудят, убийство Голуба будет раскрыто, все очень ладненько. Одного не учел опытный полковник: Волох не поверит чужому человеку и не пойдет в банк, в закрытое помещение с вооруженной охраной. Грек не мог такого не учесть, значит, миссия Золотарева не окончена, и он не сегодня, так в следующий раз вернется к этой теме.

— Интересно, — сказал равнодушно Гуров. — Но такая операция годится для контрразведки, ментам она не по зубам. Мне надо выходить на первого зама, тому — на ближайшего чиновника премьера. Бумажная волокита, сто человек в курсе, в результате мы будем иметь дырку от бублика. Передай свои соображения Греку, там все связи короче, дела проворачиваются оперативно. Я связываться с таким делом просто боюсь.

— Не скромничайте, Лев Иванович, вы в своей конторе фигура значимая. Переговорите с генералом Орловым и прямым ходом к министру. Он сейчас в фаворе, потолкует с первым вице, с кем он там ближе, и вперед.

— Не царское это дело, налетчиков хватать. Скажет мне: "Ты, Лев Иванович, опер по особо важным делам, согласуй с начальником главка и действуй. А у меня своих забот хватает. Вам дай волю, вы меня карманников ловить заставите". Нет, Виталий, это не для меня. Никаких заданий я тебе не даю, ты против Грека работать не станешь, так что бывай. — Гуров остановил машину. — Ты мой телефон знаешь, — хлопнул дверью и уехал.

Среди множества воров, бандитов и иных преступников, знакомых Гурова, имелся и один сапожник. Человек немолодой, неоднократно судимый, он пользовался у братвы авторитетом, даже одно время держал воровской "общак". Звали его Митька, странное дело — авторитет и без клички. Однако как попал Митька в зону в первый раз еще малолеткой, так до седых волос Митькой остался. Связывали Гурова с ним многолетние отношения, порой они по мелочи помогали друг другу, но Митька не был агентом, никаких поручений никогда не получал, ни с кем из уголовки, кроме Гурова, даже не разговаривал. Совершенно разные, они симпатизировали друг другу, и объяснить это невозможно.

Мастерская Митьки располагалась у одного из рынков в полуподвале. Примерно раз в год опер заходил к сапожнику. Вопросов лишних не задавал, иногда выпивали по стакану, говорили о политике, футболе, о творящемся беспределе. Митька от воровских дел отошел, но порой к нему обращались за советом. Однажды Гуров пристроил к Митьке в помощники запутавшегося в жизни парня Сережку Бестаева, которого собрался было вербовать, но передумал.

После встречи с Золотаревым, анализируя полученную информацию, Гуров пришел к выводу, что Волох на самом деле хочет поменять крупную сумму награбленных рублей на валюту. Конечно, это могла быть и ловушка, сыщик подобный вариант не исключал, только здесь неизвестно, кто охотник, а кто зверь.

Золотарев не сказал самого важного: кто согласен произвести обмен, примерно в какие сроки. Сейчас Гурову лезть было просто некуда. И вообще, он был человеком смелым, но не самоубийцей, и подставлять голову не собирался. А вот что Волох ищет возможность обмена, это, видимо, факт, и очень даже интересный.

И Гуров начал перебирать картотеку своей памяти в поисках человека, знающего воровской мир, законы, с которым можно было посоветоваться. И наконец всплыл Митька. Сыщик знал, старый вор убийц не уважает. А группировка Волоха была по маковку в крови. Это совсем не значит, что Митька кого-то из банды сдаст. Но поговорить со старым "законником" было делом отнюдь не лишним.

Гуров припарковался у рынка, направился к подвалу, но тот исчез. На его месте стояла деревянная палатка, имеющая странную надпись: "Можно починить обувь". Вдоль палатки тянулась скамейка, на которой размещалась очередь. Возможно, то была единственная очередь в Москве. Люди носили обувь до ее естественной кончины. Неожиданно настало время, когда починить туфли стало проблемой. Богатых людей она не касалась, а бедные сидели на деревянной скамье и ждали своей очереди.

Гуров хотел войти в мастерскую, но женщины возбужденно загалдели, одна заявила:

— Молодой человек, очередь видите?

— Я к мастеру по личному вопросу, — Гуров обаятельно улыбнулся, — мне не требуется ничего чинить.

— Вот и подожди обеденного перерыва! — решительно сказала другая женщина, прижимая к груди потертые сапоги.

Сквозь стекло изнутри мастерской Гурова увидел упомянутый выше Сергей Бестаев. Некогда парень слишком следил за своей внешностью; сейчас, в рабочей одежде, чумазый, он нравился Гурову больше. Он открыл дверь, встал на пороге, уперев кулаки в бока, и громко спросил:

— Гражданочки-мадамочки, можно я друга в хату пущу?

Бестаев занимал в мастерской вторую позицию после хозяина, и вообще вопрос был чисто риторическим. Гуров кивком поблагодарил расступившихся женщин, прошел внутрь. Вдоль стен располагались станки, работало несколько человек, хозяин тоже что-то тачал, сидя на небольшом возвышении.

— Здорово, Дмитрий Батькович, — Митькино отчество Гуров если когда и знал, то забыл начисто.

Они не виделись больше года. Митька сильно поседел, что облагораживало его, подчеркивало природную смуглость. Сейчас он возился с парой женских туфель явно заморского происхождения, головы не поднял, на гостя не взглянул.

— Суров, особенно когда работа не ладится, — заметил Бестаев.

— Рад тебя здесь видеть, — ответил Гуров. — Ты похож на русского мастерового с гравюры прошлого века. Молодец.

— Прежнее забыто и похоронено, Лев Иванович, — Серега сверкнул сахарными зубами. — Вы знаете, сколько я зарабатываю? Особо крутые из района у меня в должниках ходят.

— Извиняй, Лев Иванович, — Митька слез со своего дощатого настила, подошел. — Живой. Большое дело по нынешним временам. — Взглянул на часы, сказал громко: — До обеда пятнадцать минут, я с гостем в контору пройду. — Он кивнул Сергею. — Пригляди тут без меня.

Контора оказалась довольно просторной комнатой, обставленной скромно, но современно. Особенно умилило Гурова, что на письменном столе было два телефонных аппарата. За одним сидела миловидная девушка лет двадцати.

— Елена, иди обедай, телефон отключи, он нам мешать будет. — Митька снял фартук, сел за стол, жестом пригласил присесть и Гурова. — Значит, живой, большое дело. — Он говорил легко, а смотрел настороженно.

— Дмитрий, я мимоходом, вспомнил по старинке, — сказал Гуров, оглядывая стол. Не найдя пепельницу, спросил: — У тебя курят?

— Тебе можно, — Митька подвинул блюдце. — Я от дел-то отошел, что ты мимоходом заглянул — врешь, у тебя времени на то нет.

— Волоха знаешь? — прямо спросил Гуров и закурил.

— Как и все в округе, знаю, что верх держит, людской крови не жалеет. Он летом заходил ко мне, не сговорились.

— Серьезный мужик или больше рисуется?

— Вполне серьезный, старой закваски, полагает, что шибко хитрый, — ответил Митька.

— Полагает, — повторил Гуров, — значит, не шибко.

— Так, почитай, каждый считает себя умнее, чем он есть на самом деле, — философски ответил Митька. — Волох стволов тридцать в кулаке держит, да еще прикупить способен.

— Серьезно, — согласился Гуров. — Вроде гражданская кончилась, РУОП на месте сидит, не тесно им?

— Уживаются. Все пригрелись, у каждого свое гнездышко, крыша не течет. Умный от добра добра не ищет. Известно, худой мир лучше доброй ссоры.

— Какой же мир, когда людей убивают!

— Так чужих, а они не в счет.

Гуров видел, разговор старому мастеру не нравится. Бывший вор в законе упирается, хочет беседу свернуть. Сыщик взглянул на потолок, заметил:

— Добротно у тебя, нигде не течет. Ты где же такие деньги взял и как с властями уладил?

— Деньги банк дал, власти налогом обложили, плачу, немного остается. Да я, Лев Иванович, никогда так не жил. Почет в округе, словно я не сапожник, а депутат какой. — Улыбка с лица Митьки пропала, взгляд стал недобрым. — Ты, Иваныч, не крути, говори, чего надо.

В дверь постучали, девушка принесла поднос с тарелками, изящный хрустальный графинчик, две рюмки, обратилась к Гурову:

— Вы горячее будете?

— Нет-нет, спасибо. Я рюмку выпью да побегу.

— Простите, — она расставила приборы. — А иномарочка у павильона "Цветы" стоит случайно не ваша? У меня поинтересовались.

— Моя! — повысил голос Дмитрий. — Передай, гайка пропадет, голову отвинчу.

— Разумеется, хозяин, разумеется, — девица исчезла.

Митька наполнил хрустальные рюмочки, раньше он пил из граненого стакана, сказал:

— Здоровья. Зря ты пришел, совсем не вовремя.

— Я пришел и ушел, считай, разговора не было, — ответил Гуров. — Тебе, Митя, совсем не так мягко, как ты хочешь мне показать. Тебя Волох в команду звал, ты отказался. Он тебя оброком обложил, грозится сжечь.

— Много знаешь, не понимаю, как живой еще, — Митька выпил вторую рюмку. — Я свои дела при помощи ментов никогда не решал. Надо будет — снова под землю залезу.

— Обижаешь, Дмитрий. Я для тебя не мент вовсе, старый приятель. Я помощи у воров в законе сроду не просил. Живи, Дмитрий, спасибо за угощенье. — Гуров пожал мозолистую руку мастера, поклонился и вышел.

Митька отодвинул хрустальную рюмочку, взял стакан, налил в него остатки из графинчика, опрокинул разом и тихо выругался.

Выйдя на улицу, сыщик зашел за цветочный павильон, взглянул на свой "Пежо" и направился в чебуречную, где ранее всегда обедал Серега Бестаев. Он и сейчас находился здесь, сидел за одним столом с двумя работниками мастерской. Гуров невольно отметил — спиртное на столе отсутствовало. Он встретился с мастеровым взглядом, указал на дверь, сел за один из столиков и услышал, как за столом Сергея кто-то произнес:

— Какой-то иностранец к хозяину приехал. Видно, не договорились, раз гость в чебуречную зашел. Сергей, ты здесь дольше всех, знаешь гостя?

— Понятия не имею, — ответил Бестаев. Гуров съел один чебурек, вытер бумажной салфеткой пальцы, вышел на улицу, затерялся среди павильонов. Вскоре появились и сапожники, двое направились в мастерскую, а Бестаев пошел в мясные ряды. Гуров перегнал его и на ходу сказал:

— Требуется поговорить, Сережа.

— Ни хрена не выйдет, как Дмитрий сказал, так и будет, — ответил Бестаев.

— Но ты все-таки часиков в девять подойди к моей машине.

— В семь, — уточнил Бестаев и ушел.

Гуров успел переговорить по телефону с Марией, со Станиславом, переставил "Пежо" на другое место, накурился до одури; стало совсем темно, когда Сергей сел в машину, и они уехали.

— Вы зря время теряете, Лев Иванович, того парня, что вы знали, давно нет, я никогда не пойду против Дмитрия Степановича. — Бестаев достал из кармана бутылку виски, отвинтил пробку, хлебнул из горлышка, утерся ладонью.

— А если Дмитрию помощь нужна, а от меня он ее не примет? — спросил Гуров. — Тогда как? А кроме меня, ему никто не поможет. Район, как я понимаю, коррумпирован. Ну, не все, так двух-трех человек Волоху вполне достаточно. Обложил он твоего хозяина непосильной данью, "счетчик" выставит.

— Уже выставил, — поправил Бестаев.

— Ну вот, платить нечем, на ментов не обопрешься, спалит Волох вашу мастерскую. И полезет Дмитрий Степанович на старости лет обратно в подвал. — Гуров включил вентиляцию, снова закурил. — Просить помощи Дмитрий у меня не станет, но молча, без разговоров ее примет.

— А что я? — Бестаев еще раз хлебнул из бутылки и убрал ее в карман. — Моя-то жизнь и девяти граммов не весит. Полоснут из "калаша", и весь разговор.

— Думать надо, я не доктор, готовых рецептов у меня нет. Только ты, Сережа, имей в виду: пока об этом деле знаем ты и я, то шансы есть, как узнает третий человек, неважно кто, верная смерть. — Гуров помолчал, через некоторое время спросил: — Ну как? Говорить?

— А вам лично такое надо? — спросил Бестаев.

— Обязательно. Не ради нашей старой дружбы я в петлю лезу. — Гуров еще помолчал. — Значит, так, указания мои ты выполняешь беспрекословно. Не делаешь даже полшага больше. Меньше можно, больше — нет. Ясно?

— Вроде не дурак. — Сергей вздохнул тяжело, с каким-то всхлипом. — Ох и не хочется. Лев Иванович, объяснить не могу, как не хочется.

— У тебя нормальная психика, парень. Нормальному человеку жизнью рисковать не хочется. А если хочется, так он не боец, а клиент психушки.

— И почему, Лев Иванович, мы должны гнуться перед Волохом и такими, как он? — спросил Бестаев. — Где он живет, известно, что он руководит бандой, знает множество людей.

— Даже отвечать тебе не собираюсь, — ответил Гуров. — Существует закон. Если следовать твоим рассуждениям, можно посадить любого человека. Так что заткнись и слушай. Поначалу много от тебя не потребуется. Ты сейчас обедал с коллегами, один из них рыжеватый, с веснушками, плотный...

— Алик Плетнев, нормальный парень, — перебил Бестаев.

— Очень хорошо. Вот ты и скажи этому нормальному парню, дескать, неизвестный мужик, что заходил к хозяину, то есть я, предложил Дмитрию Степановичу обменять на рубли очень крупную сумму долларов. Дмитрия я предупрежу, чтобы он шел в отказ, мол, болтовня велась, но у мастера таких денег нет, да и мужика он помнит плохо, виделись лет двадцать назад. После такого разговора тебя могут захватить "быки" Волоха. Ты утверждай, мол, предложение было, а согласия нет. Могут избить, но пытать, тем более убивать тебя не будут. Скажи только: неизвестного ты видел однажды на Центральном телеграфе, он получал письмо до востребования. Все. Они должны тебя на телеграф поволочь, искать меня. Если все так и случится, позвони мне, я тебе сообщу, когда я там буду, и ты меня там "найдешь" и "быкам" отдашь. Больше ничего от тебя не требуется.

Глава седьмая

Расчет сыщика был предельно прост. Если Алик Плетнев и не платный стукач Волоха, то, во всяком случае, болтун. В узком кругу уголовников сплетни распространяются быстро, очень скоро Волох узнает о неизвестном и его разговоре с Митей. Бандит заинтересован, чтобы разговоры прекратились и скандалов не было. Сергей Бестаев достаточно известный в округе человек, если с ним чего случится, болтовни не оберешься. Да и в своих "быках" Волох не сильно уверен. Так что в любом случае Волоху выгодно выйти с "продавцом" на прямую связь, разговоры погасить и обойтись без "мочиловки".

При всей неотразимой логике подобных рассуждений Гуров приказал Нестеренко и Котову взять Сергея Бестаева под наружное наблюдение. Существовал еще один серьезный момент, который Гуров понять и объяснить не мог. Сыщик чувствовал, что убийство Голуба, подставку Юрия Авилова осуществлял один и тот же человек — профессионал, бывший гэбэшник Владимир Леопольдович Грек. И основания так думать у сыщика были, хотя больше интуитивные.

Гуров столкнулся с Греком четверть века назад, когда Россией управлял КГБ. Утверждалось все в ЦК, но фактически власть находилась в руках КГБ. Через группу МУРа, которой командовал Гуров, прошло несколько распространителей наркотиков. В те годы наркомания в России лишь начиналась, и дело забрали гэбисты. Муровцы этому были, естественно, рады: среди наркоманов и барыг зельем они агентуры не имели, в доказательствах по делу существовали изрядные дыры, следовало еще пахать и пахать. Орлов, тогда начальник отдела МУРа, пригласил к себе Гурова и сказал:

— Капитан, все материалы по наркотикам передадите этому товарищу.

"Товарищ" стоял лицом к окну, и видеть его Гуров не мог, что изрядно разозлило сыщика. Большой палец правой руки изувечен, морду отвернул, а руки заложил за спину, тоже мне, конспиратор. Но работы, как обычно, хватало, Гуров дела сдал, а о гэбэшнике забыл. Спустя лет пять он был на совещании у начальника МУРа генерала Турилина, увидел сидевшего рядом незнакомого человека, а в МУРе сыщик, естественно, всех знал, и обратил внимание, что у незнакомца сильно поврежден большой палец правой руки. По окончании совещания, когда все разошлись, Гуров задержался в генеральском кабинете и спросил о незнакомце, сочинив, что якобы когда-то видел, да вот не может вспомнить. Константин Константинович внимательно посмотрел на Гурова, ответил, мол, врать грешно, а человека того лучше не знать и никогда с ним не встречаться.

Тут уж Гуров вопреки воле начальства по-настоящему заинтересовался незнакомцем, прекрасно понимая, что тот гэбэшник. Довольно быстро сыщик выяснил фамилию, имя и отчество человека, его звание и должность, но почувствовал, людям не хочется говорить о Греке, понял, хорошего сказать никто о нем не может, а плохое говорить воздерживаются.

Годы шли, наступила перестройка, развалились три главных монстра: Союз, КПСС и КГБ. Последнюю организацию Гуров, как всякий мент, не любил, но знал — в ГБ работает много классных профессионалов, и подумал, что неплохо бы кого-то из них перетащить в ментовку. Обсуждая этот вопрос с приятелями, сыщик вновь услышал фамилию Грека, и снова звучали слова не шибко лестные. Мол, вот каких асов увольняют, а черт знает кого устраивают на теплые местечки. Высокие оклады, секретность, близость к президентским структурам, а официально люди выведены за штат КГБ, или как теперь эта организация называется, и чем конкретно занимаются, никому не известно. Назвали несколько фамилий, среди них и легко запоминающуюся фамилию Грека.

Когда убили Голуба, сыщик, естественно, начал размышлять, кто мог такую акцию организовать. Он сразу отмел МВД и ФСБ, понимая, что ни один из руководителей спецслужб, будь он хоть трижды коррумпирован, за подобное дело не возьмется, так как в случае провала преступника ждет не увольнение, а тюрьма. Авторитеты имеют киллеров, но сложных операций не проводят, расстреливая своих жертв в машинах и подъездах. Тем более авторитеты не подставляют невиновных, уголовники люди простые и убивают без особых затей.

Когда всплыло имя Виталия Золотарева, то сыщику вспомнился и Грек, который уж точно за городом грядок не копал, а занимался своим прямым делом. Вспоминая и свой давнишний разговор с покойным генералом Турилиным, и уклончивые ответы других офицеров, когда разговор касался Грека, сыщик подумал, что происходящее очень в его ключе.

Выйдя на прямой разговор с напуганным Золотаревым, Гуров решил блефовать и уверенно назвал Грека. Гэбэшник в ответ вздрогнул, но ничего не спросил, тем более не возразил.

Сейчас группу Гурова бросили на борьбу с тамбовцами. Ясно зачем: чтобы убрать настырного полковника с дела Авилова. Но в Москве действовала не одна преступная группировка, так почему именно эта, а не другая?

Владимир Леопольдович Грек состоял в секретном оперативном подразделении, официально оно числилось в охране президента. Но ни в бытность генерал-лейтенанта Коржанова, ни после его ухода офицеры секретного подразделения ни с кем из официальных, лиц не контактировали, охранных функций не выполняли. Им оставили звания, должностные оклады, но кому лично из правительства они подчиняются, какие задачи решают, офицеры не знали, как не знали количественный состав подразделения, даже личного начальника, а многие и друг друга в лицо.

Грек занимал скромную комнату, судя по всему, переделанную из кладовки: стол, два стула, сейф, окна-бойницы; и знал лишь одного человека, который выплачивал ему зарплату и давал задания. В бытность Андропова человек работал в канцелярии, Грек видел его несколько раз; чем человек занимался, не знал и, естественно, не интересовался. Фамилия его была якобы Фалин, а имени-отчества своего он никогда не называл. Держался Фалин с Греком на равных, ровно и сдержанно, приказы передавал всегда в запечатанном конверте и, судя по всему, содержания их не знал.

Приказ о ликвидации Голуба полковник получил также от Фалина, никаких разговоров на эту тему между ними не было. В конверте вместе с приказом всегда находилась определенная сумма долларов, как правило, вполне достаточная. Лишь однажды, вскрыв конверт и ознакомившись с содержанием, Грек занял свободный стул, произвел необходимые расчеты и сказал:

— Уважаемый господин, здесь допущена ошибка. Для выполнения данного дела мне понадобится не один помощник, а два, соответственно этих денег не хватит.

Фалин взглянул, поправил очки на хрящеватой переносице и безлично ответил:

— Распишитесь, что ознакомлены, конверт оставьте, завтра утром я вам позвоню.

На следующий день ровно в восемь утра Фалин позвонил и, не называя себя, вежливо сказал:

— Зайдите, пожалуйста.

Грек зашел, получил другой конверт, сумма долларов была удвоена.

— Благодарю, — сказал Грек, — теперь достаточно. — Не удержался и добавил: — Известите руководство, что в стране инфляция.

Фалин молча кивнул, и инцидент был исчерпан.

На связи у Грека имелись два профессиональных киллера. У обоих надежные документы прикрытия. Оба в прежние времена выезжали с заданиями за рубеж, но Грек услугами их не пользовался. Так сложилось, что они имели существенные недостатки: киллеры знали друг друга, и оба знали Грека в лицо. Обоих следовало беречь до последнего, и полковник выплачивал им жалованье, но никаких заданий не давал. А люди время от времени требовались. Парадокс ситуации заключался в том, что требовались специалисты отнюдь не такого высокого класса, но и не "быки", коих можно нанять за литр водки.

Два года назад Волох только собирал команду, в одном из первых налетов был ранен и арестован. Грек провел переговоры с районными сотрудниками милиции, убедил их, что лучше знать убийцу в лицо, чем гоняться за ним по всему городу и области, и Волоха из дела аккуратно вывели.

Грек прекрасно знал, что Волох установил связи с местными силовыми структурами напрямую, минуя его, но по этому поводу не волновался. Материал уголовного дела на бандита лежал в сейфе Владимира Леопольдовича, чего было вполне достаточно.

Когда главк МВД устал от творимого Волохом беспредела и дал команду МУРу "обратить внимание", Грек решил с группировкой кончать. Такая "малина" не могла существовать вечно. Грек решил: кроме Волоха, его пяти ближайших сообщников, во время ликвидации банды должен погибнуть и полковник Гуров.

Но всегда, если в деле задействовано много человек, не рядовых "быков", которых никто не считает, а людей достаточно авторитетных, то их интересы часто идут параллельно, а порой и пересекаются.

Грек не учел, что быстрый обмен награбленных во время последнего налета рублей на доллары является для Волоха делом наиважнейшим. Ближайшее окружение Волоха давило на главаря, советуя увеличить количество бойцов.

Волох нутром ощущал: последние успехи банды предвещают ее полный разгром. Он ничего не знал о замыслах Грека, вообще крайне редко вспоминал гэбэшника, оказавшего ему важные услуги. Он просто чувствовал, даже по перемещению руководителей ментовки в районе, что с его группой решили кончать. И тут количеством стволов победы не добиться. Власти захотят — и в решающий момент двинут против него подразделение спецназа. И это отделение "Интербанка", которое тщательно готовили его помощники, слишком походило на наживку огромного капкана. Волох давно усвоил, нежданная удача — не что иное, как умелые действия противника. Здесь же все складывалось, как в сказке. И вербовка двух офицеров милиции из патрульных машин, контролирующих участок шоссе, где расположен банк. И проститутка, оказавшаяся наркоманкой и сестрой майора, отвечавшего за аварийную сигнализацию. И даже слепки ключей, которые удалось раздобыть весьма сомнительным образом.

Если бы Волох твердо не решил, что участвовать в налете не будет, а смотается за бугор, то лично бы все перепроверил, скорее всего запретил бы операцию. Сейчас он рассуждал иначе: раз вы такие умные, вам и карты в руки.

Под "крышей" группировки имелся коммерческий банк, где обменять рубли на два миллиона долларов не составляло труда. Однако в охране банка находились парни из группировки, а два миллиона — не пачка сигарет, которую можно вынуть из кармана и передать незаметно. Само появление Волоха в банке вызовет разговоры. Узнав об обмене "общака" на валюту, молодые волки могут и броситься на вожака.

Нет, если можно провести обмен втихую, следует таким шансом воспользоваться. Волох действовал, как хорошо подготовленный оперативник. Он приказал подручным собрать все данные о Сергее Бестаеве. Сделать это оказалось проще простого. Сергей родился и жил в одном и том же доме, соседи знали его сызмальства, рассказывали как хорошее, так и плохое, но все отмечали, что парень за последний год остепенился, хорошо зарабатывает, употребляет умеренно, девок, конечно водит, но бардаков в квартире не устраивает, сейчас у него объявилась постоянная краля, желает выйти за парня замуж. А кто бы не желал, когда у него трехкомнатная квартира на Тверской, "Жигули", сам трезвый, видный и самостоятельный?

Ровесники Бестаева и шпана помоложе относились к нему несколько иначе, называли буржуином, однако не отрицали, что он парень свойский, может и выручить в трудную минуту, и стакан в компании махнуть, даже пустить с телкой в свои хоромы. С блатными у него была раньше дружба и общие дела, но сейчас Серега отпал, так как в деньгах не нуждается. Зеленые у него видели, но в дорогие кабаки ходит редко, да и зачем ему, когда его телка манекенщица, а холодильник ломится? Никаких иностранцев у него сроду не видели, а участковый заходит, явно не по службе, а выпить на халяву.

На рынке, где Бестаев работал, его звали чуть ли не по имени-отчеству, поговаривали, что Серега у хозяина правая рука и тот вроде бы завещает ему свою мастерскую.

Волоху собранные на Бестаева данные понравились. Тот, кому есть что терять, — человек управляемый и не склонный к авантюрам. Для уголовки он интереса не представляет, потому как агентом быть не может: сидя с утра до вечера в мастерской, новостей не узнаешь. Да и Митька, пусть тоже завязал, но до сегодняшнего дня в авторитете, и ментовка на него только зубы точит: как ни говори, а в прошлом — вор в законе, с такими не шутят. Он сам, может, и сапоги тачает, а прежние дружки могут запросто голову отрезать. Но как там интересный "иностранец" появился и с какой целью? Вряд ли Бестаев сможет ответить на все вопросы, скорее всего незнакомец — из прошлого Митяя, а Волох прекрасно знал, сколь неразговорчив бывший вор в законе. На упрямой молчаливости зижделся авторитет сапожного мастера, возможно, и его жизнь.

— После конца рабочего дня тихо и спокойно пригласите Бестаева в ресторан поужинать, скажите, серьезный разговор имеется. Моего имени не называть, а кто вы такие, он и без подсказки поймет. — Вскоре этот план Волох в корне изменил.

Нестеренко и Котов дежурили неподалеку от дверей мастерской. Нестеренко торговал чебуреками навынос, Котов продавал бросовые цветы. Позже они провожали Бестаева до дома, затем гуляли неподалеку от его подъезда, после часа ночи отправлялись восвояси, чтобы к семи утра вернуться и вновь ехать на рынок.

Они засекли уголовников Волоха, которые расспрашивали о Бестаеве, и Гуров понял, что Волох готовится к встрече с Сергеем — Значит, информация о неизвестном, желающем обменять крупную сумму рублей, до Волоха дошла и заинтересовала бандита. Захват его с миллионами долларов в руках имеет судебную перспективу. Но Волох сам по себе — даже не половина дела. Необходимо, чтобы банда на банк пошла и была разгромлена. Главное и самое сложное, как привязать, делу Грека, потому что только через него существует путь наверх к вице-премьеру. А Гурову нужен был не Валентин Николаевич Попов, причастность которого к организации убийства слабо, но доказывалась. Если мечтать о разгроме негодяев, сгруппировавшихся в верхах, то бить следует по первому вице-премьеру, и только по нему. Тогда вся пирамида развалится.

Гуров не был наивен и понимал: не только арестовать, но даже допросить ближайшего к премьеру человека никто ему не позволит. А что предпримут, когда запахнет жареным? Самое простое — убить. И наверняка у того же Грека имеется в запасе классный специалист. Но чем класснее специалист, тем больше времени ему требуется для подготовки. Это не одурманенный наркотиком "бык", который сунул "Калашников" под плащ, получил адрес и фотографию и пошел убивать. Настоящему киллеру требуется время на изучение жертвы, ее привычек, маршрутов передвижения. И уж конечно, киллера не обрадует, что заказанный мужик — полковник угро и его заказывают не впервые. Тут сработает обычное самолюбие, мол, наверняка "работали" дровосеки, а он — настоящий ас, и нечего его пугать прежними неудачами. А как бы он, сыщик Гуров, подошел к решению подобного вопроса? Он никак не мог себя представить в роли киллера. Подойдем к делу чисто теоретически, решил наконец сыщик и начал думать.

"В первую-очередь я бы отказался от всех традиционных способов. Никаких винтовок с оптическими прицелами, либо взрывчатки в машине, и уж совсем невозможна засада в подъезде или расстрел машины из автомата, такая работа не для одиночки, здесь необходимы помощники, которыми настоящий киллер никогда не воспользуется. Тогда что? А, к чертовой матери все эти рассуждения, предстоит пройти огромный путь, прежде чем в высоком кабинете громыхнут кулаком по столу или тихо поинтересуются: "А что, этот мент не живой человек, что вы мне морочите голову всякой ерундой?" Но до того момента дожить следует. Вот встречусь с Волохом, а такая встреча, видимо, неминуема, и какой-нибудь опившийся или накурившийся наркоман полоснет из автомата, и всем хитростям конец.

Мне необходима мощная "крыша", — продолжал рассуждать Гуров. — Самая мощная фигура — это президент. К нему не подберешься, не убедишь и уж наверняка не заставишь шевельнуть пальцем. Да он, наверное, пальцами и шевелить разучился, он лишь озвучивает в нужный момент чужие тексты. А как сделать, чтобы наши желания совпали? Сегодня он заявляет, что на третий срок свою кандидатуру выдвигать не собирается. Конституция не велит. Завтра он таинственно улыбается, уходит от прямых ответов. В истории государства Российского не было человека, который сложил бы корону добровольно. Николай второй? Существовала совершенно иная историческая обстановка. Все решит здоровье президента к началу избирательной кампании. Сегодня он в превосходной форме и от власти не откажется. Как он обойдется с Конституцией и с мировым общественным мнением — вопрос третий.

А если его поставить в известность, что претенденты, пользуясь его неучастием в выборах, творят заговоры, готовы вцепиться друг другу в глотки, наплевав на Россию, доводят общество до грани гражданской войны? А как президента уведомить? Все! Стоп! На землю. Что там Волох решает с Сергеем Бестаевым?"

Нестеренко и Котов несли свою вахту четвертые сутки, беспредельно устали, абсолютно не верили в смысл своей работы. Начальство мудрит, а рядовые пашут. Таково обычное состояние оперативника. Так же привычно они думали о бессмысленности всей затеи со слежкой, но службу несли добросовестно.

Рабочий день кончался, уже скрылась за дверью мастерской последняя из очереди старушка, и на стекле появилась табличка: "Закрыто. Мы ждем вас завтра". Как вдруг к мастерской подкатила замызганная "Волга", остановилась сбоку от дверей, и из машины вышел прилично одетый мужчина среднего возраста, водитель остался за рулем.

Нестеренко и Котов уже свернули свое торговое хозяйство и сели в "Жигули". Увидев "Волгу", Котов изрек:

— А вот и по нашу душу. Гуров сказал, наблюдать и ни в коем случае не светиться. Отгони тачку в сторону, где стоят машины торгашей.

Нестеренко выполнил нехитрый маневр. Через несколько минут из мастерской вышли Бестаев и прибывший на "Волге" гость, о чем-то мирно беседуя. Они сели в машину и двинулись в сторону центра.

Бестаев так изнервничался за последние дни, что, когда посланец прибыл, чуть ли не обрадовался. Его спокойствие не было напускным, он чувствовал себя уверенно и, хотя никогда не участвовал в "мокрых" делах, понимал: человека, которого собираются замочить, не берут с работы на глазах у десятка свидетелей.

— Уж больно ты равнодушен, парень, уверен в себе, — сказал незнакомец, представившийся Иваном Ивановичем. — Не интересуешься, куда мы едем, к кому?

— Жизнь покажет. А волноваться без толку, я не баба. За мной ничего нет, а что когда-то было, то быльем поросло, — ответил Сергей. — Вы же сказали, со мной хочет переговорить серьезный человек. Почему я должен волноваться?

— Время такое смутное, — Иван Иванович почему-то запнулся. — Ты словно ждал, что за тобой приедут.

— Все мы чего-то ждем, а в конце каждого ждет деревянный ящик, — усмехнулся Бестаев.

— Не простой ты, парень, совсем не простой.

— А с каких дел мне быть простым? — неожиданно разозлился Сергей. — Меня не в мешке в Москву привезли. Я тут родился, повидал кое-чего. А ежели будешь мне тыкать и угрожать, я тебе по харе заеду и у светофора выйду. А ты своему хозяину объяснишь, почему Серега Бестаев ушел и какие разговоры ты с ним вел.

Бестаев в зеркало заднего вида заметил, что водитель улыбается.

— Ладно, ладно, остынь, — сменил тон Иван Иванович. — Приехали уже.

Они свернули с Ленинградки на Беговую, миновали Боткинскую больницу, встали во дворе. Спустившись по щербатым ступенькам в подвал, примолкнувший гонец позвонил в одну из дверей. Она открылась, здоровенный парень в пятнистой униформе пропустил их в довольно замусоренное, плохо освещенное помещение. Пройдя еще одну дверь, они оказались в просторной, хорошо обставленной комнате, судя по всему, кабинете.

За письменным столом сидел мужчина лет сорока, без пиджака, но в белой рубашке и при галстуке, и разговаривал по телефону. Хозяин махнул на охранников рукой, Сергею указал на кресло, выслушал абонента и положил трубку.

— Ну, здравствуй, Серега. — Хозяин растянул тонкие губы в улыбке, смотрел оценивающе, будто решая, покупать или не покупать. — Имя свое я тебе не назову, зови хозяин, я к этому привык. Так вот ты какой, Серега Бестаев, наслышан о тебе, наслышан. Ты меня знаешь?

— Здравствуйте, хозяин, — ответил Сергей, чувствуя себя под внимательным взглядом неловко и думая о том, что представлял себе Волоха совсем иным. Не таким чистым и аккуратно одетым и лицом попроще.

— А догадываешься, кто я? — спросил Волох.

— Если и догадываюсь, так не скажу, — нагло ответил Сергей.

Лицом Волох сапожнику не нравился. На первый взгляд лицо было вполне нормальным, все положенные части на месте и правильной формы, а приглядеться, так противная морда, злая. Бестаев сообразил — дело в глазах: бесцветные, ничего не выражающие, они напоминали глаза слепого.

— Нахальный ты малый, смелый слишком, — сказал Волох, подвигая к себе поднос с бутылками. — Выпьешь чего?

— Не смелый я, а слегка напуганный. Ваш гонец меня в машине стращал, теперь вы говорите странно. Куда привезли, не пойму, чего от меня хотят, не знаю. А насчет выпить, так водочки.

— Врешь ты много. — Волох налил полстакана водки, подвинул Бестаеву. — И кто я, ты догадываешься, и зачем привезли, знаешь. Я не люблю, когда мне врут.

Бестаев выпил водку, отметил, что хорошая, утерся ладонью, ответил:

— Никто не любит. Вы меня звали, привезли, значит, зачем-то я нужен. Я за собой никакой вины не знаю, на вопросы отвечу честно. Мне ваш подвал, железные двери, охрана на нервы действуют.

— Если правду ответишь, заработаешь, врать начнешь — пожалеешь.

Бестаев уже жалел, что согласился на предложение Гурова, и сейчас впервые испугался. Убьют, закопают, никто концов не найдет. Если убьют, какая ему разница, найдут концы или не найдут.

Волох увидел в лице парня страх, и это бандиту понравилось.

— Меня интересует мужик, что заходил к твоему хозяину на прошлой неделе. Митька ради гостя работу прервал, в кабинет завел. Толковали они недолго, гость уехал на какой-то иномарке. Никто такую машину не знает.

— Помню, и мужика помню. Я его до этого однажды видел, — легко ответил Сергей.

По тому, как облегченно вздохнул Бестаев, хозяин понял — парень говорит правду.

— Раньше видел, то хорошо, — сказал Волох, — но об этом позже. Сейчас скажи, зачем он к Митьке приезжал.

— Точно не скажу, разговор велся без меня. Позже Дмитрий Степанович у меня смехом спросил, мол, нет ли у меня какого банка завалящего. Я понял, что разговор о больших деньгах шел. Не уверен, но кажется мне, что гость к Дмитрию Степановичу приходил из его далекого прошлого. Вроде он баксы хозяину предлагал в обмен на рубли, но хозяин отказался, а спустя сутки при мне буркнул, мол, было время, имелись и миллионы, так молодость проходит.

Волоха словно черт в бок толкнул, бандит прозрел. Ведь Митька долгие годы держал воровской "общак", а это миллионы еще старых денег. Так вот почему "иностранец" пришел к сапожнику, думал, деньги еще у Митьки и можно обмен совершить. Как же Волох раньше не догадался? Теперь все сходится, и гость в мастерской появился отнюдь не случайно, он, верно, из семидесятых годов. Видно, с братвой давно завязал, свой бизнес имеет, понадобились срочно рубли, человек Митьку и вспомнил.

Волох налил еще водки, пить не стал, лишь пригубил, спросил:

— Как же мне вашего гостя найти? Ты говорил, раньше его видел. Расскажи.

— Я же на Тверской живу, — начал Бестаев. — Дело этой весной случилось. Договорился я с одной девахой у телеграфа встретиться, будет дождь, так в зале, у окошек до востребования. Ну, пришел, жду. Я на того мужика внимание обратил, так как к окошкам все иногородние стоят, а тут явный иностранец. Думаю, чего занесло? Тебе в офисе сидеть, факсы-шмаксы получать, а ты не на своем месте толчешься. Делать-то нечего, я подошел, любопытства ради. Он наклонился к окошку, документ не протягивает, на чистом русском здоровается и спрашивает, нет ли для него письма. Девица ему ответила, не слышал чего, он отошел, видно недоволен. Вот и все, потому и запомнил.

Волох кивнул. История простая, внушает доверие, и сапожник бояться перестал, водки выпил, успокоился.

Волох вынул из стола толстую пачку сто тысячных, перетянутую резинкой, положил перед Бестаевым.

— Еще столько же, если ты мне мужика найти поможешь.

Серега был до денег не жадный, но пачку взял быстро, чутье подсказало — надо свой интерес Волоху показать.

— Митьке скажись больным и давай к тому окошку. Если человек там почту получает, может, и объявится.

— Через месяц, — обнаглев, ответил Сергей.

Волох посмотрел на парня своими бельмами и покачал головой.

— Месяца у тебя нет. Его надо разыскать быстрее. — Вроде — и слова его были самые простые и голос обыкновенный, но увидел Бестаев внезапно, будто в кино, свежевырытую яму у дерева, и пара лопат торчит, даже запах сырости почувствовал.

— Я тебе в помощь двух ребят дам. Коли тебе повезет и гость твой на почте появится, ты случайную встречу изобрази. Он не поверит, то его дело. Скажи, Митька передумал, нашел солидного партнера. Уж как ты его уговоришь — твой вопрос, но силой мужика брать нельзя. Место не подходящее, и дело не такое. Договорились?

— Я там готов как памятник стоять, только ежели он не придет, моей вины в том нет, — ответил Сергей.

— Иди, иди, там поглядим, — Волох кивнул, хотел добавить, мол, бегать от меня не надо, долго умирать будешь. Промолчал, решил парня не пугать.

Котов из машины позвонил Гурову.

— Бестаев уже сорок минут в подвале. Нам вдвоем тот подвал не взять, здесь бригада ОМОНа нужна.

— Ждите, — Гуров положил трубку, с тоской подумал: неужели Сережка засветился и пропал, а я, старый дурак, еще одного покойника на себя повесил?

Но вскоре Бестаев вскарабкался по крутой лестнице, сел в ту же "Волгу" и уехал. Он походил на пьяного, но сопровождающий мужик парня вежливо поддержал, помог сесть в машину. Привезли Сергея на Тверскую, он купил в магазине бутылку, побрел домой.

— Видно, выпил, сейчас нервы отказали, — сказал Нестеренко. — До квартиры-то доберется?

"Волга" ушла, но оперативники поостереглись входить в подъезд, позвонили Гурову.

— Ждите, — снова сказал сыщик, — я вам перезвоню.

Сергей ввалился в квартиру, упал на диван, долго открывал виски. Справившись с просто отвинчивающейся пробкой, глотнул из горлышка. Зазвонил телефон. Бестаев поднялся, упал, снова поднялся и снял трубку.

— Знаю, что все в порядке, — услышал Сергей спокойный голос Гурова. — Не пей, прими контрастный душ.

— Тебя бы туда, падла ментовская, — Бестаев неожиданно заплакал. Он не всхлипывал, слезы бежали по щекам, и он подхватывал их языком.

Грек встретился с милицейским майором, который второй год получал деньги от Волоха. Майор служил третий десяток лет, был совсем не плохим ментом и лет пятнадцать абсолютно честным человеком. Он служил не рьяно, как говорится, пупок не рвал, но обязанности выполнял добросовестно. Начинал он участковым, люди в районе его знали, относились с симпатией, насколько она возможна между обывателем и ментом. Выпивал, но знал меру, жену любил, время от времени сворачивал налево, но ненадолго. Дочь уже вышла замуж, и майор собирался стать дедом, когда случилась беда. Выпив на квартире у любовницы, он заснул, проснулся без пистолета и удостоверения.

— Да, майор, дела у тебя хреновые, — сказал известный в районе вор, недавно вернувшийся из зоны. — Можно помочь, но ты мужик взрослый, знаешь — просто так даже воробьи не чирикают.

Вербовку провели прямолинейно, без угроз, по принципу бартера: ты — нам, мы — тебе. И разбежались. Майор получил свой пистолет и удостоверение, помог человеку не уйти в зону. Казалось, все кончилось благополучно, но тут в районе появился серьезный авторитет. Узнав о случившемся, он вынес приговор: так дела не делаются, по этой узкоколейке движение лишь одностороннее.

Так майор стал платным агентом, а когда власть в районе захватил Волох, майор получил персональный оклад и "Жигули", познакомился с Греком.

Майор уже привык к конспиративной квартире и ее неразговорчивому хозяину. Первое время после вербовки мент свято верил: при возможности он выскользнет из петли, окажет значительную помощь своим товарищам, избежит суда и спокойно уйдет на пенсию. Но с каждым годом благие намерения таяли, да и к хорошим деньгам он привык. А когда мент узнал, что его начальник тоже давно работает на криминальные структуры, "глупые" мысли окончательно выветрились из головы.

Сейчас он приготовил кофе, налил по рюмке коньяка и смотрел на Грека спокойно, без отвращения, даже с пониманием. Газеты и телевидение ежедневно сообщали, что офицеры и чиновники значительно более крупного калибра воровали гораздо больше, и майор начинал думать, что в России не берет взяток лишь президент, и только потому, что никто ему их не предлагает.

— Когда намечается ограбление банка, майор? — спросил Грек.

— Волох тянет и темнит, — ответил майор. — У меня создается впечатление, сам Волох на дело идти не хочет.

— Такого допустить нельзя. Вы же понимаете, нам необходимо ликвидировать всю верхушку группировки и Волоха в первую очередь. Иначе вы, да и я в какой-то степени сгорим.

— Да кто же его может заставить? Хозяин — барин.

— Вы знаете пятерку из его окружения, которые имеют своих бойцов. Ближайшие помощники могут поставить условием непременное участие Волоха, или они не дадут своих людей.

Майор фальшиво рассмеялся.

— Да Волох уже сам говорил, что от банка следует отказаться, мол, не нравится ему такое дело.

— Даже так? — Грек прикрыл глаза. — Значит, он не умен. "Общак" группировки у него?

— Конечно.

— Следует шепнуть, Волох собирается с "общаком" уйти. Потому и не хочет лишнего риска, ему-то хватает. У него либо заберут "общак", либо вынудят идти на дело.

— Кто конкретно заставит? — Майор смотрел вызывающе. — Мы с вами на сходках не бываем, расклад сил знаем лишь через агентуру. А чьи они в действительности агенты, вам известно?

Грек чувствовал: ситуация становится неуправляемой.

— Хорошо, хорошо, я подумаю, мы решим этот вопрос, — сказал он и подумал, что Волох не Гуров, бандита в последний момент можно просто убрать. — А как ведут себя менты из главка? Пресловутый полковник Гуров действительно пользуется среди оперов непререкаемым авторитетом? Он-то обязан участвовать в ликвидации, иначе грош ему цена.

— Я в таком раскладе карта не козырная. Гуров человек замкнутый, его намерения никому не известны. Но ведет он себя странно. Я лишь однажды был приглашен на оперативку. Гуров все время молчал, не сделал по разработке операции ни одного замечания. Как говорят старые оперы, хорошо Гурова знающие, такая манера ему совершенно не свойственна. Он всегда держит все вожжи в кулаке. Возможно... — майор замолчал.

— Что "возможно"?

— Догадки. Я могу лишь повторить слова оперативника, который работал с Гуровым в МУРе двадцать лет назад.

— Не тяни, майор, говори! — Грек повысил голос, что позволял себе крайне редко.

— Когда мы вышли с совещания, старый опер сказал, мол, все, что мы сейчас обсуждали, забыть. Лева, то есть Гуров, все сделает по-своему. И он никогда не обсуждает подобные вопросы в присутствии двадцати с лишним человек.

— Вы хотите сказать, у Гурова имеется свой план, и вы узнаете о нем лишь в машинах? — тихо и подчеркнуто вежливо спросил Грек.

— Да ничего я не хочу сказать, мал я, чтобы иметь свое мнение, — сдерживая раздражение, ответил майор. — Вы хотите знать мои сомнения или желаете слушать ложь, которая бы вам нравилась?

— А если ты ничего не знаешь, спрашивается, за какие заслуги ты получаешь деньги?

— Мои знания на уровне отделения, в лучшем случае райуправления, никак не главка, — смело ответил майор. — А под полковника Гурова вы кого-нибудь другого вербуйте. К примеру, полковник Крячко очень подойдет.

Гуров ждал Марию из театра и, не зная, чем себя занять, болтался по квартире. Он любил встречать ее у служебного выхода, где собирались поклонники артистов, их друзья и знакомые. Но как сыщик ни старался, он не стал своим в узком кругу театралов. Когда Гуров, остановив машину в стороне, подходил и нарочито громко и дружелюбно здоровался, обычно возникала небольшая пауза, затем звучали ответные приветствия, а громкое обсуждение только что окончившегося спектакля прекращалось. И он чувствовал себя неловко среди веселых, объединенных одной страстью людей. В такие минуты он был сам себе неприятен, пытался изменить ситуацию, но ничего не получалось. Сыщик чувствовал себя человеком, напрашивающимся в гости, вежливые люди открывали ему дверь, фальшиво улыбались, но по их лицам было понятно — вечер безнадежно испорчен. И он стал заезжать за Марией все реже и реже, и хотя она молчала, даже иногда негодовала, мол, был свободен, а не заехал, он ясно чувствовал: Мария все понимает и благодарна ему, когда он встречает ее дома.

Сыщик накрыл стол, приготовил ужин, сегодня купил не пельмени, а пожарил котлеты "по-киевски", хотя терпеть их не мог, так как обжаренный полуфабрикат даже не напоминал то блюдо, которое он четверть века назад впервые отведал в кафе "Националь". Или, как тогда выражались, "на уголке".

Мария пришла злая, издерганная, буркнула:

— Добрый вечер, — позволила снять с себя пальто, скинула шпильки и скрылась в ванной.

Гуров убрал с накрытого стола бутылку сухого вина, достал из морозилки "Смирновскую", лежавшую там с незапамятных времен. Бутылка сразу покрылась белым налетом инея. Он протер ее полотенцем, отвинтил крышку, наполнил рюмки.

Мария быстро вошла на кухню, взглянула на стол, сказала:

— Извини, бабские дела. За ужин спасибо, но именно сегодня лучше бы ты меня встретил. — Она была в белом махровом халате, как обычно туго подпоясанная, чем подчеркивала свою тонкую талию и высокую грудь, влажные волосы подняты и перехвачены широкой алой лентой.

Она опустилась в плетеное кресло не так легко, как ей хотелось бы, молча чокнулась с рюмкой Гурова, сказала:

— Я говорила, что хочу выйти за тебя замуж. Ты предпринял какие-либо шаги, решил, когда мы заглянем в загс? Где соберемся, кого пригласим?

— Я согласен обсудить этот вопрос, но не сегодня, — спокойно ответил Гуров. — Следует многое обговорить. Для меня женитьба — не штамп в паспорте. Я уже был женат. Давно, в молодости, ничего хорошего не получилось, дважды наступают на одни и те же грабли лишь тупицы.

— Сколько раз я была замужем, не скажу. Не люблю исповедоваться, тем более мужчине. Налей.

Гуров вновь наполнил рюмки, подал горячее.

— Ты понимаешь, что я в любой момент могу уйти от тебя? — Мария явно нарывалась на скандал. — Мне необходим сильный, надежный партнер.

— Твое здоровье. — Гуров встал и выпил, опустившись в кресло, спросил: — Так что ты лгала в отношении "бабских дел"? Попробуй развить эту мысль.

— Случается, я тебя ненавижу!

— Нормально. Ты живой человек, женщина.

— Я талантливая актриса и красивая женщина!

— Если бы ты была только актриса и красивая женщина, я бы тебя вытерпел максимум недели две. Ешь котлеты, остынут.

Мария медленно подняла тарелку, Гуров прижал ее руку к столу.

— В меня ты не попадешь, а мебель испортишь.

— Эта жизнь! — И Мария матерно выругалась.

— Хочешь, я уеду на эту ночь? Случается, человеку следует побыть одному.

— Нет! Как раз сегодняшней ночью мне не надо быть одной!

— Хорошо. — Гуров взял Марию за подбородок, посмотрел в глаза. — У нас есть водка, вино, ванная, кажется, имеется пачка радедорма, два флакона валерьянки. Ты выпьешь, потом заснешь, мы продержимся эту ночь вместе.

Гуров понимал: слишком быстро появляться на Центральном телеграфе нельзя, иначе у Волоха возникнут лишние подозрения. История должна развиваться жизненно-неторопливо, с тягучими паузами. Сыщик предупредил Бестаева, что придет за почтой дня через три-четыре, отправил на свое имя письмо и открытку, опустив их в ящик на самом телеграфе.

Совершенно неожиданно Гурова пригласили в прокуратуру. Оказалось, прокурор тяжело заболел, назначили исполняющим обязанности молодого, с гонором и чьего-то родственника. В общем, особу, приближенную к императору. Фамилия у него была Федин, а имя-отчество — Федор Федорович. Он закончил Гарвардский университет, являл из себя американца и правоведа в первом поколении, носил костюмы в тонкую полоску, клубные галстуки, безукоризненные туфли, дорогие очки и вызывал у подчиненных острую аллергию своим видом. Молодому прокурору откровенно завидовали, что было делом понятным. В прокуратуре продвижение по служебной лестнице процесс медленный. Федин же закончил юрфак университета, проработал год помощником районного прокурора и улетел в Штаты. Прослушав курс лекций в Гарварде, он вернулся в Москву, где получил должность прокурора района, а всего через два года пришел в городскую прокуратуру и.о. прокурора. Все понимали, что за Фединым стоит некая мощная фигура, но какая именно, никто не знал.

Помощник прокурора, приятель Гурова, Федул Иванович Драч позвонил Орлову, сообщил о приглашении и предупредил:

— "Американец" — полное дерьмо, но дело знает, пусть Гуров скажется больным, а к нам пришлите Станислава. Он подурачится на ковре часа два, может, у "сыночка" язва откроется либо еще чего случится.

Гуров, выяснив все подробности, заявил, мол, Станислав ему ближе чем брат, рисковать им нельзя, а он, Гуров, давно не развлекался и такой шанс упустить не может.

Сыщик прибыл в прокуратуру, зашел в кабинет к следователю Гойде, вместе они отправились к новому и.о. прокурора Москвы.

— Здравствуйте, — прокурор взглянул на часы. — Я вызывал вас на тринадцать часов.

— Здравствуйте, — Гуров взглянул на свои часы. — Извините, мы пришли на минуту раньше.

— А по моему хронометру вы опоздали на минуту, — прокурор выдвинул воинственно подбородок.

— Уважаемый Федор Федорович, положите свой хронометр под трамвай, и перейдем к делу, — сказал Гуров, заметив, что прокурор сдерживает улыбку.

— Вы, как я понимаю, знаменитый сыщик Гуров, который собрал в папку уйму макулатуры и хвастается, что раскрыл заказное убийство.

— Господин прокурор, сам себя не похвалишь, дураком помрешь. А ваша проницательность, как вы мигом раскусили меня, просто потрясающа.

Драч махнул безнадежно рукой, опустился на стул, достал трубочку с валидолом. Здесь же рядом с Гойдой сидел неизвестный Гурову молодой человек тоже в прокурорской форме, видимо, следователь, сменивший Игоря Гойду.

— Да, я проницателен! — Прокурор нахмурился, и Гуров окончательно убедился, что перед ним умный, образованный человек с прекрасным чувством юмора.

А так как юмор в прокуратуре до сегодняшнего дня считался абсолютно неприемлемым, то на нового прокурора и валили кто во что горазд. Какие шутки в прокуратуре? Времени ни на еду, ни на сон не хватает, а тут шуточки.

— Уважаемый сыщик, положа руку на сердце как вы расцениваете собранный вами материал? — спросил прокурор.

— А если не класть руку на сердце, а просто сказать, что материальчик сыроват и с тухлинкой? — поинтересовался Гуров.

Драч стукнул вставной челюстью, Гойда начал судорожно искать носовой платок, а молодой следователь выпрямился на стуле так, что послышался хруст позвоночника.

— Так какого черта вы отвлекаете от работы занятых людей и кормите их всяким непотребством? — спросил прокурор. Жестом остановил Гурова, кивнул Драчу: — Уважаемый Федул Иванович, спасибо, вы можете быть свободны. — Бросил взгляд на молодого следователя: — Сереженька, придумай, чем себя занять.

Когда старый Драч и молодой следователь вышли, прокурор присел на край стола, качнул ногой, снял очки, бросил их на стол. Гуров понял, очки прокурору нужны лишь для солидности.

— Господин полковник, так придумайте что-нибудь! Я вам вчера задал вопрос. — Федор Федорович без очков выглядел лет на тридцать, не больше.

— Но я ваш вопрос, господин прокурор, по факсу получил лишь сейчас. Могу ответить. — Гуров хотел было встать, передумал, понимая, что разговор только начинается. — Я не знаю, как в Штатах, а в России принято выполнять приказы старших. Мне сказали, работу по делу прекратить, материалы до ума доведет прокуратура, я приказ выполнил.

— Ну и что вы думаете?

— Решаю, как разгромить преступную группировку авторитета Волоха.

— Все. Разговариваем серьезно. Вы понимаете, что никаких доказательств вины арестованного в деле не имеется. Следователю не хватает фактов, ему только и остается, что уговаривать парня признаться в преступлении, которого он не совершал, да и не имел для того никаких мотивов.

— Мы с Игорем такого же мнения, — Гуров кивнул в сторону Гойды. — Но руководству и общественности, — он тоном выделил последнее слово, — совершенно необходимо раскрыть заказное убийство. Послушайте меня, господин прокурор, я работаю в розыске почти столько лет, сколько вы живете на свете. Я на своем веку повидал киллеров, и если Юрий Авилов профессиональный исполнитель, так я китайский император. А пистолет с отпечатками его пальцев, спрятанный в сливном бачке туалета, это так остроумно, что над такой хохмой никто не улыбнется даже на Дерибасовской. Вот постоянные прогулки "убийцы" мимо гримерной будущей жертвы — действительно серьезно.

— Так кто это все организовал? — спросил прокурор.

— Я пытался изложить свои соображения начальству, но есть мнение. Там! — Гуров указал на потолок. — Не следует умничать, необходимо заниматься делом. А так как дел у нас всегда невпроворот, то у следователя Гойды сразу обнаружилось новое, и у меня, полковника по особо важным делам, кое-что новое нашлось. Я не знаю, кто назначил вас и.о., но догадываюсь, кто вас освободит, если начнете делать резкие движения.

— У меня обманчивая внешность, господин Гуров. И вы очень скоро в этом убедитесь. С сегодняшнего дня следователь Гойда вновь ведет дело по убийству Голуба. А кто может вам приказать вернуться к данному делу?

— Да приказать-то может начальник главка. Только генералу Орлову не разрешат. Так что вам придется выйти на первого заместителя министра, — ответил Гуров.

— Мы найдем человека, который на него выйдет. И будьте уверены, ваш первый зам послушается разумного совета.

— Спасибо, Федор Федорович. — Гуров сделал короткую паузу и закончил: — Я бы очень хотел увидеться с вами еще раз. Пойдем, Игорь, пожелаем молодому прокурору попутного ветра.

— Нахал! — рассмеялся прокурор.

— Что выросло, то выросло.

Они раскланялись с молодым смельчаком, прошли в кабинет Гойды.

— Я не знаю, кто за ним стоит, но прокурор, ложась в госпиталь, ясно сказал, кого он оставляет за себя. Но тот человек внезапно улетел за Урал прокурором области, а у нас появился данный индивидуум.

— Интересный индивидуум, — Гуров задумался. — Даже страшно предположить, Игорь: может, мы дожили, и власти считают, что в наших структурах должны работать профессионалы?

— Вы неисправимый романтик, Лев Иванович, — хмуро ответил Гойда. — Во власти перемен не произошло, а в прокуратуре и милиции ветер переменился? Дай нам волю, через полгода мы и сегодняшние власти начнем сажать.

Настал день, и Гуров решил появиться на телеграфе. Пришлось проделать подготовительную работу — изготовить документы на имя коммерсанта, занимающегося перепродажей недвижимости, Ушакова Николая Ивановича, привести в жилой вид конспиративную квартиру, сменить документы и номера у "Пежо", связаться с Интерполом, получить связного, знающего рынок недвижимости в Европе. Возможно, все это пустые хлопоты и операция провалится сразу же: в окружении Волоха мог оказаться человек, знающий Гурова в лицо. Или Волох не станет глубоко копать, захочет увидеть наличность и на этом успокоится. Всего не учтешь, но работать следует по высшему классу.

Гуров не сомневался, Волох собирается обменять на валюту воровской "общак" и показывать, у кого он в обмен на "общак" получил доллары, никому не станет, но риск надо свести к минимуму. Ясно, установив с "иностранцем" контакт, Волох прикажет Бестаева и двух телохранителей, которые работают с Сергеем на телеграфе, немедленно ликвидировать, такие свидетели авторитету совершенно ни к чему.

Генерал Орлов угрюмо выслушал подробный доклад Гурова, почему-то взглянул не на него, а на сидевшего на своем стуле Станислава и недовольно сказал:

— Ты, Лева, умный, но самонадеянный и авантюрист. В твоем плане две дыры. По моему разумению, ты имеешь на успех не более пятидесяти процентов. Значит, столько же у тебя шансов остаться в живых. Ты ни слова не сказал о подстраховке. Последнее я беру на себя. Есть еще один момент, о котором я тебе не говорю, но все время думаю. Я не верю, что конечная цель организатора, а это может быть лишь первый вице-премьер, только захват телевидения. Телевидение — огромная сила, но второстепенная. А главная тебе неизвестна. Сегодня в России нет человека, которого даже телевидение может раскрутить на уровне главного соперника нынешнего властителя. А президент, здоровый или больной, обязательно будет участвовать в выборах. Предлагаю. Не приказываю, а предлагаю. Разделаться с Волохом и его группировкой и отойти в сторону. Не наше ментовское дело влиять на предвыборную кампанию, разбираться в интригах верхних эшелонов. Мы новички на этом стадионе, а новички выигрывают только в сказках и в очень плохом кино.

— Согласен, Петр Николаевич, — неожиданно легко согласился Гуров. — Не стоит карабкаться на сотый этаж, задрав голову и прикидывая расстояние. Давайте наступать на каждую ступенечку, глядя внимательно под ноги. А на каждой площадке переводить дыхание, осматриваться. Возможно, вы абсолютно правы, и мы где-то на трети пути от затеи откажемся, сядем в лифт и спустимся в вестибюль.

Орлов недоверчиво взглянул на Гурова, пожевал губу и решительно сказал:

— Договорились. Но так как я тебе не верю, предупреждаю, — он выдержал небольшую паузу. — Если ты слово нарушишь и чудом останешься жив, то друга ты потеряешь.

— Двух друзей, — добавил Станислав. — А больше у тебя и нет.

— Извини, но иного способа давления на тебя у нас не имеется. Иди. Станислав, задержись.

Гуров вышел из кабинета, опустился в кресло, ослабил галстук, словно это был аркан.

— За горло взяли, — громко сказал Верочке дипломатично писавшей на компьютере, — Девочка, сделай мне, пожалуйста, чашку кофе.

На следующее утро, тщательно одетый, благоухающий французским парфюмом, Гуров вошел в зал Центрального телеграфа. Сыщик лишь переступил порог, как Бестаев его узнал, взглянул на двух сопровождающих и увидел, как лицо старшего из них застыло, а губы немо выдохнули: "Мент".

Накануне к Бестаеву на квартиру около полуночи зашел Станислав, передал привет, хотя Сергей узнал бы полковника без слов. Уж очень подробно его описывал Гуров.

— Устал, парень? — Станислав прошелся по квартире. — Шикарно живешь.

— Привет, командир, — ответил удивленный Бестаев. — Что случилось?

— Все в норме, — беспечно ответил Крячко. — Я утром был на телеграфе, видел тебя с друзьями. Старший из них... Как его кличут?

— Витун, — несколько растерянно ответил Бестаев.

— Подходящее имя для вора пятидесяти восьми лет от роду, — усмехнулся Станислав. — Он известный уголовник, тридцать лет в зоне, компьютерная память на людей. Волох послал его с тобой в качестве опознавателя. Он если и не видел Гурова, то прекрасно осведомлен о нем. Когда Лев Иванович на телеграфе появится, следи за Витуном. Он живой человек, если опознает Гурова, чем-то выдаст себя. В таком случае почеши ухо. Парень, я не хочу тебя пугать, но в случае твоей ошибки Гуров, возможно, и вырвется, ты умрешь обязательно.

Когда Гуров двинулся через зал и Бестаев увидел лицо Витуна, его сухие шелестящие губы, то сразу все понял. Сергей беспомощно оглянулся — ни одного оперативника либо просто мента в форме, запоздало вспомнил наказ, начал теребить ухо, затем второе.

— Этот? — равнодушно спросил Витун, кивая на Гурова. — Видно, клиент солидный, зови его на выход, скажи, от сапожника...

— Да не бубни ты, — раздраженно ответил Сергей. — Десять раз повторили, не дурак, — и двинулся к окошечкам, где выдавали почту до востребования на буквы от "т" до "я".

Гуров получил письмо и открытку, заглянул на адрес отправителя, сунул в боковой карман плаща и зашагал к выходу, но в дверях стоял наряд милиции в форме. Они, вежливо козыряя, проверяли у выходящих документы. Двум мужчинам паспорта не вернули, передали вместе с владельцами стоящим поодаль двум штатским и майору.

— Это что за пес? — удивился молодой напарник Бестаева. — Обычно задерживают только черных.

В узком проходе скопился народ. Гуров приготовил паспорт, Бестаев держался рядом, два уголовника не отставали. У Витуна не было паспорта, вор достал из кармана справку об освобождении и зашептал молодому напарнику:

— Если меня задержат, передай... Договорить он не успел — здоровенный кавказец оттолкнул их друг от друга, рванулся к дверям и попытался пробиться через патруль. Тут же получив дубинкой по голове, он оказался в наручниках. Людей разбросало. Бестаев, пытаясь не отставать от Гурова, инстинктивно схватил молодого уголовника за рукав, потянул за собой к дверям.

Патрульные стали плотнее, рассматривали паспорта придирчивее. Наконец Бестаев и Колян, так звали молодого напарника, вышли на улицу.

— Задержи его, задержи, — шептал Колян, — я подожду Витуна, но вы тоже не уходите.

— Господин хороший, — Бестаев тронул Гурова за рукав плаща, — вам поклон от Дмитрия Степановича.

— Уважаемый человек, кланяйся ему, — Гуров неодобрительно смотрел на два милицейских "РАФа", в которые не особенно вежливо менты запихивали людей.

— Витуна замели, — сказал Колян, сплевывая. — Сейчас в Москве и с паспортом мимо ментовки не пройдешь, а он со справкой в центр намылился.

Бестаев толкнул напарника, указал взглядом на Гурова, который усмехнулся и заметил:

— Пустяки. Вы, молодые люди, учились "мама" произносить, а я уже свободно объяснялся на "фене". Однако не люблю, все равно что наколка на лбу, да и воспоминания не из приятных. — Он взглянул на часы. — Ну, желаю обходить ментовку стороной, у меня дела.

— Уважаемый, — сказал Бестаев. Гуров ему подсказал:

— Николай Иванович.

— Вы недавно обращались к моему хозяину Дмитрию Степановичу с интересным предложением. Он отказался, но его знакомый выразил к разговору интерес. Если желаете, можете поговорить.

— Разговор ни к чему не обязывает. Только далеко я не поеду, у меня в центре дела, — ответил Гуров.

— "Арагви" рядом, — сказал Сергей. — Колян, позвони человеку, скажи, в "Арагви" ждем.

Глава восьмая

Когда Волох подошел к столу, за которым расположились Гуров и его молодые спутники, Бестаев поднялся, отодвинул стул для гостя:

— Знакомьтесь, — и кивнул Коляну на дверь.

— Николай Иванович, — назвался Гуров.

— Иван Иванович, — ответил Волох, сказал подскочившему официанту: — Бутылку коньяка, сыр, зелень, — он взглянул на Гурова вопросительно.

— Спасибо, я сыт. — Гуров достал сигареты и закурил. — Знаете, уважаемый Иван Иванович, ваше имя-отчество на Руси популярно издревле. Но в определенных кругах других имен вроде бы и не существует. В мое время фантазия у людей была значительно богаче, встречались Семен Семеновичи, Петр Петровичи, даже Абрам Моисеевич.

— Нескладно с Витуном получилось, — пропуская издевку мимо ушей, сказал Волох. — И зачем человек ментовке понадобился и как раз в тот момент, когда он мне необходим.

— Я точно не помню, но раньше неподалеку располагалось сто восьмое, — ответил Гуров. — Правда, с тех пор все могло измениться. Можно позвонить дежурному по городу, узнать, куда доставляют задержанных на телеграфе. Затем звякнуть в отделение, выяснить, в чем дело с вашим приятелем.

Волох не привык, чтобы с ним разговаривали в подобном тоне, взглянул мужику в глаза, но тот смотрел невинно.

— Я не люблю совпадений, — попытался нажать Волох.

— Верно. Совпадения, как правило, тщательно готовятся, — ответил Гуров. — Если вам необходимо повидать своего друга до разговора со мной, есть предложение. Задержали его, как я понимаю, для формальной проверки, значит, сегодня и отпустят. Как я заметил, задержали человек двадцать; пока всех проверят, с некоторыми побеседуют. Раньше вечера вашего приятеля ждать не имеет смысла. Давайте сейчас выпьем по рюмке и разойдемся. Когда вы будете готовы к разговору, передайте через Дмитрия Степановича, я приду.

"Наглый, как танк, — подумал Волох. — На мента не похож абсолютно. Костюм можно любой надеть, но такую уверенность за деньги не купишь. Дело наше не скорое, обменялись пятаками и разбежались. Пока мы кашу сварим, Витун десять раз освободится и все нужное мне сообщит, а показывать деловому партнеру, что мое решение зависит от чьего-то мнения, не годится".

— Ну, мы можем условия и сейчас обсудить, — сказал Волох, наполняя рюмки.

— Можем, — Гуров свою рюмку отставил, налил в бокал боржоми. — Я, извините, на работе не употребляю.

— На работе? — удивился Волох.

— А мы в шашки играем или копеечный банчок собрались организовать? — Гурову не нравился собеседник, слишком откровенно он походил на убийцу. Сыщик понял, подручный Волоха его опознал, и если бы не предусмотрительность Орлова и не ловкость Станислава, пришлось бы стрелять, дело бы развалилось, так как Волох нужен живым.

Волох, привыкший, что люди не выдерживают его взгляда, пытался загипнотизировать наглого мужика и слов его не слышал.

— Чувствую, в школе в гляделки вы у всех выигрывали, — заметил Гуров. — Я имею перед вами существенное преимущество: могу предъявить паспорт, где черным по белому написано, как меня зовут, где я живу. А вы вообще неизвестно кто, да еще в подручных у вас бегает судимая шпана. И деньги ваши, которых я, кстати, еще не видел, неизвестного происхождения. Возможно, номера переписаны компетентными людьми, находятся в розыске. Почему вы за долларами обращаетесь к бывшему вору в законе, а не меняете их в банке, в крайнем случае в пункте обмена?

— А почему вы не меняете свою валюту официально, а обращаетесь по тому же адресу? — Волох побагровел.

— Я могу ответить, но вопрос я задал первым, — усмехнулся Гуров. — Знаете, если ваше решение зависит от человека, которого заметает ментовка во время уличной облавы вы мне, Иван Иванович, попросту неинтересны.

Волох вздрогнул, но не от дерзости клиента. Бандит неожиданно вспомнил, как неделю назад, когда Виктор Шаров по кличке Витун, известный вор в законе, вышел из зоны и явился с "малявой", написанной старым подельником Волоха, один из близких людей сказал: ты этого "законника" обогрей и гони дальше от себя. Он законченный наркоман, если его в участок даже по ерунде возьмут, он на третий день без дозы отца с матерью и гробы дедов сдаст в момент.

Тогда Волох не обратил внимания на предупреждение, так как говорившие был человеком злобным и завистливым. Зона прислала своего лучшего человека Волоху, а не кому другому, вот соперничек и поливает. Волох присмотрелся к старому вору, определил, что тот нюхает. Тоже невидаль, старая гвардия чуть не поголовно употребляет для тонуса. Решив опытного рецидивиста использовать как опознавателя во время делового контакта с неизвестным купцом, Волох вообще выбросил пустой разговор из головы.

Сейчас, когда встреча состоялась, а Витуна взяли, все разом всплыло на поверхность, запахло парашей. У Витуна семь ходок и на руках справка. Да его могут в околотке неделю держать, и не по делу, по милицейской злобе. А он, вырываясь к своему зелью, чего хочешь скажет и подпишет, лишь бы дали ширнуться.

— Так как я работать закончил, — сказал Гуров, — то со свиданьицем и до свиданьица, — он выпил рюмку и поднялся. — Давно на родине не был, измельчал народ. Ты, Волох, может, под прикрытием взвода автоматчиков и атаман, а один на пятиалтынный тянешь.

— Да сядь, не мельтеши, — Волох держался из последнего. Ни к чему вспомнилось, как позавчера он собственноручно замочил десятника, который торопил народ с налетом на банк, а его, Волоха, обвинил в трусости. Мол, был когда-то волк, да зубы выпали. И без таких подначек он чувствовал — авторитет его в группе качается. Боевики желали крови и денег. Девки, водка, долгое бездействие разлагали группировку. И вот когда этот сопляк вякнул о зубах, Волох не выдержал, засадил ему пулю меж глаз. Получилось убедительно, но уже в следующее мгновение он понял — совершена ошибка. А пистолет он не выбросил, пожалел, уж больно редкая была "фигура", такими американские копы вооружены. Витун там был, начнет колоться — сдаст его, Волоха, в первую очередь. Немедля поехать и пистоль уничтожить. Он махнул официанту.

Гуров не знал мыслей и чувств Волоха, но понял: бандит вспомнил нечто важное, требующее немедленного действия. Такого допустить было нельзя. Сделка сорвалась, это как дважды два. Улик против Волоха не было, арестовывать нельзя, а задержать на трое суток всегда можно. Тем более, позавчера в Нескучном саду, что тянется вдоль Ленинского проспекта, обнаружили труп с пулей во лбу. Занимался МУР, и вчера утром уже стало известно: убитый был десятником из группировки Волоха.

Гуров налил себе еще рюмку, неторопливо закурил, глядя, как Волох нервно мнет стотысячные купюры, рассчитываясь за початую бутылку коньяка и нетронутую закуску. Сыщик подал условный сигнал о немедленном задержании.

— Волох, чувствую, у тебя поезд отходит, — насмешливо сказал Гуров. — Ты так торопишься, что мысли, как гвозди из трухлявой доски, повыскакивали. Я твою кличку назвал, тебе такой факт даже неинтересен.

Волох взял себя в руки — минуты ничего не решают, а лицо следует соблюсти. Гуров видел Станислава и с ним двух волкодавов из МУРа, они курили у гардероба, и по тому, как обычно наглый швейцар жался в угол, стало ясно: "гости" уже представились.

— Меня многое интересует, — значительно ответил Волох. — Чуется мне, замели Витуна не случайно, засветился ты, мент.

— Так с каждым случается, — равнодушно ответил Гуров. — Ты торопишься, иди, я отдохну за твой счет, хотя взяток и не беру, но свои законы — не государственные, изредка можно и нарушать.

Станислав видел, как Гуров выпил, понял сигнал к задержанию, стало ясно, операция перевернулась. Подошел к столу, сел.

— Здрасьте, вечно я без приглашения. Господин Фокин, вас к телефону просят. — Услышав свою фамилию, Волох дернулся, все понял. Станислав беспечно продолжал: — Гражданин Шаров, так, кажется, фамилия вашего опознавателя, просит вас трубочку срочно взять, ему совет нужен.

Волох поднялся, с угрозой сказал:

— Трое суток ваши, остальная жизнь моя, — и, стараясь ступать уверенно, направился к выходу.

— А в отношении трех суток он прав. — Станислав хотел налить себе коньяка, но Гуров его остановил.

— Вы на работе, господин полковник. Это я уже освободился, а у вас уйма дел. Бестаева, не медля, из города убрать.

— Пока они с напарником в машине сидят, — ответил Станислав. — Я их на всякий случай притормозил. Один без прописки, а матом ругался, невинного мента ногой пнул, тут на десять суток тянет.

Они заехали на Петровку, проверили, что Витун-Шаров содержится не с блатными и передать на волю ничего не сможет. Встретились с Сергеем Бестаевым, объяснили, что придется переночевать на нарах, а завтра его якобы повезут оформлять по "мелкому", там видно будет.

— Поскольку карты перемешали, нам следует подумать, во что мы играем и какие козыри. Но сначала мы покупаем цветы, едем встречать Марию. Она сегодня занята только в первом действии, — сказал Гуров.

По дороге к театру он рассуждал о непредсказуемости жизни. Операция неожиданно сломалась, и неизвестно, найдут ли они со Станиславом достойное продолжение. Но в сегодняшний вечер все сложилось наилучшим образом. Он освободился значительно раньше, чем предполагалось, и сможет встретить Марию. И что важно, они окажутся не одни; если Мария в миноре, ей не придется искать слова оправданий, а ему не придется разыгрывать благородство и "прощать". Станислав станет надежным громоотводом и одновременно щитом.

Они купили три роскошные розы, Станислав пытался взять виски, но Гуров хулиганские побуждения друга пресек, заявив: следует думать, а не расслабляться. А сто граммов для алкоголика в доме найдется.

Мария восприняла их приезд как должное, но, одарив Гурова долгим взглядом, села в машину к Станиславу, поцеловав его в щеку. Но он был отнюдь не прост и по дороге "застрял" у светофора, затем остановился у магазина, сбегал, купил бутылку виски.

Пока Мария принимала душ, мужчины готовили ужин. Гуров рассеянно произнес:

— Кто-то год назад сказал, что я потихоньку спиваюсь. Станислав, ты ничего подобного не слышал?

— Умных высказываний много, за всеми не уследишь. — Станислав открыл купленную по дороге бутылку, себе налил, а другу нет. — Тебе следует восстанавливать мир в доме, не серди мадам понапрасну.

— Убери бутылку, Маше пить не следует. Станислав мгновенно понял, что шутки закончились, сунул бутылку в карман своего плаща, который висел в прихожей. Вернувшись на кухню, Станислав заметил:

— Ты большой и умный, но виски я покупал в присутствии Марии.

И в этот момент она вошла на кухню. Бросив взгляд на стол, заметив, что спиртное отсутствует, насмешливо сказала:

— Сыщик, мне кажется, ты меня воспитываешь.

— У меня на собственное воспитание характера не хватает, — недовольно ответил Гуров. — Ты зайди в спальню, там твои шмотки лежат, я не знаю, куда положить.

Мария удивилась, так как хорошо помнила, что утром, борясь с головной болью и отвратительным настроением, вынудила себя тщательно убрать комнату. Войдя в спальню, Мария взглянула на аккуратно заправленную кровать, собралась уходить, но, зная, что Гуров просто так ничего не говорит, огляделась внимательнее и увидела на своей тумбочке стопку водки, накрытую тонким ломтиком черного хлеба, сверху лежал маленький соленый огурчик.

— Он вконец доконает меня, чертов сыщик, — сказала Мария вслух, выпила, закусила и вернулась к мужчинам. Молча поцеловала Гурова в висок, села за стол, ковырнула вилкой любимый салат из крабов, спросила:

— Скажите, мальчики, в вашей ментовке преподают социальную психологию?

Станислав, не понимая, о чем идет речь, не замедлил ответить:

— В ментовке преподают жизнь.

— Врете вы все, правду говорите только по большим праздникам.

— Правда — она горькая, а мы христиане, воспитаны любить ближнего, — мгновенно отреагировал Станислав.

Мария заставила себя немного поесть, встала.

— В виде личного одолжения, не мойте посуду, иначе я умру от комплекса неполноценности. Вы меня извините, видимо, я немного простудилась, пойду прилягу. Кстати, включите "ящик", там "Новости", ведет девочка, которая хотела стать актрисой. Взгляните, она заменила вашего Голуба.

— Все покойники наши? — спросил Станислав, усаживаясь в кресло, нажимая кнопку пульта управления.

На экране двухлетние ковбои гарцевали на деревянных лошадях, умиленный голос объяснял, как им теперь удобно писаться.

— Этот парнишка "Сухое тело" чем-то похож на меня, — заметил Станислав, переключая программу.

Холодная красавица с глазами змеи рассказывала занятную историю про Думу.

— Звук убери, пожалуйста, — попросил Гуров.

"В наших глазах жизни, наверное, еще меньше, — думал сыщик, глядя на новую ведущую. — Вот убили парня, мы ищем преступника, А о человеке забыли сей секунд. Его родными и близкими взялся заниматься Игорь Гойда, мы обрадовались. Ведь работать с родней всегда тяжело. Нам уже давно ничего не тяжело, лишь неприятно, дискомфортно. И всегда можно успокоить себя сравнением с патологоанатомом.

Но ведь был живой парень, живой, кого-то любил или ненавидел. Мы якобы стремимся к возмездию. А о человеке забыли, точнее — просто никогда и не думали..."

— Загрызешь себя насмерть, — сказал Станислав. — Девка наверняка чья-то любовница.

— Циник и пошляк.

— Хочу обратить ваше внимание, Лев Иванович, телевизор я давно выключил.

— Почему молодая красивая женщина не должна иметь любимого?

— Понятие "любимый" ей не к лицу. Интересно, как она попала на место ведущей? Конечно, она никакого отношения не имеет к убийству. Просто я любопытный. А что ты думаешь о новом молодом и.о. прокурора? Он на самом деле умный и интеллигентный или дурака валяет?

— Скоро узнаем, — ответил Гуров. — Если быстро выгонят, значит, первое, если задержится в кресле, обязательно второе.

— А ты знаешь, что шепчет агентура МУРа? Невероятно, однако два источника утверждают: убийство в Нескучном совершил твой лучший друг Волох-Фокин.

— Брехня, — убежденно сказал Гуров. — Такой змей никогда не станет стрелять сам.

— Зарекалась ворона дерьмо клевать. Обожралась.

— А чьи люди дают такую жареную информацию? — уже несколько заинтересованно спросил Гуров.

— Один человек на связи у молодого опера. Я его не знаю. А вот второй работает уже много лет, и у человека очень серьезного. Ты его должен помнить, он еще при нас слыл прекрасным агентуристом. Начальник отдела, полковник Осокин.

— Костя? — удивился Гуров. — И он принял донесение, зарегистрировал, пустил через канцелярию? Напомни, с Костей необходимо завтра же поговорить.

Ноябрь в Подмосковье самый тоскливый месяц года. Деревья уже голые, хлюпает осенняя жижа под ногами. Снег падает, не задерживается, тоже превращается в грязь. Утро хмурое, серое, день короткий, в пять часов уже наползает вечер. Дома отдыха и санатории стоят полупустые, тоска — телевизор, преферанс и водка. Богатые люди в экзотических странах, путевки в эту мглистую сырую жизнь стоят тоже недешево.

Санаторий, некогда принадлежавший КГБ, ныне приватизированный неизвестно кем, словно погружен в спячку. Окна темные, лишь некоторые светятся, да и те тускло, будто и электричество сократили. Некогда мощный забор покосился, а проходная, где раньше стояли бравые внимательные парни, абсолютно пуста, заходи кто пожелает, да желающих не видно.

Внутри здравница чекистов изменилась не так зримо. Ковровые дорожки тщательно выметены, пропылесошены, двери номеров еще не облезли. Мастера-зеки, не очень опасные, их преступления сегодня не упоминаются даже в анекдотах, работали старательно. Что ни говори, а жить в нормальных комнатах, есть человеческую пищу приятнее, чем валить тайгу, жевать невесть что и слушать лай сторожевых псов.

Бильярдная освещалась прекрасно, великолепный стол, работы мастера Шульца, был конфискован в двадцатые, могилы бывших владельцев неизвестны. Шары из слоновой кости в наше время музейная редкость. Новые власти и "новые русские" ничего не знают о санатории, тем более о бильярдной, у них свои игры. Но если бы узнали, то забрали бы к едрене фене, не для игры, ради забавы и престижа.

Грек некогда играл хорошо, сейчас от былого остались только теоретические знания. Лишь изредка угадывался хитрый "винт". Его партнер, генерал Трушин, играть не умел, но очень старался. Грек начальству не поддавался, и "американка" заканчивалась с разгромным счетом.

— В старые времена не посмел бы, — проиграв очередную партию, генерал бросил кий на стол.

— Так в те времена, Василий Юрьевич, вы бы со мной и играть не изволили, — Грек отер кий суконкой.

— Ты тогда еще в школу ходил. Великое время, великая Империя. Все прахом, — генерал матерно выругался, подошел к стоявшему у стены круглому столику, налил рюмку коньяка, пригубил.

— Сколько было империй, на всех слез не хватит, — зло сказал Грек. — И давай хоть здесь не лицемерить, страдаешь ты не за Россию, не за народ, а плачешь по былой власти, которой сегодня у тебя нет. Давай лучше думать, будем мы пытаться отхватить по куску или тихо сопьемся, как некоторые.

Генерал подтянул штаны тренировочного костюма, глянул на Грека, молча поджал губы.

— У нас есть шанс, может, мы последние из могикан. Если ты, генерал, вместо дела станешь думать о том, как мне в случае успеха голову свернешь, то будем походить на сопляков, что шастают у трона и ножки друг Другу подставляют.

— Ну ладно, ладно, в чужом глазу соринку замечаешь, — генерал подтянулся, огладил седую голову. — Ты мне лучше скажи, как получилось, что Волоха забрали?

— Мудак он и уголовник, — зло ответил Грек. — Предупреждал, не подходи ты близко к опытным ментам. Хороших оперативников что у нас, что у них по пальцам пересчитать можно. С Волохом так и так следовало кончать, много знает. А расколоться он не может, иначе ему вышка, в лучшем случае червонец впаяют.

— Да? А если ему за информацию скидку пообещают? Мне ночью позвонили, сказали: в уголовке агентура прошла, что днями своего подручного кончил.

— Плохо. А данные точные? — спросил Грек.

— Где и у кого сейчас точные данные? В наши времена агенты... А сейчас, — генерал махнул рукой.

— Опять Гуров раскопал?

— Да что тебе этот опер везде чудится? Он в главке? А донесение через МУР прошло. Было время, на такой бумаге можно было обвинение построить, сейчас и связываться не станут. Я полагаю, Володя, независимо от Волоха требуется чистку провести. Мы ничего не смогли сделать: этот говорун, что рядом с премьером стоит, своего прокурора в городе поставил. Думаю, временно, а так черт его знает. Новый прокурор пока и.о. Можно год быть и.о., да такого наворочать, не расхлебаешь. В общем, так... — генерал задумался. — Ты своего говенного помощничка Золотарева сошли с повышением подальше. Из тира человека убери, но не далеко, людей мало. Демидов тебе еще понадобится. Сложнее с Поповым, он вроде и вице, а на деле пустое место. Кроме того, он под первым ходит, тебя знает, в общем, он не нужен, главное, опасен.

Грек всегда поражался памяти и связям старого комитетчика. Всех по фамилиям помнит, сам пятый год не у дел, а среди вновь пришедших агентурой обзавелся.

— Так меня и полковник Гуров знает, а это вам не Попов, который в любой момент может в открытый люк свалиться, — навязчиво повторил Грек.

— Ты мне плешь проел с этим ментовским полкашом. Он что, Кощей Бессмертный? Ты сам говорил, что парень на ликвидацию группировки полезет. А там стрельбы много будет. Лишней пули не найдется?

Начальник отдела МУРа полковник Осокин вошел в кабинет Гурова легкой спортивной походкой, будто и не перевалило ему на пятый десяток.

Гуров вышел из-за стола, оглядел старого коллегу с удовольствием, пожал крепкую ладонь, подвинул стул.

— Молодец, — Гуров улыбнулся. — Выглядишь отлично, а то встречаю ровесников, в глаза неудобно смотреть, словно я виноват, что у меня щеки на плечах не лежат, а брюхо через штаны не виснет.

— Привет, Лев Иванович, здорово, Станислав. — Осокин пожал приятелям руки, уселся за ничейный стол. — Могли бы задницы с насиженных мест оторвать и подскочить. Нет, через начальство вызываете. Как Петр?

— Сам взглянешь, мы каждый день видим, не судьи, — ответил Гуров. — Не молодеет, это точно, но такой же мудрый змей.

— Поглядим. — Осокин отер худое лицо ладонью, причесался. — Что вам надо, я знаю. Ничего добавить не могу. Человек у меня давно, ошибки случались, но не хвастун, устал, но не выдохся.

— А где же он находился, когда Волох десятника порешил? — спросил Гуров. — Не прилюдно же все произошло.

— Нет, они в кабаке на Ленинском сидели, незаметное местечко, но дорогое, престижное. Лакеи их знают, в уголке посадили, накрыли стол и отошли. Сначала разговор велся мирно, а когда о банке заговорили, Во-дох голос повысил, мол, нечего раньше времени болтать, когда он еще окончательно не решил. Тут Курок, кликуха десятника, и сказал, дескать, им генсеки ни к чему, раз их в России отменили. Слово за слово, Волох авторитетом давит, а Курок и скажи: ты, вожак, давно зубы потерял, а все скалишься. Все замолчали, получилось, вроде вызов брошен, слово за Волохом. Волох улыбнулся, своими бельмами повел и говорит ласково: не стоит, Курок, при всех базар поднимать, выйдем на воздух, курнем, обсудим мирно. Они вдвоем и ушли. Братва сначала сидела тихо, напряженно, затем выпили, забылись. Глядят, Волох один вернулся, сразу и внимания не обратили, пьяненькие уже. Мой парень на часы посмотрел, выходит, курили они долго, где-то с полчаса. Потом трехнулись, видят, Курка-то нет, интересуются. А Волох вроде и не слышит. А когда совсем его достали, он ухмыльнулся, начал дурочку валять. Какой такой Курок? И не видел такого. Вы, парни, спьяну все напутали. Народ притих, двое сразу отвалили, а пришел этот новый, что только из зоны вернулся, Витун. Он на Волоха глянул, не сказал ничего; но скривился недовольно. Мой парень к тому времени уже не пил совсем, все примечал. А тело, сами знаете, под утро в Нескучном нашли, от того кабака метров триста, не более.

— Интересно, — сказал Гуров. — Ты мне, Костя, объясни: каким образом ты, старый волк, такую горячую бумагу через канцелярию пустил? Сейчас о ней только глухонемой не знает.

— А сам как думаешь? — зло ответил Осокин. — Может, я головой ударился? Контрольная встреча была, на ней генерал Тяжлов присутствовал. Я его убеждал, убеждал: господин генерал, не будем торопиться и через секретку проводить, обождем. А он ни в какую. Тяжлов генерал и начальник МУРа, а я кто?

— Не нравится мне Тяжлов, давно не нравится, — неожиданно сказал Гуров.

В кабинете стало тихо, будто гроб вынесли. Станислав ударил кулаком по столу.

— А мне ты, Лев Иванович, не нравишься! Тебе к врачу давно пора обратиться. Надо же придумать такое! В голову не идет.

— А в твою голову ничего не идет, только льется хорошо, — ответил Гуров. — Вот увидишь, что с этим гребаным банком случится. Сегодня рапорт подаю и от участия в операции захвата отказываюсь. Я на свои поминки всегда успею.

— Есть и хорошие новости, — пытаясь разрядить обстановку, произнес Осокин: — Я вчера вечером со своим источником вновь встречался. Он по тому сообщению в отказ пошел. Вроде он пьяный был, в туалете заснул, сидя на толчке. Я бумагу отписал, зарегистрировал, послал официальным ходом. Так что если первая попала в чужие руки, то и вторая там окажется.

— Всегда знал, что ты умница. — Гуров обнял Осокина за плечи. — Теперь давайте думать, как нам с Волохом и Витуном работать.

— Этот законник уже в камере бьется, врача требует, — сообщил Осокин.

— Дайте ему врача, пусть под капельницу положит, только наркотика ни грамма. — Гуров прошелся по кабинету, казалось, тесно человеку. — Ребята, считайте меня чистоплюем, так оно и есть. Но я с больным человеком работать не буду. Простите меня, можете заставить парашу в камере чистить, только не допрос наркомана во время ломки.

— Ладно, не рви на себе тельник, Лев Иванович, я с этим человеком сам поработаю. Но Волох за тобой, его рядовому оперу отдавать нельзя.

Гурову выделили в МУРе кабинет. Сыщик протер стол, не оставил на нем ни одного листа бумаги, как бы подчеркивая, что писать ничего не собирается, и приказал привести из камеры Волоха. Когда его привели, сыщик распорядился снять с него наручники, предложил сесть, попросил конвойного ждать за дверью.

— Ну? — Гуров сцепил пальцы в замок, оглядел подозреваемого. — Давайте знакомиться.

— Я же говорил, что не верю в совпадения. Облава на телеграфе была слеплена вовремя, не грубо, — сказал Волох. — Ничего бы у вас не вышло, пока я не переговорил с Витуном, — он скривился, отрицательно покачал головой.

— Мы не в ресторане, вам придется отвечать на мои вопросы, а не говорить что заблагорассудится, — сказал Гуров. — Вы желаете оставаться Иваном Ивановичем? В данном кабинете это не смешно. Я старший оперативный уполномоченный по особо важным делам Гуров Лев Иванович.

— Да не буду я на твои вопросы отвечать. За какие дела замели? Нету у вас ничего и не будет, через трое суток выгоните, — нагло заявил Волох.

— Авторитет, а ведете себя, как мальчик. Чего мы докажем, выяснит время. Но, если вы себя полностью не назовете, имеем право держать до установления личности. Подозреваетесь вы в убийстве своего сотоварища. Если я вашу вину докажу, вас ждет длинный срок. А когда дружки узнают, что вы собирались вверенный вам "общак" за доллары продать, то могу предсказать: вам столько лет в зоне не прожить.

— Ах ты, сука ментовская! На гоп-стоп хочешь взять? Чего, кому я хотел продать, доказать требуется!

— Вы никак не осмыслите, где находитесь и с кем разговариваете. С вами вежливо, на "вы"... В ответ я бранные слова слышу. Доказать совершенное вами убийство непросто, но возможно. А можно его и не доказывать. А вот ваше намерение продать общаковые деньги доказывать необязательно. Зона не суд, адвокатов нет, одни прокуроры. Слух прошел, один человек подтвердил, второй... Считайте, приговор приведен в исполнение. Будем говорить? Ваши фамилия, имя, отчество?

— Так вы же знаете!

— Верно. Знаю. Мне важно, чтобы вы начали говорить правду, хотя бы в малом.

— Ну, Фокин я. Игорь Петрович Фокин. И что?

— Так вот, Игорь Петрович, предстоит вам решить простенький вопрос. Жить или умереть? — Гуров провел ладонями по совершенно чистому столу. — Если вы идете на сотрудничество с нами, я не занимаюсь убийством в Нескучном. Через двое суток вы возвращаетесь домой.

— Ссучиться предлагаешь? Да никогда в жизни! — Волох вскочил, швырнул стул.

Стоящий за дверью охранник встал на пороге.

— Не беспокойтесь, сержант. Я сам управлюсь с нервным гражданином. Сейчас у него приступ пройдет, будет себя вести хорошо. Фокин, поставьте стул и сядьте.

— Никогда! — повторил Волох, но стул поднял и сел.

— Я не сумасшедший и агента из вас делать не собираюсь, — спокойно продолжал Гуров. — Прикинем, что я имею и что хочу. Решать вам, жизнь-то ваша. В данный момент ваш приятель Витун, точнее, Виктор Шаров, лежит под капельницей. Он наркоман, у него началась ломка; как вы понимаете, умереть мы ему не дадим, наркотика он не получит, через день заговорит. Он был свидетелем убийства в Нескучном.

Гуров блефовал, но чутье подсказывало, что Волох во время убийства был не один. Рядом с телом обнаружили след ботинка тридцать седьмого размера, а у Шарова очень маленькая нога. Его не было поначалу в ресторане, вор явился позже. Эксперты уверены: след годится для проведения идентификации. Все это были предположения, но и беседа сыщика с авторитетом юридической силы не имела. Может, удастся доказать, что стрелял Волох, а может, и нет. За ним числилось столько "глухих" убийств, что еще одно не делало погоды. Один бандит убил другого, рядовой случай.

Гуров прекрасно понимал: с точки зрения прокуратуры он, сыщик, творит беззаконие. Но ему необходим путь наверх, к мозговому центру заговора, и первая серьезная ступенька — Волох. Его необходимо сломать.

Сыщик курил, молчал, словно и забыл о сидевшем напротив преступнике.

— Но вы можете ничего и не доказывать, — сказал Волох, не замечая, что начал отступление.

— Случается. Однако у меня довольно редко. Мы можем пройти в санчасть, где сейчас содержится Шаров. Вы взглянете на него, прикинете, сколько он продержится. Учтите, когда Шаров начнет давать показания официально следователю прокуратуры, моя власть закончится и никакого торга не состоится. — Гуров понял, что все угадал правильно, Волох никуда не денется. Вопрос в том, достаточно ли он знает?

— Все равно, я братву сдавать не стану, — заявил Волох.

Начиналось театрализованное представление, сыщику стало скучно — подобное он слышал сотни раз. Волох плевать хотел на подельников, он рисовался перед собой и ненавистным ментом, сидевшим напротив.

— Нужны мне ваши Клыки, Курки, Головы, Челюсти... Тоже мне, боевой отряд! На базаре такие червонец пучок. Мне необходим лишь один человек. — Гуров начал возиться с новой сигаретой, держал паузу.

— Кто? — Нервы у Волоха никуда не годились.

— Угадай с одного раза, Игорь, — перешел на доверительный тон Гуров. — Маленькая подсказка. Он не из ваших, держится с тобой на равных, хотя за человека не считает. Когда ты выполнишь свою миссию, он не сдаст тебя ментам, велит убить.

— Эта сука из ГБ? — Волох усмехнулся. — Да ему жить осталось всего ничего.

— Так не пойдет. Грек мне нужен живой, здоровый и с петлей на шее. Ты мне отдаешь Грека, и мы с тобой расстаемся до твоего следующего прокола. Ну, обменивались вы с ним информацией. Давал ты ему "быков" для разового использования. Мне этого мало. Нужно чистое уголовное дело. Не может такого быть, чтобы он плавал в канализации и серьезно не испачкался.

— Да он же ваш!

— Нет, он чужой. И он мне нужен.

— Ну, мокрого за ним не числится, — начал рассуждать Волох. — Было раз, я получил от него героин.

— Годится, — Гуров кивнул. — Но он мне нужен с товаром в руках.

— Можно. Только мне требуется с ним встретиться, — сказал Волох.

— Не держи меня за дурака. Да и Грек уже знает, что ты здесь, и с тобой встречаться не захочет.

— Тогда не знаю, — пробормотал Волох.

— Я все за тебя должен решать? — Гуров изобразил праведный гнев. — Кто с намыленной веревкой на шее? Ты или я? Напишешь ему. Интересно то, что напишешь только правду. Витун валяется с ломкой, если ему срочно не передать дозу, вор сломается и заговорит.

— А кто передаст?

— Тебе своих забот не хватает? — Гуров вынул из ящика стола лист бумаги, разорвал, половину смял, вытер ею подоконник, расправил, положил на стол несколько газет, сверху мятый и грязный листок. — Пиши.

Волох задумался, начал было писать, но карандаш рвал бумагу, писать было неудобно.

— Давай, давай, ты лежа на нарах пишешь, там еще хуже. Пиши отдельные слова. Он мужик догадливый, поймет.

* * *

Кирилл Лукьянович Пузырев жил в двухкомнатной квартире в старом доме, расположенном на Петровском бульваре. Крепкий непьющий мужчина прекрасно сохранился, у определенной категории женщин даже пользовался успехом. Бывший офицер ГРУ чуть не половину жизни провел за границей и по известным лишь на небесах причинам остался жив, вернулся в конце восьмидесятых в Россию, где вскоре спокойно ушел в отставку. Он получил новые документы, имя и фамилию. Жизнь его состояла из сплошных загадок. Его могли арестовать контрразведчики многих стран, но почему-то не трогали. Пузырева трижды должны были арестовать дома, в Советском Союзе, однако не арестовали, даже помогли уволиться, получить квартиру, что в Москве дело далеко не простое.

Всего несколько человек знали о причинах "везения" агента. Он был человек абсолютно беспринципный и крайне жестокий. Он не работал с агентурой, не занимался шпионажем, являлся высококвалифицированным "ликвидатором". Будучи человеком недюжинной фантазии и ловкости, использовал в работе все виды оружия, транспорт, взрывчатку, даже яды, которые, казалось бы, уже были сняты с вооружения. Когда контрразведка страны его пребывания выходила на убийцу, готовилась к задержанию, Пузырев спокойно предлагал ей свои услуги. У любой спецслужбы в стране имеются враги. Когда вставал вопрос, что выбрать: арестовать убийцу или, используя его талант, избавиться от нежелательного лица, всегда выбирали второе. Он убивал красных, белых, желтых, коричневых, мужчин и женщин.

В восемьдесят девятом на Лубянке вновь встал вопрос о его аресте. Как обычно, нашелся человек, который спросил: "А чего мы добьемся? Да, он сука и ликвидировал двух наших ребят. А сколько он убил всяких других, нам не нужных?"

Шли годы, люди умирали, все меньше оставалось профессионалов, знающих подноготную Пузырева. Когда развалился Союз, один крупный генерал, решая судьбу данного индивида, сказал: "Мы не возмущаемся, что пистолет стреляет? Не ломаем его, не выбрасываем, кладем под подушку. Оружие всегда может понадобиться".

Горбачев. Реформы. Ельцин. Смутное время. За границей о двойном-тройном агенте давно забыли, а в Москве о нем знали всего два человека. Они очень берегли Пузырева, уверенные: его время еще придет.

Кроме перечисленных достоинств, ликвидатор обладал уникальными внешними данными. Чуть выше среднего роста, нормального телосложения, он умел естественна сгорбиться и сделаться коротышкой, мог неожиданно выпрямиться, обрести гусарскую осанку и сразу стать высоким. И лицо было самое что ни на есть усредненное, бесцветное, потому незаметное, в общем, никакое. Но стоило ему вымыть голову, чуть тронуть брови, губы, ресницы гримерными карандашами, Пузырев превращался в красавца. Костюмы он носил безукоризненно, при желании мог сойти и за дипломата и за сантехника. А может, в нем жил великий актер? Кто знает?

С соседями по дому он держался предельно вежливо, но на дистанции, люди к нему относились неплохо, считали вышедшим на пенсию сотрудником МИДа или Внешторга. Он был дважды женат. Первый раз в молодости, следуя оперативной необходимости. По той же причине оставил супругу в Центральной Европе, молча ушел из дома и растворился в неизвестности. Второй раз Пузырев женился, уже вернувшись окончательно в Россию, у жены обнаружился рак легких, она сгорела за несколько недель. Он привык жить один, больше попыток создать хотя бы видимость семьи не предпринимал. Денег у него было в достатке плюс солидная пенсия, ежемесячно он получал от хозяев пять тысяч долларов и мог купаться в роскоши, но жил неброско, хотя ни в чем себе не отказывал. У него имелось несколько приходящих девочек, он их называл санитарками.

Пытаясь разнообразить свою жизнь, Пузырев преподавал в детской спортшколе, занимаясь с подростками стрельбой. И развлечение, и рука не отвыкает, остается в тренинге.

Пузырев отлично понимал: раз деньги платят, значит, работа не окончена, относился к этому философски. Так было всю жизнь, так жизнь и закончится. Когда в августе раздался телефонный звонок и Пузырев узнал голос Грека, то не удивился, не испугался. Он решил, что, находясь столько лет в конспирации, назначать конспиративную встречу глупо, и радушно сказал:

— Я сегодня абсолютно свободен, загляни на чашку чая.

Грек, как и договорились, пришел днем. Конечно, такой визит являлся грубейшим нарушением элементарных правил конспирации, но гэбисты справедливо решили, что нечего на воду дуть, никто их не знает, не помнит, никому они давно не интересны.

Выпив по чашке чая и обсудив нынешних политиков, перешли к делу. Грек выложил на стол фото Голуба, спросил:

— Ты "ящик" смотришь?

Пузырев взглянул мельком, отодвинул фотографию.

— Какие сроки?

— На твое усмотрение, — ответил Грек. — Существует небольшая сложность. Начальство желает, чтобы он умер на телецентре.

— Театральные эффекты, — усмехнулся "ликвидатор".

Грек достал из кармана пропуск на телевидение и пистолет с глушителем.

— Оружие вернешь, оно мне понадобится. — После чего Грек объяснил, где находится студия и гримерная.

— Сделаем, но я не люблю грязную работу. Тебе, Володя, лучше обратиться к Луке.

Так звали второго законспирированного киллера, хорошо известного им обоим. Грек поморщился, ничего не ответил. Он сам знал — для такой грубой работы Лука лучше. Но два дня назад полковник выяснил, что бывший ас элементарно спился и сейчас умирает в больнице от цирроза печени. Грек не стал вдаваться в подробности, сухо ответил:

— Вопрос решало руководство.

Кириллу Пузыреву никогда не требовались разъяснения, он сразу понял — старого коллеги нет в живых. Может, оно и к лучшему, теперь его, Кирилла, больше ценить станут. Хотя ему уже все равно, деньги не нужны, интерес к работе давно пропал. Впрочем, сейчас, обдумывая предстоящее, он почувствовал знакомый холодок азарта. Бесцветная жизнь как бы проявлялась, на серой безрадостной картинке начинали проступать краски.

— Понятно, за работу ты ничего не получишь, тебе уплачено на много лет вперед.

Хозяин пропустил мелкую гадость мимо ушей, сказал:

— Завтра схожу взгляну, но представляется, мне понадобится две недели.

— Но в этом году? — съязвил Грек.

— Василий Юрьевич как себя чувствует? — вместо ответа поинтересовался Кирилл.

— Нам бы его здоровье. Он словно дуб, с годами только крепчает. — Грек поднялся. — Сегодня двадцатое августа.

— Позвони мне завтра к вечеру, я уточню сроки.

— Хорошо. — Грек кивнул и покинул тихую уютную квартиру "пенсионера".

Полковник давно привык, что "ликвидатор" никогда не задает лишних вопросов, не советуется и уж тем более не рассказывает о подготовке.

На другой день Грек позвонил, услышал недовольный голос:

— От безделья черт-те чем занимаетесь. Знакомый может задержаться, но до десятого он точно уедет в отпуск.

Как известно, Голуб был застрелен седьмого. На следующий день Грек забрал у Кирилла пистолет, ничего не спросил, даже не попрощался.

Каждый выполняет свою работу и нечего лишние слова говорить. Как "ликвидатор" организовал выстрел, Грек не знал, его это не интересовало.

Все было организовано классно, даже в прошлые времена такой работой можно было гордиться. Авилова уголовка вычислила быстро. Правда, Греку не очень понравилась оперативность уголовки, но цель достигнута, лишний человек ушел, подозреваемый арестован и скоро превратится в обвиняемого. Газеты и телевидение трубили о долгожданной победе. Вот главк вел себя странно, да и прокуратура от комментариев воздерживалась.

А потом начались неприятности. Появился новый, никому не известный и.о. прокурора, стали поступать сведения, что прочно слепленное дело Авилова разваливается, вроде бы им вновь начинает заниматься Гуров. И арестован кретин Волох. Грек слегка растерялся. Он не понимал, чего добиваются мен-товка и прокуратура, имеющая все в своих руках. Грек знал — всегда все хорошо не бывает, следует выждать и перетерпеть. Однако откладывать выполнение указаний генерала нельзя. Потому что Трушин практически не ошибается. Он сказал, что цепь, по которой прошел в свое время Авилов, следует разорвать, значит, цепь должна быть разорвана. Необходимо определить последовательность событий. Убрать Демидова из тира — самое простое, потому можно несколько дней обождать. А вот вице-премьера Попова теперь ликвидировать уже сложно. Несколько дней назад достаточно было приказать Волоху, хорошо заплатить, и вопрос был бы решен.

И Грек вновь появился на квартире у Кирилла Пузырева. Тот хмуро взглянул на фотографию вице, просмотрел данные на него, спросил:

— Имеется охрана?

— Водитель. Здесь сроки сжатые, но зато все остальное — на твое усмотрение. Место, способ, как тебе удобнее.

Пузырев заметно повеселел, сказал, что осмотрится и тогда определится.

Попов курил, что решило его судьбу быстро. Он умер через несколько дней в машине, ожидая, пока водитель сделает необходимые покупки. Врачи определили сердечный приступ, осмотр салона "Волги" практически не проводился. После ее уборки единственная улика — лишь зажженная сигарета "Мальборо" — была уничтожена.

Доставить записку Волоха Гуров поручил Григорию Котову, посоветовав надеть милицейскую форму, сказать Греку, что служит в охране внутренней тюрьмы на Петровке. Григорий позвонил полковнику по телефону, полученному от Волоха. Этот звонок и определил отношение Грека к происходящему. Купленный мент — дело обычное, номер телефона никто, кроме Волоха, не знал. Записка не вызывала сомнений. Сам факт, что подручный Волоха оказался наркоманом, лишь подтвердил отношение Грека к бандиту. Гриша Котов исполнил свою роль блестяще, в чем ему сильно помогли внешность и национальность, на что и рассчитывал Гуров.

Кто есть еврей в сознании фашиста? Еврей — человек трусливый и жадный. Без нюансов, вживания в образ, имея только длинный нос, справиться с задачей довольно просто. А Григорий к тому же был незаурядно умен.

К намеченному месту Грек подъехал на такси. Котов в форме капитана милиции стоял у доски объявлений. Его тронули за локоть, уверенный голос приказал:

— Садитесь в такси, капитан. Котов еще больше втянул голову в плечи, оглядываясь, ответил:

— Никуда я не поеду, денег не платят, а загадки загадывают. Мне и тут хорошо. Я вам записку, вы мне — двести долларов.

Грек впервые встречался с таким тупым агентом. Он вынудил себя говорить терпеливо:

— Ведь наверняка, прочтя записку, я должен что-то сделать, нам следует все обсудить.

— Мне нечего делать, мне говорено — отдать, получить, и свободен.

— Так в записке сказано... — начал было Грек, но Григорий его перебил:

— Я не знаю, чего там намалевано, я пытался прочесть, но ни хрена не понял. Давайте двести долларов, возьмите почту, и разбежались.

— Но мне необходимо с вами поговорить. — Грек, готовясь к встрече, ждал чего угодно. Засады, слежки, магнитофонной записи. Он уже проверил капитана, никакой электроники при менте не находилось. Да он и разговаривать не хочет, в машину не идет. — Выбрасывать деньги на ветер я не собираюсь, — твердо сказал Грек.

Котов еще больше ссутулился, почесал за ухом и промямлил:

— Мне гарантировали, я рисковал, ну, раз так, значит, судьба, — он сунул руки в карманы милицейского плаща и, шаркая, двинулся к метро.

Встреча проходила недалеко от Таганки. Грек даже растерялся, что случалось с ним нечасто.

Он в два шага догнал Котова, стиснул ему локоть, зашептал:

— Черт вас возьми, предлагаю компромисс: я даю вам деньги, вы мне — записку, и мы садимся в машину.

— Так не пляшет, уважаемый. В машине вас будет двое, а я один. Вы мне морду набьете и монеты отнимете. Коли вам приспичило говорить, не знаю о чем, зайдем в кафешку. — Котов указал на кособокую дверь, над которой красовалась надпись: "Блины".

Чувствуя, что жида не переупрямить, фантазия мента оказалась потрясающей — набьют морду, отнимут деньги, он считал, что это самое страшное из возможных продолжений, — Грек рассудил: раз гонец так ограничен и жаден, значит, это не ловушка. Волоху попался такой мент, бандит стражника быстро раскусил, потому записку написал и телефон дал.

Внутри кафе оказалось значительно приличней, чем снаружи. Скатерти белые, на столах даже вазочки с цветами, пахнет блинами, народу порядочно, но свободный стол они отыскали.

— Деньги покажи, — сказал Котов. На таком низком уровне Грек не работал никогда. Он взял листок с меню, вложил в него две сотенные ассигнации, передал через стол. Котов деньги мгновенно спрятал, от волнения у него на лбу выступили бисеринки пота, начал разглядывать меню, бормоча:

— Еще неизвестно, что это за деньги.

— Я давно не бил человека, но ты, мент, меня доведешь, — прошептал Грек. — Давай писульку.

— Видишь, какой я умный, не полез в твою тачку. — Котов протянул через стол сжатый кулак, Грек получил комок бумаги.

К ним подбежала молоденькая официантка в кокетливом фартучке, спросила:

— По одной порции, со сметаной или с маслом? Выпивать будете? У нас только коньяк.

— Давай, — обреченно согласился Грек разглаживая ладонями полученное послание.

Прочитать каракули оказалось делом сложным, главные слова он понял. "Витун", "ломка", "героин", "доза", "расколется", "лазарет".

— Ну а как себя чувствует мой приятель? — спросил Грек.

— Фокин? — называя Волоха его истинной фамилией, наивно поинтересовался Котов. — А что ему? Камера сухая, всего трое. Один хозяйственник, второй без определенки. Игорь Петрович там хозяин. Слышал, его через двое суток вообще выгонят. Показания против Фокина может вроде только этот из лазарета дать, а он спит больше. Да точно я и не знаю ничего. Наше дело маленькое, чтобы порядок да чистота были.

— Фокин просит вещь одну ему передать. Лекарство. У него язва, в вашей лепиловке нету. Передашь?

— Никогда. Ни за какие деньги. А может, вы его убрать хотите и яд мне сунете?

Грек не мог понять психологию этого коррумпированного мента. Рассуждая о ситуации, где он может легко потерять голову, он говорит детские глупости, мол, морду набить могут. Сейчас идет разговор о передаче наркотика, мент несет эту глупость о каком-то яде.

Никакой логикой не пахнет, тут мышление участкового низкого уровня. Волоха обвинять нельзя, он воспользовался человеком, который подвернулся.

— Ну зачем же мне своему приятелю передавать яд? — Грек старался говорить как можно убедительнее. — Он обращается ко мне с просьбой, я стараюсь выполнить ее.

— Так-то оно так, — тянул Котов. — Но я его не знаю, вас первый раз вижу. И чего вы задумали, мне неизвестно. А у меня нормальная служба, жена, двое детей, мне рисковать совершенно без надобности.

— Но мы же вам платим. Деньги заработать следует, они на дороге не валяются, — уже подделываясь под манеру мента, произнес Грек.

— Оно, конечно, на дороге доллары не валяются. Но одно дело записку вынести, другое — какое-то лекарство пронести. Тут можно без погон остаться, а не дай Бог какой наркотик мне подсунете, так и уголовное дело. — Он немного подумал и, решив ошарашить суммой, хрипло произнес: — Тысяча.

— Ты здоров? — поинтересовался Грек. — Да за такие деньги мне кто угодно пакетик передаст.

Котов настолько вжился в роль, что очень естественно перекрестился:

— И слава Богу, а то я уж было польстился. А ведь если здраво рассудить, что вы кусок заплатить готовы, тут совсем не в язве дело. Двое суток ваш дружок язву потерпит, она таких денег и не стоит совсем.

Грек понял свою ошибку: для него тысяча казенных долларов — плюнуть и забыть, а для замызганного мента тысяча — огромадные деньги. Дурак-то он дурак, а соображает, за просто так подобные деньги не платят. И Котов добил противника:

— Господин хороший, коли вам нормальное лекарство передать задержанному требуется, не надо огород городить. Зайдите в дежурную часть на Петровке, не хотите светиться — пошлите приятеля, он передаст, вопросов не будет.

Разговаривая с дебилом, многоопытный полковник попал в ловушку. Следовало сразу признать, что передается наркотик. Никакого дива в том нет, наркотики передают в зону постоянно, о том, что это героин, говорить, естественно, не следовало. А теперь как из такой ямы вылезать?

Лицо Котова набрякло то ли гневом, то ли страхом, и он, чуть слыша себя самого, сказал:

— Пять тыщ.

— Да за такие деньги тебя в салат порубят и в толчок спустят! — повысил голос Грек. Сидевшие за соседними столиками начали поглядывать в их сторону.

Котов вспомнил: однажды то ли Станислав, то ли сам Гуров сказал, мол, трус, оказавшись у стены, становится смельчаком; понял, отступать больше некуда.

— Рубите, — Котов согласно кивнул. — Только я так понимаю, передачу, окромя меня, нести некому.

— Пятьсот.

Неожиданно Грек сообразил, что совершенно неправильно разговаривает с этим замасленным ментом. Цена у них давно установлена, зачем со своей пятисоткой полез?

Но отступать было поздно.

— Пятьсот получишь, и разошлись. В качестве не сомневайся, Волох берет не в первый раз.

— Меня качество не интересует, деньги давайте.

С таким мудаком Гуров дело иметь не будет, решил Грек. На всякий случай проверку ему устрою. Не таких проверяли.

— Получишь товар, получишь деньги, — ответил он. — Когда встречаемся?

— Завтра, здесь, в это время, — сказал Котов.

— Да? — как-то зловеще произнес Грек. — Конфеты можно завтра, можно сегодня. Наркота нужна сию секунду.

— Называйте время, я вас здесь ждать буду. Грек прикинул расстояние, пробки, ответил:

— Через два часа. Учти, я тебя под землей найду.

— За такими деньгами я сам под землю слазаю.

Котов вошел в метро, в вестибюле его сильно толкнули, знакомый голос произнес:

— Евреи, за мной.

Котов увидел прямую спину Нестеренко, двинулся следом. Опергруппа собралась в комнате милиции.

— Гриша, как он тебе показался? — спросил Гуров.

— Умный, хорошо обученный. Уверен, придумает какую-нибудь проверку.

— Обязательно, — вставил Станислав. — Он даст "наркотик" и деньги в одном пакете, посмотрит реакцию. В пакете будет не наркотик, а какая-нибудь туфта.

— Знакомьтесь, ребята, эксперт НТО, — Гуров показал на худощавого молодого человека, который, сидя в углу, читал газету. Эксперт молча кивнул.

— Гриша, если ты получаешь один пакет, открываешь его, забираешь деньги, а пакет отдаешь эксперту и говоришь: "Эксперт. Может, вы своего дружка отравить желаете". Считаешь деньги. Если порошок туфтовый, эксперт возвращает его Греку и спрашивает у тебя: "Деньги получил? Пошли". Грек тебя останавливает, говорит, что о втором человеке не договаривались, забирает первый пакет, достает второй, но эксперт его не берет. Говорит, раз возможна фальсификация, требуются лабораторные условия. Важно, чтобы наркотик оставался в руках Грека.

— Слушай, Гришка, — встрял Нестеренко. — А что, если махнуть соточку?

— Да я же не пью! — Котов отстранился.

— Тебя и не спрашивают. — Станислав достал из кармана фляжку коньяка. — Половину и залпом, — и развернул "Сникерс".

— "Идущие на смерть приветствуют тебя!" — Котов выпил, залихватски утерся рукавом.

— Тебе сказали, половину, — Нестеренко встряхнул остатки.

— Трепотня закончилась, каждый знает свое место и маневр. — Гуров сунул по пистолету в карманы дубленки.

Грек нервничал. Он не мог себе позволить взять охрану, так как это привело бы к расшифровке.

"Капитан" приехал не на машине, а на метро, он сделал лишь несколько шагов к Греку, как тот уже не сомневался — гонец пьян. Почему-то это обрадовало Грека.

— Деньги, — дыхнув перегаром, пробормотал Котов. — Если вы меня подведете, мне не жить. Вон за углом стоит амбал, на троллейбусной остановке — другой. Сначала деньги, нужно, чтобы они видели, что я сверток получил.

Препираться на площади, где полно народу и просто случайно мог оказаться оперативник, было безумием. Грек передал Котову конверт, Григорий открыл его, вынул деньги, остальное протянул стоящему позади эксперту.

— А это кто? — Грек сунул руку в карман.

— Эксперт. — Котов натурально икнул. — Может, вы своего дружка отравить желаете?

— Дурак, — обронил Грек, однако с интересом смотрел, как эксперт вынул из кармана шприц, профессионально насадил иголку, проткнул пакетик, вытянул часть содержимого, плюнул на ладонь, выдавил из шприца несколько капель, лизнул и быстро все рассовал по карманам.

— Гриша, ты деньги получил? — Эксперт на Грека даже не смотрел. — Пошли отсюда, а то вон цветочница смотрит на нас с интересом.

Грек схватил Котова за рукав.

— Так не годится. Ты деньги получил, поручение обязан выполнить.

— Пошли вы оба к собственной матери! — Эксперт резко повернулся, затерялся в толпе.

Крячко и Нестеренко надели на Грека наручники с ловкостью фокусников и, будто ребенка, забросили в подъехавшую машину. Гуров, словно швейцар, придерживал дверцу.

Когда машина тронулась, Станислав спросил:

— Так врезать гниде?

— За что? — инстинктивно воскликнул Грек.

— Когда выясним, за что, так убьем.

— Ты кого собираешься бить, его или меня? — спросил Гуров. — Судя по всему, господина полковника. Так ему и без того достанется. Скорее всего его ждет тюрьма, население которой не любит торговцев наркотиками.

— Чистой воды провокация! — вскричал Грек.

— Станислав, тебе случалось задерживать преступника, который не кричал бы о провокации? Вы же профессионал, полковник, у вас в кармане пакет с наркотиком, на пакете имеются ваши пальцы.

— Я был в перчатках! Присутствующие рассмеялись.

— Четверых свидетелей хватит самому занудливому судье, — заметил Станислав.

Глава девятая

Гойда допрашивал Волоха, задавал те же вопросы, что задавал в свое время Гуров, но ответы получал иные. Волох категорически отрицал свою причастность к убийству десятника по кличке Курок. Бандит объяснял свое отсутствие в ресторане просто: дескать, вышли с корешем, покурили, когда вернулись, Курок направился в зал, а он, Волох, зашел в туалет, примостился там, разморило и соснул чуток.

Гойда не давил, не подлавливал на слове, тщательно все ответы записывал, так как решил, что дело никакой судебной перспективы не имеет и подозреваемого придется освободить.

Через некоторое время Гойда закрыл свою папочку и сказал:

— У меня все. Лев Иванович, имеете вопросы?

— Игорь Федорович, спасибо и до встречи. А мне с человеком еще потолковать требуется.

Следователь забрал свой потертый ученический портфель и ушел, а Волох взглянул в окно и затосковал.

— Прокуратура — это прокуратура, а МУР есть МУР, — философски заявил Гуров. — Ты обратил внимание, что следователь тебе ни единого вопроса о Витуне-Шарове не задал?

— А при чем тут Витун? — деланно удивился Волох.

— А при том, что мы его в лазарете под капельницей держим, от того он слегка молчаливый, хотя последние дни тоже сдавать стал. Я с ним чуток побеседовал, он уже признает: ездил с тобой и Курком. Вы вышли, а он в машине остался и услышал выстрел. А потом ты один в машину вернулся.

— А сам факта убийства не видел.

— Сегодня не видел, завтра лекарства давать перестанем, настоящая ломка начнется, он увидит. А чего ты в одного Витуна уперся? За столом много человек присутствовало. И не все твои друзья, далеко не все. Как начнем таскать на допросы да мотать, многие и задумаются, а с чего это Волох в группе верх держит? А где воровской "общак"? Вопросов много, на волю хочется, чего за чужие дела сидеть?

— Стоп! Вы слово дали. Лев Иванович! — сказал Волох.

— Верно, я слово дал, что о нашей частной беседе следователю прокуратуры не расскажу. — Гуров развел руками. — А защищать тебя от всех твоих грехов слова не давал. Извини.

— Я вам все рассказал, — Волох ссутулился.

— Меня интересуют люди, с которыми ты видел Грека.

— Мы только вдвоем встречались.

— Так не бывает, — убежденно сказал Гуров, хотя прекрасно понимал, что киллера Грек своему агенту ни при каких обстоятельствах показать не мог.

— Ну, был случай, — начал говорить Волох и замолчал. — Не стоит и вспоминать, я того мужика и не видел.

— Какого мужика? — быстро спросил Гуров. — Почему ты о нем вспомнил?

— Так, глупости, — Волох махнул рукой. — Договорились мы встретиться у кино "Повторный", на углу Никитской...

— Знаю.

— Я стою, жду. "Волга" черная останавливается, задняя дверца открылась, я сел, поздоровался. Стекло темное поднято, вижу, впереди сидит кто-то. Грек негромко свои вопросы задает, я отвечаю. Едем по Бульварному кольцу, пересекли Тверскую, на Петровском бульваре машина без всякой команды остановилась, мужик, сидевший впереди, вышел. Грек мне приказал не оборачиваться. Если бы он не вякнул, я бы на того мужика и внимания не обратил, а тут понял, не хочет Грек, чтобы я в заднее стекло мужика видел. А я любопытный до ужаса. Глянул, а на тротуаре никого нет, видно, он во двор вошел или в подъезд.

— А какой он из себя? — спросил Грек. — Высокий, маленький, на голове что надето? В какое время года было?

— В мае, кепка на нем, курточка, как на всех. Невысокий, собой плотненький.

— Ну, давай, а то обед пропустим, — Гуров вызвал конвой.

Гуров в своем кабинете листал газеты, сидящий напротив Станислав поглядывал на друга с удивлением.

— Станислав, ты кого-нибудь из пишущей братии лично знаешь?

— Когда я давал последнюю пресс-конференцию... — радостно начал Крячко, но Гуров его перебил:

— Перестань трепаться. Среди журналистов знакомые есть? Порядочные.

— Полагаю, они как все. Выгодно быть порядочным, так пожалуйста, а надо передернуть — умеем.

— Да, не высокого ты мнения о представителях нашей четвертой власти.

— У меня с властями вообще отношения не складываются. А высокого мнения я о своем начальнике...

— Прекрати. Мне необходимо организовать небольшую пресс-конференцию, не знаю, кого пригласить.

— Так как все равно не отгадаешь, приглашай из приличных газет.

— Да, позвонишь главному, чтобы прислал, он растреплется...

— Брось. Он потому и главный, что лишнего не говорит, а если ты попросишь, так никому слова не скажет, — убежденно заявил Станислав.

— Договорились, я зайду в "МК", а ты сиди на телефоне, вдруг наши сыщики чего нащупают.

Нестеренко и Котов искали человека среднего роста, плотного телосложения, иногда носит кепку, возможно, живет на Петровском бульваре, может быть, там работает.

В здание "МК" Гуров проник без труда, кабинет главного редактора обнаружил быстро, дальше начались сложности. Люди быстро перемещались по редакции, иногда толкались у кабинета главного. Гуров положил на стол секретарши коробку шоколадных конфет, прикрыл газетой, показал один палец, кивнул на дверь.

Он чувствовал себя неловко, так как был одет не "в цвет". Его безукоризненно отутюженный костюм, белая рубашка, сверкающие ботинки вызывали подозрение. Да и не мешало бы сбросить годиков двадцать.

— Откуда? — шепотом спросила секретарша.

— Из главка, — невнятно ответил он, а девушка постеснялась уточнять.

В глазах главного Гуров прочитал одновременно два призыва: "Добро пожаловать" и "А не пошел бы ты..."

— Здравствуйте, извините за беспокойство, — сказал Гуров, положил на стол свое удостоверение.

— Здравствуйте, — ответил главный и отодвинул удостоверение с таким видом, словно полковники главка МВД постоянно толкутся у него под дверью. — Я вас слушаю.

— Вопрос у меня сложный. Мне требуется переговорить с тремя корреспондентами. Они должны быть сдержанны, корректны и молчаливы.

Главный расхохотался, отчего сразу стал выглядеть моложе и симпатичнее.

— Я хочу пояснить, — продолжал Гуров. — Мне требуется человек от вас, из "Литературки" и "Известий". Выбор я предоставлю вам. Если о нашем разговоре узнают, у меня будут серьезные неприятности.

— Но ведь журналистам вы представитесь?

— Естественно.

— Вы сильно рискуете. Понимаете, если журналист пишет дежурные слова "как нам стало известно из информированных источников", это одно дело, ежели простенько написано: "как заявил старший уполномоченный по особо важным делам полковник милиции Лев Иванович Гуров", то материал начинает звенеть металлом, то есть скандалом. Для нас это тираж. А почему бы вам не дать нам эксклюзивное интервью? С портретом с продолжением?

— Извините, Павел, особенно мне интересен портрет. Понимаете, не все уголовники знают меня в лицо. Я вам обещаю, когда эта история закончится, я дам вам самое подробное интервью. Я вас очень прошу, предупредите своих ребят, чтобы они были милосердны. Скажите несколько слов обо мне, намекните-в нашей профессии не принято обращаться к прессе. Но я убежден, журналисты смелые, честные парни.

— Спасибо, я постараюсь, — главный встал и протянул руку.

Среди журналистов оказалась одна девушка, чего Гуров никак не ожидал. Если журналисты в силу своей профессии говорливы и склонны к преувеличениям, то журналистка... "Я редко вру, — убеждал себя Гуров, — но даже под пыткой не признаюсь, что встречу организовал сам. Скажу, мол, поймали меня журналисты, откуда они знают меня в лицо, неизвестно. Петр, естественно, не поверит ни единому слову. А министрам не до меня".

Встретиться договорились у Дома журналистов. Гуров пришел минута в минуту, но девушка и двое парней лет двадцати пяти уже стояли у ворот.

— Здравствуйте, дорогие друзья. Спасибо, что пришли. Я тот самый мент, которого вы ждете, — он пожал парням руки, даме поцеловал и преподнес загодя приготовленную розу.

Он видел удивление журналистов. Большинство людей представляют себе сотрудников милиции, как переодетых гаишников: валенки снял, а исхлестанная ветром физиономия осталась. Гуров знал, необходимо быстро миновать момент знакомства, сесть за стол, выпить рюмку водки, закурить, рассказать анекдот.

— Друзья мои, я в вашу журналистскую берлогу не пойду. Здесь меня многие знают, завтра половина Москвы начнет рассказывать, как сыщик спаивает журналистов. Тут случайно в кустах рояль, то есть машина, сядем, отъедем.

— Машина с собакой? — съязвила девчонка.

— Обязательно. — Гуров отпер "Пежо", распахнул все дверцы. — Мент без собаки — несерьезно.

Быстро перезнакомились, сели, поехали. Наташа Тищева из "МК" ласково спросила:

— Товарищ полковник, скажите, как при вашей зарплате вы ухитрились приобрести такую роскошную машину?

— Взятка, — молниеносно ответил Гуров. — У нас сегодня разговор начистоту. Вопрос. Ответ. Наташа, разрешите спросить? Вы на работе к своему шефу так и обращаетесь: товарищ главный редактор?

— Нет, я к шефу обращаюсь иначе. Но вернемся к вопросу о взятке. А как вы относитесь к тому, что у нас у всех троих работают магнитофоны?

— Исключительно положительно, — ответил Гуров. — Только мне казалось, учитывая, что вы не разведчики, а журналисты, перед тем, как включить магнитофон, можно спросить разрешения или хотя бы уведомить собеседника.

— Слушайте, господа, хватит остроумничать, решим вопрос со жратвой, — ворвался в разговор Игорь Серов из "Литературки".

— Наташку следует убить, — вставил Анатолий Иткин из "Известий", — а сознаться после ужина.

— Нерационально, утром снова есть захочешь, — сказал Гуров.

— Верно, пусть живет. Сколько у нас денежек?

Выяснили, что на четверых у них миллион. Это много, но для ресторана мало. Гуров предвидел такую ситуацию и далеко от собственного дома не уезжал.

— Приглашаю в гости в квартиру моей супруги. Я обитаю там на полулегальном положении.

Когда купили все необходимое и выяснилось, что нужная квартира находится в ста метрах от места их встречи, журналисты единогласно признали, что сыщики хитрее, чем выглядят на первый взгляд.

— Да при чем здесь хитрость? — Убедившись, что все его метки на месте, Гуров отпер замки. — Просто я в два раза старше каждого из вас.

Первой в квартиру вошла Наташа, высокая блондинка со скуластым веснушчатым лицом, светлыми недоверчивыми глазами, несколько похожая на мальчишку. Улыбка не сходила с ее лица, коротко остриженные, торчащие во все стороны волосы, тонкие руки и ноги в джинсах придавали ей несколько комический вид, которым, Гуров был уверен, она пользовалась, изображая девицу легкомысленную и не шибко умную. Нарушали портрет этакого деревенского подростка темные атласные брови и прекрасно очерченный рот, не желавший расплываться в простоватую улыбку и как бы предупреждающий: берегись.

Игорь Серов, среднего роста, плотный, не по возрасту солидный, был в костюме и даже галстуке, которые ему явно мешали; в отличие от коллег, обутых в кроссовки, он был в тщательно начищенных ботинках. И Гуров сразу почему-то представил его маму, державшую семью в строгости.

Анатолий Иткин из "Известий", видимо, занимался спортом, не уступал Гурову ни ростом, ни выправкой. Шатен со светлыми глазами, он явно пользовался успехом у девушек, был в джинсах, кроссовках и добротной кожаной куртке, стрижен, как офицер, скуп и точен в движениях и молчалив. Гуров определил: Анатолий был упрям и опасен, имел свою точку зрения. И еще Гуров почувствовал, что из всех троих именно он напряжен и ментовскому полковнику изначально не верит. Это могло пустить замысел сыщика под откос.

Наташа, с которой Гуров пикировался, станет союзником. Игорь Серов будет внимателен, вежлив, все в подробностях доложит главному, прислушается к его советам. А вот известинец Анатолий Иткин станет держаться сторонне, сконструирует материал прямо здесь, в квартире, положит главному на стол готовую статью, скорее всего Гурову не подходящую. Пожалуй, он похож на Гурова и внешне, и внутренне.

Что же, команды вышли на поле, играть придется против этого состава, замен не предусмотрено.

Пока мужчины разворачивали свертки, накрывали на стол, Наташа на цыпочках обежала квартиру, заглянула в ванную; очень хотела спросить, мол, квартира с современной обстановкой тоже является взяткой? Не спросила, конечно, заметила портрет Марии, стоявший в изголовье кровати Гурова, отложила про запас, как последний патрон.

Наконец сели за стол, выпили за знакомство, закусили. Гуров обратил внимание — до дна выпили он да Анатолий, естественно, такой человек ни в чем противнику не уступит. Это тебя, дружок, и погубит, решил сыщик. Никогда не хватайся за штангу, если не можешь ее поднять.

— Не знаю, нарушаю ли я какое-либо распоряжение МВД, встречаясь с вами сегодня, — начал Гуров, — но что попираю сложившиеся традиции, так это точно.

— Может быть, и не стоит? — улыбнулся Игорь, пытаясь придать своему лицу самое дружелюбное выражение.

Гурова часто выручали женщины, не подвела и Наташа, заявив:

— Игорек, а мы к тебе претензий не имеем. Познакомился, выпил и шагай, а то мало ли чего, — и она наполнила стопки.

Игорь покраснел. Гуров подумал, что девушка его, безусловно, выручила, но врага он нажил. Однако положения уже не изменить, и он заговорил:

— Спасибо за предоставленную возможность отступить, но, как говорится, уже поздно пить боржоми. История началась седьмого сентября, когда в гримерной телецентра был убит выстрелом из пистолета Леонид Голуб. В то время рвали нас на части, требуя информации, которую мы не давали. Вы все прекрасно знаете, даже больше того, что было на самом деле.

— А на самом деле... — произнесла Наташа. Гуров поднял рюмку, поклонился девушке и выпил. Остальные присоединились.

— На самом деле старший следователь городской прокуратуры по особо важным делам, опытный и очень славный мужик Игорь Гойда не спал ночей и допрашивал десятки свидетелей. А ваш покорный слуга с группой оперативников разыскивал убийцу.

— И вы его не поймали, — заявила Наташа. — А потом никто не хотел дать нам интервью. Генералы отделывались общими словами, наверняка они подробностей и не знали. Ваш славный мужик Гойда отсылал нас в розыск. А вас найти было невозможно, похоже, вы прятались.

— Я не похоже, натурально прятался, — ответил Гуров. — Наташенька, говоря о какой-либо профессии, придерживайтесь профессионального языка. Преступников не ловят и не находят... Ловят бабочек, находят грибы... Преступников разыскивают и задерживают. Простите. Так я в те дни от журналистов скрывался. У меня не было доказательств, но существовало внутреннее убеждение, что задержан не тот человек.

— Нам рассказывал солидный генерал, мол, у следствия имеются и свидетели, и пистолет, прошедший баллистическую экспертизу, и пальцевые отпечатки убийцы на данном пистолете.

Гуров согласно кивал.

— И мы задержали невиновного человека. И он сидит в камере, как бобик, а убийца разгуливает на свободе. По моим соображениям, он убил еще одного человека, но никакие соображения к делу не подошьешь. Сейчас в городской прокуратуре новый начальник, он и.о., полагаю, что арестованный, несмотря на все улики, вскоре будет освобожден под подписку о невыезде.

— Но это же бомба! — заявил молчавший ранее Серов.

— Бомба, — согласился Гуров. — Только если вы взорвете ее раньше времени, то уничтожит она только меня.

— Очень красиво и достоверно, — сказал Анатолий и выпил. — Только совершенно непонятно, зачем вы нам все это рассказываете? Подождали бы, пока новый и.о. арестованного освободит, излагали бы свободно. Понимаю, человека арестовали именно вы, сейчас готовите прессу к иному повороту событий.

— Анатолий! — Наташа уронила нож.

— Я не сентиментален, а ты, девочка, доверчива, помню твой материал о горняках...

— Заткнись, приятель! — жестко сказал Серов. — Иначе я не посмотрю, что ты великий спортсмен...

Звякнул замок. Увидев на вешалке чужую одежду, Мария туфли не сняла, вошла на кухню.

— Здравствуйте, приятно видеть новые лица. А то у нас либо менты, либо уголовники, — она поклонилась.

Мужчины вскочили, а Наташа прошептала: "Строева!" — ее фотографию на тумбочке девушка не восприняла как снимок хозяйки дома.

— У меня три часа, я чего-нибудь съем да прилягу, мешать не буду.

— Мария! — Наташа вылетела из-за стола, взяла хозяйку под руку, пошла с ней в ванную.

Здесь просторно, а Мария, как всякая актриса, привыкла переодеваться на людях. Она ловко разделась и встала под душ, оглаживая тело ладонями и отворачивая лицо, чтобы не смыть макияж.

— Наташа, вы откуда на нас нагрянули?

— Из газет. Я из "МК", а ребята из "Известий" и "Литературки", — ответила Наташа, любуясь слегка полноватым, но крепким телом актрисы.

— И как же он вас пустил? — удивилась Мария. — Он к вашему брату относится настороженно.

— Лев Иванович нас пригласил. А вы давно в этой квартире живете?

— Я здесь квартирую, хозяин — Лев Иванович. — Мария встретилась с журналисткой взглядом, поняла, сказала что-то не так. — Не сочти за труд, намыль мне спину.

Уже ополоснувшись и надев махровый халат, который использовала как полотенце, Мария сказала:

— Понимаешь ли, девочка, Гуров до неприличия стеснителен. Я понимаю, глядя на него, в это поверить трудно. И он старомоден, стремится по возможности говорить правду. И если он заявил, что квартира принадлежит мне, так лишь оттого, что ему неудобно и долго объяснять, как он спас жизнь нынешнему миллионеру, который в благодарность выменял гуровскую хрущевку на эту квартиру и сделал в ней евроремонт.

— А машину ему подарил другой спасенный? — с вызовом спросила Наташа.

— Машину ему подарил начальник ФБР за проведение совместной операции. А коли ты, соплячка, посмеешь разговаривать со мной в подобном тоне, ты в этой квартире первый и последний раз!

Мария одевалась. Наташа, прикладывая ладони к щекам, бормотала:

— Простите, Мария, не знаю вашего отчества. Так глупо получилось, я сожалею.

Мария была великолепной актрисой. Быстро прокрутила в голове, что просто так муж журналистов в дом не позовет, значит, ему необходимо по работе. А она накричала на девчонку. Мария взяла лицо Наташи ладонями, расцеловала и сказала:

— Поправь правый глаз.

— Спасибо, я сейчас. — Наташа застыла у зеркала и спросила: — А какой он, Гуров?

— Жуть! Пошли, а то мужики напьются. Но, если ты попытаешься с Гуровым крутануть роман, я тебя утоплю.

Они вышли в холл, на кухне явно ругались и, судя по привычным словам, ругались о футболе.

— Ну, вот и дамы, — Анатолий встал, отодвинул стулья.

— Ребята, наливайте. Маша, можно тебя на минуточку? — Гуров взял Марию под руку, пошел по холлу, быстро говоря: — Совершенно необходимо, чтобы эти ребятишки мне поверили и помогли. Анатолий, это тот, который предложил тебе стул, с первой минуты смотрит на меня волком. Твое появление не улучшило его отношения ко мне. Придумай что-нибудь.

— Ничего не выйдет, вы одной формации, только он меньше, чего тебе никогда не простит. Я буду давить на него через девушку, а ты через второго парня.

Они вернулись на кухню. Мария выпила штрафную рюмку, после чего спиртное кончилось.

— Странное дело, — сказал корреспондент "Литературки" Игорь Серов. — Россия — открытая душа, россияне — широкие люди, но в определенных вопросах — ханжи несусветные. Вот мы выпили бутылку водки на пятерых, а люди узнают, скажут — коллективная пьянка.

— Наташа, вы свой магнитофон не забыли выключить? — под общий смех спросил Гуров. — Вернемся к делу. На чем мы остановились?

— Вы, Лев Иванович, не ответили на вопрос, почему именно сегодня пожелали поделиться с прессой своими сомнениями, — сказал Анатолий. — Как я понимаю, вы изначально сомневались в виновности арестованного.

— Я не сомневался, а почти был убежден в невиновности, — ответил Гуров. — Однако доказательств вины Юрия Авилова имеется предостаточно, а мои убеждения лежат в области логических рассуждений. Руководство приказало розыскные мероприятия прекратить, меня от дела отстранило. А сейчас меня вновь вернули к работе.

— А человек сидит! — воскликнула Наташа.

— И слава Богу, — неожиданно ответил Гуров и, глядя на их изумленные лица, пояснил: — К сожалению, наша секретность... — он тяжело вздохнул. — Как только преступники убедятся, что мы их "живца" выплюнули, они парня убьют. Когда Авилова под подписку освободят, надо его спрятать. На какие деньги и куда?

Раздался телефонный звонок, Гуров снял трубку:

— Слушаю.

— Виктор Шаров в лазарете скончался, — сказал Станислав. — Передозировка наркотика. Назначили служебное расследование, но ты понимаешь. Однако не все плохо. Котов с Нестеренко, кажется, зацепились.

— Ты им объясни, они зацепились за убийцу экстра-класса. Пусть уходят, я скоро приеду.

Мария провела по лицу мужа ладонью, похлопала его по щеке. Он перехватил ее руку, поцеловал.

— В тюремном лазарете убили единственного свидетеля. Теперь арестованного руководителя бандитской группировки придется освобождать. Значит, друзья... — Гуров оглядел журналистов, заметил, что на лице Анатолия Иткина сочувствие отсутствует. — Вернемся к вопросу, который вас так волнует: почему сыщик столько времени молчал, а сегодня заговорил? Не скрою, я получил мощную поддержку в лице нового и.о. прокурора. Он согласен с моей точкой зрения, и погоны с меня просто так не снять. Второе. Сейчас мне сообщили, что нащупали ниточку к истинному убийце.

— Простите, — сказал Анатолий Иткин. — Сейчас сообщили... Значит, когда вы нас собирали, никакой ниточки еще не существовало. Однако...

— Анатолий, как тебе... — сорвалась Наташа.

— Помолчи. — Иткин облокотился на стол, чувствовалось, как он наливается силой. — Не хватай пустой крючок, будь журналистом, а не слезливой бабой!

— Извините! — вмешалась Мария. — Я не лезу в ваши дела, но у нас в доме не принято разговаривать в подобном тоне. Толя, вы такой сильный, мужественный человек, удивляюсь.

— Простите, — Анатолий откинулся на спинку стула и расслабился.

— Анатолий, я как сыщик ваши сомнения разделяю. Невероятное совпадение — журналисты в доме и такой звонок. Кстати, вы не слышали, кто звонил и что говорил. У вас аналитический склад ума и прекрасная интуиция. У меня цейтнот, перейдем к делу. Я прошу вас написать несколько строк, напоминая читателям, что был убит любимец публики, талантливый ведущий и так далее. Милиция в свое время сообщила о задержании подозреваемого, против которого имеются серьезные улики. Однако никто из милицейских чинов, главное, руководитель розыскной группы некто Л. Гуров, не соизволили выступить на, страницах печати, рассказать, как происходило задержание, какими конкретно уликами располагает прокуратура, как продвигается расследование. Наш корреспондент обратился в компетентные органы, пытаясь получить ответы на эти вопросы. Однако ничего конкретного ему сказано не было. Более того, в приватных разговорах с сотрудниками розыска явно прослеживалась мысль, что арестован невиновный человек и вскоре он будет освобожден из-под стражи. Невиновный человек провел в камере столько-то дней. А переговорить с полковником Гуровым нашему корреспонденту так и не удалось. Товарищи по службе его не очень любят, хотя считают одним из лучших сыщиков. Какой Гуров сыщик, корреспонденту установить не удалось, но точно известно, что полковник, по чьей вине человек, причастность к убийству которого не установлена, а и.о. прокурора города в последнем сильно сомневается, прекрасно одевается и раскатывает по городу в роскошной иномарке. И откуда у скромного полковника подобная машина?

Гуров закурил, сделал неопределенный жест рукой, скорчил смешную мину и закончил:

— Ну, примерно так! Вы профессионалы, напишете значительно лучше.

Мария побледнела, смотрела на мужа зло. Анатолий спросил:

— И зачем вам такой материал нужен?

— Анатолий, как всегда, ваш вопрос в десятку. Я не мазохист, точно, раз прошу, значит, нужно. Существует несколько причин. Хочу, чтобы люди вспомнили об убийстве и были готовы к тому, что подозреваемый выйдет на свободу. Хочу, чтобы истинный преступник занервничал. Сейчас он лежит в теплой ванне — и вдруг холодный душ. Раз того отпустили, значит, этого начнут искать.

— И он скроется, — сказала Наташа.

— Зачем скрываться человеку, который неизвестен? — удивился Гуров.

— Вы сами сказали, что вроде бы зацепились и скоро выйдете на него.

— Мария, ты хотела перед вечерним спектаклем отдохнуть, — ласково сказал Гуров.

Мария встала, взглянула на мужа презрительно:

— Ты можешь морочить голову кому угодно, только не мне! Не знаю, какой ты сыщик, но актер из тебя никудышный! — Она вышла из кухни.

— Верно, против Маши я слабоват, — признался Гуров. — Я не хочу, чтобы жена слышала окончание нашего разговора. — Он помолчал, долго возился с сигаретами, наконец продолжил: — Я хочу, чтобы все это прочитал убийца. Мы его, возможно, выявим. Но "знать" и "доказать" — две большие разницы. Прочитав такой материал, он поймет: я буду идти за ним до самой смерти. И тогда он проявит себя.

— Что значит "проявит"? Он попытается вас убить? — спросила Наташа.

Стараясь нейтрализовать Анатолия Иткина, Гуров уже сказал значительно больше, чем собирался. Необходимо быстро подать назад. Журналисты — люди обыкновенные, то есть слабые. В погоне за сенсацией могут сорваться, написать: "Вызываю огонь на себя" или что-нибудь в таком роде. А он отнюдь не собирался совершать подобное безрассудство. Он хотел начать с преступником игру, принимать решения по ходу игры, как ляжет карта. Но объяснить все это ребятам было невозможно.

И Гуров начал лгать. Если б его слышала Мария, то умерла бы от смеха, но обмануть ребят вполне возможно.

— Ну, Наталья, вы даете. Я что, Матросов? Немцы под Москвой? Да и убийца — профессиональный преступник, но не сумасшедший. Я уже давно говорю лишнее, но коли прыгнул в воду, плыви. У нас дуэли не в моде. Я просто рассчитываю, что, если он испугается, а мы его установим, он это почувствует и побежит. А когда человек нервничает, торопится, бежит, он всегда оставляет улики.

Последние слова были истинной правдой, только к данному случаю не имели никакого отношения. Даже если бы преступник пожелал, он никак не мог бы оставить против себя улики в убийстве на телецентре. Гуров говорил быстро, надеясь, что нетренированные люди не поймут, что в его монологе отсутствуют причинные связи. По отдельности каждая фраза правдива, а все вместе — бред сивой кобылы.

— Конечно, все это писать не следует и товарищам рассказывать не надо. Напишите хлесткий материал, не мне вас учить, как наша доблестная милиция в очередной раз шарахнулась мордой об стол. Ну, и положенные слова, мол, милиция большая, люди разные, большинство в поте лица своего... Но, к сожалению, есть и Гуровы, так везде, какую сферу жизни ни возьми.

Когда Гуров провожал гостей, Анатолий спросил:

— А вам ничего не оторвут?

— Толя, друг мой, — Гуров обнял парня за плечи, — что-нибудь оторвут, а что-то оставят. Жизнь.

Он убрал со стола, посуду мыть не стал, прошел через гостиную, заглянул в спальню.

— Я не сплю, но заходить не рекомендую, — сказала Мария.

— Как говорит Станислав, обидеть младшего каждый может. Целую. Ушел. Вернусь.

Гуров вошел в кабинет, только взглянул на Нестеренко и Котова, понял — видит победителей.

— Ну, слов нет, по кепке человека в Москве разыскать, да если он не мэр! Кто бы другой сказал, не поверил бы. И вы лгуны, сто против рубля. Но раз пришли и я тут, рассказывайте.

У друзей-оперативников существовал давно установленный порядок — докладывал Котов. Нестеренко вставлял критические замечания и пояснения.

— Всю пустую, зряшную работу я опускаю, — начал Котов.

— Неохота слушать, как Григорий копал из национального упрямства там, где разумный человек никогда к лопате не притронется, — добавил Нестеренко. — На борьбу с его упрямством мы истратили время примерно с шести до девяти утра.

— На интересную информацию мы вышли около десяти утра, когда во дворе дома увидели, как трое пацанов стреляют из духового ружья по банкам из-под пепси. Появилась мать одного из стрелков, устроила скандал: пацаны школу прогуливали. Ребята расходились, один другому сказал, мол, ты не больно хвастайся, обстреляешь Лукьяныча, тогда и разговаривай. Мы поначалу никакого значения тем словам не придали. Потом книги домовые смотрели, взяли в "вилку" мужчин от сорока до шестидесяти.

— Тоскливое дело, надо сказать. Одни жильцы записаны, другие нет, в ином доме и книги нет, разрозненные карточки, — заметил Нестеренко.

— Около двух дня Валентин говорит: у одного мужика половина записи сделана одним почерком, вторая половина — другим, и ручкой писали сначала перьевой, затем шариковой. Стали приглядываться — явная подтирка, и бумага просвечивает. Ну, такое случается, но касаемо нового места работы. А тут, наоборот, подтерто прошлое. Мы фамилию и адрес выписали, книги отдали, пошли в дом. Обычная установка. Бабка у дома с внуком гуляет, мы разговорились, послушали о ее бедах, затем об одном жильце спрашиваем, о другом, потом о нас интересующем.

— Гриша, извини, я это проходил, пропусти, давай о сути, — сказал Гуров.

— Пузырев Кирилл Лукьянович, сорокового года рождения, проживает по данному адресу с девяностого, прежнее место жительства установить не удалось, пенсионер. Думаем, рано он на пенсии оказался, пошли в собес, говорят, военнослужащий, служил на Севере, номер части и все.

— Полковник запаса, — сказал Нестеренко. — Я сразу подумал — наш человек, но больно грубая работа.

— Изначально запись о прежнем месте работы была Министерство внешней торговли. Затем переправлено на какое-то северное пароходство, а сегодня он работает в бывшем ДОСААФе, три раза в неделю занимается с ребятами в стрелковой секции, — закончил Котов. — Вроде все грубовато, но если учесть, что списали его в девяностом, то объяснимо. Министерство внешней торговли всю жизнь было "крышей" КГБ. Мы в министерстве на Смоленской побывали, нам какие-либо данные об уволившихся сотрудниках дать отказались, сославшись на то, что прежние архивы неизвестно где. Кто сегодня работает, так пожалуйста, а кто раньше работал и уволился, их не интересует. Мы снова на Петровский бульвар вернулись, интересную информацию подцепили. Одна пожилая дамочка обмолвилась. Кирилл Лукьянович сильно изменился, опустился, другим человеком стал. Мы говорим, понятное дело, на пенсии многие пьют. Дамочка заявляет, он совсем не пьет, однажды она у него чаевничала, мужик рюмку ликера не предложил. Так в чем опустился, спрашиваем. А дамочка, она явно на Пузырева виды имела, отвечает: вот когда он в дом вселился, как натуральным иностранцем выглядел, чемоданы у него были по тем временам совершенно потрясающие, а сегодня он и не бреется, и туфли не чистит, а молоденьких девочек водит. И считает, дурак, соседи не знают ничего. А когда девочек, бесстыдник, водит, так...

— Спасибо, — перебил Гуров. — Молодцы, орденами награжу. Пузырев, значит? Хорошую фамилию взял, все у него ладно. Типичный бывший гэбэшник, работавший много лет за кордоном. Все у него ладно, однако... Скажи, Станислав.

— Ему приработок инструктором в тире совершенно ни к чему. Он должен на иномарке разъезжать, в солидной фирме работать. Человек такой квалификации сегодня очень многим нужен, но если по утрам тренироваться каждый день, так засветишься еще больше.

— Ты полагаешь, консервы?

— Полагать должен начальник, я лишь болтаю, — ответил Станислав.

— Прокачай его с Петром, он генерал.

— Следует за Пузыревым наружку выставить, — сказал Гуров. — Повседневно он не интересен, его главная связь в тюрьме, на запасной канал так быстро он не пойдет. Интересны его девочки, я бы с большим удовольствием посмотрел, как он ест в ресторане, как одевается в таких случаях. Понаблюдать его вечерок, и можно судить, "в цвет" мы выходим или в молоко мажем. Но заказать официальную наружку я опасаюсь...

— Ты начальника МУРа Тяжлова опасаешься, — вставил Станислав.

— Не его лично, а окружения, — спокойно ответил Гуров. — Вот ты, такой умный, ответь: в тюремном лазарете важнейшего свидетеля убили. Рядовой охранник? Медсестра? Уборщица? Кто?

— С одной стороны, ты прав, с другой...

— Ты помолчи, — перебил Гуров. — Все, что ты хочешь сказать, известно. Нельзя жить и каждого человека опасаться. Верно. Однако по возможности ограничивать круг информированных людей необходимо. В такое время живем. И не я его создал. Наружку заказывать нельзя, а если считать, что Пузырев человек высочайшей квалификации, пускать за ним Валентина с Григорием рано. Его следует напугать, но позже. На днях газеты напишут о нас неласковые слова. Вот когда Пузырев те слова прочитает, тогда его и пугнуть можно.

Генерал Орлов сидел за своим столом, стучал карандашом по лежавшим на нем газетам и, сдерживая гнев, говорил:

— Как вас понимать, господин полковник?

Гуров стоял вытянувшись, молчал. Станислав сидел на своем стуле и смотрел через весь кабинет в окно.

— Надеюсь, вы не принимаете меня за идиота и не станете утверждать, что подобный материал появился в газетах без вашего участия? — спросил генерал.

Гуров стоял не шелохнувшись, вспоминал свои клятвы, что не сознается даже под пыткой, смотрел в родное постаревшее лицо друга, и ему было стыдно. Сейчас соврать — значит не уважать ни Петра, ни Станислава, ни себя самого.

Петр бросил карандаш, расстегнул верхнюю пуговицу мундира. Генерал только что явился от заместителя министра.

— Сядь и говори, — выдохнул Орлов.

— Извини, Петр, выхода другого не вижу, — Гуров сел и закурил.

— Будешь умирать, тебе стакан воды никто не принесет. Ты всех друзей разогнал! Нельзя было сесть, поговорить, посоветоваться? — Орлов сжал переносицу. — Старею, мать вашу!..

— Все стареют, — Гуров пожал плечами. — Такая у меня работа, я за все должен отвечать один.

— Не говори красиво, пакостник. Нас всего трое осталось, беречь следует. Ты желаешь, чтобы он вылез из логова и начал на тебя охоту?

— Я не псих, Петр. И очень этого не хочу. Посоветоваться? Ну, считай, никаких статей нет, мы сидим втроем и советуемся. Я вас обоих уважаю и внимательно слушаю. Допустим, я не прав, могу уехать в командировку. Пошли меня на Камчатку. Думайте. Он же сейчас размышляет и не бросится завтра поутру к моему подъезду, не начнет палить из всех стволов. Он будет выжидать, у нас масса времени, можно насоветоваться до одурения. У нас нет и не может появиться ни одного доказательства.

— Взять и наплевать на него! — сказал Станислав. — Не война, немцы под Москвой не стоят!

— Я недавно говорил именно эту фразу. Говорил этим ребятам, — Гуров указал на газеты. — Кстати, они не вылили на меня и половины из того, что я им предложил.

— Не переживай, — Орлов махнул рукой. — Завтра подключатся другие газеты, радио и телевидение, тебе на всю жизнь хватит.

— Так за половину того, что здесь написано, не я отвечаю. Мы лишь задержали не того человека.

— А ты предполагаешь, выступит прокуратура и заместитель министра, скажут, простите, господа, давайте разберемся, кто за что отвечает. И дело не в том, что тебе наплевали в морду, утрешься. Важно, как ты собираешься действовать.

— Вы хотели советовать? Советуйте. На самом деле существует лишь один вопрос. Мы его отпускаем? То есть прессингуем, выгоняем из Москвы. Убежден, если только он не поймет, что мы не хотим его шкуры, он уедет, мы больше никогда о нем не услышим. Россия большая, людей много, он будет убивать в другом месте. Либо мы даем ему понять, что знаем его и снимаем с него шкуру, чего бы нам это ни стоило. Советуйся — не советуйся. Или — или!

— Я тебя люблю, но сволочь ты... — Станислав даже поперхнулся. — Тебе необходимо все точки над Ё расставить. Ты не можешь как люди. Где-то промолчать, не понять, не договорить, можно подзабыть, опоздать... Ты еще и лицемер! Сначала поднял всех на рога, теперь говоришь — давайте считать, ничего не было.

Гуров подмигнул Станиславу, тот махнул рукой и отвернулся. Орлов спросил:

— У тебя имеется конкретный план?

— Только стратегический и тактический, конкретный появится в последнюю минуту, когда карта ляжет.

— Излагай.

— Я допускаю, он сильнее каждого из нас в отдельности. Видимо, он из КГБ, "ликвидатор", прошедший специальную подготовку, имеющий многолетнюю практику. На этом вся его сила и кончается.

— Тебе мало? — не удержался Станислав. — А я с ним стыкаться во дворе один на один и не собираюсь. До этого может дойти, но к тому моменту он уже будет не тот. ОН один, а нас много. Он будет ждать один, мы будем ждать вместе. Силы человека не беспредельны, скоро он начнет уставать, будет хуже спать, пользоваться таблетками. Он не пьет — скоро захочет выпить. Мы будем меняться и ему угрожать. Он прекрасно знает, у нас против него ничего нет. Но раз засек наблюдение, два засек... Раз столкнулся с сыщиком, два столкнулся... И начинают появляться бредовые мысли. Нет у них ничего, но они не сумасшедшие, чего же пасут, встречают, провожают?.. Значит, чего-то я не учел, что-то у них есть... И тогда он достает пистолет... И к тому моменту он должен быть абсолютно уверен — цель у него лишь одна. Полковник Гуров. Если его ликвидировать, вся цепочка рассыплется. И он станет свободен.

— Я могу согласиться, что оперы вышли на законсервированного "ликвидатора" бывшего КГБ или ГРУ, — неторопливо начал Орлов. — Но что именно он застрелил Голуба, отнюдь не факт.

— Киллеры такого класса в каждом подъезде живут? — скрывая усмешку, спросил Гуров.

— Я вас, полковник, не перебивал, — довольно резко ответил Орлов. — Приказываю. Подозреваемого негласно сфотографировать. Фотографию показать каждому сотруднику телевидения, работающему на этаже, где расположена гримерная. Если вы получите подтверждение, что данного человека в коридоре видели, тогда работайте. А иначе все это фантазии и пустая трата времени.

Приказ генерала выполнили, через два дня оперативники выявили трех человек, которые видели Пузырева неподалеку от гримерной. Какого числа и в котором часу, никто сказать не мог. Но это уже значения не имело. "Добро" начальника главка на разработку подозреваемого было получено.

В одном из находящихся в Москве посольств отмечали национальный праздник. С российской стороны присутствовали министр иностранных дел и один из первых вице-премьеров, который получил личное приглашение посла и не мог ответить отказом.

В принципе, все а-ля фуршеты похожи друг на друга. Женщины в макияже, в бриллиантах, с тренированными улыбками. Мужчины в смокингах, свежевыбритые, каждый обаятелен в меру природных возможностей. Преобладает английская речь, но слышна и французская, реже немецкая и русская.

На подобных приемах немногие преследуют деловые цели — с кем-то договориться о встрече, напомнить о своем существовании, большинство присутствующих лишь "отбывают номер". Здесь же, конечно, и различные спецслужбы, но редко у кого из разведчиков имеется какая-либо цель, они присутствуют потому, что положено. Здесь говорят что угодно, кроме правды, исключение составляют замечания о погоде либо о здоровье.

Наш первый вице-премьер, для краткости будем называть его просто — чиновник, откровенно скучал. Человек по своей природе активный, он не умел бездельничать, не любил светских раутов. Ему было с кем и о чем переговорить по делу, но он знал, что это совершенно безнадежно: стоит начать разговор, как в него вмешаются люди посторонние, возможно, опасные.

Он стоял в одиночестве с бокалом белого вина в руке, разглядывал присутствующих, в особенности дам, и отнюдь не потому, что являлся ярым поклонником слабого пола, просто на женщин приятнее смотреть. Он ждал, зачем-то посол пригласил его, по протоколу присутствие вице на таком приеме было необязательным, даже странным.

Рядом двое незнакомых мужчин разговаривали по-французски, он не знал этого языка, но догадывался, что беседа носит веселый, беззаботный характер. Один из них, судя по смуглому лицу южанин, сказал нечто шутливое, поклонился и отошел, второй повернулся к чиновнику, улыбнулся и произнес на чистом, явно родном, русском языке:

— Добрый вечер, вы без супруги?

— Добрый вечер, у нее легкая простуда.

— Я временно замещаю Владимира Леопольдовича, он прекрасно себя чувствует, просил кланяться.

— Спасибо, приятно слышать. — Чиновник невольно напрягся, так как незнакомец назвал имя-отчество арестованного Грека, с которым он и виделся-то всего дважды.

— Да, погода. Терпеть не могу осень.

— Я тоже, однако Александр Сергеевич писал: "очей очарованье".

— У великих свои проблемы. Недавно виделся с Федором Федоровичем, лишний раз убедился, что его пребывание в должности совершенно не оправданно.

Чиновник мгновенно понял, что речь идет об и.о. прокурора города Федине. Несмотря на всемогущество чиновника, прокурор был назначен вопреки его желанию. Но за этим гарвардским сопляком стояла такая финансовая глыба, что чиновнику пришлось пойти на компромисс. А ныне ситуация еще больше обострилась, не могло быть и речи, чтобы ввязываться в серьезную борьбу из-за такой мелочи, как и.о. прокурора. Вспомнив о несущественном поражении, чиновник разозлился и позволил себе недопустимое, задал прямой вопрос:

— Это вам я обязан высокой честью быть приглашенным на этот прием?

— Отчасти, — незнакомец пригубил из бокала. — А вы еще не отказались от мысли влиять на предстоящие события?

— Люди, которые собираются мне помогать в решении подобных вопросов, не могут попадать в ситуации, подобные той, в какой оказался ваш приятель. Иначе это не те люди, — чиновник редко позволял себе подобные высказывания.

Незнакомец невозмутимо улыбнулся и ответил:

— Однажды смотрел матч по теннису, кто-то из болельщиков крикнул проигравшему соотечественнику — давай-давай, поднажми. А чемпион жестом позвал крикуна и указал себе под ноги, предлагая занять его место. — Мужчина поклонился и отошел.

"Неужели мы, восседающие на Олимпе, зависим от людей такого калибра", — подумал чиновник и машинально допил свой бокал.

Кирилл Лукьянович Пузырев принял контрастный душ, растерся жестким полотенцем, надел тренировочный костюм и стал готовить себе завтрак. Настенька, которая у него в последние недели прижилась в роли любовницы и одновременно дочери, еще спала. Он не беспокоил девочку, вставал по привычке рано, а Насте делать было совершенно нечего.

Он сварил себе кофе и яйцо всмятку, взял из хлебницы галету — хлеб давным-давно не употреблял, хотя находился в отличной форме, сто семьдесят рост и семьдесят пять вес, — начал аккуратно есть. Он вообще был во всем аккуратен и последователен.

Настя, девятнадцатилетняя девчонка, приехавшая, как и тысячи других девчонок, завоевывать место в Москве, нарушила его размеренный образ жизни. Он подобрал Настю в кафешке, где она изображала светскую львицу. Как всякий разведчик, он был психологом и физиономистом. Ему стоило взглянуть на девчонку, как он понял: она из провинции, приехала в Москву за счастьем; через трое-четверо суток она превратится в замызганную шлюшку, вскоре в наркоманку или алкоголичку. Таких девочек Москва выплевывала на помойку, даже не разжевав как следует.

По тому, как девчонка доставала из кошелька деньги, расплачивалась за скудный обед, стало ясно: Пузырев дал ей три дня от широты душевной. Она может загреметь в притон и на иглу сегодня к полуночи.

Он сел за ее столик, сказал:

— Здравствуй, меня зовут Кирилл, а тебя?

— Настя. Но так знакомиться нехорошо, я же не уличная.

— Приехала сегодня?

— А вы откуда знаете? — удивилась Настя. — Из Ростова. В Москве трудно устроиться на работу?

— Тебе в Москве все трудно. Ночевать собираешься на вокзале?

— Ну? — Она взглянула ему в глаза, и можно не верить, только он, кадровый гэбист, профессиональный убийца, не то чтобы вздрогнул, но совершенно без надобности достал пачку жвачки, угостил девчонку, сунул пластинку в рот и начал жевать.

— Вы из милиции? Я без прописки, и вы заберете меня? Я приехала только сегодня, у меня и билет имеется.

— Порой, ради исключения, необходимо совершать добрые и безрассудные поступки, — сказал Кирилл, вставая. — Пойдем, коза, я не опасный.

Накануне он заметил за собой наружку, сегодня окончательно убедился. Он не пил, не курил, не употреблял наркотики, необходимо было встряхнуться, и он подобрал бездомную девчонку из Ростова.

Сейчас он позавтракал, убрал со стола, вымыл посуду, все протер, взглянул на окно. Очень хотелось отдернуть занавеску, распахнуть ставни, выглянуть и проверить, болтаются на бульваре "топтуны" или они на ночь уходят. Он сдержался — не хватает, чтобы паршивый мент позвонил Гурову и доложил, что "объект" проверяется.

Гуров и Станислав сидели за своими столами, друг против друга. Нестеренко и Котов примостились рядышком за ничейным столом.

— Значит, девчонка поселилась у него прочно, — листая лежавшие перед ним рапорты, задумчиво произнес Гуров. — Что бы это значило? Просто так даже воробьи не чирикают. Вы пишете, Пузырев с девушкой вчера зашли в ГУМ и купили различных вещей на семнадцать с лишним миллионов.

— Он купил ей все, от колготок, белья, кофточек и юбочек до дорогого пальто и сапожек, — сказал Котов. — Я уверен, он будет и дальше ей покупать и покупать.

— Что вы об этом думаете? — спросил Гуров.

— А ничего! — заявил Станислав. — Не ищи в жопе мозг, там говно. У каждого своя реакция в момент нервных срывов. Один начинает пить, другой по три раза на дню меняет девок. Наш засек наблюдение и стал изображать Жана Вольжана. Возможно, он никогда и Гюго не читал. Такое происходит бессознательно.

— Где ты столько ума набрался? Всю жизнь тебя знаю, не думал, что ты "Отверженных" читал. — Гуров взглянул на часы. — Двигайте, вам менять ребят. И непрерывная связь со Станиславом.

— Не беспокойтесь, — ответил Котов, пропустил вперед Нестеренко, закрыл за собой дверь.

Гуров разыскал в одном из райуправлений старого приятеля по МУРу и с разрешения Орлова взял "напрокат" двух оперативников, которые дежурили у дома Пузырева с десяти вечера до десяти утра. Своему приятелю Гуров объяснил, что работает по группировке Волоха, в этой квартире ждут связного, но Пузырева из вида не упускать, в случае попытки скрыться — звонить. Гуров не верил, что профессионал попытается уйти, на всякий случай страховался. В дневное время, когда сыщик считал, что киллер становится опасен, наблюдали за ним Котов и Нестеренко. Станислав и Гуров появлялись время от времени, причем Гуров умышленно "засвечивался".

Дважды они "случайно" столкнулись лицом к лицу.

Пузырев с Настей выходили из магазина, где купили девушке духи, туалетную воду и другую парфюмерию. Кирилл распахнул перед Настей дверь на улицу, девушка вышла. Пузырев шагнул следом и столкнулся с высоким мужчиной. Пузырев, человек тренированный, сделал легкую подсечку, толкнул нахала в сторону. Подсечка не получилась, нога разрезала воздух, да и толчок вышел ерундовый, так как Пузырев потерял равновесие и покачнулся. Он поднял глаза и узнал Гурова, который стоял в дверях, смотрел спокойно, недоумевающе. Пузырев заставил себя улыбнуться, уступил дорогу, попытался изобразить шутовской реверанс. Сыщик прошел, не повернув головы, затерялся среди покупателей. Настя схватила Пузырева за руку, обеспокоенно спросила:

— Кирилл, что-нибудь случилось? Ты плохо себя чувствуешь?

— С чего ты взяла? — Он начал шарить по карманам, как человек курящий. — Все в порядке.

Пузырев подошел к своему "жигуленку", достал ключи, выдержал паузу, чувствуя, что может не попасть ключом в замок двери, и увидел стоявшего в метре от машины одного из своих постоянных "телохранителей". Валентин Нестеренко курил и разглядывал витрину магазина.

Глава десятая

В загсе женщина, встречающая новобрачных, заученно улыбалась, сказала:

— Жених и невеста идут по дорожке, гости рядом.

Ковровая дорожка тянулась от дверей до стола, за которым стояла серьезная миловидная женщина. Звучал марш Мендельсона. Гуров с Марией невольно шли торжественно, стараясь глупо не улыбаться.

Свидетелем со стороны Марии была известная актриса, со стороны жениха выступал Станислав.

Орлов категорически заявил, что на обед, конечно, приедет, а толкаться в загсе — увольте.

Генерал хорошо помнил первую женитьбу Гурова, хотя с тех пор и минуло больше четверти века. Тогда они все были молодые и бесшабашные, не ведали, какая жизнь их ждет впереди. Мария генералу очень нравилась, старый сыщик был рад, что Лева наконец женится, а вот поспешность, с которой все происходило, настораживала. Несмотря на многолетнюю дружбу, задушевных разговоров они никогда не вели, но тут Орлов не выдержал и, как бы между прочим, спросил:

— Я поздравляю тебя, Лева. Но чего так вдруг, ты словно опаздываешь куда?

— Я Марию люблю, должен позаботиться о ней, — Гуров улыбался. — Петр, ты жизнь повидал, знаешь, человек предполагает, а Бог располагает. Вдруг я под трамвай попаду? Квартира, машина родителям ни к чему, а Марии пригодится.

Орлов все понял и зло сказал:

— А ты по трамвайным путям не ходи.

— Мы с тобой уже говорили, сам знаешь, профессия наша, как кожа, не сменишь.

В общем, Орлов в загс не поехал, а к Леве домой прибыл раньше новобрачных. Здесь суетились три подружки Марии, которым мешали Котов и Нестеренко. Орлов пытался было надеть форму, не хватило сил; жена погладила ему брюки, под воротничком белой рубашки сама завязала галстук. Орлов выглядел почти парадно. Обед получился так себе. Оперативникам и актрисам разговаривать было не о чем, а одного Станислава, несмотря на весь его природный юмор и напор, надолго не хватило. Через два часа актрисы уже сидели отдельно, менты отдельно, разговоры велись не праздничные, а сугубо профессиональные.

Ночью Мария, уткнувшись в плечо мужа, раздраженно говорила:

— Вот ты такой умный, скажи, на кой черт ты мне нужен? Недавно мне сделал предложение... один... Молодой, красивый, богатый...

— Я не старый и внешне ничего... — ответил Гуров, глядя в потолок.

— Помолчи, тебя никто не спрашивает. Почему человек существует словно в двух измерениях... Мозги сами по себе, а сердце отдельно?

— Маша, я на многие вопросы не могу ответить, на твой в том числе, — он поцеловал ее влажную щеку. — Поворачивайся и спи, ты же засыпаешь на левом боку.

Гурову было необходимо переговорить с генералом контрразведки Павлом Кулагиным. Как известно, они приятельствовали давно, затем не ссорились, но духовно разошлись. Сегодня нюансы не имели значения. Гуров позвонил Павлу, назначил встречу на конспиративной квартире. Он не хотел, чтобы об их встрече знали, а утечка информации в обоих ведомствах была так велика, что не только переговорить в кабинете, но и встретиться в ресторане и вместе пообедать сыщик не считал разумным.

Гуров как хозяин квартиры приехал чуть раньше. Кулагин явился точно в назначенный срок, сухо поздоровался и спросил:

— Что произошло?

— Дождь на улице, надоело, — ответил Гуров, разливая в чашки кофе и ставя на стол тарелку с бутербродами.

— Я всегда знал, ты великий сыщик.

— Паша, я не девушка, меня любить необязательно. Ты мне тоже не сильно симпатичен, но я всегда считал тебя профессионалом и порядочным человеком. Выслушай меня.

— Весь внимание, Лев Иванович.

— Сначала о повседневном. Ты наверняка слышал о группировке Волоха.

— Они готовят нападение на банк, занимается МУР.

— Когда вся Москва знает о готовящемся нападении, жди, что оно свершится. Мы задержали Волоха, но были вынуждены его освободить. Он прикидывается простаком, сдал мне серьезного человека. У Волоха агентура среди высших офицеров, как наших, так и ваших. Особенно наших. Мое мнение: они возьмут банк, только совсем не тот, где их ждут. Учти, я сейчас занят конкретным делом и не могу сосредоточиться на Волохе. Теперь о главном.

Гуров отпил кофе, закурил. — Ты помнишь, в сентябре застрелили ведущего на первом канале телевидения Леонида Голуба...

— Но ты же взял убийцу, — перебил Кулагин.

— Я взял ловкую подставку, парня завтра освободят, мы его спрячем.

— Ну? А я полагал, все газетная трепотня, — ответил Кулагин.

— Реалии нашего бытия, господин генерал. А ты почему этим убийством не занимаешься? По сути, данное убийство ваше, а не наше. Ликвидация телеведущего — не уголовщина, типичная политика. А убийство вице-премьера Попова вы тоже на нас списываете?

— Он умер от сердечной недостаточности.

— Паша, ты почти мой ученик, а говоришь глупости. Попова ликвидировал тот же киллер, что и Голуба. А заключение врача — обыкновенная халтура. Работает специалист экстра-класса, он умеет стрелять, устраивать инфаркты, наверняка у него много способов. Школа бывшего КГБ, не удивлюсь, если он был лично знаком с Андроповым. Человек около двадцати лет работал за рубежом под "крышей" Внешторга. Ты отлично понимаешь, если вскрывают консервы и привлекают к активной работе, то это чистая политика. Я арестовал полковника Грека за наркотики, он был вашим человеком.

— Нашим с той точки зрения, что родился на планете Земля. О подразделении, где он служил, в главке никто ничего не знает. Он никогда не заходил в наше здание.

— Тебе виднее, я в структуре вашего ведомства ничего не смыслю. Ты протяни ниточку. Расконсервированный агент КГБ или ГРУ, убийство Голуба, затем вице-премьера, полковник ФСБ, далее туман. Но я убежден, готовится большая гадость на предстоящих выборах. Чистят и переставляют людей на телевидении, козырной туз у них в рукаве. Какой туз и в каком рукаве, я не знаю, но имеется точно. Ты Павел, мне верь, я сыщик. Вот ты и подумай: кто из нынешних политиков высшего ранга такую крутую кашу может заварить? Я тебе могу назвать лишь приметы, не внешние данные, а духовные и политические характеристики.

— Лев Иванович, откуда ты столько знаешь?

— Как скажет мой друг Станислав Крячко, я любопытный, Паша.

— А вот объясни, мы с тобой знакомы больше двадцати лет, я генерал и замнач главка, ты полковник и опер. И я с тобой по имени-отчеству, а ты со мной просто по имени? — спросил Кулагин.

— Это не я тебе, а ты мне должен объяснить. Подумай на досуге, поймешь, ты парень не без способностей. Так вот, характеристика человека, стоящего во главе этой истории. Молодой. Чиновник самого высокого уровня. На престол не претендует, но не потому, что считает себя недостойным, а оттого, что народ для него еще не созрел. Когда народ созреет, тогда молодой чиновник двинет вперед, и никто его не остановит. Но к тому времени он должен оставаться на самом верху. Он стоит на колокольне, но качается, может до выборов и не удержаться. Значит, сейчас задача — либо устоять, либо упасть, но сразу встать. Политика из небытия никого не поднимает. И весь следующий президентский срок стоять прочно, практически править. Новый президент должен его бояться, так как никаких обязательств в политике не существует.

— Допустим, я знаю такого человека, — осторожно сказал Кулагин. — И что я, — он показал мизинец, — могу сделать против мощного кулака?

— Я же тебе сказал, у них в рукаве туз. Достаточно поймать за руку, когда они вытянут его.

— Допустим. Неимоверный риск, а зачем он мне? — Кулагин взглянул на Гурова с любопытством.

— А чтобы я тебя, Паша, по имени-отчеству величал, — серьезно ответил Гуров.

— Ну, ты и цену заломил. — Кулагин смутился. — Скажи, ты вроде как мне дела сдаешь? В длительную командировку собираешься?

— Я не собираюсь, но в жизни разное случается, а я не хочу никому оставаться должен, — ответил Гуров.

Пузырев проснулся в четыре утра, Настя посапывала рядом. Он не мог, да и не хотел разбираться в своем отношении к девушке. Он уже неделю спал не больше двух-трех часов в сутки.

Подобное с ним случалось лишь однажды, пятнадцать лет назад. Он ликвидировал в Штатах сенатора, и ему в затылок задышала ФБР. Он знал, его не берут лишь потому, что необходимый следователю свидетель сбежал от налоговой полиции. История с налогами не имела к убийству никакого отношения, так сложилось. Пузыреву просто повезло. Его обложили профессионалы, прекрасно технически вооруженные, ждали команды, арест был неминуем. Он дважды пытался уйти от наружки, понял — дело безнадежное, вернулся в свою квартиру, ждал. Свидетель, скрывающийся от налогов, был дилетантом, его арест — делом решенным. ФБР не торопилось, так как ситуация была простой и не вызывала никаких опасений. И вот тогда, пятнадцать лет назад, он тоже просыпался среди ночи и лежал, часами глядя в потолок.

В конце концов он нашел решение. Он жил в дорогом многоквартирном доме, в квартире рядом обитал богатый, но парализованный мужчина, который ежедневно раскатывал на коляске. У него работала приходящая медсестра, появлявшаяся утром и исчезавшая вечером. Пузырев знал, девушка обслуживает клиента не только в бытовом, но и в сексуальном плане, что не имело к делу никакого отношения. Сосед жил полнокровной жизнью и под ударами судьбы не гнулся. Каждый вечер он выезжал из дома и болтался по соседним барам, словно молодой повеса. Он крепко выпивал, дважды Пузырев видел, как соседа привозил кельнер, так как клиент засыпал в баре. Кроме коляски, сосед имел еще три бросающихся в глаза отличия: короткую бородку, массивные очки и ковбойскую шляпу, которую вне дома никогда не снимал.

Убийца не спал три ночи и придумал простую, как выеденное, яйцо, комбинацию. Сосед выезжал из дома ежедневно в десять вечера. Пузырев понимал, что его квартира прослушивается, и однажды вечером прошел в ванную комнату, пустил воду, затем тихо выскользнул из квартиры и постучал в дверь к соседу. Они раскланивались, калека, узнав Пузырева, безбоязненно открыл дверь.

Дальнейшее являлось делом несложной техники. Он убил калеку, раздел, уложил в кровать, облачился в его костюм. Бородка у Пузырева имелась в двойном дне чемодана вместе с нехитрыми гримерными принадлежностями. Последние ему и не понадобились, он лишь приклеил бородку, надел ковбойскую шляпу и ровно в десять выехал из дома. Массивные очки закрывали лицо, и он свободно прокатился по улице мимо недремлющего наблюдения. У него имелся экстренный канал связи, и он оказался в Мексике раньше, чем фэбээровцы очухались и забили тревогу.

Тогда, пятнадцать лет назад, он ушел от наблюдения, которое было классом выше, чем "топтуны" маньяка Гурова.

Он и сегодня не сомневался, что при желании может уйти от наружки. И что? Куда? Из России ему не выскользнуть. В Чечне у него связей нет, а без поддержки путь через воюющую землю, несмотря на весь бедлам, творящийся на границе с Турцией, чистое безумие. Либо просто убьют, или ограбят, посадят в вонючую яму, и через сутки менты и контрразведка узнают о неизвестном заложнике. Можно двинуть в Сибирь. Но без всяких документов уйти в Китай или Монголию не удастся. Осесть в тайге? Чужак, не приспособленный к подобной жизни, он погибнет при первом же столкновении с властью или уголовниками.

У Гурова ничего нет, он лишь пугает, ждет, пока убийца не наделает глупостей. В Москве беспредел, каждый оперативник на счету, кто позволит полковнику держать столько людей на пустом месте и ждать неизвестно чего?

Когда он стрелял на телевидении, то был убежден — свидетелей нет. Но там же муравейник, его вполне могли видеть, и какой-нибудь шаткий свидетель сегодня у Гурова имеется. Возможно, есть и второй свидетель, сегодня в силу различных причин отсутствующий, но завтра он появится. И какая гарантия, что Грек станет молчать до конца? Все зависит от цены, которую ему предложит Гуров. Грек, конечно, профессионал, но он обыкновенный наемник, и мент может его купить. И что, у ментов не хватает дел? Чего они уперлись, словно он, Кирилл Пузырев, единственный убийца, разгуливающий на свободе. Нет, здесь, как часто случается, все зависит от одного человека. Чертовы газетчики плеснули в полковника помоями, он "человек чести".

Убийца всегда боялся фанатиков. В любом деле человек обязан соответствовать, быть рациональным. В жизни он дважды сталкивался с "упертыми". Один служил в МОССАДе, другой работал рядом с Пузыревым. Еврея он убил просто, а с коллегой повезло, его пистолет дал осечку. Снова никчемные воспоминания, следует сосредоточиться на сегодняшнем дне.

Гуров... Если полковник исчезнет, в машине кончится бензин, она некоторое время прокатится по инерции и остановится. Из группы заберут одного человека, затем второго, вскоре какой-нибудь генерал стукнет кулаком по столу, мол, хватит тратить силы и время на бредовые идеи покойника. Да, он был не без способностей, но много о себе возомнил.

Пузырев знал, что у полковника нелады с руководством.

А убили? Работа такая, сколько он человек за решетку посадил? Кто-то освободился и решил свести старые счеты. Заведем уголовное дело, проинструктируем агентуру, может, где и проклюнется. Генералов, министров убивают, а тут полковник-розыскник. Еще странно, что он столько лет прослужил.

В шесть часов он поднялся, поправил на Насте одеяло, сделал гимнастику, побрился, принял контрастный душ, начал готовить себе завтрак.

Неожиданно в дверях кухни появилась Настя. Она смотрела широко открытыми глазами, ежилась от холода, пытаясь удержать на обнаженных плечах одеяло. Еле выговаривая слова, сказала:

— Кирилл, мне такой ужас приснился!

— Спи, девочка, еще рано, — он обдал горячее яйцо холодной водой.

— Не помню что, но просто кошмар, — бормотала Настя.

— Ляг на другой бок, приснится, как мы сегодня покупаем тебе сережки.

Она чмокнула его в щеку и зашлепала босыми ногами в комнату.

Настя внесла разнообразие в его жизнь.

Своими разговорами о жизни и любви. О том, как мать встретит известие, что ее Настенька выходит замуж за старика.

Любил ли он девушку? Любил. Мы же любим своих кошек, ухаживаем за ними, кормим, гладим и вычесываем, расстраиваемся, если они заболевают или плохо едят.

Пузырев был состоятельным человеком. Он привез из-за рубежа солидную сумму долларов, на себя не тратил даже те деньги, которые получал ежемесячно от конторы, плюс пенсия и зарплата в спортобществе. Девать деньги при его образе жизни было некуда. До появления Насти некоторая сумма уходила на продажных девочек. Они раздражали его своим сиюминутным стремлением урвать кусочек побольше. Он не выносил, когда у него хотели что-либо отнять. Настя ни разу у него ничего не попросила, даже мороженое. Она принимала подарки с восторженным удивлением и недоверием. И когда хотела надеть новую кофточку, спрашивала у него разрешения. Все его попытки объяснить девушке, что теперь эти вещи принадлежат ей, не имели никакого воздействия. Она лишь улыбалась, кивала и продолжала вести себя по-прежнему.

Ему доставляло удовольствие покупать ей все новые и новые безделушки. Когда мы чешем кошку за ухом, нам приятно слышать, как она мурлычет и трется о нашу руку. Еще ему нравилось вынимать из кармана пачку долларов на глазах у ментов. Он все ждал, когда же они сорвутся, задержат его, потребуют объяснений. Их у Пузырева имелось предостаточно. Но видно, Гуров запретил оперативникам приставать к "объекту" с глупыми вопросами.

Он любил обедать в дорогом ресторане, заказывать бутылку шампанского, икру и другие деликатесы и оставлять половину на столе, так как сам не употреблял. Настя выпивала бокал, остальное оставалось. Ел он мало, девушка есть стеснялась. Он видел, как оперативники пьют чай или минеральную воду. Дважды в ресторане появлялся Гуров, садился у Пузырева за спиной, и он чувствовал на себе спокойный изучающий взгляд сыщика. Полковник всегда сидел отдельно от своих людей и уходил так же бесшумно и внезапно, как и появлялся.

Кирилл съел яйцо, похрустел тостами, выпил кофе, неумело закурил, кашлянул и тут же погасил сигарету. Он никогда не пил спиртное, теперь начал добавлять чуть-чуть коньяка в кофе.

Он убрал со стола и вымыл посуду, подошел к окну, отдернул занавеску, взглянул на знакомую фигуру мента и решил — с Гуровым пора кончать. Как именно кончать, он не имел понятия, да техника его не волновала, важно решение.

Как любой профессионал, он не мог объяснить, почему поступает так, а не иначе. Если спросить у пианиста, футболиста или певца, каким образом он выполняет тот или иной прием, профессионал просто не поймет вашего вопроса.

Пузырев знал, что может убить Гурова, как и любого смертного, когда пожелает. Исключение составляли президенты, короли и шейхи, поскольку не являлись простыми смертными.

У убийцы, помимо арестованного Грека, существовал аварийный канал связи.

Днем он позвонил из телефона-автомата и сделал заказ. Так в хорошей гостинице заказывают завтрак, с той лишь разницей, что завтрак вам приносят быстро, а на выполнение заказа Пузырева требовалось дней пять.

Котов немедленно связался с Гуровым и сообщил о звонке. Сыщик сказал:

— Спасибо, — положил трубку, взглянул на сидевшего за своим столом Станислава. — Поздравляю, он сломался, — будто и не понимал, что оказался под дулом пистолета.

— Так мы историю с проверкой документов отменяем? — спросил Станислав.

— Зачем? Все остается в силе, — ответил Гуров. — Я не хочу, чтобы он понял, что мне известны его намерения.

Во второй половине дня, после обеда, Настя и Пузырев зашли на Тверской в ювелирный магазин, купили сережки и колечко с изумрудами. Вещички были не дорогие, но и не дешевые. Настя смотрела на них, широко распахнув глаза. Помолчала, облизнув полные губы, с трудом проговорила:

— Спасибо, Кирилл, но я такие вещи не возьму. Мама не поймет, а прятать, таиться я не умею.

— Настя, поговорим дома. — Он положил футляр в карман, взял девушку под руку, и они вышли из магазина.

Буквально через минуту у тротуара припарковался милицейский "жигуль", из него вышли два офицера, оперативники, одетые в форму. Бравый капитан козырнул, представился, предложил Насте и Пузыреву предъявить документы. Старший лейтенант незаметно оказался за спиной убийцы, тот оценил маневр по достоинству, понял, что перед ним ряженые оперативники. Усмехнулся, подумав: "За кого они меня принимают? Полагают, я разгуливаю по городу с оружием?"

— А в чем дело, капитан? — для проформы поинтересовался Пузырев.

Он знал, в чем дело, а капитан наверняка этого не знал. Настя дрожащими руками расстегнула сумочку, достала паспорт. Убийца предъявил пенсионное удостоверение. Капитан изучал паспорт внимательно, на удостоверение глянул мельком, отстранил, вновь козырнул:

— Прошу извинить, придется проехать в отделение. Имеется одна ориентировочка, начальство разберется.

Настя села в машину, убийца уже взялся за дверцу, когда увидел Гурова. Полковник стоял в трех метрах, безразлично смотрел в сторону.

В отделении Пузырева посадили в дежурной части, Настю провели в кабинет, где ее встретил полковник Крячко, предложил чаю, просил не волноваться, отвечать на вопросы. Беседа продолжалась два с лишним часа.

Станислав интересовался семьей Насти, в какой школе она училась и еще черт знает чем. Его задача была проста: продержать девушку в кабинете как можно дольше. А убийца сидел на деревянной скамье в дежурке, им никто не интересовался. Он не мог понять, чего добивается Гуров. Наружка, безусловно, звонок Пузырева из автомата засекла и Гурову доложила. Полковник — упертый маньяк, но отнюдь не дурак. Сыщик должен понять, просто так автоматом не пользуются, просчитать — звонок направлен против него, полковника Гурова. Если он это понял, то зачем вся история с задержанием и проверкой? Или сыщика уж так заклинило, что он забыл таблицу умножения?

В конце концов их отпустили, предложили довезти до дома. Пузырев отказался, взял Настю под руку, отправился в ресторан ужинать.

— Так о чем же с тобой столько времени беседовали? — поинтересовался он, когда они заняли столик и сделали заказ.

— Я всю свою жизнь рассказала, — ответила Настя. — Дядечка очень вежливый и смешной.

— Обо мне расспрашивал?

— Вроде бы нет, — Настя пожала плечами. — Интересовался моими планами, сказал, без прописки долго жить в Москве нельзя, советовал вернуться к маме.

— Правда? — Пузырев обрадовался, совет мента точно попадал в цвет.

Мария аккуратно укладывала свои чемоданы и подчеркнуто спокойно говорила:

— Ты большой мальчик, тебе виднее, и я перееду на свою квартиру. Только извини, полковник, возвращения не гарантирую. Тут уж, следуя твоей присказке, как карта ляжет.

Мария понимала, муж ее убирает из своей квартиры не просто так. Над ним нависла неведомая опасность, и он не хочет, чтобы Мария рисковала вместе с ним. Она все понимала, но злость унять не могла. Он должен рассказать, пусть не все, но объяснить. Соврать, в конце концов! Видимо, он и женился так быстро, чтобы в случае его смерти она, Мария Строева, унаследовала квартиру и машину.

Все это очень благородно, только делается не по-людски. Словно она не человек, он так решил, и все. Да и в реальность опасности Мария совсем не верила, считая происходящее лишь ментовскими штучками. Гуров сидел в кресле, вытянув ноги, курил, смотрел на жену сочувственно.

— Маша, у нас с тобой такие профессии. Я же ничего не говорю, когда ты улетаешь на съемки, неизвестно куда и на сколько?

— У меня нормальная профессия. — Мария закрыла чемодан, села на постель. — Всякий знает, у актеров бывают гастроли, актеры снимаются в разных городах. Чем ты занимаешься, нормальный человек понять не в силах. Я только человек. Возьми чемодан, отвези меня домой.

Мария надела пальто, вынула из кармана связку ключей, бросила на стол.

— Я не знаю, как тебе удастся заставить меня взять эти ключи в руки.

— Жизнь покажет, Маша, — Гуров поднял чемодан и пошел к двери.

* * *

...Пузырев открыл дверь купе мягкого вагона, внес два дорогих кожаных чемодана, уложил их под сиденье.

— А что я скажу маме? — спросила Настя.

— Я купил два билета, так что соседа у тебя не будет, — ответил он.

— Когда ты приедешь?

— Я напишу или позвоню. — Он вышел из купе, закрыл за собой дверь.

Он ждал ответа на свой звонок и много гулял. Однажды, желая сократить дорогу в парк, прошел между двумя разрушенными домами, натолкнулся на груды строительного мусора, собрался через него перелезть, но его остановил возглас:

— Гражданин, не лезьте туда. — К нему подошел Котов. — Вы испачкаетесь, можете порвать ботинки.

Убийца оглядел мента, уверенный: тот в рукопашной не продержится и минуты. Котов понял, убийца готов напасть, сделал шаг назад, сказал насмешливо:

— Если вы броситесь на меня, напарник прострелит вам ногу. — Котов указал взглядом на стоящего шагах в двадцати Валентина Нестеренко. — Валяйте, но вы можете и не выбраться из зоны. Там свои законы и власть.

Котов уже сожалел, что отступил, сказал все эти слова. Подобный исход был бы безусловно наилучшим. Убийца мгновенно взял себя в руки, оглядел кучу мусора, свою обувь, кивнул:

— Спасибо за предупреждение, — и пошел в обход.

— Мне сто лет, — говорил Гуров, расхаживая по кабинету. — Из них сто пятьдесят я работаю в сыске. А сейчас я, словно мальчишка, смотрящий по телеку захватывающий боевик, с нетерпением жду, а что же будет дальше? Какой номер у него заготовлен? Чего мы с тобой в нашем деле не знаем?

— Думаю, многого, — ответил Станислав, не разделявший оптимизма друга и начальника. — Ты знаешь, кто мы с тобой? Мы лишь высококлассные мастера-рукоделы. Как наши механики, готовые починить любую отечественную машину, имея в руках отвертку и гаечный ключ. Мы способны обнаружить неисправность, придумать хитрую новую деталь, даже выточить ее, поставить, и машина поедет. Но нас нельзя подпускать к современной иномарке. Мы можем лишь поднять капот и удивиться, как много в современной машине незнакомой нам электроники. В сегодняшнем мире мы даже не дилетанты. И то, что ты делаешь, обыкновенное тупое безумие.

— Согласен! В КГБ готовили универсальных спецов. Но я работал с их оперативниками, средний класс, не более, — ответил Гуров.

— Ты работал с операми, которые выискивали инакомыслящих и следили за иностранцами. Кадры для внутреннего использования. Ребята, изготовленные для работы за кордоном, совсем иные. А нелегалы-"ликвидаторы" вообще непонятные для нас люди. Лев Иванович, давай по-простому, спровоцируем драку, упечем его в зону за хулиганку, а там посмотрим.

— Если можно провоцировать одного, значит, можно провоцировать любого, — сухо ответил Гуров. — Мы с тобой не для того честно пропахали четверть века в сыске, чтобы изваляться в дерьме сегодня. Он живой человек. Он один, у него нет связей.

— Кто тебе такое сказал, дорогой полковник? Ответь, гений, кому он звонил из автомата? Убийца — выкормыш системы, а она жива. И не нам судить о его связях и помощи, которую он может получить извне! — Станислав повысил голос, что случалось крайне редко.

— И что ты предлагаешь? — спросил Гуров.

— Я сказал.

— А я не слышал! И закончим!

Убийца вернулся с прогулки, лишь взглянул на дверь квартиры, понял — у него побывали гости.

Он снял пальто и туфли, надел домашние тапочки, вошел в комнату, никаких признаков посещения квартиры посторонними не обнаружил, но он знал, где искать. Вынул из письменного стола средний ящик, нажал, где следует, задняя стенка отодвинулась. Достал из тайника плотный, довольно тяжелый конверт. Ключи от этой квартиры находились у его куратора, которого он никогда в жизни не видел. Он никогда с ним не разговаривал, а звонил на автоответчик, тогда он сказал: "Все данные на полковника главка МВД Гурова". И вот пришел ответ.

Он зажег торшер, сел в кресло, вскрыл конверт, вытряхнул из него две связки ключей от квартиры и машины Гурова, развернул три страницы печатного текста.

Неизвестный источник сообщал о дне И годе рождения Гурова, о его родителях, первой жене, которая сейчас проживает в Америке, даже ее адрес, который сыщик сам не знал. Рост, вес, физическая подготовка, умение владеть оружием и манера вести машину. Конечно, все о Марии, включая занятость в театре, имена и приметы поклонников.

Перечислялись рестораны, которые объект посещает, любимые блюда и напитки.

Целую страницу занимало подробное заключение об уме, реакции, иных психофизических данных, не забыли упомянуть об упрямстве, самоуверенности, но написали и об осторожности.

Убийца перечитал справку дважды, затем сжег в туалете, выпил граммов сто виски, принял таблетку снотворного и, несмотря на то, что было лишь шесть часов вечера, лег спать.

Поднялся он в два часа ночи, тщательно и неторопливо побрился, с удовлетворением отметив, что вернулись спокойствие и уверенность, всегда присущие ему перед началом "работы".

Он надел свежую рубашку, лучший костюм и английское пальто из тонкой шерсти, взял небольшой, заранее приготовленный чемодан и вышел из квартиры. Он вернется сюда только после окончания "работы", а сейчас необходимо побеспокоиться о железном алиби.

Он сел в стоявшие у дома "Жигули", отъехал, боковым зрением отметив, как метнулись на бульваре две тени, и ему стало смешно. Пока наружка доберется до своей тачки, пока созвонится с Гуровым и дежурным по городу, пройдет уйма времени. У него был четко спланированный маршрут ухода, но он оказался излишним, так как убийца оторвался от наружки изначально. Он не рванул к кольцевой, заехал в один неприметный двор в самом центре, позвонил в находившийся там гараж, двери раздвинулись. Человек, который его встретил, ничего не спросил, лишь указал на стоявшую в гараже "Волгу". Он оставил в "Жигулях" ключи, пересел в "Волгу" и неторопливо выехал в ночную Москву.

Как и ожидалось, он миновал посты ГАИ без приключений, километров через двадцать свернул на проселочную дорогу и вскоре остановился у заштатного пансионата. Сонная дежурная, недовольно бормоча, мол, некоторые не могут приехать, как люди, им надобно являться среди ночи, взяла у Пузырева карточку и паспорт, естественно на другую фамилию, вручила ему ключи от люкса. Когда ночной гость, услышав стоимость номера, молча кивнул, дежурная подобрела: пансионат был заселен наполовину.

Утром он развил бурную деятельность, знакомясь со скучающими обитателями, активно ухаживал за женщинами, щедро выставил коньяк и шампанское в честь своего приезда. Население засыпающего в осенней скуке пансиона оживилось.

Убийца строил свое алиби, обдумывая тактику и конкретные детали решающего броска.

Сообщение о том, что убийца из-под наблюдения ушел, Гуров выслушал равнодушно, сказал оперативникам, что рапорта можно не писать, пусть возвращаются по месту службы.

— Лопухи! — Нестеренко выругался. — Старшие опера, мать их в душу!..

— Не пыли, Валентин, — рассмеялся Гуров. — От тебя он бы ушел так же просто. В данном вопросе он нам не по зубам. Чтобы его удержать, нужно было иметь три скоростные машины, соответствующее количество людей.

Вошел генерал Орлов, махнул рукой на вскочивших оперативников, занял стул Станислава, буркнул:

— Молодой, постоишь, не развалишься.

— Я всегда крайний, просто удивительно. — Станислав присел на край ничейного стола.

— Мне дежурный по городу сообщил. — Орлов, никогда не употреблявший жвачку, взял пачку со стола, вытряхнул из нее пластинку, развернул, сунул в рот. — И какие у вас, господин полковник, соображения?

— Какие соображения, Петр Николаевич, не бином Ньютона, убийца действует по нашему сценарию. Он не может напасть, находясь под наблюдением, залег, думает, готовится. Убежден, все решится в одну секунду, кто быстрее.

— Умный, — Орлов покачал головой. — Я тебя невзлюбил с самого начала, когда ты мальчишкой пришел в МУР. Я тогда понял, ты слишком умный. И не смей мне говорить, что слишком умных не бывает!

— Петр Николаевич, поругаться мы можем и наедине, — ответил Гуров.

— Если бы я хотел видеть тебя одного, вызвал бы к себе. Люди нужны? Может, выставить у твоего дома наружку?

— Люди у меня есть. — Гуров оглядел присутствующих. — А наружку нельзя. Когда ловят щуку, никто не бросает в заводь камни, На своей машине мне больше ездить не следует. Петр, распорядись, чтобы ее поставили в наш гараж.

— Хорошо. — Орлов вышел из-за стола, тяжело зашагал к дверям, остановился, потер шишковатый лоб, словно вспоминая. — Хотел сказать, но тебе советы не нужны. Удачи! — Он вышел, аккуратно прикрыл за собой дверь.

— Слушай, Станислав, когда мы с тобой пахали в одной группе, Петр был майором или уже подполковником? — спросил Гуров.

— Не помню, — ответил Станислав. — Ты еще спроси, что было до Рождества Христова. Кажется, майором. А зачем тебе?

— Да вот сейчас подумал, он не изменился совсем. Только постарел. Ты другим стал, я тоже, а он — нет. Чудно.

— Лев Иванович, — сказал Котов, — полагаю, убийца попросит комитет выставить за вами наружку. Ему необходимо знать расписание вашего дня и схему передвижения по городу.

— Ошибаешься, Гриша. О его существовании знает один человек, руководитель секретного подразделения. Комитет никогда убийцу не признает, и людей ему никто не даст. Он для этой организации давно умер. Ему могут оказать анонимно какие-то услуги, сменить машину, например, не более того. ОН ко мне должен подобраться самостоятельно. Другой вопрос, что он знает, как это сделает, а мы не знаем.

А убийца жил в загородном пансионате, завел роман с пятидесятилетней дамой, которая влюбилась в него, словно девчонка. Она считала, что ее личная жизнь уже закончилась, и вдруг такой шикарный, умный и щедрый мужик. Рядом стреляли глазками девочки значительно моложе и симпатичнее, но ее внезапный любовник был неприступен и последователен.

Сегодня он пришел на завтрак в кашне, жаловался на горло, затем вместе со всеми смотрел телевизор. Убийца взял у медсестры марганцовку, сделал себе полоскание, попросил измерить температуру — оказалось, у него около тридцати девяти.

Через некоторое время большинство отдыхающих знало, что "душа общества" слег с тяжелейшей ангиной. Своей пассии он объяснил: горло иногда прихватывает, следует отлежаться, и все пройдет.

В четыре он проводил любимую до ее номера, сказав, что сейчас наглотается антибиотиков, примет снотворное и ляжет спать.

Его пожалели и расцеловали, он вернулся в свой номер, выключил телефон. Выждал еще минут тридцать. Когда совсем стемнело, оделся, запер дверь и выпрыгнул из окна в сад.

"Волга" его стояла в закрытом гараже, он хорошо заплатил, пояснив, что открытые стоянки он знает, уже был наказан. Ключ от гаража он приобрел за бутылку еще три дня назад.

Он вырвался из темного проселка на шоссе, через десять минут Москва встретила его яркими огнями.

Гуров ездил на служебной "Волге" Орлова, на "Мерседесе" Станислава, в "Жигулях" Нестеренко и Котова. Друзья-оперативники сопровождали сыщика постоянно, ни на минуту не оставляли одного.

Генерал Орлов освободил Гурова и Крячко от других дел, справедливо считая: чего-чего, а напряжения им хватает.

Кстати, уже через трое суток Гуров понял, что несколько переоценил свои силенки. Ему давно не тридцать лет, и нервы его лишь окружающим кажутся стальными, а наедине с собой ему порой несладко. Заметил это один Станислав и утром сказал:

— Лев Иванович, почему бы тебе пару дней не поболеть? Выпили бы, я бы с ребятами перекинулся в картишки, посмотрел бы "ящик". Интересно — в правительстве все друг другу взятки дают, головы отрывают.

Я эгоист и трус, люблю глядеть, как другие дерутся.

— Мысль недурная, — согласился Гуров. — Давай завтра, сегодня я уже прибыл на службу. Переговорю с Петром, возьмем пару дней. А сегодня у меня еще кое-какие дела.

Генерал Орлов готовился к совещанию у министра, принял Гурова накоротке, да и обсуждать им в принципе было нечего. На просьбу сыщика предоставить ему и полковнику Крячко двое суток отгула Орлов лишь кивнул:

— Рапорт можешь не писать. Сколько времени прошло с того дня, как Пузырев ушел из-под наблюдения?

— Пять суток, — ответил Гуров.

— Многовато. Подумай над этим. Может, он отказался и ушел из Москвы с концами?

— Всякое случается, Петр, — ответил Гуров. — Но он прожил нелегалом около двадцати лет. Тогда был молод, имел мощную "крышу". Думаю, он не захочет кончать свою жизнь таким образом.

— Хорошо, иди. Ты большой мальчик. — Орлов подвинул к себе бумаги с отчетами.

От безделья Гуров и Станислав за прошедшие дни отписали всю имеющуюся в их производстве документацию. В это утро они сидели за своими столами, Гуров чертил фломастером геометрические фигуры, Станислав смотрел в окно.

— А может, он все-таки убрался из Москвы? — как бы рассуждая сам с собой, произнес Станислав.

— Он рассчитывает, что мы так начнем думать, — ответил Гуров. — Если я прав и он бросится на меня, то он не шибко умен. Расчет прост и абсолютно ошибочен. Убить руководителя группы — и она постепенно рассыплется.

— Так группа действительно рассыплется, ты держишься на своем авторитете. Петр как начальник главка не может лично заниматься отдельным конкретным делом. Да ему и руководство не позволит. А я слишком мелок, чтобы вести разговоры с замминистра.

— Ты меня рано хоронишь, — усмехнулся Гуров.

— Дурак, я считаю варианты.

— Он не знает, что вместо меня получит тебя и Петра.

Зазвонил телефон, Станислав снял трубку.

— Слушаю вас внимательно, — передразнивая Гурова, произнес он.

— Станислав, здравствуй, Кулагин говорит. Передай своему шефу, не хочу с ним разговаривать, что парни Волоха утром взяли банк в Нагатине. Мы точно знали, что они готовятся к направлению на Вернадского. Шесть трупов. Все. Привет.

Гуров молча слушал по своему аппарату.

— Вот закончу с нашим делом, и я до этой падлы в МУРе доберусь. И сука сидит даже не на отделе, а выше.

— Мне твои мысли известны, и я не согласен, — твердо ответил Станислав.

— А зачем ты был бы нужен, если бы всегда со мной соглашался? — ответил Гуров. — У меня на четыре и на шесть назначены встречи с людьми. Я хочу их тебе передать.

— Не рано ты себя хоронишь?

— Лишь подстраховываюсь. Когда человек заполняет страховой полис, то не думает о пожаре и не собирается попадать под трамвай. Он ходит на работу, обедает, спит с женой, но знает — жизнь разнообразна.

— Интересная характеристика жизни, надо запомнить.

...В семь вечера оперативники на двух машинах подъехали к дому Гурова. Котов и Нестеренко переложили пистолеты в наружные карманы курток, вышли из "Жигулей", прошлись по тротуару. Вышел из "Мерседеса" Гуров, сказал Станиславу на прощание:

— Пока, жду тебя к завтраку.

Он открыл дверь подъезда, пропустил вперед Котова и Нестеренко, только затем вошел сам. Нестеренко в лифте поднялся на последний этаж, спустился пешком, кивнул, и Гуров с Котовым сели в лифт.

Сыщик подошел к своей двери, осмотрел ее, улыбнулся:

— У меня стальная дверь и сейфовые замки, проникновение в квартиру исключено, и меточки на своих местах.

— Лев Иванович, не будем повторяться, " все это уже слышал. Отдайте ключи и отойдите от двери. — Котов, который обычно говорил мягко, сейчас походил на воинского старшину.

Гуров отдал ключи, отошел в сторону.

Происходящее походило на фарс либо на игру мальчишек в разведчиков. Но сыщик на основании своего огромного опыта знал, сколько охраняемых людей погибло, нарушив элементарные правила из-за надоевшей повседневной занудности охранников.

Котов тоже это знал. Он открыл дверь, постоял на пороге, только затем вошел в квартиру. Гуров смотрел, как скрылся за углом прихожей опер. Шагнул следом, когда в квартире ударил выстрел.

Мысль быстрее света. Гуров мгновенно понял, что выстрелил Котов, так как пистолет убийцы был, конечно, с глушителем. Раз Гриша выстрелил, значит, он еще жив. Все происходило на уровне подсознания. Сыщик сделал два широких шага и прыгнул, вытянув руку с пистолетом.

Убийца не ожидал охранника, выстрелил в вошедшего человека автоматически, зная, что у Гурова отличная реакция. Котов выстрелил в ответ, падая, — пуля ушла в потолок. Heожиданный выстрел отвлек внимание убийцы, который лишь взглянул на стрелявшего; этого времени оказалось достаточно, чтобы Гуров пролетел прихожую и часть гостиной, врезался убийце в ноги. Тот рухнул на ковер, выронил пистолет. Гуров приподнялся первым и всадил две пули в руку и плечо Пузырева.

В квартиру уже вбегал Нестеренко. Боковым зрением он увидел, что Гуров держит в руках два пистолета, а убийца лежит, и бросился к Котову, который сидел, привалившись к дивану.

— Мы успели, — сказал он и выронил пистолет.

— Еврей проклятый! Держись! — Нестеренко судорожно крутил диск телефона.

Потом он сидел рядом с другом, поддерживая голову, и говорил:

— Я всегда знал, что ты лучший. Гриша, не закрывай глаза, слушай меня... Сейчас приедут.

Гуров снял с убийцы пиджак, перетянул плечо полотенцем, оставил лежать на полу. Ощупал воротник рубашки, секунду подумал, надел наручники.

— Больно, — неожиданно сказал Пузырев. — Падла, я не знал, что так больно.

— Как Гриша? — спросил Гуров, глядя на Нестеренко.

— Ништяк, полковник, ты не знаешь, какие мы живучие.

Нестеренко уехал с Котовым в госпиталь, убийцу увезли куда положено, Гуров остался в квартире один. Но вскоре прибыл Станислав, которого оповестил дежурный по министерству. Он стал готовить ужин и все время о чем-то говорил. Гуров молчал, от еды и от рюмки отказался и только после звонка Нестеренко, который сообщил, что операция прошла успешно и жизнь Григория вне опасности, Гуров протер лицо жесткими ладонями и сказал:

— Станислав, никогда не соглашайся, чтобы тебя охраняли.

Приехал Орлов, они сидели за столом, почти не ели и не пили, не знали, о чем говорить, радости не было. Оперативники чувствовали огромную усталость.

Эпилог

После окончания спектакля Мария вышла на улицу, к ней, как обычно, рванулись поклонники, но дорогу им преградил милицейский патруль. Капитан козырнул, сухо спросил:

— Гражданка Строева? Прошу в машину.

— А в чем дело? — Мария опешила. Театралы молча расступились, капитан вновь козырнул:

— Прошу! Я выполняю приказ!

Мария, вроде бы привыкшая в актерским розыгрышам, не успела сориентироваться, как ее посадили в знакомый "Мерседес", за рулем которого сидел Станислав в полковничьих погонах. Сильная рука обхватила актрису за плечи, сидевший рядом Гуров прошептал:

— Будешь дергаться, наденем наручники!

Content

Николай Леонов
Смерть в прямом эфире

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Эпилог