Луговской Александр Петрович

Возвращение

Луговской Александр Петрович.

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Рассказ

Родился в 1952 г. в селе Ука Карагинского района на Камчатке. В Карелии живет с 1969 г.

В 1970 г. окончил школу в г. Сортавала, а по окончании службы в рядах Советской Армии поступил в Петрозаводский государственный университет им. О. В. Куусинена, который и окончил в 1978 г. по специальности история. Работал школьным учителем в Пудожском районе КАССР.

В настоящее время - журналист.

Ночь кончалась. Над смутным горизонтом расцветал по-осеннему влажный восход. Наконец взошло солнце. Его луч, еще не яркий, тронул небольшое кучевое облако, недвижно висевшее над озером, зажег на воде дорожку, протянувшуюся от края до края серо-зеленой поверхности.

Остров, сонно дремавший в озере, дрогнул и неясным движением потянулся к Востоку. Над водой послышался глухой и мощный гул, который, не встретив препятствий, замер тут же, без эха. Солнечные нити коснулись вершин деревьев, растущих даже на голых скалах, и вершины нежно и мягко вздрагивали, как от неожиданного, но любовного утреннего прикосновения. Листья и хвоинки потянулись навстречу свету, ветви шевельнулись, и теплая радость наступающего дня потекла по стволам деревьев, через их корни в недра острова.

Остров еще раз дрогнул, уже просыпаясь, радостно качнул ветвями деревьев. Над водой вновь разнесся гул, так похожий на грозовой. Больше тишина сентябрьского утра не нарушалась ничем.

Только легкий осенний ветерок, дующий с Юга, чуть шевелил осиновые пряди неподалеку от Скалистого берега. Но вот трава, еще не успевшая пожухнуть, принесла ощущение ритма: кто-то шел через лес. Без дороги. Зашевелились, раздвигаясь, плотные ветви деревьев над маленьким лесным болотцембочажкой, что находилась на пути идущего. Глубокий водяной глаз посмотрел на прохожего и узнал его. Радость узнавания перемешалась с удивлением: был слишком ранний для людей час.

И было очень хорошо оттого, что именно этот человек в столь ранний час идет здесь, вдали от всех. Остров любил маленького человека, живущего на нем, большом и сильном. Любил касаться его хрупких девичьих плеч пушистыми руками берез. А иногда делал ему подарки, которые тот принимал с радостью. Вчера он уронил к его ногам лист тополя, который пришлось нести от самого поселка, напряженно управляя все время непослушным ветром. Человек поднял сверкнувший маленькой радугой дрожащий лист и с благодарностью прижался щекой к белой коре молодой березы... Иногда остров поверял ему свои тайны, делая это ненавязчиво, но смело, веря, что тайна эта в надежных руках. Остров понимал этого человека, как музыкант понимает душу скрипки.

Вот и сейчас человек подошел к той же березе, припал к ней, такой слабый и беззащитный. И острову стало больно: человеку, которого он давно уже считал своим другом, было плохо. А остров, как все острова в мире, чужую боль переносил, как свою. Деревья закачались.

Среди вершин родился звук такой низкий, что человеческое ухо не в состоянии было его услышать. Возмущение передавалось окружающей воде, и звери, пришедшие на водопой к озеру, удивленно фыркали на волны, которые бежали не как принято - к берегу - а от него.

Южный ветерок неожиданно принес грозовой фронт.

Гроза обещала быть по-осеннему сильной. Острову стало жаль маленького человека, и он решил защитить его от дождя. Тепло, скопившееся за лето в граните и диабазе, переместилось к поверхности и нагрело воздух. Гроза дождливой синью ткнулась в него и, сломавшись, стала обтекать теплый восходящий поток. Остров плавно качнулся, словно глубоко и удовлетворенно вздохнул.

В эту минуту он казался себе тем мудрым седым старцем, что когда-то давно долгими часами смотрел в темную гладь озера, которое тогда еще не имело названия.

Маринка, поправив поясок на слишком легком для начавшейся осени платье, бросила штормовку на покрытый оранжевым мхом валун и присела на него. Несостоявшаяся гроза откатилась и почти неслышно погромыхивала где-то у горизонта. Здесь же, на берегу, стояла сонная тишина, изредка прерываемая таинственным треском лопнувшей колючки.. Скользящие по воде солнечные блики слепили глаза и мешали Маринке перечитывать письмо, полученное вчера.

Маринке было грустно.

"Как же так? - думала она, - так не может быть. Ведь он любит меня. Не может быть, чтобы не любил. - Маринка подняла глаза. В двух метрах от валуна, на котором она сидела, берег круто обрывался, уходя в воду.

Вода была недвижной и почти черной. - А остров? Нельзя же не любить этот чудный зеленый остров. Не может быть, чтобы это можно было просто взять и забыть. Ведь он сам мог часами смотреть с дальней скалы на Красный скит, когда из-под закатных туч на него светило багровое солнце. А Белый скит, стоящий среди мрачного леса?

А Скалистый берег и тихая мелодия уходящей вдаль призрачной полоски островов? Да и разве можно любить меня и не любить остров? Не может быть. Но тогда зачем это письмо, в котором он зовет меня в Ленинград? Почему он не приедет сам? "Если любишь меня- приезжай". Зачем же это письмо с таким ультимативным концом? Зачем?"- задумчивые глаза девушки сделались печальными, а губы напряглись и собрали небольшую капризную складку на подбородке. Два года назад, когда она, получив аттестат, устроилась работать смотрителем в местный музей, на остров приехал Игорь. Он, будущий гид-переводчик, только что закончивший третий курс университета, приехал сюда на лето водить экскурсии. Игорь был высок, красив, и Маринка влюбилась в него. Влюбилась сразу, с первого взгляда, как все девчонки. И еще Игорь умел рисовать. С его легкой руки она поступила на историческое отделение и теперь представляла себя в будущем только сотрудником островного музея-заповедника.

Игорь тоже влюбился в остров и в эту девчонку, которая не могла без острова жить. И тогда ему казалось - его будущая работа в "Интуристе" ничего не значит в сравнении с тем, что происходит на Валааме, что восстанавливать памятники - важнее, чем водить иностранных зевак по Ленинграду, и после окончания университета он обещал приехать на остров. Но получив диплом, пропал в Ленинграде и не возвращался. И вот это письмо.

"Ну что же делать, - терзала себя Маринка. - Что? Оставить остров или отказаться от Игоря?" Потом расплакалась и решила, что без Игоря она жить не может.

От этой мысли ей сразу сделалось легче, только она не могла уже смотреть на этот лес и скалы как прежде. Может, ей было стыдно своего решения? Встав и перекинув штормовку через плечо, направилась в поселок. Дорога превратилась для нее в муку. Маринке казалось, остров уже знает, что она предаст его, уже предала, относится к ней как к чужой. Наконец она не выдержала и, зарыдав, упала на траву. Выскользнувшее из руки письмо подхватил ловкий ветер и понес, переворачивая в воздухе. Маринка даже не пошевелилась...

Слезы принесли облегчение. Маринка приподнялась, отвела рукой травинку, щекотавшую ямку под коленкой.

Какой-то неосторожный жучок упал с ветки за ворот ее платья и, ползая по лопаткам, стал исследовать неожиданно открывшуюся ему терра инкогнита. Рассерженная вмешательством в свои личные дела, Маринка вытряхнула жучка и прислонилась к стволу дерева. Несильно подувший ветер обсыпал ее сухой, колючей корой. Она набилась в волосы, проникла под платье. Тогда Маринка встала и, свернув с дороги, через, пять минут вышла к небольшому лесному озеру. Разделась у самой воды, аккуратно сложила платье на валун.

Купание освежило ее, отвлекло от грустных мыслей.

В поселок она пришла после обеда. Дома, съев бутерброд, легла на диван, взяла с полки немецкую грамматику - камень преткновения заочников...

Незаметно пришел вечер. Солнце, утонув в озере, уступило место пока немногочисленным звездам. В лесу стало совсем темно. Лишь кое-где волчьим глазом светились гнилые корневища. Казалось, что остров уснул. Но вот подул несильный ветер. Он мягко и плотно прижался своими ладонями к стеклам валаамских окон. Вершины деревьев, до сих пор неподвижные, нерезко наклонили свои кроны. Ветер с легким звоном отпустил стекла и поспешил туда же, куда показывали деревья, к призрачноголубой в свете собравшихся на небе звезд церкви Белого скита. Черная туча, пришедшая с Востока, погасила звезды. Ветер пробежал по пихтовым аллеям, распушил мохнатые лапы деревьев, прошелся жестяным шелестом по листьям дубов, что ведут аллеей к Белому, и с веселым завыванием стал протискиваться во всевозможные щели руин келейных корпусов. Тронул луковицы куполов церкви и почти неслышно прикоснулся к колоколу, почерневшему от пережитых им времен. Колокол, обреченный на многолетнюю немоту, вздрогнул, пробуждаясь, и без видимой чуждому взгляду причины издал низкий глухой звук. Все стихло..: Тогда же у горловины Большой Никоновской бухты возникла в воде огромная воронка. Бесшумно вращаясь и бросая на окрестные берега красноватые отражения маячных проблесков, она вдруг двинулась на Юго-Запад, к истоку Невы, неся в себе, как в раковине, звук пробужденного колокола и что-то еще, невидимое и таинственное.

Игорю плохо спалось на новом месте, в квартире, еще хранящей следы вчерашнего новоселья и запахи недавнего строительства. Он метался во сне, сминал простыни.

Наконец уронил подушку на усеянный конфетными обертками пол, протяжно застонал, перевернулся на живот и затих. Любопытный луч луны заглянул в комнату, наткнулся на фотопортрет, висящий на свежей, в новеньких обоях, степе и погас.

Во сне Игорю хотелось пить. Сначала ему снилась пустыня, по которой он брел, понуро и бесцельно. Потом пустыня сменилась лесом, но тоже без единого ручейка или ключа. Задевая иссушенные ветви, с трудом продираясь сквозь заросли можжевельника, он задавал себе вопрос о том, зачем он идет здесь и куда? И не мог на него ответить. На опушке, вырвавшись из лесного плена, увидел домик, покрытый зеленым мхом настолько, что лишь кое-где проглядывали вековые бревна. Продравшись сквозь колючки, Игорь подошел к ветхому домику в надежде на кружку воды. Неожиданно быстро стемнело, над лесом, как воздушный шар, взошла зловеще-красная луна, и раздался низкий металлический звон. Очень знакомый. Где же он его слышал?.. Ступив на прогнившие доски крыльца, Игорь вдруг провалился, с трудом выбрался и открыл дверь. Яркий блеск ослепил глаза, и Игорь проснулся.

Утреннее солнце било сквозь оконное стекло прямо в лицо. На столе стояла грязная посуда, а над ней, в ярком луче, медленно клубилась негустая пыль. Игорь выбирался из сна с какой-то смутной безотчетной тревогой, словно это было напоминание о необходимости сделать что-то важное, значительное...

Прошел сентябрь. Как-то в разговоре на работе Игорь услышал, что в среду на Валаам отправляется последний в этом году теплоход. Почему-то вдруг ему стало грустно.

Захотелось побродить по городу. У своего демократичного начальства Игорь выпросил отгул и вышел под моросящий осенний дождь. Долго бродил по Невскому, не замечая, что дождь превратил строгий английский костюм в бесформенный и неудобный мешок, а редкие прохожие, вооруженные зонтами, недоуменно оглядываются на него.

У площади Восстания будто что-то подтолкнуло его. Он вбежал в метро...

Дома, отыскав старый рюкзак, собрал в него самые необходимые вещи, сменил костюм на джинсы и штормовку, оглядел квартиру и, выйдя на лестничную клетку, повернул ключ в замочной скважине.

Билетов на теплоход уже не было. Помогло старое валаамское знакомство - директор рейса. Игорю выделили диван в библиотечном салоне и даже дали белье. Он застелил постель и вышел на палубу. Город уже таял в тоскливом октябрьском дожде. Рядом с Игорем на релинг облокотился какой-то напоминавший колобка из мультфильма турист. Кругленький, лоснящийся, он одухотворенно чиркал зажигалкой, прикуривал. Вальяжно выпуская струйки дыма, обратился к Игорю: - Да, молодой человек, завтра мы с вами увидим одно из чудеснейших созданий северной природы. Воистину жемчужину Ладоги Валаам. Я перед поездкой ознакомился с массой литературы. Какие люди там жили! Работали, творили, создавали шедевры. А архитектура! Горностаев, говорят, был великий мастер привязывать сооружение к местности.

Игорю хотелось сказать этому знатоку, что сооружениями было бы правильнее называть овощные склады. Но промолчал. Ушел в салон и лег на диван...

Утреннее солнце еще не успело высушить вспотевшую от ночного холода палубу, когда Игорь через длинный сонный коридор, сквозь гудение люминесцентных ламп выбрался на воздух. Палуба пахнула на него лесом после дождя. Он прошел по ее узкой ленте на полубак и перешел на правый борт. Оттуда на Северо-Западе в прозрачной акварели тумана ему открывался Валаам. Не привычный, пресыщенный похвалой, роскошно-зеленый остров, а осенний, скромный даже в гордыне. Игорь залюбовался им, приветливо помахал чайкам архипелага. Это были уже его чайки. Запел что-то несуразное, но подходящее к моменту и настроению, перегнулся через борт, удивился зелени воды, негромко сказал ей: "Эй!" -и не найдя, что сказать еще, почему-то сел на палубу. Потом встал какой-то обновленный, успокоенный и долго смотрел на воду и вырастающий из нее остров. "Эй! Э-эй, слышишь, я иду к тебе!"

Через несколько секунд донеслось эхо. А может, просто показалось. Или это гудел теплоход... Но так хотелось, чтобы оно было, это эхо. Он вновь вскинул руки и, приветствуя чаек, машинально повторял про себя слышанное где-то: "Я узнал тебя. Узнал. Так вот ты какой".

А на берегу, в стороне от группы экскурсоводов, ожидающих туристов, едва заметная с теплохода, прижалась к выступу скалы фигурка девушки. И никто, кроме острова, не видел, как сощурились от напряжения ее большие глаза, ищущие на палубах, среди пассажиров, одногоединственного человека. Глаза искали и не находили. А в сердце медленно умирала хрупкая вера.

Но вот что-то неуловимо изменилось вокруг. Камень, к которому прислонилась девушка, стал вдруг по-человечески теплым. Его тепло как-то вошло в нее, согрело озябшие руки, заполнило пустоту под сердцем. Она поняла, поверила, что тот, долгожданный, здесь, на этом белом и добром теплоходе. Откуда взялось это? И еще она почувствовала, как задышала скала у нее под ногами. Почувствовала и, прижавшись щекой к граниту, заплакала, а камень, такой теплый и гладкий, ласково гладил ей щеку.

Остров еще раз вздохнул, сочувствуя. Над водой раздался грозовой грохот, за шумом которого не услышать собственного голоса. Этот гром при ясном небе приветствовал огромный лайнер, подходящий к острову, и тех, кто ехал на нем. Губы Игоря дрогнули, и он неслышно прошептал: "Здравствуй! Я пришел".

Content

Луговской Александр Петрович
Возвращение