Логинов Святослав

Monstrum Magnum

Святослав ЛОГИНОВ

MONSTRUM MAGNUM

В темноте орали лягушки. Их страстное кваканье, бульканье, трели перекрывали и шум деревьев, и ровный, ставший фоном жизни, рокот реки, пенящей на камнях неглубокую, но стремительную воду. Но сейчас ночной гомон, так мучающий на юге приезжего человека, сливался в единый оркестр, а гитара, звеневшая у костра, солировала в нем, придавая мелодии определенность.

Сухие стебли плюща сгорали мгновенно и жарко, сидеть рядом с огнем было попросту невозможно, все отодвинулись в темноту, растворились в ней, лишь лица белели нечеткими пятнами.

Антон, подсев ближе к гитаристу, пел, напружинив до предела горло, стараясь как можно выше выводить звук:

По пустым площадям

Мы обнявшись идем...

Магна расположилась где-то позади, тьма полностью скрыла ее, оставался лишь голос - теплый и низкий, удивительно обволакивающий рвущийся тенор Антона.

- У меня для тебя... - звал Антон.

- У тебя для меня... - вторила Магна.

- Много есть нежных слов...

- Много есть теплых слов...

Эту песню они всегда пели вдвоем. Остальные молчали и слушали. Каждый раз Антону казалось, что замолкнет последний звук, но останется радостное чувство единения и близости, но едва песня кончалась, Магна словно отодвигалась от него, становилась непостижимо чужой.

Отцвела песня, опал костер. Лоза прогорает быстро. Народ начал разбредаться по палаткам. Хотелось бы посидеть у костра еще, но завтра рано вставать, расписание в экспедиции жесткое - в шесть утра надо быть в поле, поскольку через два часа после восхода растительно сырье собирать уже нельзя.

Антон тоже поднялся, огляделся и заметил на фоне темного неба черный силуэт. Чей-то фонарик, вспыхнув среди палаток, ослепил глаза, но Антон успел узнать Магну. Она медленно шла к дороге, извивающейся вдоль реки. Чертыхнувшись и прикрыв ладонью бесполезные глаза, Антон поспешил следом. Зрение постепенно вернулось, снова впереди замаячила тонкая фигура. Антон догнал ее, несколько шагов молча прошел рядом.

- Ну? - произнесла Магна.

- Хочу с тобой рядом пройтись, - сообщил Антон. - Можно?

- Нет.

- Я же не чего-то такого прошу... - начал оправдываться Антон.

- Чего-то такого я бы тоже не позволила.

- Почему? - ляпнул Антон и тут же осознал весь идиотизм своего вопроса.

- Знаешь, - сказала Магна, - а ведь твое имя тоже расшифровывается. "Ан" - частица отрицания, "тон" - и есть тон. Антон - человек лишенный музыкального чувства.

- Неправда! - запротестовал Антон. - Мы же так пели...

- Это там, на виду. Ты же прямой как рельс, потому и ведешь первый голос. А в жизни чаще нужны подголоски, только ты этого не умеешь. Одно слово: Ан-тон.

"Обиделась, - решил Антон, - за monstrum magnum. Болван я!"

Сколько раз уже подводил Антона невоздержанный язык! И сейчас - то же самое: сидели у костра, трепались, случайный разговор коснулся значения имен. А как миновать эту тему, когда рядом черноволосая красавица с таинственным именем Магна, в которую слегка влюблены и за которой слегка ухаживают все парни экспедиции, но на более близкие отношения не осмеливается претендовать никто?

Что значит имя Магна? Сразу вспомнили слово "магия", кто-то пошутил насчет "магмы" и вулканического темперамента. Но вмешался в разговор Антон, объяснил, что "магна" по латыни - великая, и привел нелепый пример: monstrum magnum - великий монстр, владыка чудовищ. А о себе с гордостью объявил, что этимология его имени не ясна. Короче, покрасовался, распустил павлиний хвост, и вот - готова обида.

- Магна, - позвал Антон, - да не сердись ты, ну, пошутил неудачно, а ты сразу дуться...

Никто не ответил - за секунду до того, как он начал говорить, Магна шагнула в сторону и растворилась в темноте мгновенно и беззвучно.

Антон беспомощно оглянулся. Никого. Вокруг бархатная тьма, редеющая к зениту, а позади как маяк багровое пятно кострища, да пара фонариков мечется по лагерю - студенты укладываются спать.

Теперь обида багровым маяком зажглась в груди Антона. За что, спрашивается, такая непруха? Да не влюблен он в Магну, не влюблен... Досадно другое - почему именно с ним происходит такое, проклятый он, что ли? Ни одна девушка ни разу не обратила на него внимания, не выделила среди остальных, словно он не человек, а так, статистическая единица. Неужели у него на лбу написано, что он не такой как все и достоин лишь насмешки?

Антон, сглатывая копящуюся в груди тяжесть, лез по склону. Он давно потерял дорогу, под ногами скрежетал щебень. Потом он ворвался в заросли, и колючки разом охладили пыл, разогнали огорчения и заставили думать о насущном.

Антон остановился, начал в растерянности осматриваться. Не было ни костра, ни огней, и реки не слышно, одни цикады разливаются в зарослях. Антон попытался брести наугад, надеясь выйти к реке и по ней спуститься к лагерю, но ветвь терновника остро мазнула по щеке, и Антон остановился, опасаясь лишиться глаз.

Оставалось звать на помощь.

- Эгей! - неубедительно крикнул Антон, но тут же понял, что дальше вопить не стоит, все равно никто не услышит. И отсутствия его в палатке не заметят, в крайнем случае решат, что прибился парень к соседкам, - Антон нервно усмехнулся, - это он-то!

- Гей!! - в отчаянии рявкнул он в темноту, но не услыхав отклика, уселся на жесткую землю ждать света.

То ли Антон умудрился в этих условиях задремать, то ли ночь просто выпала из памяти, но только вокруг неожиданно быстро посерело, обозначились пологие склоны, из темноты выступили кусты, появилась возможность видеть.

Антон поднялся, попрыгал, разминая затекшие ноги.

Местность вокруг была незнакомой, но Антона это не смутило. Еще ночью он решил, что следует спуститься к реке, а потом уж, по бережку добираться к лагерю. Вряд ли ночью он сумел умотать больше чем на километр. Антон направился вниз и, действительно, через пять минут вышел к реке. Вода привычно кипела на камнях, и Антон еще успел подумать, что речка здесь шире, чем у лагеря, хотя лагерь должен стоять ниже по течению.

Потом он увидел мост.

Мост был мраморный. И резной. Весь целиком. Но самое главное - он никуда не вел. Белая дуга повисала над рекой и упиралась в грязно-серую известковую скалу.

Антон в растерянности подошел ближе. Уже достаточно рассвело, и антоновым глазам ясно предстало узорчатое неправдоподобие моста. Выточенные из единого камня листья плюща, гроздья винограда, небывалые плоды, младенцы-сатиры, чьи смеющиеся личики мелькали среди хрупкой листвы, а рожки на детских лобиках торчали смешно и задорно. Все было новым, без единой царапины, словно только что отполированным. Даже там, где у других мостов находится проезжая часть, искрилась убийственная в своей бессмысленности искусная резьба.

Антон снял сандалии и ступил на мост. Гладкий мрамор холодил босые ноги. Антон шагал осторожно, выбирая те места, где змеились арабески, и с ужасом представляя, как от одного неловкого шага может хрустнуть под ногой точеный мраморный цветок. По мосту явно было нельзя ходить, да и не вел он никуда, но глухой обрыв того берега тянул подобно магниту. Скала поднималась с отрицательным дифферентом, вздыбленные пласты камня косо падали к воде, мраморное кружево на половине завитка вливалось в искрошившуюся стену.

Здесь, в самом конце невероятного тупика Антон увидел следы. Влажные контуры босых ног четко обозначались на матовой поверхности. Следы были небольшими, узкая ступня могла принадлежать только женщине, и вели следы к берегу. Словно неведомая дама выпорхнула из известковых плит и, роняя с мокрых после купания ступней капли воды, перебежала на противоположный берег. Первый след тоже наполовину остался в камне, лишь кончики пальцев отпечатались на сухом мраморе.

Антон ткнул кулаком в скалу, желая убедиться, не мерещится ли ему эта вполне обычная каменюка. Рука неожиданно не встретила опоры, Антон покачнулся и опрокинулся в серую мглу.

Открыв глаза, Антон обнаружил себя на площади. Он точно знал, что не терял сознания и не спал, он отчетливо всем телом ощущал, как только что потерял равновесие, как проскользнула под босой ногой полированная мостовая, как окунулся в серое... а дальше увидел, что лежит на земле, кисти рук ушли в мельчайшую горячую пыль, и спину припекает высоко стоящее солнце.

Это была поселковая площадь. Проезжая через Кубанские степи, они видели немало таких деревенек. Одноэтажные домики, так густо побеленные, что не разобрать, из чего они построены, окружали круглую площадку. Обычно посреди такой площади высился щит с каким-нибудь патриотическим лозунгом, выцветшим под беспощадным и аполитичным солнцем. Майданчики эти всегда бывали пусты, и облако пыли от проехавшей машины часами недвижно висело в жарком воздухе.

Все это мгновенно мелькнуло в памяти, едва Антон ощутил свои руки, тонувшие в текучей пыли. Перед ним плотно смыкались домики, в открытых окнах сплошняком белели задернутые занавески. По периметру площадь была обсажена серыми пирамидальными тополями и шелковицами. Абсолютно привычная картина. Вот только, где он, и как сюда попал?

Антон поднялся, попытался выбить ладонью пыль из одежды, но сразу понял безнадежность своей затеи. Джинсы, бобочка - все было в грязи. Вообще, вид у Антона был подозрительный, так что проходивший через площадь мужчина покосился на помятую антонову фигуру и довольно отчетливо пробурчал себе под нос:

- Еще бродяга, носит их тут...

- Скажите, куда я попал? - обратился Антон к пешеходу, но тот уже удалялся, сердито размахивая туго набитой кожаной папкой.

Антон хотел догнать прохожего, но, развернувшись, замер.

Там, где должен был бы торчать щит, разрисованный знаменами и оклеенный передовыми физиономиями, высилась башня. Старинное оборонительное сооружение, круглое и безоконное, всем неприступным видом опровергало само себя. Ничего подобного нет ни на Кубани, ни в северных предгорьях Кавказа. Оставалось надеяться, на галлюцинацию или считать, что его каким-то образом занесло в Закавказье.

Антон покусал губы, желая убедиться, что не спит. Осторожно ступая, подошел к зияющему проему башенного входа. Внутри он готовился встретить что угодно: загаженную пустоту, поселковую контору, краеведческий музейчик или кооперативное кафе. Но увидел обычную жилую комнату. Не защищенный от уличных взглядов и пыли ни дверью, ни даже занавеской, предстал перед ним чей-то дом. У стен из ноздреватого известняка стояла богатая двуспальная кровать, шкаф с зеркалом, оттоманка с двумя подушками и валиками по краям, сервант, уставленный разнокалиберными подарочными чашками, застеленный кружевными салфетками комод, на котором высился мраморный ночник и располагались фигурки, представлявшие крыловский "Квартет". Все это уютно пряталось в полутьме, лишь круглый стол, застеленный льняной скатертью, выдвинулся на свет, ближе к дверному проему, высокому и полукруглому, словно вход в туннель.

Несомненно, в реальности такого быть не могло, и Антон, уже не скрываясь, вцепился зубами в запястье. Потом нащупал болевую точку в основании большого пальца и нажал так, что слезы выступили из глаз. Ничего не помогало, идиотский сон продолжался.

- Гость пришел! - раздался сзади мягкий женский голос.

Антон обернулся. За спиной стояла розовая старушка. Она была низенькой, немного полноватой, а одета в розовое платье с оборками. Седые волосы уложены в аккуратные букли и прикрыты розовым кружевным чепцом, какой разве что в кино увидишь. Губы, сложенные в умильную улыбку, подкрашены в тот же розовый цвет, а щечки с ямочками, бывшими, должно, полвека назад очаровательными, покрывал бледный старческий румянец.

- Простите... - Антон попятился в сторону, но старушка ухватила его за рукав, повлекла в распахнутую комнату, приговаривая:

- Гость, гость дорогой!

Антон шел ничего не понимая. В башне оказалось удивительно прохладно, раскаленную уличную жару словно отрезало на пороге. И так желанна была прохлада, что Антон, прекратив внутреннее сопротивление, позволил усадить себя на диван и принялся отхлебывать вишневый компот из чашки, неведомо как очутившейся в его руках.

Хозяйка порхала от стола к серванту и обратно, повторяя словно припев:

- Радость-то какая! Гость дорогой!

- Скажите, - прервал ее излияния Антон, - где я? И как сюда попал?

- Зачем? - улыбаясь ответила розовая старушка. - Я в чужие тайны не заглядываю. Пришел гость - и живи. А как пришел - это твоя тайна.

Пока Антон пытался осознать ответ, старушка быстро вышла, оставив Антона одного. Он сидел на оттоманке, переводя взгляд с предмета на предмет. Над головой на высоте пятнадцати метров скрещивались балки перекрытий и виднелись серые плиты природного шифера, которым была крыта башня. Лишенная потолка комната казалась бутафорской. Не покидало ощущение, что мебель, стены, домики на улице и деревья нарисованы на кусках фанеры, а сзади у них приколочены подпорки, чтобы не упали от неловкого толчка.

Антон подошел к выходу. Площадь пребывала в сонной неизменности сиесты. Давешний мужчина в светлом пиджаке и при галстуке шел теперь в обратную сторону. Казалось, он вязнет в неподвижной жаре. Взгляд у него был снулый и не выражал ничего, кроме усердия в топтании пыли. Не хотелось встречаться с этим человеком, ничего он, конечно, не скажет, а вот документы спросить может, поскольку весь облик говорит о его начальственном происхождении. Документов у Антона не было, и с мелким начальством объясняться он не хотел, пока сам не разберется, что к чему. Антон отшагнул в комнату.

Здесь он заметил телефон, стоящий у самого входа на маленькой полочке. И, словно дождавшись, чтобы на него обратили внимание, телефон затренькал. Звук был такой знакомый, родной и домашний, что Антон поднял трубку прежде чем сообразил, что не знает здесь никого и ничего не сможет ответить абоненту.

- Але, - сказал он.

- Тетя? - зазвенел в трубке девичий голос. - Это я, Магна. У меня все нормально, добралась хорошо...

- Я не тетя! - рявкнул басом привычно рассвирепевший Антон. Его постоянно принимали по телефону за женщину. И лишь через секунду он понял, что ему сказали, и заорал, боясь, что Магна повесит трубку: - Магна, ты? Это Антон говорит. Я тут влип в какую-то дурацкую историю...

- Антон? - голос Магны изменился. - Откуда ты там?

- Не знаю! - страдальчески закричал Антон. - Там мост какой-то нелепый, а потом деревня...

- Следил? - недобро спросила Магна.

- Да нет, ты ушла, а я заблудился и вышел к реке, а там мост...

- Ладно, - казалось Магна приняла решение. - Хныкать будешь потом, а сейчас слушай и запоминай: сиди там тихо, ни на что внимания не обращай, ни с кем кроме тетки не разговаривай, да и с ней, лучше, тоже... И не бойся ничего, там никто ничегошеньки тебе сделать не сможет, если сам не полезешь. Понял? Я приду за тобой через две недели.

- Как через две недели?! - взвыл Антон. - Мне сейчас надо!

- Ты с ума сошел? Сейчас день стоит.

- Что же мне - до ночи ждать? Ты объясни, куда идти, я сам дойду.

- Никуда ты не дойдешь! - отрезало в аппарате. - Попробуй, если нервов не жалко. И ночью не дойдешь. Этой ночью новолуние, кто же при ущербной луне мост строит?

- Так там вправду мост был? - опешил Антон, уже почти убедивший себя, что хотя бы мост ему померещился.

- Ты и впрямь как рельс, - сказала Магна. - Прямой и звону много. В общем, слушайся тетку и жди, пока я за тобой приду. А из башни, лучше всего, не выходи. Целее будешь.

- Через две недели экспедиция уедет!

- И слава богу. Ни с кем объясняться не придется. И угораздило тебя... Шефу я совру что-нибудь, а вот что ребятам говорить - ума не приложу. Ну, будь...

- Погоди!.. - взмолился Антон, но в трубке уже коротко гудело.

Антон грохнул трубкой и выбежал на улицу. Его трясло от негодования. Две недели сидеть, ожидая какую-то фазу луны! Обойдемся и без луны, и без мраморных мостов. Вброд через речку, не сахарный, не растаю.

На улице Антон остановился, выбирая, в какую сторону идти. Обычно с майдана расходилось пять, а то и семь улочек, и угадать, какая из них выведет на шоссе, было непросто. Но здесь не оказалось ни одного проулка. Палисаднички переходили друг в друга, заборы из штакетника смыкались, образуя правильный круг. Дома отгораживались опущенными занавесочками, и на стук никто не отвечал. По ту сторону домов росли деревья: вишни и дикий абрикос-жерделька. За деревьями угадывались какие-то холмы, а может это только казалось.

Прыгать через заборы и лезть чужими огородами не хотелось, и Антон решил все-таки найти кого-нибудь и расспросить о дороге. Он огляделся и увидел, что площадь, который уже раз за это время пересекает гражданин с бумагами.

- Эй! - закричал Антон и, пыля сандалиями, побежал наперерез.

Мужчина, не обращая внимания на крики Антона, промокнул залысины большущим платком и скрылся за башней. Антон запылил следом, огибая круглую стену. На той стороне никого не было. Зато у самой стены Антон обнаружил пристройку. Каменный сарай явно позднейшей постройки лепился к крепостному боку. И также как в башне у сарая зиял вход, на этот раз обычный прямоугольный проем.

Антон шагнул туда.

Потом он шагнул обратно.

- О-уй!.. - выдавил он с подвывом. - Убили...

Склеп был перед ним, а не сарай. Каменный пол рассекали три глубокие ниши как раз в рост человека. В крайней из этих могил, ярко освещенная заглянувшим в проем солнцем, лежала мертвая хозяйка. Платье с оборками, розовый чепец, букли, румянец, даже улыбочка, все было как полчаса назад, но холодная восковая застылость с одного взгляда позволяла угадать труп. И, чтобы довершить картину, могила в обрез с землей была затянута прозрачным целлофаном, словно коробка с кооперативными пирожными.

- Гость дорогой! - мурлыкнуло сзади.

Антон стремительно развернулся. Перед ним живая и невредимая стояла хозяйка.

- Та-ам!.. - проблеял Антон, тыча через плечо пальцем.

- Посмотреть пришел, - разулыбалась хозяйка. - Посмотри. Здесь мои родители похоронены, все трое, только третий беспокойный достался, никогда его на месте нет.

Антон, не дожидаясь приглашающего жеста, повернулся к склепу. Покойница лежала, скрестив пухлые ручки на груди, в такой же позе стоял над ямой ее двойник, можно было решить, будто хозяйка отражается блестящей целлофановой пленкой - или это вода налита вровень с землей?

"И ничего удивительного, - уныло размышлял Антон, - может у них принято хоронить около дома. А что похоже - так тетка сама сказала, что это ее родители - все трое. Так что - ничего удивительного."

Антон стоял, прислонившись плечом к кладке, опустив погашенный шоком взгляд на могилы. Одна из них и впрямь была пуста, а в центральной находился еще труп - давний, полуразложившийся. Одежда его превратилась в лохмотья, сквозь прорехи проглядывали обнажившиеся кости. Свалявшиеся клочья волос и бороды отпали и лежали отдельно. Но даже сейчас, при взгляде на эту кучу тлена видно было, насколько силен и велик был умерший. Тело не умещалось в нише, ему там было очевидно тесно, так что Антон принял за само собой разумеющееся, когда истлевший остов начал судорожно выгибаться, пытаясь сесть и выбраться наружу. По масляной целлофановой поверхности пошли волны.

Не было здесь ничего невероятного или жуткого, все происходило удивительно буднично, только странно становилось Антону, что так спокойно он созерцает, словно не с ним это творится, а просто крутят по видео западный триллер, а он, заплативши рубль, проводит перед экраном свободный час.

Медленно, не потревожив пленки, поднялась копия хозяйки, перегнулась в соседнюю яму, неслышно шепча что-то успокаивающее, уложила бьющийся скелет, сложила ему на груди фаланги пальцев, пристроила к обнажившейся челюсти колтун бороды, потом, слепо скользнув по Антону закрытыми глазами, вернулась в свою могилу, замерла в покойной благостной неподвижности.

- Старички мои родимые, - произнесла хозяйка. - Жили себе, а потом померли. Сирота я.

Хозяйка ухватила бесчувственного Антона за руку, повела в башню. Антон шел, старательно переставляя ноги. Потом сказал:

- Нельзя так.

- Чего нельзя, гость дорогой? - всполошилась хозяйка.

- Нельзя могилы открытыми оставлять, - назидательно произнес Антон, а то как же получается - такое на всеобщее обозрение? А если дети увидят? И вообще - нельзя!

"Что-то я не то говорю", - устало отметил он про себя.

Но старушка ничуть не была ни удивлена, ни возмущена.

- Так они же закрыты! - воскликнула она и потащила Антона обратно.

Больше всего не хотел Антон возвращаться в склеп, но шел послушно, не имея сил сопротивляться. Хозяйка подтолкнула его к проему. Все три могилы были наглухо задвинуты тяжеленными черными плитами, которых еще минуту назад не было и в помине.

- Ну как, нравится? - спросила хозяйка, выглядывая из-за плеча.

- Нравится, - попугаем отозвался Антон.

- Одно беда, гостенек, с родителем-то с третьим, как быть? Придет, сердечный, а могилка-то заперта...

Антон молча двинулся в уличное пекло. Он вдруг осознал себя не просто действующим лицом неприятной комедии, а человеком, с которым все это происходит. Исчезновения, башни, двойники, ожившие мертвецы. Даже если предположить, что он сошел с ума, то такая яркая галлюцинация запросто убьет его. Где-то поблизости бродит еще один "родитель"... Антон затравлено огляделся: никого, лишь мужчина с папкой вновь пересекает площадь; парусиновый пиджак на спине потемнел от пота. Может быть - он?

- Это наш председатель совхоза, - певуче пояснила хозяйка. - Все по делам, горемычный, торопится, и не отдохнет никогда...

Антон оторвался от голоса, нырнул в башню. Магна сказала ему сидеть здесь, наружу не выходить и ни с кем кроме тетки не разговаривать. Однако, родственнички у нее - не приведи господь! И впрямь Monstrum magnum великое чудище! В самый раз подгадал он со своей этимологией. А с чего он взял, что здесь будет в безопасности? Магна сказала? Так она еще сказала две недели ждать... И вообще, может это вовсе и не она звонила...

Антон подошел к телефону, решительно набрал 02. Трубку сняли.

- Милиция? - спросил Антон.

- Во псих! - произнес в ответ дребезжащий голос, и загудел отбой.

Звонить не имело смысла.

Антон опустился на кушетку, тут же вскочил, присев на корточки, заглянул в пыльную темноту под сиденьем, сунулся под кровать, под стол. Кто скажет, откуда может появиться очередная напасть?

Переступая дрожащими ногами, Антон подошел к выходу. Никого. Антон глубоко вздохнул и, пригнувшись, перебежал через площадь. Надо уходить отсюда, пока его никто не видит. Потом может оказаться поздно.

Зацепившись штаниной за штакетину, он полез через забор и поскакал между грядок. С той стороны огорода тоже торчала ограда. Беглец преодолел ее и очутился во дворе дома. На мгновение возникла мысль постучать уже не в ставень, а в двери дома и расспросить о дороге, но Антон отверг искушение и направился дальше. Он заносил ногу, чтобы лезть через следующий заборчик, когда из будки возле дома выползла собака.

- Вор пришел, - сказала собака.

Псина была здоровая, настоящий волкодав, но вместо морды приветливо улыбалось человеческое лицо.

- Радость-то какая - вор пожаловал! - говорила собака, торопливо стягивая цепь.

Антон взвизгнул и, прочертив штакетником пузо, свалился в гряды. Он мчался, сминая плантации кинзы и помидор, сигал через заборы, и в каждом дворе число преследователей увеличивалось, уже целая свора с заливистым лаем неслась по пятам. Лишь первая из собак оказалась с человеческим лицом, остальные были обычными лохматыми зверюгами, они неслись, чуть видные в стремительно сгущавшихся сумерках, лишь клыки блестели в свете молодой чуть народившейся луны.

Антон уже ничего не соображал, он задыхался, сердце колотилось в горле, наполняя горечью рот. Ноги подкашивались, но еще несли его, движимые одним животным ужасом.

- Вор! Вор! - взлаивали за спиной псы.

Огороды резко кончились, впереди встал темный контур башни. Антон, едва не сбив с ног бредущего председателя, вкатился в проход. Краем глаза он еще успел заметить, что псы с людоликим вожаком рвут председателя совхоза, а тот слабо орет и отмахивается кожаной папкой. Покружив по комнате, Антон залез в шкаф и попытался закрыться изнутри.

Дверцу шкафа неожиданно и сильно дернули, Антон вывалился наружу. Перед ним стоял насупленный председатель. Свою потрепанную папку он держал двумя руками словно дубину.

- Гражданка Монструм здесь проживает? - спросил он.

- Я... не знаю... - выдавил Антон.

- Вот как? - председатель уселся на оттоманку. - А вы, кто, собственно будете?

- Я... живу тут, - Антон не знал, как объясняться. - Гость я. Я в экспедиции был и заблудился. Скажите, как мне назад попасть?

- Ясно... - протянул председатель и раскрыл папку. - Гость, значит. За свет она, получается, не платит, а квартиру, видите ли, сдает. Сколько вы ей, выходит, в сутки отдаете?

- Да нисколько! - закричал Антон. - Я здесь случайно. Мне в лагерь надо.

- Так она, выясняется, случайным людям сдает, да еще, так сказать, лагерникам! А потом, спрашивается, почему в поселке хулиганства происходят? - председатель поглядел на разодранный рукав пиджака. Кому-то, стало быть, неизвестно, что собак с цепи вечером спускают. Обнаруживается, что кое-кто днем спускает - и нате вам, пожалуйста! председатель ткнул папкой в тьму на улице. - А я еще, к вашему сведению, не обедал.

- А я и не завтракал, - сказал Антон. Страх перед председателем прошел, Антон понимал, что этот человек ничем ему не повредит и не поможет. - Вы бы, лучше, чем с бумажками гулять, разобрались, что у вас происходит. Мертвецы бродят, собаки разговаривают...

- Раз бродят, - отрезал председатель, - следовательно, им позволено. Не иначе, как мною и позволено, ибо я тут председатель совхоза, и без моего ведома здесь бродить, пардон, нельзя.

- Вошь ты затухлая, а не председатель! - заорал вдруг Антон. - Гады вы все, гады! И ты все врешь! Не бывает у совхоза председателя - директора в совхозах, а за вашу чертовщину вы еще ответите!

Наконец Антон встретил хоть кого-то, с кого можно было спросить за ужас минувших часов. Антон размахнулся и ударил председателя в лицо. Кулак врезался словно в подушку, не причинив никакого вреда. Антон бил еще и еще, председатель лениво уклонялся, и удары падали в пустоту. Антон бесновался, размахивая кулаками, председатель же, словно ни в чем ни бывало, продолжал беседу:

- Прежде, разумеется, были директора, их, как известно, сверху назначают. Теперь же начальство, вроде как, избирают, а это, кажется, совсем другая должность. Впрочем, мне пора. А вам, так сказать, желаю спокойной ночи, председатель кивнул снисходительно и канул за порог.

Антон остановился. Только теперь он понял, какую глупость совершил, бросившись с кулаками на собеседника. Председатель ушел, оставив Антона один на один с ужасами нагрянувшей ночи.

В башне сгустилась темень, но не уютная домашняя темнота, а враждебное отсутствие света. Казалось, кто-то сидит рядом, пригнувшись стоит за буфетом, ждет под неразобранной кроватью. Округло светлел выход на площадь, и там, уже не скрываясь, начиналась ночная жизнь. Целлофаном разливался ущербный лунный свет, в нем скользили тени, издалека доносился не то вой, не то песня.

Пересиливая себя, Антон подошел к комоду, нащупал выключатель, щелкнул. Ночник - прессованная из мраморной крошки сидящая сова засветился изнутри, рассеивая черноту. Потом сова повернула голову, заухала, хлопая каменными крыльями, снялась с постамента и полетела к выходу. Ввинченная в постамент лампочка залила комнату беспощадным светом. Антон, физически ощущая, как разглядывают его сейчас с улицы через огромный, даже занавеской не прикрытый проем, кинулся к выключателю. Фарфоровый квартет на комоде взмахнул смычками и запиликал нечто какофоническое, но заметив бегущего Антона, музыканты побросали скрипки, виолу и контрабас и с разноголосым писком кинулись к нему. Они лезли в рукава, за пазуху, путались в волосах. Антон отрывал цепкие холодные лапки, швырял фигурки прочь. Звенел разбитый фарфор, дзенькнув, погасла лампа.

Антон перевел дух, но тут же понял, что успокаиваться рано. Его взгляд упал на площадь.

Сначала могло показаться, что вся она освещена луной, лишь потом становилось ясно, что тонко остриженный ноготок луны не даст столько света. Свет застилал уснувшую пыль, обливал спящие дома и шелковицы, скапливался у порога и медленно просачивался сквозь него. Знакомые, жирно-блестящие целлофановые лужи здесь и там пятнали пол, медленно заливая комнату.

Одним прыжком Антон взлетел на оттоманку, поджал ноги, обреченно глядя на подступающую напасть. Он не знал, что это, но ни за что на свете не согласился бы прикоснуться к светящейся могильной жидкости.

А на улице продолжалось гуляние. Тени оформились, стали определенней. Пробегали улыбающиеся людоликие псы, шествовал некто голенастый, он то и дело останавливался, выхватывая узкой зубастой пастью из мертвеющих луж толстых червей. Черви извивались и плакали детскими голосами.

Антон сидел загородившись подушкой, не мигая смотрел в дверной проем. Пятна света гипнотизировали его. Вот в поле зрения появились новые фигуры. Рыжебородый истлевший великан шагал, разгоняя круги светящихся волн. Он вел под руки обеих хозяек - живую и мертвую, а сзади торопился еще кто-то, безвидный и полупрозрачный. Группа направлялась прямиком ко входу в башню, к спасавшемуся за диванной подушкой Антону. На пороге они остановились, глазницы рыжебородого уставились на Антона.

- Гость там, - слышались объяснения хозяйки. - Магночка гостя привела.

- Гость - это славно, - отвечал кто-то плавающим словно у патефона на исходе завода голосом. - Тащи сюда гостя.

- Не наш он, - возражала хозяйка, - непривыкший. Магночка просила поберечь для начала.

- Тогда пусть спит! - пустые глазницы налились синим, на грани видимости светом, и это было последнее, что запомнил Антон. Он отключился мгновенно в неудобной полусидячей позе, не сумев даже лечь как следует.

Разбудил его крик хозяйки:

- Гости! Гости дорогие!

Антон вскочил, ужаснувшись мысли, что спал и, значит, был абсолютно беззащитен, в то время, как рядом, а может и прямо с ним творились неведомые сверхъестественные непотребства.

Первым делом Антон оглядел башню. В ней ничего не изменилось, только лампочка под мраморной совой оказалась разбита, и медведь с ослом поменялись инструментами. Антон подергал фигурки. Звери были вылеплены, покрыты глазурью и обожжены вместе с инструментами. И тем не менее медведь теперь держал виолончель, а осел с трудом обхватывал огромный контрабас. Криво усмехнувшись, Антон поставил игрушки на место.

И тут с площади рванул паровозный гудок, а следом вновь хозяйкин вопль:

- Гости дорогие! Приехали!

Антон бросился на улицу, где снова сиял жаркий безоблачный день.

Перед башней, по ступицы утопая в пыли, стоял поезд. Допотопный паровозик с пузатой трубой и три вагончика, вернее платформы, потому что все остальное было сломано, лишь металлические остовы бывших теплушек ржаво корежились над платформами. От этого транспортного безобразия направлялась к башне толпа гостей.

Впереди, тяжко ступая кирзовыми говнодавами, шла невероятных габаритов бабища. Ростом под два метра и соответствующей толщины, она была одета в вылинявший ситцевый сарафан, опускающийся до голенищ стоптанной кирзы. Вязаная кофта с засученными рукавами открывала чудовищные ляжки рук, белая в мелкий горошек косынка повязана по самые брови. Под мышкой бабища несла холеного разъевшегося кота. Кот, ничуть не смущаясь неудобством положения, пребывал в позе спящего сфинкса. Розовая хозяйка юлила вокруг, забегала то справа, то слева и непрерывно твердила свою коронную фразу.

Следом, влекомый собственной музыкой и лишь благодаря ей не падающий, тащился в дымину пьяный гармонист. Он во всю ширь растягивал меха и умудрялся на ходу наяривать что-то разудалое.

Дальше толпой валили гости. Их было много, Антон не сумел рассмотреть ничего, в памяти осталось ощущение потока - орущего, размахивающего руками, пестрого и одновременно почему-то серого. Может быть, потому, что никто в этой толпе не выделялся и не бросался в глаза.

Процессия прокатила мимо Антона и скрылась в башне. В ту же секунду оттуда хлынули звуки пьяной оргии. Разливалась гармошка, что-то иное голосила радиола, громко звенела посуда, невнятно гудели разговоры, перекрываемые выкриками то ли танцующих, то ли дерущихся. Путь в башню единственное место, где ему, по всей вероятности, не грозила серьезная опасность, теперь был закрыт.

"Какого черта! - Антона вдруг охватило бешенство. - Хозяйка сама поселила его в башне, на две недели отдала башню ему, а раз так, то нечего устраивать там бардаки! Но он им покажет!"

Антон развернулся и как на приступ ринулся в башню. Он не очень четко представлял, как именно и кому он будет "показывать", но "показывать" оказалось нечего и некому. В башне было пусто, прохладно и тихо, а приглушенные стеной звуки пьянки явно доносились снаружи - из склепа. Антон пробежал через раскаленную сковороду площади и нырнул в склеп. Пусто, прохладно, тихо. Ровный каменный пол - и никаких следов вчерашних могил. Шум и рев несутся из башни.

Антон остался в дверях склепа, бесцельно глядя на площадь. Та млела в пыльной неподвижности полудня. Здесь ничто не могло меняться, поэтому особенно дико было видеть утонувший в пыли железнодорожный состав. Председатель совхоза с усердием мимического актера шагал вдоль поезда, не двигаясь с места. Холеный кот, тот самый, которого несла приехавшая баба, вышел из-за башни и улегся в позе спящего сфинкса в тени вагонных колес.

Окружающий мир жил по своим неведомым законам, Антон видел, что не сумеет изменить в нем ничего. Он может кричать, плакать, лезть на кулаки, мир этого даже не заметит и по-прежнему будет творить свое мерзостное действо. А когда придет час, наигравшаяся нечисть расправится с самим Антоном, и все равно ничего вокруг не изменится.

Антону не стало страшно, бояться он уже устал. Вместо того пришло забытое с детства ощущение драки с бесконечно сильнейшим противником, когда забываешь о правилах и о собственной шкуре, когда остается единственная не мысль даже, а чувство: "меня ударили, а я - нет...". И стремишься только достать и вцепиться. Но во что вцепляться здесь?

- Ненавижу!.. - выдохнул Антон.

Дремлющий в тени кот вскочил, одним прыжком взлетел на платформу, выгнул спину и заплевался в сторону Антона. Поезд мягко дернул и, набирая ход, поехал с площади. Неожиданно он оказался очень длинным. Мимо Антона все быстрее и быстрее проплывали пассажирские и товарные вагоны, черные нефтяные цистерны, рестораны и рефрижераторы. Мелькали платформы со щебнем, полувагоны с брусом и досками, безоконные почтовые и красные пожарные вагоны. Скорость все нарастала, погромыхивание колес на стыках сменилось дробной стукотней. Проносились пузатые цементовозы, саморазгружающиеся тележки и снова целые серии товарных и пассажирских вагонов уже неразличимых в вихре.

Наконец, последний с красными фонарями вагон свистнул мимо, и Антон увидел, что поезд уезжает с площади. Домики разъехались в стороны, открыв перспективу, ограниченную грядой близких холмов. Было хорошо видно, как развивший чудовищную скорость поезд: паровоз и три покалеченные платформы - ползет по изумрудному склону, постепенно приближаясь к горизонту.

Антон не знал, что происходит, но чувствовал, что это свершается помимо воли хозяев, и потому стоял, замерев в напряженном ожидании, надеясь, что в башне ничего не заметят.

- Котик уехал! - трубный вопль резанул слух.

Чуть не сбив Антона с ног из склепа вырвалась приехавшая утром бабища. Продолжая трубить, она помчалась вдогонку поезду.

"Скорее же!" - мысленно понукал Антон поезд. Паровозик послушно рванул, скорость и без того чудовищная, увеличилась стократно, но на движении это ничуть не сказалось, состав продолжал неспешно ползти. Бабища в несколько громадных прыжков догнала его, вскочила на платформу, ухватила котика, зажав его под мышкой, а потом принялась делать что-то со сцепкой последнего вагона. Поезд поднажал еще, скорость, с которой он уезжал, превысила все мыслимое, телеграфные столбы вдоль путей слились в ровную серую ленту, пейзажа по сторонам было не разглядеть, лишь ежесекундно мелькали одинаковые здания станций, мимо которых пролетал состав. Но при этом убегающий поезд начал медленно, словно нехотя, приближаться. Бабища монументом возвышалась на платформе.

Этого Антон спокойно наблюдать не мог. Он судорожно схватил ртом воздух, напрягся, уперся взглядом в сцепку вагона и истово, изо всех сил принялся отталкивать его. Должно быть, скорость еще возросла, просто чувства не умели воспринимать такое. И вновь состав мучительно медленно двинулся вверх по склону.

Бабища завыла. Выронив котика, она двумя руками ухватила антонов взгляд и принялась выламывать его, пытаясь оторвать от сцепки. Дикая боль вспыхнула в глубине лба под бровями. Антон мычал сквозь сжатые зубы, но продолжал упираться. Он не знал, зачем это делает, просто ему удалось достать обидчика, и он вцепился в него и бил, не раздумывая о причинах. Неожиданно оказалось, что склеп за спиной полон народу: какие-то существа пытались выбраться наружу, и приходилось, раскорячившись в дверях, держать еще и их. Обе розовые хозяйки лезли с боков, твердя в унисон: "Ай, гость! Ай, гость!" - и щипались мягкими бескостными пальцами. А сверху в пространство дверного проема ввинчивались длиннейшие телескопические шеи. На их концах серыми мешками болтались головы, с унылым любопытством глазеющие на происходящее.

Бесконечно долго подползал состав к гребню пологого холма, и все это время нельзя было ни отвести в сторону изодранный взгляд, ни вдохнуть полной грудью, ни расслабиться хотя бы на долю секунды. И все же, когда казалось сердце лопнет от перенапряжения, паровоз коснулся колесами окоема. Зацепившись, он словно реально обрел свою призрачную скорость и мгновенно исчез, лишь ударил болезненно в глазницы сорванный взор.

Тогда Антон ухватил взглядом за край горизонта и задернул его, словно молнию на куртке.

Потом он шагнул в сторону, выпуская тех, кто был в склепе. Ему было все равно, что станут с ним делать сейчас. Он все-таки сумел ударить врага, а остальное его не интересовало.

Наружу никто не вышел, склеп был пуст. Пусто было в башне, пустынно на площади, лишь фигура с кожаной папкой продолжала бессмысленное подвижничество. Антон заметил, что сквозь председателя просвечивают пыльные деревца и голубой штакетник оград.

Антон отер со лба пот, хотя жарко ему казалось скорее по привычке. Солнце, впаянное в синеву, жгло условно, лишь обозначая понятие жары, но не создавая ее. И вовсе не струи горячего воздуха поднимаются вверх, заставляя дрожать и расплываться окружающее, а на самом деле дома, башня, и холмы колеблются, истаивая, словно кусок рыхлого дорожного сахара.

Беспокойство овладело Антоном - он никак не ожидал столь всеобщей реакции на происшедшее.

- Что вы еще задумали?! - крикнул он и не услыхал своего голоса.

Призрачные деревья, выцветшее призрачное небо с солнечным пятаком в зените.

Жуткое подозрение пришло на ум. Антон опустил взгляд и убедился, что сквозь его ноги просвечивает нетронутая уличная пыль.

Дико вскрикнув, Антон бросился в просвет между разошедшимися домами. Под подошвами сандалий тонко зазвенели железнодорожные шпалы.

Сначала Антон бежал. Потом задохнулся и перешел на шаг. Потом успокоился.

- Все-таки, я победил, - сказал он себе. - Я ушел из этой проклятой деревни. У меня есть дорога, а дороги ведут к людям. Дойду. Жаль, когда мимо столба пробегал, не посмотрел, сколько там километров. Ничего, у следующего посмотрю.

Идти становилось все труднее, Антон брел, стараясь не признаваться, что ноги хуже слушают его. Он упрямо не смотрел вниз, лишь на потемневшее небо, где росла, набухая светом и округляя ущербные бока, луна.

"Уже ночь, - подумал Антон. - Должно быть, кто-то собак спустил."

Луна округлилась, заняв четверть неба. Тогда Антон неожиданно заметил, что рядом идет кто-то, трясет его за плечо и кричит:

- Что ты наделал, дурак?! Что же ты наделал?!

- Магна, - сказал Антон. - Пришла. А я, видишь, сам выбрался. Ты не бойся, я их всех победил и уничтожил. Ты знаешь, там такое творилось! Там такие чудовища!..

- Это ты чудовище! - надрывно крикнула Магна. - За что ты их убил?!

- Ты не понимаешь, - пытался вразумлять Антон. - Там все как есть не по-людски...

- А тебе что до того? Они занимались своими делами, тебя не трогали, а ты... Какое же ты страшное чудовище!

- Ладно, Магна, - примирительно сказал Антон. - Не сердись. Я же не знал. Пойдем отсюда.

- Ну нет! - Магна мстительно рассмеялась. - За все надо отвечать, миленький. Чтобы сделать то, что ты сотворил, надо принять правила иного мира, стать его частью. Тебя больше нет, ты исчез вместе со всеми. Посмотри на себя!

Антон опустил взгляд и ничего не увидел.

- Нет, - хрипло сказал он. - Я не хотел так. Магна, ты должна мне помочь, ты же не можешь бросить меня...

- Могу, сказала Магна, - потому что здесь нечего бросать. Прощай.

Она легко пробежала по вспыхнувшему лунному мосту и скрылась. Антон остался один. С трудом переставляя неуправляемые ноги, он двинулся вперед.

- Оставила, - шептал он, - бросила меня...

Луна погасла, зажглось медное солнце. С каждым шагом Антон двигался все медленней и неуверенней. Дорога плавно уходила вдаль. Единственным ориентиром на ней был одинокий километровый столб. На нем чернела поваленная на бок восьмерка - символ бесконечности.

"Все равно дойду, - подумал Антон. - Одним километром уже меньше."

Content

Логинов Святослав
Monstrum Magnum