Логинов Святослав

Машенька

Святослав ЛОГИНОВ

МАШЕНЬКА

Марина Сергеевна подклеила заговоренный пупок кусочком лейкопластыря, устало распрямилась, улыбнулась младенцу и пальцем пощекотала ему круглый мяконький животик. Ребенок приоткрыл сонные глазки и довольно вякнул.

- Все в порядке, - сказала Марина Сергеевна, - через два дня снимете пластырь, пупочек к этому времени подживет, грыжки тоже не будет. Но на всякий случай следите, чтобы пацан поменьше плакал. А то мы у мамки голосистые...

- Спасибо вам огромное, - говорила женщина, ловко пеленая мальчика, который, как это всегда бывает после заговора, уже спал. - Мы уж просто не знали, что и делать, ни один врач не помогал, на операцию хотели класть, такого махонького... - женщина всхлипнула, - да вот научили люди к вам обратиться... Спасибо...

Она полезла в сумочку, достала приготовленный конвертик, протянула его Марине Сергеевне.

- Не надо, - тихо сказала та. - Это был совсем простой случай, я за такие деньги не беру. Вы только другим не говорите, а то ведь со стороны один заговор от другого не отличить.

- Может, все-таки возьмете? - робко предложила гостья. - Вы так нам помогли.

- Говорят, не надо! - Марина Сергеевна чуть не силком засунула конверт обратно в сумочку и пошла провожать гостью.

Вообще-то заговор был очень трудным, но Марина Сергеевна обладала невыгодной для себя способностью болезненно чувствовать, когда предлагаемые деньги шли от избытка, а когда это оказывались с трудом выцарапанные у нужды рубли. В последнем случае взять деньги казалось попросту невозможным. К сожалению, семьи с маленькими детьми редко могли похвастаться материальным достатком.

Оставшись одна, Марина Сергеевна прошла на кухню, села, прижалась лбом к холодному пластику стола.

Скрипнула дверь, на кухне появилась мать. Остановилась в дверях, пожевала губами, ворчливо спросила:

- Опять не взяла?

- Оставьте, мамаша! - зло ответила Марина Сергеевна. - Не ваше это дело!

Мать исчезла, слышно было только, как двигает она по комнате стулья, ненужной деятельностью заглушая бессильный гнев. А Марине Сергеевне словно бы полегчало после того, как она выговорила отвратительное словцо "мамаша". Слово это было ненавистно ей с детства, ведь именно так мать называла бабушку.

Бабушка жила в своем доме в лесу, или, как говорили в деревне, "на хуторке", но довольно часто появлялась в городской квартире, навещала дочь и внучку. Это всегда случалось как-то вдруг. Неожиданно маленькую Маришку охватывала дрожащая нетерпеливая радость, и она, еще ничего не слыша, мчалась открывать дверь. Очевидно, мать тоже что-то чувствовала, потому что резко мрачнела и шипела сквозь зубы:

- Приперлась, ведьма!..

Бабушка, задыхаясь от усталости, показывалась на лестничной площадке внизу, Маришка, перепрыгивая через ступеньки, с визгом мчалась ей навстречу, повисала на шее, звонко целовала дряблую старушечью щеку.

- И чего вам, мамаша, дома не сидится? - приветствовала бабушку мать.

- Ох, жаланная, - нараспев говорила бабушка, словно не замечая хмурого лица, - другой бы раз и сама рада дома посидеть, да люди не дают. Всем до старухи дело есть. Вот и этот, уж так жалился, так просил, на "волге", говорит, от порога до порога доставлю. Я и согласилась, а потом, грешным делом, думаю, дай-ко заеду к родной дочери, да и с Машенькой повидаюсь...

- Мамаша! - возглашала мать. - Сколько раз вам говорить, что девочку зовут Мариной!

- Это для тебя она Марина, а для меня - Машенька, - отмахивалась бабушка.

Она проходила на кухню, усаживалась на табурете, долго разматывала тяжелые, домашней работы шерстяные платки. Пила жиденький материнский чай. Все это время Маришка ни на шаг не отходила от бабушки, преданно заглядывала в побуревшее от солнца и ветра лицо; ткнувшись мордашкой, вдыхала далекий деревенский аромат, который хранила бабушкина кофта. Баюкала в ладошках, а потом прятала до завтра привезенную в подарок плюшку, вкусно хрустящую и пахнущую русской печкой. Бабушка запускала корявые пальцы в волосы девочки, ласково трепала ее и тихонько отвечала на незаданный вопрос:

- Ничего, Машенька, лето скоро.

Мать злилась на бабушкины визиты, однако, охотно принимала от нее сиреневые четвертные билеты, полученные от благодарных бабушкиных пациентов, и приговаривала:

- И то дело, мамаша, куда они вам? В могилу с собой не возьмете.

Но потом бабушка тяжело поднималась, говорила:

- Однако, пора. Как бы к поезду не опоздать, - и начинала одеваться, наворачивать на голову и грудь широченные, с простыню, вязаные платки, на глазах превращалась в бесформенную толстую куклу. Целовала сникшую Маришку, утешала: - Ничего, жалосная ты моя, перемелется... - и уходила.

И праздник гас.

- Ну что ты к ней липнешь? - постоянно сердилась мать. - Тоже, нашла подружку! Ведьма, она ведьма и есть. На нее взглянуть-то страшно, ночью с такой встретишься, так умереть можно с перепугу. Лицо корявое, глаза красные, во рту полтора зуба. Баба Яга да и только!

Маришка вспоминала морщинистое бабушкино лицо и убежденно говорила:

- Бабушка красивая.

- Испортит девчонку! - сокрушалась мать. - Хватит, больше в деревню не поедешь!

Но подходило лето, и мать забывала о своем решении. Она была уже немолодой, но еще очень красивой женщиной, и, конечно же, у нее была своя жизнь, которой страшно мешало присутствие большой дочки. Все каникулы от первого до последнего дня Маришка проводила на хуторке.

Там все было непохоже на город, и радостные чудеса начинались еще в пути. От станции до деревни вела грунтовая плотно убитая дорога. Было в ней семь километров, но километров немереных, которые хотелось называть верстами. За деревней кончались последние привычные человеческие приметы: радио, телевизор, электричество; впереди оставался лес, непролазное моховое болото с колышущимся под ногами клюквенником, и мимо всех этих чудес озорно извивалась тропка, приводившая к бабушкиному дому.

От старости дом осел, глядел подслеповато пыльными оконцами бесчисленных чуланчиков, дворовая крыша завалилась. Казалось, он вырос здесь из сосновых корней, такой же прихотливый, как они, и живет своей жизнью, переплетшейся с жизнью леса.

В доме Маришку встречал сладкий запах сухой травы, неповторимый, как все у бабушки. Пучки трав висели повсюду: в чуланчиках; на низком чердаке, где можно пройти лишь пригнувшись; даже в хлеву, пустовавшем с довоенных времен, но все же сохранявшем неистребимый коровий дух.

Трав не было только в единственной жилой комнате, которую бабушка величала горницей. Половину горницы занимала печь, ее черное нутро обещало прелести великолепных бабушкиных обедов. Самодельный стол помещался напротив божницы, откуда строго смотрели одетые в фольгу лики, по обеим сторонам стола на приличном от него расстоянии, располагались два гнутоногих стула, еще в восемнадцатом году вынесенных из разоряемой усадьбы. Высокая парадная кровать, крытая плетеными наволоками, разбиралась лишь в дни Маришкиных приездов, когда бабушка уступала ей заветное место на печке.

В деревне бабушку любили, в нужде и скорбности всегда обращались к ней, хотя заглазно называли и ведьмой, и Бабой Ягой. Старуха знала о том, но не обижалась.

Зимой избушку заносило снегом, сугроб на крыше почти смыкался с вьюжным наметом у стены, в горнице было постоянно темно, тени плясали от горящей в светце лучины, изогнутые угольки черными змейками падали в медный тазик, подставленный снизу. Бабушка, сидя у огонька, либо пряла, если кто-нибудь из деревенских просил помочь управиться с шерстью, либо перебирала хрусткие травяные венички; нараспев, словно давно заученное, рассказывала:

- Есть трава Смык, ростет бела, а ина желта, ростом в иглу. Добра она, ежели который человек не смыслен. Ту траву потопи в вине и в ухо пусти, травою его парь и с молоке хлебай. Бог поможет...

Летом избушка волшебно менялась. Нетоптаные лесные цветы заглядывали по утрам в окошко, маленький огородик за домом кудрявился всяким овощем, лес подступал словно бы ближе, даже сам дом начинал зеленеть: крыша покрывалась тонким мохом, на завалинках вырастала трава. Бабушка тоже менялась: ходила быстрее, веселей говорила, рассказы ее становились понятнее.

- Вот щавель коневой - сорная трава. Коли будет кто битый человек, дай с листом конопляным пить, так кровь от сердца отступится и опух улягится...

По утрам Маришка ходила с бабушкой брать земляничный цвет - на чай да очи парить, коли ресницы падают, отправлялась за ландышем, что добро сердцу творит, или искала круглые листочки сорочьего щавеля, спасающего от змеиного ожога.

Всякую травку бабушка показывала: и какова собой, и где растет, и как класть в запас. Лес был исхожен ими несчетное число раз, и не оставалось в нем ни тайны, ни страха. Маришка была там своей, даже осы не жалили ее. Из любого места девочка умела прямой дорогой выйти к дому и не понимала деревенских женщин, порой часами блуждавших в сосняке и боявшихся угодить на болоте в хлюпкое место.

- Ведунья растет, - говорили на деревне.

Но девяносто солнечных дней как-то удивительно быстро кончались, и бабушка, вздыхая, что теперь-то самое время грибы брать, начинала готовить Маришку в дорогу. Давала ей помалу всякой травки, каждую с советом и наговором, собирала узелок гостинцев, последний раз они сидели подле самовара, пили цветочный чай с медом, а потом в громыхании поезда надвигался город, и ведунья Машенька становилась школьницей Мариной Шубиной.

В квартире мать, с трудом дождавшись бабушкиного ухода, презрительно кривя губы, отправляла в мусоропровод травки и корешки, оставляя только баночку с медом да полотняный мешочек сухой черники.

- Нечего! - отрезала она, не слушая робких протестов дочери. - Блажь это. Нынче пенициллином лечатся, из плесени. А тараканов в доме разводить не дам! Берись лучше за учебники, небось позабыла все.

- Не позабыла, - тихонько отвечала Марина.

Это была правда. С того самого времени, как Марина пошла в школу и зимами стала появляться на хуторке лишь в недолгие новогодние каникулы, бабушка начала требовать, чтобы учебники она привозила с собой. Сама она купила в сельпо керосиновую лампу и круглую пятилитровую канистру под керосин. И теперь все чаще бывало, что в горнице зажигался яркий покупной огонь, и Марина, примостившись поближе к лампе, читала вслух недвижно замершей бабушке.

- Неужто так все понимаешь? - спрашивала старуха.

- Понимаю.

- Ах ты моя жаланная! - умилялась бабушка. - А я вот только буквицы выучила, да и те перезабыла. Память-от дырявая.

- Это у тебя дырявая? - не верила Марина. - Ты же все на свете знаешь...

- Все знает один господь, да и то молчит.

А однажды произошел такой разговор.

Марина читала вслух Пушкина, бабушка сидела, согнувшись над вязанием.

Свет мой, зеркальце! скажи,

Да всю правду доложи:

Я ль на свете всех милее,

Всех румяней и белее?..

размеренно произносила Марина. Бабушка вдруг подняла голову и попросила повторить. Марина перечла отрывок.

- Складно сказано, - похвалила бабушка. - Такой приговор ловко должен идтить. Хотя... скажи-ко еще.

Марина перечла в третий раз.

- Нет, - сказала бабушка. - Не сгодится. Всякий человек для себя лучшей всех, покуда в себе не усомнился. А уж как усомнился, то и без зеркальца знаешь, кто тебя превзойдет. И неужто царица того не понимает? Жалко, такой складный приговор, да дуре достался. Ты читай, читай...

- Бабушка, - сказала Марина, - а почему нам учительница говорила, что колдовства не бывает, что это просто сказки рассказывают?

- Может и так, - согласилась бабушка. - Сказки-от тоже не с головы взяты. Ты учителей слушай, они дело говорят. Может, в школе и не всю правду понимают, так то беда невелика. Одного спроси, другого - ин и выучишься.

- А чего они говорят, когда сами не знают?.. - пробурчала Марина.

- Ты, жаланная, других строго не суди. Вот дед Андрей, совсем мужик несмыслен, а как пчелу чует? И пчелки его знают, не жгут никогда. Ты баешь, у него и учиться не надо, что он кашу пятерней ест? Иль меня возьми. Я же темная совсем, в школу дня не бегала, отец не велел. Потом, уже как сиротой стала, к знахарке на выучку попала. Так и вышло, грамоте не знаю, а скорби людские все превзошла. Кажный человек свою науку имеет...

- Бабушка, - вставила Марина, - а вот мама говорит, что на травки просто мода такая, а на самом деле все лечат плесенью, и раньше так не лечили.

- Ну, это не скажи...

Бабушка прошла в угол, где под висящими иконами стояло что-то вроде тумбочки, покрытой ветхой скатеркой. Бабушка редко захаживала туда и никогда не трогала скатерть, так что Марина думала, будто под божницей всего лишь подставка для сменяемого раз в году пучка вербы. Но оказалось, что под скатертью прячется полочка, а на ней несколько толстых, черных от времени книг. Бабушка распахнула одну из них и, не глядя в страницы, пропела чужим, заученным голосом, каким, бывало, сказывала о неведомой Смык или Одолень-траве:

- "Аще у кого рана глубоко подсечена, возьми в бане из подполья ростет, аки гриб белый или пена, изсуши насухо в вольном жару; изсуша, изтолки мелко и просей ситом, смешай с добрым уксусом, упари в новом горшочке, и станет густо; тем помазуй рану перышком помаленьку из глубины наперед, а не сверху; помажешь сверху, ино не добро - верх наперед заживет, а с исподи не заживет, ино тяжело".

Маришка слушала разинув рот. Бабушка закрыла книгу, улыбнулась и спросила:

- Ладно ли я читаю?

- Ладно... - протянула девочка. - А что это?

- У меня тут и травнички, и заговоры, и Вертограды прохладные, и святые книги - все есть.

Марина осторожно, двумя руками развернула книгу. Большие, неровно обрезанные листы густо покрывала вязь рукописных строчек. На широких полях располагались рисунки: заштрихованные кресты, а порой, видно для ясности нарисованный разлапистый лист или корень о двух концах. Отдельные буквы были вроде бы знакомы, но сколько Марина ни пыталась, она не сумела прочесть ни одного слова.

- Это на каком языке? - спросила она бабушку.

- Русские люди писали, - был ответ, - вот выучишься - все книжки тебе отойдут.

Тем же летом бабушка стала приучать Марину к лечебному делу.

Как-то Марина прибежала из деревни в слезах. Она долго и бессвязно жаловалась, бабушка хлопотала вокруг нее, утирала слезы передником, наконец осерчала, цыкнула, брызнула в лицо водой с уголька, отчего слезы мгновенно высохли, и потребовала отчета.

- У Вовки Козны ячмень на глазу выбросило, - рассказала Марина. - Ты говорила: если ячмень - плюнуть надо. Я три раза плевала, и вчера, и позавчера, а он все пухнет. Ребята смеются а Вовка прибить обещался.

- Эх, Машенька, видать, не так ты плевала. Харкнуть человеку в глаза всякий может, а тут с умом надо.

Бабушка наклонилась к уху и прошептала:

- У него на глазу паук сидит.

- Какой паук? - испугалась Марина.

- Злой. Вроде клеща, а не клещ. Впился, глаз сосет, собой мохнат, желтый, глазки черные...

Марина вскрикнула. Прямо перед ней на полу сидел огромный, в локоть, паук. По жирному желтому брюху были раскиданы темные пятна и поросшие белесой щетиной бородавки. С жующих челюстей капал тягучий черный яд. Гадина глядела мимо Марины слепыми точками глаз и медленно перебирала цепкими суставчатыми лапами.

Волна чудовищного отвращения захлестнула Марину. Весь мир исчез, оставался только злой страшный паук.

- Плюнь! - откуда-то издалека истошно завопила бабушка.

Марина содрогнулась и, не соображая, что делает, плюнула. В ту же секунду паук лопнул и исчез без следа.

- Вот так и надо, - сказала бабушка. - Сейчас пойдем в деревню, и плюнешь своему Козне как положено.

- Я не пойду, - прошептала Марина.

- Что же, мальцу пропадать? - спросила бабушка. - Идем, у тебя получится.

С этого дня бабушка принялась учить Марину заговорам, тайным нашептываниям, заклятиям. Главным в этом темном искусстве оказались не слова, которые неразборчиво бормотала ведунья, а те чувства, что она вкладывала в них. Бабушка и сама вполне понимала это и строго различала заклятья, что говорятся для больного, от тех, что нужны самому лекарю.

- Коли волосатик руку ест, то парь трижды на день по три дни березовым листом, а пока паришь, читай "Отче наш" до семи раз. А на четвертый день возьми пучок Золотухи-травы, листики с ней обери да завари крепко. Руку в той воде парь с двойным заговором. А уж как дойдешь до слов: "Свят! Свят!" - то язву-от веничком и хлещи, не шибко, но сердито: "Свят! Свят!" Тут гной раной хлынет, и волосатик покажется. Ты его рукой не трогай, а на траву прими и мотай потихоньку, да заговор читай поскушнее, рука чтобы не дрожала, и больного не перепугать...

- Бабушка, а зачем молитва нужна? Ведь бога-то нет!

- Ну, коли нет, так читай стихи. Только время заметь хорошенько, а то перегреешь руку, так один вред получится. Прежде часов не было, так и яйца под "Отче наш" варили. Один раз прочтешь - всмятку, три раза - в мешочек. А совсем без заговора тоже нельзя - больной тебя слушает, ему и поспокойней.

С этим Марина соглашалась, тем более, что из книжек уже знала и о психотерапии, и об аутотренинге.

Она с лету схватывала бабушкину науку, умела заворожить младенцу пупок, изгнать из старой раны вросший осколок кости или свести с лица огромную багровую бородавку. Но она никогда не делала этого без бабушки. Стыдным казалось, даже ради психотерапии, изображать из себя верующую, брызгать по углам святой водой и бормотать неразборчиво:

- Изыди, злой дух, изверг рода человеческого, изыди аггел сатаны...

Ну о каком "аггеле" можно всерьез говорить в наши дни? Первая же скептическая усмешка разбила бы Маринкину уверенность в себе. Но в бабушкины заговоры Марина верила крепко.

Именно в эту пору Марина решила стать врачом - желание, горячо поддержанное бабушкой, но из-за которого сразу же появилось множество дел, нечувствительно отнимавших время, так что порой не было расчета ехать в деревню на короткие весенние каникулы. Потом пошли экзамены, выпускные да приемные, и суматошная студенческая жизнь с обязательной летней практикой и стройотрядами. И среди лета уже становилось трудно выбрать неделю, чтобы побывать на хуторке.

Но однажды Мариной, которая тогда училась на третьем курсе мединститута, овладело странное беспокойство. Несколько часов она металась, не находя себе места, а потом, махнув рукой на занятия и никого не предупредив, отправилась в деревню.

К тому времени до сто двадцатого километра пустили электричку, хотя дальше все равно приходилось брести пешком по раскисшему от ноябрьских дождей проселку. Однако, первым, кого увидела Марина на платформе, был Володька Козна, друг детства, ставший трактористом и лихим ухажером.

- Бабка просила встретить, подкинуть к деревне, - сообщил он. Сапоги передала, а то не пройдешь болотом.

Потом они тряслись в кабине "Беларуси" по налитым колдобинам осенней дороги, Козна увлеченно рассказывал, как живется тут и как жилось в армии. Марина почти не слушала его, только одна фраза больно рванула по сердцу:

- Бабка твоя совсем плоха стала.

Однако на деле все оказалось не так уж страшно. Бабушка встретила Марину на полпути от деревни, вдвоем они бодро дошлепали до избушки. При встрече бабушка сказала лишь:

- Приехала, Машенька? Я знала, что приедешь... Звала я тебя.

В жарко натопленной избушке было все как обычно, разве что трав по клетям сушилось в этом году менее обыкновенного. Из печки бабушка достала горячие хрустящие калитки с картошкой и кашей. Заварила душистый сборный чай. Видно было, что она старается напомнить внучке все, что так привязывало ее к лесной избушке. А Марина с запоздалым сожалением думала, что не предупредила Сережу о своем отъезде, и он, наверно, будет ждать звонка.

Вечером в горнице засветилась лучина - бабушка, как и прежде, не жаловала керосиновой вони, и под тихое потрескивание огня и звонок бессонного сверчка пошла беседа, которую Марина запомнила на всю жизнь.

- Так-от, Машенька, - начала бабушка, - девяносто пятый годок мне. Стара стала.

Марина молчала, не понимая, куда клонит бабушка.

- Мать твоя меня не больно жалует, но вины ее в том нету. Поздненькая она у меня, другие бабы в такие годы уж и не рожают. А расстались мы рано, четырех годков ей не было, как нас разлучили. Не любили тогда, ежели какая женщина ведьмой слыла. А обо мне всякое говорили, тогда еще больше, чем теперь. К тому же я единоличная. Так и подпала под закон. И нашла я ее, мамку твою, уж после войны. Совсем большая стала девка и чужая. Глупая она, но ты ее жалей, все-таки мать. Хорошо, хоть ты у меня появилась, а то бы так и осталась я без наследницы, - бабушка остановилась и вдруг попросила тихонько и жалобно: - Машенька, пожила бы ты у меня, а?

- Что ты, бабушка, - заторопилась Марина. - Я не могу сейчас, у меня институт, сессия на носу, ты же сама говорила, что учиться надо...

- Ох, жаланная, не уйдет от тебя институт, а бабушка-от скоро уйдет, не догонишь. Поживи пока у меня, поучись у старухи. Думаешь я тебе всю мою премудрость показала? Я много умею...

- А на что мы с тобой жить будем? - защищалась Марина. - Денег у меня нет, ты тоже за свою жизнь не запасла, все на мать стравила...

- На что они нам, деньги? Али плохо жили прежде, голодной была когда, исхудала? А ведь у меня кроме грибов да картохи, да травок разных, отродясь в дому ничего не бывало. Машенька, я ж для тебя всякую тряпицу самобранкой оберну, останься только. Я тебя всему выучу. Горько науку с собой уносить... Вот, гляди...

Бабушка повернулась в угол, где за печкой примостились рогатые ухваты, и один из них качнулся и медленно поднялся под потолок.

- Сама уж не могу, а тебя научу, будешь без крыльев аки птица по небу летать. И ты не думай, дурного здесь ничего нет, я уж восемь десятков лет ведунья, а черта в глаза не видала. И есть ли он где? А коли грех какой в этом деле найдется, так я его перед богом весь на себя возьму.

- Да при чем здесь черт? - воскликнула Марина. - Не верю я в чертей. Вот только как же... - Марина чуть не сказала: "Сережа", но осеклась и выдавила: - ...как же город?

- Что тебе в том городе? Телевизоров не видала, что ль? У меня есть кой-что похитрее телевизора. Дай-ко сюда перстенек твой...

Марина послушно сняла с пальца тонкое девичье колечко и протянула его бабушке. Та плеснула в миску воды, кинула туда звякнувшее кольцо и, наклонившись над водой, принялась шептать:

- Ты кажи, кажи, колечко, о ком думает сердечко...

Поверхность воды застыла, обратившись в блестящее ртутное зеркало, и в нем Марина увидела городскую улицу, подстриженные тополя, горящие фонари, в свете которых кружили первые в этом году снежинки. И по этой улице шел Сережа. Он был не один, рядом с ним, держа его под руку шла незнакомая Марине девушка. Она что-то увлеченно говорила, а Сережа то и дело зашагивал вперед и, смешно морща брови, заглядывал ей в лицо, совсем так, как глядел в лицо Марине, когда они вместе гуляли по городу. Но самое страшное, что в руках девушка несла три больших полураспустившихся тюльпана, завернутых в прозрачный целлофан. Это к ней, к Марине, он приходил на свидания с тюльпанами, а когда она спрашивала, откуда он берет среди осени такое чудо, загадочно улыбался и отвечал:

- Секрет фирмы. Только для тебя.

Верно бабушка сразу почуяла неладное, потому что забормотала:

- Не смотри, не смотри, это неправда, морок это... - а вода замутилась, тут же прояснилась снова, и Сережа оказался в какой-то комнате, сидящим над книгой. Обман был очевиден, комната казалась нарисованной, лицо Сережи неживым, словно снятым с фотографии, и книги перед ним лежали, конечно, не учебники, а скорее нечитаемые бабушкины манускрипты. Только три тюльпана, очутившиеся в стакане на краю стола, остались теми же, что и были.

- Не надо... - простонала Марина, и все исчезло.

- Ну что ты, право, - уговаривала бабушка. - Не убивайся ты, беда невелика, ну, прогулялся парень с другой, не дурное же что сделал. А хочешь, я его так присушу, что шага от тебя не отойдет?

- Не надо, - мучительно повторила Марина.

Они немного помолчали, а потом Марина тихо начала говорить:

- Бабушка, я поеду завтра в город. Ты не думай, я не из-за него, плевать я на него хотела, но просто лучше мне там быть. Не нужно мне пока твое волшебство, это все потом, а сейчас... я еще сама не знаю, что мне нужно...

Утром они попрощались возле избушки.

- Я обязательно приеду, - говорила Марина. - Вот сдам сессию и тут же к тебе. Хорошо?

Бабушка молчала и часто крестила Марину, чего прежде никогда не делала. Наконец Марина оторвалась от нее и исчезла в припорошенном чистым снежком лесу.

Больше Марину не охватывало страшное чувство беды, но она все время помнила, что с бабушкой может быть нехорошо, и торопилась разделаться с учебой как можно скорее. Это было тем легче, что Сергей исчез из ее жизни. Все произошло удивительно просто и быстро. Марина лишь спросила при встрече, как зовут ту девушку. Сергей рассмеялся, хотел что-то рассказать, но Марина вдруг ясно поняла: врет. И хотя там у него пока нет ничего, но и здесь тоже ничего нет и быть не может.

Она еще не знала, что с этой минуты обречена понимать других людей и, значит, навсегда останется одна.

Зимнюю сессию Марина сумела спихнуть досрочно и уже на следующий день мерзла в нетопленной электричке, спешащей прочь от города. Дорога до деревни была хорошо укатана, а дальше приходилось пробивать лыжню по нетронутой снежной целине. Особенно тяжело было в лесу, где снег лежал такими огромными и пушистыми холмами, что лыжи тонули в нем и не помогали, а мешали двигаться. За два часа Марине не попалось ни одного человеческого следа. Не было следов и возле избушки, перед дверью намело сугроб, ее пришлось откапывать концом лыжи.

Избушка встретила холодом и непривычным порядком. Бабушки нигде не было. А посреди стола лежало составленное у нотариуса завещание, согласно которому дом и все имущество отходили "внучке моей Машеньке - Шубиной Марине Сергеевне".

На третий день приехала мать. Она вошла в дом со скорбным выражением на лице, держа в руках заранее приготовленный платочек, но, увидев, что в избушке нет никого, кроме Марины, сразу же обрела деловитую уверенность. Не говоря ни слова, обошла горницу, поколупала ногтем стены, неодобрительно покачала спинки стульев.

- Труха! - наконец заявила она. - Все можно выкидывать. Дом удастся продать рублей за восемьсот, сейчас такие дачки в моде, я уже покупателя присмотрела. А вещи никуда не годятся, вот только взглянуть, где-то платок должен быть пуховый. И еще иконы, они теперь в цене... - мать направилась к бабушкиной божнице.

- Не смей!.. - свистящим шепотом выдохнула Марина.

- Что?.. - мать обернулась.

Несколько долгих секунд они смотрели друг другу в глаза, стояли, не двигаясь, и с лица матери сползало выражение трезвой озабоченности, и пятнами выступал страх. Неизвестно, что почудилось ей, но вдруг она ойкнула, попятилась, а потом, тихо взвыв, метнулась в сени и дальше на улицу. Только там к ней вернулся голос:

- Ведьма!.. - заголосила она и, проваливаясь по пояс в снежные заносы, бросилась прочь.

Марина сухими глазами смотрела, как барахтается в снегу эта чужая женщина.

В город Марина вернулась через неделю. О бабушкином наследстве больше не было сказано ни слова. Но именно с этих пор Марина усвоила в отношении матери злое словечко "мамаша" и перешла к оскорбительному для родителей обращению на "вы".

А мать как-то сразу сникла, здоровье ее хизнуло, из цветущей женщины, на которую даже молодые люди на улице порой оборачивались, она в одночасье превратилась в сгорбленную, морщинистую старуху. Она мгновенно растеряла аристократические замашки, перестала заботиться о внешнем блеске, стала нечистоплотной, приобрела способность непрестанно жаловаться и брюзжать.

Одна страстишка сохранилась в ее дряблом сердце - копить уже ненужные ей деньги. Целыми днями она была способна раскладывать на столе разноцветные купюры, планируя фантастические, воображаемые покупки. Марина не препятствовала ей в этом и так же, как когда-то бабушка, щедро дарила сиреневые двадцатипятирублевки.

Шло время. Из уходивших лет неприметно складывалась жизнь. Марина стала детским врачом. Вначале она ничем не отличалась от прочих участковых педиатров, разве что чаще других прописывала травы, а когда их не находилось в аптеке, то давала свои, почему-то помогавшие лучше покупных. От трав общеупотребительных постепенно она перешла к тем, что по редкости или неизвестности не попали еще в фармакопеи. И наконец, однажды, впервые со дня бабушкиного ухода, применила заговор. У нее просто не оставалось другого выхода - ребенка надо было спасать.

Но и потом, когда о ней пошла молва как о ворожее, Марина Сергеевна пользовалась бабушкиными приемами, только когда аптека уже не помогала. По-прежнему было неловко твердить замшелые молитвы, Марина Сергеевна предпочитала просто бормотать неразборчиво и лишь иногда ловила себя на том, что шепчет в такт ювелирным движениям пальцев: "Свят! Свят!"

Слухи о чудо-докторе разбегались мгновенно. О ее способностях рассказывали чудеса, но только сама Марина Сергеевна знала, как мало она умеет. Каждый отпуск и почти все выходные проводила она на хуторке. Читала писанные славянской вязью книги, собирала травы, рассматривала вещи, которыми не умела пользоваться.

Кое-что открывалось, но медленно и тяжело. Порой, когда было ради кого стараться, буквально из ничего возникал праздничный обед, иной раз удавалось непонятным образом позвать нужного человека, и он немедленно приезжал, как бы далеко ни находился. Как-то пожелтевшая от времени расписная бабушкина чашка сорвалась со стола, но не упала, а зависла в воздухе, так что Марина Сергеевна успела подхватить ее.

Марина Сергеевна долго пыталась восстановить жуткое чувство грозящей потери, которое обдало ее при виде падающей чашки. Она даже специально купила красивейший сервиз и, не обращая внимания на причитания матери, хладнокровно расколотила его в куски. Но через полгода она все-таки поймала это ощущение, когда на улице какой-то мальчишка, разогнавшись на катульке, поскользнулся, кубарем полетел под колеса спешащим машинам, но на самом краю тротуара был остановлен взглядом задохнувшейся от ужаса Марины Сергеевны.

Но тайн все же было больше. Взять хотя бы чудо с колечком: был ли это морок, как уверяла потом бабушка, стараясь успокоить Марину, или в самом деле смотрели они в тот день за полтораста километров?

Бережно собирала Марина Сергеевна случайные находки, запоминала чувства, приемы, но видела, что успеет ничтожно мало. А сколько сумеет передать? И кому?

Конечно, немало находилось народу, желающего стать ее наследниками. Шарлатаны и хапуги, вертящиеся вокруг медицины, осаждали ее со всех сторон, мечтая получить волшебный рецепт. Мистики всех сортов от тупоголовых сектантов до моднейших телепатов, являлись косяками, пытаясь заполучить в свои ряды настоящего чудотворца. Всех их Марина Сергеевна узнавала за сто шагов по непрерывно тлеющей бессильной истерике и гнала беспощадно. Встречались и бескорыстные искатели истины. С ними было особенно трудно, ведь нельзя же открыть тайное искусство кому попало, не поймет этого случайный, чужой человек. Чудо передается только с любовью.

Частенько теперь думала Марина Сергеевна, что, если бы у нее была ученица, ей самой было бы легче искать новое. К сожалению, поняла она это, когда своих детей заводить стало вроде бы уже поздновато. Если же взять чужого... Ведь он должен стать больше, чем свой, а попробуй отними малыша ну хоть у той мамы, что приходила сегодня лечить младенцу пупок...

Но когда что-то очень нужно, то рано или поздно это найдется.

Марина Сергеевна резко встала, пригладила волосы и вышла из квартиры. Спустилась на два этажа, остановилась перед дверью, плотно обитой жирным дерматином. Подняла руку и опустила, не коснувшись лаковой пуговки звонка.

К ней смутно донесся дробный топот бегущих ног, тяжелая дверь распахнулась, и худенькая девчушка лет семи с виду, радостно взвизгнув, повисла на шее у Марины Сергеевны.

- Мила, что за шум? - послышался из глубины квартиры недовольный женский голос.

- Тетя Марина пришла! - возвестила девочка.

- Заходите, Марина Сергеевна! - голос сразу изменился. - Извините, я немного неприбрана, обождите одну секундочку, я сейчас выйду!

- Тетя Марина, - тихонько спросила девочка, потянув Марину Сергеевну за край платья, - а мы поедем летом в бабушкину избушку?

- А тебя родители отпускают? - тоже шепотом спросила Марина Сергеевна.

- Мама сказала, что еще очень подумает, но я подслушала, как она говорила, что очень удачно сумела меня вам на лето спихнуть. Только они с папой боятся, что вы у них много денежек попросите...

- Ничего, - счастливо улыбаясь, шепнула Марина Сергеевна, - мне ведь не денежки нужны, а ты, правда, Машенька?

Content

Логинов Святослав
Машенька