Логинов Святослав

Аналитик

Святослав Логинов

Аналитик

В то утро жители города Кобурга были развлечены скандальным зрелищем: всюду прославленный профессор истории и поэзии, заслуженный доктор медицины, почтенный директор гимназии Андеас Либавиус бежал по улице. К тому же, к вящему смущению обывателей, на докторе вместо подобающей ему по годам и званию мантии был надет старый во многих местах прожжёный камзол, а в руках он сжимал огромнейшие, чёрные от копоти щипцы.

Доктор гнался за обидчиком.

Несомненно, его противник, молодой и более лёгкий на ногу, сумел бы спастись от разъярённого профессора, если бы не споткнулся и не рухнул прямо в уличную грязь.

– Значит, мы боимся замарать ручки и огорчить наш благородный нос? – зловеще проговорил подоспевший Либавиус и, ухватив своими страшными щипцами беспомощного юнца за шею, принялся окунать его головой в лужу, сопровождая каждое погружение кратким наставлением:

– Запомни, сопляк, царских путей в геометрию нет, так сказал Эвклид… Добродетель и порок, согласно Аристотелю, указывают на различия в движении или деятельности, понял, лентяй? Ведь это о тебе писал Гебер: «Кто увлекается воображением, тщеславием и следующими за ними пороками, так же неспособен заниматься алхимией, как слепой или безрукий». А поскольку, по мнению Разеса «начало нашего делания есть очищение», то ты, как часть нечистая, можешь оставаться здесь и жрать конский навоз, раз тебе не по нраву трудиться в лаборатории!

С этими словами Либавиус отпустил провинившегося школяра, отряхнул полы заляпанного камзола, поправил сбившееся набок плоёное жабо и, тяжело дыша, отправился в обратный путь.

Подойдя к дверям лаборатории, располагавшейся в бывшем тюремном флигеле, Либавиус привычно задержал дыхание и лишь потом шагнул через порог и окинул помещение строгим проверяющим взглядом.

Как всё здесь непохоже на ту идеальную лабораторию, что сам Либавиус придумал и описал ещё пятнадцать лет назад! Настоящая алхимическая мастерская должна иметь отдельный зал для печей и перегонок, профессорский кабинет, где бы хранились книги и рукописи; а здесь не оборудованы даже вытяжные трубы, и дым, пугая мирных жителей, выходит прямо в окна. Все работы проводятся в одном обширном зале средм печей, ванн и столов, заваленных частями приборов: взрезанных аламбиков, реторт, паяльных трубок, бурбарбутов, кубов с треснувшим шлемом, щипцов, ножей и прочего, без чего не может работать химик. Только винный погреб при лаборатории был. Там в сосудах из антимония настаивалось рвотное вино, и в больших бочках бродили смеси, предназначенные для мацерации.

Ученики, все кроме только что изгнанного, ожидали учителя. Либавиус оглядел повернувшиеся в его сторону лица и медленно, подчёркивая каждую фразу, начал:

– Только что я исторг паршивую овцу из стада жаждущих истины. Причин для того было три: леность рук, скудость ума и непомерное тщеславие. Сегодня этот мерзавец отказался перегонять мочу, объявив, что это несовместимо с его дворянским именем. А ведь сам Альберт Великий не гнушался таким занятием, хотя носил титул графа Боллштедтского. Я спрошу: зачем негодяй пришёл к нам? Может, за истиной и познанием сути вещей? Нет! Ему хотелось золота! Безумец надеялся, что выварив горшок ртути, он получит кусок золота. Но Василий Валентин учит, что ртуть не может быть семенем металлов, поскольку она сама металл. Правда, говорят, что многие адепты достигли успеха в столь трудном деле. Среди них называют Гебера, Альберта Великого, Луллия, прозванного Яснейшим, а в наши дни – славного Парацельса, получившего имя Парацельс-злотодел. И всё же я предостерегаю вас от этого пути. Ведь Парацельс умер в большой нищете, и я склонен полагать, что его успехи в хризопее рождены непомерным бахвальством – единственным недостатком доблестного химика. Потому-то нам надо стремиться не к ложным призракам, а к истинному знанию…

Либавиус внезапно остановился и резко спросил:

– Что есть алхимия?

– Алхимия есть искусство извлекать совершенные сущности и чистые эссенции из смешанных тел, – хором ответили слушатели.

– А химия?

– Химия есть доступная исполнению часть алхимии, собственноручно алхимиками совершаемая.

Разумеется, четверо школяров наизусть знали эти определения, данные Либавиусом в его знаменитой «Алхимии» – первой со времён баснословных книги, посвящённой герметическому искусству и представляющей не сборник рецептов и поучений, а ясно и толково написанный учебник. Обычно, услышав знакомые цитаты, профессор гордо выпрямлялся, проводил согнутым пальцем по щегольским усикам и прекращал экзамен. Но сегодня он остался недоволен:

– Как следует понимать эти дефиниции? Кто может объяснить? Молчите?.. Ну так откройте уши и слушайте, быть может тогда в ваших лошадиных головах появится хоть одна здравая мысль. Итак: можно, основываясь на том или ином древнем авторитете, верить или не верить в трансмутацию, медикамент, квинтэссенцию и иные прекрасные вещи. Я сорок лет отдал искусству Луллия, но признаюсь, что не умею прокаливать принципы и сгущать идеи. То же, что может быть сделано, относится к химии, и потому мы должны быть химиками, если не хотим прослыть безумцами. Нас могут спросить: но зачем тогда вообще отделять чистое от нечистого? Ответ даст наш добрый учитель Парацельс: «С целью применения в медицине». И ещё: «Воистину, я ятрохимик – химик-врачеватель, ибо я знаю и медицину и химию». Врач, не знающий химии, подобен слепцу, но химик, пренебрегающий медициной, похож на тех африканских чудовищ, что по словам путешественников, состоят из одних только глаз и потому абсолютно нежизнены. Достойно философа искать философский камень, но не менее достойно, как то сделал я, найти камень рвотоный и спасти им многих. Я научил людей травить крыс белым мышьяком, а что, при всей их учёности, создали Фома, Дунс Скотт и многие иные прославленные философы?

Либавиус умолк, подошёл к окну, глянул на поднявшееся над островершими крышами солнце и сказал:

– Мне пора в больницу, а вы тем временем закончите перегонку, брошенную бежавшим мерзавцем, и, кроме того, подготовьте к моему приходу образцы различным металлов: железа, свинца, меди, олова и сурьмы. А если сумеете найти, то добавьте к ним тот новый металл, что назван цинком. И не забудьте поразмышлять над тем, что я вам рассказал сегодня.

Андеас Либавиус был очень занятым человеком. Он инспектировал казённые мастерские, был смотрителем училищ и директором городской гимназии. Когда-то, ещё в бытность в Ротенбурге, он служил главным городским врачом, да и теперь, перебравшись в Кобург, не оставлял медицины, хотя городские власти ничего не платили ему. Однако, Либавиус не мог бросить врачевания, без больных вся его деятельность теряла смысл, ведь он был ятрохимиком.

Главным же врачом городской больницы был Каспар Эйеглаус – ученик Фомы Эраста и ярый враг ятрохимии. В больнице лечили по старинке – сиропами, мазями и кровопусканиями. И только те больные, которых вёл Либавиус, получали лекарства, вышедшие из химической лаборатории. Впрочем, дозировал их Либавиус осторожно, памятуя, что и ртуть, и мышьяк, и антимоний – суть сильные яды.

Кроме того, в госпитале Либавиус проводил ещё одну серию опытов, которым приписывал особое значение.

Ещё вчера он отобрал четверых больных, истощённых до крайней степени, явно доживающих свои последние дни, и через тонкую серебряную трубку влил им в вены кровь здоровых сильных людей. Один из больных не выдержал чужой крови и через час скончался. Ещё одному – чахоточному юноше, вскорое снова стало хуже, зато двое других пошли на поправку. Главное же, никого не тронула болезнь святого Антония и, судя по всему, это произошло из-за того, что он вместо обычной полой тростинки воспользовался серебряной иглой.

Либавиус ожидал подобного результата. Будучи алхимиком, он прекрасно понимал, что совершенное серебро не станет портить кровь, в то время как из тростинки, как бы хорошо она ни была высушена, в кровь обязательно попадут гнилостные вещества.

Многим казалось странным, что Либавиус занимается проблемой переливания крови. У всех на памяти была злая его фраза: «При переливании крови от барана человеку всегда присутствует три барана: тот, от которого переливают, тот, которому переливают и тот, который переливает». Он действительно много ругал своих предшественников за то, что они не принимали во внимание различие крови у разных людей, и тем более у человека и четвероногой твари. В самом деле, у одного кровь жирна и густа, у другого подобна воде; люди вспыльчивые носят горячую кровь, которая может повредить при лихарадке. Либавиус всегда старался подбирать людей парами, по сложению и темпераменту, чтобы вливаемая кровь как можно больше походила на свою собственную. Правда, и у него часть больных умирала немедленно после переливания, но Либавиус верил, что найдёт причину неприятия чужой крови, упорно продолжал опыты, и немало человек было спасено им в самый казалось последний миг.

Хотя Эйнглаус и враждовал с Либавиусом, стараясь не допускать его к больным, но в городской больнице, куда попадают одни только бедняки, бывать не любил и потому позволял сопернику брать столько больных, сколько тот считал нужным. Две палаты Либавиуса, вмещавшие каждая по сто человек, вечно были переполнены, и осмотр занимал много времени. Кроме общепринятых микстур и пластырей Либавиус назначал ещё многие вещества, за некоторыми из которых приходилось посылать в лабораторию. Боль в суставах утихала от белой ртути, против опухолей помогала сулема, от кровавого поноса – сера, а чахотку следовало лечить ржаным хлебом, размоченным в вине.

Правда, не все лекарства по карману беднякам. Питьевое золото стоит немало, так же как и толчёный жемчуг, помогающий от болей в желудке.

После больницы Либавиус зашёл к никготорговцу, у которого купил давно ожидаемую им книгу. С томиком в руках Либавиус поспешил в лабораторию.

На этот раз тюремный флигель встретил его таким тяжёлым запахом, что даже видавший виды химик невольно шатнулся назад. В полутёмной лаборатории оставался всего один ученик по имени Пётр Глязер. Перед ним на слабом огне стояла ванночка Марии-еврейки, и на ней, в большом аламбике томилась прозрачная жидкость. На длинное горло аламбика был надет плотно примазанный шлем, из носика которого размеренно капал в приёмник распространяющий удушливый запах дистиллат. Притерпевшийся ко всему Глязер, придвинувшись ближе к масляному светильнику, подставленному под ванночку, читал «Алхимический свод» Альберта.

– Где остальные? – спросил Либавиус.

– Они пошли в кабачок, а я остался присмотреть за перегонкой, – ответил Пётр, оторвавшись от книги.

Затем он встал и выложил на стол кусок железной проволоки, медную бляшку, маленькие слитки олова и свинца, блестящий осколок металлической сурьмы.

– Цинка нет, – виновато сказал он, – но я нашёл туцию, из которой его можно добыть.

– Не нужно, – остановил ученика Либавиус.

Он порылся в поясной сумке и добавил к коллекции серебряный талер и тяжёлый золотой дублон, какими наводнила христианский мир дорвавшаяся до американского золота Испания.

– Пётр! – начал Либавиус. – Ты единственный из всех, кого я знаю, можешь стать истинным адептом и, значит, достоин присутствовать при том, что произойдёт сейчас. Скажи, в чём бы ты мог растворить все эти вещи?

– Всё, кроме золота можно распустить в крепкой водке или красной воде философов, – ответил Глязер, – для золота же потребна царская водка… – Глязер замялся, а потом решительно продолжил: – И ещё я осмелился бы предложить смесь серного олеума, приготовлением которого мы обязаны вам, с крепкой водкой. Полученная таким образом вода, растворяет или изменяет все вещества, это поистине алкагест!

– Универсальный растворитель – алкагест, – Либавиус усмехнулся, – ежели это диво и может быть получено, то немедленно разъест сосуд и прольётся на пол. Затем оно разъест пол и постепенно будет стекать всё ниже, пока не достигнет Тартара. Думаю, что если подобная вещь где и существует, то только в аду, там в нём растворяют неудачливых алхимиков. Но мы опять отвлеклись. Возьми эти предметы и раствори в чём найдёшь нужным. Запомни, что в каком сосуде, но мне того не говори. Я буду ждать тебя на улице.

Либавиус вышел на свежий воздух, и с книгой в руках устроился на каменной тумбе неподалёку от зарешетченного окна лаборатории. Когда-то во флигеле помещалась тюремная охрана, и решёток на окнах не было. Решётки пришлось поставить, так как по ночам в окна частенько лезли всяческие болваны, мечтающие найти кусок алхимического золота, взглянуть на гомункулуса, а то и встретиться с дьяволом, который несомненно должен жить в таком месте, и продать ему свою бессмертную душу за сотню фальшивых талеров. Но больше всего лезли за драгоценными камнями, от которых, по слухам, у Либавиуса ломились сундуки.

Никаких камней у Либавиуса, разумеется, не было, хотя разговоры о них основание под собой имели.

Ещё в 1588 году Либавиус был приглашён профессором истории и поэзии в университет города Иены. Там жадный до химии поэт изучил стекольное производство и при этом заметил, что извести многих металлов окрашивают стекло в разные цвета. Сплавлением лучшего хрустального стекла с известью золота Либавиусу удалось получить образцы столь великолепного красного цвета, что опытные ювелиры могли продавать стёкла Либавиуса за подлинные рубины. Разумеется, истории об этом прибыли в Кобург гораздо раньше самого Либавиуса.

Едва Либавиус увлёкся чтением, как ему помешали. К флигелю подошёл старик, одетый в столь невообразимые лохмотья, что всякий, не колеблясь, определил бы его профессию. Нищий тащил на верёвке худую облезлую собаку.

– Господин доктор, купите пса! – обратился он к Либавиусу.

– Зачем? – Либавиус с трудом оторвался от книги.

– Это уж вам лучше знать, зачем вы их покупаете, – ответил нищий. – Но у меня товар самый лучший. Посмотрите, какой он злой, – старик несколько раз дёрнул верёвку, пытаясь заставить собаку зарычать. – К тому же, кобель чёрный. Ежели это и не сам дьявол, то, во всяком случае, в близком с ним родстве. Из такого выйдет какое угодно сильное зелье, поверьте старому человеку…

– Я ничего не покупаю и не занимаюсь чёрной магией, – сказал Либавиус, – так что, если не хочешь познакомиться с духовным судом, убирайся отсюда вместе с твоим бесом.

– Как не занимаетесь?! – возмутился нищий. – Да у вас и сейчас на заднем дворе сидит не меньше десятка кобелей!

– Стра-ажа!.. – вполголоса позвал Либавиус, и бродяга, испустив замысловатое ругательство, исчез.

На заднем дворе флигеля действительно сидело на цепи несколько собак. Либавиус, несомтря на полемику с давно умершим Парацельсом, разделял его главное убеждение, что всякое тело, любой яд, может и должен быть целебным лекарством. Тайной оставалось лишь, как применять это тело. В парацельсовы сигнатуры Либавиус решительно не верил, а испытывать как иные, всякое новое вещество на больных, не позволяла совесть врача. И без того слишком многие не видят разницы между химиком и отравителем.

И тогда, словно опровергая собственные слова о трёх баранах, Андреас Либавиус первым начал испытывать новые земли, кислоты и соли на собаках. Такие данные не могли быть окончательными, но строгий медик считал их необходимыми.

Когда перегонкой сулемы с истёртым оловом ему удалось получить предмет своей тайной гордости – дымящий спирт Либавия, то он долго не мог найти применения этой замечательной эссенции. И если бы не собаки, то признал бы дымящий спирт бесполезным. Но опыты на животных показали, что любая, сколь угодно застарелая язва, если вычжечь её этим спиртом, начинает быстро и легко рубцеваться. Значит, и баран может пригодиться медику.

Жаль, что свора во дворе ещё больше убеждает горожан, что директор гимназии знается с нечистым.

Либавиус вздохнул, пожал плечами и снова углубился в книгу.

Ждать пришлось долго. Либавиус успел прочитать книгу, проголодался и замёрз. Наконец, появился Глязер.

– Возьми понемногу жидкости из каждого сосуда, – сказал ему Либавиус, – и разбавляй чистой дождевой водой, пока не исчезнет присущая им окраска, так, чтобы раствороы нельзя было отличить по внешнему виду.

Через несколько минут Либавиус вошёл в помещение. На столе его ждали поставленные в ряд семь одинаковых чаш с прозрачными растворами.

– Теперь, смотри! – сказал Либавиус.

Он отсоединил от аламбика колбу с дистиллатом и долил из неё во все семь чаш. Густое облако белого дыма поднялось над столом. Химики закашлялись. Когда клубы нашатыря рассеялись, стало видно, что в одной из чаш жидкость стала подобна молоку, в другой выпали бурые хлопья, три не изменили своего цвета, а в двух последних жидкость стала васильково-синей.

– Истиный кобальт! – воскликнул Глязер, осторжно поднимая чашу с синим раствором. – Цвет яркий и чистый, как эмали Палисси!

– Здесь была медь! – уверенно сказал Либавиус. – Там, где выпала тёмная земля, находилось железо, белая известь указывает свинец. А вот это, – Либавиус коснулся второго посиневшего образца, – вероятно, было золото. Как я и думал, мошенник книготорговец подсунул мне фальшивую монету. Синий цвет тому доказательство. Но ты видишь, он не слишком ярок, значит, меди в золоте было не так много.

– Всё правильно, – признал ученик.

– И что же из этого следует? – спросил Либавиус.

– Может быть, новая краска?

– Ты ничего не понял! – закричал Либавиус. – Слушай, я тебе объясню. Аристотель говорит, что существет два способа познания сути вещей: синтезис и анализис. Он же оставил нам «аналитику» – учение о доказательстве. К сожалению, это учение, как и все прочие мысли философа, неприменимо к практике. Вспомни, что сказал мудрейший из арабов – Гебер: «Надо признать, как незыблемый принцип, что предположение, не подтверждённое опытом, есть ни что иное, как простое утверждение, которе может быть верным или ложным». Ты видишь, требуется доказательство, анализ! Алхимия же, столь долго бывшая в плену у магии, до сих пор пользовалась одним лишь синтезом, даже когда пыталась разложить свои тела. Приведу пример, бывший у тебя на глазах. Некогда мне удалось доказать, что сера в скрытом виде живёт в купоросах. Для этого я, сжегши серу в селитре, получил серный олеум и, сравнив его с купоросным маслом Гебера, увидел, что это одно и то же вещество, только купоросное масло менее чисто и крепко. Эту работу можно было бы назвать аналитической, но и она проводилась методом синтеза, ведь я получал вещества, а не прямые знаки природы. Лишь сегодня мы можем твёрдо заявить, что аналитическая химия существует. Возьми перо, Пётр и пиши.

Либавиус встал и, расхаживая по комнате, начал диктовать:

– Если ты хочешь, сын мой, узнать, заключена ли в каком-либо теле скрытая медь, то возьми этого тела сколько сочтёшь нужным и раствори приличным случаю образом. К раствору добавляй той чудесной воды, что получена Арнольдом из Виллановы путём многократной перегонки человеческой мочи. Добавляй до тех пор, пока сильное зловоние не укажет тебе конца работы. Если твоя жидкость стала мутна, процеди её через шёлковый чулок. Ты увидишь небесное сияние, тем более яркое, чем больше меди заключало тело. Конец, во славу господа.

Либавиус просмотрел написанное. Лицо его побагровело.

– Что ты написал, болван? – раздражённо спросил он. – Ты всюду ставишь знак «Венера», а я говорил «медь», и значит, ты должен был писать «купрум». Знаком «Венера» одни обозначают медь, другие олово, а некоторые – аурипигмент. Запомни, если ты хочешь, чтобы твои работы послужили потомкам, в них не должно быть разночтений. Одно неверно понятое слово в рецепте может стоить жизни больному.

– Учитель, – робко спросил Глязер, – сегодня вы показали мне способ увидеть скрытую медь. Но ведь такой же анализ можно найти и для золота!..

– Несомненно, – подтвердил Либавиус.

– И тогда, – подхватил школяр, – добавив этот драгоценный реактив в аламбик или на решётку керотакиса, мы можем заметить момент рождения совершенного металла, а по усилению окраски заключать: правильно ли мы ведём нагрев, и приводят ли наши операции к умножению золота…

– Пёрт! – прервал ученика Либавиус. – Ещё раз заклинаю: оставь мысли о невозможном! Ты зря потратишь время, здоровье и деньги. Ты лучший мой ученик, Пётр, и мне хотелось бы видеть тебя настоящим ятрохимиком. Поэт сказал: «Опытный врач драгоценее многих других человеков». Путь химии – это приготовление лекарств. Это наш путь!

– Хорошо, учитель, – покорно согласился Пётр.

Либавиус достал из поясной сумки купленный днём томик, положил его на стол.

– Прочти это, сказал он. – Автор этой книги – один англичанин. Он говорит здесь немало жестоких слов о нашем искусстве, но это жестокость хирурга. Клянусь Геркулесом, этот человек много сделает для науки, и, если он подписал книгу своим настоящим именем, то значит Англия второй раз дарит миру Бэкона. Особо обрати внимание, что пишет Бэкон о значении для науки эксперимента и о пригодности аристотелевой логики.

– Я прочту, – сказал Глязер.

За окном незаметно сгущался вечер. Либавиус начал собираться домой. Он надел широкий подбитый мехом плащ, тёплый берет с наушниками, попрощался с учеником и вышел. Пётр Глязер – бедный студент, не имел своего дома и жил при лаборатории.

Ушёл Либавиус недалеко. Дорогу ему преградила та самая лужа, в которой он утром купал зазнавшегося дворянина. Либавиус попытался обойти её, но вспомнил, что забыл трость. Так иногда бывает: целый день бегаешь как мальчишка, без плаща и палки, а под вечер все семьдесят прожитых лет разом наваливаются на плечи.

Либавиус повернул назад. Его осаждали невесёлые мысли. Сорок лет он отдал науке, с великим трудом оторвался от мечты отыскать философский камень, сделал множество изящных открытий, а теперь не знает, будет ли из этого толк. Достаточно вспомнить Бернара Палисси, замечательного химика-практика. Палисси умер, не оставив учеников, и тайна его прекрасных глазурей и эмалей умерла вместе с ним. Потому-то Либавиус и старался записывать все свои наблюдения как можно подробнее и яснее. К тому же, быть может, Пётр продолжит его дело, если его не увлечёт химера златоделия. Окна флигеля светятся, неутомимый Пётр сидит за книгами.

Либавиус тихо открыл дверь, шагнул через порог.

Пётр сидел возле светильника, но вместо сочинения Френсиса Бэкона перед ним лежал огромнейший фолиант Луллия. Глязер читал вслух, нараспев произнося слова:

– Начинай работу при закате солнца, с запада подвигайся сквозь сумерки на север, измени воду в чёрную землю, поднимись через разные цвета к востоку, где показывается полная луна. Земля и вода превращены в воздух, мрак исчезает и является свет…

– Боже мой!.. – простонал Либавиус, схватившись за голову. – Несчастная химия, будешь ли ты когда-нибудь заниматься делом?

Content

Логинов Святослав Аналитик

Святослав Логинов Аналитик