Литовченко Тимур

Диверсия, или Рассказ о полной жизни цивилизации одной галактики

ТИМУР ЛИТОВЧЕНКО

ДИВЕРСИЯ,

или

РАССКАЗ О ПОЛНОЙ ЖИЗНИ ЦИВИЛИЗАЦИЙ ОДНОЙ ГАЛАКТИКИ

...Тот еще не жил полной жизнью, кто не знал бедности, любви и войны. О. Генри

ГЛАВА 1. Война. Осада и плен

Ночью случились заморозки. К утру Профессор совсем окоченел. Ему даже показалось, что дыхание осело морозным налетом на ресницах. На самом деле у него просто слипались глаза (особенно средний). Приходилось все время протирать их. Но сквозь белесую пелену Профессору каждый раз мерещились горящие буквы: КАК? Как получилось, что загадочная цивилизация стерглов, обитавшая в соседней галактике, столь стремительно деградировала? Стерглы были глубоко симпатичны Профессору. Они тоже вели внутрипланетную войну, хотя по мелочам конечно, а не за высокие идеалы Тюльпанов. Но несмотря на подобную ""мелочность"" Профессор очень хорошо понимал их. Он даже иногда чувствовал себя более опытным старшим братом, просветленным высшими знаниями и снисходительно закрывающим глаза на забавы подростка. И он просто обязан был разобраться, почему гибли целые отряды стерглов, вооруженные мечами из высоколегированной стали, закаленной по всем правилам. Почему вымирали голодной смертью обширные области, утопавшие в пышных садах и тучных нивах. К сожалению, Алые почти не оставили Профессору времени на поиск ответа. Осада города близилась к сокрушительному финалу. Фронт отодвинулся далеко, рассчитывать на помощь не приходилось. Профессор дни и ночи просиживал в кабинете не смыкая глаз. Сейчас он почувствовал: согреться просто необходимо, иначе он умрет не от рук Алых, а от холода, так и не разгадав причины гибели стерглов. На столе у Профессора лежал их меч, широкий, короткий, с полированными плоскостями и чеканной рукоятью. Электричество надо было экономить для исследований, поэтому ученый решил наколоть щепок и разложить в углу кабинета на листе жести небольшой костер. Для такой работы больше подходил Дайси, но его мать лежала дома больная, и лаборант приходил только во второй половине дня. - Дайси! Дайси! - на всякий случай позвал Профессор. Лаборант не откликнулся. Тогда он поставил на середину комнаты старенький стул, сжал обеими руками меч стерглов, размахнулся и изо всех сил ударил по деревянной спинке. Лезвие меча разлетелось на несколько частей, словно было сделано из хрупкого стекла. Обломки посыпались на пол. Стул стоял целехонек, лишь в одном месте осталось несколько неглубоких царапин. Не веря своим глазам Профессор подобрал обломки и внимательно осмотрел их. Он также тщательно исследовал уцелевшую половину меча, даже проверил ее под микроскопом. Блестящие полоски не содержали ни единого намека на трещины. И тем не менее Профессор понял, что держит в руках разгадку тайны гибели стерглов. Наконец-то! Он вернулся к стулу и стараясь не пропустить ни единой подробности вновь ударил по спинке. Раздался треск дерева, в воздух взметнулось облачко пыли. Половина спинки упала к ногам ученого. На лезвии меча, конечно же, не осталось ни единой щербинки. Профессор вновь взмахнул обломком клинка, и под жалобный стон пружин стул развалился пополам. Он рубил еще и еще, увлекшись бил по обломкам стула, по полу и в стены, желая лишь одного: разломать проклятую половину меча и на глаза определить места разрушений. Тщетно! Старания ученого пропали даром. Наконец силы оставили Профессора. Но вместе с тем он почувствовал, что согрелся. Лишь теперь ученый вспомнил, зачем, собственно, стал рубить мебель. Он увидел также, что хотя стул расщеплен буквально на мелкие кусочки, сделано это довольно бестолково. Скрипнув от досады ушами Профессор выбрал из груды обломков половинку ножки, поставил ее вертикально и попытался отколоть несколько лучин для растопки. Стоило ему лишь слегка нажать на дерево, как от сломанного клинка вновь откололся кусок. Половинка ножки была целехонька. ""Неужели мне так и не удастся развести огонь?"" - с горечью подумал Профессор. Он стоял и яростно теребил холеную бородку. Что происходит в конце концов?! Почему сталь то ломается практически без усилия, то вдруг словно спохватившись вновь становится нормальной сталью? Кровь яростно приливала к голове, со стуком пульсировала в ушах, которые начинали противно поскрипывать. Чтобы охладить разгоряченный лоб Профессор прижал к нему сломанное лезвие меча. Немедленно ИЗ ЭТОГО СТРАННОГО ОРУЖИЯ в голову вползла мысль (так по крайней мере показалось Профессору): ""Сталь просто-напросто НЕ ХОЧЕТ подчиняться чужой воле. Когда пытаешься сломать меч, сталь твердеет. Когда стремишься разрубить дерево, она ломается"". Что и говорить, мысль была глупой. Профессор даже представить не мог, почему она возникла. Он не верил ни в бога, ни в черта, ни в приведения. А уж тем более в оживший меч. И несмотря на все это такая мысль очень хорошо согласовывалась с происшедшим. Поэтому Профессор от души возблагодарил Великого Черного Тюльпана, извлек из сейфа второй меч стерглов и некоторое время изучал его, подойдя к окну. Наконец он решился на небольшой эксперимент. В нижнем ящике стола хранился подарок его бывшего соученика, а ныне весьма известного рудознавца (известного НЫНЕ, если его еще не повесили Алые негодяи). Когда Профессор вынул подарок, разная железная мелочь со скрипом и перестукиванием заерзала во всех ящиках стола. Ученый положил меч стерглов на обломок магнитного минерала и прикрыл сверху белым бумажным листом. После этого извлек из радиоприемника маленький стеклянный баллончик, разбил его и высыпал невесомый черный порошок. Микроскопические частички рассыпались по бумаге ровным слоем, однако в некоторых местах его прочертили едва заметные сеточки белых зигзагов. Всю жизнь Профессор изучал преимущественно историю. Он почти ничего не понимал в физике и вряд ли смог бы самостоятельно произвести более тщательное исследование клинка. Тем более сейчас, когда перед лицом наступающего противника весь университет в панике разбежался. Остались лишь Профессор и Дайси: первый - потому что презирал Алых мерзавцев и их так называемого всемогущего вождя, второй из-за больной матер и... Кстати, где же он? - Дайси! Дайси...- позвал Профессор требовательно, но не без нотки покровительства в голосе. Выждав немного, повторил почти безнадежно: - Дайси. Лаборант неожиданно возник в дверях. - Она умерла,- сообщил юноша голосом полным слез и едва слышно шепнул: Мама... Профессор был искренне смущен. Лаборант безудержно рыдал, крупные слезы катились по лицу из всех трех глаз, а Профессор вспомнил чопорную сухонькую женщину, которая стояла рядом с сыном и застенчиво лепетала: ""Как вы думаете, господин мой, Дайси станет великим ученым? Он такой скромный... А мой покойный муж только об этом и мечтал"". - Мама умерла,- повторил Дайси сквозь всхлипывания. - Это весьма печально, мой дорогой,- сказал Профессор. На окраине города ритмично заухали тяжелые станковые ядрометы. Через окно было видно, как в небо взвились гигантские языки пламени. - ВСЕ очень печально,- как бы обобщил Профессор и тут же вспомнил, о чем, собственно, хотел просить Дайси.- Печально и то, что я, так сказать, едва не замерз. Я понимаю ваше состояние, дорогой, но все же прошу об одной услуге. Вот меч. Будьте любезны, наколите побольше лучин для растопки. Лаборант слепо повиновался. Профессор внимательно следил, как тот нетвердым шагом приблизился к куче обломков, взял первый попавшийся... и едва Дайси приступил к делу, клинок стерглов раскололся. - Ой, простите меня. Я сегодня такой неловкий... Мамочка, мамочка... Лаборант залился слезами. Он явно не чувствовал НИЧЕГО НЕСУРАЗНОГО в происшедшем. - Пустяки, мой дорогой. Возможно, вы обладаете гораздо большей силой, чем кажется. Профессор вынул из пальцев безразличного к окружающему Дайси остатки меча и поднес их к магнитному рисунку. Разломы довольно точно совпадали с белыми линиями. - Вот что, Дайси, разыщите где-нибудь тиски и напильник и соберите с поверхности разлома порошок для анализа. Канонада за окном усилилась. Профессор подумал немного и с настойчивой лаской прибавил: - Да поживее, мой дорогой. Однако Дайси не был в состоянии найти мастерскую без посторонней помощи. Профессору пришлось отвести его на первый этаж. Пока лаборант работал, ученый вернулся в кабинет, сел за свой любимый стол, нежно провел ладонью по его блестящей полированной поверхности и придвинув поближе портрет Великого Черного Тюльпана некоторое время благоговейно созерцал священное изображение. Аккуратно огладил свою бородку лопаточкой (точная копия ЕГО бородки), прическу (почти точная копия ЕГО прически, насколько позволяла плешь). Извлек из ящика план города и разложил на столе. В кабинет вошел Дайси с приготовленным порошком в бумажной салфетке. Профессор немедленно выхватил из мелко дрожавших пальцев лаборанта драгоценный порошок. Насыпав его тонким слоем на предметное стекло, прикрыл вторым стеклом и поместил под микроскоп. Впрочем, все способы исследования, какие в состоянии был измыслить Профессор, ничего особого обнаружить не позволили. Тщетно ученый менял увеличение, угол обзора, освещал образец рентгеновскими, ультрафиолетовыми и инфракрасными лучами, подносил кусок магнитного минерала. Презрительно высунув языки поскрипев на прощание ушами, Ее Величество Тайна самым неприличным образом ускользнула от Профессора. Наконец он выключил раскалившийся микроскоп и вернулся к столу. Лаборант спал тут же на стуле у стены. Во сне он поминутно охал и всхлипывал. Чтобы дать возможность подсознанию спокойно поработать, Профессор решил заняться пока планом города. - Дайси, дорогой, я предлагаю вам прогуляться по улицам и расспросить, где конкретно идут бои. Честное слово, я теряюсь от неопределенности нашего положения. А вы заодно, так сказать, развеетесь. Дайси вышел из комнаты пошатываясь. После ухода лаборанта Профессор внимательно изучил горизонт из разных окон, потом отметил на плане места пожаров и очертил примерную дислокацию осаждающих. Что ж, надо полагать, в запасе у него были по крайней мере сутки. Ученый с кряхтением направился к микроскопу, чтобы продолжить поединок с упрямым порошком стергловской стали. Для начала он решил обработать его легкой кислотой и повторно осмотреть в лучах ультрафиолета. Всю жизнь, до самого последнего времени Профессор имел дело в основном с глиняной и деревянной посудой. Будь он металловедом, а не историком, он без сомнения придумал бы лучший способ анализа. Впрочем, вся эта возня, скорее напоминающая игру в науку, чем серьезное исследование, не имела смысла. С другой стороны, почему бы не поиграть напоследок, если завтра тебя, скорее всего, убьют... Профессор извлек образец из микроскопа и попытался разнять предметные стекла, но тут же обнаружил, что порошок между ними исчез неизвестно куда, асами стекла склеены. Ученый вскочил и обернулся. Ему померещилось, что он не один в лаборатории. Сзади никого не оказалось. Тем не менее Профессор несколько минут торопливо ходил по пустым коридорам и кабинетам со сжатыми кулаками, спрашивая себя: кто посмел испортить образец, ссыпав порошок и склеив предметные стекла? И чем это он их склеил? Когда раздражение улеглось, ученый вернулся к микроскопу. Дрожь пробегала по телу, пока Профессор повторял процедуру исследования, надеясь все же обнаружить шов. Ее Величество Тайна явно сменила гнев на милость и вернулась. Во всяком случае клей, намертво соединивший предметные стекла, оказался до того прозрачен, а слой его был настолько тонок, что не видно было ни малейшего следа шва. Профессор устал. Он вынул предметное стекло из микроскопа и принялся бездумно играть им, подбрасывая на ладони. Потом неизвестно зачем зажал его веком среднего глаза наподобие монокля и скорчил гримасу, изображая самую ненавистную в мире личность - презренного Алого Тюльпана. Так он, помнится, баловался еще подростком... Тут стекло бутафорского монокля начало мутнеть. Профессор быстро извлек его из глаза и не успел подумать: ""Это что еще за фотохимия?!"" - как оно окончательно сделалось матовым. Ее Величество Тайна на секунду высунулась из стекла, с озорством посмотрела на ученого и интригующе прошептала: - Эй, господин историк, а не порошок ли стергловской стали склеил стекла? Не превратился ли он сам В СЛОЙ СТЕКЛА? Профессор не помнил, как добрался до кабинета. Когда он очнулся от сомнамбулической замороженности, то обнаружил, что сжимает в руках старинную бронзовую ступку. Интересно, что за белый порошок в ней? Ученый напряг память. В мозгу мелькали обрывки смутных ощущений. В горле першило. Неужели он спустился в университетский музей, снял с витрины ступку и истолок в ней предметное стекло?.. Кажется, так и есть. Вот номерок на донышке ступки. Раньше в таких посудинах приготовляли лекарства. А теперь? Что он хочет сделать теперь? От досады Профессор заскрипел ушами. Конечно же, необходимо поставить контрольный эксперимент! В течение следующих полутора часов, пока в стеклянной пыли лежали три гвоздя и клочок бумаги, ученый лихорадочно сопоставлял факты и проверял логичность выводов. Итак, оружие стерглов ломается от малейшего удара. Предметное стекло мутнеет, если через него пытаться смотреть. Порошок стали исчезает, хотя никто не вынимал образец из микроскопа. Все это обнаруживается, если действия НЕПРЕДНАМЕРЕННЫЕ. При попытке НАРОЧНО сломать меч или рассмотреть шов клея никаких аномальных явлений не возникает. Если же действия непреднамеренные, ОСНОВНАЯ ФУНКЦИЯ ПРЕДМЕТА моментально нарушается: сталь ломается, идеально прозрачное предметное стекло мутнеет. Гипотеза такова: причина всему - атомы, из которых состоит оружие стерглов, а теперь и стеклянный порошок. Надо бы записать эту мысль. Профессор пошарил в ящике стола, ничего не нашел. Тогда он вынул клочок бумаги из ступки, отряхнул от порошка и вывел крупными буквами: ПРИЧИНА - В АТОМАХ. Едва ученый поставил точку, лист бесшумно лопнул точно по линиям букв. Конечно, чего-то похожего следовало ожидать, однако ученый отшатнулся и часто-часто заморгал всеми тремя глазами. Пожалуй, теперь незачем заставлять Дайси забивать гвозди в стену. Можно считать, что безумно-гениальная идея насчет атомов полностью подтвердилась. - Они заняли окраины, прорываются сюда. У лаборанта был такой жалкий вид, что Профессор поспешил отвернуться. Не хотелось портить торжественность минуты. Его взгляд остановился на портрете бессмертного Черного Тюльпана, и лишь тогда ученый осознал, сколь великое открытие даровала ему судьба. - Вы верите в победу, Дайси? - прошептал ученый, едва сдерживая клокотавшие в груди чувства и яростно теребя бородку. - Какая победа? Нас убьют, может, сегодня вечером... Или завтра. Мы умрем как... мамочка,- лаборант всхлипнул. - Ошибаетесь, Дайси,- произнес Профессор растягивая слова и крикнул так, что задребезжали оконные стекла: - МЫ ПОБЕДИММММ!!! Лаборант попятился к стене. Он решил, что бедный добрый Профессор сошел с ума от ужаса перед полчищами осаждающих. А счастливый ученый между тем истово шептал слова благодарности, обращаясь к портрету бессмертного Черного Тюльпана. Потом бросился к салфетке, где лежал приготовленный лаборантом порошок. О нежданная радость! Порошка почти не осталось, зато над ним образовалось несколько листов точно такой же бумаги, из которой была вырезана салфетка. - Оружие! Вот наше оружие! - вопил Профессор размахивая листами, которые всего два часа назад были стальным порошком.- Мы победим, мой дорогой, непременно победим Алых. Но для этого вы должны как можно скорее спуститься в сад и нарезать охапку розог. Дайси тихонько заскулил и сломя голову бросился во двор. Он старался не оглядываться на Профессора, который столь неожиданно спятил. Ученый же устроил в кабинете настоящий погром, пока искал веревку. Было похоже, что тут уже побывали Алые негодяи или службисты из Комиссии по инакомыслию. Наконец он махнул на все рукой и сорвал шнур, на котором висели гардины. Профессор никогда не жадничал и не забывал о ближнем, поэтому прежде всего аккуратно разрезал шнур пополам, а затем тщательно втер в обе половинки остатки стального порошка. Как раз когда он окончил эту незамысловатую операцию в дверь осторожно вошел Дайси с розгами. Он смотрел на Профессора с нескрываемым ужасом, словно тот был одним из Алых захватчиков. - А, Дайси! Спасибо, огромное спасибо. Вот вам веревка. Нет, что вы, мой дорогой! Ни в коем случае не сейчас. Приберегите веревку для Алых. Пусть они вешают вас непременно на ней. Услышав эти слова несчастный лаборант помчался прочь, жалобно вопя и роняя прутья розог. Веревку он все же не бросил. - Дайси, Дайси, подождите! Я же не приготовил розги. Однако Профессор не догнал перепуганного юнца. Расстегнув ворот одежды и яростно обмахиваясь ладонью, он наблюдал из распахнутого окна, как лаборант несется не разбирая дороги по пустынной аллее чистенького университетского садика навстречу взрывам и дыму. ""Так и будет бежать, пока не попадет к Алым. А там... да поможет ему веревка и бессмертный Черный Тюльпан!"" - подумал Профессор. Отдышавшись, он собрал рассыпанные розги и принялся старательно натирать каждый прутик стеклянным порошком. Потом завязал розги вместе с веревкой и листами бумаги в узелок, растянулся на стареньком диванчике в соседней с кабинетом комнате, положил узелок под голову и преспокойно заснул. Это был единственный житель города, который спал в тот вечер несмотря на приближающийся грохот тяжелых ядрометов. Профессору снились Ее Величество Тайна, Великий Черный Тюльпан и окончательная и бесповоротная победа бессмертного Черного дела. И еще ему снилось, как стальной и стеклянный порошки атом за атомом, молекула за молекулой превращаются в структурные единицы веревки, бумаги и прутьев... Проснулся Профессор от страшного удара, расколовшего дверь кабинета пополам. Едва он успел вцепиться в узелок, как в комнату ворвались Алые солдаты. Один из них схватил ученого за шиворот, пинками выгнал в коридор и спустил по лестнице к парадной двери университетского корпуса. Остальные перевернули любимый полированный стол Профессора, в бешенстве растоптали портрет Черного Тюльпана, обыскали кабинет. После этого выскочили в коридор и принялись стрелять во все стороны зажигательными зарядами. Когда плененный Профессор украдкой взглянул через плечо, здание университета уже вовсю пылало. Алый солдат гнал его без передышки до самой площади имени Черного Тюльпана. Профессор бежал рысцой. Он совсем запыхался и нисколько не ощущал холодка ночи. По дороге к площади он лишь однажды шепнул: - Я сдаюсь. Я понял свое заблуждение и желаю работать на благо великого Алого дела. Провожатый стукнул Профессора рукояткой ядромета по голове и строго прикрикнул: - Давай-давай, вол ученый! Нет у нас времени на таких предателей как ты. И без того засиделись у вашего паршивого городишки. Веревка всех исправит. ""Значит, казнят всех подряд. Что и требовалось доказать, "" - подумал Профессор и успокоился: узелок он сжимал изо всех сил. В центре площади в отсвете пожарищ поблескивали обломки оскверненного изображения Великого Черного Тюльпана. У подножья больших крепких деревьев работа шла полным ходом. Веревок конечно же не хватало. Запыленные лица Алых солдат были исчерчены дорожками пота (даром что все они были здоровенные парни!). Алые едва успевали снимать и оттаскивать в сторону повешенных, чтобы освободить петли. Конвоир толкнул Профессора в хвост одной из длинных очередей, в которой женщины жалобно скулили под прицелом многозарядных пружибоев и гаркнул: - А вот этот в университете сидел! Болван! Алые захохотали. Их капрал заметил в руках ученого узел и рявкнул: - Эй, ты, веревку притащил, что ли? Дай сюда! Надоела эта волокита. - Конечно, конечно есть веревка,- Профессор старался говорить льстиво и улыбаться угодливо, насколько ему позволяла ненависть.- Я знаю и свято чту обычаи войны. - Чтишь обычаи! - презрительно фыркнул Алый капрал, развязывая узелок.Эй, ребята, да тут и розги! Ты что же, вонялка старая, оборваться надеешься? А вот я сам тебя и повешу сейчас! Учти, я на такие штучки мастак. Тогда и поглядим, кто из нас идиот. Алые чрезвычайно развеселились, а ученый, несмотря на предрешенность исхода, не на шутку перепугался. Мелкими неверными шажками он приблизился к капралу. Тот степенно, со знанием дела проверял веревку на прочность. Глядя на натянувшийся струной между громадными кулачищами шнур от гардин Профессор на всякий случай молил Великого Черного Тюльпана о прощении. Когда петля обвила шею, он крепко зажмурился. Капрал дернул за веревку. Ноги Профессора отделились на миг от земли... и он тут же мешком упал вниз. Рядом на чем свет стоит ругался Алый капрал, яростно вертя в руках обрывок веревки. - Все... Теперь экзекуция...- прохрипел задыхаясь Профессор. - Что-о?! Думаешь, что как оборвался, так я не могу повесить тебя во второй или в третий раз? - загремел капрал. - Но священные обычаи войны...- начал было ученый. Точным ударом сапога капрал разбил ему губы и без дальнейших объяснений принялся тщательно связывать лопнувшую веревку. Когда же Профессор вновь благополучно свалился на землю, он сложил веревку вдвое и перебросив через толстую ветку для пробы повис на ней. Однако и это не помогло. Профессор сидел у ног своего мучителя, надсадно кашлял и с мольбой смотрел на него выпученными глазами. - Ладно, очкарик, такое твое поганое счастье,- хмуро буркнул капрал, сжал в кулаке пучок розог и угрожающе пробормотал: - Но теперь скидывай штаны... и держись! Запорю... Профессор неожиданно обнаружил, что не предусмотрел в своем хитроумном плане борьбы одной досадной ""мелочи"". После неудачного повешения пленника полагалось высечь розгами и отправить в лагерь. И вот теперь ему предстояло обнажить известные части тела и лечь. Эта процедура была бы сносной, если бы не присутствие женщин. Спору нет, каждая из них мечтала оказаться на месте Профессора, и пока незадачливый ученый расстегивал одежду, эти несчастные все как одна уставились на него. - Давай-давай,- ехидничал Алый капрал, который заметил нерешительность Профессора и с видом непобедимого превосходства поигрывал розгами, скручивая их кольцом и похлопывая себя по руке.- Уж я тебе всыплю, висельник сопливый! Мало не покажется. Кровь прилила к голове Профессора так, что уши затвердели и противно скрипнули. Испытывая муки стыда, сравнимые разве что с терзаниями при виде поруганных остатков изображения Черного Тюльпана, ученый лег у ног капрала. Розги с диким свистом рассекли воздух. Но стоило прутьям коснуться тела Профессора, как они дружно сломались. Взрыв ярости Алого капрала напоминал залп батареи тяжелых ядрометов. Он изо всех сил пнул лежащего в соответствующее место и принялся извергать потоки отборной ругани. Самым ласковым словосочетанием, которого удостоился ученый, было ""заговоренная задница"". И все же капрал был порядочной дубиной. Он явно не верил в преимущества могучей позитивистской науки, зато трепетал перед колдовством и магией. Во всяком случае он как можно тщательнее скрутил Профессору руки его же собственным поясом и выкатив глаза шепнул солдату-конвоиру: - Эй, поглядывай за этим, чтобы не шептал чего, не плевал и не махал руками, хоть и связанными, не то такое буде т... Благодаря ""предусмотрительности"" капрала по дороге в ближайший лагерь Профессора не били, не ругали и вообще старались не трогать. К месту назначения ученый прибыл в самом радужном настроении. Едва он пересек границу окружавшего барак силового поля и почувствовал, что руки его свободны, как сразу же принялся осуществлять намеченный план. Вынув из кармана сложенную в несколько раз бумажную салфетку, он подошел к первому встречному заключенному и с самым невинным видом спросил: - Простите, любезный, не подскажете ли вы, где здесь... э-э-э... отхожее место? Заключенный по кличке Лысый N5 тупо уставился на Профессора, потом сгреб его в охапку и принялся что было силы трясти. Лысый N5 объяснил, что терпеть не может ""всяких вонючих штатских"", которые предали великое Черное дело и добровольно отправились в лагерь, а не угодили за силовое поле в беспамятстве, контуженные в честном бою. - Отдай бумажку сюда, ублюдок! Твой зад не достоин ее! - рявкнул напоследок Лысый N5, вырвал салфетку из рук ученого и гордо удалился под хохот всего барака. Профессор пытался изо всех сил сдержаться, но все же не смог не разгладить гордым жестом бородку лопаточкой (которой как и прежде весьма гордился несмотря на засохшую в ней кровь и пыль). Лысый N5 наверняка отправит бумажку по назначению. А так как из содержимого канализации вырабатывают самые лучшие удобрения, то можно не сомневаться, что замаскированные в бумаге атомы стергловской стали отравят продукты Алых. Радужное настроение не покидало ученого. С удовольствием выхлебав полмиски баланды он до глубокой ночи возил полные тачки руды к огнедышащему жерлу плавильной печи с такой легкостью, словно вдруг помолодел лет на пятнадцать. Несколько раз его сбивал с ног вездесущий Лысый N5. Грозно вращая всеми тремя глазами и вовсю скрипя ушами он рычал: - Ты для кого стараешься, изменник вонючий?! Впрочем, Профессора это нисколько не волновало. С первой же тачкой руды он отправил в печь еще одну порцию стергловских атомов в виде салфетки и гвоздя, который его лаборант так и не забил в стенку и который был машинально опущен в карман еще в университетском кабинете. Совесть Профессора таким образом была чиста: оружие Алых обязательно сломается в бою. Вечером, когда изнуренные каторжной работой пленники спали, сжатые силовыми линиями, а Огромный Грюк, охранник барака, поминутно клевал носом, ученый бодрствовал. В угнетающе душной, затхлой тьме ему мерещились яркие, красочные картинки всетюльпанской победы бессмертного Черного дела. В этих безумных грезах сам Величайший из великих Черный Тюльпан извлекал из пропасти небытия его имя и твердой рукой чертил это имя на скрижалях истории. Тогда восторг и слезы начинали душить Профессора, он громко кашлял, Огромный Грюк вскакивал, грозно поводил ручным ядрометом и сыпал отборной руганью. Посреди ночи в барак втолкнули вновь прибывшего заключенного. Что-то знакомое было в его неловких движениях, во всей его тощей фигуре. Когда заключенный со стоном повис в силовом поле слева от Профессора, тот с огромной радостью узнал во вновь поступившем Дайси. Дождавшись, чтобы потревоженный охранник задремал и с трудом преодолевая сопротивление силового поля Профессор подтянулся к лаборанту и тронул его за плечо. Дайси слабо застонал. Подготовленная Профессором веревка действительно спасла его от немедленной смерти. Но он не взял розги, поэтому экзекуция не прошла столь же безболезненно. У несчастного был сильнейший жар, вся спина распухла и горела. Дайси то и дело начинал бредить и звать мамочку, которая умерла во время осады. Очнувшись в очередной раз принялся умолять Профессора помочь ему. Ученый отвернулся, будучи не в силах видеть страдания Дайси. И тут ему в голову пришла великолепная мысль. В конце концов к чему дальше задерживаться в лагере... и вообще В ЖИЗНИ? - Хорошо, мой дорогой. Я спас вас от петли, облегчу вашу участь и теперь. Профессор достал из кармана последнюю салфетку, разорвал пополам и протянул одну половинку лаборанту. - Съешьте вот это. Съешьте, мой дорогой. - А... поможет? - с сомнением спросил тот. - Я же спас вас один раз. Дайси с трудом разжевал и проглотил бумагу вслед за Профессором. - Отлично, мой мальчик,- похвалил ученый и во все горло заорал: - Ну, что тут еще можно съесть? Огромный Грюк проснулся и с яростными воплями бросился к ним. Через несколько минут разбуженные заключенные выстроились перед бараком и сонно моргая смотрели на Профессора и Дайси, которые корчились у их ног и жалобно стонали. Разозленный охранник прохаживался перед строем и назидательно орал: - Вы, Чернотюльпанские выродки! Я вам попрячу жратву по карманам! Я вам пожую корки, когда всем положено подобрать сопли и дрыхнуть! Эй, сброд! Всем смотреть на этих свинячьих подонков! Я отправляю их на бензин. НА БЕНЗИН!!! Немедленно! Пусть на них поездят наши машины во славу непобедимого Алого Тюльпана и на погибель вам, крысячье отродье! И так будет с каждым ублюдком, кто не выполнит мой приказ, не будь я Огромным Грюком! Когда приговоренных вели к центробежной фильеродавилке для предварительного измельчения, лаборант шепнул Профессору: - Что вы наделали! Разве это облегчение? - Конечно, мой дорогой,- бодро отозвался ученый.- Я совершил ошибку, спасая нас от повешения. Простите меня за это, ведь вы сильно пострадали от экзекуции. Я просто не представлял себе, сколь непереносимо лагерное существование. Зато теперь мы умрем. Разве это не облегчение? Дайси всхлипнул: он боялся фильеродавилки. - Ничего, мой дорогой, пустяки. Это случится почти мгновенно. В конце концов всех здесь отправляют на бензин, живых ли, мертвых. Конечно, наши недра настолько богаты органикой, что это бессмысленно. Это капля в море. Но не все ли равно? Зато... Профессор вовремя замолчал, но мысленно все же продолжил: зато уж бензин мы делаем просто превосходно, и все до единой органические молекулы наших бренных тел пойдут в дело. И бумажки из наших желудков тоже превратятся в бензин... Перед тем как люк фильеродавилки опустился над ним ученый хитро улыбнулся и в последний раз в жизни гордо разгладил свою бородку лопаточкой. Несмотря на довольно жалкое состояние после мытарств Профессора она все еще сохраняла отдаленное сходство с бородкой САМОГО Черного Тюльпана.

ГЛАВА 2. Война. Оружие

Отряд продвигался по густому лесу медленно и осторожно. Мрачные тени от лиан-сеток, нависших низко над заросшей ползучими растениями дорожкой, иногда совершенно скрывали настороженные лица новичков. Только вчера они были выпускниками ускоренных курсов Школы загонщиков имени Алого Тюльпана. Сегодня же их бросили на поиски рассеянных остатков Пятой Колонны Седьмого Лепестка Черного Тюльпана. Суровы были лица немногочисленных капралов-ветеранов. Они злостно нарушали строевую дисциплину, постоянно нашептывая новичкам: - Будьте внимательны! Черные крысы могут прятаться где угодно, даже за стволом во-он того деодеда или под корнями вот этой старой пихтоты. Всем протереть свои паршивые гляделки, если не хотите, чтоб Черные провертели лишние дырки в ваших и без того дырявых кочанах! Командир не пресекал подобных безобразий, так как сам еще был необстрелянной ""зеленкой"" и не знал иных средств наказания, кроме гауптвахты и нарядов на очистку эфира от радиопомех. Впрочем, можно было послать всех нарушителей в дозор. Однако это было неразумно: должны же и в самом отряде оставаться опытные бойцы! Новички скрипели огромными хрящеватыми ушами от досады, потому что и без этих наставлений были до изнеможения, до помрачения в глазах бдительны. И новенькое оружие бдительно похлопывало их по спинам, затянутым в новенькие, с иголочки мундирчики, как бы говоря: ""Слушай! Смотри!"" И развевающееся в голове отряда знамя Алого Тюльпана настойчиво внушало: "" Не спи на ходу! Будь бдительным!"" А капралы к тому же подливали масло в огонь, отчитывая новичков: - Почему уши не смазываете, болваны?! Останетесь вот без ужина разок, так и будете себя в порядке держать! Неожиданно чрезвычайно внимательный Помощник очень кстати обратился к неустанно осматривающему непроглядные заросли ежовника Командиру: - Пора, однако, принимать доклады дозорных. ""Ишь ты, доклады дозорных! В дюдюльку эти доклады тебе и тебе,"" подумал пузатый Фельдфебель, шедший позади них нестроевым ветеранским шагом вразвалочку. И еще он подумал, что с желторотыми командирами можно навоевать Черный Тюльпан знает что, так как поимку проклятых вражьих выродков они планируют по каким-то ослячьим схемам, которые выдумывают тыловые козлы-генералы в их бараньих школах. - В самом деле, донесения запаздывают вот уже на восемьдесят шесть секунд,- озабоченно сказал Командир. ""Восемьдесят шесть раз тя по башке"",- подумал Фельдфебель. Больше он ничего не успел подумать, потому что в тот же миг в грудь Помощника вонзился патриотический черный тетразубец, конец которого был выполнен в виде ненавистного тюльпана. Командир растерянно замер над бьющимся в агонии Помощником и, как успел заметить Фельдфебель, наложил полные штаны. Но не таков был Фельдфебель по прозвищу Пузатый Тык. - К бою!!! - взревел он во всю луженую фельдфебельскую глотку. - Развернуться...- очнулся от столбняка Командир. Однако тут грянул выстрел из ядромета, который тащили трое Черных, давно уже без лишнего шума пристроившихся в хвост отряда. Ядромет был крупнокалиберный, поэтому результаты выстрела выглядели впечатляюще: заряд вышиб из Командира дух вместе с потрохами, и он с порядочной дырой в груди отлетел далеко вперед и остался висеть запутавшись в низко росшей лиане-сетке. - Да здравствует Черный Тюльпан! - рявкнули смельчаки-смертники. Загонщики (даром что ""зеленки""!) моментально сообразили, что стычка идет не в нужном им русле и нацелили на смертников ядрометы. Бросив на землю бесполезное оружие эти трое расправили плечи и гордо, с сознанием до конца исполненного долга подставили грудь под вражеские дула. Пузатый Тык на мгновение залюбовался героями... но только на мгновение. Мысленно моля Великого Алого Тюльпана о такой же монументальной кончине Фельдфебель рявкнул: - Пли!!! Центр отряда скрылся в густом дыму. Когда же дым рассеялся, глазам загонщиков открылась ужасная картина. По совершенно непонятной причине все ядрометы взорвались в руках стрелявших. От залпа погибло множество загонщиков, еще больше было ранено. Осколками ядрометов убило и двух смертников. Третий же зажал ладонью левый глаз и непонимающе хлопал двумя оставшимися, как бы спрашивая: ""Почему я до сих пор жив?!"" И тут словно разбуженные грохотом злополучного залпа из зарослей ежовника с громкими воплями начали выскакивать солдаты разгромленной Пятой Колонны Седьмого Лепестка Черного Тюльпана. Они были весьма жалки на вид: грязные, в изодранных в клочья мундирах, с блеском трехдневного голода в глазах. Пружибоев у них не набралось бы и десятка, а ядромет, из которого смертники стреляли в Командира загонщиков, вообще был единственным. Поэтому черные солдаты в основном сжимали в руках патриотические тетразубцы и действовали ими как пиками. - Ах вы смердюки недобитые! - Завопил Пузатый Тык.- Вы еще рыпаетесь?! А ну огонь по мерзавцам! Огонь, скотские свиньи! Фельдфебель раздавал пинки и тычки налево и направо (на что был великим мастером, ибо недаром носил прозвище Тыка!). Под его ударами загонщики валились на землю и недружно стреляли по врагам. В некоторых ядрометах произошел перекос заряда, в других сломались затворы, однако большинство опять взорвалось. - Ура Черному Тюльпану! - загорланили ободренные столь неожиданным успехом нападающие и набросились на ослепленных и оглушенных загонщиков. Панический ужас охватил юнцов. Они в отчаянии роняли наземь ядрометы и затыкали уши, чтобы не слышать воплей гибнущих товарищей. И тут же сами становились добычей Черных. - В р-р-рукопашную!!! - ревел Фельдфебель. Однако приемы рукопашного боя преподавались на ускоренных курсах из рук вон плохо. Для рукопашной годились лишь немногочисленные ветераны-капралы. Но именно они первыми стреляли из ядрометов, первыми и погибли. - Не сдаваться!.. До последнего!..- орал Пузатый Тык, все еще пытаясь справиться с полудюжиной врагов, когда остальных загонщиков уже развешивали на обрывках лиан. Какой-то тощий нескладный солдат из Черных бросился ему под ноги. Бравый Фельдфебель споткнулся и рухнул на землю. Тут уж нападающим удалось наконец скрутить его. Неожиданно возникшую проблему казни (Пузатого Тыка не выдержала бы ни одна лиана) решили просто. Окружив его кольцом, выстрелили в упор из всех имеющихся пружибоев. Утыканный черными тетразубцами Фельдфебель простонал: - О Всемогущий Алый Тюльпан, почему я подох так бесславно...- и испустил дух. Едва с Пузатым Тыком было покончено, смертник с выбитым глазом крикнул: - А ну всем строиться! Черные солдаты, молча и безоговорочно признав его командирские права, вытянулись в длинную шеренгу. Командир неторопливо прошелся перед строем. Здесь стояли лихие парни, тертые калачи и стреляные воробьи, которые сумели не попасть в плен, выдержать многодневные лишения и сохранить верность правому Черному делу. Конечно, выправкой и внешним видом они не блистали, зато умением... - Командир Двуглазый Вепс,- сказал кто-то за спиной Командира и хихикнул. Несколько солдат фыркнуло в ответ. - Это у кого там недержание языка? - с интересом спросил Вепс. Из шеренги выступил тощий нескладный солдат. Командир подошел к нему, оторвал рукав его мундира и аккуратно перевязал выбитый глаз. Потом долго и тщательно рассматривал тощего и наконец сказал: - Дурацкие твои шутки. И дерешься по-дурацки. Значит будешь Обозным Дурачком. Все дружно захохотали. Кто-то тут же отвесил вновь назначенному подзатыльник, на что тот весело и бодро (как и положено приличному Дурачку) рявкнул: - Ух ты! Командир подцепил носком ботинка и подтолкнул к ногам Обозного Дурачка разорвавшийся ядромет Алых (ибо кто же доверит дураку годное оружие?!). Когда тот нагнулся, чтобы поднять ядромет, то едва устоял на ногах от доброго пинка. Солдаты вновь захохотали. - Пшел на место! - рявкнул Двуглазый Вепс. Обозный Дурачок ответил конечно же невпопад: ""Даешь!"" - и затрусил к обозу. Вполне довольный местью за обидное прозвище Командир провозгласил образование Летучего отряда имени Черного Тюльпана по Истреблению Всех До Единого Алых скотов, назначил двух Помощников и велел подсчитать потери и трофеи. - Потери двое убитых,- доложил Первый Помощник и поперхнулся черствой коркой, которую пытался тайком жевать. Командир знал Голодного Хука уже года два. Знал, что у него недаром перебит нос и не хватает половины уха. Ради старой дружбы Двуглазый Вепс не приказал тут же повесить мерзавца, а всего лишь выбил ему пару жевательных пластинок, назидательно говоря: - Ты, собака голозадая! Не сметь жрать, пока я не прикажу. - Двое убитых, которые вместе с вами ухлопали Командира Алых,- повторил Первый Помощник, отчаянным усилием проглотив неразжеванную корку целиком и жестоко ободрав при этом горло.- Есть несколько ранений. Ядрометы никуда не годятся. Кроме тех, где перекосило заряды, конечно. Остальные разорвало. Карманных пружибоев полно, но наши тетразубцы не лезут. - Это ты на неприятность лезешь, баран,- сказал Двуглазый Вепс. - Ну тетразубцы не того калибра,- поправил сам себя Голодный Хук и шмыгнул носом.- Зато в обозе полно новеньких ядрометов и к ним по восемь десятков боекомплектов. И жратвы полно,- добавил он, блаженно улыбаясь разбитыми губами. Бойцы Летучего отряда одобрительно загудели. Командир приказал всем вооружиться, отдохнуть, поесть и через час выступать на поиски Алых. Тертые калачи и стреляные воробьи разбрелись вдоль лесной дороги. Они лениво грызли трофейные галеты, развлекались тем, что пытались на спор доплюнуть до ног ближайшего повешенного, мародерствовали либо просто дремали в тени ежовника. Двуглазый Вепс неспеша обходил свое войско, сопровождаемый восклицаниями: - Здорово мы их отделали! - Хорошо вы их Командира убрали! - А дозорные и не пикнули. - И сигнальницы у всех отказали. - И ядрометы разорвало. - Слава Черному Тюльпану! Слава! Наконец Командир подошел к обозу. Двое лихих парней, которые не могли решить, кто из них точнее плюнул на середину обширной задней части Фельдфебеля Алых с двенадцати шагов, срывали злобу (как водится) на Обозном Дурачке. Тот веселил их всякими бессмысленными выкриками. Заметив Двуглазого Вепса, спорщики еще по разу стукнули Обозного Дурачка и спешно ретировались, чтобы продолжить соревнование. Обозный Дурачок немедленно занялся тем, чем, очевидно, занимался раньше: раскрыв заряды ядрометов широким жестом высыпал на землю их начинку. Поправив повязку на глазу Командир прежде всего деловито стукнул Обозного Дурачка своим трехзарядным ядрометом в живот, а потом угрожающе прорычал: - Что ж это ты, дубина, заряды портишь?! Обозный Дурачок весело ответил: ""Слушаюсь!"" - и показал на землю. Там начинкой от зарядов было выведено несколько неровных строк: ЧЕМ СМОЖЕМ, ТЕМ ПОМОЖЕМ ЧЕМ СМОЖЕМ, ТЕМ ПОМОЖЕМ ЧЕМ СМОЖЕМ, ТЕМ ПОМОЖЕМ - Так ты еще и забавляешься, скотина безмозглая! - рассердился Двуглазый Вепс. Обозный Дурачок быстро сунул ему в руку раскрытый заряд. Со словами: ""Я тебе сейчас устрою,"" - Командир замахнулся на весельчака. При этом начинка заряда высыпалась и широкой дугой легла на землю. Командир бросил быстрый взгляд себе под ноги... да так и застыл с поднятой рукой. Немного в стороне от художеств Обозного Дурачка изгибалась новая строчка: ЧЕМ СМОЖЕМ, ТЕМ ПОМОЖЕМ - Отставить,- сказал Обозный Дурачок. Командир растерянно моргал и не двигался. Наконец он спросил: - Что это значит? - Отставить,- повторил Обозный Дурачок. - Говори по-человечески! - рявкнул Двуглазый Вепс. Вместо ответа Обозный Дурачок протянул свой ядромет. На рукоятке возле самого начала разорвавшегося ствола красовалось изображение Алого Тюльпана и стояло клеймо: ""Сводный лагерь N36-ВО"" - Ну и что? - не понял Командир. - Его делали наши, взятые в плен. Может, это их работа? - ехидно сказал Обозный Дурачок на человеческом языке и добавил по-дурацки: - На месте! Шагом. - Болван! Осел! Как они могли такое сделать? Дубина скотская! - взорвался Двуглазый Вепс и принялся что есть силы пинать шутника, но тут раздались крики обоих Помощников. - Алые! Алые-е-е! - горланил Второй Помощник, на бегу застегивая мундир непослушными толстенными пальцами сизых ручищ-клешней. - Алые! - орал Голодный Хук, стараясь не подавиться огромным куском трофейной колбасы. ""Опять жрет во время доклада,"" - возмутился Командир и сорвав злобу на Обозном Дурачке скомандовал: - Отря-а-ад, трево-ога-а-а! - Эй, не советую стрелять из ядрометов. Их неплохо бы испытать...- начал Обозный Дурачок, но Двуглазый Вепс стукнул его напоследок прикладом по голове и рявкнул: - Порассуждай еще, выродок! Угроблю! Обозный Дурачок понял, что человеческий разговор окончен, повесил свой ядромет за спину (конечно же вверх ногами) и побежал трусцой перед строем, получая плевки в лицо и увесистые затрещины сзади. Черные солдаты прониклись патриотическим духом священной борьбы, поэтому били от души. Командир одобрительно глядел на молодцеватые забавы и разрабатывал в уме план операции. Судя по докладам дозорных, Алых было как минимум в пять раз больше. Значит, приходилось рассчитывать исключительно на внезапность атаки. Они ведь только что напали на колонну загонщиков, и столь успешно... - Солдаты! Умрем или сотрем Алых свиней в пыль! - гаркнул Двуглазый Вепс. Решение Командира тертые калачи, стреляные воробьи и лихие парни встретили единодушным: - Ура Черному Тюльпану! Через несколько минут Летучий отряд залег по обе стороны соседней дороги. Едва колонна противника поравнялась с живописными зарослями ежовника, Черные взвились и дали дружный залп. Они стреляли в упор, наверняка. У ног каждого лежало еще по два ядромета, чтобы не тратить на перезаряжание ни секунды. Впрочем, перезаряжать было бы некому. Все до единого ядрометы взорвались, смертоносные осколки со свистом вонзились в тела атакующих, ранив и нескольких Алых. Все было начато и кончено в несколько мгновений. Ошарашенные Алые замерли в нерешительности. Наконец они очнулись от столбняка, собрали оставшихся в живых истекающих кровью, оглушенных Черных солдат и аккуратно развесили их на ветвях покрытых мхом деодедов. Больше всего хлопот доставил им Обозный Дурачок. Он не стрелял из ядромета (его оружие никуда не годилось), поэтому в одиночку сражался с наседающими на него врагами. Дрался он весьма изобретательно, с применением дурацких приемов. Он еще успел крикнуть залитому кровью Двуглазому Вепсу, которого волокли на казнь: - Вот и наделали наши оружия нам же на голову! - прежде чем его горло пронзил алый тетразубец. Впрочем, Командир не видел и вряд ли слышал Обозного Дурачка. Двуглазый Вепс потерял оба оставшихся глаза, а уши его срезали осколки. Через несколько секунд Командир болтался на лиане, судорожно извиваясь и дергаясь. Алые уже два дня не получали боеприпасов из-за нерадивости остолопов-шоферов, которые ссылались на отвратительный бензин, а потому были весьма рады большому количеству ядрометов и обилию зарядов к ним, найденных на месте стычки. Ядрометы были помечены знаком Алого Тюльпана. Прочесав ближайший участок леса, они нашли мертвых загонщиков и торжественно похоронили их. Командира, Первого Помощника и Пузатого Тыка опустили в отдельную могилу, а в головах воткнули знамя. Мерзавцы Черные закоптили его в дыму костра в свой ненавистный цвет, однако теперь знамя отстирали до прежнего алого состояния, истратив на это благородное занятие полусуточный запас воды. Командир Алых сказал две торжественные речи: над общей могилой юных героев и над трехместным пристанищем старшин. Все прошло как нельзя лучше, просто даже душещипательно. Отряд Алых просуществовал до проклятой стычки с Тринадцатой Колонной Черных, в ходе которой все подобранные Алыми ядрометы опять взорвались. Одержав довольно легкую победу, Черные не замедлили пополнить обозные запасы зарядами, захваченными у противника. Эти заряды подоспели весьма кстати, так как через неделю планировалось грандиозное наступление, Тринадцатая Колонна должна была прорывать оборону врага, а подвоз боеприпасов прекратился по непонятной причине. А через неделю сам Великий Черный Тюльпан в бешенстве швырял стулья в головы своих генералов, которые лепетали что-то невнятное относительно провала на фронте, массовых казней солдат Тринадцатой Колонны за предательство и контрнаступления Десятого Лепестка Алых... Неизвестно, сколько еще переходили бы злополучные боеприпасы из рук в руки, сея панику в сердцах и помрачение в умах, но тут маятник-меч гражданской войны был остановлен самым неожиданным образом. Соседи по галактике, стоящие на значительно более высокой ступени развития, заявили, что на их планете-метрополии истощились залежи жидких органических веществ. Это грозило остановкой всего производства. Оба Тюльпана, занятые войной, лишь отмахивались от предлагаемых контрактов. В конце концов соседи потеряли всяческое терпение, выжгли до тла один из континентов Тюльпании и принялись срочно возводить там добывающие комплексы. - Мы ощиплем этих наглых кур! - гневно выкрикнул в приступе патриотических чувств Великий Черный Тюльпан, который опомнился первым и тут же обратился с пламенной речью ко всему народу. Он стоял на крыше высочайшего из правительственных зданий, а сотни рупоров разносили его призывы по всей Черной Тюльпании. - Да, несомненно превратим этих чужаков в мокрых куриц,- не уступал ему настроенный самым решительным образом Великий Алый Тюльпан. А по всей Алой Тюльпании уже расклеивались плакаты, на которых Верховный пронзал стаи пришельцев патриотическим тетразубцем. После этого оба вождя пали друг другу в объятия, всенародно расцеловались и подписали Всеобщий Мирный Пакт. Отныне и во веки веков Тюльпаны сплетались в Единый и Неделимый Венок, который должен был превратиться в ""терновый венец на могиле любого агрессора"", как гласил Пакт. Говорят, при его подписании всемирно известная черная бородка лопаточкой Великого Черного Тюльпана полиняла от слез до розоватой стариковской седины (за что на следующее утро был казнен болван-парикмахер, не сумевший подобрать стойкую краску). А благородная алая шевелюра Великого Алого Тюльпана почернела от пота, и вместо мужественного лицо его сделалось из-за проклятой шевелюры почти мальчишеским (за что также сложил голову болван-парикмахер, но уже другой). Итак, Тюльпаны объявили мир, готовящийся к войне. Все население было брошено на сверхсрочный сбор металлолома. К сожалению, здесь еще не умели строить такие же мощные космические корабли, какими обладали непрошеные гости. Для начала предполагалось стереть в порошок добывающие комплексы пришельцев и установить побольше зенитных ядрометов, чтобы не допустить новой высадки, а потом... Потом - ""Великие Тюльпаны с нами!"" Впоследствии захватчикам пришлось немало подивиться странному способу самоубийства аборигенов, так как ядрометы Армии Неделимого Венка самым непостижимым образом взрывались один за другим, губя всех и вся. Алый и Черный Тюльпаны совершенно рассвирепели, проводили показательные массовые казни конструкторов и изготовителей ядрометов (которые до самой петли уверяли перепуганных зрителей и палачей в верности и преданности всеобщему делу) и кончили взаимными упреками в измене. А пришельцы вытеснили оставшихся в живых аборигенов в резервации, выкачали из недр все запасы жидкой органики и исчезли в небе под победоносный рев стартовых ускорителей.

ГЛАВА 3. Любовь

- Дрофкочка! Дрофкочка! Гусятяс Козодойн влетел в комнату переполненный окрыляющим восторгом. - Радуйся, Дрофкочка! Я все провез. Дрофка Козодойна неуклюже вспорхнула с мягенького насестика и радостно закудахтала: - Ах, мой цыпленочек! Ах, мой петушок! Ах, неужели это правда? Провез, провез! Ах, какое счастье, какое счастье! - Дрофкочка, Дрофкочка, будет тебе кофточка! Гусятяс подхватил жену под крылышки и словно пушинку завертел по комнате. Годы, годы! Как давно не приходило столь полное счастье... - Ты что, Гуся?! Какая кофточка? - обиженная Дрофка попыталась высвободиться. Нежные перышки на ее темени, уложенные по последней моде, встопорщились от возмущения. Господин Козодойн от души расхохотался и принялся поддразнивать ее: - Да ты просто забыла. Забыла, забыла! Я сочинил этот стишок, когда был едва оперившимся птенцом. Не кофточка тебе будет, а платье. Два, три, десять платьев! Сколько захочешь! Украшения! Порхалки! Загородное гнездышко! Потому что я все провез. Дрофкочка, Дрофкочка, будет тебе кофточка! И еще многое другое. - А ведь и правда забыла,- смутилась госпожа Козодойна, прильнув к груди мужа.- Ты придумал это, когда подарил мне ТУ кофточку, рябенькую... - На первую стипендию купил,- подтвердил Гусятяс. - Так где же контрабанда? - тихо прокудахтала Дрофка. - На складе, моя птичка,- ласково ответил Гусятяс и неожиданно предложил: - Летим смотреть сейчас же, не откладывая! Дрофка с новой силой ощутила крылатую радость мужа в воздухе. По воле Гусятяса их неказистая трехместная порхалка выполняла такие сложные пируэты, словно была спортивной машиной высшего класса, а не семейным экипажем предпринимателя весьма средненького достатка. Дрофка лишь вжималась в плечо Гусятяса, когда он выполнял очередную ""бочку"" или ""песочные часы"" и пищала: - Гуся, Гуся! Прекрати! Что ты творишь?! Ай! Лишь после того как они едва не врезались в землю, проделывая тройную ""мертвую петлю"", господин Козодойн утихомирился. И все же он нет-нет да баловался одной-двумя ""горками"", пока впереди не замаячили длинные складские здания. Выбираясь из порхалки Гусятяс небрежно швырнул на сидение плащ и пушистое кашне. Дрофка, которая продолжала отчитывать его за безумства в воздухе, застыла с разинутым клювиком. - Гуся, как ты обращаешься с вещами?! - Ерунда,- небрежно заметил Гусятяс. Тут сердце госпожи Козодойны впервые екнуло: сколь солидной должна быть контрабанда, если ее такой бережливый муж не боится заплатить прислуге лишнюю монету за дополнительную глажку вещей! Дрофка припорхнула следом за Гусятясом, счастливо бормоча что-то невнятное, а он победоносно шествовал к ближайшему складу. Из дверей небольшой конторки навстречу ему выпорхнул секретарь, испуганно кудахча: - Вот, господин Козодойн, взгляните. Штраф из полиции за нарушение режимов полета над городом. Гусятяс важно уставился на него. Секретарь явно не знал, как поступить. Господин Козодойн обычно вел себя тише вечернего бриза, поэтому квитанция со штрафом была для секретаря подобна яростному порыву муссона с дождем. - Может, взятку под крылышко? - предложил наконец он.- Вдвое дешевле... Гусятяс сделал шаг к секретарю. Гусятяс брезгливо взял квитанцию, как великосветская курочка берет грязную тряпку. Гусятяс разорвал ее пополам и еще раз пополам, и еще раз пополам... Секретарь, в глазах которого застыл ужас, сел на пол. Вокруг его головы беленькими мотыльками порхали кусочки квитанции. - Имейте в виду, мой птенчик, я не привык мелочиться. Лучшее, что вы можете сделать сейчас - это позвонить в полицию и передать тамошним олухам, чтобы обождали с квитанциями и присылали штрафы за все нарушения разом. А нарушения еще будут! - крылья Гусятяса торжественно взметнулись вверх. Он смерил несчастного секретаря взглядом, который бывает в первые дни у новоиспеченных мультимиллиардеров и назидательно заметил: - И не приставайте ко мне больше с подобными мелочами, господин Вальдшнепсус, не то вылетите у меня и перышек не соберете! - Гуся...- прошептала Дрофка. - О-о-ой,- застонал секретарь. Гусятяс продвинулся далее в недра склада, Дрофка на самых кончиках крылышек припархивала за ним. Гигантские стеллажи, упирающиеся в потолок, дальний конец которых терялся в темноте помещения, были плотно уставлены незнакомыми машинами. В этом месте крыша склада была раздвинута, и через проем грузовые порхалки опускали на стеллажи все новые машины. Наверху рабочие начали раздвигать следующую секцию. - Что это? - разочарованно спросила Дрофка.- Я думала, ты провез жидкую органику. Зачем тебе трофейный металлолом? Пытаясь изобразить деловую курочку, дающую супругу ценнейшие советы, Дрофка прилежно наморщила перышки на лбу, так что их ровненькие черно-белые полоски изогнулись волнами, и изрекла: - Насколько мне известно, курс на органику составляет семь к одному вот уже полгода, в то время как сталь едва держится на грани полутора к одному, а ты... Ее остановил строгий взгляд мужа. - Дрофкочка, солнышко мое, твои сведения устарели. Курс органики упал до четырех к одному. Недаром наши выкачивают досуха все запасы у этих вечных вояк. Но все же органика начала опять потихоньку подниматься, примерно на два пункта в неделю. А вот курс металла неуклонно падает. Его ввоз запретили. Однако я успел оформить документы и начать транспортировку до смены курса, теперь же подал в суд и получил компенсацию, потому что выиграл процесс. - Ах, так дело в компенсации,- несколько натянуто улыбнулась Дрофка.- Это надо сказать спасибо господину Воробьиньшу. Много ли он взял? - Половину,- не моргнув глазом ответил Гусятяс. Дрофка разинула клювик. Вот так радоваться, так безумствовать? Отдать судье половину барыша и вести себя после всего этак по-миллиардерски? Но ведь этот стальной хлам никому не нужен! Что это за контрабанда, если ее нельзя выгодно продать?.. Господин Козодойн наконец достаточно насладился замешательством супруги. Он с юношеской легкостью порхнул к ближайшей машине, театральным жестом распахнул люк в ее верхней части и пытаясь придать голосу интригующую таинственность произнес: - А это что по-твоему? Резко и волнующе запахло бензином. Дрофка с громким кудахтаньем бросилась мужу на шею. - Вся эта куча трофейного металлолома даже не облагалась пошлиной. Более того, я умудрился получить за ее компенсацию, сыграв на решении правительства о запрете импорта,- назидательно, но уже гораздо мягче сказал Гусятяс.- Зато я провез органику до единой капельки, моя птичка! Представляешь, наши дерутся за право эксплуатации участков, да еще под постоянной угрозой нападения вояк-тюльпанцев, а по всем дорогам стоят брошенные бензовозы, доверху полнехонькие цистерны, и все на них - ноль внимания! - Ты мой умненький, мой самый умненький,- кудахтала Дрофка, едва не падая в обморок от счастья. - Пришлось срочно забрать богатство себе, пока никто не догадался к нему приложиться,- невинно заметил Гусятяс.- Самое странное, что аборигены не пользовались бензином, который сами же делали. Автомобили, тягачи и как они их еще там называют брошены, а эти болваны вручную перетаскивают детали пушек. Да и собрать толком ничего не могут, так как пушки тут же представь себе! - взрываются. Одним словом, чего еще ждать от отсталой провинции! Дикари, и только. - Погоди, погоди,- смутилась Дрофка - Это как же не могли ездить? А вдруг... - Дорогая, бензин в полном порядке,- заверил ее господин Козодойн.- Я сразу же для пробы наполнил бак своей порхалки горючим из брошенной штабной машины. У них, солнышко мое, это бензин высшего сорта, хотя у нас он считался бы довольно плохим. Испытания завершились полным успехом. Да ты сама понимаешь, что я бы расшибся в лепешку на этой Тюльпании, если бы горючее подвело. Нет, безусловно органика высшего сорта, и вся она попала ко мне! - и Гусятяс широким жестом крыла махнул в сторону гигантских подземных резервуаров, в которые кладовщики сливали контрабандное горючее. Радость супругов продолжалась ровно неделю. Она даже возросла пропорционально росту биржевого курса жидкой органики в связи с окончанием действий на Тюльпании. Дрофка просто купалась в разнообразных удовольствиях и благах. Она меняла порхалки как платьица, а платья как прически, а прически как... И так далее. Гусятяс благосклонно взирал на эти милые безумства, и сердцу его было тепло, а в голове ползли сонные мысли, что все же как хорошо, если всю жизнь экономить, отказывать себе во всем, вкладывая наличность до последней монетки в дело, а когда ты еще не стар телом и молод душой, выбрать момент, схватить свою синюю птичку счастья за хвост и на один шанс из тысячи получить все сполна за прошлое, настоящее и будущее разом, обеспечить с помощью изящной аферы с контрабандой себя и жену до глубокой старости... На пятый день витания среди пушистых эйфорических облачков, когда курс жидкой органики дошел наконец до шести к одному, он бросил секретарю коротенькое: - Продавать. Господин Вальдшнепсус, который на радостях от неожиданного обогащения шефа завел себе три строгих костюма, яркий галстук в стиле ""петушиный гребень"" и милашку-цыпочку, начал продавать. Ах, лучше бы он не выполнил этого указания! Но слово, как известно, не воробей, а уж дело - тем более. В результате утром восьмого дня после памятной демонстрации госпоже Козодойне контрабанды к одной из аэростанций, заправляющих машины клиентов ""только самым лучшим в мире бензином ""Гусьгусь"", прозрачным как слеза"", аварийный транспорт подтянул изящную быстролетную порхалку. Ее владелец по-орлиному клекотал, ругался и время от времени бросал себе под ноги вишневого цвета шапочку спортивного покроя. Смысл его жалобы сводился к тому, что ""лучший в мире бензин"" годится лишь для скоростного тушения пожаров, так как двигатель порхалки безнадежно заглох. Услужливые механики слили весь бензин и заполнили бак новым. Двигатель проверили, он прекрасно завелся. Клиент вроде бы успокоился. Он отряхнул шапочку, воинственно насадил ее на темя, вспорхнул на сидение... И двигатель умолк, едва клиент собрался лететь. Гневу его не было предела. Механики быстро слили злополучный ""Гусьгусь"" и спешно спрятались в придорожную канаву, так как клиент принялся развлекаться выбиванием всех стекол, какие попадались на глаза. Он не захотел третий раз заправляться на этой станции и удалился гордо восседая в аварийном транспорте на аэростанцию конкурирующей фирмы, вопя что есть мочи: - Крыла моего здесь больше не будет!!! Как же, ""не будет""... Клиент обрушился с неба на станцию ровно через час, гневно возвещая, что двигатель его порхалки завелся лишь после полной разборки и промывки всех его частей от малейших следов ""Гусьгуся"", на основании чего потерпевший требовал компенсации за ремонт. Впрочем, его уже никто не слушал. Слушать было попросту некому. На станции буянила целая дюжина разъяренных клиентов и клиенток, а механики отлеживались в канаве. Через день положение стало угрожающим. В хранилища господина Козодойна вернулся весь проданный бензин. Сумма штрафов и компенсаций вдвое превысила выручку от продажи, которая и без того уплыла обратно к клиентам. И самое ужасное, акции ""Козодойн-компании"" начали медленно, но неуклонно падать. Бедный Гусятяс Козодойн, отключив телефоны, мониторы, радио и телетайп, лежал в мягеньком гнездышке, которое заботливая Дрофка соорудила у него в кабинете. Жена, единственная, кого он допускал к себе, сидела тут же и время от времени меняла примочки с охлаждающей эссенцией на лбу ненаглядного Гусятяса, заботливо укрывала его одеялом и шептала: - Ну-ну, успокойся, дорогой. Не в первый раз такое случается. У тебя и раньше бывали срывы, а потом все шло на лад... Тебе не бьет в глаза свет лампы? Может, выключить ее совсем? - Весь мой бензин испорчен! - бушевал неудачливый предприниматель.- С тех пор как я подмешал ту гадость с Тюльпании к запасам... - Предупреждала я тебя, что не зря эти вояки не заправлялись этим бензином,- мягко кудахтала Дрофка. - Да, солнышко мое, ты была права, тысячу раз права,- стонал несчастный, затихая под прикосновениями нежных крылышек жены. - Ладно, Гуся, успокойся. Сейчас тебе станет легче. Дрофка сняла колпачок с флакона и принялась осторожно втирать крем-бальзам в виски мужу. Неожиданно в почти остекленевших глазах господина Козодойна сверкнула какая-то мысль. - Постой... что это... такое? - прокудахтал он запинаясь. - Бальзам,- ответила Дрофка.- У меня еще осталось немного. - Нет, крем-бальзам... Крем! КРЕМ!!! - заклекотал господин Козодойн. Он тут же выпорхнул из гнездышка и полетел по коридорам, радостно вопя, размахивая мокрым полотенцем, обильно сея на пол примочки и срывая с окон тщательно задернутые шторы. Дрофка едва поспевала за ним и испуганно пищала: - Гуся, Гуся, что стряслось? Уймись! Пронесшись по всему дому подобно смерчу и всполошив притихшую со вчерашнего дня прислугу, господин Козодойн завершил вояж в кабинете. Он распахнул настежь окна, впустив в комнату шквал ароматизированного ветра. Внушительная куча квитанций взвилась в воздух и закружилась по комнате. Удовлетворенный учиненным беспорядком Гусятяс победоносно воссел на командный насест. Когда госпожа Козодойна впорхнула в кабинет, телетайп и прочие средства связи вновь ожили. Гусятяс с головой ушел в работу. Примостившись на краешке покинутого, остывающего гнездышка Дрофка устало попросила: - Что случилось? Объясни, пожалуйста. - Убытки? Да ерунда это, а не убытки,- бормотал предприниматель, почесывая клюв.- Это даже хорошо, что я погорел на бензине. - Хорошо?! Гуся, ты о чем? Ты что? Как ты можешь! - Да, дорогая, хорошо. Иначе меня не посетила бы одна счастливая идея... Вот ты говоришь, у тебя бальзама мало. Верно, выпуск парфюмерии упал в ущерб пластикам для промышленности. Вот я и попытаюсь теперь позаботиться о таких же несчастных курочках, как ты. В конце концов и бензин, и основа крема - ОРГАНИКА. Бензина много, крема мало. С минуту Дрофка молчала, пытаясь уловить смысл слов мужа, а потом вдруг с радостным писком подлетела к Гусятясу. - Фотограф! Дрофка быстро обернулась к двери, но в комнату уже успел влететь молоденький петушок в клетчатом костюмчике и щелкнуть аппаратом. - Блестяще, блестяще,- кудахтал господин Козодойн.- Отличная реклама... Компьютеры еще не успели уточнить и согласовать спорные пункты многотомного контракта, а столичные улицы уже заполнились рекламными щитами, со стереографий которых смотрела счастливейшая Дрофка Козодойна (пушистая головка вполоборота, сияющий взгляд, направленный немного в сторону, идеальная прическа светской курочки с тремя мило сбившимися перышками - настоящий шедевр стереоискусства и ретуши). Воздух и воображение слабого пола сотрясали шумные автоглашатаи: - Курочки! Цып-цыпочки! Умерьте свое порхание и оглянитесь вокруг. Вы видите наседок-домоседок, красота которых поблекла и безвременно увяла? ЭТО ПРОИЗОШЛО ПОТОМУ, ЧТО ОНИ НЕ КУПИЛИ НАШ НОВЫЙ КРЕМ ""ДРОФКОЧКА""! Только от нашего крема ваши перышки станут необычайно эластичными и пушистыми! Лишь если вы будете пользоваться кремом ""Дрофкочка"" они не выпадут никогда! Помните это, курочки, цып-цыпочки! Помните и спешите в парфюмерные магазины, где вы сможете приобрести наш чудо-крем!.. И так далее. На презентации новинки госпожа Козодойна блистала всеми драгоценностями, какие подарил ей муж во время недельной эйфории. Не зря, выходит, дарил, потому что глаза всех без исключения курочек так и притягивал блеск дорогих безделушек, пока Дрофка плавными движениями втирала крем в перышки. Потом курочки начали покупать. Не особенно бойко начали, так как у всех на слуху была еще история с бензином. Может, без столь пышной презентации и вовсе не покупали бы, хотя крема в парфюмерных магазинах было не особенно много. Все же дело пошло. Сначала просто пошло, затем хорошо пошло. А потом ЕЩЕ КАК ПОШЛО! Аромат чудесного крема завладевал умами курочек из самых разных слоев общества. Дивный, тонкий запах витал не только в фешенебельных салонах, но и в скромных гнездышках (""Козодойн-компания"" наряду с дорогими выпускала несколько дешевых сортов). Казалось, аромат окутал всю планету. В чем же был секрет столь грандиозного успеха? Почему даже самые прижимистые скупердяи и экономы раскошеливались и выделяли своим цыпочкам монетку-другую на приобретение чудесной коробочки, украшенной портретом счастливой Дрофки? Это тяжело объяснить... Нет, не то чтобы невозможно. Тяжело в другом смысле. Конечно, очень приятно, когда перышки твоей жены становятся яркими, блестящими и такими пушистыми, мягкими на ощупь, какие бывают лишь у вылупившейся из яйца крошки. Приятно ласкать такие перышки, ну и... Нет, не так. Совершенно непонятно, что творилось с курочками. Конечно, если твоя прическа становится... Разве в прическе дело? Хотя и в прическе тоже... Впрочем, скорее особая женственность... Не то!!! Область характера, в которой совершенно менялись курочки, настолько тонка и интимна... Так трудно выразить... Лучше сказать иначе. Если на залитой солнечным сиянием лужайке парка встречаются две-три цыпочки. Если они видят невдалеке солидную квочку-старушку, которая порхает и резвится в ослепительных лучах, точно подросток. Тогда в их разговор непременно вплывает божественный запах ""Дрофкочки"" и начинаются рассказы о... О нет, это тайна! Тайна сердец, которая превыше всех сплетен шепотком вместе взятых. Вздохи, блеск глаз. И прочее... ПРОЧЕЕ. Что за грубое куцехвостое слово! Но об этом же неприлично рассказывать. Это секрет его и ее... Ах, что за ВЕЛИКОЛЕПНЫЙ секрет, если цыпочка нежно ухаживает за перышками с помощью чудодейственного крема! Ни один муж не пожалеет денег на такое великолепие, ни один... Однажды знойным вечером, когда петушков и курочек так и тянуло унестись куда глаза глядят на переливающихся всеми цветами радуги крыльях любви, когда безумствуют даже самые умеренные, когда ПРОСТО НЕВОЗМОЖНО НЕ... Так вот, в ту самую ночь Дрофка легко впорхнула в рабочий кабинет Гусятяса и нежно пропела: - Гуся, ты еще долго будешь занят? Я отпустила прислугу пораньше. Мы СОВЕРШЕННО одни. Господин Козодойн не поднял головы. Он просто боялся встретиться взглядом с женой. Он знал, что Дрофка очаровательна, обольстительна. Что он еще не стар телом и молод душой. Что жена надела сегодня СПЕЦИАЛЬНО ДЛЯ НЕГО не какой-нибудь дорогой новый халат, а ТОТ САМЫЙ, старенький, любимый, с глубоким вырезом... Гусятяс знал все это и боялся именно этого. Сейчас, именно сейчас должна наконец появиться ИДЕЯ, он это чувствовал. Если не сейчас, то когда же? - Знаешь, Дрофкочка, я скоро кончу свои дела и непременно припорхну к тебе. Она томно облокотилась об его насест и протяжно позвала: - Гу-у-уся... Давай покутим... КАК ТОГДА-А-А... Запах крема ""Дрофкочка"" и сама Дрофка едва не сводили бедного предпринимателя с ума. Гусятяс на миг зажмурился, но с непреклонной твердостью, тщательно скрываемой мягким ласковым голосом, прокудахтал: - Я припорхну, непременно припорхну к тебе, моя птичка. Только дай решить, что делать со всеми цистернами и прочим хламом, в котором я протащил контрабанду. - Гуся! Разве недостаточно тебе самого бензина? - неуверенно и робко возразила Дрофка.- В другой раз придумаешь. - Сегодня, мое солнышко, сегодня. Ты же знаешь, я не люблю оставлять дела незавершенными. Я чувствую, именно сегодня... А потом кутнем, КАК ТОГДА. Госпожа Козодойна разочарованно вздохнула. Кажется, от мужа сейчас не дождаться ласки. - Я жду тебя, Гуся. Жду в нашем гнездышке,- проворковала она голоском раненной птички и поспешно выпорхнула из кабинета. Господин Козодойн заставил себя не оборачиваться. Дрофка долго и любовно убирала спальню, подготовила несколько милых сюрпризов, надела самый роскошный пеньюар, уютно устроилась в гнездышке и принялась ждать. Скоро она задремала. Гусятяс в это время тоже дремал на своем рабочем насесте, уронив усталую голову на сложенные крылья. Переутомление последних суток и внутренняя борьба с желанием бросить все и броситься под крылышко к жене дали наконец себя знать. Итак, супруги Козодойны спали в своем загородном особнячке. Если бы они по-прежнему жили в столице или даже если бы Дрофка попросту не отпустила прислугу, спокойно спать им бы не пришлось. Увы, в эту злополучную ночь, напоенную дивным ароматом ""Дрофкочки"" и любви и в столице, и во всех других городах, да просто в любом уютненьком гнездышке, над которым трепетали крылышки любви, творились странные и страшные вещи. Тут и там раздавалось негодующее: ""ПРОВОРОНИЛ! Проворонил, недощипанный! Проворонил, мокрая курица!"" - и то тяжелые, гулкие удары, то звон бьющейся посуды. Парочки цыплят, которые порхали в яснозвездной благоухающей ночи или прятались в густой тени деревьев, время от времени наблюдали, как в каком-нибудь окне с треском лопалась рама и оттуда вверх тормашками вылетал петушок, жалобно вопя: - Не-е-ет, я не винова-а-а-а... В выбитом окне появлялась растрепанная мегера. Она провожала трепыхающегося петушка гневным взглядом до самой земли, негодующе кудахтала: - И упредилки свои забирай! - и швыряла вслед ему горсть бордовых таблеток. Цыпленочек испуганно смотрел на петушка, который беспомощно бился на земле (или не бился, в зависимости от этажа, с которого его сбросили), нежно целовал свою цыпочку в лобик, который так и благоухал ""Дрофкочкой"", и клятвенно заверял: - Не бойся, я НИКОГДА НЕ ПРОВОРОНЮ. Я-то умею сдерживать себя. И цыпочка отвечала так же нежно: - А я никогда не выброшу тебя из окна. Итак, весь этот шум абсолютно не нарушал покоя четы Козодойнов. Поэтому когда наутро Гусятяс очнулся на своем рабочем насесте, то чрезвычайно удивился отсутствию свежей корреспонденции на столе. Он позвонил несколько раз. Секретарь не явился. Тогда господин Козодойн, раздражаясь все сильнее, набрал его домашний номер и угрожающе спросил, едва на другом конце провода сняли трубку: - Вальдшнепсус, птенчик мой, вы почему до сих пор не на работе? Имейте же внутри себя хоть какое-то чувство ответственности! Будете опаздывать, так живо вылетите у меня быстрее... Гусятяс растерянно умолк. В трубке послышались жалобные мольбы, стоны и причитания его секретаря. Однако их немедленно перекрыло отвратительное визгливое: ""Да я твоего ротозея!.."" В трубке грохнуло, раздалось отчаянное кудахтанье Вальдшнепсуса, а потом все исчезло, как будто телефонный шнур перерезали. Господин Козодойн медленно повесил трубку, но вдруг подскочил: Дрофка! А что если и на нее напали бандиты? Не замечая ничего вокруг он бросился в спальню жены. Дрофка летела ему навстречу. - Гуся, ты представляешь, с Синчичей несчастье! - тут же закудахтала она и тихо прибавила: - Господина Воробьиньша... очень деликатно... В общем, по его НЕДОСМОТРУ Синчича снесла ночью ВОСЕМНАДЦАТЬ яиц. Какое несчастье! Дорогой, она звонила и очень просила прилететь. Госпожа Козодойна ежилась и куталась в халат роскошного пеньюара. Да, Дрофка понимала: забота о детях, долг матери. Понимала, что они с мужем слишком долго пренебрегают этим. Хотела может даже сейчас, прошедшей ночью... Чтобы проклюнулось двое деток: курочка и петушок... Но Синчича! Разве могла себе позволить интеллигентная, эмансипированная курочка нести два десятка яиц сразу?! Значит, тут что-то не так. Только бы Гусятяс согласился летет ь... - Птичка моя, одевайся и торопись к порхалке,- неожиданно быстро согласился муж.- Мне тоже надо в город. Кто-то напал на Вальдшнепсуса. Дрофка вскрикнула. Она была весьма расположена к секретарю Гусятяса. Не то чтобы расположена С ЗАДНИМ УМЫСЛОМ, вовсе нет. Просто он очень напоминал ей Гусю, когда тот был едва оперившимся птенцом. - Бедный Вальдшнепсус! Летим немедленно. В порхалке супруги молчали. Господин Козодойн размышлял над тем, что за катастрофа обрушилась на столицу. Перед отлетом он пробовал вызвать на квартиру к секретарю наряд бойцовых петушков. В пяти казармах не оказалось никого. В шестой трубку снял дежурный и пролепетал, что у него с курочкой случилось ночью такое, что ой-е-ей, что он здесь один да и то пришел лишь потому, что двадцать лет беспорочной службы и прочее, а так у него вообще раскалывается голова. После этой длинной путаной тирады дежурный со стоном уронил трубку. Гусятяс недоумевал: пока существует птичничество, существует порядок; раз есть порядок, кто-то должен его охранять и поддерживать; что же тогда произошло со всеми бойцовыми петушками, если неведомые гангстеры безнаказанно нападают на квартиру его секретаря?! Дрофка замерла вжавшись в сидение. Конечно, ей было очень грустно и обидно, что несмотря на данное накануне обещание муж провел эту ночь наедине со своими мыслями, а не под покровом ее нежных крылышек. Но помимо воли снова и снова ставя себя на место несчастной Синчичи госпожа Козодойна повторяла: как хорошо, что он отсиделся сегодня в кабинете! Пусть явится в другой раз, пусть - но хорошо, что не сегодня. - Эге, видно, не один Воробьиньш провинился,- сказал вдруг Гусятяс, перегнувшись через борт порхалки.- Смотри, моя птичка, сколько их! По улицам понуро, стараясь не поднимать опозоренных головок и не смотреть друг на друга плелись курочки. Каждая тащила не менее двух дюжин розовых яиц. Сразу было видно, что яйца снесены наспех, потому что были они уложены не в традиционные нарядные колыбельки, а в коробки всевозможных цветов и размеров. Да и не вместилось бы столько яиц в колыбельку. И до чего крупные! На первый взгляд обыкновенные розовые, желеобразные, дрожащие при каждом сотрясении кубики, на гранях которых весело играло ласковое солнце. Но до чего же гигантские яйца!.. И курочки шли с опущенными головами, стесняясь размеров и количества яиц. Это и в самом деле было неинтеллигентно. - Гуся, поверни быстрее к Центральному Инкубатору,- попросила Дрофка. - Солнышко мое, но как же Вальдшнепсус?.. - Прошу тебя, дорогой! Гусятяс уступил. Чем ближе к Центральному Инкубатору, тем больше становилось курочек. Сначала они двигались в одиночку, потом выстраивались в цепочки, а на подходах к Инкубатору валили валом. - Быстрее к Синчиче! - скомандовала Дрофка.- Быстрее, или она не успеет сдать яйца. Ты повезешь ее на порхалке. - Солнышко мое, а Вальдшнепсус...- взмолился господин Козодойн.- Кроме того, насестодром для порхалок забит до отказа, разве ты не видишь? - Ничего, как-нибудь. Умоляю... Впрочем, торопились и спорили они напрасно. На пороге сразу же за распахнутой настежь дверью апартаментов Воробьиньшей лежала записка: ""Дорогая Дрофка, я очень спешу. Пожалуйста, позаботься о Пеликсансе"". Все комнаты были пусты, лишь в углу гостиной слабо постанывал погребенный под кучей крышек, кастрюль, обуви, шляпок, катушек, клубков и осколков посуды господин Воробьиньш собственной персоной. Кучу дополняло также несколько ложек, чайник, чайничек, утюг и скалка - короче говоря, в ход были мастерски пущены все вещи, сколь-нибудь массивные или пригодные для бросания. - Ну, я к Вальдшнепсусу,- коротко бросил господин Козодойн и поспешно ретировался. Во-первых, он начал подозревать, что за ГАНГСТЕРЫ напали на его секретаря. Во-вторых, слишком уж жалкое зрелище являл собой его давний друг, помощник во всех аферах, лучший юрист столицы, умеренный шутник и заядлый игрок Пеликсанс Воробьиньш. Дрофка тащила его, бесчувственного, одетого в изодранную коготками Синчичи пижаму на мягкий диван. Гусятяс нашел секретаря в гораздо более плачевном состоянии. Его цыпочка была сильнее изнеженной Синчичи и к тому же моложе. Поэтому в голову Вальдшнепсусу были запущены, не считая всякой мелочи, два насеста, телефон, радиоприемник и телевизор. Господин Козодойн, чрезвычайно обрадованный тем, что на его секретаря напала всего лишь любовница, принялся освобождать пострадавшего из-под обломков. Когда Гусятяс взвалил бесчувственное тело Вальдшнепсуса в заднюю часть порхалки, его наконец посетила ТА САМАЯ МЫСЛЬ, которую он тщетно пытался уловить ночью. На мгновение Гусятяс даже отпустил крылья секретаря. Тот с грохотом свалился под сидение и застонал. Господин Козодойн кое-как водрузил Вальдшнепсуса на мягкие подушки в атласных чехлах и дал полный газ. Чтобы обдумать по дороге драгоценную идею он сделал приличный крюк, снизившись над фабрикой упредилок. Как и следовало ожидать в этом сошедшем с ума городе, толпа наименее пострадавших и очнувшихся после обморока петушков громила фабрику, разносила в пух и прах все, что встречалось на пути. Ее владелец висел вверх ногами на покосившихся воротах и жалобно кудахтал. Бойцовые петушки с перевязанными после ночной домашней стычки головами избивали владельца деревянными палками, вместо того чтобы способствовать поддержанию порядка. Один из корпусов горел, другой пока лишь дымил. Добровольцы волокли от него к воротам еще нескольких обреченных. ""Фабрики громите"",- злорадно подумал Гусятяс. Что ж, пусть громят, олухи, садисты. - Она... меня... яиц кучу снесла... Это секретарь очнулся на заднем сидении. Господин Козодойн доставил его к Воробьиньшам. Дрофка кое-как перевязала Пеликсанса, уложила его в постель и поила какой-то горячей мятной пакостью. - А-а-а, друг мой Гусятяс! Не знаю как и благодарить вас и вашу очаровательную...- тут лучший юрист столицы залился слезами и добавил чуть тише: - Как она в меня швыряла... как вцепилась... - Пустяки, дорогой мой, пустяки,- прокудахтал Гусятяс, сгружая вновь потерявшего сознание секретаря на диван.- Дрофкочка, солнышко, займись-ка еще и этим птенчиком. Я пока что позвоню. Надеюсь, хоть ваш телефон не разбит? Гусятяс разговаривал около часа. Как он и опасался, птичничество постигла катастрофа ужасающих масштабов: во всех городах повторилось повальное яйценесение, семейные стычки, очереди в Инкубаторы и разгромы фабрик упредилок. - Дорогая, я срочно вылетаю на Тюльпанию,- вот первые слова Гусятяса, которые он произнес по возвращении в комнату. - Ты что, Гуся! - Дрофка в изумлении застыла с мокрым полотенцем над пришедшим в себя Вальдшнепсусом. - Не бросайте меня одного,- взмолился вдруг несчастный секретарь.- Моя цыпочка убьет меня, когда вернется. Она снесла сорок семь яиц. Господин Козодойн крайне изумился столь обильному потомству, но и вида не подал. - Вам же, мой птенчик, я советую побыстрее почистить перышки и выполнять те инструкции, которые я вам оставлю. Автовысиживание, небось, дорого стоит, да еще яиц полсотни! - Но что ты задумал, Гуся? - спросила Дрофка, предчувствуя новую гениальную аферу, аромат которой разливался уже в воздухе. - Что я задумал? - господин Козодойн заговорщически подмигнул и прокудахтал почти шепотом: - Я придумал, куда девать металлолом и еще многое другое, привезенное с Тюльпании. Я займусь экспортом сырья оттуда. - Гуся, но курс совершенно невыгодный...- начала было Дрофка, однако господин Козодойн лишь весело закудахтал. - Сейчас все птичничество занято вопросом, куда девать яйца да как бы кому отомстить неизвестно за что. Пусть себе беснуются и залечивают раны! Они не думают, где будут жить завтра их цыплятки и что они станут клевать на завтрак. Очень-очень скоро, птичка моя, стройматериалы подскочат в цене. И еда, и одежда, и удобрения - все! Я думаю, можно пойти на временные издержки, пока никто не вспомнил об одичавшей Тюльпании. Господин Воробьиньш издал удивленное: ""Ко-о-о-о?!"" Восхищенная Дрофка пискнула. Секретарь молча разинул клюв. - Пеликсанс, друг мой, вы окажете мне юридическую поддержку, не так ли? победоносно спросил Гусятяс и добавил: - Эта глупая провинциальная планетка уже принесла мне состояние. Думаю, теперь я его удвою. Господин Козодойн ошибался: за год пребывания на Тюльпании его состояние увеличилось не в два, а в четыре раза. Аборигены не проявляли на этот раз враждебности к пришельцам и вообще не представляли никакой угрозы. Они продолжали глупейшую гражданскую войну Тюльпанов, хотя не так давно старик Черный мирно скончался в собственной резиденции, а Алый постригся в монахи. Враждующие стороны не делали больше ни ядрометов, ни пружибоев. Они дрались дубинками, палицами и ножами, на худой конец - острыми или увесистыми обломками оружия, найденными на месте прошлых битв. Оружие (даже сделанное из высоколегированной стали) по-прежнему ломалось, однако патриотический энтузиазм тюльпанцев от этого не ослабевал. На петушков, нанятых Гусятясом, внимания никто не обращал. Если же и замечали, то могли даже принять как дорогих гостей, накормить, напоить и знаками объяснить, что вот, мол, мы сперва разберемся, который из Тюльпанов тут у нас главнее, а потом уж и вам вколотим это в ваши тухлые башки. Благодаря столь благоприятному стечению обстоятельств Гусятясу удалось поставить сбор сырья на широкую ногу. Он даже придумал менять кухонные ножи и мясорубки, которыми птичничество было завалено по горло, на обломки ядрометов по следующей таксе: 1 нож = 3 ядромета; 1 мясорубка = 7 ядрометов (можно возмещать осколками по весу). Солдаты обоих Тюльпанов охотно шли на обмен. Добытые таким способом ножи доставались исключительно фельдфебелям и командирам, а мясорубки насаживались на длинные прочные палки, моментально превращаясь в БОЕВЫЕ МЯСОРУБКИ. Последний вид оружия стал настолько популярным, что к концу года господин Козодойн распорядился менять на одну мясорубку: семь ядрометов; один мешок удобрений; один ствол дерева средней высоты; один мешок глины; пятьсот кирпичей; полмешка зерен; три мундира из натурального волокна; восемь мундиров из синтетического волокна (разумеется, принимались мундиры обоих Тюльпанов). Дрофка засыпала мужа то романтическими письмами, то страстными призывами вроде: ""Ну когда, когда же ты припорхнешь наконец под мое крылышко? Ты обещал еще в ТУ ночь..."" - то полными затаенного страха описаниями событий, происходивших дома. Из всех яиц, снесенных в злополучную ночь, вылупились исключительно курочки. Они росли буквально не по дням, а по часам, так что за год отсутствия Гусятяса успели превратиться во взрослых птиц. Они были чрезвычайно заносчивы, злы, грубы и не имели, казалось, никаких иных забот кроме яйценесения. Несчастные родители пытались сослеживать непутевых дочерей, но те все равно откладывали гигантские яйца в огромных количествах САМИ ПО СЕБЕ. Петушков они от всей души презирали и могли не задумываясь заклевать до смерти даже отца родного. Из страха перед новым поколением в птичничестве произошло большое волнение умов. Какие-то наиболее отчаявшиеся слюнтяи извлекли из запыленных анналов общественного сознания давным-давно забытую религию. Культы богов и божков росли и множились со скоростью цепной реакции деления урана. Наибольшее влияние имел некий пророк Попугаян. Его туманные высказывания имели один смысл: обрушившиеся столь внезапно беды являются карой Божьей за разбой в космосе и бессовестный грабеж слаборазвитых соседей по галактике; раз птичничество сильнее всех остальных цивилизаций, эту силу следовало употреблять для наставления ""братьев по разуму"" на путь истинный. Так как Попугаян призывал к полному уничтожению вывезенного с других планет (в частности, с Тюльпании) и к запрещению дальнейшего экспорта, Гусятяс был вынужден совместно с другими предпринимателями обратить на него ОСОБОЕ ВНИМАНИЕ. После нескольких месяцев бурной проповеднической деятельности досадная случайность заставила Попугаяна замолчать навсегда, а без лидера учение стало хиреть и потихоньку затухать. Господину Козодойну не очень нравилось все это. Не нравилось и новое поколение, и всякие там пророки. Однако дома его ждала ненаглядная Дрофкочка, а стремительный рост численности населения означал лишь соответствующее возрастание спроса на стройматериалы, одежду и пищу. И вот в один тихий вечер, когда небо Тюльпании уже почернело, хотя на горизонте еще не исчезли словно намалеванные широкими алыми мазками облака; когда Гусятяс мечтал о домашнем гнездышке, перечитывая письма жены; когда курс стройматериалов достиг невиданных высот - в этот вечер судьба господина Козодойна круто изменилась в последний раз. В его походный домик, сработанный не без претензии на роскошь, ворвались шестеро бойцовых петушков и дав изумленному предпринимателю двадцать минут на сборы доставили его на планету-метрополию. Перед птичничеством стояли колоссальные проблемы, да и злость свою курочки сорвали год назад на петушках, а петушки - на владельцах фабрик упредилок. Поэтому по пути от насестодрома до Центрального Столичного Суда Гусятяса избили всего дважды и сломали ему только одно крыло. Давний друг и соратник по аферам господин Пеликсанс Воробьиньш, пряча глаза за сводом законов жалобно простонал: - Господин Козодойн, проходил ли крем ""Дрофкочка"", выпускаемый ""Козодойн-компанией"", какие-либо проверки перед запуском в продажу? - Все, какие положено,- ответил Гусятяс, морщась от боли в сломанном крыле. Господин Воробьиньш близоруко щурясь покопался в куче документов, осмотрел их на свет и даже зачем-то понюхал, а после нехотя поднялся и вяло сообщил: - Господин Козодойн, вы обвиняетесь в преступлении против птичничества. Режим содержания до суда - самый строгий,- и рухнув на стул добавил шепотом: - Прости, друг Гусятя с... Уже в тюрьме ошарашенный, расстроенный и больной предприниматель ознакомился с солидным и весьма объемистым трудом некоего доктора медицины господина Бексаса Чайкена. Сей кабинетный червь задался четырьмя любопытными вопросами и попытался ответить на них. Вопросы были следующие: 1. почему из яиц, снесенных за последний год, вылупились исключительно курочки? 2. почему они видят смысл жизни в яйценесении? 3. как им удается нести яйца без всякого участия петушков? 4. как объяснить ненормально большие размеры и количества откладываемых яиц? не связаны ли эти факторы с ускоренным ростом и развитием молодых цыпочек? Видно, жена господина Чайкена снесла очень много яиц или слишком сильно била его, если кабинетный червь впервые в жизни (по его собственным словам) рискнул высунуть клюв на улицу. И вот доктор медицины со свойственной ему скрупулезностью и дотошностью установил, что у очень старых курочек и у представительниц наибеднейших слоев общества ничего подобного не наблюдалось! Затем путем опроса он выяснил, что эти курочки ничем существенно не отличались от прочих, кроме... равнодушия к косметике. В свою очередь ""ночь аномального яйценесения"" и появление в магазинах новейшего крема ""Дрофкочка"" разделяло всего полтора месяца... Дочитав опус до этих слов господин Козодойн запустил увесистым томом в стену тюремной камеры и минут десять истерически кудахтал. Однако наконец все же заставил себя подобрать труд господина Чайкена и прочесть его до конца. Итак, ученейший доктор на основании весьма остроумных опытов неопровержимо доказал следующее: 1. даже от самого краткосрочного употребления крема ""Дрофкочка"" возникает неизлечимая генетическая болезнь; 2. болезнь заключается в следующем: 2.1. в организме курочек (без какого-либо участия петушков, что крайне важно!) происходит слияние двух яйцеклеток в одно гигантское яйцо, поэтому появление петушка просто невозможно; 2.2. инстинкты курочек, вылупившихся из гигантских яиц, направлены исключительно на продолжение рода, причем тем же ""однополым"" путем; 2.3. если ""нормальным"" курочкам-матерям требовался ""первый толчок"" для того чтобы снести подобные яйца, то их дочерям никакого ""первого толчка"" не нужно; 3. птичничеству угрожает в самое ближайшее время губительное перенаселение со всеми вытекающими отсюда последствиями. Остаток ночи и еще двое суток Гусятяс мучительно силился угадать, к какой изуверской казни приговорит его суд. По правде говоря, он ожидал всего что угодно, вплоть до средневекового ощипывания и варки живьем в котле с кипящим на медленном огне маслом. Процесс длился всего-навсего три часа. Из них два с половиной ушло на зачитывание выдержек из пресловутого труда ученейшего доктора Чайкена и представление доказательств пагубного воздействия ""Дрофкочки"". Виной всему оказалась основа крема, синтезированная из тюльпанского бензина. Еще минут двадцать потратили на заслушивание показаний крайне жалкого свидетеля - секретаря Вальдшнепсуса, который мялся и кудахтал что-то невнятное. Выступила также ""разгневанная общественность"" в лице одной семейной четы. Приговор - пожизненное заключение с полнейшей конфискацией имущества - был зачитан напоследок и никого особо не взволновал. Не вызвал он резонанса и в птичничестве, как, впрочем, и чествования с пышными перезахоронениями останков невинно убиенных год назад владельцев и служащих фабрик упредилок, и строительство грандиозного памятника официально возведенному в ранг святых пророку Попугаяну. Больше всех недоумевал по поводу мягкости приговора сам осужденный. Как же так? Поймали, изобличили в страшном преступлении... и даже не отдали на растерзание толпам взбесившихся курочек? Выходит, все его терзания не стоили и выеденного яйца?.. К счастью (или несчастью?), птичничеству было не до Гусятяса. В последнее время в разных местах планеты-метрополии и в колониях угрожающе участились загадочные случаи самопроизвольного разрушения домов и инкубаторов, все больше попадалось некачественной пищи, от которой можно было умереть и одежды, которая без видимых причин рвалась и расползалась по швам. Накануне суда над господином Козодойном проходило заседание правительства. Решался единственный вопрос: как справиться с бедствием, расползавшимся по планете подобно раковой опухоли? Единственное предложение, которое пока что не вызывало ни у кого возражений, заключалось в немедленном принятии ""Закона о разбивании яиц"", хотя подобная мера противоречила всем этическим и моральным нормам. Заседание продолжалось уже три часа, когда в зал ворвалась толпа курочек из последнего выводка. Дочь господина Страусса Фламингена бесцеремонно спихнула папашу с председательского места, водрузила прямо на парадный насест коробку с яйцами, сама взгромоздилась поверх них и завладев микрофоном заорала во всю мочь: - Сестры!!! Наши предки протирают в правительстве перья на гузках и не могут сообразить, где что взять нам поклевать, во что нас одеть и в чем жить. Олухи они, вот кто! Эти слова Пингвины Фламингены Пятнадцатой были встречены таким оглушительным хлопаньем крыльев и кудахтаньем, что отцы-министры лишь поглубже втиснулись под мягкие кресла, на которых расположились их дочери-акселератки с яйцами. - Сестры, если наши папаши не могут решить все это, решим сами! - орала свое Пингвина, потрясая пышными телесами.- Я предлагаю вот что: этих олухов распотрошить и ощипать... В этом месте блистательная речь Фламингены Пятнадцатой была прервана хрустом и треском ломаемой мебели и беспорядочным хлопаньем крыльев поспешно улепетывающих отцов. Гвалт улегся лишь минуты через две. - Что ж, без них лучше,- равнодушно заметила Пингвина, осторожно поправляя драгоценные яйца.- Обойдемся! Сестры, я предлагаю вот что. Пусть некоторые из нас отрекутся от ненаглядных яичек... Нет-нет, не шумите! Я против ""Закона о разбивании яиц"", до которого додумались эти тупоклювые. И этот дурацкий закон мы похороним навеки!! Но пусть некоторые из вас отдадут невысиженных птенчиков другим сестрам, займут места всяких трусов в космических кораблях и полетят к другим звездам, чтобы обменять негодный товар. Ведь любая вещь, которая сама собой ломается: дом, платье или тарелка - на вид вполне годная. Поменяем же их, а не захочет кто менять силой отберем у подлеца!!! Или мы не самая сильная культура из всей галактики?! Вот с этой прочувствованной речи, не совсем грамотной и сдобренной ругательствами в адрес родителей начался этап ОБМЕНА в истории птичничества. Когда господин Козодойн отбывал к месту вечного заключения, первые корабли, груженные товаром со скрытым изъяном, отправились в разные концы галактики... Гусятяс отсиживал вторую неделю своей бессрочной. Он размышлял, какое это невезение и до чего это унылое занятие - коротать дни в тюрьме, если ты еще не стар телом и молод душой, а вдобавок - жертва обстоятельств... Да еще крыло не срастается... И как там жена... Еды он не получал уже второй день, поэтому когда дверь камеры тихонько скрипнула, господин Козодойн неловко порхнул вперед... да так и застыл на месте. Вместо грубого петуха-надзирателя на пороге мрачной камеры возникла не кто иная как его собственная супруга, обаятельная Дрофка Козодойна, Дрофкочка В ТОМ САМОМ халатике. - Гуся...- только и смогла простонать она бросаясь мужу на шею.- Гуся... - Дрофка, зачем ты здесь? - кудахтал несчастный господин Козодойн, заливаясь слезами.- Мне кажется, я попал в такое колючее гнездо, из которого ни за что не выбраться. - Знаю, знаю,- лепетала госпожа Козодойна.- И чтобы тебе не было грустно и одиноко в этой холодной дыре, я разделю ее с тобой. - Дрофка! - кукарекнул Гусятяс, но она зажала ему крылышком клюв и продолжала: - Господин Воробьиньш по старой дружбе все устроил. До нас никому нет дела. Но ты, наверное... - Мне второй день не дают еды,- сказал печально Гусятяс.- Ты можешь здесь погибнуть. - Будет у тебя еда,- заверила мужа Дрофка.- Будет, пока я с тобой. Говорят, для этого нужен лишь первый толчок... Госпожа Козодойна замялась и продолжала шепотом: - Из вещей мне позволили взять лишь одно платье. Гуся, разве ты не узнал мой старенький халатик? С ТОЙ САМОЙ ночи я не перестаю думать ОБ ЭТОМ,- в глазах Дрофки светилась любовь, только любовь... Когда все было кончено, она тихонько покудахтывая расстелила под жестким насестом тюремное одеяло и снесла на него семнадцать огромных розовых яиц. - Вот, Гуся, нам еда на семнадцать дней,- твердо сказала Дрофка. Господин Козодойн задрожал от отвращения. - Ты с ума сошла! Это же аморально! Есть собственных детей... - Там, снаружи, дела плохи,- возразила Дрофка.- Еды все меньше. Тебя не зря не кормят второй день. А я не собираюсь плодить безнадежно больных уродов, как это делают другие. Ну же, попробуем вместе! - Бред какой-то,- пробормотал Гусятяс. - Ешь,- мягко настаивала Дрофка.- Ешь. Говорят, наши предки не брезговали даже червями и личинками. Оно было удивительно вкусным, сладким и терпким одновременно. Остальные яйца Дрофка заботливо завернула в одеяло и положила в самый холодный угол камеры, где гулял пронзительный сквозняк. Потом муж и жена сидели обнявшись на жестком насесте. Но в конце концов это не важно, если вы смертельно устали от суеты жизни. Это очень даже приятно. Несмотря на то, что место вашего уединения - тюремная камера, а там, снаружи, птичничество катится в пропасть.

ГЛАВА 4. Бедность

- Дядя, а как ты думаешь, эти деревяшки настоящие? - Не знаю, малек. Посмотрим. Плоскарь вытащил обломок спички (еще ТОЙ спички), осторожно зажег ее и попытался развести костер. Поленья весело загорелись, однако через несколько секунд словно поперхнувшись чихнули тучей пузырьков и погасли. - Опять обманка? - Да, головастик. Они поплыли прочь в поисках дров. - Дядя, а почему так? Малек заплывал вперед и таращил любопытные глазенки на Плоскаря. - Наверное, здесь сливали удобрения. - А у меня была одна старая-престарая книжка, где было написано, что удобрения - это хорошо. Плоскарь раздраженно покосился на глупого малька и неопределенно хмыкнул. - Нет, была, была! - обиженно дергая плавниками запротестовал малек.Была, и все. - Ну и что? Мало ли какие вещи писали в старых книжках. Ведь то про обычные удобрения, а не про те, что внешники привезли. - Ага, значит, дрянь,- авторитетно сообщил малек, но тут же заколебался и спросил: - Дядя, а почему дрянь? - Не знаю,- буркнул Плоскарь. Малек уже начал раздражать его. Между тем крохотный надоеда опять пристал с расспросами: - Дядя, а кто они такие? - Внешники? - Ну да. - Такие же как мы,- едва скрывая ненависть пояснил Плоскарь.- Только мы плаваем здесь, а они - выше. - Это где нельзя жить? Плоскарь сильно замерз. Он мечтал лишь о вязанке хвороста и о кружке кипятка, поэтому его так и подмывало дать мальку под хвост и сказать: ""Знаешь что, мотай-ка ты отсюда к мамаше и задавай свои глупые вопросы ей"". Однако за этими внешне безобидными словами могло скрываться НЕЧТО УЖАСНОЕ, поэтому Плоскарь сдержался и промолчал. - Дядя, а как же они плавают, если там жить нельзя? И почему мы не можем там жить? - Не знаю. Они вообще не отсюда. Чужие они. - Ага, эти внешники с другой звездочки прилетели,- сказал малек глубокомысленно и важно, словно совершая великое научное открытие. - Ты откуда про другие звезды знаешь? - удивился Плоскарь. - Из книжек,- охотно ответил лупоглазый малек. ""Наверное, у вас дома много книжек,"" - едва не сказал Плоскарь, но опять сдержался. Вместо этого он как бы невзначай спросил: - А в этих твоих книжках не было про то, как незнакомые дяди ловили глупых мальков на обед? Плоскарь вновь почувствовал, что сползает на ЗАПРЕТНУЮ ТЕМУ. Но ему оставалось только скорчить страшную рожу, оскалить полусъеденные гнилые зубы и грозно зарычать. - Было,- сообщил нисколько не испугавшийся малек и уверенно добавил: Только ты не такой. Ты добрый. - Добрый! Вот это да. Плоскарь с наслаждением пнул малька под хвост. - Все равно добрый. Плоскарь хотел еще раз стукнуть его, но не смог. - Ага, вот и добрый, вот и добрый! - малек замельтешил перед глазами.- А еще у меня были такие книжки, где про добрых дядей, которые кормят глупых деток всякими вкусностями. - Лучше бы вообще никаких книжек не было,- процедил Плоскарь. - Нет, пусть было бы! - плаксиво запротестовал малек.- И с картинками. Я очень любил их смотреть. Плоскарь отметил про себя слово ""ЛЮБИЛ"" и быстро сказал: - Если б не книжки и прочая дрянь, может, внешники и не позарились бы на нас. - А почему...- начал малек, но Плоскарь метнулся к нему и прошипел: - Тихо! Замри и молчи. Убью... Из придорожных зарослей выплыли три огромные личности. Одна из них грозно рявкнула: - Эй, ты, съестное есть? - Ничего,- с показной беззаботностью ответил Плоскарь. Разумеется, к мальку вопрос не относился: на его лохмотьях даже карманов не было. - Выверни-ка мешок,- с гаденькой ухмылочкой приказала вторая личность. - Пожалуйста. Только тут все сплошная обманка,- тем же тоном продолжал Плоскарь, вытряхивая себе под ноги кучу объедков. - Обманка, говоришь,- мягко съязвила третья личность, спортивно поигрывая плавниками.- Чего ж ты таскаешь ее на горбу? Выбросил бы давно. Или дорога как память? - Таскаю, чтоб дураков вроде тебя травить,- отважно пошутил Плоскарь. Третья личность тут же двинула его в зубы и завопила: - А ну жри!!! Плоскарь с ужасом отпрянул от протянутой корки, размазывая кровь по губам. - Хорошо играешь,- одобрительно заметила первая личность и ткнула насмерть перепуганного дракой малька мордочкой в кучу объедков.- Теперь ты. Малек с жадностью принялся за угощение, позабыв недавний страх. - Обманка, говоришь,- ехидно заметила первая личность, задиристо расправляя плавники. - Головастик не мой. Так, пристал по дороге. Пусть ест, мне-то что,пояснил Плоскарь и с показной заботливостью обратился к мальку, который уписывал объедки за обе щеки: - А ты зря это делаешь. Так и помереть недолго. Оставь корки-то. Оставь, говорю. - Как же, рассказывай сказки! Вот мы тебе... Вторая личность отшвырнула малька прочь и отправила себе в пасть солидную порцию объедков. Потом личности долго, с наслаждением и со знанием дела били Плоскаря. Наконец они устали и только приготовились перейти к обильному завтраку, как вдруг вторая личность странно икнула, перевернулась на спину и прохрипела: - Помираю, бра... - Обманка. Оставшиеся в живых личности попятились, во все глаза глядя на умирающего, и дали деру. - Акулы бродячие. Щучья банда. Кашалотово отродье,- ругался избитый Плоскарь, медленно поднимаясь и осматривая разорванную одежду. - Ой, дяденька... Я что, тоже... вот так? Малек трясся от ужаса. Плоскарь обернулся к нему и увидел, что этот негодник успел съесть почти все. - Чтоб ты лопнул, малявка!!! - рявкнул Плоскарь. - Ой, дяденька, не надо. Не хочу лопнуть! Не хочу вот так,- плаксиво заныл малек. Однако Плоскарь продолжал поносить его, стаскивая с дохлой личности теплый балахон. - Ты что, не мог мне оставить?! Мои же объедки! - крикнул он, распалившись до предела. - Это ж обманка, дядя... - Какая обманка?! Я тебе покажу обманку! - вопил Плоскарь.- Тут всего-то одна корка была из обманок, желтая с зелеными пятнышками, завернутая в отдельную тряпочку, и та досталась дохлому негодяю. А ты сожрал мои припасы на неделю! - Мне уже плохо, дядя,- пискнул малек. - Конечно станет плохо. Нельзя же так обжорствовать. - Дядя, а я не лопну? Плоскарь брезгливо поморщился, но уже тише спросил: - Видно, дня два ничего не ел? - Пять. - Пять?.. Гм,- Плоскарь совсем остыл, однако тут ему пришло на ум, что теперь он сам будет долго голодать из-за глупого малька. Быстро собрав все, что еще осталось от объедков, Плоскарь прикрикнул на него: - А ну марш отсюда! И чтоб больше я тебя не видел. - Не прогоняй, дядя... - Марш!!! - Я без тебя пропаду-у-у,- заплакал малек. - Это я с тобой пропаду. Вали отсюда к папе-маме! Плоскарь все же не сумел сдержаться, за что и был немедленно наказан. - Не могу,- малек всхлипнул.- Их съели. Нервный озноб пробрал Плоскаря с головы до хвоста. ИМЕННО ТАКОГО ответа он боялся больше всего, хотя и ожидал чего-то в этом роде. Конечно, не следовало больше волновать малька. Однако если речь о страшной трагедии все же зашла, расспрос следовало продолжить. - Где их съели? - Там,- махнул хвостом малек. - Давно? - Вчера. - Сколько мерзавцев на вас напало? - Шесть. Плоскарь поплыл вперед. - Куда ты, дядя? - малек припустил следом. Плоскарь хотел прогнать его, но раздумал. - Надо смываться отсюда подальше. Во-первых, кое-кто тут занялся КАБАНИЛИЗМОМ. Во-вторых, те мерзавцы, которые только что били меня, скоро займутся тем же. И еды у меня не осталось. - Дядя, а что такое КАБАНИЛИЗМ? - Не знаю. Так один умник повторять любил. Его потом сожрали. Наверное, кабанилизм - это что-то вроде рыбоедства. - А зачем моих мамочку и папу скушали? Плоскарь глубоко вздохнул. - Понимаешь, лупоглазик, кушать надо. Но сейчас кругом может быть обманка. Ее съел - и умер. Если кто живой плывет, значит, еще не успел проглотить обманку, раз живой. Значит, его самого можно преспокойно сожрать и не отравиться. Сам-то как уцелел? На этот раз промолчал малек. Он тихо следовал за Плоскарем, пока не увидел возле дороги какой-то рваный мешок. - Дядя, а это от удобрений внешников? - Да, малек. Они старательно обминули мешок боковой тропинкой. - А это ничего нельзя кушать из-за этих удобрений? - Да, малек. - А зачем мы их тогда покупали? Теперь задумался Плоскарь. - Видишь ли, головастик,- сказал он наконец.- Я и сам не очень-то хорошо все понимаю, я лишь мелкая рыбешка. Но объяснить попробую. Скажи, у тебя раньше были игрушки? - Были,- малек жалобно вздохнул. - А тебе хотелось еще лучших игрушек? - Хотелось. И сейчас хочется,- малек вновь вздохнул. - А если бы тебе предложили сменять твою плохую игрушку на хорошую чужую, ты бы согласился? - Конечно. - Вот и мы так попались на удочку, лупоглазик. Только попались все вместе. Внешники прилетели, стали порхать над водой и кричать: ""Эй, мы построим для вас новые удобные дома, отдайте только нам дрянные кирпичи от ваших лачуг! Мы понаделаем для вас дорог, машин и заводов, только отдайте нам все, из чего это делается. Мы завалим вас синтетической едой, одеждой!"" Вот мы и поменялись. Правда, все вещи внешников были красивыми на вид, крепкими и надежными. Но они быстро ломались и портились. На их удобрениях выросли ядовитые деревья и травы. Их одежда расползалась клочьями, а дома разваливались, стоило туда войти. - Зачем же внешники сделали это? - Ну, себе-то они забрали хорошие вещи, хоть и некрасивые. Хорошие, то есть без обманок. Тебе это мама объясняла? - осторожно спросил Плоскарь. - Объясняла, но я не поверил. Эти внешники - врунчики. Разве можно врать? Так делать плохо,- малек совсем расстроился. - Раз им хорошо, почему бы и не делать,- усмехнулся Плоскарь. - Значит, им стало хорошо вместо нас? И зачем они выдумали вещи с обманками! - малек даже зубы сцепил от несвойственного его возрасту возмущения. - Нет. Если и стало хорошо, то ненадолго. Понимаешь, головастик, тот умник, которого сожрали, говорил мне, что больные обманками вещи могут заражать здоровые. - А как? А почему? - тут же оживился малек, даже глазки его сразу заблестели. - Откуда я знаю! Что я такое? Мелкая рыбешка. А умников не осталось. Некому объяснять такие штуки. Знаю, что вещи внешников внутри больные. Все, кто поменял у них эти плохие вещи, никому ничего не говоря старался продать их. Или просто выбрасывал. Вот так и вышло, что эти дураки загадили всю планету. И еще я знаю, что проклятые внешники вряд ли много выиграли. Эти обманки не распознаешь все до единой, они как зараза. Когда-нибудь никто не захочет меняться с внешникам и... - Так они могут еще кого-нибудь обмануть кроме нас? То есть на другой звездочке,- малек совсем расстроился, так жалко ему стало других обманутых. - Могут, головастик, могут. Но когда некому станет меняться с внешниками, у них все-все перезаразится, и они окажутся в нашем положении. - Это когда кушать нечего? - Да, лупоглазик. Теперь они плыли рядом. Плоскарь не спеша работал хвостом, и малек без особых усилий мог держаться рядом с его головой. - Дядя, а в том месте, где ты делал костер, раньше можно было кушать? - Да, малек. - А там, куда мы плывем? - Посмотрим. Если там не выбросили обманку, можно. Малек долго думал, прежде чем задать последний, до невозможности глупый с точки зрения логики взрослого, но такой естественный для него вопрос: - Дядя, а что мы будем кушать, когда ничего нельзя будет кушать? Плоскаря так и подмывало гаркнуть: ""С голоду сдохнем!!"" Однако он сдержался и как можно спокойнее ответил: - Посмотрим, лупоглазик. После этого молчали всю дорогу, пока Плоскарь не сказал: - Ну вот и добрались. - Ой, какая вкусность! - взвизгнул малек и ринулся к раскидистому кусту, сплошь усеянному вытянутыми плодами. Опытного Плоскаря сразу же насторожило такое подозрительное обилие пищи и отсутствие мелюзги, которая обычно вилась в ветвях. Однако какое-то наполовину злорадное, наполовину милосердное чувство заставило его промолчать. - Вот так вкусность,- приговаривал малек сквозь смачное чавканье. Голод не покинул его несмотря на съеденный недавно запас корок. Он уплетал за обе щеки, сок из плодов брызгал во все стороны. Плоскарь ожидал, когда малек закричит и упадет. Малек не упал, а медленно и плавно осел на землю, прошептав напоследок: - Дядя, а почему... Плоскарь со вздохом отвернулся и поплыл на почти безнадежные поиски места, где можно было бы поесть. - М-да, хорошие росли тут кусты,- задумчиво бормотал он, поминутно оглядываясь. Малек лежал неподвижно, все еще сжимая недоеденный плод. - И какие ненормальные отваживаются заводить детей в такое время? Малек, малек, лучше бы я наелся обманок вместе с тобой. Лежишь себе брюхом вверх и не думаешь, что поесть да где обогреться, да не вылил ли кто тут удобрения внешников. Тебе хорошо. А мне? Эх ты, головастик, лупоглазик...

ЭПИЛОГ. Пир после чумы

Королева была довольна. Только что она получила донесение по краткопространственной связи: последняя звездная система еще одной галактики была захвачена ее подданными. Королева послала приветствие войскам и объявила длительный отдых. ОТДЫХ! Как устали, как измучались атомы! Как надоело им скрываться под маской чужих электронов. Как давно мечтали они побыть сами собой. Вернее, кем хочется. И вот наконец наступил долгожданный отдых. Бал! Бал. Бал... Казалось, самые разумные из атомов и те лишились разума. То и дело какой-нибудь толстяк Свинец сбрасывал лишнюю одежду, превращаясь в худенький Литий. И тут же солидный Кремний налету подхватывал сброшенные оболочки и становился едким Хлором. Развеселившиеся атомы сливались, разъединялись, перевоплощались. Королева благосклонно взирала на безумства подданных. Сама она даже не пробовала никогда измениться, и атомы несказанно почитали недоступное им наслаждение вечной стабильностью. Королева думала: пусть чернь забавляется. Это на пользу делу. Покоренная галактика представляет сейчас со стороны весьма необычное и эффектное зрелище. Цвета и яркость линий в ее спектре пляшут как сумасшедшие. А если атомы умудряются затеять хороводы одновременно на нескольких соседних звездах, галактика вспыхивает целым букетом сверхновых. Пусть подданные радуются вволю! Столь невероятное поведение галактики не могут не заметить ученые из больших. Они непременно направят туда свои мудрые экспедиции, которые обязательно прихватят и увезут с собой горстку разумных атомов. А уж дома, в новой галактике, найдутся большие, желающие покорить с помощью ее подданных других больших - и они подсадят разумные атомы в оружие. Найдутся прожженные торгаши - и ""облагодетельствуют"" чудо-атомами свои товары. А потом их ограбят другие ничего не подозревающие торгаши. Найдутся подлецы - и в непреодолимом желании выжить за счет другого бросят отравленную пищу своему собрату, отобрав... ЕСЛИ БУДЕТ ЧТО ОТБИРАТЬ. Да мало ли что придумают эти гиганты! Королева отлично знала их подноготную. Интуиция еще ни разу не подводила ее. Присмиревшие подданные для начала станут подыгрывать этим огромным тупицам. Но разумные атомы быстро размножатся и овладеют положением, ибо весь миропорядок больших построен и держится на закабалении, на обращении в рабство, на полной подконтрольности мира атомов. Когда же основа стабильности их существования рухнет, так называемые трезво мыслящие гиганты будучи вне себя от ужаса перед свалившейся на них напастью сами разнесут разумные атомы к иным звездам. И тогда ее подданные покорят еще одну галактику...

Content

Литовченко Тимур
Диверсия, или Рассказ о полной жизни цивилизации одной галактики