Джудит Майкл

Золотой мираж

Нашим друзьям —

путешественникам и исследователям —

Дэвиду и Джуди Шранн, Алену и Лейле Маркус, Ларри и Кэролайн Зарофер

ГЛАВА 1

Клер выиграла в лотерею в одну майскую среду, в тот самый день, когда Эмма закончила школу, от них сбежала собака, а домовладелец повысил арендную плату.

Они вернулись домой после выпускной церемонии в школе, Эмма прекрасная и блистательная в лютиково-желтом платье, которое Клер закончила шить только предыдущей ночью, и пока Клер проглядывала почту, Эмма принялась искать собаку.

— Тоби! — звала она, заглядывая по очереди в две маленькие спаленки и совсем крошечную кухню без окон. — Мам, Тоби здесь нет.

— А мы разве не выпускали его сегодня утром, перед уходом? — рассеянно спросила Клер. Она как раз вскрывала конверт с отштампованным именем домовладельца в углу. — Он, наверное, во дворе; без тебя он далеко никогда не уходил. Пятьдесят долларов в месяц! — воскликнула она, прочитав письмо. — Мы не сможем платить столько, и он знает, что не сможем.

— Тоби! — крикнула Эмма в окно. Она вышла наружу, и прошлась по маленькому боковому дворику, выкликая собаку на ходу. — Он пропал, — сказала она Клер, вернувшись. — Он никогда так не делал, никогда не убегал, с тех пор, как я нашла его в аллее в тот день. Может быть, он нашел себе подружку: на прошлой неделе я видела его с другой собакой. Мне кажется, что я ему больше не нужна. — Она стояла в центре тесной гостиной, широко раскрыв глаза. — Все так мгновенно меняется.

— Нам придется переехать, — пробормотала Клер. Квартирка поменьше с другими соседями, может быть, чуть поближе к ее работе. Но, вероятно, и не такая надежная… Эту мысль она тут же отбросила. Ей ли волноваться о таких вещах, промотавшись за семнадцать лет по всему Дэнбери. И теперь они могут обойтись меньшим количеством комнат, потому что Эмма закончила школу и осенью пойдет в колледж. Но мне все равно будет нужно место для нее, подумала Клер. Она очень домашняя, и ей нужна я. Мы обе нужны друг другу. Тут звякнул дверной звонок.

— Кто-то нашел Тоби, — сказала счастливая Эмма. — Я знала, что он не может уйти, потому что…

Но дверь распахнулась и в комнату влетела, размахивая какой-то бумажкой, Джина.

— Глядите! Я думаю, это то самое, Клер, думаю, у тебя получилось, ты выиграла! Гляди!

— Выиграла? — повторила Клер.

— Где твой билет? — потребовала Джина. Она была: высокая, с черными, так гладко зачесанными волосами, что они казались сияющей шапкой, с резкими чертами лица и большими руками. Она причудливо жестикулировала, когда говорила, в особенности, когда была взволнована. — Тот, что ты купила вчера, когда мы были в аптеке. Ну же, Клер, проснись. Где твой билет?

— Какой билет? — спросила Эмма.

— Лотерейный. — пояснила Клер. Она стояла оцепенело, как прикованная, уставившись на Джину. — Ты и вправду думаешь…

— Где твой билет? — повторила Джина.

— Мам. так ты еще покупаешь их? — спросила Эмма. — Это же такое мошенничество. Я думала, ты уже давно бросила.

Клер открыла сумочку. Многие годы это было просто игрой, в которую она играла сама с собой, покупала раз в неделю лотерейный билет, в один и тот же день, и то же время: единственное время, когда она позволяла себе увлечься фантазиями.

— Он где-то здесь, — пробормотала она.

Джина выхватила у нее сумочку и с бесцеремонностью подруги с пятнадцатилетним стажем принялась обыскивать ее, пока не нашла синий билетик:

— Это он, я помню, что сначала там идет двадцать, и мне казалось, что я помню остальное — о Боже, я этого не выдержу — двадцать, — прочла она, переводя взгляд с билетика на бумажку в своей руке. — Напечатали в дневных новостях и я прочла цифры просто случайно…

они выглядели теми самыми… три, девяносто восемь, девять, два, ноль. — Она подняла голову, на лице застыла улыбка. — Да, верно! — Она повысила голос. — Да, да, да! Клер, ты понимаешь, что ты сделала?

— Она выиграла? — выдохнула Эмма.

— Выиграла! — Джина взмахнула билетом. — Она выиграла всю лотерею! Твоя чудесная, изумительная волшебница-мать выиграла все!

— Сколько? — спросила Эмма, глядя теперь на Клер. Клер настолько оцепенела, что когда открыла рот, из него не вырвалось ни звука.

— Скажи ей! Скажи! — сказала Джина, почти танцуя от волнения.

После паузы Клер произнесла с трудом невероятные слова:

— Шестьдесят миллионов долларов.

Эмма издала вопль и осела на маленькую подушечку на полу.

— Скажи еще раз, — потребовала Джина. — Мне нравится, как это звучит. Шестьдесят. Миллионов. Долларов. Ты можешь в это поверить? Боже, Клер, ведь я не хотела заходить в аптеку, а ты настояла; ты сказала, что это только на минуточку, всего лишь купить билет. Боже правый, а что, если бы ты послушалась меня? Я могла разрушить тебе всю жизнь. Слава Богу, что ты не обратила внимания. Не могу поверить. Шестьдесят миллионов… Конечно, все сразу они тебе не отдадут, да? У них куча правил.

— Они платят в течение двадцати лет, — сказала Клер. Голос прозвучал так, как будто принадлежал кому-то другому, а она сама оставалась немой. Такое случалось с другими людьми, не с ней; с ней никогда ничего не случалось. Так почему на этот раз все взаправду?

Глаза Эммы расширились, как будто с прежними она могла считать только маленькие числа.

— Мы будем получать по три миллиона долларов ежегодно двадцать лет?

Клер встретилась с ней взглядом и они обе разразились нервным смехом. И в этот момент все начало казаться реальным.

— Подожди, надо подумать, — сказала она. — Нет, я уверена, что так много у нас не будет; совершенно точно, что они сначала отнимут налоги. А это, мне кажется, около трети. Но все-таки…

— Все-таки не хило, — сказала Джина насмешливо. — По два миллиона в год, двадцать лет? Я и представить себе такого не могла. И слушай; ведь это только начало, понимаешь? Я имею в виду, если ты захочешь, то можешь прямо сейчас луну напрокат взять; кто осмелится тебе отказать, зная, что ты будешь иметь такой чек, каждый год, от штата Коннектикут? Клер, ты можешь делать все, что захочешь!

— Мы богаты, — произнесла Эмма тихо. Ее глаза сияли. — Богаты, богаты, богаты. Я и не мечтала о таком никогда.

— Итак, что дальше? — спросила Джина. — Как ты их получишь, Клер?

Клер вслушивалась в эхо голоса Эммы, который тешился одним словом — богаты.

— Что? — спросила она.

— Как ты получишь деньги? Они вышлют тебе по почте чек на два миллиона, или принесут его сами, своими маленькими теплыми ручками?

— Я не знаю. Я даже не могу представить… — Ощущение реальности то появлялось, то исчезало; то ее переполняло дикое возбуждение, то ужасало чувство, будто все это происходит с кем-то другим; Джина ошиблась, или ошибся тот, кто писал таблицу в теленовостях, кто-то другой выиграл лотерею, не Клер, ни за что — Клер, потому что Клер никогда ничего не выигрывала.

— Наверное, пошлют по почте, — сказала Джина.

— Да как они смогут? — спросила Эмма. — Они знают, что мама выиграла?

— О, Боже, конечно нет, — простонала Джина. — Мы тут болтаем… Клер, ты должна позвонить им.

— Кому? — спросила Эмма.

— Должен быть номер, — сказала Клер. — Вероятно, на билете. Если я найду его…

Джина подала ей билет, и пока Клер искала номер, а потом звонила, она подняла Эмму на ноги и крепко ее обняла.

— Вся твоя жизнь теперь переменится. Каждая мелочь, которую ты делаешь… все теперь переменится. Ты можешь в это поверить? Ты можешь дождаться времени, когда это начнется? Ты никогда не будешь прежней.

— Уверена, что мы останемся прежними, — сказала Клер, вешая трубку. Ее лицо сияло; возбуждение просто пузырилось внутри нее. Безымянный голос по телефону уверил, что у нее выигрышный номер и сообщил, что она единственная победительница. Она получит все. Клер Годдар только что выиграла шестьдесят миллионов долларов. Она улыбнулась Эмме и Джине, она любила их, любила всех, любила весь мир. — У нас будет много денег, но мы сами не изменимся. Останемся теми же, какими были всегда, и у нас будут те же самые лучшие друзья.

— Ничто для вас не останется тем же. Все будет… — Джина нахмурилась, потом вздохнула. — Ладно, может быть. Почему нет? Происходили странные вещи. Мы с тобой много чего вынесли вместе, может быть, переживем и шестьдесят миллионов долларов. Итак, хорошо, что ты собираешься делать перво-наперво?

— Оплатить все счета, — сказала Клер сразу же. — Выплатить займ за машину.

— Ох, мама, — простонала Эмма. — Что мы сделаем такого потрясающего?

Зазвонил телефон, и Эмма сняла трубку.

— Клер Годдар? — стремительно проговорил женский голос. — Я — Мирна Хесс из «Дэнбери Тайме», хочу взять у вас интервью по поводу вашего выигрыша в лотерею; я буду у вас через десять минут, даже быстрее; я просто хочу увериться, что вы не будете говорить ни с кем другим до меня…

— Это не Клер Годдар, — наконец удалось вставить Эмме. — Я могу позвать ее…

— Нет, подождите, вы подруга? Родственница?

— Я ее дочь.

— О, потрясающе, значит, семья. Скажите своей матери, что я сейчас приеду. Запомните: Мирна Хесс, «Дэнбери Тайме», и ни с кем другим не говорите. — Она повесила трубку.

— Сюда едет журналистка, — сообщила Эмма Клер. — Как они все так быстро узнали?

— Вероятно, есть такие репортеры, которые околачиваются там, ожидая, кто выиграет лотерею, — сказала Джина. — Таких вещей, как личная жизнь, уже не существует. Во всяком случае, это самое сильное, что случилось в городе со времен Революции.

Прозвенел звонок и Клер пошла открывать дверь.

— Привет, миссис Годдар, я Паркер Уэбб из «Дэнбери Тайме». — Из-за его спины засверкала фотовспышка, и когда слепящее сияние погасло, двое мужчин были уже в квартире. — Что вы чувствуете, став одной из самых богатых женщин Америки?

— Я не знаю, — сказала Клер. — Кто-то уже звонил из вашей газеты, какая-то женщина. Она сказала, что едет сюда. Вы вместе?

— Мирна уже звонила? — спросил он. — Шустрая она девочка. Но не настолько, чтобы побить Паркера Уэбба. Это ее очень разозлит.

— Миссис Годдар, — сказала высокая темноволосая женщина, появляясь в двери. — Я Барбара Мейфейр с телевидения «WCDC»; я так счастлива встретить вас; это фантастика, что вы выиграли весь приз. Наши зрители будут потрясены, увидев вас живьем.

— Живьем? — переспросила Клер.

— Ну да, лично; зрители смотрят на известных людей по телевизору, они думают, что видят их лично. В конце концов, увидеть ближе они и не могут. А теперь мы хотели бы записать интервью для вечерних новостей, но здесь слишком много народу. Если бы мы могли немножко рассчистить место…

— Она хочет, чтобы мы ушли. — сказал дружелюбно Клер Паркер Уэбб. — Барби, солнышко, дождись своей очереди, мы здесь первые. Миссис Годдар, так что вы почувствовали, когда узнали, что выиграли шестьдесят миллионов долларов?

— Я не поверила, — сказала Клер.

— Но теперь-то вы верите. — Уэбб видел синий билет, который держала Эмма и спикировал на ее руку. — Сид, сними это… Эй, Сид, ты слышишь?

Фотограф давно обнаружил, что Эмма ослепительно красива и кружил по комнате, постоянно снимая, пока Эмма глядела на мать. Она словно не осознавала его присутствия, но слегка наклонялась в его сторону, с легкой улыбкой на изящно вычерченных губах.

— Ага, — сказал фотограф, когда Уэбб пихнул его ногой. — Билет. Вы не поднимете его повыше, мисс… мм… мисс?

Эмма подняла билет, но продолжала молчать.

— Ну, и вы уже решили, что купите в первую очередь? — спросил Уэбб у Клер.

— Сначала я найму камердинера к двери, — сказала Клер.

Барбара Мейфейр рассмеялась. Эмма улыбнулась ей, и фотограф сделал еще один снимок.

— И зачем вы это сделаете? — спросил Уэбб.

— Чтобы меня не заставали врасплох люди, желающие взять интервью.

— Вы хотите сказать, что я должен был сперва позвонить. Конечно, конечно, но мы уж решили сразу. То есть, если бы я сначала позвонил, то меня бы обогнала Мирна, и Барби тоже, а этого бы я никогда не пережил. Итак, миссис Годдар, вы дадите мне интервью? Это очень важно — я имею в виду, что Дэнбери — пустыня для репортера; не так уж много того, что можно рассказать читателям, вы понимаете. Но ваша история просто потрясающая! Я обещаю — пятнадцать минут, и затем наступит очередь Барби.

Маленькая круглая женщина ворвалась в комнату.

— Ради Бога, Паркер, ты мог бы согласовать со мной!

— Привет, Мирна, — сказал Уэбб. — В следующий раз, когда кто-нибудь в городе выиграет лотерею, интервью будет твое, слово чести.

Мирна поглядела на Клер и Джину, а потом вцепилась взглядом в Эмму.

— Вы дочь? Вы же сказали, что не будете разговаривать ни с кем другим!

— Я вам ничего не обещала, — запротестовала Эмма.

— Это точно, — сказал Джина, впервые заговорив.

— Вы родственница? — спросила Мирна у нее. Зазвонил телефон и Клер подошла к нему. Она поглядела на Уэбба.

— Вы знаете Мика Уэлса?

— «Норуолк Крайер». Они уже узнали? Слушайте, надо начинать.

— А вот и «Нью-Йорк Пост», — сказала Барбара Мейфейр. Она вжалась в стену, давая дорогу телеоператору, и низкий седой мужчина в очках с толстыми стеклами и черной оправой протиснулся вслед за ними.

— Скип Фарли, — представился он Клер, хотя она все еще держала у уха телефонную трубку. — Вы уже решили, как распорядиться деньгами?

— В очередь, в очередь, — сказал раздраженно Уэбб. — Я уйду отсюда как только получу свое интервью.

— Я не могу встретиться с вами сегодня, — сказала Клер в трубку Мику Уэлсу. — Позвоните завтра утром. — Она повесила трубку и указала рукой на маленький обеденный стол, окруженный четырьмя стульями с жесткими спинками в углу комнаты. — Садитесь, — сказала она Скипу Фарли, и Мирне Хесс и Барбаре Мейфейр с ее оператором, — посидите, пожалуйста, пока я буду говорить с… извините, я забыла…

— Паркер Уэбб. — Он поглядел на остальных, размышляя, не потребовать ли, чтобы они вышли, но Клер, поняв это, покачала головой. — Если вы все услышите, что я скажу, то мне не придется повторять. Это ускорит дело. Эмма и я пока не имели ни одной минуты, чтобы посидеть и подумать обо всем этом.

Мирна подступила к Джине.

— Я могу с вами побеседовать? Вы родственница? Или подруга? Как вы узнали, что она выиграла? Что она сказала?

Джина покачала головой:

— Все, что Клер захочет увидеть в газетах, она вам скажет сама.

Уэбб нехотя занял место на краю кушетки. Клер села на стул напротив него. Она взглянула на Эмму, которая мечтательно смотрела в окно, и вдруг поняла, что дочь позирует, слегка меняя положение тела и улыбку, но продолжая притворяться, чти не замечает фотографа, который подкрадывался к ней, подступал вплотную, потом отступал, в молчании, целиком захваченный ее красотой. Похоже на танец, подумала Клер; странным образом девушка и мужчина с камерой оказались связаны вместе, почти слились. Это заставило Клер нервничать и чего-то бояться.

— Достаточно, — сказала она резко фотографу. Затем, поспокойней добавила: — Мне кажется, вы уже достаточно сняли.

— Господи, Сид, хватит, — пробурчал Уэбб. — Пару снимков квартиры — и снаружи — а затем миссис Год-дар. Как она говорит, держит билет, ты понимаешь, понемногу. Давайте начнем сначала, — обратился он к Клер. — Вы и ваша дочь прожили здесь…

— Семнадцать лет, — сказала Клер.

— Только вы, вдвоем? Вы разведены? Вдова?

— Разведена.

— Недавно?

— Нет, давно.

— А как давно?

— Это не имеет отношения к вашему репортажу.

— Ну, просто круглую цифру. Это многому поможет. Пять лет назад? Десять? — он помолчал. — Семнадцать?

— Это не имеет отношения к вашему репортажу, — повторила она. Ей было неловко. Ее никогда не интервьюировали, никто, кроме как при приеме на работу. Но сейчас — пресса. Чужие люди будут читать про нее, разглядывать ее фотографии, и Эммы тоже. Ей нужно быть остроумной и следить за собственными словами. Она не имела понятия, как это делается. — Что еще вы хотите узнать?

— Обычные человеческие вещи, миссис Годдар; читатели хотят знать о вас все. Сколько вам лет?

— Тридцать пять.

— А Эмме?

— Семнадцать.

— Угу. Сколько вы купили лотерейных билетов?

— Один.

— Один? Вы выиграли с одним билетом?

— А только один и нужен, — сказала Клер, улыбаясь.

— Да, но чтобы увеличить свои шансы…

— Я и не думала выиграть. Я думала просто поиграть.

— Не думала выиграть, — пробормотал он, записывая это. — А почему вы купили его?

— Я же сказала вам: это была игра. Просто способ помечтать. Мне нравится мечтать.

Дверь открылась, и стройная седовласая дама оглядела всю компанию и выбрала Клер:

— Миссис Годдар? Бланш Игл; я пишу для «Нью-Йорк Тайме». Они попросили меня…

— Вон туда, — заявил Уэбб, указывая на группу в углу. — Надо билеты продавать, — пробурчал он.

— Миссис Годдар, «Нью-Йорк Тайме», — сказала Бланш Игл, делая ударение на названии. — Вам лучше поговорить с нами, чем с местной прессой.

— Я обещала мистеру Уэббу, — сказала Клер. — Он был здесь первым. Если вы не хотите ждать…

— Чуть-чуть подожду, — поспешно сказала та и присоединилась к остальным у стола.

— Нравится мечтать, — пробормотал Уэбб, записывая. — Итак., миссис Годдар, а о чем вам нравится мечтать? Я имею в виду теперь, что изменится для вас, когда вы выиграли эту кучу денег?

— Я сказала вам. Я еще не решила.

— Да, но дайте-ка мне подумать, миссис Годдар; истории пока не получается. Хорошо, тогда давайте поговорим о… ну, что вы едите на завтрак, и что здесь изменится?

— Я ем гренки с малиновым джемом, и кофе, и может быть, теперь попробую яичницу с трюфелем, — сказала Клер, удивляясь самой себе. Она вспомнила, что когда-то давно прочла об этом в журнале; неужели она помнила такое все эти годы?

— Отлично, — сказал довольно Уэбб. — Он быстро записал. — А как насчет работы? Вы работаете здесь, в городе?

— "В «Дэнбери Грэфикс».

— И занимаетесь?

— Я — ассистент в группе дизайна.

— Дизайна чего?

— Всего, начиная от книг и кончая коробками для хлопьев.

— Вот уж действительно… Вы учились в колледже? — Да.

— Где?

— Государственный Университет Западного Коннектикута.

— И когда получили степень?

— Я не закончила. Нужно было работать. Он кивнул:

— Так вы собираетесь уходить?

— Уходить с работы? Я не знаю. Еще об этом не думала.

— Хорошо, но сейчас вы можете подумать? Я имею в виду, что с шестьюдесятью миллионами долларов ваша жизнь станет другой, правильно?

— Да, но… — Клер вздохнула. — Я думаю, что мне понравится иметь свой дом, а моей машине уже десять лет, так что, вероятно, я куплю новую.

— Мерседес? БМВ? Порше?

— Я не знаю. Я еще…

— Вы еще об этом не думали. Как насчет самолета?

— Самолета?

— Вы не собираетесь купить? Маленький, реактивный?

— Нет, и не могу представить себе, зачем.

— Ну, вы сможете попасть туда, куда захотите, по своему расписанию, а не по их. Вы же собираетесь путешествовать, да?

— О! Конечно, мы будем путешествовать.

— До сих пор не очень-то удавалось, правильно?

— Вообще не удавалось; у нас никогда не было денег.

— Все лучше и лучше. Итак, путешествие. А значит, и одежда для путешествий. О какой одежде вы мечтали?

Внезапно Клер встала:

— Извините, мистер Уэбб, я в этом не очень сильна. И такие вещи слишком личные. Я никогда не говорила о самой себе — мне это не нравится. Я не могу. И не собираюсь начинать теперь.

Уэбб повернулся к Эмме:

— А что ты чувствуешь по поводу того, что твоя мама выиграла лотерею?

— Я чувствую себя богатой и счастливой, — сказала Эмма.

— Ты собираешься попросить у мамы много новой одежды, собственную машину, драгоценности, меха и тому подобное?

— Не знаю. Думаю, мы все это с ней обговорим. Мама всегда покупала мне больше, чем себе.

— Хорошо, — пробормотал Уэбб и записал. — А ты все еще планируешь поступать в колледж?

Эмма удивились:

— А почему я должна отказываться?

— Ну, теперь тебе не нужно получать профессию; ты можешь только играть и все.

— Я хочу в колледж не из-за профессии. Я иду туда, чтобы узнать о мире и встретить чудесных людей и… подрасти.

— Хорошо, — снова забормотал Уэбб. Хорошая девушка, подумал он; потрясающе красива, но даже не подозревает об этом, или, по крайней мере, не важничает из-за этого. Хороший милый голос, тихий и мягкий; она, наверное, никогда не кричит. И эти рыже-золотистые волосы, длинные, которые выглядят не причесанными, как у всех нынешних девочек, но, наверное, чтобы они гак выглядели, она потратила кучу времени, и эта невероятная улыбка. И огромные глаза, громадные, а таких длинных ресниц Уэбб никогда не видел. И она любит свою мать. К тому же, вдруг подумал Уэбб, она на нее и похожа.

Он взглянул на Клер, которая смотрела на Эмму. Сложно сказать, потому что у двери молодость и она вся пузырится от избытка сил, и такие роскошные волосы, в то время, как мать выглядит более замкнутой, подавленной, какой-то… зажатой. И у нее волосы темно-коричневые, хотя и поблескивают рыжиной под фотовспышкой. Она носит их прямо до плеч, и это очень идет к ее узкому лицу. Но лицо хорошее, подумал Уэбб. У обеих одинаковый изумительный, крупный рот; у обеих глаза карие, бархатные под ровными бровями; и хотя Эмма повыше — немного высока для девушки — они обе стройны. И если мать распрямится, стряхнет эту сутулость, то у нее появится та же, как и у Эммы, почти балетная грация.

— Я хотел бы сделать несколько снимков вас вместе, — сказал Уэбб. — Хорошо? Сид, займись.

— Один или два, — сказала Клер. — И на этом закончим.

Уэбб кивнул:

— У меня достаточно, чтобы кое-что сложить. Вам придется еще раз пройти это с Барби, вы понимаете, и ее оператором.

Клер оглянулась.

— Я думаю, мы можем подождать…

— Нет, нет, ничего подобного, — сказала Барби Мейфейр, тревожно вскакивая. — Вы просто поговорите со мной, как с Паркером, только вдвоем, поболтаем. Или втроем; мне Эмма тоже очень нравится. Вы даже не заметите камеры. Это будет просто беседа.

— И у меня только несколько вопросов, — сказала Бланш Игл. — У меня есть оператор, он здесь будет через минуту, но мы вас надолго не задержим. И незаметно уйдем.

— И я тоже, — сказал мужчина из «Нью-Йорк Пост», — я сам сделаю фото, мы немного поговорим и я испарюсь.

Клер поглядела на их напряженные лица. Они, казалось, заполнили собой все углы ее маленькой гостиной. Здесь никогда не было так много людей сразу; даже когда она приглашала друзей, то только двоих-троих одновременно — она не любила толп. Эмма, казалось, чувствовала себя совершенно комфортно: ей нравилось внимание и волнение людей в комнате. Но Клер чувствовала себя сжатой со всех сторон; как будто все привычные черты ее жизни куда-то уходят; и только на мгновение ей захотелось, чтобы ничего этого и не случилось бы вовсе. Но она не могла желать этого — и в этом-то и было самое волнующее из всего, что произошло с ней. А у всех этих людей есть работа, которую надо делать. Она знала об этом: о работе, которую надо сделать, закончить к сроку, до выпуска номера. Она понимала их поспешность.

— Тебе помочь? — спросила Джина. Благодарная Клер улыбнулась:

— Все нормально, Джина, спасибо. — Она повернулась к другим. — Давайте начнем. Только чтобы это длилось не очень долго.

Она позировала с Эммой у стены, затем села за стол в столовой и принялась ждать, когда репортеры начнут задавать свои вопросы. Как все это странно: она у себя в доме, сидит и говорит о себе с чужими людьми. Она вспомнила, как расширились у Эммы глаза, когда она поняла, что Тоби ушел. Все так мгновенно меняется. Не все, возразила она самой себе. Деньги не так уж много меняют в жизни людей, если им этого не позволять. Есть много вещей, которые ни Эмма, ни я не захотим менять: любовь, заботу и доверие друг к другу, большую привязанность друг к другу, и любовь друзей. Просто все будет настолько проще с сегодняшнего дня. Мы сможем справиться со всем, что бы ни случилось, мы со всем справимся. Вот что дают деньги: мы можем справиться со всем.

И очень скоро все уйдут, и этот цирк закончится, и больше никто не обратит на нас внимания. Почему? Ведь никто не замечал нас раньше, и не будет никаких причин замечать нас потом, как только появятся более интересные истории. Мы отойдем на второй план.

Зазвонил телефон, потом застучали в дверь и за окном гостиной новый телевизионный фургончик выбросил из себя мужчин и женщин.

— Добро пожаловать навстречу славе и удаче! — сказал Паркер Уэбб, усмехаясь, и щеголевато отдал честь по-военному.

ГЛАВА 2

Это был белый «мерседес» с белой кожаной обшивкой. Эмма сказала, что он похож на машину скорой помощи.

— Ну, выбери тогда другой цвет, — сказала Клер. И когда Эмма в восхищении положила руку на капот вишнево-красного двухместного спортивного «мерседеса» с черными кожаными сиденьями, Клер небрежно кивнула продавцу: — И эту мы тоже возьмем.

Эмма опешила:

— Две машины?

— Я думаю, тебе понравится ездить на ней в колледж.

— Понравится? О, мамочка! — Эмма бросилась в объятия Клер. — Ты невероятная. Все невероятно. Правда, все так совершенно, потрясно, невероятно?

— «Потрясно», — повторила Клер с улыбкой. Что бы это ни значило, звучит довольно неподходяще для описания того, что она ощущает: не совсем явь, не совсем реальность, как будто она нетвердо стоит на ногах. Словно целая река восхищения все время протекала внутри нее, за всем тем, что она делала. Сначала, шесть дней назад, когда она выиграла деньги, это был пустяковый ручей; но сейчас, всего за одну минуту река превратилась в ревущий поток, настолько мощный, что ей захотелось раскинуть руки и обнять весь чудесный мир, который лежал перед ней. В следующую минуту река утихла, так как она внезапно встревожилась — а вдруг кто-нибудь очень скоро ей позвонит и скажет, что все-таки это была ошибка. Но затем ее восторг снова вспыхнул, и ей показалось, что они с Эммой очутились на карусели, они тянут руки, чтобы схватить все возможности, которые проносятся мимо, так близко, что можно потрогать.

Так близко, что можно потрогать. Так близко-близко; это был сон, от которого кружилась голова. Потому что впервые весь мир — а не только его маленькие уголки — распахнулся перед ней, его двери и тропы манили, и теперь они были для нее открыты. А если ей понадобятся доказательства, достаточно просто оглядеться вокруг, на обшитые панелями стены конторы продавца «мерседесов», на открытую чековую книжку на столе перед ней и рядом — на ручку, и на самого продавца, подсчитывавшего всю стоимость, такого тихого, который боялся, что если он скажет хоть одно неверное слово, то потеряет своих покупательниц. Еще бы: две роскошные машины за двадцать минут, и он не приложил для этого большего усилия, чем распахнул для них дверцы, чтобы они проехались для пробы.

Клер взяла свою ручку. Она купила ее этим утром, потому что обе «биковские» высохли, и ей захотелось что-нибудь покрасивей. Когда продавец показал ей эту, она постаралась не раскрыть рта от удивления перед ценой; опустив голову, попробовала, как ручка пишет на белом листке бумаги, и убедила себя, что эта прослужит лет десять и, таким образом, обойдется ей всего лишь в тридцать пять долларов в год — а это сущая чепуха. О, нет, ведь это старый образ мыслей, сказал голос внутри нее. Тебе теперь не нужно высчитывать что-либо; ты достаточно богата, чтобы купить, что хочешь, неважно, сколько это прослужит и сколько оно стоит. И тогда она подняла голову и сказала продавцу, что возьмет. Ручка была тяжелая и черная, с белой звездочкой на кончике, и наполнялась она из чернильницы. Ей нравилось это старомодное чувство — ее радовала гладкая черта, которая тянулась за острием из чистого золота. Ручка уютно устроилась в ее сумочке, сшитой из такой мягкой кожи, чего она изумлялась каждый раз, когда касалась ее. Она купила сумочку сразу за ручкой; и это отняло у нее намного меньше времени: она начала привыкать к высоким ценам.

И теперь эти вещи были ее, те, которые находились за /дверями, закрытыми для нее тогда, когда у нее едва хватало денег, чтобы содержать себя и Эмму. И поэтому теперь она начала верить, что действительно — все сокровища мира могут принадлежать ей, мириады сокровищ, которые, как она думала раньше, предназначены только другим. Река восхищения заструилась каскадами сквозь нее, и она задрожала от изумления и предвкушения. Еще так много того, что она для себя не открыла, они с Эммой только начинают.

Она ушла с работы три дня назад. Поехала в контору утром в понедельник, как обычно, но вместо того, чтобы сесть на свое место за чертежным столом, прошла в офис Сэла Хефрена, шефа ее группы, и сказала ему что уходит.

— Не могу сказать, что я удивлен, — сообщил он. — И так будет лучше со всех точек зрения; вам совсем не в радость будет корпеть здесь, когда вы можете радоваться жизни в другом месте. Я бы сделал то же самое, если бы выиграл. А вы уже придумали, где будете радоваться жизни?

— Нет, — сказала Клер. — Гораздо больше вещей я еще не сделала, чем тех, которые я сделала. Я не знаю точно, с чего начать.

— Ну, вы еще придумаете, — сказал он рассеянно.

Клер больше не работала на него; и она его больше не интересовала. Он протянул ей руку. — Если вы когда-нибудь захотите вернуться — вы понимаете, всякое может случиться — дайте нам знать. Вы всегда хорошо работали. Ну, а теперь, когда успокоитесь и все уляжется, у вас наступит отличное время. Мы будем скучать, но вы, вероятно, будете слишком заняты, чтобы о нас вспоминать.

— Нет, — сказала Клер. Она ощущала какую-то утрату. — Я тоже буду скучать по всем вам. — Они официально пожали друг другу руки, словно не проработали вместе четырнадцать лет. — Я буду иногда заходить, — сказала она.

— Вы будете слишком заняты, — сказал он снова. — Для старой жизни времени не останется. — Он отвернулся к своему чертежному столу. — Ну, а теперь пока, Клер. Вы теперь можете развлекаться.

— Он завидует, — сказала тем же вечером за ужином Джина. Эмма была у своих друзей, а Клер с Джиной долго просидели за кофе. — Он понимает, что ты уходишь в совершенно новую жизнь, а он все там же, где был на прошлой неделе, и где будет на следующей, и он от этого совсем не в восторге.

— Я думаю, — сказала Клер. — Но мне показалось, что он вел себя как-то необычно, словно хотел показать, что это он меня увольняет, а не так, как на самом деле.

— Ну, я думаю, именно этого ему и хотелось. — Затем наступила пауза. — И ты знаешь, ведь на самом деле ты будешь слишком занята, чтобы вспоминать о них, или заходить к ним поболтать. Ты действительно теперь сможешь развлекаться, а они для тебя станут не такими важными, какими кажутся сейчас.

Клер потрясла головой.

— Все думают, что я собираюсь меняться. Но я не собираюсь, Джина.

— Ну что ж, для меня это довольно хорошо, — Джина подняла свой стакан с вином. — За неизменность.

— Или, по крайней мере, я собираюсь сохранить все хорошее, — сказала Клер. — Этого я не хочу терять.

— Тебе никогда не придется снова что-то терять, — сказала Джина. — Может быть, это новое определение для богатства. Пока ты не потеряешь деньги. А ты ведь не потеряешь? Ты их положила куда-нибудь, где они увеличатся?

— У меня теперь даже есть менеджер по таким делам, — кивнула Клер. — Можешь себе представить — я говорю о менеджере по деньгам?

— И кто он?

— Это она. Оливия Д'Оро. Я спросила в своем банке, и они дали мне несколько имен, и я выбрала единственную женщину из их списка. Ей только двадцать девять, и поначалу я испугалась этого, но она действительно много знает и мне понравилась.

— Она из Нью-Йорка?

— Да, работает на инвестиционную фирму в Нью-Йорке, и у нее свой офис в Гринвиче.

— Ну и что она собирается сделать с твоими деньгами?

— Ничего рискованного; я сказала ей, что никакого риска не ищу. Она сделает стандартные вещи — вложит деньги в акции, облигации и казначейские билеты — и она уже составила мне чековый счет с минимальным балансом в сто тысяч долларов.

Джина подняла голову:

— А что случится, если ты потратишь больше? Твой чек вернут?

— Нет. Я бы этого и не сделала — даже не могу себе представить такую сумму, за раз, но Оливия сказала, что она создала систему автоматического перевода, и теперь, даже если я превышу, то просто на чековый счет поступят еще деньги, которые покроют мои расходы.

— Боже мой, да это же вечный двигатель. Или фонтан молодости, только в этом случае, конечно, не молодости, а денег.

Клер покраснела:

— Я понимаю, что это звучит невероятно. Так оно и есть. Я и сама не верю. Только знаю, что могу тратить и тратить деньги, а чеки не будут возвращаться.

— Да, это такой рай, о котором я и не слышала. — Джина обошла вокруг стола, чтобы обвить Клер руками и обнять ее. — Это чистая фантастика, и никто больше тебя такого не заслужил; ты так долго ждала, когда же произойдет что-нибудь хорошее. Ну, теперь наслаждайся — и мне нравится быть частью твоего рая.

Рай, думала Клер несколькими днями позже, выключив будильник и продолжая лежать в кровати. Она поставила его прошлым вечером, как обычно, забыв, что теперь он ей не нужен, и сейчас раскинулась, нежась, слушая музыку, тихо заполняющую ее комнату, и думая о том, что она может делать все, что захочет. Это я, подумала она. Ей все еще приходилось повторять себе эти слова. Это я, лежу на кровати, не иду на работу и придумываю, что можно сегодня сделать. Это я, у меня есть деньги и время. И то и другое. Деньги и время.

Она соскользнула с кровати и, подойдя к окну, взглянула на ясное небо. Хороший день для прогулки по магазинам, подумала она. Но потом поглядела вниз и увидела людей, сидящих, стоящих, ждущих в своих машинах. Они появились вскоре после того, как вышел, первый репортаж в газете о лотерее, и, казалось, с каждым днем их становилось больше. Они стучали в дверь и звонили, или просто сидели и глазели на ее окна, и ждали. Клер поежилась. Немного похоже на посещения призраков. Она снова посмотрела на небо.

— Я не могу думать об этом, — сказала она громко. — Я с этим ничего не могу поделать.

И, отвернувшись, она отправилась одеваться к завтраку. Она с Эммой отправляется за покупками.

— Одежда, — сказала она и снова ощутила дрожь предвкушения: покупка одежды была для нее весьма редким удовольствием; она всегда сама шила большую часть их вещей. — Я думаю, мы пойдем к Симоне.

— Я никогда не была там внутри, — сказала Эмма. — Боюсь, у меня глаза разбегутся.

— А я и хочу, чтобы они разбежались, — сказала Клер. — Думаю, лучше припарковаться где-нибудь в квартале от нее, пока наши новые машины не прибыли — мне так кажется, что та, на которой мы ездим сейчас, Симону не впечатлит.

Симона была низкая и полненькая, с седыми волосами, собранными в тугой узел на макушке, и с французским акцентом, ради сохранения которого ей приходилось сильно трудиться все пятьдесят лет, прожитые в Америке. Она бросила на Клер и Эмму один быстрый холодный оценивающий взгляд, осмотрев с головы до пят, а затем, глядя куда-то мимо Клер, заявила:

— Если мадам пожелает, ей и мадемуазель гораздо больше понравится в магазинах вдоль парка, совсем недалеко отсюда; мой маленький магазинчик не соответствует ее стилю.

Или бюджету, ты хотела сказать, подумала Клер, рассердившись. Нет больших снобов, чем те люди, которые обслуживают богатство; и откуда только эти снобы узнают, в один миг, кто богат, а кто нет? Она уже собиралась повернуться и уйти, но тут увидела, как Эмма вспыхнула от замешательства, и поняла, что не может позволить этой женщине обидеть свою дочь.

— Моей дочери нужна одежда для колледжа, — сказала она голосом столь же холодным, как и у Симоны. — А мне нужно много вещей для круиза.

Круиз? Я собираюсь в круиз? И когда я это решила?

— Если у вас нет ничего, что нам может понравиться, тогда, конечно, мы пойдем куда-нибудь еще, возможно к Лизабет в Норуолке, но мы предпочитаем поддерживать местные фирмы, когда только это возможно, и поскольку уж мы здесь, то посмотрим, что вы нам можете показать.

Эмма в изумлении поглядела на мать, и Клер почувствовала прилив гордости. Она никогда так не говорила; она всегда уходила от столкновений, боясь того, что может ранить чьи-нибудь чувства или из простой неловкости. Но увидев, как засуетилась, смешавшись, Симона, она подумала, что это становится довольно весело, и строго прибавила:

— У нас не очень много времени.

Симона бросила на нее еще один оценивающий взгляд и медленно закивала:

— Как пожелает мадам.

Она обмерила фигуры Эммы и Клер, уточнила их рост и вес.

— Прошу вас, подождите здесь, — сказала она, отодвигая штору, скрывавшую примерочную комнату-будуар, с трех сторон убранную зеркалами, с диванчиком и двумя креслами и маленьким столиком в углу. Она поманила ассистента. — Не хотят ли мадам и мадемуазель чаю? Или кофе? Или, быть может, вина?

— Чай, — сказала Клер, удивляясь себе снова: она редко пила чай. — Жасминовый.

Она уловила быстрый взгляд Эммы, но дождалась ухода Симоны с ассистентом, и только тогда тихо засмеялась:

— Я не знаю, откуда у меня это взялось, — призналась она. — Просто возникло само собой.

— Как с круизом? — спросила Эмма.

— Вот именно.

— А куда?

— Понятия не имею.

Появился другой ассистент с чайным сервизом на серебряном подносе, и поставил его на столик. Эмма подняла камчатную салфетку и обнаружила под ней птифуры и огуречные крошечные сэндвичи. Она откусила от одного и, пока жевала, оглядывалась вокруг. Комната была размерами с гостиную в их квартире; вся мебель была крыта бахромистым вельветом, ковер был глубоким и гладким, а на стену без зеркал падал шелковистый свет из золотых и серебряных канделябров. Воздух был насыщен ароматами цветов, и зыбкие звуки клавесина, протекали под высоким потолком, выкрашенным в бледно-синий цвет, как летнее небо.

— Нам надо переезжать, — прошептала Эмма, и они снова обе тихо засмеялись, боясь показаться легкомысленными, но потрясенные всей роскошью салона Симоны, обняли друг дружку от радостного осознавания того, что они действительно здесь, и вполне могут себе это позволить. Это я, снова подумала Клер. Это мы.

Появилась Симона и ассистент, неся одежду, которую они разложили на креслах и повесили на плечиках вдоль одной из зеркальных стен. Затем они отступили, давая Клер и Эмме взглянуть на блистательные ткани и цвета, которые с такой кажущейся небрежностью были разбросаны перед ними. Клер показалось, что она очутилась внутри калейдоскопа. Ее окружали извивы цветов и материй, слабый аромат шелка, и льна, и шерсти, глубокие тени вельвета и сатина, блеск пуговиц, нежные извивы оборок и острые края безупречно гладких воротничков и манжет. Она так долго шила сама их вещи, что выучила все ткани, и теперь знала, даже не трогая их, насколько тонки шерсть и шифон, прекрасны шелка с их легкими утолщениями, и хрустящие льняные ткани, сотканные из самых прекрасных нитей. Тихий стон вырвался из ее рта. Она часто перебирала материи, такие, как эти, но всегда клала их на место, нежно, нехотя, никогда не имея возможности их купить. Она вытянула руку и подняла рукав блузки, тонкий, как облако.

— А, мадам оценивает прекрасные ткани, — сказала Симона. — Теперь мадам и мадемуазель могут примерить те одежды, которые им понравились, здесь рядом с этой комнатой есть еще одна.

Клер и Эмма обменялись быстрыми, скрытыми взглядами. Так поступают богатые женщины — уходят в личные примерочные комнаты, чтобы никто не видел, как они раздеваются? Они не делят комнаты с дочерьми? Ну и черт с этим, подумала Клер; я ничем не могут помочь, если Симоне не нравится и так, все, что мы делаем:

— Мы останемся здесь, — сказала она небрежно. — Нам нравится примерять вместе.

Эмма коротко и ошарашено вздохнула, разглядев цены, но Клер заставила себя игнорировать их. Она примеряла платья и костюмы, блузки, свитера, юбки и брюки, и ни разу не посмотрела на ярлык с ценой. Это неважно, говорила она себе: я могу позволить себе все, что захочу. Но один раз, когда Симона вышла из комнаты, поискать особый пояс к особой паре брюк, она не справилась с собой, и, примеряя вечернее голубое платье с накидкой, вышитой бисером, взглянула на ярлык и обнаружила, что на нем напечатана сумма — пять тысяч долларов. Ей стало плохо. Что я делаю? — ошалело подумала она. Я не могу купить это; потребуется работать два месяца, чтобы накопить столько денег.

Но она больше не работала. И каждый год в течение двадцати лет она будет получать чек на сумму в четыреста раз большую, чем та, что указана на ярлыке. Она повернулась на месте, и поглядела на свои многочисленные отражения. Бисерный жакет искристо блестел, когда она двигалась. Она выглядела совсем другой; казалось, и посадка головы стала другой. Платье скрадывало ее плечи и длинную, узкую талию, но подчеркивало ноги. Ее глаза сияли. И она улыбнулась.

— Я возьму это, — проговорила она тихо самой себе.

— Как это, мам? — Эмма вертелась перед зеркалом, в короткой шифоновой юбке и в свитере с золотым люрексом. Ее золотисто-рыжие волосы ниспадали на спину, локоны завивались на лбу, лицо раскраснелось от возбуждения. Она была высокая, стройная и до дрожи прекрасная.

— Ты выглядишь, как фотомодель, — сказала Клер.

— Я и чувствую себя такой. Ох, это фантастика, какой день фантастический! Мы это купим?

— Да, конечно. — Слова сказались легко. «Да, конечно». Это было так просто, после стольких лет «Мы не можем себе это позволить» все стало возможным. Радость переполнила ее: она могла делать все, что захочет Эмма, что захочет она сама, все для их друзей, для кого угодно, что ей понравится.

— И все те вещи, другие, которые ты примеряла, они отлично идут тебе.

— Тебе тоже, — сказала Эмма. — Ты выглядишь невероятно. Ты купишь все?

— Не думаю, — Клер огляделась. — Кое-что мне не понравилось. Не многое, конечно. Я даже поверить не могу, как хорошо на мне смотрится большинство вещей.

— Может быть, она телепат? — спросила Эмма. — Откуда она знала, что нам подойдет?

— Это ее работа. И она отлично ее делает. Вернулась Симона, принеся пояс и кашемировые свитёра, и к ним — шарфы всех цветов радуги.

— Мадам хочет что-нибудь такое?

— Да, это именно то, что мне хотелось, — Клер пробежала рукой по мягким, шелковистым свитерам. — Я возьму черный, красный и белый. Вы можете уложить их в подарочные коробки?

— Конечно, — сказала Симона с легким упреком в голосе.

Чуть покраснев, Клер сказала:

— И ожерелья и серьги; нам они тоже нужны.

— У меня их очень немного, — сказала Симона. — А остальные, я советую вам — вы знаете Элфин Элиас, в Уэстпорте? Мой любимый ювелир во всей округе. А пока я вам принесу те, что есть у меня.

Когда она ушла, Эмма вцепилась в свитера, которые Симона оставила на кресле.

— Голубой — потрясающий, правда?

— Да, и это твой цвет, — сказала Клер. — Приложи его к остальным вещам.

— Правда? О, изумительно. Я надену его с тем ожерельем, которое мы купили на базаре, помнишь?

— Мы купим новые ожерелья и бусы. Мне нравится имя: Элфин Элиас. Звучит так, как будто это кто-то, кто живет в лесу и поет песенки целыми днями. Как ты думаешь, вот эти Джине понравятся? Красный и черный для нее; а белый, я думаю, будет хорош для Молли.

— Они просто влюбятся в них, ты же сама понимаешь. Я думаю, у них не так много кашемира. Если вообще есть.

— Вероятно, нет. Мне не терпится увидеть их лица, когда они откроют коробки. Ох, мы и эти шарфы можем взять тоже. На работе есть несколько человек, которые были ко мне так добры; я хотела бы им их подарить. И, может быть, еще чего-нибудь, просто так, безделушки.

Клер захотелось, чтобы было еще больше людей, которым она могла бы сделать подарки. Но, конечно, она не могла раздавать шарфы из шелка продавцам в бакалейной лавке и в аптеке, которые были с ней так милы, или почтальону или мальчишке-газетчику или девушке — полицейской, такой дружелюбной, с которой ей всегда хотелось поболтать, когда та останавливала движение, чтобы дети прошли через дорогу в школу.

— Мне кажется, я выбрала все, что хотела, — сказала она с неохотой.

Когда швея закончила закалывать те одежды, которые нуждались в небольшой переделке, а ассистент запаковал остальные покупки в пластиковые сумки, на которых было напечатано четкими буквами имя Симоны, Клер вынула свою чековую книжку. Симона, извинившись и взмахнув рукой, как будто пыталась смести все формальности, но неудачно, позвонила в банк Клер, чтобы удостовериться в том, что ее счет именно такой, какой указан. За три счастливых часа Клер потратила на себя и Эмму столько денег, сколько могла заработать в «Дэнбери Грэфикс» за два года.

— Мам, мы все это не унесем, — прошептала ей Эмма.

— Нет, нет! — прокричала Симона. — Мадемуазель не понесет сама от Симоны! Все будет доставлено в ваш дом сегодня же, даже то, что нужно подправить. Вам не о чем беспокоиться: я прослежу за этим сама.

Когда их богатство было подтверждено, подумала Клер, Симона великодушно отнеслась к невежеству девушки. А не будь денег, она бы ответила на наивность Эммы презрением, если вообще удостоила каким-либо ответом. Красота и миловидность Эммы на Симону впечатления не произвели: все ее мысли о мире основывались на разделении — имеющих деньги и не имеющих, и на том, сколько именно их имеется.

— Какая она противная, правда? — спросила Эмма, когда они шли к машине в квартале от магазина. — Будто медовым голосом тебя смазывает. И улыбка у нее гадкая, она, наверное, перед зеркалом ее выработала. Но одежда у нее здесь — самая невероятная. Даже не верится, что мы такое купили. Стоит, небось, целое состояние?

— Ну, не совсем. Чуточку у нас осталось, — сказала Клер и они засмеялись, потому что знали — в этом нереальном мире они больше никогда не лишатся денег.

Они зашли перекусить в ресторан, прославленный своими улитками и вышколенными, чопорными официантами, а затем отправились навстречу с агентом по продаже недвижимости, с которым Клер созвонилась раньше, и проехались с ним на осмотр трех домов.

— Нет, нет, — сказала Клер, когда они остановились перед третьим. — Я же сказала вам по телефону: дом должен быть легким и светлым, с большими комнатами и, по крайней мере, двумя каминами — я хочу один в своей спальне — и с кучей стенных шкафов и большим двором; у меня никогда не было сада.

— Но вы не назвали мне примерную цену, — промямлил агент, — и я подумал… что-нибудь скромное…

— Ничего скромного я не хочу, — заявила Клер. — Я сказала, что именно хочу, когда вам звонила: нечто большое, светлое и чудесное.

Агент посмотрел на нее, пытаясь определить, чего она стоит и насколько серьезно ему следует ее воспринимать:

— Может быть, вам лучше построить дом заново, чтобы получить в точности то, что вам угодно, — заявил он.

— У меня нет времени, — сказала Клер. — Я хочу его прямо сейчас. Со всем этим. Ну, что же…

— Клер Годдар! — вдруг взорвался агент, внезапно соединив ее имя с историей, которую он прочел в «Дэнбери Тайме». — Так это была ваша фотография? Вы должны были сказать мне… ведь я… боже правый, да есть столько домов, которые подходят… это так замечательно, встретить вас… вы должны были сказать мне, кто вы такая!

— И тогда вы отнеслись бы ко мне серьезней? — холодно спросила Клер. Она села в машину: — Ну ничего: я найду кого-нибудь еще, кто сможет показать нам дома. — И, сопровождаемая взглядом Эммы, она тронула машину.

— Миссис Годдар, пожалуйста! — закричал агент. Он вцепился руками в край открытого окна. — У меня есть домик для вас в Уилтоне, прямо сейчас… Пожалуйста, это займет несколько минут — он совершенно такой, какой вы хотите… Я просто не совсем понял… Я приношу свои извинения… Но обещаю, что вы будете в восторге от этого дома: если вы позволите отвезти вас туда, у меня даже есть ключ, с прежнего показа. Пожалуйста, разрешите мне показать его вам и вашей дочери.

Впервые Клер осознала, что такое финансовая власть над другими людьми. Он не должен меня умолять, подумала она; из-за этого он кажется таким слабым. Но она вспомнила себя в прошлые годы, как ей самой приходилось умолять дать ей шанс испытать себя на новой работе. Он слабый, пришло ей в голову, но и я была такой же. Деньги делают нас сильными. Она наклонила голову:

— Мы посмотрим на него. Только поедем в своей машине — вы будете показывать нам путь.

Дом стоял у самого конца длинной дороги, которая обвивала густой лес из великанов-дубов и платанов. Он был чисто-белый, с круто задранной вверх крышей и парадной дверью в вышине и глубине крыльца с гостеприимным фонарем. Огромные окна выходили на широкую лужайку, ограниченную низкой каменной стеночкой, за которой стояли высокие деревья с переплетенными ветвями, защищая от вторжений внешнего мира. Сад начинался сразу же от дорожки к крыльцу, и распространялся вперемежку с клумбами вокруг всего дома, а сзади него протекал маленький ручей.

Внутри дубовые полы отражали бурные потоки солнечного света, и белые колонки поддерживали кленовые перила, которые взлетали до второго этажа, где находилось четыре спальни, одна из них с камином. Спальни выходили на обширную площадку. В угловой спальне Эмма поглядела через окна на деревья и чистое голубое небо, на пузырящуюся речушку, которая текла по июньски свежему саду, наполненному лилиями, поздними ирисами, первыми розами.

— Это самое красивое место в мире, — вздохнула Клер.

Агент провел их по дому.

— Здесь очень много пространства, за миллион с четвертью, очень много пространства, миссис Годдар. Новенькая кухня, как видите, гранит и дерево, прекрасная комбинация современного и традиционного, и все весьма фундаментально; а здесь, видите, камины, и в библиотеке и в гостиной, и двери библиотеки раскрываются так широко; вы и ваша дочь сможете развлекаться по высшему разряду. А теперь нижний уровень: семейная комната, прачечная комната, винный погреб, гимнастическая, шкафы из кедра, склад, и терраса, выводящая к кухне и столовой комнате, все с плиткой, конечно, настоящий.

Уилтон, вы понимаете; это классический ново — английский дом, но со своей особенной теплотой…

— Да, — сказала Клер. — Вы были правы; мне он очень понравился. Я возьму его.

Агент уставился на нее.

— Вы имеете в виду, что можно начинать договариваться о цене?

— Нет, я не хочу волноваться об этом. Я беру его. Я хочу переехать сюда как можно скорее.

Он прочистил горло:

— Цена — один миллион двести пятьдесят тысяч долларов.

— Да, я слышала, что вы это говорили.

— Ну, конечно, это замечательный дом для вас и вашей дочери, по-настоящему необычный дом…

Клер не стала его слушать дальше; она задумалась об оплате дома. Раньше ей представлялось, что она просто подпишет чек, как это делала с машинами, но теперь она осознала, что сделать так не может. Она уже купила две очень дорогие машины и кучу одежды, а еще предстоит меблировать дом. И у нее только два миллиона долларов, или чуть меньше после последних покупок, и это на оставшиеся одиннадцать месяцев и двадцать четыре дня. Всего два миллиона долларов, подумала она вдруг: всего, всею. Что, ради Бога, со мной случилось, что я говорю о всего двух миллионах долларов?

Она закрыла глаза. Это безумие. Еще недавно она считала, что никогда не сможет их все потратить, а теперь она не в силах позволить себе подписать чек и размышляет о малости остающейся суммы. Из горла вырвался унылый смешок. Ей много раз теперь предстоит выбирать что делать.

Агент рассуждал о получении права собственности и ипотеке.

— Если только, — деликатно прибавил он, — вы не хотите платить наличными.

— Нет, нет, я воспользуюсь ипотекой, — сказала она. — Мы можем ускорить это, и я уверена, что получение права собственности не займет много времени. Разве только есть проблемы?…

Агент затряс головой.

— Тогда, если вы позвоните моему финансовому менеджеру, — она вынула карточку Оливии Д'Оро из сумочки и передала ему, — и она устроит все с депозитом и прочим.

— Серьезные деньги, — произнес агент. Он лучезарно улыбнулся. — Вы покупаете особенный дом, миссис Год-дар. Я уверен, что вы будете здесь счастливы.

— Да, — сказала Клер. — Будем.

Она нашла Эмму, все еще находившуюся наверху.

— Где ты хочешь поставить кровать? — она была так взволнована тем, что только что сделала, и так удивлена самой собой, что голос дрожал.

Эмма резко обернулась:

— Ты купила его? Уже?

— Да, а почему нет? Разве он не чудесный? Я всегда мечтала о таком доме. Тебе он нравится, да?

— Нравится? О, мама!

— Ну тогда…

— Да, но… я не знаю… я только думала… ты понимаешь, дом… он такой большой. Я думала, что ты поговоришь с кучей людей, прежде чем купишь такое… но ты не стала, и с машинами… так что…

Ужас сковал Клер. С высот своего счастья она нырнула в сомнение. Конечно, ей следовало с кем-нибудь поговорить. С Джилой или со своим менеджером, или с кем-нибудь с работы, кто разбирался в покупках домов. Она могла получить хороший совет и хорошенько над ним подумать, и тогда уже, если все окажется в порядке, приниматься за дело.

Но я не хочу осторожничать, сказала она себе. Я была осторожной. Я все знаю о том, что это такое. Теперь кое-что изменилось: все теперь изменилось. И я сама и то, как я поступаю, и я хочу этот дом.

— В любом случае, он великолепен, — сказала Эмма мечтательно, поворачиваясь на месте. — Эта комната невероятна. Я могу принимать здесь друзей; здесь достаточно места для двух кроватей. И я могу устраивать вечеринки в семейной комнате — мы и танцевать там сможем — о, а здорово бы заиметь музыкальный автомат? Нет, он, наверное, целое состояние стоит.

— Конечно, мы купим один автомат, — сказала Клер. — Отличная идея.

— Правда? У нас вправду будет музыкальный автомат? Мама, ты у меня просто невероятная. Каждый раз, когда я говорю — хочу, ты говоришь — ладно. — Эмма закружила по комнате: — У меня будет много вечеринок.

Я ненавижу то, как все шляются по парку: они просто там прозябают и убивают время. Это так тупо и скучно. А теперь я могу всех принимать здесь, и мы будем делать все, что захотим. Целая семейная комната… как маленький частный клуб, с баром и всем прочим.

— Конечно, — повторила Клер.

Она вслушивалась в бурлящий голос Эммы и думала, что он звучит слишком молодо и счастливо, и невинно, но, часто, в последние годы, она задумывалась, а насколько в действительности Эмма невинна. Так много раз ей хотелось спросить ее, девушка ли она, но всегда казалось что время выбрано не слишком удачно для таких вопросов, или для досужей, но испытующей беседы между матерью и дочкой, которая может многое открыть о сексе, наркотиках и алкоголе, всех тех вещах, о которых сообщают в новостях по телевизору, и с которыми, кажется, ничего нельзя поделать. Эмма сказала ей однажды, почти случайно, что она и ее друзья не пользовались наркотиками — то есть, что она никогда этого и не пробовала — и Клер поверила ей, но знала, что все может измениться; всегда молодые проводят эксперименты, о которых совсем не собираются сообщать домашним. Эмма, казалось, никогда не напрашивалась на совет, и поэтому и не задавала вопросов, которые давали Клер шанс на вдумчивые, мудрые ответы, и, заодно, на то, чтобы выяснить, насколько ее дочь умудрена сама в таких вещах. Она не могла представить себе Эмму в постели с мужчиной, но теперь ее весьма волновало, что именно подразумевала Эмма, говоря о том, что она с друзьями может делать все что захочет в своем маленьком частном клубе. А что они захотят?

— Насчет частного клуба мы посмотрим, — сказала Клер. — Вероятно, введем некоторые правила.

Уголки рта Эммы опустились:

— Ты хочешь сказать, что не доверяешь мне?

— Конечно, я тебе доверяю. — Мгновенно Клер решила избежать объяснений любой ценой. Упрямство Эммы вспыхивало и исчезало так же быстро, как луч прожектора в небе, но Клер всегда хотелось, чтоб его не было вовсе. — Мы не будем устанавливать такие правила, которые помешают твоей радости, Эмма. Я не пытаюсь сделать тебя несчастной, ты же знаешь.

— Знаю, знаю, это просто оттого, что все так дико… да? Я поверить не могу, что мы станем жить здесь, съедем из… ох.

Ее лицо снова помрачнело:

— А что же с Тоби? Что, если он вернется, а нас уже нет?

— Не знаю. Кажется, я не слишком много думала о Тоби в последние дни.

— Я тоже, разве это не ужасно? Я была так занята… А нельзя нам оставить на двери записку с новым адресом? Тогда, если кто-то найдет его, он сможет нам позвонить.

— Конечно, — сказала Клер. — Но знаешь, Эмма, кажется, он не вернется. Что ты думаешь о том, чтобы купить другую собаку?

Эмма кивнула.

— Я об этом думала. То есть — конечно. Он, наверное, нашел себе другую семью. По крайней мере, я надеюсь, что это так.

Она застыла на мгновение, но затем ее краткая меланхолия пропала; слишком много нового, происходило, чтобы в ней оставалось еще что-нибудь, кроме радости. Она повернулась и обняла мать:

— Я так взволнована всем этим… эта комната, этот дом, машины, одежда… ты можешь представить себе жизнь еще более потрясающую?

Клер глядела на Эмму, которая расхаживала по комнате, оценивая ее размеры, словно примеряя их к будущей мебели. Как у нее может быть такая дочь? Эмма вся — энергия и непостоянство, и сильная воля, которой Клер недоставало. Если кто-нибудь станет рисовать портрет Эммы, то он будет в масле, тогда как Клер получится только в акварели. Ну, вероятно, для моего возраста это все, чего следует ожидать, решила Клер, но она совсем не была уверена, что так чувствует, по крайней мере не настолько уверена, как какую-нибудь неделю назад. Ей в голову пришла мысль, пока еще смутная, но впервые пустившая корни, что, может быть, она слишком легко смирилась со своей долей, что, может быть, это и переменится.

— Это так непривычно, — сказала Эмма, — иметь возможность делать все, что захочешь. Но нам здорово удается, правда? Даже хотя никакой практики у нас не было.

— Мы быстро учимся, — сказала Клер. — Ну ладно, а теперь у нас много дел.

— Каких? Куда мы поедем?

— Не знаю. Я такая беспокойная, просто хочется двигаться и что-то делать. — Они вышли из дома и посмотрели, как агент закрыл за ними дверь на ключ. В следующий раз я сделаю это сама, подумала Клер, своим собственным ключом. Они с Эммой сели в машину.

— А не поехать ли нам к Джозефу? Нам обеим нужны туфли.

— А давай просто поедем домой? — попросила Эмма. — Я думала позвонить Марии и Лорне, и чтобы они пришли и поглядели мои новые одежды, а затем покатать их, когда прибудет моя машина. Он сказал, что их привезут сегодня попозже. О, я дождаться не могу — так хочется увидеть лица Лорны и Марии: они просто умрут. — Это самый изумительный день. Все изумительно, но ты больше всего; ты потрясающа. А ты и вправду собираешься поехать в круиз?

— Ну да. Почему бы и нет? Я читала о них столько лет, и всегда мне это казалось чудесным; думаю, эта мысль уже давно засела мне в голову. А почему бы не отправиться вместе? Разве не здорово проехаться перед колледжем?

— Ох, — Эмма побледнела, и Клер поняла, что она думала о новом доме, вечеринках и пикниках с друзьями в это последнее лето перед колледжем, в последний раз вместе перед тем, как они разойдутся каждый по своему пути.

— Если ты не хочешь…

— Нет, это должно быть весело, — сказала Эмма. — Есть ведь и коротенькие круизы, правда? Я имею в виду, не на все лето.

— О, нет, мы выберем такой, который продлится неделю или две. Все зависит от нашего желания, что нам нужно. — Клер свернула на их улицу и припарковала машину на обочине. Люди все еще были здесь, разбившиеся на группки, ожидающие; она не могла сказать, те же ли это были, что и утром, или какие-то новые подошли за день. Но на них она не глядела; она глядела на дом, в котором прожила так много лет. Когда-то, вероятно, он был отличным — трехэтажный панельный дом на углу, рядом с центром Дэнбера — но теперь Клер просто потрясло, насколько жалким он ей показался. Она прекратила озирать его уже давно, но теперь разглядела, что на оконных рамах шелушится краска, а внешние стены поблекли и обесцветились; узкая полоска земли сбоку и спереди оказалась плотно сбившейся грязью с несколькими чахлыми стебельками травы, которые все еще пытались прорасти каждую весну. Как мы прожили здесь столько времени, ужаснулась она.

Она открыла дверцу машины, рассеянно поглядев на сутулого мужчину с седой бородой и длинными вьющимися волосами, который бросился к ним через улицу.

— Миссис Годдар? — сказал он. — Вы миссис Год-дар, правда, я узнал вас по фото в газете. Если вы уделите мне минуту… — Он вытянул из кармана толстую пачку бумаги. — Я не займу много вашего времени, но это так важно это, может быть, самая важная вещь, в которую вы можете вложить свои деньги — это путь революционизировать автомобилестроение, и мне нужно только… миссис Годдар!

— Извините, — сказала Клер через плечо, устремляясь вперед с Эммой за спиной. — Я ничем не могу вам помочь.

— Но мне нужны деньги и у вас они есть! — закричал мужчина, следуя за ними. — Вы можете увеличить свои миллионы; вы будете главным акционером!

— Единственным акционером, — пробормотала Клер. Он был так близко к ней, что она пошла быстрее, поглядывая через плечо. Другие тоже смотрели, готовясь последовать за ним: все те, кто сидел на обочине или в своих припаркованных машинах с открытыми дверями, все в ожидании. Она почувствовала себя в осаде, и виноватой. Все они, казалось, так нуждались.

Подъехал фургон от Симоны, и шофер принялся вытаскивать одежные сумки.

— Я помогу, — сказала Эмма и побежала обратно к фургону.

— Клер Годдар, я так рада с вами встретиться, — сказала молодая женщина в совиных очках без оправы и с песочного цвета волосами, развевавшимися во все стороны. Она встала на пути Клер и вытянула руку. — Меня зовут Эредити Семпл: вы, вероятно, слышали обо мне, может быть, даже видели меня, я ставлю спектакли в деловой части, в Доллхаус-Клубе; мне никогда не удавалось поставить на Бродвее или рядом, нужны связи, вы понимаете, но у вас их не будет, пока вы не проживете в Нью-Йорке год или два, не познакомитесь с людьми, я думаю, с пятьюдесятью тысячами долларов я смогла бы это сделать, подождите, — сказала она Клер, обошедшей ее вытянутую руку. — Мне удастся это и с сорока, или даже с тридцатью, но… слушайте, я должна это сделать!

— Пожалуйста, уходите, — сказала Клер беспомощно. — Я ничем не могу вам помочь.

Мужчина, который все еще продолжал идти за ней, встал рядом, слушая.

— Вы можете помочь! — крикнула Эредити. — Вы обязаны! Я имею в виду, это мой шанс, и вы можете помочь! Вы ведь получите все эти деньги!

Клер взбежала на ступеньки, когда Эмма подошла с дорожки.

— Извините, — сказала она и проскользнула мимо Эредити Семпл, чтобы придержать дверь для посыльного от Симоны, почти невидимого за своей ношей. Пока они поднимались, Эредити Семпл шла по пятам за ними; Эмма открыла почтовый ящик и вынула пачку конвертов, напиханных туда; она никогда не видела такое количество почты в маленьком ящике.

— Мам, гляди, — сказала она, взбираясь по лестнице к открытой двери. Зазвонил телефон, и она услышала, как Клер ответила:

— Нет, не надо. Нет, у меня есть финансовый менеджер и мне не нужен биржевой маклер… Нет, я вполне удовлетворена условиями, которые у меня есть… Нет, я не заинтересована в изменении…

Эредити Семпл разгуливала по гостиной.

— Пожалуйста, идите домой, — сказала Клер, и телефон зазвонил снова. — Да, — ответила она, — … Что? Вы серьезно? Нет, я не хочу покупать два участка на кладбище Фэйрфилд для себя и для дочери. Нет! — она бросила трубку.

— Убирайтесь или я вызову полицию, — сказала она разъяренно Эредити Семпл, когда телефон опять зазвонил. — Да, — резко сказала она. — . Нет, я ничего не хочу… ох. Не знаю. Общество Жен Пожарников Дэнбери? Думаю, что смогу дать деньги, если узнаю что-нибудь об этом. Вышлите мне бумаги и я погляжу… Нет, я не собираюсь делать вклад. Нет, в самом деле, не хочу до тех пор, пока… послушайте, вы ничего не добьетесь таким напором; я хочу сначала прочитать.

Она повесила трубку, расстроенная тем, что от нее требуется столько сил.

— Нам придется завести тайный номер, — сказала она громко, ни к кому не обращаясь.

— Я положил все на кровать, — сказал посыльный, выходя из спальни. — Там не так много места, — прибавил он неодобрительно, давая им понять, что клиенты Симоны обычно не живут в таких квартирах. Он немного постоял, а затем ушел. Клер подумала, а не следовало ли ей дать ему на чай. Нет, конечно, нет, решила она, но без полной уверенности в этом. Так много вещей — она не знает…

Телефон под ее рукой снова зазвонил, и она бездумно сняла трубку.

— Миссис Годдар, это Морган МакЭндрю из «Серебро и Золото в Дариене»; я просто хотел предупредить вас о посылке, которую мы высылаем вам: подборка драгоценностей, которые вы можете поглядеть на досуге и отослать обратно лишь те, которые не…

— Вы высылаете мне драгоценности? Зачем?

— Наши самые уважаемые покупатели предпочитают так, — сказал МакЭндрю нежно, словно давая урок. — Вы можете попробовать разные вещицы с вашей одеждой в уединенности вашего собственного дома, подумать о том, чего вы хотите, без хлопот и отвлечений. Такой способ уничтожает светский аспект покупки. Я позвоню вам сегодня попозже, чтобы узнать, не возникли ли у вас вопросы или не требуются ли вам другие вещи для выбора; наш доставших будет ждать…

— Нет! — закричала Клер. Она бросила взгляд на свою маленькую квартиру, свою кровать и Эммы, заваленные одежными сумками и коробками, на обеденный стол, заваленный почтой. Что она будет делать с драгоценностями и рассыльным, который будет ее ждать где-то на втором плане? — Я ничего этого не хочу. Позвоните ему и скажите возвращаться — я ничего не хочу.

— Но, миссис Годдар, мы подобрали весьма особую коллекцию: мы даже назвали одно ожерелье Лотерейным; оно может стать известным как Ожерелье Годдар, если вы решите, что оно вам нравится. Поверьте мне, вы не найдете такой коллекции как…

Клер повесила трубку.

— Мама, — сказала Эмма, возникая в дверях, — здесь пришли из «Брэтуэйта», это магазин мехов? Они принесли охапку шуб, которые, они думают, ты захочешь посмотреть.

— Нет, — сказала Клер, Ей представилось, что ее и Эмму смывает волна людей, каждый из которых протягивает руки, чтобы оторвать кусочек от ее выигрыша, и ее жизни. — Я не хочу меховых шуб. Не сегодня, по крайней мере. Просто скажи им — «нет».

— Но ты должна увидеть эти шубы, — сказала Эмма. — Они просто невероятные.

— Не здесь! — закричала Клер. Она увидела, как волна залила ее квартиру, и потопила ее. — Скажи им нет!

— Нет, — сказала Эмма из дверей. — Может быть, мы когда-нибудь зайдем в ваш магазин. Не сегодня. Сегодня не подходящее время.

Клер увидела, что Эредити Семпл все еще рядом с дверьми. Она сняла трубку телефона:

— Я вызываю полицию.

— Вы не сделаете этого, — заявила молодая женщина. — Я имею в виду, что я пришла сюда с миром и любовью; все, что мне нужно, это деньги.

Клер отчаянно и медленно стала нажимать на кнопки.

— Черт возьми, вот же эгоистичная сучка!: — сказала Эредити Семпл и вышла.

— Погляди-ка на это, — сказала Эмма. Она сидела за обеденным столом и распечатывала письма. — Все хотят денег. Некий парень желает, чтобы ты оплатила его путь до Африки, где он сможет сфотографировать какую-то редкую змею, а вот женщина, которой нужно полмиллиона, чтобы наладить выпуск совершенно бессахарного торта, и… о, послушай, мне это нравится: " кто-то, кто говорит, что ему девяносто три года и что он хочет умереть в том доме, в котором родился, но это в Ирландии, и поэтому ему нужно оплатить билет на самолет и затем — купить ему дом, потому что, он говорит, ему потребуется какое-то место для жилья, ведь он не может прямо сразу умереть: он может дожить и до ста как его отец.

Клер рассмеялась:

— Наверное, надо передать всю эту почту писателям, которые ищут сюжетов. — Легче было разделаться с почтой, чем с теми людьми, которые умоляли ее о деньгах прямо на пороге. Телефон зазвонил и она автоматически ответила: — Да, да. Нет, я не… о, да, конечно, я интересуюсь круизами. Вы можете выслать мне все брошюры, которые есть. Особенно на путешествия без телефона.

Прозвучал дверной звонок. Клер не шелохнулась.

— Ты не собираешься открывать? — спросила Эмма.

— Кажется, нет. Мы не можем разговаривать со всеми репортерами: нам нужно просто посидеть в покое. Я не знаю, что говорить всем этим людям.

— Мам, если ты просто будешь повторять «нет», они в конце концов поймут. То есть, они же не будут тут крутиться все время. Наверное, есть и другие богачи, которых они могут атаковать. Тебе просто нужно быть твердой. Я сделаю это, если ты не хочешь. Ты думаешь, они воображают, что мы скажем им всем «да» и останемся без денег? Но мне кажется, они так не думают.

Звонок снова зазвучал, твердо и настойчиво.

— Я открою. Я не вынесу этого — если не узнаю, кто там пришел.

Эмма открыла дверь и поглядела вниз, увидела маленькую-старушку, которая стояла на пороге, сухонькую и хрупкую, но так твердо расставившую ноги, словно пустила в порог корни. Ее лицо было покрыто сетью тонких морщин, а глаза были светлыми, как мрамор, и озирали Эмму с неожиданным одобрением.

— Очень хороша, — заявила она. — Очень мила.

Она протянула ручку с маленькими коричневыми пятнышками и прорезанную венами:

— Ну как ты, моя дорогая? Мы родственники, хотя я не точно знаю, насколько.

— Я вообще так не думаю, — сказала Эмма весело. — У меня нет родственников.

— Неправда, вовсе неправда: у тебя есть я. Ханна Годдар, моя дорогая. — Ее рука все еще была протянута, и Эмма пожала ее. — Одно удовольствие тебя видеть. Ты миленькая девочка, и я поздравляю тебя с твоей удачей и новым состоянием. Я какая-то тетушка, троюродная, четвероюродная, не знаю, или, может быть, сестра, ты понимаешь, проследить трудно. Но я точно знаю, что связь есть. Когда я прочитала о твоей маме в газете, я поняла, что без всяких вопросов, мы родственники. Я слышала о ней, ты понимаешь, но никогда не знала, где она. Секундочку, моя дорогая. — Она прошла несколько шагов по коридору и обратно, толкая перед собой огромный чемодан, которого до сих пор не было видно. — Я потеряла квартиру в Филадельфии, моя дорогая; они превращают ее в совместное владение и сказали мне, что я могу купить ее, но это просто шутка; старая женщина с маленькой пенсией не покупает квартиры с совместным владением; я планировала остаться там навсегда, квартплата была вполне разумной, просто замечательной для старушки, которой не так уж много и надо, но затем все изменилось, просто за одну ночь. А потом — какая удача — я прочла о твоей матери. Я поздравляю вас обеих; я очень рада за вас. И, конечно, я приехала, как только смогла.

Она протолкнула чемодан в гостиную, заставив Эмму отпрыгнуть с дороги.

— Прекрасно, — сказала она, быстро оглядываясь, ее взгляд задержался на двух спальнях, видных через открытые двери. — Очень… уютно. Но, определенно не соответствует людям с вашими деньгами. Вы, наверное, теперь хотите что-нибудь побольше, намного больше, чтобы была куча спален, комнат, вероятно, земля, тоже, под сад и тому подобное. И, конечно, посветлее. Я совершенно уверена, что вы не собираетесь жить здесь дальше; вам, должно быть, не терпится съехать. А если за это возьмемся мы втроем, то переезд станет пустяковым делом.

Ее светлые глаза остановились на Клер, которая стояла рядом с круглым обеденным столом.

— Моя дорогая Клер, — сказала Ханна, направляясь к ней через комнату и снова вытягивая руку. — Я Ханна. Я приехала к вам жить.

ГЛАВА 3

Ничто не могло остановить ее, она была как океанская волна, сметавшая все на своем пути, меняющая все в своем кильватере.

— Боже, я никогда не видела столько почты, — изумилась она и начала собирать письма, которые Эмма раскидала по столу: — Деньги, — пробормотала она, пробежав одно, другое, а затем третье. — Деньги, деньги и деньги. А кто-нибудь поздравил вас с удачей?

— Нет, — сказала Клер коротко. Она была зла; она чувствовала, что ее дом стал объектом вторжения, но когда она задумалась, как бы приказать Ханне убираться, то не смогла выговорить ни слова. Ей пришло в голову, что Ханна действительно единственная незнакомка, которая поздравила их с выигрышем в лотерее. Это очень в ее пользу, но не такое уж большое, подумала она, и заставила себя произнести: — Я думаю, вам лучше…

— Ты можешь захотеть оставить себе некоторые, — сказала Ханна, — в качестве сувениров. Конечно, у тебя не так много места, но на время… Я уверена, что у тебя найдется бакалейная сумка. — Она поспешила на крошечную кухню и распахнула дверцу под раковиной. — Одна есть. Но этого хватит. — Она принялась сметать всю почту через край стола в бумажную сумку, когда зазвучал дверной звонок.

Клер вздохнула и начала подниматься.

— Я могу сделать это, — сказала Эмма. — Я знаю, как говорить «нет».

— На что? — поинтересовалась Ханна.

— На то же, что и в письмах, — сказала Эмма. — Все хотят денег. Все думают, что мы можем дать им все, что они захотят… — Она остановилась, и покраснела: — Я вас не имела в виду, я имела в виду…

— Конечно, ты не имела в виду меня, — сказала Ханна просто. — Как ты могла бы, когда мы одна семья? Но тебе не надо обо всем этом беспокоиться; позволь, я позабочусь. Я когда-то была вышибалой. — Она была уже на ногах, на пути к двери.

— Да? — спросила она, счастливо оглядывая мужчину и женщину на пороге.

— Миссис Годдар? — спросил мужчина. — Ух ты, вы не очень похожи на вашу фотографию в газетах. Послушайте, у нас к вам разговор. — Он попытался проникнуть в комнату, но Ханна, чье маленькое хрупкое тело вдруг стало удивительно твердым, пресекла эту попытку. — Если бы мы могли войти…

— Нет, — сказала Ханна просто.

— Всего лишь на несколько минут, — он протиснулся мимо Ханны, протаскивая за собой женщину.

— Молодой человек! — воскликнула Ханна.

— Нет, послушайте, это действительно быстро. Ох, — сказал он, поглядев за нее. — Так вы миссис Годдар: я узнал вас. Послушайте, Клер, вот в чем дело. Я художник, а Лиза — фотограф, — и мы хотим поехать в Париж, чтобы жить настоящей артистической жизнью и развернуться там, а вы могли бы помочь нам, став нашим патроном. Вы понимаете, как в прежние дни? Я имею в виду, если бы не было патронов, то не было бы Бетховена или Моцарта или Гойи, ну вы понимаете, всех их. Мы будем привозить вам фото и слайды, и вы сможете увидеть, что мы делаем, и сможете открыть нас, как точно так же открыли Пикассо и Моне.

— Извините… — начала Клер.

— Да нет, послушайте, это не так много денег, вы поймите, только на несколько лет, а мы отплатим вам, когда прославимся…

— Нет, — сказала Клер.

— Послушайте, у вас такое состояние и…

— Молодой человек, — подбородок Ханны почти касался его груди, когда она выпихивала его обратно через дверь. — Пикассо и Моне и все их друзья зарабатывали себе на жизнь и расплачивались картинами, когда у них не было денег. Вот тот вид посвящения себя искусству, которому вам следует подражать; история показывает, что это взращивает гениев, — она упорно толкала его назад, в холл. — Вы тоже, — сказала она молодой женщине и подтолкнула ее к двери обеими руками. — Я желаю вам обоим успеха в Париже.

Она закрыла дверь и вернулась к столу.

— Боже мой, — сказала Эмма.

Клер поглядела на нее. Как действенно, подумала она. И забавно. Но кто просил ее заботиться о нас?

— Спасибо, — сказала она. — Вы справились с этим очень хорошо, но я и Эмма и сами…

— Он не должен был пролезать мимо меня, — сказала Ханна. В ее голосе прозвучала нотка отчаяния. — Такого больше не произойдет.

— Так вы были вышибалой? — спросила Эмма.

— О, весьма недолго. Больше всего я была учительницей, я учила…

— А кого вы вышибали?

— Группы людей, которые хотели сорвать наши митинги. Но, ты знаешь, ничего таинственного в том, что я была вышибалой, нет. Нужно только верить в то, что хочешь, больше, чем другие верят в то, что они хотят. Это не мышцы — это стратегия. Я использовала это и в учительстве.

— Вы преподавали в колледже? — спросила Эмма.

— О нет, моя дорогая, я преподавала в начальной школе, сорок лет.

— Сорок лет! — воскликнула Эмма. — Вам, должно быть, жутко наскучило это.

— Вовсе нет, — сказала Ханна и нежно улыбнулась. — Мне нравилась начальная школа, у детей столько любопытства, юмора и любви. Это потом они становятся как все и теряют так много своей живости и творческих способностей. Но в начальной школе они все еще просто такие, как есть, и мне очень нравилось помогать им открывать мир. Время от времени некоторые из нас начинают скучать и пробуют прорваться повыше, в старшие классы, вплоть до высшей школы, но мне этого никогда не хотелось. Я бы не справилась со всеми этими подростковыми мучениями и их сексуальными проблемами. Когда мои малыши приходили ко мне за советом и уютом, я всегда могла помочь им, даже если их было сразу много. Я скучаю по ним, — прибавила она, ее голос затих. — Я скучаю по помощи другим людям.

— А своих детей у вас нет? — спросила Эмма.

— Видишь ли, я никогда не была замужем.

— Потому что не хотели?

— Потому что этого не случилось, — сказала Ханна спокойно, — Но я учила, и это давало мне возможность быть полезной, быть частью жизни других людей. Мне это нравится, мне нравится помогать людям: это и вправду лучшее, что я умею.

Клер встретилась со взглядом Эммы и увидела, что Эмма ей не поможет выставить Ханну. Они втроем сидели за столом, и молчание затягивалось.

— Я могу помочь вам с переездом, — сказала Ханна, когда молчание стало невыносимым. — Вы ведь будете переезжать? В большую квартиру? Или в свой дом?

— Мы только что купили дом, — сообщила Эмма. — Самый прекрасный дом в мире.

— О, это чудесно, — сказала Ханна. — И большой?.

— Огромный, — сказала Эмма.

Ханна поглядела на нее, а потом на Клер. Ее глаза по-прежнему светились, но уголки рта немного подрагивали. Она распрямила плечи.

— Ну, значит, будет много работы. Я не могу дождаться, когда увижу его: так здорово иметь пустой дом и делать его своим. Однажды я это делала, внутренний дизайн, вы понимаете, делать дома красивыми и уютными, не просто четыре стены и голый пол. И я хотела бы помочь в покупке кухонных принадлежностей, Клер: я считаюсь хорошим поваром.

— Правда? — спросила Эмма. — Маме никогда не нравилось готовить.

— Да и как ей могло после работы? — сказала Ханна. — Хорошая готовка отнимает время и силы, и требует творчества: это слишком много для человека после целого дня работы; чтобы делать это хорошо, нужен полный день.

Неплохой способ пристроить ее, подумала Клер, и ее злость и раздражительность чуть поумеьшились. Но она же не собирается жить с нами, подумала она еще, это ведь невозможно. Нам хорошо самим по себе, и мы сами обставим наш дом и сами будем там жить.

Она поглядела на Эмму, которая слушала, как Ханна рассуждала о кухне, которую она когда-то оформляла. Эмма была захвачена повествованием, у нее было лицо ребенка, слушающего сказку. Она ей нравится, подумала Клер. Она обеим нам нравится. Но она такая же чужая, вошла сюда, как и все прочие незнакомые люди…

И все же она не была похожа на всех прочих. Эмме она понравилась. И еще кое-что: Эмма ей доверяла. И я тоже ей доверяю, подумала Клер.

Но все это не значит, что мы должны взять ее к себе.

Нет, конечно, но ведь ей больше негде жить.

Это не наша проблема.

Но разве не было облегчением то, как она избавила их от людей, прорвавшихся было внутрь?

Да, и я верю, что она сделает это снова и снова, и столько раз, сколько будет нужно. Она будет заботиться о нас.

Клер подумала об этом с удивлением. Она будет заботиться о нас. Что-то было в Ханне, что внушало такую уверенность.

— Так вы этим занимались в Филадельфии? — спросила Эмма, — были поварихой?

Ханна украдкой взглянула на чемодан, все еще стоявший только перед парадной дверью, нераскрытым. Она часто поглядывала на него, надеясь, что Клер и Эмма заметят и позволят ей унести его в спальню. Она жаждала распаковаться. Никогда нельзя быть уверенной в том, что тебе разрешат остаться, пока вещи не распакованы. Но они продолжали расспрашивать.

— Нет, я готовила только для друзей, — сказала она. — Они все уже умерли или переехали в места потеплее. Иногда и то и другое.

— И вы оформляли их дома? — спросила Эмма…

Клер подождала ответа Ханны. Та начала интересовать ее. У нее была странная, формальная манера говорить, и ее слова были точны, как маленькие камешки через речку, ведущие к концу каждого предложения, и в ее речи было нечто пылкое, что почти гипнотизировало, как будто она рассказывала сказку. И, казалось, что у нее было весьма много полезных умений. Дверь открылась.

— О, снова, в самом деле, — сказала Ханна в раздражении, и вскочила.

— Добрый день, дверь была открыта, — сказал бородатый мужчина. Две женщины и маленький мальчик зашли за ним следом. — Мое имя Картер Мортон, и мне нужно поговорить с Клер Годдар, о которой писали в «Норуолк Крайер».

— Достаточно, — сказала Ханна. Она схватила мужчину за руку и начала разворачивать его к двери.

— Вы хорошо одеты и хорошо говорите; вы должны были знать, что так врываться в дом не следует…

— Одну минуту! — сказал он с отчаянием. — Я только хочу попросить. — Его взгляд остановился на Клер и он, упершись ногами, принялся говорить с такой скоростью, что они едва могли различить слова: — Я думал, с вашим состоянием вы сможете помочь нам. Вы видите, моему мальчику нужно лечение — вот мой мальчик, Алан, и моя жена, Пэт, и моя сестра, Бет — и я потерял работу несколько месяцев назад и вся страховка вышла. Врачи говорят, что у Алана есть шанс, если он начнет лечиться прямо сейчас, но это очень особенное лечение и очень дорогое, а мы думали, что у нас совсем нет шансов, пока не прочли о вас, и мы пришли сюда потому что…

— Мы не хотели просить, — сказала Пэт Мортон, ее голос был тих и приглушен, а слова вырывались так же быстро, как и у мужа. — Мы не выпрашиваем, мы никогда так не делали, но ему всего лишь девять лет, и никто не хочет одолжить нам денег, а всё наши сбережения закончились, и, — ее голос сорвался, — мы не знаем, что делать.

— Что с ним? — спросила Ханна.

— У него лейкемия. Но детская лейкемия вылечивается чаще, если рано начать и делать все как положено.

— Откуда вы приехали? — спросила Клер.

— Из Бостона. Туда послали нас врачи. А врачи там сказали, что есть шанс; они сказали, что у Алана впереди целая жизнь. Мы все верим в это. Верим. И мы сделаем все, чтобы она у него была. Мы дадим ему жизнь!

Клер встретилась со взглядом Ханны. Ханна слегка кивнула.

— Сколько вам нужно? — спросила Клер.

— Мы не знаем, — ответил Картер Мортон, — Врачи говорят, что примерно все лечение может обойтись в сто тысяч долларов. А, может быть, и больше. Конечно, мы только возьмем в долг, до тех пор, пока я не найду — работу и не встану на ноги, но сказать, когда я верну вам деньги, сейчас я не могу. У меня нет даже приработка или других мелких доходов. Ничего, кроме моего слова, что я сделаю буквально все, чтобы возвратить вам каждый цент, с какими вам будет угодно процентами, сколько бы это ни было в сумме.

— Нам не важно, есть ли у вас приработок, — сказала Клер, почувствовав себя уверенной после кивка Ханны. — Или когда вы вернете долг. Просто пересылайте мне больничные счета. Мортон в изумлении уставился на нее:

— Так вы нам поможете, правда?

— Конечно, поможем, — сказала порывисто Ханна. — А теперь запишите ваше имя, адрес и телефон, и уходите. Вы сделали то, ради чего приехали. Во всяком случае, готовьтесь к отъезду в Бостон.

Клер и Эмма обменялись взглядами, когда Ханна вступила в разговор таким образом. Эмма уже собралась что-то сказать, но Клер покачала головой. Нечто изменилось: Ханна стала частью их. И Клер больше не казалось возмутительным то, что она, возможно, станет жить с ними. Почему бы и нет, подумала Клер. Родственница, которая будет о нас заботиться, которая, по крайней мере, кажется, хочет заботиться о нас… почему нет? И я положилась на нее; кивнув, она одобрила то, что я на этот раз вместо «нет» скажу «да».

Маленький мальчик подошел к Клер:

— Большое вам спасибо, — сказал он торжественно. — Я буду делать все, что мне скажут докторами может быть, тогда лечение не продлится долго и будет дешевле. Я постараюсь делать все так, чтобы вы гордились мной.

— Ох ты, Боже мой… — пробормотала Ханна. Слезы обожгли глаза Клер. У нее так много, а у них так мало. И Эмма никогда серьезно не болела; Клер даже не могла вспомнить, чтобы когда-нибудь ей приходилось бояться за ее жизнь или здоровье. Я переделываю свою жизнь, добиваясь теперь всего, что могу только пожелать, а они просто хотят спасти то, что у них есть. Она обвила мальчика руками, и прижала к себе его худенькое тело.

— Мы уже тобой гордимся, — сказала она. — Я надеюсь, что ты сможешь звонить нам хоть иногда и говорить, как у тебя дела.

— Конечно. Наверное, это будет жутко скучно, но если вы так хотите… конечно. — Он присоединился к своим и встал на месте, прямой и молчащий, пока его отец записывал то, что его попросили, на конверте.

— Я не знаю, как вас благодарить, — сказала Пэт Мортон. — Вы и нам тоже дали жизнь.

— Привет, я пришла навестить знаменитую Клер Годдар… о, извините, я помешала.

— Заходи, Джина, — сказала Эмма. — К тебе тут есть дело.

— Спасибо, — произнес Картер Мортон. — Мы никогда не сможем вас отблагодарить. Я дам вам знать, когда найду работу и позабочусь о том, чтобы мальчик вам звонил; мы не забудем. Я обещаю, вы никогда не будете сожалеть…

— Ну, уходите, уходите, — сказала Ханна, махая на него рукой. — Мы будем молиться за вас. А вы будете нам писать, понимаете, а не звонить: это гораздо дешевле. — Она посмотрела, как они уходят, и закрыла за ними дверь.

— Удивительно, как людно становится в этой комнате, когда в ней так немного народу, — сказала Джина. Она обняла Клер и Эмму и кинула свою куртку на стул.

— Мы раньше не встречались, — сказала она, протягивая руку Ханне: — Джина Сойер.

— Ханна Годдар. Рада с вами познакомиться. Вы подруга Клер?

— Лучшая, — Джина выдержала паузу: — Так мы действительно не встречались?

— Нет, но я надеюсь, что мы станем друзьями, — Ханна улыбнулась.

— Ладно, — сказала Джина, немного удивившись. Она всегда полагала, что лучше позволять людям представлять себя самим и давать свои собственные объяснения. Она повернулась к Эмме: — Так что за дело?

— А ты зайди в нашу гостиную, — сказала Эмма. — Мама купила тебе изумительный подарок. Подожди в гостиной и приходи.

— Правда? Вы включили меня в свои покупочные развлечения?

Клер принесла две золоченые коробки с выисканным именем Симоны из спальни.

— Симона, — сказала удивленно Джина. — Вот это да. Стоило выигрывать лотерею: ты сходила к Симоне. И у меня теперь подарок от Симоны: это хорошо. — Она открыла коробки и чуть не задохнулась: — Да, — сказала она тихо. Она вынула темно-красный кашемировый свитер и соответствующий шарф с бахромой. — Поразительно. Мой цвет. И мой первый кашемировый свитер. Клер, я тебя обожаю… Да, изумительно.

Одним молниеносным движением она сдернула с себя блузку и затем, еще более стремительно, надела свитер. Потом намотала на плечи шарф и повернулась на месте.

— Ну, как?

— Очень, очень хорошо, — сказала Ханна. — Ты выглядишь очень театрально, прямо по-шекспировски. Надеюсь, ты будешь носить его в особых случаях.

Джина поглядела на нее решительно:

— А вы что, здесь живете?

— Буду жить, — сказала Ханна, со светлой улыбкой. — Я тетя Клер.

— Тетя? — переспросила Клер. — Мне казалось, вы говорили, то ли тетя, то ли кузина.

— Скорее всего именно тетя. Это более подходит к человеку семидесяти пяти лет от роду, особенно такому, который намеревается влезть в чужие дела. Во всяком случае, мне нравится быть тетей. Если, конечно, ты не возражаешь.

— Нет-нет. Вы можете быть всем, чем пожелаете.

— Ну, что до меня, то я теперь, — сказала Джина, — безработная.

— Ты уволилась? — спросила Эмма. — Мне казалось, ты этого и хотела.

— Да хотела, но не уволилась. Я пошла ко дну вместе со всем кораблем. Они вышли из дела, вот так; утром все было в порядке, а затем, около двух часов нас всех собрали и объявили, что делать им нечего и контора закрывается. В наши дни это случается со многими маленькими компаниями.

Она усмехнулась:

— Теперь мне нужно найти другую работу. А для меня это посложнее, чем для секретарши — они всегда просто находят. Ведь лабораторному технику нужна лаборатория, а сейчас их осталось не так уж много.

— Так что же ты будешь делать? — спросила Эмма.

— Ну, немного покручусь. С пособием и всеми сбережениями я продержусь несколько месяцев, а за это время успею разослать сотни резюме. Ну а потом — кто знает?

— Слушай, тебе незачем беспокоиться насчет денег, — сказала Клер. — Еще одна прелесть в выигрывании лотерей: денег такое множество, что хватает на всех. Ты уверена, что прямо теперь тебе ничего не нужно? — Тут она увидела, как странный, почти неприязненный взгляд мелькнул в глазах Джины. — Что случилось?

— Я думаю, мне стоит попробовать справиться своими силами, прежде чем я начну доить других, — сказала Джина просто.

— Доить? Джина, это совсем не значит доить — брать деньги, когда они тебе нужны, у человека, который практически твоя родня.

— Может и так, но все же я собираюсь немного подождать и поглядеть, не вытяну ли сама. Но очень мило с твоей стороны мне предложить это, Клер, и если дела действительно станут скверными, я воспользуюсь.

— Я совсем не хотела тебя оскорбить, — сказала прямо Клер, отказываясь закончить обсуждение этого вопроса.

— Я знаю. Ты слишком добра, чтобы кого-то оскорбить. Но понимаешь, Клер, очень странна эта внезапность, с которой ты начала относиться к деньгам небрежно. Как будто ты уже забыла, что значит их не иметь. Я не большой специалист в этом, но заметила, что люди, у которых много денег — это как раз те самые, которым на них наплевать; остальные всегда на них как будто зациклены, только о них и думают, понимаешь, и нам, остальным, всегда немного противно слышать, как кто-то говорит: «А, возьми несколько сотен или тысяч, или сколько хочешь, и не думай об этом», — чуть-чуть раздражает, ты понимаешь, что я хочу сказать?

Клер все еще хмурилась:

— Ты думаешь, что я изменилась.

— Ну, не по сути: ты все та же Клер, которую мы знаем и любим. Просто у тебя начинают появляться совсем другие мысли о деньгах, вот и все.

— Но я не чувствую, что я лучше кого-то другого только потому, что у меня есть деньги.

— Конечно, нет, и не будешь чувствовать, хотя так считают многие богачи. Просто ты… что за черт, я не, знаю, как это выразить…

— Это образ мышления, — сказала Ханна. — Когда у тебя не так много, ты думаешь о себе одним образом, и работаешь, и копишь, если можешь. Но как только у тебя заводятся деньги, ты уже думаешь о себе как о ком-то, кто их тратит, а не зарабатывает, а это огромная разница. Это значит, что ты и ощущаешь себя другой. Это гораздо больше чем то, что ты можешь покупать какие-то вещи; это касается того, как ты идешь по миру и чувствуешь, что принадлежишь ему всему, а не просто торчишь в одном его уголке.

— Мне это нравится, — отметила Джина. — Отлично. Это заключение из собственного опыта?

— О, я знаю о деньгах очень мало, — Ханна встала и начала понемногу подвигаться к своему чемодану, опасаясь, что для нее так и не наступит время распаковаться и устроиться. Но тут зазвонил телефон и ей пришлось повернуть к нему, чтобы ответить.

— Нет, — сказала она печально через какое-то время. — Я никогда не вкладываю средства в нефтяные скважины прежде чем лично не осмотрю их. Может быть, это звучит несколько странно, но значит, я такая эксцентричная особа. — Она повесила трубку и повернулась к Клер: — Я думаю, ты не против, что я вмешалась и сделала вид, что я — это ты?

— Вы не вмешались, вы пришли на помощь, — сказала Клер. — Я совсем не знаю самых азов инвестирования нефтяных скважин. Спасибо.

— Весьма изящно, — восторженно сказала Джина. — А это — из личного опыта?

Телефон снова зазвонил и снова Ханна скользнула к нему:

— Да… Нет, наш телефон работает превосходно. Было занято потому, что люди постоянно звонят и… нет, подождите, у меня появилась мысль. Нам нужен тайный номер. Вы можете отключить этот?

— Ханна, подожди-ка! — сказала Клер резко. Ханна поглядела на нее:

— Разве тебе не кажется это хорошей идеей? Зачем всем этим чужакам знать, где ты живешь и вторгаться в твой дом, лично или по телефону, когда ты даже не знаешь, кто они такие?.

— По мне, так это хорошо, — заметила Джина.

— Но если наши друзья захотят позвонить, они же не смогут отыскать номер, — сказала Эмма.

— Очень просто: ты заводишь маленькие карточки, на которых напечатан телефон, и рассылаешь их своим друзьям, — сказала Ханна. — А особым друзьям звонишь сама. Люди всегда так делают, тем более те, которые попались на глаза обществу. Клер! Что ты думаешь?

Клер и Эмма снова обменялись взглядами. Она продолжает одерживать над ними верх. Но Клер кивнула. Эта идея приходила и к ней в голову, немного раньше, но она так ничего и не сделала. Что плохого в том, что это сделает Ханна?

— Отлично, — сказала она. — Спасибо, Ханна.

Та просияла и повернулась снова к телефонному аппарату.

— Она просто тигр, — сказала Джина. — Вам не кажется, что скоро потребуется поводок для нее?

Клер рассмеялась:

— Может быть. Но, однако, я могу и привыкнуть к тому, что кто-то взял на себя все эти мелочи. Я только надеюсь, что других родственников, которым вздумается снизойти до нас, будет не слишком много.

— А в нашем новом доме будут слуги? — поинтересовалась Эмма.

— Слуги! — воскликнула Джина. — А разве они не исчезли в прошлом веке?

Эмма вспыхнула:

— Я хочу сказать — горничная, и кухарка, и тому подобное.

— Я не знаю, — сказала Клер. — Об этом я не думала.

— Идея-то неплохая, — сказала Джина. — Зачем тебе напрягаться?

— Дело сделано, — объявила Ханна, присоединяясь к ним. — Они не дадут мне нового номера, пока мы не сделаем всю бумажную работу, но я еще сказала им, что нам нужно две линии: это гораздо удобнее.

Она поглядела в лицо изумленной Клер.

— Я собираюсь распаковать вещи, это недолго, и мне нужно убрать их с дороги. А потом мы сможем подумать о завтрашнем дне. Нужно купить мебель, распланировать кухню… у меня столько идей о профессиональной, настоящей кухне. И потом, — она подняла голову и некоторое время созерцала Клер, — я думаю, моя дорогая, что тебе нужна новая стрижка.

— Мама сама себя стрижет, — сообщила Эмма.

— И очень мило это делает, — сказала Ханна. — Но мне кажется, пришло время кое-что изменить.

Снова Клер ощутила вспышку недовольства. Матери у нее не было уже тогда, когда она ходила в старшие классы, потому что родители умерли, один за другим через год, и уже давно она прекратила о таком мечтать. Теперь появляется Ханна, вмешивается, выступает вместо нее, иногда весьма раздражающим образом, но с пользой и ошеломительно быстро.

— И куда, ты думаешь, мне пойти стричься? — спросила она холодно.

Ханна в удивлении подняла бровь:

— Не имею понятия — я же чужая здесь, в Дэнбери. Почему бы нам не спросить у кого-нибудь?

— Симона! — крикнула Джина. — Клер, это отличная мысль; я думаю, тебе стоит попробовать. Спроси Симону: она должна знать такое место. Пришло время сделать что-нибудь потрясающее, элегантное.

— По-твоему шестьдесят миллионов долларов — это недостаточно потрясающе элегантно? — нервно спросила Клер.

— Это только начало, — сказала Ханна. — Конечно, это отличное начало, но деньги сами по себе еще ничего не значат: все дело в том, насколько умно ты будешь ими пользоваться. Ты можешь положить их все в банк, но тогда у тебя не останется ничего, кроме гарантий достатка. Гарантии это чудесно, я горячо верю в них, но у тебя с Эммой должны быть какие-то приключения, Клер. И начать нам надо с прически. Первый шаг к приключениям побольше и получше, какие они не будут. Но прямо теперь я хочу распаковать чемодан. Вопрос только где.

В молчании Эмма и Клер посмотрели друг на друга долгим взглядом.

— Занимай мою спальню, — сказала Эмма. — Я могу спать на кушетке.

— Нет, нет, моя дорогая, — воскликнула Ханна. — Это я должна спать на кушетке, я же, правда, такая маленькая.

— Это только до переезда, — сказала Эмма. — Давай. Это отлично. Мне хочется, чтобы все было именно так, пожалуйста.

— Ну… Ну что ж, это очень великодушно с твоей стороны, — Ханна встала и поцеловала Эмму в щеку. — Ты милая девочка и я благодарю тебя. — И толкая впереди себя чемодан, тем же способом, каким она внесла его в дом чуть раньше, Ханна отправилась в комнату Эммы и закрыла за собой дверь.

— Я думаю, она хороша, — сказала Джина, — по крайней мере, до тех пор, пока вам не надоест то, как она все объезжает.

— Мне она нравится, — сказала Эмма. Она увидела, как Клер приложила палец к губам и быстро показала глазами на дверь спальни всего в нескольких футах от них, и тогда она понизила голос до шепота:

— Я хочу сказать, что мне, наверное, не понравится, если она захочет вмешаться во всю мою жизнь и будет указывать, что я должна делать, но она ведь очень деятельна, да? В общем, она мне нравится.

— Мне тоже, — призналась Клер. — Я думаю, она гораздо более одинокий и напуганный человек, чем делает вид. Ей так отчаянно хотелось распаковаться последние пару часов, как будто мы можем ее пинками прогнать отсюда, если она быстро не устроится.

— Ты думаешь, она останется с нами навсегда? — спросила Эмма.

— Держу пари, что останется, если вы ей разрешите, — сказала Джина. — Это не плохо, вы знаете, — прибавила она почти глубокомысленно, — что есть кто-то, кто пресекает всякие вмешательства, и заботится о твоей прическе, и планирует твою кухню… она должна хорошо готовить, если хочет настоящую кухню.

— Она говорит, что да, — сказала Эмма. — Она похожа на маленького мудреца, правда? Вся в морщинках, с маленькими волшебными трюками, и умеет делать тысячу разных вещей, по крайней мере, так кажется. Я думаю, она все умеет.

— Ну, я полагаю, мы пока ее оставим, — сказала Клер, — но если ей придет в голову слишком напирать, то мы можем попросить ее уйти.

— Как это ты себе представляешь? — поинтересовалась Джина.

Клер рассмеялась:

— Не знаю. Вероятно, легче выиграть в лотерею, чем избавиться от Ханны. Мне кажется, что всегда так происходит. Я даже не хочу об этом думать сейчас. Мне нужно обдумать столько других вещей, столько всего хочется сделать. Раньше жизнь казалась гораздо медленней.

— И скучнее, — прибавила Эмма.

Более управляемой, подумала Клер. Ей всегда нравилось, когда что-то происходило постепенно, чтобы она успела привыкнуть. Семнадцать лет они с Эммой жили! такой спокойной жизнью, с рутинным распорядком, в котором редко что менялось. Она изредка гуляла с мужчинами, и с некоторыми из них у нее бывала связь, но даже эти любовные связи, казалось, следовали некоему образцу, который только соответствовал спокойному ритму ее жизни, мало страсти, и никаких взрывов. То, что случилось с ней, никак не укладывалось в ее схему жизни — все случилось не по ее воле. И она не хотела ничего пугающего в будущем.

Но" теперь все казалось пугающим. Изумительные события разворачивались с головокружительной скоростью, и Клер оказывалась в самом их центре. Джина права, подумала она: я и вправду меняюсь. Как иначе я бы смогла делать покупки у Симоны и меньше чем за час приобрести дом, а теперь обдумывать переезд?

И поэтому, когда на следующий день Ханна объявила, что она договорилась в Нью-Йорке о парикмахере для Клер, то Клер не противилась. Сама по себе, она бы оставила свои волосы такими, какими они и были. Но раз уж Ханна решила об этом позаботиться, то пусть так и будет.

Она сидела в кресле, наблюдая себя в зеркале, пока Грегори расчесывал ее волосы и стриг, снова расчесывал и стриг, а Ханна торчала рядом, и следила за быстрыми движениями его рук.

— Прическа должна следовать форме ее лица, — сказала Ханна, опасаясь нарушить его сосредоточенность, но уже не в силах молчать.

— Конечно, мадам, — сказал Грегори кратко. — Именно форма лица является основой прически. Но без вдохновения мастера форма лица ничего не значит.

— Вы правы, — Ханна кивнула. — Но иногда вдохновенные мастера сбиваются с толку потоком собственных нововведений, которые им хочется прибавить к своему опыту, и тогда они нарушают основы гармонии в природе.

Грегори встретил ее взгляд через зеркало:

— Очень мудро сказано, — отметил он и снова принялся стричь.

— Просто следуйте линии моих волос, — сказала Клер, чувствуя неловкость из-за того, что ее обсуждают, и беспокоясь о том, что, собственно, сделает из ее головы Грегори. — Когда их оставляют в покое, они вьются. Грегори и Ханна поглядели на нее коротко и изумленно.

— Когда их оставляют в покое, мадам? — повторил Грегори. — Тогда зачем вы здесь?

— Чтобы кто-нибудь более опытный следовал линии моих волос, — сказала она, надеясь, что это был достойный ответ. Она не добавила, что думает, что тот, кто берет триста долларов за стрижку волос, и при этом процветает, должен хоть что-то делать правильно.

Грегори работал в молчании, Ханна тоже умолкла, и только смотрела, как он щелкает ножницами и возится с одной клиенткой вот уже почти два часа. И когда он закончил, она вздохнула:

— Превосходно, — сказала она. — Примите мои комплименты.

Клер поглядела на саму себя в удивлении. Ее волосы струились вокруг лица, оставляя открытыми высокие скулы и обрамляя изящные, элегантные контуры. Ее рот казался полнее, а глаза больше; она выглядела моложе, и больше напоминала Эмму.

— Мадам желает поговорить с Марго? — спросил Грегори. — Она наш мастер по косметике.

— Да, — сказала Ханна.

— Да, — как эхо, откликнулась Клер, и они перешли в комнату, всю завешанную вельветовыми шторами, с туалетным столиком, залитым светом. Марго обхватила Клер рукой за подбородок и осмотрела ее черты.

— Хорошее лицо, — объявила она. — Отличные скулы, изумительные глаза, изящный рот. Хороший подбородок. Лицо немного узковато, но Грегори смягчил это своей прекрасной работой. — Ее пальцы затрепетали, как крылышки бабочки, скользя по левой стороне лица Клер; затем она смотрела и давала инструкции, пока Клер сама применяла те же кремы и пудры на правой стороне.

— Вам не нужно совершенное изменение, — сказала Марго. — Макияж только делает более чудесным то, что уже чудесно в вас. Чуть больше — и все становится маской, и вы уже больше не вы.

Клер снова села и поглядела на себя в зеркало. Это не было совершенное изменение, но и прежней она не осталась. Все, что было смутного и непроявленного в ее лице, теперь стало заметно взгляду, более живо, и это пугало ее и причиняло ей странное неудобство.

— Вы прекрасная женщина, мадам, — сказала Марго и Клер, которая никогда не думала о себе даже как о красивой, поняла, что это правда, и что отныне ей придется и думать о себе по-другому. Я переделываю свою жизнь и даже саму себя. А потом ее заинтересовало, что скажет Эмма, когда они вернутся домой, и она; увидит, что ее мать стала выглядеть внезапно гораздо моложе и эффектнее; стала точно такой же, как дочь.

Эмма поглядела:

— Ты здорово выглядишь, — сказала она. — Он отлично поработал.

— Эмма, — заворчала Ханна. — Ты могла бы и побольше восхититься своей матерью.

— Да нет, все в порядке, — сказала Клер. — Она удивлена. Я тоже. Нам обеим надо привыкнуть к этому. Но мне нравится. По крайней мере, кажется, что нравится.

Она расслышала мольбу в своем голосе, словно она спрашивала у них, а прилично ли ей выглядеть так; стоит ли ей укладывать волосы так же завтра после того, как она их вымоет; стоит ли употреблять завтра утром всю ту косметику, что она купила, таким же образом, после того, как она снимет ее сегодня перед сном.

— Никогда не надо стыдиться того, что ты пытаешься стать настолько хорошей, насколько это возможно, — заметила Ханна. — А если будешь, тогда еще сильнее тебе придется стыдиться тогда, когда в семьдесят пять лет ты поймешь, что позволила жизни протечь сквозь пальцы и даже не попробовала… столь многого.

— Вроде чего? — спросила Эмма.

— Всех тех приключений, которые выводят нас к но-, вым путям и делают нас лучше и мудрее.

— Да, но какие именно? — настаивала Эмма. — Ты хочешь сказать — любовники? Или наркотики? Или что?

— Я не думаю, что любовники или наркотики делают нас лучше и мудрее, а ты? — спросила в ответ Ханна. Эмма нахмурилась и ничего не сказала. — Я думаю о том, как мы сами себя видим, о гордости, которую испытываем за самих себя, об опыте, который мы превращаем в часть себя, о том, как мы учим других, и о том, чему мы их учим. Я думаю о том, как мы пользуемся миром, как много мы можем понять о нем, и как много мы можем отплатить, прежде чем умрем.

— Да, но что — точно… — начала Эмма, и Клер вмешалась.

— А я думаю, что теперь нам стоит решить, что делать для того, чтобы переехать уже через несколько недель.

— Мы должны купить мебель, — сказала Ханна поспешно.

— И все другое, — добавила Клер. — Я не собираюсь брать из этой квартиры ничего, кроме одежды и книг. Нам лучше начать составлять списки; я уже так давно не переезжала, что не могу даже точно вспомнить, когда это было.

Но к тому времени, когда они съезжали, все было учтено, и только благодаря Ханне.

— Я делала это так часто и много, что стала экспертом по переездам, — сказала она и организовала буквально все.

Начала она с меблировки дома. Позвонив Симоне, и Грегори, и Марго, и выяснив названия магазинов, которыми пользуются их клиенты, она составила список.

— В большинстве магазинов приходится ждать мебели от шести месяцев до года, — поясняла она Клер. — А в этих вот продают древние и штучные вещи, и конечно же, они дороги, но если ты не против…

— Я не против, — сказала Клер. — Я не хочу ждать. Они подыскали глубокие кушетки из темно-красной, изысканной ткани, мягкие кресла, очень изящные и хрупкие по виду, итальянский кофейный столик, сделанный из роскошных пластинок с мозаикой, что как-то гармонично подходило к антикварному французскому столу и отделанной бахромой викторианской оттоманке. Для обеденной комнаты они нашли квадратный антикварный стол орехового дерева с двенадцатью стульями эпохи королевы Анны; для спальни отыскали датские сосновые шкафы девятнадцатого века, и сосновый сервант из Шотландии восемнадцатого века в кухню. Ханна любовно гладила рукой его поверхность, гладкую, темную, золотисто-коричневую от старости.

— От старых деревянных вещей на кухне становится уютней, когда они соседствуют со всеми этими современными шкафами, — сказала она, и поэтому они купили еще староамериканский сосновый стол с шестью стульями в добавление к серванту. Они приобрели древние восточные ковры, с поблекшими от времени цветами, из материи, похожей на вельвет, мило дополнявший сияющий паркетный пол в нескольких комнатах; и шторы, и занавески, и люстры.

На этот раз, покупая, Клер глядела на ценники, но ее тревога перед большими цифрами мало-помалу исчезала. Ага, думала она, трехстворчатый французский шкаф для моей спальни стоит тридцать тысяч долларов. Как интересно. И три тысячи за пару, старинных английских подставок для камина. Вероятно, они того стоят.

Один день у них заняла покупка телевизоров, видеомагнитофонов и стереосистемы в библиотеку. Затем они отправились в огромный музыкальный магазин и, бродя по проходам, снимали диски и видеокассеты с полочек, л откладывали все те фильмы и музыкальные записи, о которых когда-либо мечтали. Клер не могла остановиться; блестящие упаковки были такими соблазнительными, а она никогда раньше не позволяла себе больше одного диска в несколько месяцев, теперь же, беря в руки очередной, она думала, конечно, я могу купить его, а почему бы нет? — и запихивала его в корзинку.

— Мам, — сказала Эмма благоговейно, — у нас уже около четырехсот дисков.

— Да, — сказала Клер и на мгновение снова ощутила приступ старого страха. Это слишком много; она становится нездорово экстравагантной. Но как только она извлекла из бумажника кредитную карточку, страх испарился. Конечно, она могла купить все это. И почему только она так долго не может с этим свыкнуться?

Затем Ханна повела их в путешествие за вещами для кухни, потом их увлекло что-то другое. Дни сливались, пока они бродили по магазинам, сверяясь с пунктами своих списков и иногда заходя в те отделы, где лежали такие сокровища, о которых им раньше не приходилось и помышлять. Для Клер все было как сон: куда бы она ни глядела, вокруг блистала красота. Она протягивала руку и гладила изящные вазы и кувшины, картины, наборы серебряных кубков, рукав меховой шубы… все было для нее достижимо, и все желанно. Она не могла остановиться покупать. Она даже никогда не знала, что столько прекрасных вещей существует в мире, потому что никогда на них не смотрела; никогда не подозревала, как много людей по всему свету работают, изготавляют замысловатые стеклянные скульптуры, искусные сплетения мягчайших кашемировых накидок, ткут гобелены богатейших раскрасок, разрисовывают фарфор завитками, и цветами, и фруктами, окаймленными золотом. Она открыла, что существует постельное белье из такого тонкого хлопка, что оно похоже на шелк, и полотенца, такие толстые и огромные, что могли завернуть ее в теплый кокон, и стеганые одеяла с рисунком, который блестел на свету. Она открывала прекрасные вещи этого мира, и брала их с собой, и указывала, и кивала и не могла остановиться в своем порыве немедленно сделать все эти чудеса своими.

Затем Ханна устроила день разборки всех тех вещей, . что они закупили для кухни и обеденной комнаты. Мурлыча от удовольствия, она заполняла буфет в столовой фарфором, — хрусталем и серебром, ее глаза сияли; в кухне она озабоченно сновала от шкафчика к шкафчику, обмахивая гладкие полочки и ящики, и расставляя, укладывая всевозможные приспособления, какие только ей удалось найти. Еще она заложила такое количество еды в буфет, холодильник и морозильник, что Эмма сказала, что этого им хватит, чтобы пережить три урагана и торнадо, или любую другую катастрофу, которая могла произойти в этой части страны.

— Я просто чувствую себя уверенней, — пояснила. Ханна. — В конце концов, никто не знает, что может случиться, а теперь, что бы ни было, у нас, по крайней мере, будет что есть. Хотя Клер, есть одно…

— Да? — сказала Клер. Они вернулись на старую квартиру, и Клер сидела на полу и запаковывала книги, думая о всех пустых полках, которые их ждут — не дождутся.

— Я хотела бы что-то делать, — начала Ханна, но затем остановилась, дожидаясь, когда Клер на нее посмотрит.

— Да? — повторила та, отложила книги и взглянула на Ханну.

— Я ничего не имею против готовки; для меня это удовольствие. Но я не знаю, что еще ты хочешь, чтобы я делала. Могу, конечно, следить за домом, я это так часто делала, на если я займусь и стиркой, и чисткой, буду на посылках и еще готовить, то почувствую себя совсем прислугой, которая отрабатывает кров и хлеб. Бедная родственница. И тогда меня будет очень волновать и тревожить, что случится, если я заболею и не смогу управляться со всем. Ты понимаешь, если бы можно было этого избежать… если бы я была уверена, что я здесь, потому что ты просто этого хочешь… Потом, конечно, в моем возрасте, даже такая здоровая женщина, как я, не может быть столь же полезной, как кто-нибудь помоложе.

— Нет, конечно, мы и не рассчитывали, что ты займешься всем этим, — сказала Клер. — И конечно ты здесь потому, что ты нам нравишься. Я даже представить себе не могу, как мы с Эммой могли бы меблировать дом, или переехать в него и поселиться так быстро, без тебя.

— Ну что ж, — улыбка сморщила маленькое лицо Ханны — это, конечно же, и было то, на что я надеялась. — Ты очень великодушно поступила, что сказала мне это, Клер: теперь я не испытываю никакой неловкости.

Клер рассеянно кивнула, внутренне удивляясь, как же так случилось, что за какие-то две недели, даже меньше, Ханна стала частью их жизни, и такой неизменной и важной, как будто так было всегда.

— Мы подыщем кого-нибудь, кто будет приходить и убирать раз в неделю, — сказала она.

— Может быть, — сказала Ханна осторожно, — такой большой дом лучше убирать дважды или трижды в неделю.

— Ну да, конечно. Конечно, ты права.

— И кого-нибудь стирать. Разве только ты захочешь посылать все в прачечную, но всегда лучше дома: для одежды это полезнее. И я не знаю, как ты, но я не очень смыслю в ремонте дома и тому подобном; какой-нибудь мужчина, который будет следить за этим, был бы полезен, не правда ли? Дома нуждаются в уходе, подкрасить, подлатать, починить сломанные приборы и водопровод, если будет просачиваться вода, и посудомойку, и сушилку, когда они будут портиться… это большая работа.

— Это обескураживает, — призналась Клер, у которой никогда не было своего собственного дома. Ей стало любопытно, был ли у Ханны. — Что ж, найдем и такого мужчину. Что-нибудь еще?

— Садовник. Эти сады не кажутся мне Способными обходиться без заботы. И не знаю, как ты, но я не очень хороший садовник, хотя у меня есть склонности ухаживать за цветами.

— Человек для уборки, прачка, кто-нибудь для ремонта, садовник, — перечислила Клер. Она поглядела на коробки с книгами. Все казалось таким простым, когда она купила дом: эти светлые, милые комнаты со множеством шкафчиков, полочек, и такой просторный, надо только переехать и, наконец, почувствовать себя свободной. А теперь ей казалось, что новый дом как-то пухнет, надувается и поглощает ее.

— Но тебе не надо беспокоиться обо всем этом, — сказала Ханна. — Я была бы рада присматривать за этими людьми вместо тебя; в этом я неплохо разбираюсь. А ты ведь будешь так занята своей новой деятельностью; и наверное, не захочешь беспокоиться, все ли сделано по дому, вовремя ли, и так ли, как тебе было нужно. Я буду просто счастлива заняться этим.

А теперь Ханна, казалось, начала увеличиваться, стремясь сжать в своих объятиях весь новый дом, и жизнь Клер. Но, видимо, она знает, что делать, а Клер нет. А чтобы выучиться, потребуется время. А ты ведь будешь так занята своей новой деятельностью. Какой деятельностью? — подумала Клер. Чем я собираюсь заняться, когда мы устроимся в доме, теперь когда на работу мне ходить не нужно?

Ну, ведь я подумывала о круизе. Это уже кое-что для начала.

— Спасибо, Ханна, — сказала она. — Я буду тебе очень благодарна, если ты возьмешь все это на себя.

Она нашла телефонный справочник в одной из коробок и открыла его на разделе туристических агентов. Никогда ей не приходилось пользоваться услугами таких агентств, и поэтому она выбрала то, у которого было больше всего рекламы, и, все еще сидя на полу, набрала номер.

— Меня интересуют круизы, — сказала она. — И я читала когда-то недавно об одном на Аляску.

— У нас их много, и все они великолепны, — сказала агент. — И очень популярны. Я как раз сейчас закончила планирование одного маршрута для владельца Лабораторий Эйгера — знаете, в Норуолке? — и его сына. И еще одна пара из этих же краев; у нас впечатляющая группа людей, готовых отправиться в круиз на Аляску.

— А какой круиз ближе всего? — спросила Клер.

— В конце июня; это не очень далеко, но на него еще есть места: это чуть рановато для больших толп.

— Отлично, — сказала Клер. — Мне это подходит.

— Вы будете одна? — спросила агент.

— С дочерью, — и Клер продиктовала агенту всю информацию о кредитном счете и их новый адрес, чтобы и брошюры и билеты послали туда. Когда она повесила трубку, то на ее лице была улыбка. Другое приключение. Она подняла глаза и увидела, что Ханна смотрит на нее.

— Я всегда хотела это сделать, — сказала она. — Не знаю, почему; кажется, что это нечто другое. Отличное от всего.

— Круиз может быть чудесным, — сказала Ханна. — Я думаю, очень хорошо, что ты собралась. Может быть, я допакую книги?

— Спасибо, — Клер прислонилась к стене и глядя, как Ханна укладывает книги, стала размышлять о путешествии, с впечатляющей группой людей, и о самолете, на котором они с Эммой полетят в Ванкувер. Ни одна из них еще не летала. Новая жизнь, подумала она. Все, все было внове.

И затем, наконец, они переехали. Все грузовики с мебелью и коврами из дюжины мест в Нью-Йорке и Коннектикуте съехались в одно утро около их дома; фургон привез их одежду, книги, и чертежные приспособления Клер; сама она вела белый «мерседес», а Эмма, с Ханной на соседнем сиденье, следовала за ней на красном, вверх по длинному пологому подъему, который вел к их сияющему дому, строгому и безопасному в дубовом и платановом лесу.

Они ходили из комнаты в комнату, указывая, куда ставить мебель и класть ковры.

— Как чудесно, — прошептала Ханна себе под нос, и ее долгий вздох был как молитва благодарности. Клер услышала и впервые возгордилась тем, что она сделала, приняв Ханну. Она дала ей новую жизнь; она сделала ее счастливой и навсегда лишила страха. Я могу делать добрые вещи, подумала она. И я могу найти для себя еще больше таких дел.

Все грузчики уже ушли, а Клер все слонялась по комнатам. Это мой дом, говорила она себе, мой, мой. Она приходила в восторг от калейдоскопа цветов на восточных коврах, висевших против сияющего пола: сверкающий красный, голубой и даже черный. Обожала эти красные кушетки, и мягкие кресла, и окна без ставней, глядевшие в сад; обожала темно-зеленые стены библиотеки, с ее белыми кушетками и орехового цвета полками, которые пока были пусты, но уже завтра, думала она, они втроем, выставят на них все книги. Ей нравился звук закрывающейся парадной двери, шепоток окон, растворяемых вечерним бризом, и как бились мотыльки о ширму, и как легко постукивали туфли Эммы и Ханны в других комнатах, шум ее собственного дыхания посреди тишины ее спальни, просторной комнаты с высоким потолком и камином, с мебелью всей сплошь абрикосового и белого цвета, и занавесками на шнурках на высоких окнах. Моя комната, подумала она, мой дом. Невозможно поверить, что все это мое.

— Куда пойдем ужинать? — спросила она, но Ханна затрясла головой.

— Вы же не уведете меня из кухни. Мне не терпится испытать ее. Просто сядьте и смотрите.

И Клер с Эммой сели к сосновому столу с бутылкой вина и блюдом «скандинавского хлеба» с копченым лососем и стали смотреть, как Ханна снует по кухне так шустро, как будто провела здесь всю жизнь. Работая, она мурлыкала и беседовала сама с собой.

— Кто в это поверит? Еще шесть недель назад я считала, что должна превратиться в бродягу. Я прямо уже видела, как везу весь свой скарб на тележке, и выглядываю пустую скамейку в парке. Ох, как это было жутко. Мне казалось, что весь запас счастливой жизни я истощила и теперь впереди только темнота и всякие ужасы. Но я ошиблась. Все изменилось и темнота исчезла. И вот я здесь. Любовь, тепло, уют. Боже. А куда я могла деть блюда для суфле? Я думаю, на десерт будет лимонное суфле. Оно такое праздничное, очень подходит для того, чтобы отметить так много милых событий…

Клер и Эмма обменялись долгим взглядом.

— Как ты думаешь, — спросила тихо Клер, — не взять ли нам Ханну с собой в круиз?

— Думаю, что ей это очень понравится, — ответила Эмма.

— Но тебе-то понравится?

— Не знаю. Кажется, она больше времени с тобой проводила, а не со мной. Так что если ты намерена познакомиться с какими-нибудь мужчинами и повеселиться, она может стать проблемой.

Клер подняла брови:

— А ты намерена знакомиться с мужчинами и веселиться?

— Конечно. То есть — разве не для этого существуют круизы? Лорна и Мария и некоторые другие ребята были в круизах, и они говорят, что все они для этого и предназначены. Никто ради природы не едет. Ну, так они говорят.

— Мне кажется, что меня интересует именно природа, — пробормотала Клер. Но затем она вспомнила как агент бюро путешествий говорила ей: впечатляющая группа. А почему бы не познакомиться с новыми людьми? Если ты начинаешь жизнь заново, то все возможно. Разные люди отправляются в эти круизы: молодые и старые, чиновники и артисты, и отставные военные. И все они будут целую неделю вместе. Достаточно много времени, чтобы познакомиться и понять, кто может стать настоящим другом после возвращения.

Она снова поглядела на Ханну, которая самозабвенно взбивала белки в медной кастрюле. Я сделаю доброе дело для Ханны, если возьму ее в этот круиз, подумала она, и ведь она мне может тоже помочь. Она не отводила глаз от Эммы. На всякий случай.

— Ханна, — сказала она, — мы были бы очень рады, если ты присоединишься к нам, когда мы отправимся в круиз на Аляску, на пару недель.

ГЛАВА 4

Белый корабль сверкал на солнце, стройный и глянцевый посреди легко шлепающих серых волн гавани. Это был маленький плавающий город, с магазинами и бассейном, ночным клубом, двумя ресторанами и даже казино. У Эммы и Клер были две соседние каюты на верхней палубе, а у Ханны — на другой стороне.

— Здорово: такая громадная, — говорила Эмма. — Я бы здесь всю жизнь жила, хотя, конечно, наш новый дом мне тоже очень нравится. Я хорошо одета для ужина?

На ней было очень короткое красное шифоновое платье, юбка которого обвивала ноги во время ходьбы, и туфли с высоким каблуком. У нее были длинные, и стройные ноги, волосы сияли рыже-золотым цветом, а в ушах блестели хрустальные серьги-слезинки.

— Ты прекрасна, — сказала Клер. — Будешь звездой этого вечера.

Но когда они зашли вместе и метрдотель провел их к столу в центре зала, то внимание привлекали они обе.

— Разве не потрясающе, — зашептала Эмма, когда они двинулись мимо столов и головы сидящих поворачивались им вслед, — я чувствую себя королевой мира. И ты замечательно выглядишь. Просто здорово. Ты не думаешь, что мы отличная пара?

Клер ощутила прилив любви и признательности к ней. Как замечательно, когда тебя хвалит дочь. Эмма отдалилась от нее в последние несколько дней подготовки к плаванию, как будто, казалось Клер, она вдруг вообразила, что отправляется в свое первое путешествие сразу с двумя дуэньями. Но потом она снова повеселела и взахлеб принялась рассуждать, что они скоро смогут делать.

И теперь она казалась счастливой оттого, что сидит вместе с Клер в центре большой комнаты, и глядит на дам в сатиновых платьях и шелковых костюмах, на мужчин в тройках и с галстуками, на официантов в смокингах, которые наливали вино и разносили маленькие подносы с закусками. Звуки фортепьяно и флейты легко вплетались в беседу вместе со смехом и звоном посуды, а капитан корабля шел от столика к столику, приветствуя всех гостей.

Клер пыталась вместить в себя все это. Но не могла даже поверить в существование окружавшего ее мирка. С самого дня, когда она выиграла в лотерею, у нее было это ощущение: маленькой девочки, попавшей в чужой сказочный мир. Казалось, что она вдруг стала ровесницей Эммы, и они вместе ступили на берег страны чудес, переполненной такими вещами, которые она не могла вообразить себе даже в самых смелых фантазиях — ибо как она могла представить себе то, о существовании которого никогда не подозревала?

Даже теперь, через шесть недель после выигрыша, она не могла остановиться — все еще покупала и покупала вещи повсюду, накапливая сокровища, о которых раньше и не думала, как о чем-то ей нужном — но причем здесь это? — и громоздила их в шкафах и на полках, в ящичках и на столах, даже в гараже. И постоянно ходила по дому, следя, как прислуга все это чистит, и маникюрит газоны и устанавливает те покупки, которые в этом нуждались, и вечно гладила их, прижимала к себе — я владею этим, это мое — но даже и так почему-то не до конца верила в то, что все правда.

Увидев свое и Эммино отражение в овальном зеркале, она подивилась тому, как хорошо они вместе смотрятся — ее черное шелковое платье контрастировало с красным на Эмме, а их драгоценности ярко сверкали, улыбки были так же небрежны, а головы подняты столь же высоко, как и у всех в зале, как будто и они тоже принимают все как должное. Конечно, это было неправдой: все на корабле казалось им волшебством — их собственные просторные каюты, с отдельными гостиными и спальнями, и огромными иллюминаторами с роскошными шторками; широкая палуба полированного дерева, с рядами изящно изогнутых шезлонгов, чьи подлокотники соприкасались, как у старых друзей, пересказывающих свои секреты; звучное эхо в зале, выложенном кафелем, где от движения корабля рябило воду в бассейне; уютная библиотека, где на полках выстроились книги об Аляске. Клер внезапно вспомнила, как она сидела в Дэнбери Грэфикс за чертежным столом, и отчаянно трудилась над чужими, а не своими идеями, подавленная, но знающая, что никакой другой для нее работы нет и никогда не будет. Все это было меньше двух месяцев назад. Достаточно давно, чтобы успеть переделать жизнь.

— Как мило, — сказала Ханна, занимая свободный стул у стола Клер и Эммы, — обнаружить себя в таком месте, когда еще совсем недавно я думала, что скоро буду жить в чистом поле, а не в квартире. — Она улыбнулась Клер, а та ей, подумав, почему она не может так рассуждать о своих чувствах, как Ханна, Но она никогда не была способна говорить о себе; ей всегда казалось, что это никому не интересно, и боялась выпячивать свою персону, потому что другим могло стать скучно. Она всегда полагала, что лучше всего вести себя спокойней и с достоинством.

— Превосходно, — Ханна вздохнула, когда официант поставил перед ней стакан водки со льдом. Она увидела, как Эмма смотрит куда-то через весь зал и проследила за ее взглядом.

— А, правда, он красив? И он сам, кажется, заметил тебя.

Эмма отвернулась и покраснела:

— Я заметила их только потому, что они одни, как и мы. Все остальные сидят в компании.

— Я полагаю, люди обычно путешествуют с друзьями, — сказала Клер. — А куда ты смотрела?

— На тех двух мужчин, — сказала Ханна, — рядом с фортепиано.

Клер нашла их. Один, Помоложе, не отрываясь глядел на Эмму. Ханна была права: он был необыкновенно красив, лицо смуглое и мрачноватое, почти задумчивое, волосы пышные и черные, с челкой на лбу. У него были полные губы и густые брови, он нетерпеливо ерзал на стуле, как будто тот был слишком мал для него. Мужчина с ним рядом был, определенно, его отцом, с такими же толстыми губами и черными бровями, которые почти срослись, хотя его волосы были серого стального цвета, а глаза чуть прикрыты веками, что придавало ему более отстраненный и таинственный вид, чем тот, что был у его сына. Он поймал взгляд Клер, улыбнулся и приветливо кивнул.

— Они оба весьма красивы, — заметила Ханна задумчиво. — Как занятно видеть отца и сына, путешествующих вместе. Интересно, они американцы? Выглядят, как иностранцы — вероятно, из Италии.

— Не знаю, не заметила, — сказала Эмма и они втроем рассмеялись.

Подошел официант, чтобы принять заказ, потом принесли их ужин, и когда корабль оставил огни Ванкувера позади, и плавно двинулся на север по синей ледяной воде, они неторопливо ели, едва ощущая, что плывут, но уже как-то почувствовали, что стали отрезанными от земли.

— Немного жутковато, да? — спросила Эмма, когда они приступили к кофе. Столовая зала пустела, люди перемещались понемногу в ночной клуб или в казино, или в комнату для коктейлей, и становилось все легче уловить музыку и различить голоса немногих оставшихся.

— Разве не жутко? — сказала она снова. — Я хочу сказать, ведь мы сидим и едим где-то в Нигде, и движемся непонятно куда с пятью или шестью сотнями незнакомых людей.

— В Нигде, — улыбнулась Ханна, — с факсами и телефонами, телевизорами и кино и…

— Да, но все равно странно, — настаивала Эмма. — Мы не на земле; мы даже не так близко к ней. Я хочу сказать, что это похоже на то, что мы потеряли нечто, что делает нас нами. Мы же не можем жить здесь: если корабль потонет или мы упадем за борт, то в воде не выживем: мы в злом месте. То же самое было на самолете, когда мы летели в Ванкувер: разве вы не почувствовали? Мы были отсоединены, просто плыли, вы понимаете, отрезаны, где-то, где все бесконечно и так… таинственно; как будто ничего нет, что может нас защитить, если что-то случится. Я не знаю, но мне немного жутко.

— Это романтическая мысль — мне она нравится, — сказал кто-то низким голосом. Они быстро поглядели наверх, на тех двоих мужчин, которых рассматривали чуть раньше. — Извините за то, что вмешались, — сказал старший, который только что говорил, — но мы были бы очень рады, если вы присоединитесь к нам и мы выпили немного вместе. Я Квентин Эйгер, — он протянул руку Клер, — и она пожала ее. — А это — мой сын, Брикс.

— Необычное имя, — заметила Ханна, — семейное прозвище?

— Имя матери, — сказал юноша таким же низким голосом, как и его отец, — от Брикстон.

— Что ж, — сказала Ханна, — наши имена не так экзотичны. Я Ханна Годдар, а это Клер и Эмма Год-дар. — Она поглядела на Клер, ее брови поднялись.

— Да, — сказала Клер в тишине, — мы будем рады к вам присоединиться.

Она попыталась сказать все небрежным голосом, но эти двое высоких, мощных на вид мужчин, нависших над их столиком, заставляли ее нервничать и волноваться — о чем они будут говорить? Как девочка, подумала она снова; ведь мы с Эммой не так много всего знаем. Теперь все они стояли, и она вместе с ними. Вот что значит иметь много денег, подумала она: приходится учиться тому, как обращаться с другими мирами.

Что касается беседы, то ведь Ханна будет с ними. А она, кажется, всегда знала, как и что следует говорить.

Они пошли к комнате для коктейлей вслед за Квентином Эйгером и его сыном. Как овцы, подумала Клер, но когда они уселись в глубокие кресла вокруг низкого столика для коктейлей, она встретила взгляд Квентина и разглядела в его глазах одно восхищение. Она посмотрела на Эмму, поглощенную речью Брикса, затем на Ханну, которая оглядывала комнату, нарочно предоставляя Клер и Эмму самим себе. Квентин наклонился к Клер:

— Я восхищен вами и вашей дочерью. Вы обе необычайно красивы, и, кажется, очень дружны.

— Спасибо, — сказала Клер. — Мы действительно хорошие подруги. По крайней мере, большую часть времени.

Он коротко рассмеялся:

— Что ж, это честно. А Бриксу и мне даже этого не удается.

Клер удивленно сказала:

— За ужином вы казались так близки.

— Мы просто похожи. И поэтому людям всегда кажется, что мы близки. Но такого никогда не было, с самого его рождения.

Клер удивила его быстрая откровенность. Она даже насторожилась, но Квентин этого, казалось, не замечал:

— Наверное, еще сказывается и то, что теперь мы работаем вместе: это часто увеличивает напряжение в отношениях между поколениями. Не похоже, чтобы у вас с Эммой были такие же проблемы.

— Совместной работы? Нет, Эмма только что закончила школу.

Теперь пришла очередь ему удивиться:

— Выглядит она старше. — На его лице появилась задумчивость, когда он посмотрел на Эмму и Брикса.

— Ей семнадцать, — сказала Клер небрежным тоном, но ясно было, что это предупреждение, сообщение, которое Квентин должен передать своему сыну. Клер присматривалась к Эмме и Бриксу еще тогда, когда они шли впереди нее к комнате для коктейлей, и поняла, какая они изумительная пара: высокая и гибкая Эмма в пене красного платья с сияющими от света рыже-золотистыми волосами, и Брикс, смуглый красавец, выше ее на полголовы, широкоплечий, в походке легкая развязность, которой Клер не доверяла.

— Значит, она идет в колледж? — спросил Квентин. Клер кивнула:

— В сентябре.

А вы? Где вы живете?

— В Уилтоне, Коннектикут. Мы недавно купили там дом.

— Какой чудесный сюрприз, — сказал он, широко улыбаясь. — Мы соседи. Я живу в Дариене; у меня компания в Норуолке.

— Норуолк, — повторила Клер, вспомнив, что сказала агент бюро путешествий. — Лаборатория, да? Я позабыла название…

— Эйгер Лэбс. А откуда вы знаете?

— Агент из бюро рассказал мне о том, что билеты в этот круиз заказали некоторые важные люди.

Он нахмурился:

— Агент — глупая женщина. Интересно, скольким еще она разрекламировала мое путешествие.

— Извините. Я не…

— Это не ваша вина, а ее. И в данном случае я должен быть благодарным ей, так как это, кажется, нас и столкнуло вместе. Но больше ее услугами я не воспользуюсь, и, если вы дорожите своим уединением, то советую вам сделать "то же самое. Вы сказали, что недавно купили дом. Там живете только вы с Эммой?

— И Ханна. — Официант принес их напитки и засуетился рядом, расставляя точно перед каждым его заказ, и в центр стола — вазочки с орехами и сладостями.

— Хорошо, — сказал Квентин; официант понял, что это слово означает приказ уйти, и оставил их. — Только Ханна?

— Да, — сказала Клер.

— Вы вдова? В разводе?

— В разводе, — она взяла свою рюмку с коньяком и откинулась назад. Теперь она была более расслабленна, хотя часть ее, наблюдавшая Эмму, оставалась настороже и немало подивилась тому, что Эмма тоже заказала коньяк; раньше она не пила ничего, кроме вина — не больше стакана, иногда, и Клер разрешила ей это только тогда, когда она перешла в старший класс. Коньяк и Брикс в один вечер, подумала Клер — крепкая смесь. В этот момент Эмма подняла глаза и встретилась с ее взглядом. Она слабо и быстро улыбнулась и опустила взгляд на свои сжатые руки. Надо будет поговорить об этом, подумала Клер, вечером или завтра утром.

Но теперь она снова повернулась к Квентину. Она хорошо знала ритуал, который проходили мужчины и женщины, перед тем, как познакомиться; обычно он ее раздражал, потому что она ненавидела предсказуемый поток вопросов о работе, о доме и прежних мужьях и о том, что ей нравится и не нравится — все это превращало первую встречу, а часто и вторую, в интервью, а не беседу. Но Квентин был приятен и добродушен: он не напирал, и когда говорил с ней, и с официантом; он вел беседу ненавязчиво, точно так же, как пригнал их из столовой залы в комнату для коктейлей.

Как это удобно, подумала Клер, взвалить все на сильного человека.

Она увидела, что Эмма снова подняла глаза, воровато поглядела на нее, и ее заинтересовало, на что дочь смотрит. Она села прямее, чуть отодвинулась от Квентина, и опустила глаза. Я не должна так сильно выказывать свой интерес к мужчине перед дочерью; это может ее шокировать.

— Мы с Бриксом мало жили вместе, — говорил Квентин. — Мы с ним часто ссорились раньше, но все время пытались разобраться и как-то ужиться, пока он не пошел в частную школу-пансионат, а затем в колледж. Теперь, конечно, у него свое жилье. Я думаю, у него все в порядке; большинство детей встают на ноги крепко, даже если у них было и тяжелое детство, но Брикс, наверное, преуспел в этом больше других.

— Тяжелое детство? — переспросила Клер.

— Ну, как обычно: родители слишком поглощены своими проблемами, и тому подобное. — Он сделал паузу. — Нет, думаю, что для вас это не так уж обычно, да? Вероятно, для вас Эмма была средоточием всей жизни и вы давали ей все, что она хотела.

Клер улыбнулась и покачала головой:

— Нет, я не могла — у нас никогда не было достаточно денег. Но я уделяла ей много внимания.

— Большую часть своего внимания.

— Ну да, когда мы были вместе.

— А вы никогда не выходили замуж еще раз?

— Нет. — Она чуть помолчала. — А вы?

— О, сотню раз. Точнее, три раза, с тех пор как мы развелись с матерью Брикса. А она пробовала выходить замуж тысячу раз. Брикс это, конечно, ненавидел: я думаю, ему казалось, что он какой-то талисман, который мы таскаем из одной семьи в другую. А в семье я много не был — все больше на работе. Но ведь и вы тоже так, разве нет?

— Нет, что касается времени. Я брала Эмму с собой, когда она была еще маленькой — мне разрешали это. И в ее первые годы в школе, когда она все еще была мала, я работала неполный день и брала работу на дом. А ваша жена работала?

— Нет. — Он улыбнулся. — Она занималась покупками. Это была ее карьера — и она достигла больших успехов.

— Что это значит? — спросила Клер с любопытством.

Квентин поднял брови:

— Это значит, что у нее пылкое увлечение — всю жизнь изучать, что могут ей предложить лучшие искусники всего мира, и где это найти, и как достать это по лучшей цене. — Он улыбнулся. — Я думал, что все женщины с рождения знают это.

— Это почему? Он пожал плечами:

— Извините, это была плохая шутка. Женщины, с которыми я был знаком, казались экспертами в этой области с той поры, как они научились ходить, но, может быть, они не были так типичны. Но вы тоже любите ходить по магазинам, не так ли? Вы, должно быть, получаете удовольствие от покупок, время от времени, вместе с дочерью? — Он поглядел на ее платье. — У вас прекрасный вкус.

Клер покраснела от удовольствия.

— Мы совсем недавно сделали много всяких покупок, но мы не знатоки в этой области. — Она чувствовала неохоту говорить о деньгах и о том, как они ей достались. — Когда вы были на работе, а Брикс рос, вы работали в Эйгер Лэбс?

— Нет, я занимался облигациями в Нью-Йорке. И делал кучу денег — это было не сложно в восьмидесятые — а затем мне наскучило и я стал подыскивать себе другое занятие, что-нибудь, не связанное с Уолл-стрит. — Он поглядел через стол на Брикса. — Я не умею справляться ни с чем, кроме денег; ничто другое мне не подчиняется. Поэтому я нашел еще двух инвесторов и мы купили Эйгер Лэбс, тогда — Норуолк Лэбс. Это был хороший ход.

— Для вас или для семьи?

— Для меня и для компании.

— А Брикс?

— Он жил с матерью в Нью-Йорке, и со мной и моей женой в Норуолке летом. Мы всегда нанимали для него гувернера, и его мать — тоже, но он с ними не уживался. Конечно, о нем нелегко было заботиться; у него был такой вспыльчивый характер, что когда он всерьез выходил из себя, то крышу смести мог, но ведь и никто из тех, кого мы нанимали, не жаждал стать его другом.

Клер поглядела на него, изумленная прозвучавшей в голосе гордостью, когда он рассуждал о характере сына.

— Разве родители не были ему друзьями? — спросила она, удивляясь собственному нахальству.

Он помолчал.

— Я пытался говорить с ним, как с равным, объяснить, что и мне было трудно, все те годы, от одного брака к другому, и все без успеха, но, конечно, он мне никогда не верил; он думал, что я делаю все, что хочу, за его счет, а его просто таскаю за собой.

— Он был прав, — сказала Клер, снова себе удивляясь.

— Частично, — сказал Квентин кратко. — Вам повезло больше, кажется, и Эмма у вас чувствует себя уверенно.

— Ну, просто у меня был только один муж, и поэтому — много времени. — Клер с ужасом подумала, что с ней случилось: она никогда так не наскакивала, особенно на незнакомых людей.

Он нахмурился:

— Вы хотите сказать, что мы уделяли больше внимания своим бракам, чем нашему ребенку. Мы приняли такое решение; я не верю JB то, что должен отнимать от своей собственной жизни что-то, чтобы дать ребенку все, что, как считают некоторые специалисты, ему нужно. Вы, кажется, смотрите на это иначе. Когда вы развелись?

— До рождения Эммы. Его брови поднялись:

— Короткий брак.

— Да. Он не хотел ребенка и поэтому ушел. — Клер замолчала и подумала, уж не хочет ли он, чтобы она рассказывала о себе так же откровенно, как он о своей жизни. Я не могу, сказала она себе, мне почти не о чем говорить, кроме Эммы. Она увидела свое отражение в овальном зеркале с изящной рамой — корабль, казалось, был переполнен зеркалами; очевидно люди в круизах любят постоянно себя разглядывать — и разглядела себя рядом с профилем Квентина. Вот и я, подумала она изумленно. Как я могла угадать, что окажусь здесь, на этом чудесном корабле, который плавает по незнакомым волнам к незнакомой земле, в компании с очень красивым мужчиной, которому, кажется, мое общество нравится? Ее пробрала легкая дрожь, как будто она чего-то испугалась. Нет, нет, подумала она, это безумие. Ведь вот все, о чем я мечтала, это самый лучший вечер в моей жизни. Одно то, что все так великолепно, не означает, что нечто опасное поджидает за углом. Приключения, может быть, но не опасности. Потому что у нас есть деньги. Деньги все меняют, деньги все превращают в приключение.

Она ощутила какое-то движение и, повернувшись налево, увидела Ханну, вставшую со своего кресла.

— Спокойной ночи, — сказала она Клер и коротко кивнула Квентину.

Клер поглядела за нее и увидела высокого мужчину с ниспадающими белыми волосами и густой белой бородой. Его глаза были ослепительно синие, а рот, частью скрытый, выразил неожиданную ласковость, когда он встретился глазами с Клер и улыбнулся ей. На нем был вельветовый жакет и экстравагантно разрисованный галстук.

— Форрест Икситер, — сказала Ханна, проследив взгляд Клер. — Мы оба из Филадельфии, почти из одного квартала. Мы идем в библиотеку, чтобы поглядеть на некоторые книги, которые, как он думает, мне понравятся.

Клер уставилась на нее. Ханна стеснялась, почти краснела — вероятно, — потому что ее новый друг был очень молод, подумала Клер — но она бы не краснела, если только это не вид романа, а такого быть не могло. Не могло или могло? — усомнилась Клер.

— Увидимся утром, — сказала Ханна, не оставляя места для комментариев. С прямой спиной она взялась за руку Форреста Икситера и они удалились.

— Как странно, — пробормотала Клер. Медленно она развернулась обратно к Квентину и попыталась вспомнить, о чем они говорили. Ах, да, он спрашивал ее о ее замужестве. Ну, разговора об этом ей не вынести. — Расскажите мне о Бриксе, — попросила она. — Он ваш единственный ребенок?

— Нет, есть еще двое мальчиков, но их матери не хотят, чтобы я участвовал в воспитании, и я не против; я уже понял, что другие мужчины гораздо лучше справляются с родительскими обязанностями, чем я. Я с детьми нетерпелив; думаю, вы это уже заметили. Не то, чтобы я не любил их, просто я не получаю удовольствия от попыток заполнить пробелы в их знаниях и опыте до той степени, чтобы с ними можно было общаться. Сейчас я нахожу Брикса интересным — раньше нет, никогда. А вы с Эммой всегда были близки?

— Всегда. Нас было только двое, и денег было так мало, что мы зависели друг от друга во всем. И мне очень нравилось знакомить ее с миром и делить с ней радость от каждого нового открытия, как будто я сама его сделала, впервые.

— Что ж, ваше финансовое положение, кажется, изменилось с тех пор, — сказал он. Рядом завертелся официант и он кивнул: — Всем то же самое.

— Только не для… — начала Клер, но прервалась. Стакан Эммы все еще был почти полон; она едва отпила, и было бы гораздо лучше поставить перед ней еще один стакан, чем принимать за нее решения на глазах у всех.

Квентин был спокоен и она решила, что он ждет от нее рассказа об изменении финансового положения. Она внезапно устыдилась слова «лотерея». Ведь она не заработала свои шестьдесят миллионов; она не сделала ничего, только купила билет. Это не был успех, а просто удача — удача. Так с ней было всегда — не она что-то меняла, а что-то меняло ее.

Я могу сказать, что получила наследство, — подумала она. Или одолжила денег на это путешествие, или скопила их.

Или просто промолчать. Кому какое дело, как ей и Эмме удалось приобрести все эти одежды и драгоценности и принять участие в круизе?

Но Квентин явно был откровенен с ней, говоря о своем сыне и своих браках, и она чувствовала, что провалится на каком-то очень важном месте, если солжет сейчас или смолчит.

— Я выиграла в государственную лотерею, — сказала она резко.

Он изумился:

— Вы молодец. Думаю, что выигрыш был немалый. Клер кивнула:

— Это все для нас изменило.

Определенно, он не читал о ней в газетах, и также было очевидно, что его это и не интересовало. Он даже не спросил, сколько она выиграла. Она поглядела на него молча, думая, чем же она его так заинтересовала.

— Я была дизайнером по графике, — сказала она наконец. — Ассистентом в бригаде «Дэнбери Грэфикс».

— Я знаю эту фирму. Они однажды предлагали нам свои услуги. В конце концов мы дали работу кому-то другому, но я помню их дизайн — упаковки для шампуня — он был хорош. — Клер молчала и он пристально посмотрел на нее. — Вы работали над ним.

— Моя группа,

— А чья была идея? Клер колебалась:

— Идея была моя, но мы работали как бригада.

— Вы хотите сказать, что они были бригадой, а у вас не было выбора?

— Нет, я хотела сказать то, что сказала. Я была частью бригады и делала свою работу.

— Которая заключалась в том, что вы потеряли право на свои собственные идеи?

Она ощутила вспышку гнева. Почему бы ему не оставить эту тему? Она смирилась с тем, что другие пользовались ее идеями: это давало ей работу.

— Неважно, — сказала она коротко.

— Я в это не верю. Вы гордая, прекрасная женщина; почему же вы не гордились всем, что делали? У вас было право гордиться, и быть признанной и оцененной; у вас было право требовать полной власти в том, что вы сами делаете, от начала и до конца. Я бы не потерпел, если бы кто-нибудь попытался отнять у меня такое право.

Клер увидела, как Эмма снова подняла глаза, но теперь она была слишком сосредоточена, чтобы волноваться о том, на что смотрит ее дочь.

— А как бы вы помешали этому? — спросила она Квентина, улыбаясь.

Он пожал плечами:

— Есть много способов. Но как только вы позволяете другим вставать у вас на пути, или перебегать перед вами, то они рассматривают вас, с этого времени, только как жертву и соответственно с вами и обращаются. Никто со мной такого себе не позволял.

Улыбка Клер исчезла. Она ощутила неприятный холодок от небрежной уверенности в его голосе.

— Никто не вставал на вашем пути? И не перебегал раньше вас?

— Нет — уже очень давно, и это случилось лишь один раз. Это был урок, который я получил в то время, как меня передавали от одних приемных родителей другим, до тех пор, пока я не освободился от всего этого в четырнадцать лет. Вы учитесь заботиться о себе сами, когда нет никого другого, кто сделал бы это за вас, и вы узнаете, что все зиждется на возможности контролировать то, что с вами происходит, не позволять событиям вести вас за собой. А после этого единственное, что имеет значение — это влияние. Есть разница между влиянием и властью на большой сцене, на уровне народа или в международном деле: у многих есть реальная власть, но влияние достается другим, если они знают, как его добиться. Вот эти-то и есть люди — в большинстве своем незаметные, невидимые — которые на самом деле управляют механизмом всего мира.

— И вы один из них? — Впервые Клер почувствовала, что его речь ей противна, и подумала, не заметно ли это по ее голосу. Но если он и заметил, то проигнорировал.

— Пока нет. Но буду. Вам удалось подчинить себе свою собственную жизнь так, что стало хорошо и вам, и Эмме, и вы сделали это сами. Или вам помогали родители?

— Нет. У меня их не было.

— Ну что ж, тогда вы понимаете, о чем я говорю. В жестоком мире мы часто вынуждены поступать жестоко, и никто не может нас в этом винить. Вы сказали, что были дизайнером по графике. Что это значит?

— Я ушла с работы не так давно.

— Когда выиграли в лотерею? — Да.

— Вы молодец. Никогда не мог понять, почему люди утверждают, что их жизнь не изменится, если они вдруг станут богатыми. У большинства наверняка изменится; их жизни обычно такие банальные и смешные. Что вы будете делать после путешествия?

Клер молчала, застыв от страха сказать что-нибудь, что прозвучит банально или смешно.

— Ведь вы еще не заполнили свое расписание жизни, — продолжал Квентин. — Я надеюсь, мы будем видеться, когда вернемся домой. Мне хотелось бы показать вам несколько своих любимых мест, и познакомить вас со своими друзьями.

Клер почувствовала расслабление. Какой бы тест он не проводил, она прошла его.

— Я еще не решила, что буду делать, — сказала она. — Не заполнила расписания.

На другом конце стола Эмма и Брикс поднялись на ноги.

— Мы хотим прогуляться по палубе, — сказала матери Эмма. — Я не знаю, когда вернусь.

Непроизнесенное «не жди меня» повисло в воздухе.

— Мне кажется, до полуночи вполне достаточно времени, — сказал Квентин Бриксу, — чтобы хорошенько изучить палубу.

— Конечно, — ответил Брикс. Но его взгляд потяжелел и Клер поняла, как легко он может стать угрюмым, и что произойдет со всем его лицом, когда случится та самая вспышка раздражения, которая может смести крышу. Она даже не до конца уразумела, как ей удалось представить это столь ясно. Он был чрезвычайно красив, коренастей, чем отец, но с такими же широкими плечами, квадратным подбородком и короткими, сильными пальцами. И точно как отец, он носил отлично скроенный костюм и галстук, который нельзя было назвать ни слишком броским, ни слишком сдержанным. По правде говоря, казалось, что в Бриксе совершенно нет ничего такого, из-за чего можно было тревожиться, даже матери семнадцатилетней девушки. Но Клер все же тревожилась.

— Мама волнуется, — сообщила Эмма Бриксу, когда они шли через людную комнату. Он придержал для нее двойные двери и они вышли на палубу. — О, здесь холодно. Я даже не думала.

— Да нет, все отлично, — сказал он, и сняв пиджак, накинул его ей на плечи. — Это дает мне возможность проявить галантность.

— Какое странное слово, — сказала Эмма. — Никто уже так не говорит.

— Отец говорит. Он любит такие словечки. Старомодные.

— А он старомоден?

— На самом деле — нет; ему нравится все современное, ты понимаешь, мебель и живопись и тому подобное; и он мог бы быть настоящим придурком — ой, извини — но он, как ты знаешь, бизнесмен. Ему просто нравится внушать людям мысль, что он старомоден, покупать цветы и придерживать двери, понимаешь — все такие вещи.

Эмма кивнула:

— Он очень красивый. Он и моя мама, кажется, неплохо сошлись, и так быстро.

— Так вот почему она волнуется? — Они брели по палубе в рассеянном свете носового фонаря. С одной стороны от них тянулся длинный сплошной ряд парусиновых шезлонгов, с другой, за перилами, белая лента лунного света лежала на ленивых, темных волнах внутреннего прохода. Были различимы несколько звезд, и Эмма уперлась взглядом в одну из них, самую яркую, повисшую низко в небе. Для меня, подумала она, светит только для меня. Пиджак Брикса уютно грел плечи. Звезда светит ради самой чудесной ночи в моей жизни.

— За меня она волноваться не может, — продолжал Брикс. — Она обо мне ничего не знает.

— Может быть. Мама волнуется, и в половине случаев нельзя понять, из-за чего. Я думаю, у мальчиков по-другому.

— Ну, обо мне никто никогда не тревожился. Мать не была со мной долго, а затем пошел целый парад мачех, о которых я тебе говорил, и они едва меня замечали; они были слишком заняты придумыванием способов удержать моего отца. Только им это не удавалось: он ото всех ушел. Единственные люди, которые обо мне заботились, были все те гувернеры, которых постоянно нанимала мать, но они это делали только потому, что боялись потерять работу. Между женами отец меня вызывал и оставлял жить с собой, но и он нанимал гувернеров, а когда снова находил какую-нибудь женщину, то отправлял меня обратно к матери, до тех пор, пока ему не надоедала очередная жена. Хотя много раз они и не женились, а просто жили вместе, а потом он решал, что все кончилось и можно продолжать дальше. Он всегда был такой: делал то, что хотел. Он никогда даже не намекал на то, что собирается сделать, а просто делал какой-то ход, и если что-то было не по нем, то от этого избавлялся.

Его голос был почти лишен — выражения, но Эмма уловила гордость — больше в голосе, чем в самих словах. Почему Брикс гордился отцом, который не обращал на него внимания? Но ей не хотелось сейчас разбирать Квентина, пока ей не станет ясно, гордится ли Брикс своим отцом на самом деле или нет.

— Он производит хорошее впечатление, — сказала она.

— Точно. — Некоторое время они гуляли молча. — Ему нужно, чтобы что-то происходило, ты понимаешь, чтобы всегда что-нибудь да случалось; тихая жизнь его убивает. Каждый год он становится богаче, чем был, и важнее, и у него с каждым годом все — больше власти, в общем — лучше и больше. Будь по-другому, для него это как смерть — он мне сам говорил. Он всегда с кем-то соревнуется.

Эмму вдруг осенила мысль, что Брикс рассуждает о самом себе, говоря об отце, что в этом они одинаковы, и что Брикс действительно им гордится и постарается быть похожим и во всем другом, может быть, и в том, что не так уж и хорошо. Но она позволила этой мысли уйти: ей так не хотелось пытаться ее удержать. Густое бормотанье Брикса, так близко у ее уха, гуд корабельных двигателей, который, казалось, проходил по ним дрожью, все еще не исчезавшее тепло от коньяка, который она едва пригубила, все словно вынуждало ее открыться этой мягкой ночи, перестать думать и просто чувствовать.

— Ты изумительна, когда слушаешь, — заявил Брикс. Он взял руку Эммы и положил ее на сгиб своей, так, что какая-то часть его тела оказалась прижатой к Эмме. — Знаешь, я тебе рассказывал о Эйгер Лэбс, там. Обычно это не так уж здорово работать на своего старика, но мы действительно работаем вместе, я хочу сказать, он доверяет мне, и все больше; я вице-президент компании и она скоро станет моей, когда ему надоест, или он купит еще несколько других. — Он помедлил. — От него многому можно научиться; он на голову выше остальных, он всегда превосходит их и по делам и по мыслям.

— Ты похож на него, — сказала Эмма.

— Знаю. Ты должна посмотреть на его фотографии — в моем возрасте — как близнецы. Иногда меня это пугает, как будто я — это не я, а просто его копия. — Он остановился и развернул Эмму к себе. — Мне нравится говорить с тобой. И имя твое нравится. Эмма. — Он произнес это мягко, словно лаская слово своим голосом. — Эм-м-ма. Как будто мурлыканье. Наверное, его можно напевать вместе с дыханием, даже когда говоришь о чем-то другом. И ты так красива. Я просто смотрю на тебя и произношу твое имя: как это может быть? Господи, да ты краснеешь. Я и не думал, что девушки еще это умеют. Тебе нечего стесняться: я очень искренен. Искренен и галантен.

Эмма поискала в его лице насмешку, но не нашла. В тусклом свете тени обозначили впадины на его щеках, высокие скулы, и резкие линии его носа. Ей нравилось на него смотреть, нравилось наблюдать, как он говорит. Ее привлекал его рот, полные чувственные губы, которые, казалось, обещали таинственные удовольствия, и его глаза, черные, как океан, или как зеркала, которые ничего не отражают.

Он снова пошел, увлекая Эмму за собой. Захваченная врасплох, она споткнулась, и его хватка стала крепче.

— Будь рядом. Я не хочу тебя потерять.

Эмма поплыла вслед за ним, шаг за шагом. Вот что значит быть богатой: встречаться с такими людьми, как Брикс и его отец, и жить такой же жизнью, как они.

— Вся штука в том, — сказал Брикс, — что когда ты растешь сам по себе и никто на тебя более или менее не обращает внимания, то начинаешь понимать, что именно нужно делать, чтобы выжить. Я понял это уже давно и теперь мне никто не нужен; не то, чтобы со мной грубо обращались — просто я был сам по себе.

Я могла бы сделать так, чтобы ты нуждался во мне, подумала Эмма. Я могла бы сделать тебя счастливым.

Через минуту до нее дошло, что Брикс сказал нечто странное. Зачем он говорил, что не хочет терять ее, а потом, почти сразу после, что ему никто не нужен? Она уже открыла рот, чтобы спросить, но затем прикусила губу. Когда-нибудь я спрошу, подумала она, не теперь; теперь ей не хотелось разгонять все чары.

Он был так красив, и так много знал, а когда он произнес ее имя, подержав его во рту, словно изысканное вино, то оно прозвучало для нее совсем по-другому, и она подумала, что и она сама другая, какая-то новая, и только из-за Брикса. Ему двадцать четыре года, и он знает больше, чем любой парень его возраста. Он знает все о плавании в батискафе на Каймановых Островах, и о том, как ездить на мотоциклах по Уэлшу; он ходил на лыжах в Гштааде и спускался по склонам в Аспене; он ездил на велосипедах среди виноградников Испании и летал на шарах в Бургундии, и участвовал в гонках на катерах в Монако, и ездил верхом по тосканским холмам. Казалось, не было ничего такого, чего бы он не пробовал, и Эмма слушала его с тоскливым чувством, что ей никогда его не догнать, потому что, что бы она ни делала, Брикс всегда будет далеко впереди, более умелый и знающий, и опытный, чем она может надеяться когда-либо стать.

Ее рука была теплая и твердая в его ладони; их тела соприкасались во время ходьбы, и Эмма чувствовала себя открытой и готовой ко всему, и такой счастливой, что едва могла вместить в себя эту радость, но где-то глубоко под счастьем скрывалась тревога — а не скучно ли ему с ней, так мало знающей. Она попыталась вспомнить что-нибудь, что показало бы ему, что она какая-то особенная, что-нибудь, что впечатлит его и заставит хотеть ее больше, чем всех тех других женщин, которые, без сомнения, лежали, ожидая его по всему миру.

— А моя мать выиграла лотерею, — выпалила она.

— Вот это да! — Брикс снова остановился. — И сколько это было?

Волна смущения охватила Эмму. Слишком много, прозвучит как ложь.

— Так сколько? — повторил он.

— Шестьдесят миллионов долларов, — сказала она и поспешно прибавила, — но, конечно, мы все это не получим: нам будут выплачивать в течение двадцати лет и отнимут налоги…

— Шестьдесят миллионов! Боже ты мой — шестьдесят миллионов? Это больше, чем лотерея — это просто горшок золота! Слушай, это самая потрясающая вещь, которую я слышал! И что вы собираетесь с ними делать?

— Все, — сказала Эмма.

Он рассмеялся; он был ужасно взволнован:

— Например? Ну, так, с ходу?

— Ох, посмотреть все те места, которых не видела — а это весь мир, практически — и узнать про плавание в батискафе и езду верхом, и про лыжи и воздушные шары и… про все.

Он снова рассмеялся:

— И когда ты собираешься начать?

— Не знаю. Я осенью иду в колледж, но кое-что я могу успевать и летом…

— Да ты можешь отделаться от колледжа. Можешь начать прямо сейчас. Эмма, это будет потрясающе — я могу тебе помочь. Ты понимаешь, поучить тебя. Я увезу тебя туда, куда ты захочешь; мы объездим весь мир; мы поедем…

— Но ведь ты работаешь. А я должна идти в колледж. Моя мама хочет, чтобы я отучилась в колледже.

— Слушай, ты ведь уже взрослая…

— Это ее деньги, — сказала холодно Эмма. Брикс опомнился.

— Точно. Я увлекся. Ты лучше знаешь, ты и твоя мама; я не собираюсь вмешиваться. Но может быть, когда ты решишь, что пора, ты дашь мне знать? Мне бы хотелось в этом поучаствовать, Эмма, и я помогу чем смогу. — Он повернул ее к себе и обвил руками. Он был на четыре дюйма выше ее; как раз, подумала Эмма. — Боже, какое счастье, что ты здесь. Эмма. Эмма.

Он легко поцеловал ее, затем прижал к себе крепче и открыл ее губы своими. Пальцы Эммы оказались в его волосах — она хотела раствориться в нем. Счастье. Какая удача. Моя счастливая звезда. Моя счастливая ночь. Не прекращайся, взмолилась она, не кончайся. Я никогда не попрошу ни о чем другом; я только хочу, чтобы это длилось вечно.

— Полночь уже скоро, — сказал хрипло Брикс. — В следующий раз мы устроим это получше. Ну же, Золушка, я препровожу тебя к твоему порогу. Ты позавтракаешь со мной завтра? А ленч? А ужин?

Эмма открыла глаза. Ее немного шатало в объятиях Брикса:

— Я согласна, — сказала она. — На все это.

ГЛАВА 5

Завтрак прошел очень тихо. Эмма ничего не ела. Она хотела позавтракать с Бриксом, но Клер ей запретила, и она поэтому сидела надувшись, ссутулившись, и молча крутила кофейную чашку. Клер и Ханна вели беседу о маленьких, поросших лесом островах, мимо которых прокладывал свой путь их корабль, о разной живности на их берегах: о тупиках с изогнутыми красно-желтыми клювами, о загоревших на гладких утесах тюленях, о прибрежных птицах, которые элегантно скользили по волнам. Лес достигал полосы воды, такой густой, что казался черным под утренним солнцем.

— Свет, — задумчиво сказала Ханна. — Очень странный свет.

Клер, которая тоже выглядывала в окно, уловила своими глазами художника эффект косых лучей.

— Мы так далеко на севере, — пробормотала она. — Солнце всегда под углом. Гораздо большим, чем дома.

Она была очарована этим: лучи под крутым углом отбрасывали длинные, тонкие тени, и их ясность высвечивала мельчайшие детали земли и деревьев, зверей и потоков воды и высоких, зазубренных гор, чьи вершины были укутаны снегом. Под нависшим безоблачным небосводом расстилалась земля преувеличений, и впервые за несколько недель Клер пожалела, что у нее нет с собой альбома. Стоит купить, подумала она, и внезапно ее охватило чувство совершенного благополучия. Все было — Ц прекрасно и ново, и все просто распирало от обещаний чего-то большего, всегда и еще, потому что теперь она богата и все еще молода, у нее есть и сила, и здоровье, и красота, по крайней мере, достаточная, чтобы произвести впечатление на дочь и, кстати, на Квентина. Она чувствовала себя способной на все, ей хотелось обнять целый мир, который ждал ее, не скрывая от нее ничего, и больше никогда не будет скрывать.

Но Эмма сидела через стол от нее, и дулась, посылая тучи на светлый день Клер, а Эмма была важнее, чем все остальное. Они были почти одни в обеденной зале, так как другие пассажиры уже вышли на палубу, и Клер налила себе еще кофе и села, откинувшись, надеясь, что выглядит непринужденно и рассчитывая, что Ханна ей поможет. Она почти всегда уступала, когда Эмма становилась такой сердитой и несчастной, но на этот раз ей хотелось проявить твердость.

— Ну хорошо, малышка, — сказала она, — давай поговорим о том, что мы собираемся делать.

— Я хочу просто быть с Бриксом, — заявила Эмма. — Что в этом ужасного?

Клер покачала головой:

— Никто и не говорил, что это ужасно. Все, что я сказала — это что я хочу, чтобы ты позавтракала с нами. И еще я сказала, чтобы ты не проводила с ним все свое время?

— Но почему? — потребовала Эмма.

— Потому что ты с нами, — сказала Ханна решительно, но сердитый вздох Клер показал, что не ее время вступать, и она умолкла.

— Все слишком быстро, и все за одну неделю и в одном месте, — пояснила Клер, — когда вокруг так незнакомо. Это не… реально. — Она увидела, как официант бросает на них нетерпеливые взгляды, ожидая, когда можно будет очистить стол для ленча. — Часто мы сходимся с людьми только потому, что оказываемся отрезаны от обычной жизни и знаем, что это ненадолго. Все как бы преувеличивается и убыстряется; мы видим в людях что-то необыкновенное, особенное, что-то, чего в них возможно и нет, и наши собственные чувства, которым требуются месяцы, чтобы развиться, вдруг кажутся такими чудесными и ужасно важными, даже когда они совсем не такие.

— Откуда ты знаешь? — крикнула Эмма. — Ты никогда не была в круизах, ты ничего об этом не знаешь.

— Но я знаю, как это происходит… — начала Клер.

— Во всяком случае, — заявила Эмма, повышая голос снова, — у нас теперь незнакомая жизнь! Все изменилось, все теперь новое. Мы занимаемся тем, чего никогда раньше не делали, и ты думаешь, что все нормально, когда ты сама делаешь что-то новое, но как только я захочу этого, быть с кем-то новым, ты говоришь — «нельзя». Почему нельзя? Ты ведь с кое-кем новым, если тебе можно, то и мне тоже!

— Я не говорила, что тебе нельзя с ним видеться, — сказала Клер. — Я говорила, что не стоит так торопиться. Я и себе то же самое говорю: слишком легко увлечься чем-то, что кажется особенным, а на самом деле — ничего не значит. Эмма, пожалуйста, давай смотреть на все, что мы можем, такой чудесный мир вокруг, и делить эту радость с новыми друзьями, но и друг с другом тоже. Я прошу только быть немного сдержанней.

— Сдержанность для стариков, — сказала Эмма холодно.

— Ого, — сказала Ханна, — звучит как эпитафия. Она поглядела, как Эмма краснеет.

— Мне кажется, тебе стоит извиниться. Эмма бросила сердитый взгляд на потолок:

— Я извиняюсь. Я извиняюсь за то, что сказала, но, знаете, это уж слишком.

— Хорошо, и я помню, — сказала Ханна. Эмма поглядела на нее удивленно. — Ну, конечно, я прошла через все это, когда была в твоем возрасте, или ты думаешь, что ты единственная? Или что в этом есть нечто новое? Я сражалась со своей матерью все время, за все; я думаю, я и с дочерью бы своей стала сражаться, если бы она была жива.

Голова Эммы резко поднялась:

— Если бы она была жива? Так у тебя была дочь, которая умерла?

— Я тебе расскажу об этом когда-нибудь, но не сегодня, — сказала Ханна и встала. — Пойдемте на палубу: твоя мать права, для этого-то мы здесь.

Клер уставилась на нее:

— Ты никогда не говорила о том, что у тебя был ребенок. Ты же говорила, что не была замужем? Или все-таки была?

— Нет, этого не случилось — того, что почти разорвало мне сердце. Мы поговорим об этом в другой раз, когда я буду готова. Я извиняюсь, что встряла с этим сейчас.

Нет, нечего извиняться, подумала Клер. Ты упомянула это умышленно, чтобы отвлечь Эмму, и удержать нас от ссоры. Какая же ты умница. Интересно, сколько еще разных бомб у тебя в запасе, готовых разорваться в любое время, когда тебе покажется, что это нужно.

— Я надеюсь, что ты нам расскажешь, — сказала она Ханне. — Нам бы хотелось все о тебе знать.

— Не знаю, как насчет всего, — сказала Ханна просто. — Ну, а теперь еще одна вещь. Что насчет ужина? Клер немного подумала, но потом все же решилась. Если Ханне нравится хранить таинственность, то им придется к этому привыкнуть.

— Эмма, — сказала она, — ты планировала поужинать с Бриксом?

— И позавтракать, и ленч, и ужин, — проворчала Эмма.

— Ну что ж, я согласна: это не слишком много. Ужин — это хорошо. Квентин и я тоже ужинаем вместе; Ханна, ты к нам присоединишься?

— Нет, нет, моя дорогая, какая это будет помеха для тебя, и совсем не радость для меня. Нет, у меня тоже договоренность с Форрестом. Он изумительный молодой человек, профессор в колледже и знаток всех моих любимых поэтов; такое удивительное открытие. Всех! Мы подыщем для себя спокойный уголок. Ну, а теперь пойдем на палубу?

— Профессор колледжа, — сказала Клер, улыбаясь. — Может мне стоит и тебе посоветовать чуть успокоиться.

— Успокоиться? А, ты имеешь в виду роман. Нет, ничего похожего. Он хочет основать где-нибудь центр поэзии и мне охота про это услышать; звучит интересно. Ну, наконец, давайте посмотрим виды.

— Я могу идти теперь? — спросила Эмма, как ребенок, которого оставили в школе после уроков.

— Да, — сказала Клер. Она не сможет сражаться с Эммой все путешествие, и поэтому она только проводила ее взглядом и сказала себе, что как-нибудь все устроится.

Корабль молча скользил вдоль берега, протискиваясь в толпе островков, поросших кедром, елью и болиголовом, тишина нарушалась только криками пассажиров, оповещавших, что они увидели касатку, дельфина или лосося, прыгающего по водопаду, или долгое пике орла. Внезапно и без объяснений Эмма вернулась и провела весь день с Клер и Ханной, улыбаясь дельфинам и обсуждая тайны леса. Тяжелые облака закрыли солнце, и все натянули на себя свитера и пиджаки. Кто-то разглядел среди деревьев промелькнувшие пары восхитительных оленьих рогов; и на корабле установилась тишина, когда вышел на прогалину лось, а затем защелкали сотни камер. Равнодушные ко всему этому официанты разносили напитки и закуски, убирали пустые стаканы и возвращались с другими. День проскользнул так же легко, как и корабль через пролив, прекрасный день неисчислимых чудес.

И затем, уже вечером, Квентин постучался в дверь Клер. Он зашел и бросил взгляд на ее распущенные волосы, на жемчужные серьги и белый шелковый костюм, воротничок и манжеты которого были расшиты крошечными жемчужинами.

— Очень мило, — сказал он и подал ей руку.

— Я хочу, чтобы вы познакомились с некоторыми из моих друзей, — сказал он, когда они оказались у круглого стола с шестью обшитыми стульями. — Они будут здесь через несколько минут. Хорошо провели день?

— Да, — Клер скрыла свое разочарование; она предвкушала спокойный ужин. — Я вас не видела, вы не были на палубе? Все было так красиво.

— Мы были на палубе ниже, у моих друзей там каюта-люкс. И Брикса я придержал с собой; я думаю, недолгая разлука будет полезна для молодых людей.

Клер промолчала, подумав, всегда ли он берет дела других людей в свои собственные руки. Вот почему Эмма возвратилась, вспомнила она: не нашла Брикса или увидела его под надзором отца.

— Мы даже немного поработали, — продолжал Квентин. — Один из моих друзей адвокат «Эйгер Лэбс», и мы должны были разобрать кое-какие бумаги. А вот и они. — Он встал и похлопал по спине низкого, коренастого мужчину с русыми волосами, стриженными «ежиком», а затем нагнулся поцеловать в щеку маленькую рыжеволосую женщину рядом с мужчиной. — Лоррэн и Оззи Термен — Клер Годдар.

Пока они пожимали друг другу руки, Лоррэн подняла голову и поджала губы:

— Я вас знаю. То есть нет, я видела вашу фотографию. Где же? И читала о вас. Много. А, лотерея! Вы выиграли лотерею! Квентин, Бога ради, почему ты нам не сказал? Она же знаменитость. Что ж, поздравляю, это большая удача. Я надеюсь, вы со своими деньгами теперь как на балу, и скупаете весь мир. А для чего еще деньги, если не покупать все, что вас увлекло, я говорю это всегда. Может, мы сядем? Неплохо бы выпить. Клер, садитесь рядом, чтобы мы могли познакомиться получше.

— А где Ина и Зек? — спросил Квентин.

— Опаздывают, как всегда, — сказала Лоррэн строго. — Они там сражаются; а ты знаешь, что когда они вопят друг на друга, то ничего другого не помнят. По мне, так это отлично; я совершенно не выношу, когда пары обмениваются колкостями и огрызаются друг на друга перед остальными: что они думают, мы должны делать, ставить на них и подбадривать, заключать пари: кто победит или просто изображать, будто ничего не происходит? По крайней мере, с их стороны очень мило, что они занимаются этим за закрытыми дверями и не будут здесь раньше, чем остынут. Что такое брак, если нельзя иногда выпустить пар, вот что я всегда говорю. Мартини, — сказала она официанту. — Очень сухой, и со смесью. Та роскошная девушка — ваша дочь, да? — спросила она у Клер. — Мы видели вас в обеденной комнате прошлым вечером. Какая она радость для вас должно быть. У меня с Оззи четыре сына, и я ожидаю внучку; наверное, будет забавно свыкнуться с тем, что, я бабушка. И здорово, что снова будет кто-то, кому: я нужна. Я люблю быть нужной. А как вы? Вы из Коннектикута, я знаю об этом из газет, а что еще?

— И я теперь сорю деньгами, — сказала с улыбкой Клер.

Лоррэн рассмеялась. Ее маленькое лицо с острым подбородком сморщилось, как у обезьянки. Она изумительно домашняя, подумала Клер, но это как-то забывается в потоке ее болтовни ив блеске глаз, которые: испускают лучи доброго веселья на все вокруг. На ней был синий сатиновый костюм, который увеличивал ее крошечное тело, ожерелье и серьги, они были слишком велики для нее, но все это не имело значения, раз она! была собою довольна.

— Что еще? — спросила она Клер. Ее взгляд упал на левую руку: — Вы вдова? Разведены?

— Разведена, — ответила Клер.

— И давно?

— Достаточно давно, чтобы к этому привыкнуть.

— Ну и? — настаивала та. — И что дальше?

— Это не совсем справедливо, что вы обо мне читали, а я о вас ничего не знаю.

— Не верю. Женщина, которая не хочет говорить о себе? Давайте, Клер, я уступаю вам сцену. Вы интересней, чем я; я никогда ничего не выигрывала, если не считать Оззи, а он был парень что надо, только это случилось тридцать лет назад, и с тех пор мне ничего и не требовалось больше выигрывать, он всегда так обо мне заботился. Я не работаю, и у меня нет никаких умений, если исключить дружбу: я правда, хороший друг. И путешественница: мы побывали повсюду, дюжину раз или больше, и я действительно неплохо в этом разбираюсь, в покупках, вы понимаете, и в отыскивании лучших ночных баров, и музеев, и замков, и больших церквей, ну, вы понимаете. Что такое жена, если не ходячий путеводитель, вот что я всегда говорю. В статье говорилось, что вы, кажется, были художником? Это правда?

— Дизайнером, — сказала Клер.

— Квентин сказал, что вы купили дом в Уилтоне, — встрял Оззи. — Я подумываю купить пару ферм к северу, для развития. Вы живете там долго?

— В Дэнбери я прожила всю жизнь.

— Ну, отлично. Я хочу попросить вас кое о чем, расскажите свои ощущения от этого края. Куда люди ходят и где покупают, как все растет, ну, вы понимаете, все это.

— Я уверена, что агенты по недвижимости… — начала Клер беспомощно.

Он потряс головой:

— Всегда лучше поговорить с человеком из города, особенно с человеком с деньгами. Они чувствуют, когда что-нибудь происходит, раньше, чем все остальные. — Он поглядел на Клер, как будто ждал каких-то объявлений.

— Поверить не могу — вы говорите о делах, — сказала Лоррэн. — Клер, а кто еще был за вашим столиком прошлым вечером?

— Ханна Годдар, — ответила Клер.

— А, родственница, ваша бабушка? Клер улыбнулась:

— Я думаю, она моя добрая фея.

— Добрая фея, — Лоррэн растянула слова. — Мне это нравится. Я тоже хочу. А что она делает?

— Она знает, когда я в ней нуждаюсь. Я никогда не прошу: она просто, знает. Она появилась в такой день, когда всего казалось слишком много, и она все устроила, и с тех пор она как-то узнает, когда нужно выступить и все организовать.

— И вы позволяете это? — спросил Квентин. — Что кто-то организовывает вашу жизнь?

— Не такая плохая идея, время от времени, когда вокруг все сходит с ума, — заметил Оззи. — Если бы я мог помахать рукой, и явился бы кто-нибудь, кто все сделает гладким и сладким, я бы принял это? Черт возьми, конечно же, принял бы.

— Я тоже, что бы это ни было, — сказал мужчина, подошедший сзади к Оззи, и все мужчины встали.

— Ина и Зек Родитис — Клер Годдар, — сказал Квентин, и когда они снова все сели, Лоррэн сказала:

— Мы говорили о доброй фее Клер.

— Как оригинально, — сказала Ина. Высокая, крепкая, с прямыми черными волосами, падающими на плечи, она была не красива, но эффектна. В своем черном платье, красной шелковой накидке и в рубиновом ожерелье и серьгах, она выглядела, подумала Клер, как танцовщица, или, может быть, как орлица, которую они видели сегодня днем, парившую в небе, готовую накинуться на свою жертву.

— Она выполняет все ваши желания? Или только убеждает вас, что вы не хотите того, чего сначала хотели?

— Ох, Ина, это так цинично, — сказала Лоррэн. — Почему бы не поверить в добрых фей? Спорю, что ты бы стала гораздо счастливей от этого.

— Да, с этим жить легче, никаких сомнений, — заявил Зек. Это был огромный мужчина с крючковатым носом, густыми бровями и брюшком, которое нависало поверх рукодельного кожаного ремня. Он положил руку жене на плечо. — Ты должна попробовать. Клер, а откуда вы взяли добрую фею, которая проводит вас по минным полям мимо всех преисподней и по всей жизни?

— Она пришла ко мне, — сказала Клер уравновешенно, — и мне очень жаль, что их так немного ходит вокруг.

— А что она делает еще, кроме как все устраивает? — спросила Лоррэн.

— Устраивает? — откликнулась Ина. — Ты имеешь в виду — в буфете?

— Скверная шутка, Ина, — сказал Зек.

— А, Лоррэн, мне это напомнило, — сказала Ина, — Долли хочет вас видеть с Оззи на своем дне рождения, на мысе Феррат: она сняла виллу. Она сказала, что выслала вам приглашение, но оно вернулось со штампом: «Не найдено».

— Неверный адрес, должно быть, — сказала Лоррэн.

— Ну конечно. Она вечно не в себе.

— А ты когда-нибудь пробовала с ней нормально поговорить? — спросил Зек. — Чаще всего она говорит о деньгах, что, позволь мне тебе сообщить, довольно скоро становится скучным, но она все время напирает своими выдающимися сиськами, как атакующий танк. И я отступаю, ты понимаешь, только чтобы сохранить дистанцию, какое-то пространство, воздух, наконец, но она прет, пока не загонит в угол, и даже тут она умудряется двигать дальше. Я хочу сказать — вот мы на вечеринке, где две сотни человек: что она хочет, чтобы я начал ее ласкать?

— А как насчет того раза, когда она целый час рассуждала о том, за что — любит жирафов? — подсказал Оззи.

— Да, вы, мужчины, все слушали, — сказала Лоррэн. — Уши задраны, и все другие части, спорю, — тоже.

— Я смотрел на Эрла, — сказал Оззи. — Муж сидит со странной улыбкой на лице, пока его жена устраивает спектакль.

— Он хвастал об этом, когда она занималась стриптизом для лорда Сноудена, — сказала Ина.

— Это тоже был спектакль, — сказал Зек. — Некоторым людям просто необходимо быть все время на виду. И он это устраивает с ее помощью.

— Люди с деньгами обычно так не делают, — заметила Лоррэн.

Зек пожал плечами.

— Мы делаем то, что нам приятно. Долли и Эрл любят изображать дураков. Это утомительно, но неважно.

— Так мы встретимся на вечеринке на мысе Феррат на следующей неделе? — спросила Ина.

— Почему нет? — сказала Лоррэн. — Оззи, только эта вечеринка, и потом мы поедем домой, я обещаю.

— Она всегда обещает, что мы сможем уехать домой, — сообщил Оззи. — А затем подворачивается другая вечеринка. Ина, ты оказываешь плохое влияние.

— Не плохое, просто сильное, — сказал Зек. — Как та богиня, которая заставляла дуть ветры. Сложно с такой жить, позвольте вам сообщить.

— Ох, Зек, полегче, — сказала Лоррэн.

— Это был Бог, — произнесла Ина.

— Кто? — спросил Зек.

— Эол, повелитель ветров. Бог, а не богиня. Ты не можешь приписать ветер женщинам.

Зек пожал плечами.

— Кстати говоря, — сказала Лоррэн Оззи, — тебе тоже нравятся эти вечеринки.

Оззи кивнул:

— Ты права — сознаюсь. Большая их часть хороша, мне нравится, когда есть с кем поболтать. Хотя лучше всего у Квентина. Эти я не пропущу.

— Потому что Квентин дает людям то, что они хотят, — сказала Ина. — Или убеждает их в том, что они хотят то, что он хочет им дать. — Она небрежно, но слегка властно опустила руку на плечо Квентина. — Разве не так ты делал со своей косметичкой? Убедил всех нас, что это то, что нам нужно?

— Именно так, — произнес Квентин лениво. Ина поглядела поверх Квентина на Клер:

— Вам следует понаблюдать за ним — он ведь волшебник. Он гипнотизирует всех своих друзей и мы становимся его маленькой счастливой свитой; никаких своих желаний уже не остается — мы подбираем.

— Ох, Ина, — сказала Лоррэн сердито. — Клер, не слушайте ее. Она сегодня в плохом настроении.

— Это я виноват, — сказал Зек, — я вытащил ее прежде, чем она была готова. Мне было так любопытно увидеть Клер. А мы почти с ней и не поговорили.

— Именно, — сказала Лоррэн. — Мы были ужасно невоспитанны. Клер, извините; вы застали нас не в лучшей форме. Я думаю мы все становимся немного склочными, когда путешествуем; может быть, это из-за воды. Вы увидите разницу, когда мы вернемся домой, и мы станем близки.

— Близки? — Ина снова поглядела на Клер. — Я не помню, чтобы встречала вас раньше.

— Мы не были на одних и тех же вечеринках, — сказала Клер.

— Но ты наверняка читала о ней, если ты вообще открываешь газеты, — сказала Лоррэн. — Клер выиграла недавно в лотерею — она знаменитость.

— Лотерея, — произнесла Ина, как будто это было иностранное слово. — Лотерея. Как мило. Значит, у вас теперь небольшая куча денег — это для вас здорово.

— Я слышал об этом, — заявил Зек. — Было много шума по телевизору и в газетах, и тому подобное. Извините, Клер, я как-то не сообразил. Но там было немало, это я помню — речь шла о «лимонах».

— Ого, — сказала Ина. И все замолчали.

— Ну, и сколько же там было? Молчание продолжалось.

— Разве это не то же самое, что расспрашивать кого-то о его зарплате? — спросил Оззи!

— Это едва ли такая уж частная информация, если все было в газетах и по телевизору, — уперлась Ина.

— Но мне не хотелось бы об этом говорить, — сказала Клер.

— Ну я — то знаю, сколько там было, потому что помню по газетам, — сказала Лоррэн, — но я не выдам. Давайте просто скажем, что сумма была больше, чем стоимость фунта икры и меньше государственного долга.

— Да ведь это часть истории, разве нет? — сказала Ина. — Не только выигрыш, но и сколько вы выиграли. Я правда хочу узнать, сколько вы выиграли.

— Но Клер не хочет говорить об этом, — сказал Квентин спокойно.

Снова воцарилось молчание.

— Да, но как это волнующе для вас, — сказала Ина Клер, перегибаясь, чтобы говорить через Квентина. — Вы уже поразвлекались в магазинах? — Она скользнула взглядом по белому костюму Клер. — Ну конечно — да. Это от Симоны, так? Я иногда приезжаю из Нью-Йорка туда; такая милая у нее коллекция. — Она украдкой взглянула на Квентина, чтобы проверить, восстановила ли она себя в его глазах. — А потом вы отправились на Аляску. Разве здесь не изумительно? Так отличается от Европы и Африки.

— Ну с этим не поспоришь, — заявил Зек.

— А вам разве не нравится? — спросила Лоррэн.

— Айсбергов несколько многовато. — сказала Ина, — и лесов. И ни единого «Бедфорда». Ох, черт, извините, — она сняла руку с плеча Квентина. — Вы правы: я просто не в духе. Я думаю, это от высоты.

— Мы на уровне моря, — сказал Зек.

— Мы просто провели одну из наших битв. — Ина поглядела на остальных. — Но вы же знали, не так ли? Я была слегка ранена. — Она поглядела на Клер. — Во всяком случае, поздравляю. И извините за то, что, вы думаете, было невоспитанностью. Я просто была любопытна, и почему бы вам не гордиться тем, что вы выиграли лотерею? Я бы гордилась. Я бы все рассказывала. Так что мы предлагаем тост. За Клер.

— За Клер, — сказал Оззи. Они все подняли бокалы.

— Спасибо, — сказала Клер. Ей было неловко. Это была такая встреча, которую она с радостью провела бы с Джиной и несколькими другими друзьями в Дэнбери, но не с чужаками, взбудораженными собственными взаимоотношениями и, по большому счету, совершенно не интересующимися ею.

— И если вам нужен совет по вкладам, — сказала Ина, — вы можете спросить Зека: он действительно в этом разбирается.

— Полегче, Ина, — сказал Зек. — Это ужин, и круиз. Но я и вправду скромно предлагаю вам свои услуги и советы, и помощь, Клер. — Он протянул ей визитку. — Я живу в Нью-Йорке, и еще у меня своя контора в Норуолке. Звоните в любое время. А в правом углу мой домашний телефон.

— Это ужин, и круиз, — проворчал Оззи. — Ну же, Зек, ты же не станешь заниматься здесь делами, Бога ради…

— Я просто знакомлюсь, — сказал Зек.

— Не совсем, — сказала Лоррэн. — Мы только и делали, что говорили о себе и о людях, которых Клер даже не знает.

— О ком это? — спросил Зек.

— А, ты о Долли и Эрле. Да, но теперь она не захочет с ними знакомиться.

— Я, честно говоря, не понимаю, зачем вы ходите на их вечеринки, — сказала Клер.

— Будь я проклят, если понимаю сам, — сказал Оззи. — Лучше спросить моего секретаря по общению.

Лоррэн пожала плечами:

— Люди просто приходят. Для чего же вечеринки, как не ходить на них, вот что я всегда говорю. И, кажется, даже не важно, нравится тебе кто-то или нет; ты пойдешь к ним и пригласишь их к себе — все равно. Вы знаете, на что это похоже — как в бильярде-автомате, где шарик катается по лабиринту, но никогда из него не выберется — все катается и катается. Так вот это мы: мы не знаем, где выход.

— Умно, — заметил Оззи с удивлением. — Лабиринт. Обычно ты таких вещей не говоришь.

— Это, должно быть, Клер, — сказала Лоррэн. — Из-за нее я начинаю думать о чем-то новом.

Клер подняла глаза и встретилась со взглядом Квентина. Это были его друзья, и она видела, что они его занимали, но еще заметила мерцание скуки в его глазах, и подумала, а не специально ли он окружает себя людьми, которых считает ниже себя, людьми, которые его считают выше. Счастливая маленькая свита: своих желаний у нас нет — мы подбираем за ним. Безусловно, сегодня он главенствовал за столом; он едва сказал несколько слов, но остальные всегда помнили о нем и часто говорили для него, даже если кто-то другой задал вопрос. Было нечто в его спокойствии — наблюдающем, защищенном, неумолимом — что всем давало знать о его силе, и Клер видела, что многие подчинились ей, хотя некоторые продолжают упорствовать в сопротивлении. Как и страна, мимо которой они проплывали, Квентин Эйгер был человеком преувеличений, не признающим ничего бледного и незаметного. И когда он поворачивался к ней, чтобы послушать, что она скажет, или понаблюдать ее с одобрением или восхищением, она чувствовала, как откликается на это внимание, садится прямее, гордится, что так его впечатляла, и еще она ощущала, что становится кем-то другим, кем-то, кого она еще не до конца поняла.

Позже, когда все отправились смотреть фильм, они вдвоем вышли на палубу, и он спросил ее, что она думает о его друзьях. Они стояли у самых перил в затянувшихся, но уже исчезающих сумерках, и бледный свет падал на палубу и узкую полосу воды, по которой двигался их корабль. Клер обернула вокруг себя черно-серебристую кашемировую шаль, и Квентин глядел на неё пристально, пока она рассматривала дремучие леса, которые вдруг иногда раздвигались, чтобы показать быстрый проблеск водопада или маленькие деревушки, чьи домики сбились в кучку на островках или вокруг заливов. Ветер дул постоянно, и птицы безмолвно проваливались во все темнеющие сумерки; на палубе осталось совсем немного пассажиров, и Клер была так счастлива оттого, что Квентин захотел быть с ней одной.

— Мне понравились Лоррэн и Оззи, как вы и думали, — сказала она. — И я не в восторге от Ины и Зека, точно, как вы и ожидали.

Он поглядел на нее изумленно:

— Откуда вы знаете, чего я ожидал?

— Я поняла это по тому, как вы их представляли, как смотрели на них, когда они говорили, и как вы прощались с ними после ужина.

— Вы словно читаете мои мысли. Клер покачала головой:

— Вы выдали много меньше, чем большинство людей выдает себя — я думаю, вы очень осторожны. Но я не была бы хорошим дизайнером, не будь я хорошим наблюдателем. Думаю, я потеряла бы свое мастерство, если бы не смогла увидеть что-нибудь настолько простое, как ваше отношение к друзьям.

Он чуть улыбнулся:

— Почему бы вам не расслабиться и прекратить быть хорошим наблюдателем?

— А зачем?

— Может быть, так смогли бы расслабиться и остальные. — Он все еще улыбался, но Клер увидела, что он серьезен. — А что вам не понравилось в Ине и Зеке?

— Они слишком серьезно принимают себя и недостаточно серьезно — других.

— А вы принимаете людей серьезно? Она поглядела на него удивленно.

— Надеюсь, да. Я люблю людей, и обычно верю тому, что они говорят, и меня не забавляют ни они сами, ни их видение мира.

— Но у вас ведь не много друзей.

— Сложно сказать. У меня есть один очень близкий друг и несколько друзей, с которыми я иногда вижусь. Я и Эмма спокойные люди — нам не нужна толпа.

— А ваш муж? Он был такой же? Клер вздохнула:

— Почему все спрашивают меня о муже? Разве не достаточно того, что я теперь не замужем?

Он улыбнулся:

— Видимо, нет. Многим нужна вся история, а вам?

— Только то, что другие хотят рассказать: я не выспрашиваю.

Клер оторвала от него взгляд и посмотрела на тени на берегу. Было чуть больше одиннадцати, и сумерки, наконец, вылились в темноту. Месяц едва касался верхушек деревьев, его серп становился тем ярче, чем гуще делалась ночь. Она вспомнила о предыдущей ночи, как она верила, что Квентин был совершенно искренен, говоря о своих женитьбах и о Бриксе. Но, конечно, он не был так уж откровенен; она видела его сегодня, замкнутого, наблюдающего, и теперь вообще сомневалась, бывает ли он хоть с кем-нибудь честным. Но она все еще чувствовала, что должна ответить.

— Мой муж любил, когда вокруг много людей, и все время. Ему нравилось верить, что нечто еще более волнующее может всегда случиться в следующее мгновение.

— И случалось?

— Думаю, да. — Она помолчала. — Он следовал за этим, что бы оно ни было, и больше я его не видела.

Квентин взял ее руки и сжал в своих:

— Вам было тяжело это сказать. — Клер молчала. — Он не поддерживал связь? Он просто…

— Он просто больше не появлялся.

— И не оставил вам денег. И не присылал.

— Нет.

— И не пытался увидеть дочь?

— Я не думаю, что он даже о ней помнил. Когда он ушел, она еще не была личностью.

— Он ушел до ее рождения? — Да.

— А сколько вам тогда было?

— Семнадцать. Почти восемнадцать.

— Вы были в школе?

— Только поступила в колледж, но мне пришлось его бросить и устроиться на работу, когда он ушел. Мы поженились на следующий день после окончания школы. И он ушел, когда я была на четвертом месяце.

— Он ушел, потому что вы были беременны? Она чуть покачала головой:

— Я уверена, что он не хотел быть отцом, но, думаю, он просто не мог оставаться долго с одной женщиной, и появление ребенка просто дало ему понять, что это и есть основа брака. Мои друзья предупреждали меня о нем, но я не верила и потом я думала, что смогу его изменить. Конечно, я ошибалась; нелегко кого-то изменить, и одной любви для этого недостаточно.

Квентин положил руку ей на талию и поцеловал. Это был странный поцелуй, без страсти или волнения. Холодный, как рукопожатие, подумала Клер; или проверка температуры воды.

— Вы очень милая и очень мудрая, — сказал он, — его губы были рядом с ее, и Клер отклонилась. Она была смущена и смутно разочарована, как будто они сделали неверный поворот на пути, которым она наслаждалась.

— Спокойной, ночи, — сказала она, и не придумав ничего другого, что можно было сказать, развернулась и пошла прочь, через дверь в комнату для коктейлей, а потом вверх по лестнице на свою палубу, к каюте. Перед глазами у нее стояло лицо Квентина, ставшее, когда она ушла, задумчивым, но также и забавляющимся, как когда он наблюдал за своими друзьями. Может быть, он думает, что я тоже ниже его, как остальные?

— Это не был приятный вечер? — спросила Ханна на следующее утро. Они с Клер медленно спускались по Крик-стрит в Кетчикане, ожидая Эмму, которая на что-то загляделась в магазине. Когда-то, в самом начале века, улица была магистралью города, а теперь домишки, рассевшиеся на насестах по берегам реки, превратились в магазинчики, лавки, торгующие местными ремесленными диковинками, и художественные галереи. Город возник на самом краю гористого острова, климат которого был столь дождливым, что леса приобрели изумрудный цвет. Но сегодня светило солнце, и пассажиры сразу с двух кораблей заполнили улицы. Клер и Ханна уже посетили парки тотемов, когда Эмма еще спала, и теперь, бродя по городу, Клер решила залезть на Оленью Гору.

— Она триста футов высоты, и тропа растягивается на три мили, — сказала Ханна ласково. — Я вычитала это прошлым вечером. Если хочешь — иди, а я отыщу чайную и подожду. Ты ищешь себе что-то напряженное, чтобы забыть ощущения этой ночи? Вечер был неприятный?

— Очень странный. Мне многое не понравилось, но не могу прекратить о нем думать. — Она подождала, не скажет ли Ханна чего-нибудь, но та молчала, и, наконец, Клер добавила: — И о Квентине. О нем я тоже не могу прекратить думать.

— А почему бы и нет?

— Потому что он из тех людей, что любят производить впечатление, и нравиться; они чувствуют, что все в порядке, только когда им это удалось.

— А ты ему нравишься?

— Думаю — да. Он, по крайней мере, убедил, меня в этом.

— И что теперь?

— Не знаю. — Клер остановилась. — С ним я чувствую себя такой… молодой. Несмышленой. Как будто это мое первое свидание. Я через это все прошла; много раз была с мужчинами и у меня были романы, и я должна была привыкнуть к этому, по крайней мере, знать, что я делаю. Но нет, с Квентином нет, и мне это не нравится и это очень возбуждает, одновременно. Он пугливый, по-своему, по-особому: я не могу сказать, когда он говорит что-то честно, и не знаю, что он думает обо мне и что от меня ожидает. Кажется, он пользуется своей силой над людьми, чтобы держать их на расстоянии, и поэтому, может быть, я так никогда его и не пойму. Да и какая разница? Я дала такой хороший совет Эмме, нужно и самой ему следовать. Это безумие: я путешествую в первый раз, в первый раз я дальше, чем на пять миль от Коннектикута, и все, о чем я думаю — это мужчина, встреченный два дня назад.

— А что в этом плохого? — спросила Ханна осторожно.

— Я уже говорила тебе. Все в моей жизни изменилось и я должна уделять внимание всему новому, что со мной происходит, всему тому, что я могу сделать.

— Ну, не знаю. Раньше я думала о мужчинах все время; мне казалось, что они и интересней, и забавней, и важней, чем работа в школе и все другие мои занятия и мои подруги, все вместе.

Заинтригованная, Клер спросила:

— Когда это ты думала о мужчинах все время?

— Когда была молодой и несмышленой. Потому что я ошибалась, конечно, что и выяснилось довольно скоро; говоря по совести, женщины гораздо интереснее и важнее для нашей жизни, чем мужчины, и гораздо надежней. Но это не значит, что нам не стоит думать о мужчинах, даже когда мы странствуем по новым местам. Просто надо все держать в равновесии, и тогда тебе будет хорошо.

— Сложно удержать все в равновесии. — Клер остановилась и недовольно взмахнула рукой. — Вот это и есть то, о чем я говорила, что я казалась себе молодой. Я волнуюсь, сможет ли сохранить равновесие Эмма, а сама веду себя, как ее ровесница.

— Ну, может быть, тебе и следует чувствовать себя моложе. Может быть, ты не добрала этого чувства, когда ушел твой муж, и тебе пришлось стать для Эммы и матерью и отцом, и кормильцем, и всем прочим, в семнадцать-то лет. А сейчас ты должна как раз и прислушаться к тому, какой ты себя ощущаешь и что ты собираешься с собой сделать при всех этих переменах в жизни. Тебе очень сильно повезло, откуда ты знаешь, станет ли тебе лучше или хуже от этих денег? Может быть, случится очень много чего хорошего, но может быть, и плохого тоже. Дай себе немного времени, Клер: ты разберешься во всем, когда это произойдет.

— Что-то дурное? — повторила Клер.

— Ну, и так может быть.

— Никогда об этом не думала. Все было так замечательно. Ничто со мной не происходило. И что теперь делать с Квентином?

— Вероятно, ничего. Как я могу знать. Ну, а теперь, расскажи мне о людях на улице.

Клер сначала засомневалась, но потом решилась. Она оглянулась, чтобы убедиться, что Эмма все еще на виду, а затем они снова побрели. Она поглядела на женские имена спереди каждого дома — маленькие таблички, которые удостоверяли и рекламировали каждый из них. Прямо перед ними был «Дом Долли», вероятно, самой знаменитой из всех здешних дам. Клер слегка улыбнулась.

— Они как раз говорили о какой-то Долли вчера. Они ее не любят, но ходят на все ее вечеринки, и она, я думаю, ходит к ним. Ну, мне понравились Лоррэн и Оззи; они, наверное, с любым сойдутся. Он адвокат, а она говорит, что знаток дружбы и путешествий. Думаю, ей хотелось бы делать что-нибудь в жизни, но она только не знает, что. Они не несчастны, и поэтому не пытаются сделать других несчастными, распространяя вокруг себя уныние; и, кажется, они не так уж жадны или нуждаются, поэтому не накидываются на всякого, у кого больше, чем у них. Ина и Зек много ссорятся и я не знаю, значит ли это, что они друг друга терпеть не могут или они просто настолько встревожены какими-то другими вещами, что не могут быть довольны друг другом.

— Встревожены чем? — спросила Ханна.

— Думаю, тем, как бы удержаться на своем месте в обществе. Они все, кажется, очень об этом беспокоятся, поэтому не пропускают вечеринок и тому подобное. Да, и я думаю, что Ина хочет переспать с Квентином.

— И ей это удастся?

— Сомневаюсь.

— Почему? Она ему так не нравится?

— Я не думаю, что он вообще как-то ею интересуется.

— Но он пригласил ее на ужин.

— Может быть, из-за Зека. У него инвестиционная компания, и он может заняться деньгами Квентина. Это, может быть, еще одно, о чем он так волновался — сохранить Квентина как клиента. Он попытался и в мои дела влезть, что было весьма странно, посреди ужина. — Что ж, люди пытаются получить твои деньги с тех пор, как ты выиграла лотерею.

— Но он выбрал неудачное время. На самом деле, весь ужин был странный: никто из них по-настоящему не любит других, но все четверо хотят быть поближе к Квентину. Как щенки, которые давятся за место у брюха собаки. — Она помолчала и прибавила тихо: — Я не хочу быть одним из щенков.

— Не замечаю, чтобы ты становилась, — сказала Ханна проворно. — Ты слишком умна. И, кроме того, женщина, которая занялась переделыванием своей жизни, никогда не вытягивает шею, ища кого-нибудь, кто наденет на нее поводок.

— Хорошо сказано, — улыбнулась Клер.

— Значит, ты не в восторге от его друзей.

— Никого из них себе в друзья я бы не выбрала, если ты об этом спрашиваешь. Ну, может быть, Лоррэн. Но я не могу себе представить, как можно с ними проводить много времени вместе.

— А Квентин? Ты с ним еще увидишься?

— Этого сложно избежать: корабль ведь маленький, ты понимаешь, не то что те, на которых умещается тысяча людей.

. — Я не это имела в виду.

— Понимаю. Да, думаю, увижусь. Кажется, мне этого хочется. Мне нравится быть с ним и я снова хотела бы это испытать, я думаю так. Если он захочет, конечно. А может и не захочет. — Она улыбнулась Ханне.

С тобой хорошо болтать. Я сказала им вчера, что ты моя добрая фея.

— Боже правый, как же я дожила до такого? Что же я сделала?

— Только то, что ты и делаешь — мне очень нравится, когда ты рядом.

— Ну, мне тоже нравится быть с тобой, спасибо. Ну, а почему ты не идешь на свою гору? Я прогуляюсь с Эммой.

— Правда? — Клер повернулась, чтобы отыскать дочь. — Черт, — вздохнула она. — Вот сейчас, что мне делать?

Ханна тоже повернулась. Брикс и Эмма стояли посреди узкого тротуара, поглощенные беседой, забывшие об окружавшей их толпе.

— А они красивая пара, — сказала Ханна. — Оба такие высокие, и оба так прекрасны. Да, у них впереди вся молодость и радость! Вот как я всегда хотела выглядеть, но мне никогда не удавалось.

— Да, но что мне с ними делать? — проворчала Клер.

— Прямо сейчас — ничего, разве не так? Я даже представить себе не могу, как бы мы стали тащить Эмму за руку по Кетчикану, или даже принялись ее распекать в центре города. Да и зачем это тебе? Что такого плохого в нем?

— Не знаю, — сказала Клер медленно. — Я просто ему не доверяю.

— Оттого, что не можешь понять его отца? Клер смущенно усмехнулась:

— Это звучит нелепо. Я не знаю. Хотела бы, но не знаю.

— Будет тяжеловато держать их порознь, ты знаешь, насколько я могу видеть, они единственные молодые люди на корабле, и это их толкает друг к другу.

Клер кивнула:

— И к тому же, все это лишь на неделю.

Ханна прищурилась от солнца, наблюдая, как Брикс обнял Эмму рукой.

— И мы ведь доверяем Эмме.

— Это просто потому, что она не встречала раньше никого, похожего на него, — сказала Клер, а затем подумала, что и она никогда раньше не встречала никого, похожего на Квентина. Может быть, поэтому она ощущает себя такой неопытной. Я совсем не такая простушка, как подумали все эти за ужином; думаю, что на самом деле я поумнее их, я просто не болтлива, а это совсем другое.

— Ты уверена насчет того, что видела вчера вечером? — спросила она у Ханны.

— Я уже тебе говорила, да — они пошли смотреть фильм в зале на верхней палубе, и просидели там до тех пор, пока Эмма не отправилась спать. Они вели себя как хорошие дети — я бы не волновалась за них.

— Они не дети, и ты понимаешь это.

Ханна поглядела на них, сквозь движущуюся толпу.

— Я думаю о них, как о своих детях.

— Своих детях? У тебя был не один ребенок?

— Нет, только один.

— И ты собиралась нам рассказать о ней.

— И расскажу; еще куча времени. Ну, а теперь почему бы мне не пройтись с Эммой и Бриксом? Они могут составить мне компанию. А ты, если собираешься лезть на гору, то пора начать: корабль уходит в четыре.

— Ты поглядишь за ней? Спасибо. — Клер нагнулась и поцеловала Ханну в щеку, а потом быстро направилась к тропе на Оленью Гору, в то время как Ханна пробралась сквозь толпу к Эмме.

— Твоя мать полезла на Гору, так что я побуду с тобой немного, — сказала она весело, делая вид, что не замечает уныния в глазах: Эммы и Брикса. — Да, Брикс, Эмма сегодня на ужине будет с нами — безусловно, если захочешь, можешь присоединиться. Будет лекция о Ледниковом Заливе, и туда мы тоже пойдем. Нам надо так много всего узнать и увидеть: кто знает, вернемся ли мы когда-нибудь сюда еще раз?

— Миссис Годдар, — начал Брикс.

— Мисс, — поправила Ханна ласково. Он удивился:

— Эмма сказала, что у вас была дочь. Которая умерла?

— Да. Но я не была замужем. Я думала, что и это Эмма тоже сказала.

— Неважно, — заявил Брикс. — Послушайте, мисс Годдар, Эмма и я вправду хотим побыть одни. Только, что я сказал ей, что люблю ее, и это касается только нас.

Ханна оказалась загнанной в угол. Лишь немногим людям удавалось остановить ее, когда она решала что-либо сделать, но Брикс не оставил ей ничего, за что можно было бы уцепиться.

— Увидимся позже, — сказала Эмма. — Тогда и поговорим.

Может быть, в ее голосе и была малая доля извинения, но она заглушилась ликованием. Глаза у нее сияли. Брикс был рядом, он любил ее, и она не собиралась волноваться о чувствах старухи, которую так отпихнули в сторону.

— Чуть позже я зайду к тебе, — сказала Ханна все еще весело. — Твоя мама тоже захочет с тобой поговорить, ты же понимаешь?

— Понимаю, — Эмма поглядела на Брикса и он, обняв ее рукой за плечи, повернулся вместе с ней, и они пошли. Ханна поглядела им вслед: высокие, уверенные в себе, прекрасные. Какой ловкий юноша, подумала она. Кто бы мог подумать. И такой же, вероятно, его отец. Каникулы получаются непростые. Как удачно, что я здесь, и могу за всем приглядеть.

ГЛАВА 6

Вертолет взлетел со своей площадки рано утром и уже через пару минут был над ледником, который лежал за окраиной Джуно. Под сверкающим солнцем он низко летел над длинной рекой бело-синего, мутного, потрескивающегося льда; река врезалась далеко в долину, через которую прорубалась столетиями. Пилот снизился и посадил вертолет прямо на лед. Гид открыл дверь.

— Не уходите далеко и гуляйте только там, где прочно: здесь встречаются тонкие слои.

Эмма выбралась первой, делая большие шаги в ботинках, которые раздал им гид. Она шла до тех пор, пока не оторвалась от остальных, затем встала и обернулась. Клер и Ханна пошли за ней, и они все втроем принялись созерцать громадную реку льда, который, казалось, подрагивал, пока они стояли. С обеих сторон высились стены темных лиственниц, а над ними поднимались величавые горы, чьи серые утесы впивались в безоблачное небо.

Даже Эмма, которая всю Аляску видела в своей романтической дымке, была потрясена, и впервые, по-настоящему озирала ландшафт.

— Фантастика, — сказала она. — Правда? Совершенно невероятно. Все такое громадное и… чистое. Это странно: я начинаю ощущать себя крохотной, но как будто я часть чего-то действительно огромного. — Она поежилась. — Мне нравится это, быть частью чего-то большого. Я хочу сказать, это не имеет к нам никакого отношения, никто этого не строил и никто не может снести, и этому, должно быть, почти все равно, есть мы здесь или нет: оно будет вечно. А так как я часть этого, то и я тоже буду. В каком-то смысле.

— Очень поэтично, — заметила Ханна. Клер обняла Эмму за плечи:

— Я чувствую то же самое, только не могла сказать так хорошо.

Эмма вспыхнула, ей был приятен этот миг совершенной гармонии с матерью.

— Конечно, всегда приятно найти что-то, что длится вечно.

— Многое длится, — сказала Эмма. — Любовь, например.

— Ох, дорогая, не вечно. Возможно, это и делает ее столь восхитительной, это осознание ее хрупкости. О, посмотри на этого орла, который парит в потоке — он едва шевелит крыльями. Он выглядит так, словно небо принадлежит ему.

Эмма мечтательно посмотрела на орла.

— Брикс видел орлов в Африке.

— Хорошо, — сказала Ханна.

— Он участвовал в сафари. От него в десяти футах стоял лев, он говорит, что слышал, как тот дышит.

Ханна кивнула:

— Со мной тоже такое было. Эмма уставилась на нее:

— Ты была в Африке?

— Очень давно. До того, как туда наехали орды туристов.

— И Брикс взбирался на Килиманджаро, — она с вызовом посмотрела на Ханну.

— Ну, нет, — сказала Ханна дружелюбно. — Я, конечно, на Килиманджаро не взбиралась/

— Брикс сказал, что это действительно очень тяжело, но стоит того. — Эмма пошла обратно к вертолету, не желая больше слышать того, что может задеть уникальность Брикса.

Она пробыла с Клер и Ханной все остальное время в Джуно, гуляла по продуваемым ветром улицам, оставшимся с тех дней, когда здесь был шахтерский лагерь, и мимо современных зданий, чей рост был остановлен лесами и ледником, над которым они только что пролетали и, повсюду, горами. Вся Аляска казалась Клер краем света. Города были зажаты между лесами, горами и водой, и большая часть их, состоящая из старых деревянных домишек, многие на сваях, выглядели такими хрупкими, что дунь ветер чуть сильнее обычного, он смел бы их всех напрочь. Даже здание управления столицей штата в Джуно, с мраморными колоннами, казалось ей миражом посреди пустыни.

Ей нравилась бескрайность этой земли, ее строгость и молчаливость, ошеломляющее изобилие дикой жизни. Ничто здесь не напоминало одомашненные ландшафты Коннектикута. Теперь я знаю, зачем я здесь, думала она, я хотела чего-то дикого и свободного, более впечатляющего, чем все то, что я знала до сих пор.

Но когда корабль двинулся дальше на север и, как ей почудилось, был просто проглочен этой пустыней, она начала ощущать какую-то потерю. Везде, куда бы она ни посмотрела, стояли у перил парочки, или ели вместе, или танцевали, или играли вместе в казино по вечерам. Клер знала, что на корабле еще есть одиночки, но на них она прекратила смотреть уже давно: она видела только пары. Она хотела быть частью одной такой. Она хотела видеть себя в этой стране великанов вместе с любимым мужчиной.

Эмма так и делала. Она сообщила Клер, что влюблена в тот же вечер, когда Клер взбиралась на Оленью Гору.

— Я люблю его, а он любит меня, — сказала она. Ее глаза расширились от восхищения Бриксом и своими собственными чувствами. — И мы хотим быть вместе, а почему нам нельзя? Что в этом такого ужасного? Было бы ненормально, если бы я хотела быть с тобой и Ханной все время, а не с Бриксом.

— Это правда, — сказала Клер с улыбкой. Она наблюдала свою дочь, когда она ходила с Бриксом по палубе до полуночи в бледно-голубой шифоновой блузке и короткой юбке, с вьющимися волосами, раздуваемыми ветром.

— Какой он? — спросила она.

— О, он такой замечательный. Он очень умный, и милый, и он побывал всюду и все переделал, но во многом он все еще маленький мальчик, и ему так нужна любовь… У него никогда по-настоящему не было матери, а были только все те женщины, на которых.женился его отец. И у него никогда, никогда не было семьи.

— У него есть отец, который о нем заботится. Эмма покачала головой.

— Я не думаю, что Квентин вообще о нем заботится, и не только из-за того, что рассказывал Брикс. А Брикс к нему как-то так относится… то есть, конечно, он его любит, но он и очень зол на него, потому что чувствует, что его как будто лишили очень многого, когда он еще только рос; отца часто рядом не было, а были все эти жены, и Брикс никогда точно не знал, кому он принадлежит. Но потом, ты понимаешь, под всей этой злостью — и его такой чванливостью — я думаю, он в восторге от своего отца, и ужасно хочет, чтобы тот гордился им, и, мне кажется, хочет быть на него похожим. Он мне этого не говорил, я только так думаю. А Квентин с тобой о нем говорил?

— Немного. И думаю, что ты очень наблюдательна.

Глаза Эммы снова расширились:

— Правда?

— Наблюдательна и умна. Но мне кажется, тебе следует быть осторожней и не очень увлекаться. Я знаю, ты думаешь, что его любишь, но…

— Я на самом деле его люблю! — крикнула Эмма.

— Хорошо, на самом деле. Но молодой человек с большой злобой, наверное, не может любить полно, или даже обращаться с тобой так, как ты этого хочешь. Так, как ты этого заслуживаешь. Злоба не оставляет много места для любви.

— Я могу изменить это. Я могу сделать его не таким злым. Я могу сделать его счастливым.

Клер уловила отзвуки своих собственных слов в возрасте Эммы:

— Нелегко изменить человека — я бы на это не рассчитывала. Просто будь немнег.о непредусмотрительней и тогда станет чуть легче, если все обернется не так, как ты хочешь. Ты не должна проводить с ним каждую минуту, и не должна спать с ним.

— Я и не спала.

— Хорошо.

— Но что с того, если бы и спала? Что в этом было бы ужасного? Мы два взрослых человека; мы не дети и не дураки — и сами можем о себе позаботиться.

— Эмма, мы столько раз об этом говорили…

— Мы бы не делали ничего глупого: я не собираюсь получить СПИД.или что-нибудь в этом роде.

— Это не единственное, о чем я беспокоюсь; я беспокоюсь, как бы тебе не причинили боль, и я думаю…

— Ты вечно беспокоишься! Ты всегда толкуешь о том, что надо быть осторожней и… предусмотрительней. Ты так занята своим беспокойством, что даже не живешь! Я хочу сказать, что это было замечательно, когда ты работала и заботилась обо мне одна, но ведь это все. Ты никогда никуда не выезжала, и не заводила новых друзей и не имела любовников и так далее: ты просто проживала каждый день, но не жила! Теперь ты можешь делать все, что хочешь, потому что ты богата, но теперь ты старая… — Она увидела, как у Клер поднялись брови. — Ну, не совсем старая, я не это хотела сказать, но и не молодая ведь — то есть, я полагаю, ты среднего возраста — и я не собираюсь ждать, когда тоже стану среднего возраста или старой; я собираюсь жить сейчас, пока молода. Я не хочу быть как ты, я хочу быть собой, и делать все, и жить!

Клер сидела тихо, глядя на ее сжатые руки. Слова Эммы ударяли по ней, как глыбы свинца. Эмма никогда так с ней не говорила: она всегда была спокойной, и послушной, и милой. Нет, конечно, время от времени она становилась капризной и упрямой, но даже тогда Клер чувствовала, что они были как сестры, а не как-то иначе. У других матерей были неприятности с дочерьми, но у Клер никогда не было даже маленьких проблем. До сих пор. Она глубоко вздохнула:

— Я не говорю тебе, что надо не жить. Я думаю, у тебя и так была прекрасная жизнь, и может быть не менее прекрасная жизнь без Брикса Эйгера в ее центре. Эмма, мне кажется, что если ты слишком увлечешься им, то это будет твоей ошибкой: у меня просто такое чувство.

— Но это твое чувство, а не мое! Ты так думаешь только потому, что мой отец тебя бросил, поэтому и меня должны бросить.

— Нет, я не так думаю. Кроме этого есть еще много другого, много способов причинить боль. Я не хочу, чтобы ты совершила ошибку, из-за которой будешь потом страдать…

— Ты не можешь удержать меня от всех ошибок в мире: это невозможно. Так что оставь мне мои ошибки! Ты делала что хотела — тебе повезло, что у тебя не было родителей, которые говорили…

— Повезло?

— Ой, извини, извини, я не это имела в виду. Я только хотела сказать, что никогда не отговаривали тебя от замужества.

— Друзья отговаривали — я не слушала. Не могу сказать, что жалею о том, что вышла за Теда, потому что у меня есть ты, но если бы мои родители были бы живы, то они могли мне помочь принять другое решение.

— Ты бы и их не слушала, — сказала Эмма самоуверенно. — Ты бы все равно сделала так, как хотела, так, как…

— Как ты?

— Ты должна доверять мне! — закричала Эмма.

— Я и доверяю. Но время от времени мы можем воспользоваться чьей-то помощью, кто-то нам может сказать, указать другое направление или просто посоветовать… Когда Ханна делает это, я ей благодарна.

— Ханна вмешивается, — сказала с презрительностью юности Эмма. — Она мне нравится, но ей надо знать, когда следует заниматься своими делами, а не чужими.

— Она живет с нами. Мы одна семья. И если Ханна заботится о нас и думает, что наши дела и ее, то мы должны быть благодарны. Это большой мир, но только немного людей действительно могут помочь.

— Но я — не ее дело, — сказала Эмма упрямо. — Я просто хочу, чтобы она оставила меня в покое.

Клер поняла, что это и к ней тоже относится, и как всегда с Эммой, в конце концов отступила:

— Мы обе оставим тебя в покое, если это то, чего ты действительно хочешь. Но мне бы хотелось тебя видеть хоть иногда на этом корабле: мне кажется, что было бы хорошо, если бы мы чуть-чуть, но путешествовали бы вместе.

— Конечно. — Затем, внезапно встревоженная тем, как неосторожна она была по отношению к чувствам своей матери, она сказала: — Я тоже этого хочу. Мне нравится делать что-то вместе с тобой. Ты знаешь это. Помнишь, как у Симоны? Мы здорово повеселились. Мне очень нравится быть с тобой.

Итак, Эмма присоединилась к Клер и Ханне в Джуно и провела с ними весь день. Но на следующий, их пятый день на Аляске, она и Брикс были вместе с того самого момента, как корабль вошел в Ледниковый Залив в шесть утра. Клер видела их весь этот долгий день, они все время были рядом друг с другом, их плечи соприкасались, руки переплетались, или Брикс обнимал Эмму за плечи. Впервые Клер позавидовала дочери. Она помнила еще ту искристую ясность мира, когда любовь и любовное возбуждение наполняли каждое чувство, и ей снова захотелось, чтоб кто-нибудь обнял ее за плечи. И это заставляло ее думать о Квентине. Но они не говорили с того вечера, как она ушла от него с палубы, и Клер не могла заставить себя подойти к нему. Может быть, Эмма права, думала она, после стольких застойных лет она, вероятно, уже и не знает, как нужно жить, и даже не знает, как начать.

Корабль плыл по гладкой как зеркало воде, отражающей чистое, лазурное небо. Они уходили все глубже в залив, мимо старых лесов из елей и тохти, навстречу новым лесам ольхи, а затем, в самом дальнем конце, полям из трав и мхов. Натуралисты из службы парка, которые поднялись на борт в Бартлетт-Коув, расхаживали по кораблю, все объясняя и помогая пассажирам засечь бурых медведей, горных козлов и китов. Все были на палубе с готовыми камерами, и урчание судовых двигателей и бормотание сотен голосов сливались в одно, в некий гулкий звук, как будто бы они оказались внутри огромной бутылки из ледников, чьи зазубренные стены достигали нескольких сотен футов в высоту. Внезапно с грохотом, похожим на пушечный выстрел, кусок льда величиной с дом отломился от ледника и свалился, почти в замедленном движении, прямо в залив. Брызги воды и льдинки взвились на сотни футов вверх, и хлопнули, как гром, вниз, образуя длинные волны, которые прокатились по заливу, вздымая корабль.

Клер чувствовала себя отдаленной от всего этого. Она слышала взволнованные голоса вокруг, щелканье камер, звяканье фарфора, когда официанты разносили соки и кофе по палубе, и бормотание Ханны о том, как все было грандиозно, но резкие слова Эммы все еще звучали в ушах, и она продолжала думать, какое она место занимает в жизни дочери. Они пробыли на Аляске только чуть больше половины недельного круиза, а она внезапно перестала понимать, зачем она здесь, или зачем ей быть где-то еще. Ее жизнь казалась такой случайной, без поэзии или разумности: она купила лотерейный билет, маленький клочок бумаги, и вот теперь все, что было прежде, не будет никогда снова. Если бы она заработала эти деньги, или унаследовала бы состояние, все имело бы больше смысла. Но нет, она чувствовала, как ее несет по течению.

Никогда ей не придется работать, или смотреть за Эммой, которая будет в колледже. У нее целый штат людей, которые выполняют ту домашнюю работу, которую раньше выполняла она, а остальным занимается Ханна. Как заполнить время человеку, которому не над чем работать? Или ей путешествовать без конца? Или встречаться с людьми, на которых ей наплевать, но которые, как кажется, знают секрет этой жизни, который Клер раньше и не старалась понять?

И от этого она снова начинала думать о Квентине. Они не разговаривали уже три дня. Она видела его с остальными в обеденной зале и в комнате для коктейлей, но их взгляды не встречались. Она видела, как одной ночью Ина и Зек танцевали в баре, Ина, эффектная в зеленом шелке, и Зек, с чуть распущенным галстуком и блестящими золотыми запонками, и они выглядели счастливыми и нежными друг к другу. Ина помахала Клер, как будто они были старыми друзьями, но к ее столику они не подошли. Лоррэн остановилась поболтать однажды утром за завтраком, сказала, что им неплохо бы побывать вместе на одной из экскурсий на берегу, но это ни во что не вылилось. Казалось, что они закрыты для Клер теперь, пока Квентин снова не введет ее в их жизнь, а так как дни шли, а он, похоже, не собирался это сделать, то и их жизнь становилась для Клер все более желанной — волнующей и деловой, и экзотичной, даже со всеми этими перебранками и злобой, и ударами в спину.

Итак, виды Ледникового Залива проплыли мимо нее, пока она была поглощена своими мыслями и поисками Квентина; но не найдя его, она принялась смотреть на Эмму, и Брикса с расстояния, и за этим провела весь долгий день.

— Ты была так молчалива — волновалась за Эмму? — спросила Ханна. Они пили в комнате для коктейлей перед тем, как переодеться к ужину.

Клер слабо улыбнулась:

— Она сказала, что я волнуюсь слишком много. А еще сказала, что я старая и не жила. Она думает, что у меня нет мужества, или может быть, умения, чтобы жить по-настоящему, а не проживать каждый день.

— Дорогая, она еще молода и полна всяких убеждений, многие из которых неверны.

— Какие?

— Ты сама можешь ответить, моя дорогая. Твое мужество, во-первых, ты знаешь, что ты не робкого десятка. И твое умение, во-вторых. Ты добилась так многого, и все сама, ты всю свою жизнь себе сделала. У тебя есть друзья, у тебя есть профессия и ты собираешься добиться еще большего. — Клер молчала. — Ну, так и в чем проблема? Только Эмма? Или это Квентин? Ты с ним больше не говорила?

— Нет. Но это неважно.

— Конечно, это важно. Тебе он нравится, ты им была заинтригована, ты хотела с ним встречаться. Я полагаю, во всем этом есть светлая сторона, в корабельных романах столько банального, что ты, вероятно, была просто раздосадована, обнаружив, что попалась на это.

— Я нечто подобное сказала Эмме, и она не обратила внимания.

— Она уяснит это сама. Круизы штука мудреная, я это знаю. Они как прекрасная сказка, но как определить, что истинно и важно в отношениях, когда ты в искусственной атмосфере? Вот мы плывем мимо ледников, которые разваливаются на куски, в то время, как мы сидим в бархатных креслах, пьем французское вино и едим бутерброды с икрой. Разве это реально?

— Откуда ты знаешь, что круизы мудрены?

— Ну, так случилось, что однажды я побывала в одном. Они все похожи, где бы ни случались — роскошные оранжереи, которые не имеют ничего общего с тем, что мы делали, к примеру, на прошлой неделе, и что будем делать когда вернемся домой.

— И у тебя был корабельный роман?

— Да. Жаркий и тяжелый. Мне было восемнадцать, а ему пятьдесят, женатый итальянский промышленник с семью детьми — о, такой респектабельный, достойный мужчина, если может так быть. Я в те дни была милой девочкой, и он убедил меня, что я принцесса из сказки, нимфа, плывущая через рай. Мы были в Средиземном море, и я не видела за весь круиз ничего, кроме него. Я все еще ощущаю его руки на талии, забрасывающие меня в постель.

Клер поглядела на Ханну с изумлением:

— А где была его жена?

— На корабле, с тремя из их детей. Они все время были на другой палубе. Я уверена, что он и она уже давно заключили договор — только за счет этого браки и держатся. Но тогда я была убеждена, что он бросит ее, как только мы вернемся в порт. Как же он мог говорить такое, и касаться меня так, и глядеть, как он все время на меня глядел — Боже правый, эти итальянские глаза, как тающий шоколад — и вернуться к своей жене? В любом справедливом и надежном мире, такого не могло произойти. Но, конечно, именно так он и сделал. Даже не оглянувшись и не бросив ни одного романтического взгляда сожаления.

Наступило молчание. Клер допила вино и поставила стакан. Она вспомнила себя, восемнадцать лет назад, как она стояла у телефона, с пересохшим от страха горлом, и как безумная обзванивала всех, кого знала, кто хоть что-то мог подозревать о том, где Тед, кто видел его последние сутки, кто мог с охотой посоветовать ему возвращаться к жене и ребенку, которого она носила. Никто не знал, где он. И, насколько помнила Клер, он тоже не оглянулся и не бросил романтический взгляд сожаления. И она никогда его больше не видела.

— Ты видела его потом хоть раз? — спросила она Ханну.

— Никогда. Это такая старая, банальная история, и очень долго, когда я уже пришла в себя после нее, я стеснялась ее кому-то пересказывать. Но теперь я смотрю на нее как на одну из сказок Гримм — юная принцесса и рогатый бык, который так и не превратился в принца. Женатые мужчины без совести похожи на диких быков вне загона: их нельзя остановить разумными речами, они становятся неистовыми, и сметают все на своем пути, и никогда не оглядываются, чтобы посмотреть, какой ущерб они нанесли.

У Клер вырвался смешок. Она уже давно пришла в себя от истории с Тедом, но ей все еще было неприятно о ней вспоминать.

— А как много времени тебе потребовалось, чтобы прийти в себя?

— О, несколько месяцев. Почти год. Я была уверена, что умру. Буквально. Я думала, что, должно быть, это моя вина — я сделала или, наоборот, не сделала чего-то, что могло заставить его решиться — и я чувствовала, как будто задыхаюсь от отчаяния, такое чувство потери и мертвой пустоты, что я и вправду думала, что мое тело не выдержит этого и все скоро кончится. Не то, чтобы я думала о самоубийстве, для этого мне не хватало воли. Просто я не понимала, как человеческий организм может существовать, настолько полным тоской и ненавистью к себе.

Да, да, так это и было. И длилось до тех пор, пока не родилась Эмма. Кажется, именно поэтому я и держалась так близко к дому все эти годы. Никаких приключений, ничего, в чем я бы не была уверена. Даже любовные связи кончались тепловатым, равнодушным тупиком, и я всегда знала это.

— Но мой организм выдержал, — сказала Ханна. — Разве не удивительно, насколько мы крепкие на самом деле? И постепенно я все это пережила и снова начала путешествовать. В те дни я много объездила. — Появился официант и она подняла глаза. — Мне, на этот раз, водки. И еще стакан вина для моей подруги. — Она снова повернулась к Клер. — Зачем я продолжаю, как будто это что-то новое для тебя? У тебя было даже хуже — ты была с Эммой. Мой роман выглядит хилым в сравнении.

— Несчастье никогда не мало. Оно всегда больше нас, по крайней мере до тех пор, пока мы не сможем на него оглянуться и превратить его в сказку Гримм.

Ханна широко улыбнулась:

— Мне это нравится. Приятно слышать, как ты произносишь мудрые слова.

— Ох. — Как странно, подумала Клер — раньше такого не случалось. Не то, чтобы у нее не возникали мысли о том, что люди делают и почему они это делают — таких мыслей было навалом. Но она всегда держала их при себе, потому что не верила, что кто-нибудь найдет их интересными. Но Ханна улыбалась. Может быть, я в этом не хуже других, подумала Клер. — Вероятно, это заразно, — сказала она весело Ханне. — Я, должно быть, подхватила это от тебя.

Прибыли их напитки и Ханна подняла свою рюмку:

— За твое здоровье и счастье и за мудрые слова. Я хочу, чтобы ты знала, как мне здесь хорошо. И как я тебе благодарна. И я надеюсь, что тебе хорошо тоже.

— Конечно.

— Но… — Ханна поглядела на нее, — этого недостаточно.

— Это больше, чем у меня когда-либо было. Я удовлетворена.

— Ну, ты не должна бы. Ты должна всегда хотеть от жизни большего, Клер. Почему ты так спешишь объявить себя удовлетворенной? Знаешь, что ты делаешь? Ты относишься к себе, как к картине: ты делаешь себе рамку — круиз, Аляска, Ханна в качестве компаньонки — и вешаешь все это на стену, вот оно, застывшее, неизменное и законченное. И совершенно нет места для неожиданностей. Ты для этого слишком молода, такое для людей моего возраста. Я очень тронута и ценю, что тебе нравится мое общество, и надеюсь, что ты будешь так же ко мне расположена еще долго, но если тебе хочется узнать других людей — Квентина Эйгера, например — то почему бы тебе не пригласить его выпить после обеда? Он тебя уже один раз приглашал, может быть, теперь твоя очередь.

— Я не могу этого. И кстати, разве не ты мне говорила только несколько минут назад, как банальны корабельные романы?

— А разве это должно быть романом? Я сказала, если ты хочешь узнать его.

Клер покраснела:

— Это не станет романом.

Ханна допустила и это. Она ничего не сказала, когда Квентин зашел в зал вместе с Лоррэн и Оззи Термэн после ужина и приветливо кивнул ей и Клер, или когда они увидели его за завтраком на следующее утро с незнакомой женщиной. И к тому времени, когда они достигли после полудня Вальдеса, последней стоянки перед Анкориджем, где круиз заканчивался, Ханна уже говорила о том, что им нужно сделать в новом доме, когда они вернутся в Уилтон, и о других путешествиях, в которые было бы очень интересно отправиться осенью, когда Эмма уедет в колледж, как будто она уже покончила с Аляской и воображала, что Клер тоже.

В Вальдесе пассажиры разбрелись по разным сторонам, к ледникам и каньонам, к водопаду по имени Вуаль Невесты, а Эмма с Бриксом отправились на экскурсию на плотах с гидом, с последующим ужином в городе. Ханна пошла исследовать город, и вместе с ней погруженная в меланхолию Клер. Круиз уже почти закончился и она испытывала разочарование. Она точно не знала, чего ожидала от него прежде — вероятно волнения, романтики, волшебства — но тогда ей следовало выбрать место поэкзотичней, чем Аляска. Может быть, я не создана для волшебства и романтики, думала она, и даже для волнения. Но тогда, что хорошего во всех этих деньгах? Казалось, что они изменят мою жизнь и меня саму. Они должны были изменить меня, для этого и деньги — превращать нас в таких людей, какими мы не могли стать будучи бедными. И пока она брела вслед за Ханной по Вальдесу, настолько далеко от блистательных европейских столиц, насколько это возможно, ее меланхолия только росла. Может быть, я именно из тех людей, с которыми никогда не происходит ничего волнующего, размышляла она, что бы они ни делали. Это была удручающая мысль.

— Я никогда так много времени не проводила, думая о себе самой, — сказала она Ханне позже, за ужином. — Это невероятно эгоистично. И должно быть, все из-за денег. Я раньше думала о чем-то основном, вроде еды и жилья, а теперь только о том, что же мне следует делать. И удивляюсь, почему же я этого не делаю. Где, как ты думаешь, Эмма? Я сказала ей возвратиться к половине девятого.

— Я ее не видела, — Ханна встретилась глазами с Клер. — Но, конечно же, они на корабле — они же знают, что он отходит в девять. Вероятно, они где-то на палубе — ты же знаешь, как всем нравится смотреть за тем, как команда готовит отплытие.

— Да, я думаю ты права. — Но Клер начала ощущать то самое знакомое чувство, будто что-то обрывается внутри, ослабляющий страх, который приходил каждый раз, когда Эмма поздно возвращалась со свидания. — Но тебе не кажется, что ей следовало отыскать нас, хотя бы для того, чтобы показать, что она вернулась.

— Она сейчас немного эгоцентрична, — нежно сказала Ханна.

— Да, но может быть, их вовсе здесь нет. Может быть, что-то случилось.

Клер подняла голову, обнаружив, что к ним идет Квентин.

— Я ищу Брикса, — сказал он. — Вы его не видели?

— Нет. Мы как раз волновались, где они могут быть. — Она отодвинула стул и встала: — Я пройдусь по палубе…

— Я уже там искал. И во всех других открытых местах. — Не спрашивая, он взял стул и сел.

Страх Клер раздулся до невероятности, сердце начало колотиться.

— С ними что-то случилось.

— Не так уж много чего может случиться в Вальдесе. — Но они плыли на плоту.

— Брикс сказал мне, что там будет гид. А гид никак не заведет их в опасное место и не вернет их поздно.

— Разве они не планировали поужинать в Вальдесе? — спросила Ханна.

Квентин бросил на нее быстрый взгляд:

— Да. Брикс не сказал мне, куда они пойдут.

— Вероятно, мест не так много, — сказала Клер. — В подобном городке. Мы можем обзвонить все рестораны и выяснить, где они были и когда ушли?

— Мистер Эйгер? — капитан корабля стоял около столика. — Нам позвонили для вас. Мистер Брикс Эйгер.

— Где он?

— И также для миссис Годдар от Эммы Годдар, если вы знаете, кто это…

— Да, — сказала Клер. — Это моя дочь.

С ней все в порядке. С ней все в порядке. Не утонула и не была похищена или убита где-то в лесу, не потерялась. С ней все в порядке.

— Где они? — снова спросил Квентин.

— В Вальдесе. Молодой человек сказал, что они опоздали на корабль и теперь в отеле Вестмарк Вальдес. Вы понимаете, мистер Эйгер, и миссис Годдар…

— Вы должны дать нам телефон, — перебил его Квентин.

— Ваш сын сказал, что вам не стоит волноваться. Вы понимаете, мистер Эйгер и миссис Годдар, это очень серьезно. Мы, конечно, объясняем пассажирам, что всегда отплываем точно по расписанию и что это их, обязанность приходить на корабль вовремя, а не наша — разыскивать их, но я знаю, что юная леди несовершеннолетняя, и это приносит нам много проблем.

— Я позабочусь об этом, никаких проблем не будет, — Квентин встал. — Я собираюсь позвонить Брик-су, — сказал он Клер. — Хотите пойти со мной?

— Да. Я зайду позже к тебе в каюту, — сказала она Ханне, и затем отправилась за Квентином в его каюту.

— Дурак проклятый, — бормотал Квентин. — Чертов дурак: ему следовало знать.

— И Эмме тоже, — сказала Клер.

— Он старше. Он отвечал за нее.

Клер промолчала. Конечно, Брикс отвечал за нее. И Эмма, желая посвоевольничать перед матерью и Ханной, могла отправиться за Бриксом Эйгером в любое место, потому что думала о нем, как о каком-то совершенстве.

В гостиной Квентин сел за стол, позвонил в отель Вальдеса и попросил Брикса.

— Садитесь, — сказал он Клер, которая застыла посреди комнаты.

— Я хочу поговорить с Эммой, — сказала она.

— Привет, пап, — сказал Брикс из Вальдеса. Его голос слегка дрожал и он говорил громко, пытаясь скрыть это. — Я извиняюсь, я тут немного спятил…

— Что, черт возьми, происходит? — потребовал Квентин.

— Ничего, пап, мы опоздали на корабль, вот и все. Я не знаю, как это случилось; мы ужинали и я думал, что у нас еще куча времени в запасе. Да ведь ничего страшного: мы завтра утром наймем самолет и встретимся с вами в Анкордиже.

— Как?

— Пап, я об этом позабочусь. Или самолет, или вертолет. Они тут везде: люди так и передвигаются. Денег достаточно, кто-нибудь подвезет нас до Анкориджа. Это всего около сотни миль, я узнавал. Никаких проблем, пап, не волнуйся за нас.

— Ты отвечаешь за эту девушку. Это ты понимаешь?

— Боже, пап, конечно. Она в порядке. Все отлично. Тебе не о чем беспокоиться. Встретимся завтра в аэропорту.

— Я рассчитываю, что ты прибудешь раньше нас. Я не собираюсь переносить полет до дома ради тебя. Это ясно? Ты должен быть в Анкоридже до девяти.

— Пап, послушай, я постараюсь сделать это как можно быстрее…

— До девяти. И никак иначе. Где Эмма?

— В своей комнате.

Квентин поднял брови. Он собрался что-то сказать, но потом одумался. Поглядел на Клер:

— Эмма в своей комнате, попросить оператора соединить с ней?

Клер встретилась с его глазами:

— Да, спасибо. — Она взяла аппарат, который претянул ей Квентин и села за его стол, слушая все повторяющиеся гудки.

— Привет, что, долго звонило? — сказала Эмма. — Я была в душе.

Клер вслушалась в голос дочери, медленный, чувственный, чуть сонный. Это был голос любовницы. Она едва узнала ее.

— Эмма, — сказала она.

— Мама? А, ты получила наше сообщение. Я собиралась звонить тебе, как только выйду из душа. Я не могла поговорить с тобой раньше, потому что Брикс не хотел беседовать с отцом и просто оставил сообщение для вас обоих. Но, по крайней мере, ты узнала, где я.

Не ругай ее: сейчас не время.

— Ты заставила нас поволноваться, — сказала Клер, стараясь, чтобы это прозвучало легко.

— Знаю, знаю, извини. Я знаю, что ты волновалась. Я вправду очень сожалею. Я не знаю, как это случилось; мы были в этом «Тотем Инн» — там огонь в камине, было так тепло и уютно, и мы просто с голоду умирали, и замерзли, конечно, после плота, и сначала было, семь тридцать, а потом вдруг — больше девяти. Это не вина Брикса, ты не можешь его осуждать: это просто случайность. Брикс сказал, что мы встретимся завтра в Анкоридже, он обо всем позаботится. Я правда извиняюсь, я знаю, как ты беспокоилась, но со мной все отлично, не о чем волноваться. Мы просто вернулись поздно, и корабль уже отплыл. Я хочу сказать — мы его даже видели — разве это не невероятно, что солнце светит так поздно? То есть, было больше девяти, а светло, как днем — и поэтому мы видели, как вы отплывали, но ничего не могли поделать. Ведь капитан ради нас бы не вернулся. Я очень разволновалась, пока Брикс не сказал, что он возьмет билеты на самолет или вертолет и мы встретимся с вами завтра. Так что все отлично, и я отлично, и не о чем беспокоиться. Мне очень жаль, что я заставила тебя понервничать, но мы же это не нарочно, и, кстати, никакой трагедии здесь нет; ты понимаешь. Это с каждым может случиться. Наверное, так часто и происходит.

Пятьсот девяносто восемь других пассажиров вернулись вовремя, подумала Клер, но вслух этого не сказала. Она слушала возбужденное чириканье Эммы и размышляла, какой же секрет она старается скрыть. Ей хотелось знать, закрыта ли дверь в ее комнату и останется ли она закрытой. Но способа это выяснить у нее не было.

— Я буду ждать тебя завтра в аэропорту, — сказала она. — Я рада, что у тебя все в порядке. Спокойной ночи, дорогая.

Квентин был около бара:

— Стакан вина? Или чего-нибудь покрепче?

— Вина, спасибо.

Он налил себе скотч и протянул ей стакан вина, а затем сел на кушетку.

— Я рад вас видеть. Я скучал по вам. Клер не слушала его.

— А не мог бы Брикс спланировать что-то в этом роде?

— Мог. Но только если он был с согласной на это девушкой. Эмма такая?

— Я так не думаю. Эмма любит, чтобы было по ней, но она не особая искательница приключений. Я не думаю, чтобы она сделала что-нибудь подобное. А Брикс привезет ее утром в Анкоридж?

— Да. За это ручаюсь. А мать Эммы любит приключения?

Клер поглядела на него долгим взглядом.

— Не знаю.

— Мы можем это выяснить. — Он подошел к ней и взяв за руку, сдернул со стула, так, что она оказалась стоящей рядом. — Я думал о вас все это путешествие, Клер: я скучал. Однажды я сказал вам, что вы милая женщина и умная, а вы ушли от меня, и я так и не понял, что же вы хотели услышать. — Его лицо было так близко. Клер попыталась проникнуть внутрь него и понять, что было за глазами, но они были гладкие как стекло, как вода в Ледниковом Заливе — отражали ее лицо, но ничего не открывали. — Так хорошо, — пробормотал он, и обхватив ее лицо руками, поцеловал ее, открывая ее губы своими.

На этот раз поцелуй был горячим, с настойчивостью, которой в нем не было раньше. В Клер пробудились старые страхи. Она обвила Квентина руками, а он прижал ее ближе к себе, положив руку ей на грудь и настойчиво действуя языком у нее во рту. У Клер закружилась голова от желания. Она очень давно не была с мужчиной, но в этом было что-то большее: она хотела именно Квентина, со всей его запутанностью, со всем тем, что она не понимала в нем, даже с тем, что ей не нравилось. Ее влекло к нему, так же как и его друзей, и она раньше не осознавала, как была возбуждена рядом с ним, и какое одиночество испытывала, когда он не замечал ее все последующие дни. Все это время она думала, что поглощена дикой красотой Аляски, а на самом деле, видимо, желала его, и взвинченная до крайности, ждала.

Вот почему он сторонился ее четыре дня, так он поступает с неуверенными в себе женщинами. Заставляет их жаждать его еще до того, как он делает хоть какое-то движение в их сторону.

Она выскользнула из объятий и отступила назад до стола. Она хотела его так сильно, что вся дрожала и при этом злилась, сознавая под всей своей бурей желаний, что если в этот раз ему все удастся, то последующие встречи будут проходить как он захочет. И, вероятно, они не понравятся ей так сильно, как эта.

— А теперь что такое. — Квентин был недоволен, но больше изумлен, чем сердит, и Клер поняла, с внезапным приливом гордости, что он не может ее постичь и это его тревожит.

— . Я не верю в корабельные романы, — сказала она. — Они похожи на добрую сказку, но совершенно невозможно разобраться, что истинно и важно, когда вокруг все так искусственно. — Спасибо, Ханна, сказала она про себя. — Это одна из причин, по которым я волнуюсь за Эмму.

Воцарилось молчание. Квентин пошел к бару и налил себе.

— Еще вина? — спросил он.

— Нет, спасибо.

Он снова уселся на кушетку, положил руки на спинку и вытянул вперед ноги, скрестив их в лодыжках. Он расслаблялся, но по-прежнему излучал силу, и его фигура словно подавляла все в комнате:

— Что истинно и важно в нас, Клер, так это то, что мы нравимся друг другу, мы тянемся друг к другу и хотим друг друга. И будь вы хоть чуточку поавантюрней, не было бы никаких препятствий делать то, чего нам хочется. Так что может быть важнее? Какая вам нужна другая истина?

— Я хотела бы знать, какое ко всему этому имеют отношение ледники, — сказала Клер просто.

— Ледники, — повторил он.

Его тихий голос снова вскружил ей голову, но она справилась с собой и продолжала, надеясь, что он поймет:

— Все в этом путешествии так ново для меня, что я просто не могу перечувствовать все сразу. Может быть, это значит, что я не рисковая, а может быть, только то, что я не знаю, вдруг вся эта невероятная красота заставляет нас видеть более прекрасным и волнующим и желанным каждого другого человека.

— А Ина показалась вам красивее, после того, как вы глядели на ледники целый день?

Она улыбнулась:

— Нет.

— А Зек показался желанным? У нее вырвался смешок:

— Нет.

— А я — да. — Да.

— Что ж, это честно. Так что происходит что-то другое.

— Думаю, да. Мне кажется, это я сама. Прямо теперь я так многого в себе не понимаю. И я думаю, будет лучше подождать, пока я не пойму, что для меня важно, а что нет.

Он выдохнул с долгим вздохом:

— Если вы не знаете, что важно, позвольте мне рассудить. Если это действительно для вас так ново — вы же не путешествовали? Никогда?

— Никогда.

— Невероятно, в наши дни все путешествуют. Ну, итак, вы жили всю жизнь в маленьком городке и растили дочь и, я подозреваю, прочли много книг. Вы ничего не знаете о мире, так как вы можете понять что-то о себе, или о себе и обо мне? Вам стоит пойти со мной, куда бы я ни повел, и открыть тот мир, который вы никогда себе и вообразить не могли, и стать такой женщиной, какой стать и не мечтали. Даже со всеми вашими деньгами вам одной это не удастся. Один из нас должен управлять нашей дружбой, Клер, и этим одним не можете стать вы, потому что не знаете, как. Я думаю, вам это понятно.

Конечно, понятно. Я просто не знаю, как это делается.

— Мне просто нужно подумать об этом, — сказала она, надеясь, что слова прозвучали уверенно и сильно.

— А если вы упустите шанс, со мной?

Она поглядела на него твердо:

— Тогда я никогда этого не узнаю.

— Но так нельзя. — Он прошел к двери и открыл ее: — Спокойной ночи, Клер.

Она снова разозлилась. Не сказав ни слова, она прошла мимо него и вниз по коридору на другую сторону корабля к своей каюте. Черт возьми, думала она, чего я боюсь? Почему я не могу легче относиться к подобным вещам, менее серьезно, почему я просто не могу повеселиться?

Ты должна всегда хотеть от жизни большего, Клер. Зачем ты так спешишь объявить, что удовлетворена?

— Ну, я не удовлетворена, ответила она про себя Ханне, заходя в свою каюту. И не знаю, когда буду, при таких условиях. Она посмотрела на закрытую дверь каюты Эммы. Может быть, я делаю все это только потому, что надеюсь, что и Эмма делает так же. Наверное, я спрошу ее завтра утром. Я ускользнула из кровати Квентина, а ты ускользнула из кровати его сына?

— Мама звонила, — сказала Эмма, открывая дверь и пропуская Брикса.

— Мой отец тоже. — Он положил руки ей на талию. — Все отлично. Я нашел пилота, он захватит нас в семь. Боже, я по тебе соскучился. Я не видел тебя два часа. — Эмма доверчиво, как ребенок, подняла голову, и он поцеловал ее. — Ты так прекрасна. Что это на тебе?

— Постельное покрывало. Я принимала душ и выстирала кое-какие свои вещи, теперь они сохнут.

— Ох, — он поглядел на себя вниз. — Думаю, я не представителен.

Она рассмеялась, влюбленная в эту встревоженную нахмуренность его бровей, в робкое звучание его голоса.

— Конечно, ты представителен. Мы же не собираемся выходить?

— Боже, конечно, нет, я хочу остаться здесь. Но мне хочется произвести на тебя впечатление.

— Тебе удалось, — сказала Эмма очень тихо.

— Хорошо. — Он снова привлек ее к себе. — Ты так прекрасна. Моя самая прекрасная куколка.

Эмме стало немного неприятно. Она не куколка. И не его. Но руки, которые обнимали ее, были такими сильными и ей было так тепло и безопасно в их кольце, а он целовал короткими поцелуями все ее лицо, что она закрыла глаза, ощущая, как растекается, будто вдруг стала маленьким, чистым потоком, сливающимся с мощной рекой — Бриксом. Ведь он любит ее. Он так заботился о ней, когда они оказались одни в чужом городе. Все остальное неважно.

Брикс засунул руку под покрывало, которым Эмма себя обернула и начал его открывать. Не задумываясь, Эмма подняла руки и положила их на его торопливую кисть, останавливая.

— Эй, — сказал он мягко, — это я, Брикс, ты помнишь?

Она поглядела на него.

— Слушай, куколка, сколько раз подобное уже происходило? Это же должно случиться, правда? Нас здесь двое на краю света, и мы совсем одни. Только мы, и все для нас. Мы же не можем превратить этот вечер в самый обыкновенный. — Эмма молчала, и он нахмурился: — В чем дело? Твоя мать? Она сказала что-нибудь по телефону? Что-нибудь, вроде: «Не позволяй ему воспользоваться собой?» Боже, воспользоваться. Это достаточно старомодно для моего отца. Она сказала что-то в этом роде?

— Нет, — прошептала Эмма.

— Но подумала, правильно? И ты это знала. И ты хочешь быть такой, как она.

— О, нет совсем не то…

— Что?

— Я не хочу быть как она. То есть, она замечательная, но слишком робкая и многого не делает: она не ищет для себя ничего нового. Я всегда хотела быть другой, но не знала точно, как. Я хочу сказать, я все время думала: хочу, хочу, но не знала, что это значит…

Пальцы Брикса заскользили по ее лицу и шее, и он легко поцеловал ее:

— Ты вовсе на нее не похожа. Ты изумительная женщина. И ничего не боишься.

Эмма знала, что это неправда. Но ей так хотелось, чтобы было так. Ей хотелось, чтобы Брикс так думал. И он назвал ее женщиной, а не куколкой, поэтому она должна действовать как женщина и говорить так же. Она поглядела на него, пытаясь придумать, что же сказать.

— Я помогу, — сказал он. — Ты не боишься, но, может быть, тебе иногда нужно помогать? Правильно?

Эмма выдохнула. Брикс всегда говорит правильно.

— Да, — сказала она. — Я хотела бы.

— Что ж, тогда делай, как я, — сказал он проникновенно. — И расслабься.

Снова он скользнул рукой под покрывало. На этот раз она не остановила ее, и он сбросил ткань с ее плеч на пол. Эмма попыталась задержать саму себя, но не смогла, ее руки сложились, закрывая грудь.

— Ну нет, нельзя, — сказал Брикс весело. Он взял ее за руки и развел их. — Погляди на себя, полюбуйся, какое тело. Ты роскошная женщина.

Лицо Эммы горело:

— Нет, — прошептала она.

— Что нет? — уставился на нее Брикс. — Эмма, ради Бога, что, никто на тебя раньше не смотрел?

Она покачала головой.

— Боже, — пробормотал он. — Что же это я? Как это я не просек?

Он держал руки Эммы разведенными и вдруг, без предупреждения, наклонился и поцеловал сначала один сосок, потом другой, и пробежал языком по ним, медленно, как кошка по теплому солнечному месту.

Эмма издала низкий стон. Она была в смятении, голова шла кругом, она боялась, но как-то еще и была возбуждена, ее тело казалось совершенно отделенным от разума. Ей не нравилось стоять голой перед Бриксом, но после первого шока это оказалось не так уж ужасно; ей не нравилось, что он держит ее за руки, так, что она оставалась беспомощной, но нравилась его сила, и она обожала этот его взгляд, когда он нагнулся, чтобы поцеловать ее груди. У меня хорошее тело, Брикс так сказал. Ему нравится смотреть на меня. А он очень опытен, если он сказал, что я роскошна, значит, так и есть.

Брикс отпустил ее руки и быстро сдернул с себя одежду. Эмма отвернулась. Она была мокрая, ей было тяжело и страшно.

Брикс снова прижал ее к себе, и она ощутила тепло прикосновения кожи к коже, твердые бугры его мускулов, изгиб бедра и живот, прислоненный к ее животу. Было так хорошо, что она прижалась теснее, вдавливая свои соски в черные, курчавые волосы его груди.

— Вот моя малышка, — сказал он хрипло. Он положил руки на ее ягодицы и стал, их растирать, прижимаясь еще тесней. — Моя прелестная куколка.

Эмма почувствовала его горячий, твердый пенис прямо у своего влажного лона и попыталась отстраниться, но Брикс сжал ее крепче. Он поцеловал ее снова, и закрывал ей рот своим, пока она не начала задыхаться, а затем развернул ее и вместе с ним она упала на кровать.

Эмма закрыла глаза. Она особенно не хотела делать этого, но также и не хотела сердить Брикса, чтобы он думал о ней как о ребенке. Ей хотелось, чтобы он снова назвал ее женщиной. Он может делать что хочет и это будет хорошо, потому что он знает намного больше ее и он любит ее, и она его любит, а это часть любви. Если она отстранится сейчас, он может подумать, что она его не любит.

Она услышала легкий шорох и открыла глаза. Брикс сидел рядом с ней, открывая маленький пакетик. Ох, подумала она; я забыла. Но Брикс всегда знает что делать. Она закрыла глаза опять и подождала его, а потом почувствовала, как он раздвигает ей ноги и как его руки забираются к ней между бедер.

— Роскошная куколка, — сказал он снова и лег на нее. Эмма вздохнула от удовольствия, ощутив его горячий, тяжелый вес, а Брикс, думая, что она вздохнула от страсти, чуть приподнялся, и погрузился в нее.

Эмма резко вскрикнула, затем закусила губу, устыдившись и испугавшись, что он рассердится. Но он не рассердился. Он поднял голову и поглядел на слезы в ее глазах.

— Это невероятно, знаешь? У меня никогда не было девственницы. Боже, Эмма, ты такая куколка.

Он изогнулся и принялся посасывать ее соски, кусая их и теребя языком. На этот раз Эмма едва ощущала его рот. Ей казалось, что раскаленная кочерга раздирает ее на части, и груди заболели, когда он лег на нее снова. Ей хотелось сжаться в маленький комочек, уткнувшись лицом в подушку, но Брикс держал ее всю раскинутой и она не могла пошевелиться. Затем она подумала, что должна сделать что-то, что осчастливит Брикса и попыталась поднимать бедра навстречу ему, но он был слишком тяжел, и от движения боль стала еще мучительней.

— Все в порядке, — пробормотал Брикс. — Расслабься, куколка. Я обо всем позабочусь.

Эмма смахнула слезы с глаз и обвила Брикса руками, впиваясь ногтями в спину и надеясь, что он решит, что это от страсти.

— Брикс, — сказала она, так, чтобы он вспомнил, что они занимаются этим вместе. — Я люблю тебя.

Ее голос был тонок и дрожал, и казалось, исходил откуда-то издалека. Брикс задвигался в ней быстрее, его дыхание было громким, и звучало почти как рык:

— О, Боже, как ты хороша, — сказал он. — Так хороша, отличная девочка. Я мог бы остаться здесь навсегда. Так офигительно хорошо.

Слово было как колючка, пронзившая Эмму сквозь боль, но она скоро пропала, потому что слово означало, что Брикс счастлив. Брикс просто сказал, что она хороша, и он хотел быть с ней всегда.

— Я люблю тебя, — сказала она снова, это прозвучало как рыдание.

Брикс пробивался в нее с какой-то яростью, снова и снова, а затем разразился стоном, за которым последовала целая серия других стонов, все слабее и слабее, пока, наконец, он не замер, в молчании лежа на Эмме. Его дыхание замедлилось. Через несколько минут он повернул голову, чтобы поглядеть на нее. Он улыбнулся.

— Ну вот, это был настоящий способ познакомиться с Аляской, — сказал он.

Глаза Эммы расширились. Она сжалась. Брикс скатился с нее и сел, вытираясь краем простыни. Он повернулся к Эмме, которая не шевелилась, и склонился, чтобы запечатлеть поцелуй на кончике ее носа.

— Ты изумительная куколка. Я мог бы играть с тобой все время. — Он бросил взгляд на пятна крови на простыне. — Наверное, это будет самым потрясающим, что увидят горничные за всю неделю в этой дыре. — Он потянулся и глянул за окно. — Господи, как удивительно, что все еще светло. Хочешь что-нибудь съесть? Полночное обжорство? Может быть, в баре есть кренделя или что-то в этом роде. — Он поглядел на нее. — Бедная куколка. Слушай, я знаю, что в первый раз это больно, но потом будет гораздо лучше, обещаю. — Он провел рукой по ее волосам, медленно спустился по плечам и обнял грудь. — Почему бы тебе просто не расслабиться, а я пока смотаюсь вниз и посмотрю, нет ли чего-нибудь в баре. В следующий раз мы сделаем это медленней, — тебе больше понравится. Ну же, Эмма, роскошная Эмма, улыбнись — ты же знаешь, как мне нравится, когда ты веселая. Ты же знаешь, что я люблю тебя веселой.

Эмма сложила на губах улыбку.

— Вот так лучше, — сказал Брикс. Он нагнулся и поцеловал ее, медленно, лениво толкая ее язык своим.

Расширив глаза, Эмма поглядела на потолок. Брикс вынес свои рубашку и брюки в ванную, оставив жакет и носки на полу, и через мгновение вышел оттуда, уже одетый, ботинки болтались на босых ногах, как тапочки. — Я вернусь очень скоро, — сказал он, и вышел из комнаты.

Эмма натянула на себя простыню и одеяло и уставилась сухими глазами на потолок, думая, когда же ей станет хорошо. Восторг, который она испытывала с ним каждый день круиза, ощущение, что ее разрывает от счастья и волнения, пропали, и она не знала, как их вернуть. Она любила Брикса с ослабляющей беспомощностью, хотела, чтобы он всегда был рядом. Но счастливой она не была.

Но я буду, подумала она. Все будет лучше. Так сказал Брикс.

Ей хотелось, чтобы она могла поговорить об этом с матерью, но, конечно, этого делать нельзя. Ее мать не хотела, чтобы она проводила много времени с Бриксом; она сказала ей, что не хочет, чтобы Эмма с ним спала. Она будет в ярости, если узнает. И разочаруется? Эмма забеспокоилась, но не могла даже представить себе, что мать разочаруется в ней: это был слишком невыносимо. Во всяком случае, Эмма точно не знала, насколько ее мать разбирается в мужчинах — у нее время от времени были с кем-то свидания, но представить ее с этим кем-то в кровати Эмма не могла — и она казалась словно загипнотизированной отцом Брикса в ту первую ночь, когда они вместе пили в комнате для коктейлей, как будто не могла спокойно перенести его присутствия. Она робкая и так много не делает — она не ищет чего-то нового.

Итак, она меня ни за что не поймет, решила Эмма. Даже если не разозлится, она не сможет сказать ничего полезного. И я не могу пойти к Ханне: она перескажет маме. Нет никого, с кем бы я могла поговорить. Я просто должна представить все это сама — как надо быть счастливой и как сделать Брикса счастливым и быть счастливой всегда.

Она поднялась, слегка дрожа, и, взяв покрывало с пола, опять обернула его вокруг себя. Когда она села на кровать, то увидела пятна крови на простыне. Она уставилась на них и почувствовала легкое сожаление: вот это и произошло. Она оставалась девственницей, пока ее подруги в старших классах пересказывали постоянно все свои приключения; теперь она потеряла невинность и никогда больше не вернет ее. Думаю, я ждала Брикса, решила она. И тогда, значит, все в порядке, все и должно быть в порядке, все должно быть весело и волнующе и чудесно, снова. И всегда.

Потому что они любят друг друга.

Потому что так должно быть.

ГЛАВА 7

Дом был тепл и приветлив, полный солнца и свежего ветра, но все казалось каким-то скучным после гор и ледников Аляски.

— Боже, как здесь спокойно, — восхитилась Ханна, хотя пели птицы, и вдалеке лаяла собака, и доносился слабый шум проносящихся автомобилей. Клер устраивала цветы в вазе-баккара, которую купила этим утром: блестящие георгины, и «львиные зевы» горячего, сухого июля. Она была рада оказаться дома — недели волнений вполне достаточно. Эмма едва замечала их. Она бродила по комнатам с пустыми глазами, ожидая телефонного звонка.

Они пробыли дома уже неделю. На третий день после приезда Квентин повез Клер на ужин в маленькое французское бистро в Уэстпорте.

— Я купил его в прошлом году, — сказал он, когда она восхитилась раскрашенным в виде лучей потолком и занавесями на шнурах и бледно-зеленым напылением на стенах. — Я вложил деньги в несколько компаний — по компьютерам, одежде и биогенетике — ив пару ресторанов. Мне нравится помогать молодым мужчинам начинать свое дело: это похоже на воспитание сыновей.

— А молодым женщинам — нет? — спросила Клер.

— Не совсем так. Я пока не встречал ни одной, которая занималась бы бизнесом так, как я хочу.

Клер поглядела на него удивленно:

— Что это значит?

— Я хочу сказать, что требую некоторого особого отношения, а у женщин его нет и даже, кажется, это их не интересует. Как при вождении, сфокусированное зрение, которое не позволяет сталкиваться, делать все так, как нужно. Женщины предпочитают семью и добрые дела, которыми я восхищаюсь, но не вкладываю в них денег.

— Это значит — безжалостность.

— Если вам нравится это слово. Я предпочитаю свое.

— И эти юноши приходят к вам за советом?

— Конечно, я же говорю вам — они хотят преуспеть. И я ожидаю от них того же. Когда я вкладываю деньги, то считаю, что они должны увеличиться, а не потеряться.

Клер представила себе толпу юношей вокруг Квентина, они сидят у его ног и записывают все изрекаемые им мудрости.

— А их это не обижает?

— А почему? Они знают, что пойдут дальше и быстрее с добрым советом. Клер, это не школьные игры: их дела для них самые важные в жизни, и те молодые люди, которых я выбираю, чтобы снабжать их деньгами, хотят делать все что угодно ради успеха.

Все что угодно. Все что потребуется. Самое важное в жизни.

Клер ощутила легкий холодок. Разве делать деньги — это самое важное в жизни? Ей стало интересно, как он управляет «Эйгер Лэбс», и какой он друг. И какой любовник.

Но тут подошел официант с особым арманьяком, сбереженным для Квентина, и она позволила себе соскользнуть обратно в кокон привилегий, который обволакивал его, куда бы он ни пошел. Неважно, сколько ты тратишь денег, она знала, что не может держать себя так легко или идти по жизни с той же беззаботной уверенностью, как Квентин и его друзья, и она еще не овладела искусством напускать на себя вид легкой скуки перед лицом всех чудес мира. Она не научилась считать изобилие чем-то должным.

Но будучи с Квентином и позволяя ему заботиться обо всем, она слегка ощущала, что значило быть богатым и сильным и принимать без вопросов все, что встречается.

— Вы и Квентин хорошо смотритесь вместе, — сказала Лоррэн через два вечера. Они с Клер вытягивали головы друг к дружке, чтобы быть слышными посреди гула четырех сотен голосов и оркестра, в позолоченной мраморной танцевальной зале отеля в Стэмфорде. — На корабле я не была уверена: вы все время менялись, то туда, то сюда. Но вы справились, кажется, с тем, что это было?

— Не знаю, — сказала Клер. — Мы об этом не говорили.

— Не говорили? С Квентином? Даже представить себе не могу, чтобы вы добились чего-нибудь, пытаясь обсудить что-то с Квентином.

— А почему нет?

— Да потому, дорогая, что он не обсуждает — он делает. А мы остальные только следуем за ним.

— И по-вашему, это нормально? Лоррэн пожала плечами.

— Таковы правила, — сказала она легко. Она осмотрела узкое белое платье Клер с лифом без бретелек, вышитое фальшивыми бриллиантами. — Вы выглядите потрясающе: мне это платье нравится. Вы можете пользоваться драгоценностями и побольше, но это забота Квентина. Что случилось? Ваше лицо…

— Извините.

— Да, но что случилось?

— Я просто не привыкла говорить об интимных вещах. Я не знаю, что вы ожидаете от меня в ответ.

— Интимных? А что я сказала?

— Ну, о том, что я и Квентин поссорились на корабле, о том, что он покупает мне украшения…

— Боже правый, милочка, в этом нет ничего интимного. Интимно — это как много вы зарабатываете или тратите за неделю. Мы просто кучка счастливых отдыхающих и отслеживаем друг друга. Вам придется к этому привыкнуть, может быть, это даже понравится. Это неплохо, иметь людей, идущих по твоему следу: это избавляет от ощущения, что вы висите и того и гляди упадете, а никого внизу, чтобы поймать, нет. Какая польза знать миллион человек, если несколько из них не окажется под рукой, когда будет нужно, вот что я всегда говорю. Вы гораздо спокойней, чем большая часть женщин, с которыми гулял Квентин, может быть, он взрослеет. Хотя я так не считаю. Но вы определенно спокойней, и не гоните волну, не выставляйтесь.

— Боже, я так надеюсь.

— Ну, может быть, это нехорошо звучит, но это самый быстрый путь к вершине, не то, что у теннисной звезды или у членов королевской семьи. Заставить людей думать, что их вечеринки не полны оттого, что на них нет вас, словно какого-то блеска, или из-за ваших знакомств со многими знаменитостями, или из-за уж слишком больших доходов, неважно. Если удастся заставить их так думать, то не имеет значения, нравитесь вы им или нет: они будут приглашать вас всюду. Целую минуту Клер созерцала ее:

— Я совсем не понимаю, о чем вы говорите.

— Знаю, что не понимаете, моя милая невинность. — Лоррэн подхватила стакан шампанского с подноса проходившего — официанта. Клер поглядела на толпу собравшихся. Все женщины были в черном или белом, мужчины с белыми галстуками, и когда она вгляделась во всех них, покачивающихся и вьющихся, пьющих, говорящих, скользящих через толпу, танцующих в свете стробоскопа, то подумала, что они выглядят как персонажи фильма тридцатых, и пожалела, что у нее нет карандаша зарисовать всю эту сцену.

Квентин. и Оззи говорили с группкой мужчин около бара.

— Что случается каждый раз, — сказала Лоррэн. — В действительности это не значит, что вас бросили, потому что никогда больше половины вечера подобное не длится. Они просто хорошо используют время, занимаясь немного делами, раз уж они все равно здесь. Квентин всегда в курсе того, как нужно делать деньги сегодня, и куда Квентин не двинется, мы, конечно, пойдем за ним. Давайте сядем, я хочу с вами поговорить.

Высокий и мускулистый незнакомец с непричесанными темными волосами, среди которых проблескивали и седые, вдруг подошел к Клер:

— Алекс Джарелл, — сказал он. Его голос был глубоким и тихим, но каким-то образом ясно слышимым на фоне всего гула. — Я хотел бы потанцевать с вами.

— Только не теперь, вы не против? — воскликнула Лоррэн. — Это моя первая возможность увидеть вас с тех пор, как мы вернулись, и мне и вправду надо с вами поговорить.

Клер понравился его взгляд и то, как он казался стоящим отдельно от толпы. Она подумала, что же он делает здесь: он казался скорее наблюдателем, чем кем — то, кто пришел пообщаться.

— Я не против, — сказала она ему. — Но, может быть, чуть позже.

Она и Лоррэн отыскали красные вельветовые, кресла подальше от оркестра и Лоррэн склонилась к ней.

— Вы мне нравитесь, Клер, и мы станем друзьями.

Это, может быть, звучит слишком интимно, но для чего же друзья, я всегда говорю, если не для того, чтобы иногда чуть расслабиться и не поговорить об интимном. Во всяком случае, он сложный мужчина, Квентин. Конечно, я от него в восторге, но дело в том, что он любит… ну, вероятно, это лучше сказать не так. Он не всегда думает о том, как бы не причинить кому-нибудь боль. Клер подняла брови:

— Вы хотите сказать, что он любит причинять боль женщинам.

— Нет, нет, я сказала…

— Вы начали говорить, что ему нравится причинять людям боль. Но я думаю, что вы имели в виду женщин.

— Нет, всем, и это не то, чтобы боль, а власть над ними. Ну, может, это и правда, или частично правда, насчет женщин, насчет господства над ними… — Она вздохнула. — Вы очень умная, несмотря на то, что немного говорите. Вероятно, с вами все будет отлично, может быть, вы совсем и не нуждаетесь в советах. Но мне хотелось упомянуть об этом, как подруге; вам следует быть поосторожней, чтобы не слишком увлечься и не страдать потом. И я хочу, чтобы вы знали — я ваш искренний друг и всегда буду рядом, если понадоблюсь.

Мятежный голос внутри Клер сказал: нет, не надо снова, я веселюсь, мне не нужны никакие страшные предостережения. Она опять поглядела через зал на группу мужчин. Квентин был самым высоким, было легко найти его в толпе. Они уже танцевали сегодня, и она помнила твердость его руки на своей талии, и той, которая вела ее, его рот так близко к ее. Когда они, такая прекрасная пара, скользили по танцевальному залу, другие приостанавливались, чтобы посмотреть, и Клер вдруг захотела его с таким неистовством, что пропустила шаг.

— Хорошо, — сказал он, и подтянул ее ближе, зная точно, почему она оступилась.

А теперь Лоррэн вздумалось предупреждать. Точно так же, как ее предупреждали давным-давно. Ты будешь страдать потом. И я страдала, подумала она, о, Боже, как это было больно. Но то — тогда. Теперь я старше и у меня есть деньги. Что бы ни случилось, на этот раз я в безопасности. Я не так уязвима, и со мной все будет в порядке, потому что теперь у меня есть деньги.

Она опять окинула взглядом всю залу, суетливые пятна черного и белого под хрустальной люстрой, "серебряные и золотые приборы на столах и орхидеи на каждом, и официанты, готовившиеся к ужину, наполняли хрустальные бокалы водой и шампанским. Не нужны мне никакие предупреждения, подумала Клер. Я не собираюсь переделывать Квентина: я просто хочу быть с ним и как можно больше, потому что не могу перестать думать о нем, и хочу, чтобы он стал частью этой моей жизни, о которой я пока ничего не знаю. И сама узнать не смогу — он был прав — все равно, сколько у меня денег — мне нужен он.

— Конечно, он удивительный человек, — продолжала Лоррэн, явно стараясь оправдаться. — Оззи говорит, что он стопроцентный бизнесмен, потому что точно знает, чего хочет и как будет этого добиваться. Лично я думаю, что это зайдет гораздо дальше производства косметики, и Оззи со мной согласен.

— До чего же?

— Не знаю. Я просто вижу, что Квентина не удовлетворяет ни одна компания, какой бы великой он ее ни сделал. Я думаю, что ему охота управлять чем-то гораздо большим, и пересекаться с людьми гораздо важнее. Международный бизнес? Правительство? Что-то в этом роде. Ну, во всяком случае, косметику он делает отменную, вся линия «Нарцисса» — его. Я пользуюсь ею. Вы вероятно тоже — теперь; никто не гуляет с Квентином долго, не пользуясь его «Нарциссом». Конечно, я не забываю и остальное — вы тоже, вероятно — «Эсте Лаудер», и «Шанель», и «Ланком», и «Кларен» — я просто мимо них пройти не могу, когда брожу по магазинам, даже хотя и знаю, что все это самопритворство. Я хочу сказать, что знаю совершенно точно, что ничто в мире не сделает меня красивой или эффектной, но продолжаю пользоваться всем этим, потому что косметика — что-то волшебное, а волшебство — это единственная вещь в мире, которая может что-то со мной поделать. А с ними я и вправду чувствую себя лучше, наверное, потому, что что-то делаю. А теперь он собирается выпускать кое-что новое, целую линию, мне сказал Оззи, вообще-то это секрет, но вы вероятно, уже знаете, некое средство против морщин и сухости, и провисания, и против старости — я дождаться не могу, то есть, я знаю, что хуже-то оно меня не сделает, так что, почему нет…

Алекс Джарелл снова возник перед ними, и Клер, которой уже наскучило, поднялась.

— И потом все эти неприятности с Бриксом, — произнесла Лоррэн.

— Что? — Клер поглядела на нее сверху вниз. — Какие неприятности?

— Ну, если вы и вправду хотите знать о Квентине, то вам следует кое-что узнать и о Бриксе, потому что Квентин взвалил его проблемы на себя уже давно. — Она поглядела на Клер. — И они с вашей дочерью, кажется, были очень близки на корабле, не так ли? И целую ночь провели в Вальдесе. Может быть, ей Брикс об этом и рассказал — я не знаю, говорит ли он вообще об этом с кем-нибудь. Не то, чтобы это был особый секрет, то есть, Оззи, например, все про это знает, полагаю потому, что он и был тот адвокат, к которому обратился Квентин. И это кое-что вам скажет и о Квентине, по крайней мере, какой он с сыном.

Клер снова села. Она увидела, как Алекс раздумывал с минуту, а потом резко ушел.

— Так что же было? — спросила она.

— Ну, конечно, всех деталей я не знаю, а только то, что мне посчастливилось вытянуть из Оззи, и это было так давно, что слегка перемешалось в моей голове, но, кажется, суть в том, что когда Брикс был на младших курсах в колледже, он решил, что кто-то из студентов украл его бумажник. Я не знаю, почему он это подумал, но очевидно, что он был в этом совершенно убежден, и когда тот, другой парень начал это отрицать, Брикс попытался выжить его из «студенческого братства», но никто на это не согласился, и Брикс решил взять дело в свои руки. — Лоррэн остановилась.

— И сделать что? — спросила Клер.

— Избавиться от него.

Клер уставилась ошеломленно на нее:

— Что вы имеете в виду? Убить его?

— Ну, или может быть, только слегка повредить, или даже припугнуть, Оззи в этом уверен не был; я и вправду всех деталей не знаю. Но, вероятно, Брикс подстроил какую-то ловушку, и парень выпал из окна своей комнаты в общежитии — а это был четвертый этаж, кажется — он едва не умер. По-моему, остался парализованным, я не уверена: я не знаю всех деталей. Но Квентин повел себя невероятно — он делал все для Брикса. Завалил колледж пожертвованиями, чтобы заставить администрацию забыть это дело, потом взял оттуда Брикса и отправил в другой колледж, чтобы он получил степень. И Оззи говорит, что выплатил круглую сумму тому мальчику и его семье — я не знаю, сколько, детали мне неизвестны, но, очевидно, этого было достаточно, чтобы продержать их семью на плаву и позаботиться о лечении, до тех пор, пока он не выздоровеет, а может быть, и много позже. Во всяком случае, Квентину удалось все замять: было тихо. Никаких исков, ничего. И тогда он взялся за Брикса. Просто во всем. Он держал его на коротком поводке, заставил закончить колледж с хорошими оценками, сказал ему, что он будет работать только в «Эйгер Лэбс». И Брикс, кажется, справляется. У него есть очарование Квентина, и вы знаете, как он невероятно красив, и, видимо, работа ему нравится. Ну, косметику-то он не любит, считает, что это не для мужчин, или что-то такое, он никогда со мной этого не обсуждал подробно, но, должно быть, он все делает, как надо, раз Квентин взял его в круиз на Аляску, а он не взял бы, если бы был им недоволен. И Оззи говорит, что Брикс сделает все что угодно, лишь бы доставить удовольствие своему отцу, а это всегда хороший знак. Я так думаю.

Они обе умолкли. Музыка рванулась в крещендо, затем резко мелодия прервалась, и танцоры, пойманные врасплох, сделали по нескольку лишних па, прежде чем осознали, что двигаются в тишине.

— Извините, — сказала Клер, намереваясь уйти, но когда она повернулась к выходу, то перед ней оказался Квентин.

— Прошу прощения за то, что покинул тебя, — сказал он. — Не хотел оставлять и на десять минут сегодня, но… Пойдем к нашему столику? Его, должно быть, уже накрыли.

— Я, честно говоря, не голодна, — сказала Клер. — Уже почти одиннадцать, я хотела бы поехать домой.

Он покосился на Лоррэн, затем взял Клер за руку:

— Хорошая мысль, — сказал он. Они прошли через зал и вышли в холл отеля, где он попросил подать его машину. — Тебе было скучно? Извини, мне надо было кое с кем поговорить, прежде чем он уедет в Европу, уже завтра. Лоррэн наверное, тебе все уши прожужжала? Она умолкает, если сказать ей это достаточно твердо. О чем она говорила?

— О тебе. И Бриксе. И я думаю, ты понимаешь, о чем.

Подали машину; кондиционер был уже включен, освежая теплый воздух июльской ночи; швейцар придержал дверь для Клер. Когда Квентин вывел машину за парковку, то сразу увеличил скорость. Дорога была пуста, и его руки расслабленно улеглись на руле.

— Лоррэн говорит много о том, о чем мало знает, — сказал он. — Она не прибавляла, что в деталях не уверена?

Клер непроизвольно улыбнулась:

— Несколько раз.

— И что она будет рядом с тобой, как верная подруга?

— Да. — Она так искренно и считает. Но ей не надо доверять. — Он вздохнул. — Мне всегда приходится очищаться после беседы с Лоррэн. — Он вел машину в тишине, задумчиво глядя, как в свете фар проплывает заповедный лес и изумленные, светящиеся глаза оленя. Единственным звуком было слабое шуршание воздуха в салоне. Квентин вытянул руку и коснулся Клер. — Я везу тебя к себе домой.

Он казался чем-то огромным и властным, наполнявшим собой прохладу несущейся вперед машины; Клер чувствовала, что он ее подавляет. Она глядела на стрелку спидометра, которая, не задерживаясь, миновала все те отметки, которые она считала безопасными числами. Теперь, пролетая сквозь темноту, она чувствовала, как стало трудно дышать. В танцзале она хотела только одного — вернуться домой к Эмме и поговорить с ней, но сейчас Эмма, должно быть, уже спала. Во всяком случае, Брикс не звонил ей со дня возвращения из Анкориджа — возможно, ей вообще не нужно заводить о нем речь. И ей не хотелось расставаться с Квентином. Она хотела быть с ним. Хотела расспросить его обо всем, что наговорила Лоррэн, хотела попытаться понять его, но гораздо сильнее всего этого она желала его самого. Ее тело, так долго бывшее одиноким и раздраженное с того вечера в каюте Квентина на стоянке в Вальдесе, тянулось к нему, томное, но гибкое, тяжелое от вожделения. Ее дыхание было быстрым и прерывистым, она едва могла спокойно сидеть.

Они молчали; он завернул машину на подъезд к особняку из красного кирпича в стиле короля Георга, с белыми колоннами, белыми окнами мансарды, закругленными пристройками с каждой стороны и большими окнами. Они были в Дариене, городе, о котором родители Клер говорили, как о другой планете., так далеко, по их понятиям, он находился. Квентин держал ее за руку, пока они шли через горячее темное затишье к белой парадной двери, освещенной фонарем, вокруг которого сновали мотыльки. Внутри было прохладней, и Клер непроизвольно поежилась, когда дверь за ней захлопнулась, а он, все еще держа ее за руку, повел вверх по винтовой лестнице, через обширную гостиную, освещаемую напольной лампой, мимо мраморного камина, в свою спальню.

Клер наскоро оглядела ее и отметила то, что мебель здесь была только темно-коричневой и черной, но руки Квентина уже обвили ее, заставляя забыть о всем остальном. Он рванул вниз молнию на спине ее платья. Через мгновение она оказалась обнаженной в его руках, и он остановился ненадолго, только чтобы скинуть свою одежду, прежде чем его твердые, уверенные руки ваятеля заходили по ее телу.

Они оба молчали. Клер заново открывала свое тело в мужских руках, ощущала, как оно тянется к потоку желания и наслаждения, и когда Квентин подвел ее к кровати, все, что он ни делал, она воспринимала не задумываясь. Он лег на нее, затем перетянул ее наверх, затем снова распростерся на ней, и его руки двигались по ее телу одновременно с его движением внутри нее, вознося ее к вершине, потом позволяя соскользнуть вниз, затем снова вздымая, до тех пор, пока Клер не почувствовала, как растворяется в темной комнате, под властными руками и губами Квентина. Лишь тонкая ниточка мысли связывала ее с самой собой, но за нее она не могла держаться: она была слишком ему открыта. Квентин наполнял ее, она вся была поглощена его ритмом и своими ответами, и следовала за ним повсюду, куда он увлекал ее, пока мысли улетели прочь.

Затем.он снова повел их обоих к пику наслаждения, и они взошли на него вместе, а потом медленно успокаивались. Их дыхание замедлялось и они лежали спокойно. Квентин вытянул простыню и накрыл ее и себя, а затем лег на бок, повернувшись к Клер и лаская рукой ее грудь.

— Завтра будет еще вечеринка, — сказал он, словно продолжая разговор. — Я хочу, чтобы ты была там со мной.

Клер вытянулась на постели, ощущая, как ее охватывает лень и доверчивость:

— Завтра я должна побыть с Эммой.

— Ты можешь провести с ней весь день. И следующий вечер, и другой, если хочешь. Завтра очень важный ужин. Ты мне нужна.

Посреди своей томной расслабленности Клер ощутила укол недовольства. Неужели ему нужно контролировать все, даже то время, которое она может проводить с дочерью? Но она совладала с собой без труда. Слишком рано задавать вопросы: ей так хорошо. У них еще много времени для споров, подумала она с усмешкой, уж позволь мне насладиться по крайней мере один вечер.

— Я тебе не нужна, — сказала она. — Мы так недавно встретились, все, что ты сделал, ты сделал без меня.

— Правильно. Но теперь я хочу, чтобы ты была рядом.

Он сел; его широкая грудь и плечи заслоняли свет из соседней комнаты.

— Ты не осознаешь, что у тебя есть, Клер. А у тебя — простота, ты ничего не усложняешь. Ты как свежий ветер над навозом людей, с которыми я провожу свое время. — Он помолчал. — Иногда я так устаю. — Его лицо застыло под недоуменным взглядом. — Не знаю, зачем я это сказал. Это ничего не означает.

— Навозом? — повторила Клер. — Как же ты можешь заполнять свою жизнь общением с теми, о ком думаешь так?

Он пожал плечами:

— Я и не заполняю. — Кончик его пальца обвел контур ее груди. — Хотя мне хотелось бы заполнить свою жизнь тобой.

— Почему? Из-за того, что я проста? Лоррэн сказала; что я не так уж невинна, как кажется. Вы все стараетесь наклеить на меня свои ярлыки.

— Я не думаю, что ты проста, я это знаю: в людях я никогда не ошибаюсь. Но ты невинна, только так, как Лоррэн не способна понять. Словно добрая часть современного мира прошла мимо тебя, и когда ты идешь по нему, ты как будто наблюдатель, спокойней и бесхитростней большинства из нас. Я считаю, что ты очень привлекательна, все время думаю о тебе, когда тебя нет со мной: я хочу тебя с нашей первой встречи. И ты хочешь меня. Нам вместе хорошо, и ты знаешь это. Вот сейчас нам вместе просто восхитительно. Я могу дать тебе все, что захочешь, показать тебе все, что ты пожелаешь, привести тебя в свой мир. Нам должно быть хорошо вдвоем.

Клер почувствовала, как в ней поднимается волна ожидания. Он говорил то, что она уже знала — что у нее есть деньги, но нет опыта. Но он предлагал ей свой, и свою власть; ей надо узнать, что значит обладать силой. В его голосе не было любви, но, подумала она, это лучше всего: она не любила его, и не хотела этого. Она хотела только, чтобы он открыл для нее двери. Чтобы он помог ей, со всеми ее деньгами, по-настоящему начать новую жизнь.

— Начнем с завтрашнего вечера, — продолжал Квентин, поразив ее, потому что, казалось, завершил ее собственную мысль. — У меня будет ужин с людьми, которые могут помочь открыть новую производящую линию, самую важную из моих затей, и я хочу, чтобы ты была со мной.

— Средство против морщин, сухости, провисания и старости, — сказала Клер улыбнувшись.

Он нахмурился:

Это Лоррэн тебе наболтала?

— Она просто рассказывала мне, какой ты замечательный.

— Она сама не могла этого знать, только услышав от кого-то другого. Она повторяла Оззи.

— И еще она сказала, что тебе удалось защитить Брикса, когда он учился в колледже.

— И это она сама не могла знать.

— А ты?

— Я знаю. Но она не могла знать подробностей. Что, конечно, тебе не раз сообщала.

Клер села, стянув вместе с собой простыню:

— Был мальчик, который едва не умер? Или остался парализованным?

— Нет. Он покалечился. Возился с заслонкой на окне, высунулся слишком далеко и выпал.

Клер подождала продолжения. Когда его не последовало, она спросила:

— Тогда причем здесь Брикс?

— Кто-то видел его в комнате этого парня за день до того, около окна. Они знали, что Брикс с ним на ножах, и решили, что Брикс ослабил щеколду на заслонке так, что она раскрывалась от одного прикосновения. Брикс это отрицал, и я сделал так, что его не посадили по ложному обвинению. Перевел его в другой колледж, он получил степень, вот и все. Снова наступила тишина.

— Ты поверил ему? — спросила Клер.

— Я сделал бы все тоже самое для него, независимо от своей уверенности. Я бы не позволил газетам трубить днями напролет о Бриксе Эйгере, или кому-нибудь судить его — мы бы жили под этой тенью всю жизнь. И я не потерпел бы, если бы он остался без степени. Все это были важные вещи, и я о них позаботился.

Клер вгляделась в него, пытаясь постичь его мысли. Он назвал ее простой, не поняв в ней ничего. Что на самом деле было простым, подумала она, так это способ его отношений со всем миром: он ставил себе цель и достигал ее, чего бы это ни стоило, не оглядываясь по сторонам и ни о чем не задумываясь. Контролировать положение, управлять, склонять по своей воле кого угодно, и что угодно. Его огромное тело довлело над комнатой, он возвышался над другими, когда шел по улице, он заставлял бегать вокруг себя метрдотелей, продавцов и прислугу, просто стоя и наблюдая, как его ублажают. Клер никогда раньше не встречала похожих на него людей и даже не могла себе представить, каким видит мир человек, стремящийся им овладеть.

Но желание протекло по ней, желание близости с Квентином Эйгером, каким бы он ни был, и жажда увидеть все то, что он мог показать ей. Ее жизнь до сих пор казалась ей скучной и непоследовательной — даже выигрыш в лотерею теперь представлялся лишь первым шагом к встрече с ним. Она знала, или ей казалось, что она знала, что он — безжалостен и эгоистичен, может быть, он даже опасен для кого-то, но всего этого было недостаточно для нее, чтобы пойти на попятную. Она хотела его еще больше из-за того опыта, который он мог ей отдать.

Затем она вспомнила предостережение Лоррэн. Это неважно, подумала она. Я могу идти куда захочу. Я не люблю его. Ничто из того, что случится у нас с Квентином, не продлится долго.

У меня довольно денег, чтобы купить все, что мне нужно; я могу не зависеть от Квентина или кого-либо другого в своей безопасности, комфорте и даже удовольствиях. Я сама о себе позабочусь. Я в совершенной безопасности.

Но она все еще волновалась за Эмму. И поэтому, когда Квентин привез ее домой перед рассветом, она не легла спать, а села на кухне, и принялась пить кофе, поджидая дочь.

Ханна появилась первой, — наряженная в свои садовые брючки и рубашку с длинными рукавами. На ней была соломенная шляпа с розовой ленточкой.

— Доброе утро, — сказала она, наклоняясь, чтобы поцеловать Клер в щеку. — Ты вернулась весьма поздно этой ночью.

На мгновение Клер ощутила себя подростком:

— А ты ждала меня?

— Нет, нет, я просто не могла уснуть и читала как раз когда ты вошла. Ближе к утру, да? Должно быть, это была очень приятная… — она замолкла, заметив входящую Эмму. — Доброе утро, — сказала она ей радостно.

— Вы рано встали, — сказала Эмма вяло. На ней было одно из новых платьев из мягкой белой ткани, с вышитыми большими синими и розовыми цветами. Волосы падали на лицо, блестящие и золотисто-рыжие в утреннем свете, но в глазах было отчаяние, а стройное тело сутулилось, как у древней старухи, которая не может вынести его тяжесть. Клер поглядела, как она взяла чашку с кофе и перенесла ее на стол. Сердце ее болело за Эмму, но с другой стороны она радовалась, потому что печаль дочери означала, что, неважно почему, и независимо от того, что там у них произошло на Аляске, Брикс устранился. Для него это был случайный корабельный романчик и ничего более.

Поэтому она решила не говорить ничего из того, что собиралась сказать: нет нужды вспоминать Брикса, но есть все основания постараться найти способ сделать Эмму снова счастливой, даже если это будет означать отдаление на время от Квентина.

— Я думала, что нам неплохо поехать завтра на Мыс, — сказала она. — Может снять дом в Уэллфлите.

Это было еще кое-чем, чего они не могли позволить себе прежде, но однажды они там были, в доме друзей Джины, и полюбили строгую красоту дюн и высокую, сочную траву, покрывавшую их, и медленно наступавший океан, который, откатываясь обратно, оставлял берег блестящим и чмокающим под босой ногой. Взгляд Эммы скользнул к телефону и обратно.

— Я не могу. Езжайте вы с Ханной.

— Нет, езжай ты с матерью, — сказала Ханна. — Я весьма счастлива и здесь — я поработаю в саду и буду заниматься цветами целый день. Поезжай ты, тебе надо проветриться.

— Мы уже проветрились, — заявила Эмма. — Мы вернулись только неделю назад, и я не хочу никуда уезжать, я хочу остаться здесь!

Внезапно она разрыдалась.

— Моя бедняжка, — сказала Клер. Она подошла к дочери и крепко ее обняла. — Все это пройдет. — сказала она, зная, насколько ненужными были эти слова. — Ведь это была только одна неделя из целой жизни.

— Это было все! — прокричала Эмма. — Ты не знаешь!

— Что я не знаю? Я знаю, как это больно, — сказала Клер. — И я знаю, что ты забудешь все это, даже если сейчас думаешь, что этого не случится никогда. Не пройдет и… — зазвонил телефон и Эмма вырвалась из ее объятий к нему.

— Да, — закричала она и Клер увидела, как изменяется выражение ее лица — от безнадежности до радости, — Ну, конечно, я так и думала, я хочу сказать, что знаю, как ты занят, и что ты отъезжал и все… я знаю, что у тебя не было времени звонить сразу. И к тому же, прошла только неделя. — Она смахнула слезы со щек ладонью, ее губы дрожали. — Да, да, сегодня вечером — замечательно… Нет, нет, ничего, что не предупредил заранее, то есть, я ведь не занята, так что это неважно… Да, — сказала она, растягивая это слово. — Да, да, да. — Ее лицо сияло, когда она повернулась снова к Клер и Ханне. — Мы едем сегодня на ужин. Он был занят, его отец свалил на него всю работу, которая накопилась, пока они были на Аляске. Он скучал. — Ее голос дрогнул.

Клер набрала воздуха:

— Эмма, я не хочу, чтобы ты шла с ним. Эмма уставилась на нее:

— Что! Почему? Конечно, я пойду с ним. Почему это не пойду? — Ханна тоже поглядела на нее изумленно, и Клер осторожно произнесла:

— Мне не кажется, что он тебе подходит. Ты моложе и менее опытна, чем он, и, насколько я могу судить, он не принимает ваши взаимоотношения так же серьезно, как ты, ему нравится мучить людей. Ты не любишь этого, и если будешь продолжать с ним встречаться, то измучаешься гораздо больше, чем за эту неделю, когда он не звонил.

— Он не такой! Ты ничего о нем не знаешь!

— Я знаю только то, что сама видела. Эмма, он должен был позвонить тебе, а он позволил тебе страдать всю эту жуткую неделю, даже не беспокоясь о том, что ты можешь чувствовать…

— Ты не знаешь этого! Что ты говоришь! Его отец загрузил его так, что у него не осталось времени!

— У него не было пары минут, когда он находил время поесть — вероятно, три раза в день? У него не нашлось немного, между всей этой тяжкой работой и сном, не было сил дотянуться до телефона? Или не было ни минуты утром, когда он надел носки, но еще не завязал галстук? Эмма, подумай, что ты говоришь.

— Я знаю, что говорю! У него не было времени! Я верю ему! Почему тебе больше нравится думать, что он лжец? Это доставляет тебе удовольствие?

— Ничто в этой ситуации не доставляет мне удовольствие. Но я беспокоюсь за тебя. Я боюсь, что он заставит тебя страдать, потому что…

— Это его отец? — глаза Эммы расширились. — Его отец что-то тебе наговорил о нем? Ты с ним много времени проводишь, он рассказывает тебе о Бриксе? Что он сказал? Что он тебе наговорил?

— Неважно, что сказал мне его отец. Он мог сказать, что Брикс святой, но я все равно не хотела бы, чтобы ты с ним встречалась. Я видела его на корабле и видела тебя всю эту неделю — этого мне достаточно. Эмма, через пару месяцев ты уезжаешь в колледж — у тебя будут новые друзья, целая новая жизнь. У тебя просто нет сейчас времени увлечься кем-то, особенно тем, кто сделает тебя несчастной. Я хочу, чтобы ты отправилась в колледж с хорошими мыслями о себе и о мире; если ты будешь там только тосковать, то не сможешь порадоваться всему тому, что тебя ждет. Слушай, — прибавила она, когда лицо Эммы налилось упрямой злобой, — мы не поедем в Уэллфлит, мы можем поехать куда захочешь. Как насчет нескольких недель в Европе? Может быть, и всего лета? Или съездим сначала в Нью-Йорк и начнем подбирать себе одежду для колледжа, тебе понадобится компьютер…

— Это все деньги, да? — набросилась на нее Эмма. — Ты получила миллионы долларов и теперь думаешь, что можешь купить все. Ты думаешь, что можешь купить меня! А все, чего я хочу — это быть с Бриксом! Я люблю его, и он любит меня, и ты не сможешь разлучить нас, потому что не станешь рушить всю мою жизнь, когда она так замечательна! — Она снова разревелась и опрометью выбежала из кухни, а через минуту Клер и Ханна услышали, как хлопнула дверь ее спальни.

— Бедная девочка, — сказала Ханна. — Почему ты не пересказала ей того, что тебе рассказал о Бриксе его отец?

Клер подняла брови:

— Откуда ты знаешь, что он мне что-то сказал?

— Потому что ты ушла от ответа на ее вопрос, вместо того, чтобы просто его отвергнуть. Это так ужасно, что он рассказал?

— Я думаю, это очень плохо, — Клер помялась, а затем поведала Ханне все, что узнала от Квентина.

— И ты не думаешь, что Эмме следует знать это?

— Я не могу ей рассказать. Если она его больше не увидит, то ей это никогда и не понадобится. А если увидит… что же, тогда всегда будет время сказать ей. И, может быть, это правда, что он совершенно невиновен.

— Ты в это не веришь.

— Я бы поверила, если Квентин сказал, что он верит Бриксу. Во всяком случае, делал Брикс это или нет, я не хочу, чтобы Эмма услышала это от меня. — Клер подняла свою чашку, обнаружила, что кофе в ней нет и поставила обратно. — Сделал он это или нет, все, что я услышала о нем, говорит не в его пользу. Брикс почти ни с кем не дружил никогда, в их доме не могли удержаться няни, потому что он выживал их своими выходками и маленькими фокусами, это его отец назвал их маленькими, но кто знает? Квентин говорит, что Брикс вел себя так оттого, что чувствовал себя очень неуверенно, никогда не знал, где его дом, и это может быть правдой, но мне совершенно нет никакого дела до причин его выходок, и почему он устроил ловушку тому студенту, если он ее устроил. Я должна думать об Эмме.

Ханна налила еще кофе в их чашки.

— С другой стороны, — продолжала Клер, — может быть, она погуляет с ним несколько раз и сама для себя поймет, что он такое и порвет с ним по своей воле, Это будет лучше, чем если она станет надутой бродить по дому, воображая, что ее мать разрушает величайшую любовь века.

Ханна положила куски хлеба в тостер и поставила на стол масло.

Я не думаю, что она ускользнет украдкой и встретится с ним, — задумчиво заявила Клер, — но она сделает это, если он предложит. И это будет хуже всего, потому что тогда я не буду знать, что она делает. И она будет видеть во мне врага, а я этого не перенесу.

Ханна намазала тосты маслом и положила два кусочка на тарелку перед Клер.

— Я могла бы попросить Квентина запретить Бриксу… Нет, не стоит. Тогда получится, или может получиться, что я делаю из мухи слона — ведь я не могу точно узнать, что случилось в колледже с Бриксом, да и что бы это ни было, все случилось пару лет назад, а теперь он работает, и близок с отцом; Квентин, кажется, очень гордится им. И он уже далеко не тот мальчик, который изводил своих нянек. Я уверена, что с тех пор он сильно переменился.

Ханна поставила две банки с разным джемом рядом с тарелкой Клер; в каждой была маленькая ложечка.

— Я полагаю, надо позволить ей встретиться с ним и тогда уж посмотреть, что случится, — сказала Клер. — Тогда мы, по крайней мере, не будем с ней воевать; я хочу, чтобы мы оставались близки, так же, как было всегда. — Она взяла кусок тоста. — Как мило: — я действительно хочу есть. Спасибо, Ханна. И спасибо тебе за помощь с Эммой; хорошо иметь кого-то, с кем можно все обговорить.

Они поглядели друг на дружку и рассмеялись.

— Ну, я и вправду иногда мастерски слушаю, — сказала Ханна. Она положила свою руку на руку Клер. — Ты понадобишься Эмме, это так, и ты будешь рядом, когда это случится. Ты все делаешь верно.

Похвала Ханны тешила Клер весь день. Она чувствовала, как о ней заботятся, точно так же, как это было тогда, когда ее хвалила мать. Кажется, мне все еще нужна мама, подумала она печально. Но мать всегда хвалила ее за то, что она такая хорошая, спокойная и не шалит; она предпочитала похвалу Ханны, потому что здесь речь шла о том, что она делает что-то такое, что Ханна считает правильным.

А что приятно Эмме? — подумала она. Какую мать она хочет? Она спросила у себя это снова, когда провожала Эмму на свидание с Бриксом. Ее глаза светились, тело было напряжено нетерпением, она быстро поцеловала Клер и выбежала из дому, как только подъехала машина Брикса. Ей не нужна мать, подумала Клер, ей нужен кто-то, кто будет слушать, соглашаться и помогать ей создавать свою сказку. Этого я не могу. Значит, нас ждут неприятности.

Она простояла у окна еще долго после того, как уехали Эмма с Бриксом. В нем нет ничего ужасного, внушала она себе. У него было сложное детство и, возможно, неприятные переживания в колледже, но теперь все это позади. Он старше, он сын Квентина, он ответственный молодой человек. И Эмма уедет в колледж через два месяца. Вероятно, это даже так долго не протянется, она ему может наскучить гораздо раньше.

Она повернулась к лестнице, чтобы пойти наверх переодеться для ужина с Квентином. Ханна была на площадке, в сером костюме и белой кофточке с кружевным воротником. К лацкану была пришпилена камея, а в руках у нее была маленькая серая сумочка.

— Ты собираешься куда-то? — удивленно спросила Клер.

— А, да, разве я тебе не говорила? Мне казалось, что сказала… — Ханна затеребила застежку на сумке. — Я, должно быть, забыла… — пробормотала она.

— Ханна, — сказала Клер и подождала, пока Ханна не подняла глаза. — Я не собираюсь совать нос не в свое дело, но я просто не знала, что ты завела себе здесь друзей, я хочу сказать, мы живем здесь недавно, и большую часть времени провели на Аляске"

Ханна медленно закивала. Затем на ее лице появилась легкая, почти глуповатая улыбка:

— Это тот молодой человек, которого я встретила на корабле. Он сейчас в Стэмфорде и пригласил меня на ужин. Я собиралась тебе сказать.

— Форрест?

— Ты помнишь его. Форрест Икситер. Он очень приятный и с ним можно столь о многом поговорить, особенно о поэзии. Он очень интересный молодой человек.

— Насколько молодой? — спросила Клер. — Ты не обязательно должна отвечать, — добавила она быстро, — я просто так интересуюсь.

— Я же говорила тебе, это не роман, — сказала Ханна твердо. — Он для этого слишком молод. Нам просто нравится общество друг друга, и раз уж он по соседству, я подумала, почему бы нет? — Она замолчала. — Ему сорок восемь. Но мне кажется, что он надбавил себе лет. Думаю, ему около сорока. Снова протянулась пауза. — Я подожду его на крыльце: он немного стесняется входить внутрь. Он сказал, что ты будешь интересоваться нами.

— Я так и делаю, — сказала Клер откровенно.

— Ну, это понятно. Но ведь дружба не зависит от возраста, тебе не кажется? Я думаю, хороших друзей мы можем найти в любом возрасте. — Она обошла Клер и спустилась вниз. — Я надеюсь, ты хорошо проведешь вечер. Уверена, что вернусь раньше тебя; если тебе захочется поговорить, я буду у себя.

Клер поглядела, как она открыла парадную дверь и вышла на крыльцо, закрыв ее за собой. Что ж, почему бы и нет? — подумала она. У этого круиза очень странные результаты. И однако они изумительны.

Когда приехал Квентин, она рассказала ему о Ханне.

— Ты помнишь такого, Форреста Икситера, на судне? — спросила она.

Он покачал головой:

— Вероятно, он хочет попытаться вытянуть у нее деньги — они у нее есть?

— Нет. Если его интересует это, то он будет сильно разочарован. Хотя я надеюсь, что это не так. Ханна, иначе, будет просто убита.

— Сомневаюсь. Она, вероятно, на голову выше его, — сказал Квентин скучным голосом, и они сменили тему. Клер ничего не сказала о Бриксе и Эмме, и он тоже. Она даже не была уверена, что он знает, что они сейчас вместе. Оставь это в покое, подумала она. О чем бы не потребовалось говорить в будущем, это дело мое и Эммы.

Вечеринка Квентина проходила в уютной обеденной зале ресторана в Фэйрфильде. Все остальные уже собрались, всего семь человек, мужчины и женщины, которых Клер не знала. Но они запомнили ее с танцевальной вечеринки прошлой ночью, ведь она была с Квентином. К тому же появилась с ним впервые.

— Привет, Клер, рад видеть вас снова, — сказал мужчина, чьего имени Клер не знала. Он протянул ей руку. — Джерри Эммонс. И вы, вероятно, помните мою жену, Люси. Нам не удалось поговорить вчера: было слишком людно. Мы надеялись, что вы выберетесь к нам в Саутпорт в ближайшее время — это даст нам возможность познакомиться с вами поближе. Приезжайте на неделе, на сколько хотите: у нас все просто, никаких правил или обычаев для гостей.

— Вам должно быть известно, что это определенная честь, Клер, — сказала высокая женщина в зеленом шелковом платье с бриллиантами. — Джерри обычно очень скуй на время для визитов, определяет все до секунды. Только знаменитостям его дом открыт в любой момент. — Она протянула руку. — Вера Меленка. Я от всего сердца поздравляю вас с лотереей. Я всегда была уверена, что все эти выигрыши подстроены. Ну, понимаете, актерам без работы платят гроши, чтобы они изображали победителей лотереи перед камерами, а затем государство сохраняет все денежки. Рада узнать, что это не так.

— По крайней мере, однажды, — улыбнулась Клер.

— А, да. Конечно, вы абсолютно правы. Нельзя сказать точно, что будет в следующий раз. — Вера одобрительно кивнула. — Мы живем не так уж далеко друг от друга, может быть, как-нибудь пообедаем вместе.

— Разумеется, — сказала Клер, размышляя, не потому ли все это, что ее сочли за знаменитость. Как странно, подумала она, я себя такой не ощущаю. На самом деле, как и в круизе, она чувствовала себя все время неуютно и нервничала. Сейчас на ней было короткое шелковое черное платье с красно-черным шелковым жакетом, ожерелье и серьги из янтаря в золоте, которые она купила только вчера. Она знала, что выглядит так же хорошо, как и все остальные, а может, и лучше некоторых из них. Однако когда она увидела их всех вместе за оживленной беседой, то почувствовала себя посторонней.

— Привет, я Роз Йегер, — сказала женщина из-за ее спины. Клер обернулась. — Мы встречались однажды вечером, но вы, наверное, не помните, потому что это было как раз прямо перед тем, как Лоррэн начала тарахтеть вам в уши. Квентин говорит, что у вас дом в Уилтоне. У меня ферма в часе езды оттуда, если вам не противно водить машину, то была бы рада, когда бы вы заехали как-нибудь днем, поглядели бы на округу, выпили бы что понравится.

— Разумеется, — снова сказала Клер. Роз Йегер была весьма загорелой, ее кожа выглядела так, как будто несколько лет ее вывешивали на солнце. На ней были черные брюки, белая кружевная рубашка, черный блайзер и, сидящая на голове совершенно прямо — черная шляпка с узкими полями. Она похожа на тореадора, подумала Клер.

— Мой муж, Хейл, — сказала Роз, представляя низенького мужчину с лысиной и бесхитростными голубыми глазами. Клер бы никогда не подумала о них, как о супружеской паре.

— Роз забыла о верховой езде, — сказал Хейл. — Если вы или ваша дочь захотите покататься верхом, то она с удовольствием покажет вам своих лошадей.

— Мы никогда не катались верхом, — сказала Клер. — Мне этого хотелось, но мы никак не могли себе позволить…

— Вот-вот, вы можете научиться на ферме, — сказала поспешно Роз, как будто не могла слушать про кого-то, кто не может позволить себе чего-либо. — Молодая женщина, которая работает при конюшне — прекрасный учитель. Вы можете даже остаться на несколько дней, вы и ваша дочь. Хейл всю неделю пропадает в Нью-Йорке, в своем агентстве, а я была бы очень рада помочь вам и Эмме научиться верховой езде.

Брови Клер поднялись. Они знали о лотерее, они знали, где находится ее дом и как зовут ее дочь. Вот что бывает, когда становишься знаменитостью: они знают обо мне все, а я о них ничего. Она бросила взгляд на Квентина и обнаружила, что он смотрит на нее очень задумчиво, что могло означать либо желание, либо чувство хозяина. У нее перехватило дыхание. Назовем это желанием, решила она, снова к нему вожделея. Но затем она подумала о предложении Роз. Это будет кое-что новое для Эммы, о чем она сможет, думать помимо Брикса.

— Думаю, мы действительно поучимся, — сказала она. — Спасибо. — Она поглядела на Хейла. — А у вас агентство в Нью-Йорке?

— А разве Квентин не пропел нам похвалу? Вот как он заставляет нас смиряться. «Йегер Адвертайзинг», Клер. «Эйгер Лэбс» наш самый крупный клиент.

— Аллилуйя! — сказал высокий неуклюжий мужчина с тонкими седыми волосами и редкой бородой. — Ллойд Петроски, — сказал он Клер, сжимая ей руку. Другой рукой он привлек к себе маленькую женщину с курчавыми русыми волосами и огромными совиными очками. — Моя жена и партнер, Сельма.

— Партнер? — переспросила Клер у Сельмы.

— Ллойд всегда это так называл, — ответила Сельма, — даже теперь, когда я едва что-то делаю. Мы владельцы «Петроски Драга», и не говорите, что вы ничего, о нас не слышали.

— Конечно, слышала. Я даже тратила добрую часть, своей зарплаты в вашем дэнберском магазине, — сказала Клер. — Петроски это первая вещь, которую можно было достать в нашем старомодном универмаге. Сельма просияла:

— Это мысль. Я когда-то думала, что нам стоит выкатить несколько бочек перед следующими выборами, чтобы мужчины могли посидеть и поболтать на них о политике, как в старое доброе время,

— А еще пузатую печь, — сказала Клер улыбаясь, — и тогда вы, наверное, станете социальным центром города. А сколько у вас магазинов?

— Пятьсот, и мы открываем еще шесть на этой неделе. И послушайте, этот магазин в Дэнбери был одним из самых первых, и сейчас он немного мрачноват. Мы хотим его переделать. Может, вы дадите нам пару советов, ведь вы дизайнер.

Они тоже знают, что я была дизайнером. Клер подумала, что еще рассказали им Квентин и Лоррэн или кто-то другой?

— Конечно, — сказала она, — но я ничего не знаю о дизайне магазинов.

— Тут дело в глазе, — сказала Сельма, — в способности разглядеть разные возможности. Мы этого не можем. Ллойд самый великий в мире бизнесмен, а я потрясающая покупательница — то есть, была, когда мы начинали; теперь у нас целая группа по покупкам, хотя я все еще выхожу и присматриваюсь время от времени, ну, вы понимаете, делаю кое-какие предложения, а затем ухожу.

— Как с внуками, — пробормотала Клер. Сельма выглядела удивленной:

— Как?

— Вы иногда играете с ними, но не проводите все время.

— Ox, — остальные захихикали, а Сельма рассмеялась. — Да, правда. Я никогда об этом не думала. И точно: мне нравится работать, но я не люблю зарываться в это с головой, как я делала раньше. Ну, во всяком случае, ни у меня, ни у Ллойда нет особого глаза для дизайна, а у вас есть, так что нам может пригодиться кое-какая помощь.

— Да, — сказала Клер, — конечно.

Она с изумлением заметила, как ее дни заполняются ленчами и покупками, коктейлями и уроками верховой езды. А она волновалась, что будет делать, когда не надо будет ходить на работу. Теперь она знала. Богачки все уже спланировали.

— Расскажите нам о своем новом доме, — сказала Вера. — Я люблю новые дома: этот замечательный запах свежей краски и лака, и в каждой комнате чисто, пусто, никаких дурных воспоминаний.

— Боже правый, Вера, — воскликнула Роз, — а что насчет добрых воспоминаний?

— Они ушли. Превратились в бледный туман-кисель. — Вера опорожнила стакан и взяла другой со стойки в углу комнатки. — Хорошие воспоминания становятся некими смутными, приятными ощущениями из прошлого. А вот скверные — остаются острыми, как ножи, и продолжают больно колоть, каждой мельчайшей деталью.

— Ох, Вера, — грустно проговорила Люси, — а мы-то думали, у тебя уже все прошло. — Она поймала взгляд Клер. — Второй Верин муж пил. Впрочем, и первый тоже, она его бросила. Обоих бросила, если говорить точно.

— Я предложила им выбрать между мартини и мной, — пояснила Вера. — Не очень лестно для личности женщины — двое мужчин, отдавших предпочтение мартини.

— Ну ты-то в этом не виновата, — запротестовала Люси. — Это болезнь. Они оба были больны.

— Ну, оттого, что я умудрилась влюбиться в двух больных и вышла за них замуж, мне легче не становится, — заметила Вера. — Еще и отец. Это преследует меня, как какой-то демон.

— Но ты же знаешь, что все уже позади, — сказала Роз. — И просто закончилось недостаточно давно.

— А что вы, Клер? — спросила Вера. — Как вы справляетесь со своими демонами?

— Запираю их подальше, как одежду, из которой уже выросла. Я не думаю, что мы вообще можем от них совершенно избавиться.

— Но когда ваш муж ушел, вы больше ни за кого не выходили, все эти годы? Так было потому, что демоны не оставались взаперти?

Ошарашенная, Клер не ответила. А это они как узнали? Никому, кроме Квентина, она не говорила. А ведь репортер из «Нью-Йорк Тайме» выкопал это, когда брал интервью у кого-то из «Дэнбери Грэфикс», и пропечатал в своем репортаже. Одна маленькая фраза в маленьком репортаже. Клер всю перекосило, когда она прочла ее, но ей казалось очевидным, что никто другой этой фразы не заметит. А Вера заметила. И сколько еще других?

— Это слишком личное, Вера, — сказала поспешно Роз. — Мы тут все обсуждаем, Клер, со временем вы привыкнете. Ни о чем другом мы не говорим с такой радостью, как о самих себе.

— А у меня вот нет дурных воспоминаний, — заявил Джерри Эммонс задумчиво. — Может быть, это и странно, но такой уж я человек. Я забываю все плохое, что со мной происходит.

— Да, но думаю, что Клер не собирается забывать лотерею, — сказала Люси, — или позволять ей превращаться в нечто кисельно-туманное. Ведь деньги будут приходить всегда, не так?

— Двадцать лет, — сказала Клер. — Немного меньше, чем всегда.

— Ну, вы их куда-нибудь вложите, и все будет отлично, — встрял Хейл Йегер. — Купите ферму, как мы. Это весьма надежно и неплохой способ удрать из города.

— Кто купил ферму? — спросила Роз, строго глядя на Хейла.

Хейл развел руками:

— Купите ферму, как это сделала моя жена. Она позволяет мне выходить на уик-энд, и там очень мило. Конечно, вам не захочется торчать там целую вечность, но…

— Скажите мне, если вздумаете покупать, — обратилась Роз к Клер. — Никогда раньше я так не вкалывала.

— Но ведь ты решила вести хозяйство сама, — заметила Вера. — Зачем, я понять не могу. Можно было нанять управляющего и хоть немного расслабиться, вместо того, чтобы ночи не спать из-за того, что у лошади нездоровый вид, или сено не подросло так, как должно, или какие-нибудь там еще фермерские заботы… и Боже мой, ты сможешь хоть немного находиться внутри, а не торчать под солнцем все время, портя свою кожу.

— Ты мне все время это говоришь, — сказала Роз, — а я тебе все время отвечаю, что мне нравится то, что я делаю. Я просто обожаю это. Мой маленький мир, которым я вовсю управляю. И я не тревожусь насчет кожи: я предоставляю заботиться об этом Квентину. И кстати, так уж давно — я никогда не начинала густо мазать себя всякими кремами, и даже носить шляпу, до… где-то около сорока, меня это не беспокоило, а затем терять стало нечего.

— А что плохого в пластической операции? — поинтересовалась Люси. — И в подтягивании кожи? Ты, кажется, почти единственная женщина, которая этого никогда не делала.

Роз пожала плечами:

— Я до смерти боюсь операций. Уж лучше глотать волшебные снадобья.

— Клер, а что вы делаете? — спросила Люси. — У вас должен быть какой-то секрет: вы выглядите на тридцать пять.

— А мне тридцать пять.

— О, господи, — сказала Люси, а все остальные расхохотались. — Ну, я хочу сказать, что вы и вправду выглядите очень молодо. Просто изумительно. А, я знаю, что "вы делаете — пользуетесь всеми квентиновыми «Нарциссами», как и все мы.

— Не думаю, — сказал Квентин. Он глядел на Клер и улыбался

— У тебя есть конкурент? — спросил Ллойд Петроски.

Клер замялась, размышляя, как рассказать всем этим светским людям, что она раз съездила в нью-йоркский салон, поучиться пользоваться косметикой, и теперь пользуется только тем, что там купила, еще тогда. Ну, если они думают, что это забавно, то это их проблемы, решила она и встала чуть прямее.

— Я только несколько недель, как выучилась пользоваться макияжем, а до этого я на фирмы внимания не обращала, всегда покупала разное, что стояло на полочке в аптеке. В аптеке Петроски, кстати тоже.

Воцарилась тишина, как будто кто-то осмелился бросить булыжник в окно церкви.

— Как это неожиданно, — сказала, наконец, Вера. — И вы никогда не заходили в секцию косметики «Петроски»?

— Конечно, заходила, но не за всем. Я просто закупала в разных местах что поинтересней. И никогда не задумывалась над названиями фирм, пока не встретила Квентина. — Она подумала, что беседа становится какой-то нелепой и поглядела на мужчин, надеясь, что кто-нибудь из них сменит тему.

— Никогда не обращала внимания? — произнес Хейл Йегер. — Боже мой, работа всей моей жизни просто вылетела в трубу…

— Вы не читаете рекламы косметики? — спросила Сельма. — Про всех этих дамочек, которые выглядят так, как вы и не можете мечтать? Ну, то есть, конечно, вы очень красивы, но даже так, вы на них никогда не смотрели?

Клер посмаковала признание ее красоты, но почувствовала, что еще глубже вязнет в беседе, которая только показывает, как отлична она от всех остальных. Она бросила взгляд на Квентина, желая понять, как он хочет, чтобы она себя вела, но тот разговаривал с Джерри Эммонсом. Я должна выбираться сама, решила она:

— Конечно, я никогда не смотрела на рекламу. Ведь ту косметику, которая рекламировалась, я себе позволить не могла, так зачем мне было тратить время на чтение? Я вообще не думаю, что люди обращают внимание на рекламу, которая относится к тем вещам, которые не соответствуют стилю их жизни. Вы разве читаете рекламу туристических ботинок?

— Нет, конечно. Но косметика… Боже правый, да все женщины обожают косметику.

— Не все, но достаточное количество, к счастью, чтобы позволить нам заниматься своим бизнесом, — сказал Квентин сухо. — Я думаю, ужин уже почти организовали.

Он повел их к круглому, крытому камчатой скатертью столу в углу, с уютно стоящими вокруг обитыми бархатом стульями. Куст свечей в центре стола ярко светил на фарфор с золотой каймой и карточки с именами и на розы, стоявшие парами у каждой тарелки.

— Однако, кое в чем Клер права, — сказал Хейл, подставляя Вере стул. — Если наша реклама не касается чего-то важного в ее жизни, то все равно как мы умны и изобретательны — она нас просто не заметит.

— Да, если вы не скажете что-нибудь такое фантастическое, перед чем она не сможет устоять, — сказал Ллойд. — Мне так всегда думалось. Я не читаю ординарных реклам, но дайте мне огромный заголовок или что-нибудь на самом деле дикое, и я прочту это вдоль и поперек.

— Как что, например? — поинтересовался Джерри.

— Ну, если речь о новых продуктах Квентина, то что-нибудь насчет того, что никогда не постареешь.

— А какая разница? — спросила Роз. — Все рекламы это говорят. И никто им не верит.

— Ну, не правда, — заявила Вера. — Я знаю очень много женщин, да и мужчин, которые верят, что они могут оставаться молодыми, пока молодо выглядят.

— Оставаться на самом деле? — спросил Джерри.

— Ну, чувствовать себя молодо, и полным энергией…

— И быть монстром в постели до ста двух лет, — прибавил Ллойд. — Вот такой заголовок я бы прочел.

— Но ты так не можешь написать, да, Хейл? — сказала Роз.

— Придется найти способ намекнуть на это.

— Неотразима и неутомима, — пробормотала Клер. Хейл прикрыл глаза в знак одобрения:

— Это хорошо. Здесь нет ничего о самом действе, но намекает на все. Надо это обыграть. Квентин, что скажешь?

— Я буду заинтересован в уже готовом макете, — сказал Квентин.

— Правильно, — сказал Хейл. — Посмотрим, что из этого можно будет сотворить.

Вера, чуть откинувшись назад, ждала, пока официант наполнит ее стакан вином. — Так о чем, конкретно, вы не имеете права сообщать? — спросила она у Хейла.

— Мы не можем говорить, что этот продукт создает новые клетки или изменяет генетический вид клеток, кровяное давление или химический состав, влияет на эластичность кожи, или скорость отмирания волос, или крепкость костей — в общем любой из дюжины факторов, которые влияют на наш внешний вид. Если мы упомянем об этом, ФДА классифицирует это как лекарственный препарат и потребуется пройти кучу проверок, целый процесс, который отнимет годы, и только затем можно будет его продавать, и то по рецептам.

— Так что если вы скажете, что женщина будет выглядеть моложе…

— То все будет в порядке, хотя, как сказала Роз, все так пишут. Я хочу предложить тост, — Хейл поднял свой бокал, — за ПК-20. За начало новой эры «Эйгер Лэбс».

— Отлично, — сказал Джерри. — За успех, Квентин.

— Так, — проговорила Вера, когда официанты начали подавать суп. — Вы можете сказать, что это — волшебство?

Установилось недолгое молчание.

— Знаешь, я не уверен, — ответила Хейл. — Что думает об этом наш юрист? А, Джерри?

— Я думаю, что вы можете показывать замки и добрых фей, сколько хотите, и толковать о волшебстве и тому подобном, но только зачем? Разве суть не в том, что мы говорим о науке, а не искусстве, и что ваш продукт более научен, чем у всех прочих?

— Верно, — заявил Ллойд, — вот что мы будем проталкивать в магазинах: люди больше доверяют науке, чем волшебству.

— Что немного печально, — сказала Люси.

— Разве вы не продаете надежду? — спросила Клер. — Ведь вы же ничего не гарантируете!

— Гарантируем? — отозвался Ллойд. — Боже, да это нарываться на судебный процесс. Надежды? Не знаю. Квентин, мы продаем надежду?

— И действо, — отозвался Квентин. — Этот продукт получен из научных разработок, мы не смешиваем ингредиенты наугад. Но, конечно, Клер права: суть в том, что женщины покупают нашу продукцию, или любую другую косметику потому, что они надеются. Надеются выглядеть моложе, красивее и сексуально привлекательней, надеются на то, что, как сказала Вера, будут ощущать себя энергичней. Значит, они смогут соперничать с более молодыми женщинами. В постели и вне.

— Звучит так, будто вы торгуете враждебностью между женщинами, — сказала Клер.

Воцарилось пораженное молчание.

— Боже, да Квентин не это имел в виду, — сказала Люси.

— Нет, конечно, — прибавил Хейл. — Мы не занимаемся выпуском рекламы враждебности.

— Кстати, — заметил Ллойд, — в жизни всегда идет конкуренция и соперничество — спросите человека, владеющего пятью сотнями магазинов. Так что, если женщина чувствует, что выглядит моложе и — красивей и может с кем-нибудь соперничать, то что в этом плохого?

— Ну, — сказала Роз, — я не могу себе представить соперничество с другой женщиной из-за мужчины — это пустая трата времени — но правда то, что ради соперничества с мужчинами женщины явно не пользуются макияжем и кремами, так как…

— Так как мир на этом стоит, — сказал Ллойд, желая закончить.

— …так, как они не пользуются оружием для войны.

— Краска войны, — сказала Сельма, нервно и коротко хихикнув.

— Да никакого отношения к войне это не имеет! — воскликнул Хейл. — Говорю вам, мы не касаемся ни войны, ни оружия, ни враждебности, мы даже не говорим о соперничестве. Мы даем женщинам надежду на то, что они могут быть такими, какими им хочется быть.

— И возможность потешить самих себя, — сказала Клер, надеясь исправить свою явную промашку. — Вся эта косметика, и шампуни, и масла для ванны замечательны с точки зрения самолюбования: они дают нам самим ощущение своей избранности.

— Ох, все это анализирование, — нетерпеливо сказала Сельма. — Женщины хотят быть красивыми, потому что быть красивой лучше, чем уродливой, точно так же, как быть богатым лучше, чем бедным. Вряд ли это так сложно.

— Мне нравится идея самоублажения, — сказал Хейл. — Просто время от времени интересоваться только своим мнением, и ничьим другим. Ни детей, ни мужа, ни босса на службе, только своим. Я думаю, это надо будет тоже обыграть.

— Это нечто иное, — заявила Клер, смелея. — Мы играем с косметикой. Это вроде игрушек для взрослых.

— Интересная мысль, — подал голос Джерри. Хейл подумал об этом:

— Может быть. Но не будем говорить об игрушках — мы же хотим, чтобы продукцию Эйгера воспринимали, как серьезную, однако идея самой игры, радости, а не этого смертельного отчаяния от попытки сбросить с себя годы — вот что дает новые возможности.

— Но мы делаем это не для удовольствия, — сказала Люси. — А для того, чтобы выглядеть моложе. Клер, с этим же вы согласны?

— Я думаю, мы хотим быть лучшими по нашим возможностям, — сказала Клер. — Нет необходимости быть самой красивой в городе или выглядеть моложе всех, надо просто наилучшим образом использовать свой потенциал. Конечно, мы не знаем, что это, на самом деле, но мы все время пробуем новые средства, чтобы посмотреть, а не можем ли мы выглядеть бесконечно лучше, что, я думаю, и дает работу всем компаниям по производству косметики.

Хейл и Квентин обменялись взглядами.

— Самолюбование, радость, и использование своих возможностей, — суммировал Хейл. — Сколько способов запустить ПК-20.

— ПК-20, — сказала Сельма. — Не так уж красиво звучит. А что это значит?

— Ничего, — отозвался Квентин. — Один из химиков просто назвал это так. Я думаю, буквы — инициалы ег, о ребенка. Но это солидное научное название, и у нас много вариаций: Супер ПК-20, Особый ПК-20, Сохраняющий ПК-20, Укрепляющий Глаза ПК-20 — все что нам нужно.

— А что это, на самом деле? — спросила Сельма. — В смысле, сколько всего вариантов и как нам их продавать?

— Мы уже пишем аннотации, которые выходят вместе с продуктом, — пояснил Квентин. — Вы получите пакетик с описанием каждого продукта, инструкции и набор из шести образцов, чтобы раздать их тем, кто попросит. Всего на линии больше пятидесяти продуктов, и они будут на время уничтожать морщины…

— На время? — удивилась Роз. — Никто раньше не говорил, что «на время».

— Конечно, нет, — сказал Квентин. — Но только дурак может подумать, что мы обещаем нечто вечное. Все, что мы говорим — это что морщины исчезают, когда наши продукты регидрируют кожу. Пока люди ими пользуются, кожа не сохнет, и они выглядят моложе. Кожа, конечно, будет не такой тугой и пухлой, как у подростков, но точно такой же, как после операции.

— Да, но вы же скажете что-то большее, — сказал Джерри. — То есть, все из «Мэйбеллин» и «Эсте Лаудер» говорят, что сделают вас молодыми, красивыми и восхитительно желанными.

— Нет, так они не говорят, — поправил Хейл. — Они намекают.

— Мы собираемся идти двумя путями, — сказал Квентин. — Один, это о чем говорил Хейл — самоудовлетворение, забава, все что привлекает покупателей, воздействует на них эмоционально. Другой — через научность, привлекая покупателей логикой. Я сейчас расскажу, как это примерно будет. — Он откинулся назад, пока официанты убирали суповые тарелки и расставляли основное блюдо. Когда они ушли, Квентин заговорил: — Вы все знаете о ретиноле: он долго был в моде, сначала как средство против прыщей, но потом обнаружили, что он повышает способности кожи сохранять увлажненность. А мы же нашли фермент, который действует как катализатор, связывая полипептидные цепочки в молекулы ретинола. Увеличенная молекула ретинола работает быстрее и с большей силой, она повышает способность клеток удерживать влагу на пятнадцать-двадцать процентов. За счет этого регенерируются клетки, которые иначе бы погибли от старости, что и приводит к дегидрации и потускнению цвета кожи. Эта гипермолекула уничтожает морщины, делает кожу мягче и даже придает ей блеск, что буквально изменяет ее.

— И ФДА не называет это медикаментом? — спросил Ллойд.

— Они сказали, что признают это продуктом для розничной торговли в любой день, они решили, что это не медикамент. Эти пятьдесят продуктов будут включать очистители, тональные кремы, увлажнители, дневные кремы, ночные кремы, три различных рецепта для разных возрастов и для разных типов кожи, и крем для век, против отеков. Все они будут продаваться единым комплектом и только в аптеках и универсальных магазинах, мы не продадим их в салоны красоты или бакалейные магазины или простые магазинчики, в которых нет аптечных и отдельно — секций косметики с профессиональными служащими. Наши люди будут обучены, как пользоваться комплектом и они будут ходить по аптекам и универмагам, обучая косметологов и фармацевтов пользоваться ими и продавать.

— И все сразу заключат, что это очень дорого, — сказала Вера.

— Комплект уникален и изумительно эффективен. За это покупатели будут платить.

— А ты уже знаешь, сколько это будет стоить? — спросил Ллойд. Клер заметила, что он делает короткие записи в блокнотике, держа его одной рукой под столом.

— Зависит от продукта. Например, розничная цена для очистителя и тонального крема будет как минимум по тридцать долларов. Всякие восстановители по скользящей шкале, но для тех, кому за сорок пять и серьезные недостатки кожи, комплект будет стоить чуть больше трехсот долларов за полторы унции.

Джерри тихо присвистнул.

— И на сколько ее хватит? — спросила Вера. — Этой дозы?

— На шесть месяцев, — ответил Квентин.

— Ллойд! — сказала Сельма. — Пятьдесят наименований! Куда мы все это разместим в магазинах?

— Чьи-то другие комплекты, возможно, вообще снимем, или, где сможем, поставим еще стойки и витрины, что-то еще отодвинется в сторону. Сначала надо посмотреть, насколько успешно все пойдет, — Ллойд поглядел на Квентина. — А обычную косметику мы получим?

— Конечно, все зависит от количества, — ответил Квентин. — Тебе придется согласиться не делать на них скидку, хотя я и не думаю, что ты собирался, в твоих-то магазинах.

— Ну что ж, все химические рассуждения я пропустила, — заявила Сельма, — но остальное звучит весьма заманчиво. Когда я смогу попробовать твой комплект, Квентин?

— В начале следующего года, если мы будем действовать по плану. Бюджет Хейла на рекламу — для начала пятьдесят миллионов; мы собираемся отправить образцы в женские магазины в январе, а загрузить магазины в марте. — Он оглядел всех сидящих. — Я ответил на все вопросы?

— А это безопасно? — спросила Клер.

— Боже правый! — поперхнулся Ллойд. — Что за вопрос!

— У «Эйгер Лэбс» никогда не было проблем с продукцией, — значительно сказал Хейл.

— Об этом заботится ФДА, — сказала Сельма. — Они опасные продукты в магазины не пустят. Я даже о таких вещах никогда не думала. Предоставляю заботиться об этом правительству. Для этого оно и существует.

— Что напомнило мне о нашем городском совете, — сказал Хейл, и вся беседа обратилась к местной политике.

Клер теперь слушала вполуха, не зная ничего о людях, о которых шла речь. Но потом, за кофе, стали распределять встречи: уик-энд у Эммы и Клер должен был пройти в Саутпорте с Люси и Джерри — «и привозите Квентина», сказала Люси с улыбкой, что превратило Квентина и Клер в общепризнанную пару; ленч с Верой; день у Роз, «и когда вы приедете, мы обсудим, когда вы с Эммой захотите брать уроки езды»; прогулка по «Петррски» в Дэнбери с Седьмой и Ллойдом и поездка в Нью-Йорк для закупок с Люси. Маленькая, в кожаной обложке, записная книжка Клер лежала с ней рядом на столе, и, в ней встречи на несколько ближайших недель, она подумала об Эмме, Ханне и Джине и своих других друзьях. Когда у нее будет время на них? Я выберу время, подумала она. Я все устрою. А этого я лишаться не хочу: это слишком ново и сложно. Она слушала беседу за столом, о скорой поездке в Европу, и затем Люси и Джерри Эммонсы предложили ей и Квентину присоединиться к ним на озере Ломо в сентябре. Должно быть, я выдержала экзамен, подумала Клер. Она была возбуждена и напряжена, ей казалось, что она хорошо проводит время. Она была с людьми, у которых есть деньги и которые что-то делают, и гораздо приятней по манерам, чем те, с которыми она познакомилась в круизе; с ними она могла быть самой собой и, кажется, нравилась им, по крайней мере они все захотели увидеть ее еще. И она была с Квентином. Это пьянило и было как-то безопасней, она чувствовала его поддержку.

— Конечно, так и есть, — сказала ей Джина на следующий день. Они ходили по магазинам в «Дэнбери Молл», и болтали, поглядывая на витрины, медленно продвигаясь к кафе, чтобы выпить кофе с молоком. — И выглядишь ты по-другому.

— Как? — спросила Клер.

— Ты не сутулишься, и привыкла ходить с поднятой головой — раньше все время она была опущена. Такая ты мне нравишься. Это из-за денег? Или из-за нового парня?

— Тут, наверное и то, и другое. Ничто, как деньги, не помогает избежать целой кучи разных неприятностей, а наверное, из-за них я так и ходила скрючившись. И такого совершенно особого нового парня без денег у меня бы тоже не было.

— Ты хочешь сказать, что бедных работающих женщин он не любит?

— Не думаю, что он их замечает. Мне кажется, что для Квентина важно, что люди, с которыми он сходится, имеют деньги. Он не любит неожиданностей: ему нравится контролировать ситуацию, а один из способов этого добиться — окружить себя людьми, которые все считают те самые вещи чем-то естественным, должным. Брови Джины поднялись вверх:

— Ты имеешь в виду круизы и частные обеденные залы и владение пятьюстами магазинами и тысячеакровыми поместьями и все такое.

Клер чуть рассмеялась:

— Ну да.

— А ты это все теперь тоже воспринимаешь как должное?

— Нет, — ответила Клер, подумав, — но я теперь не удивляюсь, когда вокруг говорят о подобных вещах. Во всяком случае мне кажется, что не удивляюсь. Совсем по-другому, чем в тот первый день, когда мы с Эммой ходили к Симоне. Мы таращили глаза буквально на все. А теперь это более или менее прошло — я на самом деле могу понять, как люди начинают считать деньги чем-то должным. Как-то привыкаешь к вещам, которые можешь себе позволить, и тогда они становятся чем-то знакомым и обыденным, и больше ты на них не удивляешься. Кажется совершенно нормальным, что они существуют, и их можно получить, а когда это происходит, то цены уже перестают иметь значение. Это очень странно. Я этого не учитывала, оно просто так случилось и теперь все в беспорядке — я больше не понимаю ценности вещей. Раньше я знала, что это вот — пятнадцать долларов или пятьдесят или пятьсот, и что, к примеру, для чего-то это слишком много, а теперь это — только цифры, и если они относятся к той вещи, которую я хочу, я покупаю ее и не задумываюсь, хороша цена, или нет.

— Как с блузкой сегодня утром, — сказала Джина. — Потрясающая блузка. Самая потрясающая блузка, которую я видела. И она стоит восемьсот пятьдесят долларов.

Клер покраснела, потому что в устах Джины эта цифра звучала, как нечто безумное, совсем не так, как когда она прочла ее на ярлыке.

— Может быть, для такой блузки это и хорошая цена, понятия не имею.

— Ты понимаешь, что тебе хочется ее купить, вот и покупаешь.

— Ну да, а почему бы нет?

— Не знаю, черт меня возьми. Если это не делает большой дыры в твоей чековой книжке…

— Нет, и в этом весь фокус: Оливия об этом позаботилась. Я могу покупать и покупать, а счет будет таким же. Я говорила тебе об этом.

— Автоматический перевод средств, — пробормотала Джина. — Что-то вроде: «Сезам, откройся».

— Так и есть. Все это — сказка.

— Но ты не можешь потратить больше двух миллионов в год. Я хочу сказать, это все, — что у тебя есть.

— Да, — их глаза встретились, и они расхохотались. — Это все, что у меня есть, — повторила Клер, передразнивая. — И я никогда не смогу потратить больше какой-то части этого.

— Дом, — напомнила Джина.

— Ну да, но ведь это только один раз. Я не собираюсь покупать по дому каждый год и прибавлять его стоимость к сумме рассрочки, которая уже есть.

— Ну, ты изыщешь другие способы их потратить. А если у тебя возникнет проблема с идеями, я думаю, что смогу тебе подкинуть несколько. Или тот, прости, забыла имя — он подкинет, так, чтобы ты держалась наравне с его блестящим образом жизни. Я думаю, с идеями у него все в порядке. А в чем еще он хорош?

— Он хорошо говорит, иногда немного самовлюбленно, но всегда интересно. Знает хорошие рестораны. Хорошо танцует. Умеет заставить людей смотреть на него снизу вверх и удержать их при себе, внушив им, что они узнают нечто важное и ценное, если будут торчать рядом и слушать его достаточно долго.

— И?…

— И он очень хорош в постели.

— И это на последнем месте?

— Это все равноценно, Джина, ты же понимаешь.

— Это равноценно, если у тебя кто-то есть. А если ты спишь в одиночестве, то такое качество возглавляет список достоинств. А ты о таком уже и забыла?

— Нет, помню. Это было не так уж давно.

— Ты в него влюблена?

— Нет.

— Но можешь и влюбиться? Клер задумалась:

— Не знаю. Не думаю. Он не из тех, кого любят. Он из тех, кто производит впечатление.

— Что ж, я думаю, мне бы такой пригодился, — пробормотала Джина.

— Которого можно любить или который производит впечатление?

— И тот и другой. Любимого для ночей и впечатляющего для того, чтобы нашел мне работу.

Они сидели за маленьким столиком в углу кафе. Клер взяла в руки меню и попыталась придумать, что бы сказать. Пятнадцать лет она и Джина были близки как сестры, и вкалывая на своих работах, всегда вместе волновались о деньгах, и мечтали, чтобы когда-нибудь нашелся кто-то, кого они смогут полюбить и жить с ним. Джина была для Эммы второй матерью. А теперь все изменилось. По-прежнему ей было проще говорить с Джиной, чем с кем-либо еще, но Клер не знала, сколько такое продлится. Я не могу потерять Джину, думала она, тупо уставясь в меню. Она и Эмма это все, что есть в моей жизни настоящего, все остальное сказка. И Ханна. Ханна тоже настоящая.

Они сделали заказ официанту.

— Слушай, — сказала она. — Я знаю, что ты говорила, что не хочешь помощи от меня.

— Я говорила, что не хочу выдаивать из тебя деньги.

— Ну да, ты не будешь выдаивать. Я не о том. Но что если я попрошу Квентина поискать тебе место в «Эйгер Лэбс»? Они начинают сейчас производить новое вещество, и, вероятно, им нужны лабораторные техники. Я спрошу его. Правда, придется ездить в Норуолк.

— Это неважно, — глаза Джины засветились. — Ты и вправду можешь это? Боже, Клер, это будет твое самое лучшее дело за десятилетие. — Она взяла стакан для смешивания какао-порошка и повертела его в руках. — Это было жуткое время для меня, как кризис в середине жизни. Я пыталась понять, кто я такая. Мне тридцать семь лет, я не собираюсь замуж, у меня никогда не будет детей, я не увижу своих родителей и я не имею работы. Так кто я?

— Ты моя подруга. Ты для Эммы… как вторая мать: она росла у тебя на руках. И ты как часть нашей семьи, совершенно так.

— Клер, я тебя очень люблю, но это не дает мне гвоздика, чтобы было куда повесить шляпу. Если у меня нет ни собственной семьи, ни даже кого-то, с кем мне бы нравилось жить, и если мне нужна работа, то я не знаю, как мне себя назвать.

— А что плохого в имени Джина Сойер?

— Этого не достаточно. Нужно к чему-то относиться. Джина Сойер, лабораторный техник, это неплохо, это целая промышленность, частью которой я являюсь, это работа и другие люди, с которыми я работаю, и которые знают, кто я такая. А без всего этого — невероятно неловко. Каждый день я встаю и говорю — вот сегодня я найду работу и буду снова отвечать за свою жизнь и знать, кто я, а потом ночью отправляюсь в кровать без работы, без денег и без всяких причин считать, что завтра будет по-другому. Никто не поймет этого чувства, пока его не уволят — все равно, что оказаться в открытом космосе, без связи с остальным миром, который ходит на работу и что-то делает; ты плывешь по течению, паришь и ощущаешь, что ты не настоящая и неживая, потому что ничего не делаешь. Кроме того, что ищешь работу, но это совсем не лучший способ время провождения. — Она посмотрела на кофе с молоком, который поставил перед ней официант. — Извини, я не собиралась вываливать все это на тебя.

— Да нет же, ты должна была вывалить: для этого я и здесь. — Клер протянула руку за стаканом для смешивания, и когда Джина подала ей его, высыпала немного какао-порошка в гущу в своей чашке. — Это я должна перед тобой извиниться: я была так занята мотовством, свиданиями и барахтаньем в роскоши, что не обращала внимания на то, что творится с тобой.

— Нет, это несправедливо, не вини себя. Я могла поговорить с тобой в любое время. Я просто уперлась, хотела сама решить свои проблемы. Теперь-то я этим насытилась и хочу помощи, и все, что ты ни сделаешь, будет замечательно. — Она помолчала. — А если ты не сможешь, если это не сработает, то я, наверное, заброшу свою лабораторную работу навсегда.

— И что будешь делать?

— Что-нибудь, связанное с лошадьми. Я всегда любила ездить на них, с самого детства. Я просто не могла заняться этим до тех пор, пока кто-нибудь не приведет меня на конюшню. И тут мне пришло в голову, как раз когда я размышляла, кто я такая, что и вправду я люблю лошадей больше, чем людей и гораздо сильнее, чем любую лабораторию из тех, в которых я когда-то работала. Так что когда-нибудь, когда у меня будет отложено достаточно денег, или, может быть, недостаточно, тогда я сделаю вот что: пойду подрабатывать, ухаживать за чьими-нибудь лошадьми.

— Я кое-кого встретила прошлым вечером, у кого есть лошади. Я вас познакомлю.

— Боже мой, ты собираешься ответить на все мои молитвы сразу, — сказала Джина весело. — Твое богатство, определенно — самое лучшее, что случалось со мной за всю жизнь.

Они обменялись улыбками.

— Я тоже подумываю о работе, — сказала Клер. — Иногда я скучаю по ней, по крайней мере, по ее творческой части. Мне хочется посидеть с карандашом или фломастером и увидеть, как нечто обретает форму на бумаге, начиная с самой задумки — и даже не всей идеи в целом, а какой-то ее части — и это нечто начинает жить. Я обожаю это. Может быть, когда-нибудь, устав от всей этой суеты, я смогу вернуться.

— На ту же работу? Получать приказы от людей, которые смыслят в этом меньше тебя, и даже заимствуют твои идеи? Ты уже забыла об этом?

— Нет, я не хочу возвращаться к тому же. Но, может быть, я достану самостоятельную работу, чтобы делать ее дома.

— А почему бы тебе не открыть свою фирму? Ты можешь себе это позволить. Тогда тебе не придется работать на кого-то другого, а только на себя.

Клер посмотрела на нее в удивлении.

— Я могла бы. Просто в голову не приходило. Слушай, это милая идея: у меня даже мысли такой не появлялось, я не знаю, когда у меня найдется время для работы, даже если я очень захочу. Я вдруг стала так занята… ты не поверишь, как дни могут заполняться обедами и ужинами и магазинами, и размышлениями о следующем обеде, ужине, магазинах… — она поймала насмешливый взгляд Джины. — Я понимаю, жаловаться смешно: я развлекаюсь. И я хочу, чтобы ты получила работу, я уверена, что Квентин не откажет. Я позвоню ему, когда вернусь. Нет, сейчас. Подожди.

Она пошла к платному телефону в углу и вернулась через несколько минут:

— Он сказал, что открытие уже было и что ты должна повидаться с директором по кадрам, ей передадут твое имя. Он сказал, что любой мой друг… и тому подобное.

— Я завтра же съезжу, первым делом. И мы отметим все завтра вечером. Я надеюсь.

Возникла недолгая заминка.

— Отлично, — сказала Клер. Джина подняла голову:

— У тебя свидание завтра вечером.

— Я не пойду.

— Нет, мы отметим следующим вечером. Если будет что. И если следующий вечер свободен.

Клер вынула свою записную книжку из сумочки и сверилась с ней:

— Отлично. Я скажу Эмме, что мы и ее хотим увидеть.

— А она встречается с… как его имя?

— Брикс. Один раз встречалась. Он еще не звонил ей сегодня утром, когда я уходила к тебе.

— А позвонит, как ты думаешь?

— Не знаю. Я не понимаю, чего ему нужно, если только не позабавиться немного. Он свел Эмму с ума за неделю и затем позвонил вчера, она выбралась из истерики и была готова протанцевать с ним целую ночь. Или провести ее в постели с ним — я не знаю, занимаются ли они этим. Поэтому я его и опасаюсь.

— Так скажи ей, что не хочешь, чтобы она с ним встречалась.

— Сразу слышно — говорит женщина, у которой нет дочери-подростка, — сказала Клер с улыбкой. — Я говорила. Это ничего не значит.

— Клер, она все еще зависит от тебя во всем.

— Ну и что? Что мне — лишать ее еды, одежды и крова, из-за того, что она не делает что я хочу? — Клер покачала головой. — Понимаешь, я не могу с ней бороться, и никогда не могла. И я хочу, чтобы она была сильной, независимой, готовой к самостоятельным решениям в своей жизни.

— Так, и что ты собираешься делать с этим парнем?

— Прямо сейчас — ничего. Я надеюсь, он переключится на кого-нибудь еще, повидав ее несколько раз. Я не думаю, что ему нужен кто-то постоянный — ему нужна просто красивая девочка, и, наверное, помоложе.

— А что, если он ее сделает счастливой?

— Он делает ее и счастливой и несчастной, вот почему мне ничего не остается. Мне хочется обнять ее и унести от несчастья, навсегда, но я не могу: она уже сказала мне, что хочет совершить свои собственные ошибки. Я просто слышу сама себя, говорящую то же самое своим родителям. Все, что я могу — это быть рядом на тот случай, если понадоблюсь ей. Я не могу орать на нее или говорить, что она не знает, что делает, потому что тогда она перестанет мне доверять, а если такое случится, тогда она не придет ко мне, даже в самую жуткую минуту. Если такая настанет. Так что прямо теперь я не могу ей даже сказать, что думаю о Бриксе. Или о чем я беспокоюсь.

— Ты можешь попросить его отца держать его дома?

— Как я могу? Я не хочу проделывать что-то за спиной Эммы. И что будет, если я попрошу Квентина? Квентин поговорит с Бриксом, а Брикс расскажет Эмме, чем я занимаюсь. И что тогда?

Джина покачала головой:

— Не знаю, что и сказать. — Она допила кофе. — Разве что… ты развлекаешься и счастлива; Эмма развлекается и она счастлива, по крайней мере, какое-то время. Ханна счастлива и спокойна впервые за многие годы. И если я получу работу, то буду просто в экстазе. Похоже на то, что все складывается замечательно, и нам пора плясать на улицах.

Клер улыбнулась:

— Ты права, смешно тревожиться. Это лучшее время из того, что у нас было. — Все идет отлично с тех пор, как я выиграла в лотерею. И я не собираюсь это рушить, выискивая неприятности.

Она посмотрела на Джину.

— Пора идти, — сказала та. — Я хочу немножко поплясать на улице.

ГЛАВА 8

— Ты роскошна, — сказал Брикс, глядя вниз на сияющее лицо Эммы. Они лежали на одеяле в Гринвичском парке. Неподалеку играл рок-оркестр, в небе разрывались огромные звезды фейерверка, которые разбегались во все стороны, а потом медленно опускались блестящими лентами, становясь все бледней, а потом исчезая. Была первая неделя августа, и Брикс устроил вечеринку для всех тех, с кем не встретился на Четвертое июля. Он не сказал, а Эмма не стала напоминать, что причиной того, что он не видел ее четвертого июля было то, что он не просил ее прийти. Они уже трижды встречались с тех пор, как вернулись с Аляски, и после того, как он не звонил две недели, объявившись, он был весел и жизнерадостен.

— А ты хорошо провела Четвертое? Я был на мальчишнике, ужасно нудном, и скучал по тебе, и тогда решил, что лучше устроить свою вечеринку. У нас будут фейерверки, а затем мы останемся совсем одни, вдвоем. Что насчет воскресного вечера?

— Конечно, я согласна, — сказала Эмма, тая от облегчения. Она знала, что Клер это слышит, но ей было все равно. Две самые длинные недели ее жизни уже кончились, а они были даже хуже, чем то, затянувшееся первое молчание после таких чудесных трех ночей, когда ей казалось, что он не вынесет разлуки с ней, точно так же, как эта разлука была невыносима для нее. Но теперь молчание закончилось; Брикс хотел быть с ней, он хотел, чтобы с ней были фейерверки… и, о Боже, думала она, все что он захочет, он может делать все, только, Боже, пусть он хочет меня, и пусть не уходит.

— Ты роскошней, чем все эти фейерверки вместе взятые, — заявил Брикс, и поцеловал ее. Он лежал на ней, а рука его гладила ее ноги. Он уверенно и настойчиво овладел ее ртом, и когда он поднял голову, то Эмма смотрела только на его лицо, а вспышки на небе окружали его нимбом. Он был в шортах и в открытой белой рубашке с короткими рукавами. На ее фоне его загар казался еще темнее, а курчавые волосы на руках и груди еще чернее; Эмма подумала, что он походит на Бога.

— Я не выдержу, — сказал он. — Ты меня с ума сводишь. Пойдем.

— Но ведь это твоя вечеринка. Все твои друзья…

— У них есть фейерверки и выпивка — я им не нужен, — сказал он нетерпеливо. — Или ты хочешь остаться? Да?

— Нет, — сказала Эмма поспешно. Она погладила его лицо. — Я хочу быть с тобой там, где ты хочешь.

— Какая ты миленькая. Ты самая миленькая куколка в мире.

Он нашел свой стакан с шотландским виски в траве и осушил его, затем встал, увлекая за собой Эмму, не заметив, что она нахмурилась, и между глаз у нее возникла морщинка, которая почти тут же исчезла. Когда-нибудь она скажет ему, что это ей не нравится, когда-нибудь она выберет подходяще время и скажет ему.

— Допивай, — он нагнулся, отыскал стакан и подал ей, и хотя Эмме совсем не понравился вкус виски и она едва пригубила раньше, то теперь взяла стакан и выпила все до дна, одним залпом, как лекарство. Тут же все ее тело, уже отяжелевшее от желания, обожгло теплом, и внезапно мир опрокинулся и закружился вокруг нее.

— Брикс… — сказала она и уткнулась в него. Он рассмеялся, обнял ее и крепко прижал к себе.

— Мне надо будет научить тебя пить, моя милая поселянка. Да-да, вот кто ты — моя милая поселянка. Не привыкшая к веселью. Но Брикс здесь, и Брикс обо всем позаботится.

Дикий приступ веселья охватил Эмму. Виски горело внутри нее как огонь, и пылая, она чувствовала, что поднимается выше и выше, и танцует высоко над землей, невесомая и бесстрашная. Но Брикс был с ней — она танцевала в небе и шла по земле с ним в одно и то же время. Как изумительно, думала она, как прекрасно. Это волшебство. Это Брикс наколдовал. Я хочу, чтобы так было всегда.

— Я люблю тебя, — сказала она Бриксу. — Я всегда буду тебя любить.

— Хорошо, — сказал он и обнял ее покрепче.

Она собиралась сказать ему, что ей не нравится, как он разговаривал с ней, но все эти мысли исчезли совершенно, так же, как длинные ленты фейерверка по пути к земле. Этот вечер был для любви, для волшебства. Этот вечер для Брикса. И каждый — для Брикса. Пожалуйста, господи, взмолилась она. Пусть каждый мой вечер будет для Брикса.

Они прошли мимо одеял и растянувшихся тел гостей Брикса, сквозь едкий воздух, приправленный дымом горящих сигарет. Мимо длинного стола, где были выставлены подносы с едой, и другого стола, где безостановочно работали два бармена, наполнявшие стаканы и подававшие все новые бутылки пива. Они прошли музыкантов, игравших рок, который наполнял звуками весь парк; мелодию подчеркивали пушечные залпы фейерверков, которые запускали где-то неподалеку. А затем они оказались в машине Брикса и поехали к его дому. Эмма старалась усидеть на месте, хотя внутри у нее все клокотало от возбуждения и любви, она все еще танцевала, парила над машиной Брикса, глядя сверху, как она мчится по шоссе к дому.

Он провел ее внутрь, обняв за талию и запустив руку под блузку, горячую даже по сравнению с теплом ее кожи, и как только за ними захлопнулась дверь, он увлек Эмму в гостиную, а там — вниз, на мягкий серый ковер, бледно мерцавший в лунном свете. Языки пламени в Эмме вспыхнули, поднялись выше и быстрее; ее лихорадило, и она с прежде неведомой самой себе страстностью уронила его на себя. Он целовал ее тело; она никогда не знала таких поцелуев, да и представить такого не могла. Внезапно оказалось, что и ее собственные губы и руки делают то же, что и его, и такого она тоже не представляла раньше, а теперь все было нормально, потому что казалось ей смелым и в чем-то опасным; она не могла вообразить, чтобы кто-нибудь из ее знакомых делал такое, а Брикс стонал. «О, хорошо, хорошо, Боже, ты так хороша…» Она понимала, что он счастлив, и огонь внутри нее неистово разгорался. Она глубоко втянула Брикса в себя, тесно прижавшись, словно желая оставить с собой навсегда. А потом, наконец, ловя ртом воздух, они тихо улеглись на ковер, и глядели невидящими глазами на окно, теперь темное, потому что луна уже села.

— Ух, — сказал Брикс наконец. — Ух ты! Ты невероятная куколка. Боже, вот как надо было отмечать Четвертое — настоящий фейерверк, настоящий праздник. Эмма, Эмма, Эмма, Эмма. — Он глубоко вздохнул. — Самая лучшая.

Эмма ощутила прилив гордости. Самая лучшая. Но затем подумала: лучшая из скольких многих? Пламя внутри нее поутихло и замерло; ей стало холодно и по телу пробежала дрожь. Сколько их было? И скольким из них удалось быть с ним в те бесконечные дни, когда он ей не звонил?

Брикс сел и прислонился спиной к кушетке. Он поднял рубашку и достал из кармана маленький конвертик. «Десерт», — сказал он и вытряс маленькую горку белого порошка на тыльную сторону ладони, а потом поднес ее к Эмме. Тонкая стеклянная трубочка каким-то образом оказалась в другой руке.

Эмма повернула голову и уставилась на порошок. Она чувствовала беспомощность и любопытство. Брикс подумает, что она — тупая невежда, он бросит ее, потому что она не нужна ему так, как он — ей. У него есть все, что он хочет, и все девушки только и ждут звонка, призыва, и ему, конечно, захочется быть с ними, а не с ней, потому что они знают то же, что и он, и живут точно так же. Ему не нужна деревенская девчонка, поселянка — он так только говорил, но на самом деле ему нужна кто-то, кто умеет жить. Извини, думала она, извини, что я никогда этому не училась, извини. Она снова поежилась, и от огня внутри не осталось ничего, кроме пепла. Теперь она даже, представить себе не могла, что это такое — парить над землей.

— Давай, — сказал Брикс, — этого я сделать за тебя не могу, сама понимаешь.

— Извини, — сказала она, запинаясь, — я никогда… Он уставился на нее.

— Шутишь.

— Нет, — ее зубы начали стучать. Она села. На кушетке за Бриксом лежал платок и она накинула его на себя. — Я никогда не пробовала. Люди, которые были вокруг меня, тоже не пробовали, и поэтому… — Она не сказала ему, что также никогда не пила больше стакана вина за раз, прежде чем встретила его. Ведь это неважно, раз она выпила виски; теперь она знает, что это такое, и никогда ему не признается, что до того была полной невеждой.

Брикс покачал головой:

— Бедная маленькая поселянка. Никто ничему тебя не учил. Ну что ж, я помогу тебе. — Он сел к ней поближе и показал Эмме, как следует вдыхать порошок, медленно и глубоко. Затем он обнял ее одной рукой и посадил вплотную, напевая какую-то песенку, и вдохнул порошок сам.

Эмма снова ощутила тепло. Ее зубы перестали дрожать, а тело расслабилось в объятиях Брикса. Ее кости стали легкими и хрупкими; ей казалось, что она как бы цветок, который лежит на груди Брикса или на лацкане его пиджака — но откуда у него может быть лацкан, пришло ей в голову, если на нем вообще нет одежды? Она попыталась подавить хихиканье, но оно прорвалось через губы. Брикс прижал ее теснее, обнял ее и пальцами стал теребить ее сосок. Ох, подумала Эмма, какое чудное ощущение. Все казалось так просто. Почему она раньше тревожилась? Тревожиться не о чем. Она с Бриксом, он поддерживает ее и напевает от того, что счастлив. Это она сделала его счастливым. Он знал обо всем в этом мире, его ждало столько женщин, но именно Эмма Год-дар доставила ему счастье и наслаждение. Он никогда ее не бросит: теперь она знает все, что нужно.

Она вернулась домой почти на рассвете. Брикс всегда привозил ее поздно, но Клер никогда не спала, читая в постели, с открытой дверью.

— Повеселилась? — спрашивала она всегда Эмму небрежно, когда та брела к своей комнате, и Эмма всегда отвечала:

— Да, — и шла быстрее.

После ночи фейерверков она пробормотала:

— Ужасно хочется спать, — и почти пробежала к себе, потому что боялась, что Клер попросит зайти на минутку, и тогда что-нибудь обнаружится — виски, или кокаин или то, что она занималась любовью — что-нибудь обязательно станет заметным. И когда она поглядела в зеркало в своей комнате, то с трудом узнала себя. Зрачки были так велики, что, казалось, заполнили все глаза, и те стали пустыми и черными; губы распухли от поцелуев Брикса, тело казалось совсем другим: груди как будто бы пополнели, а спина и шея были вялыми, онемевшими, отчего она почти качалась, когда шла.

Но на следующее утро глаза снова стали обычными, и спустившись к завтраку, она села к окну и посмотрела на стакан апельсинового сока, который Ханна только что выжала и поставила перед ней. Эмма считала, что выглядит такой же, как всегда, но Ханна пронизала ее взглядом:

— Ты теряешь в весе.

— Ничего подобного, — заявила Эмма.

— Насколько я знаю, в прошлый раз у нас не было весов. Откуда же ты знаешь?

— Просто знаю. Должна же я знать свой вес.

— Он меньше, чем был месяц назад. И ты не пьешь апельсиновый сок.

Эмма взяла стакан. Через силу она выпила сок.

— Теперь ты удовлетворена?

— Чуть-чуть. А что ты хочешь на завтрак?

— Я не хочу есть.

— Теперь понятно, почему ты теряешь вес, Эмма. У тебя проблемы, ты несчастлива и я хочу тебе помочь…

— Не нужна мне твоя помощь! — Эмма вскочила. — Ты не можешь со мной так разговаривать, ты не моя мать, ты даже не часть нашей семьи, и если мне нельзя здесь сидеть без того, чтобы…

— Подожди-ка. — Ханна выпрямилась. Ее плечи расправились, но губы слегка дрожали. — Я прекрасно знаю, что я не твоя мать: я никому не мать. Я хотела бы, но мы никогда не имеем права голоса в том, чего мы больше всего хотим. И я думаю, ты права, говоря, что я не настоящая часть семьи, хотя мне казалось, что какое-то в ней место у меня есть, не из-за того, что я готовлю или что-нибудь в этом роде, а только потому, что люблю тебя и твою мать, я беспокоюсь за тебя, и если я тебя потеряю… если ты отправишь меня прочь… у меня не останется почти нечего… за что бы можно было держаться…

— Извини, — лицо Эммы горело. Ханна казалась такой маленькой и уязвимой в самом центре комнаты. Но окруженная блестящими современными приспособлениями, она напоминала Эмме женщину старых времен, может быть, жену первопроходца, стоящую в дверях своей хижины, с винтовкой в одной руке и ребенком в другой, и суп кипел в печи за ее спиной. Она казалась неистовой защитницей, любящей и грозной. И в своей злости и смущении Эмма вдруг ощутила прилив любви к ней и какое-то благоговение.

— Извини, — сказала она снова. — Ты — часть нашей семьи, конечно же. Просто я не выношу, когда люди расспрашивают и допытываются, как на допросе, а если этим ты и собираешься сейчас заняться, я пойду поищу какое-нибудь другое место.

— Что ж. Я благодарю тебя за часть сказанного. Но это не допрос, а беседа. Или станет ею, если ты сядешь. И у меня есть замечание. Только и всего, замечание, наблюдение. Ты теряешь вес и ходишь вечно унылая, и конечно, все дело в том молодом человеке. Сегодня восьмое августа, а он звонил тебе в общей сложности четыре раза, то есть, наверное, в десять раз меньше, чем тебе бы хотелось, и в пять раз меньше, чем он убедил тебя, что позвонит. Я гляжу, как ты бродишь около телефона и изнемогаешь, и мое сердце болит за тебя. Ты начинаешь…

— Я не хочу, чтобы у тебя болело из-за меня сердце!

— Это то, что ни ты, ни я не можем контролировать. Просто дослушай. Ты начинаешь слабеть сразу же на следующее утро после свидания с ним, вот в чем дело. Ты знаешь, что он не позвонит ни сегодня, ни завтра, даже если, держу пари, он обещал…

— Нет, не обещал. Он никогда не обещает, потому что он так занят на работе, что не может сказать мне, когда будет свободен.

— Ну, Эмма, подумай. Мы все проходили через это однажды, а, может, и дважды, но потом-то мы просыпались. Что же у тебя это так затягивается?

— Ты не понимаешь. Ты ничего об этом не знаешь.

— Да нет, понимаю: я знаю гораздо больше, чем ты думаешь, — возразила Ханна. — Сядь, и я тебе рассажу. — Она пристально глядела на Эмму, пока та не села. — Я была весьма популярной в свое время — красивой, нравилась мальчикам, и многие из них хотели на мне жениться. Многие из них хотели со мной и переспать, но в те дни мы так не делали. По крайней мере, никто так не делал из моих знакомых, а считается только это.

Лицо Эммы стало горячим. Она посмотрела на пустой стакан и ничего не сказала.

Ханна принесла кофейный кекс и кофейник.

— А если бы я была на твоем месте, — сказала она небрежно, сосредоточенно нарезая кекс, — то хорошенько вспомнила все то, что делала, попыталась бы разобраться и затем — как-то исправить ваши взаимоотношения, так, чтобы у тебя была бы хоть какая-то зацепка. Откажи ему, когда он позвонит в следующий раз. Скажи, что у тебя назначена с кем-нибудь встреча или что тебе просто не хочется выходить, все, что в голову придет. Скажи ему, что Ханна назвала его неотесанным чурбаном, а ты не хочешь гулять с такими мужчинами. Тебе надо его немножечко протрясти.

Эмма подняла глаза:

— А ты говорила такое мальчикам, когда была в моем возрасте?

— Ну… — Ханна вздохнула. — Нет, не говорила. Но если бы кто-то мне дал такой совет, могла бы, наверное, и сказать. — Она подала Эмме кусок кекса и наполнила ее кружку кофе. — Я знаю, что ты не голодна, но съешь немного.

Эмма взяла кружку двумя руками:

— Ты говоришь почти как мама, только хуже. Что значит: вспомнить и попытаться разобраться?

— Сделай так, чтобы все стало позади, — Ханна поглядела на нее пристально. — Он не должен так управлять тобой. В любых отношениях есть "много частей, как в головоломке, и ни одна из них не должна становиться настолько мощной, чтобы двигать все остальные.

Эмма открыла рот, чтобы что-то сказать, но потом закрыла. Она боролась между стремлением довериться Ханне и быть с ней осторожной. Затем она вздохнула:

— Все отлично, Ханна. Я знаю, что собираюсь сделать и все будет отлично.

— Ну, может быть — да, а может и нет, но насколько я могу судить, просто глядя на тебя…

— Так прекрати на меня смотреть! — Эмма отхлебнула кофе и обожгла язык. Она открыла рот и из глаз потекли слезы. — Ты не имеешь права следить за мной или что-то мне говорить: ты гуляешь с тем парнем со смешным именем, а он на сто лет тебя моложе, и это жутко странно, если тебя интересует мое мнение, так что почему…

— Я была с Форрестом четыре раза на ужине. Ты не думаешь, что друзья могут быть любого возраста. Или, ты, может быть, полагаешь, что у меня не должно быть друзей?

— Нет, — проворчала Эмма. — Я хочу сказать, что вот ты встречаешься с кем хочешь — Просто… я не могу объснить… это не справедливо. Оставь меня в покое, и все! Прекрати говорить мне что делать! Я ничем не могу помочь, если твоя дочь умерла: если ты хочешь другую, подыщи кого-нибудь другого.

— Жестоко так говорить, — сказала Ханна спокойно. — И я не думаю, что ты хотела этого.

— Ну извини, извини, извини, — взвыла Эмма. — Я не хотела тебя обидеть. Если ты просто оставишь меня в покое…

— Знаешь, все дело в том, — сказала Ханна задумчиво, — что в восемнадцать лет у меня был пик депрессии, и у моей матери не было денег, чтобы отправить меня в колледж. Отца убили в первую мировую, мы остались вдвоем и жили в маленьком городке" в Пенсильвании. Мать была секретаршей у адвоката, она обучила меня стенографии и печатанию. Потом я нашла себе работу в конторе по торговле недвижимостью. Я думала, что все отлично: нам было гораздо лучше, чем многим, потому что мы обе работали. Затем мною увлекся владелец компании по торговле недвижимостью, и должна сказать, мне думалось, что он — нечто особенное: высокий, красивый сорокалетний вдовец, первоклассный теннисист, наездник, магнат, который владел домами и землями по всей Пенсильвании. Жил он в самом большом доме в городе. И он хотел меня. Я поверить не могла в такую мечту. Конечно, я была тогда очень миленькой, но при этом бедной девушкой, которая ничего еще не сделала и он, делавший в своей жизни все. Итак я поднялась в его большой дом, готовила в его кухне, и мы говорили обо всем, что он видел во время путешествий. Он учил меня играть в теннис. Он был хорошим учителем. Конечно, мы спали с ним. И в этом он тоже был хороший учитель. Я думала, что однажды мы поженимся, что прекратим играть в семейную жизнь и станем настоящей семьей, ведь я и представить себе не могла, что он хочет кого-то еще, и знала, что он любит меня, потому что он все говорил и говорил, какая я чудесная, и я была уверена, что он будет обо мне заботиться и сделает меня частью своей жизни, проведет через любые невзгоды. Мне никогда в голову не приходило, что я могу замечательно жить и сама по себе. Я просто таяла каждый раз, когда его видела; я думала только о нем, я видела только его. Ничего другого я видеть и не желала. Я хотела, чтобы он был со мной всегда и так ему и говорила.

Ханна сделала паузу, чтобы наполнить свою чашку кофе. Эмма глядела на нее, как загипнотизированная.

— И что случилось?

— Ну, таким образом все длилось почти два года. Я приходила к нему домой — о, это был прекрасный дом с потрясающей мебелью и картинами маслом в золоченых резных рамках, с восточными коврами и паркетом из темного дерева; боже мой, я помню каждый дюйм этого дома: он был похож на дворец, а он — на короля в нем — и я приходила туда, когда он просил, раз в неделю, или два, и у нас была почти семья, так я это называла. В промежутках я шла домой, к матери, и на работу и ждала его звонка. Но однажды он исчез.

— Исчез? — Эмма уставилась на нее. — Как это?

— Просто исчез. В тайне от меня он открыл контору в Питтсбурге, и у него там была женщина, и именно на ней он женился. Я узнала — это от кого-то другого в конторе. Так что я осталась одна. Да еще беременная.

Эмма глядела на Ханну. Она не могла шевельнуться.

— Ну, иметь ребенка мне не казалось плохим: я думала, что это единственное хорошее, что тогда у меня было — что-то, что я могла любить одна и что любило меня. Но в конторе того человека я оставаться не могла, мне нужно было поддерживать, обеспечивать ребенка. Так что когда у меня родилась дочь — ее звали Ариэль, я думала, что с таким именем она точно станет счастливой, то с помощью матери я вернулась в школу, чтобы стать учительницей. И стала.

Воцарилось молчание. Ханна заметила Клер, стоявшую в дверях и слушавшую, нахмуренно, озадаченно.

— И что случилось потом? — спросила Эмма.

— О, много печальных вещей. Ариэль умерла, и…

— А как она умерла?

— Это другая история. Мне все еще трудно об этом говорить. А затем через десять лет умерла моя мать, и я была совсем одинока. У меня были любовники, уже после смерти Ариэль, но — ни один из них не внушал мне такой надежды и возбуждения, как тот мужчина из компании по недвижимости, и поэтому я не сходилась надолго с другими, только ради того, чтобы в доме было еще одно теплое тело. Тогда я решила, что моя судьба в этом мире — быть одной. Друг нашел мне работу учителя в Сент-Луисе и я переехала туда. И больше никогда любовников у меня не было. Много раз я хотела, чтобы такой был, но я себя переубеждала — теперь кажется, что так было умнее. Я сделала два очень важных открытия: что мне не нужен мужчина, который будет меня поддерживать и вести по жизни: я могу сделать это сама, и чувствую себя гораздо уверенней. Еще я выяснила, что могу дать людям хороший совет. Ты подумаешь, что это не так, раз моя собственная жизнь не была образцом, но каким-то образом, когда дело касается чьей-то другой жизни, я знаю точно, что следует делать. Вот почему я говорю тебе: встань перед этим юношей и скажи, пусть идет к черту и не появляется до тех пор, пока не научится вести себя с тобой уважительно и сочувственно. И с любовью. Если тебя это интересует, то по-моему, он совсем тебя не любит.

— Любит! — закричала Эмма. — Он меня любит! Он любит меня и я его, и я не знаю, зачем ты мне все это рассказала, но мне все равно, скольких людей ты уже одарила советом, потому что я в нем не нуждаюсь, и помощь мне твоя не нужна, я даже не хочу тебя слушать. — Она повернулась, чтобы уйти и, зацепившись за стул, ударилась о край стола бедром. — Черт побери! Черт тебя побери, Ханна, все было отлично, пока ты не начала говорить! Уходи и оставь меня в покое!

— Эмма, сядь! — сказала Клер резко, входя в комнату. — И не ругайся на Ханну. Я никогда не слышала, чтобы ты разговаривала подобным образом. — Она села за стол. — Меня беспокоит то, что с тобой происходит. Ты можешь думать, что Брикс особенный и замечательный, но с тех пор, как ты стала с ним видеться, ты изменилась, и не в лучшую сторону. Что у вас двоих там ни происходит, ты из-за этого несчастна и несчастна вся наша семья, и я думаю, пора это прекратить.

Эмма все еще стояла:

— Прекратить? Что прекратить? Что это значит?

— Пожалуйста, Эмма, я просила тебя сесть. — Губы Эммы были сжаты тесно и упрямо, но она все же села напротив Клер. — Я хочу, чтобы ты прекратила видеться с Бриксом. Ты отправляешься в колледж через три недели, нам нужно много чего приготовить, и у тебя просто не останется времени для свиданий или для того, чтобы бродить с потерянным видом по дому, ожидая его звонка: мы будем слишком заняты. Я хочу, чтобы его не было в твоей жизни, Эмма: он не хорош для тебя. Ты сама это понимаешь, но каким-то образом завязла и не можешь освободиться сама.

— Это неправда! Я не хочу! Он хорош для меня, он для меня самый лучший в мире. Ты ничего о нем не знаешь! Ты все время гуляешь с его отцом, почему я не могу — с Бриксом? Его отец тот еще человек. Если бы ты слышала, что про него Брикс рассказывает. Я не думаю, что он для тебя хорош. Он дурной человек: он никогда не оставался ни с одной женщиной надолго; он холодный и подлый, и все, что ему надо — это указывать другим, что им делать. Но ты продолжаешь ходить с ним, и Ханна не приказывает тебе остановиться; ты можешь делать все что хочешь, и она ничего не скажет! А мне тоже хорошо, и я очень счастлива, и не собираюсь врать Бриксу — я хочу его видеть, быть с ним, и все, что он от меня захочет, я сделаю, а если ты скажешь, что я не должна чего-то, то я сама о себе позабочусь, ты мне не нужна, мне вы обе не нужны, и никто мне не нужен, кто собирается мне указывать. И я не хочу говорить об этом!

Она выбежала из комнаты и бросилась вверх по лестнице, и последние слова потонули в рыдании. Она хлопнуда дверью, села у телефона и принялась смотреть на него сквозь слезы. Она протянула руку к трубке, потом отдернула, и снова протянула. Я должна это сделать. Иначе они разрушат всю мою жизнь и тогда я просто умру. Она знала номер его рабочего телефона наизусть, хотя никогда им не пользовалась, и через несколько минут, набравшись смелости, она позвонила.

— Брикс Эйгер, — сказал он, беря трубку и Эмма замялась, сраженная его официальным тоном.

— Брикс, — произнесла она наконец почти шепотом. Она прокашлялась: — Брикс, это Эмма.

— Эмма! Какого черта — я не просил тебя — что случилось? Что произошло?

— Моя мать сказала, что я больше не должна с тобой встречаться.

— Ох, ради Бога. Подожди минуту, сейчас. — Эмма слышала, как он закрыл дверь и вернулся к телефону: — Давай подумаем над этим сегодня вечером.

. — Ты не звонил мне насчет сегодняшнего вечера.

— Ну, хорошо, тогда завтра вечером.

— И насчет завтрашнего вечера ты мне ничего не говорил.

— Слушай, Эмма, мы что — ссоримся?

— Нет, нет, я не то хотела сказать… извини, я просто… Брикс, моя мама сказала, что я вообще не должна с тобой встречаться, никогда.

— Понял, понял, я прекрасно слышал. Слушай, куколка, мы с этим управимся. Это не конец света, ты понимаешь: выкрутимся. Если ты на самом деле хочешь.

— Хочу! Брикс, я не могу прекратить с тобой встречаться: я думаю, что тогда я умру. Но ведь еще колледж; она сказала, что я уже очень скоро уезжаю…

— Боже, об этом мы вообще не говорили. Почему ты не упоминала это?

— Я просто… не хотела об этом много думать. Что-то встревожило Эмму, некая раздражающая мысль, которая проявилась даже в ее словах. Брикс не спрашивал, почему моя мать приказала мне с ним не встречаться? Он не удивлен? Или подобное с ним раньше уже случалось?

— Ну, и когда? — спросил Брикс. — Когда ты уезжаешь?

Ему все равно? Он даже не расстроился:

— Где-то… через три недели, мне кажется. Мне тяжело об этом думать.

— Тогда не уезжай. В чем проблема? Ты же не обязана ехать! Нельзя позволять матери управлять твоей собственной жизнью.

Эмма окаменело сидела на кровати. Ей никогда не приходило в голову не ехать в колледж. Ее мать копила деньги годами, чтобы она поехала. А теперь они богаты, и она начала закупать для нее целый гардероб, и все штуки для комнаты в общежитии: стереомагнитофон, компьютер, телевизор, видео… все то, о чем она только мечтала до лотереи. Они часто говорили о колледже, и всегда это было с «когда», и а не с «если». Конечно, она должна ехать.

— Я должна, — сказала она "наконец. — Я не могу сказать матери, что не поеду.

— Уверен, что можешь, — голос Брикса прозвучал, как будто он был из озорной песенки. — Если у тебя есть что-то лучше, то ты можешь остаться здесь и она ничего не скажет.

— Что-то лучше?

— Мне эта идея пришла вчера, — сказал он радостно. — Я сначала собирался сказать отцу, но — какого черта? Слушай, мы начинаем новую рекламную кампанию для новой линии, которую только что открыли, и отец и Хейл — это его помощник по рекламе — говорили, что им нужно новое лицо, и что они собираются искать. Искать совершенное лицо. Так вот, а что если я скажу — что у тебя как раз такое?

— Ты имеешь в виду… фотомодель?

— Точно. Я говорю тебе, куколка, ты роскошна: у тебя потрясающая улыбка, ты милая и сексуальная, как черт знает что. Ты именно то, что нам нужно. И у тебя будет свое дело: под своей мамочкой ты не останешься. Она слишком много тебе указывает. Слушай, приходи ко мне завтра в контору, а я позову отца и Хейла и мы все это обговорим. Им потребуется сделать кучу проверочных фото, но ведь я за тебя, и я знаю, что ты отлична — значит, так оно и есть. Ну, как насчет этого? Твоя мать не подумает же, что ты собираешься хоронить себя в колледже, если можно стать знаменитой новой моделью «Эйгер».

Эмма сжала аппарат в руках. Модель. Знаменитая модель для косметики «Эйгер». Милая. Сексуальная. Совершенное лицо. Ее сердце заколотилось. Я стану великой, подумала она. Не проста маленькой студенткой, а моделью, которую увидят миллионы. Они будут узнавать меня на улице.

И я буду с Бриксом.

Мы будем работать вместе, мы будем ближе друг к другу, чем когда-либо раньше. Он никогда меня не оставит. Мы будем частью одной компании. Компании его отца. Его компании. Это все равно, что быть женатыми.

— Эй, — сказал Брикс, — ты слушаешь?

— Да, — сказала Эмма почти шепотом, — О, Брикс, как это здорово, я просто в восторге. Я всегда хотела стать моделью.

— Значит, приезжай завтра утром. Ты сможешь? Ты сможешь удрать от матери?

— Конечно, смогу. Я же не в тюрьме. Когда мне прийти?

— В десять. Скажи секретарше, что ты ко мне.

— Да. — Да, я к тебе. Я пришла к тебе. Я буду всегда приходить к тебе. — Увидимся завтра.

— Девочка ты моя. — Она подождала, не скажет ли он чего-нибудь о сегодняшнем вечере. — Я должен идти, куколка: мы здесь чертовски заняты. Завтра в десять. И не клади на себя слишком много макияжа.

Эмма долго просидела на кровати, сложив руки на коленях. Если бы мама не выиграла в лотерею, я никогда бы не встретила Брикса, подумала она. И никогда бы не влюбилась, никогда бы не стала моделью. Вся моя жизнь была бы скучной и отвратительной. Я должна сказать ей, и поблагодарить ее. Но я не могу, потому что она не поймет. Когда-нибудь я скажу. Когда она узнает Брикса и все снова станет хорошо.

— Но это нелепо, — сказала Клер на следующее утро, когда Эмма объявила ей, что едет в Норуолк. — Зачем тебе пробоваться на фотомодель за три недели до колледжа?

Эмма нащупала ключи от машины; голова у нее была опущена.

— Я не поеду в колледж. Клер уставилась на нее:

— О чем ты говоришь? Конечна, ты поедешь в колледж, все уже устроено.

Все еще глядя вниз, Эмма подняла голову:

— Я знаю, мы об этом с тобой говорили, но…

— Говорили! Эмма, мы решили.

— Да, но теперь все изменилось. — Она подняла взгляд и встретилась с глазами Клер. — Я хочу остаться здесь. И стать моделью. Я всегда хотела этого: ты же знаешь.

— Эмма, подожди-ка. Ты не можешь так внезапно… Да, ты можешь стать моделью или кем угодно, но сначала ты должна окончить колледж. Тебе нужно думать о сотне других возможных карьер, а если не поступишь сейчас в колледж, то никогда не сможешь начать ни одну из них. Я не собираюсь позволить тебе упустить это, как было со мной. Почему ты думаешь, я никогда не могла возглавить свою группу дизайнеров? Компания мне бы этого не позволила. Их клиенты желают видеть людей с дипломами — им нужно много-много дипломов в рамочках на стене. Эмма, я хочу, чтобы ты получила все те возможности, которых не было у меня. Я хочу, чтобы тебе удалось больше, чем мне.

— Мне и удастся, я все сделаю лучше; я знаю много больше, чем ты в моем возрасте. Я буду знаменитой и богатой, и добьюсь этого сама, не выигрывая всякие глупые лотереи или что-то подобное, и у меня есть мужчина, который меня не бросит, никогда! — Эмма бросила взгляд на окаменелое лицо матери, но, разогнавшись, уже не могла остановиться: — Тебе не нужно беспокоиться обо мне: я знаю, что делаю, и у меня есть Брикс, который обо мне позаботится. Вся моя жизнь теперь изменится, и это чудесно.

Она пошла наружу, но по дороге задержалась. Встала и снова нащупала ключи.

— И пожалуйста, не сердись на меня, — сказала она, полуобернувшись к Клер, — Я так этого хочу. Извини, если сказала что-нибудь неприятное. Но я должна это сделать, я должна, и ты не сможешь меня остановить. Я вернусь днем.

Люди заглядывались на нее, когда она проезжала мимо в своем открытом спортивном мерседесе красного цвета. Скоро ее злость и напряженность улетучились, она забыла о том, что чувствовала себя виноватой перед матерью, и начала улыбаться. Солнце ярко светило, теплый летний ветер развевал ее волосы, и она ощущала себя принцессой, которая едет в карете к замку, где ее ждет принц.

Брикс был невероятно официален, как будто едва ее знал, как будто они не были в постели всего две ночи назад, когда кокаин сделал все простым и прекрасным.

— Эмма Годдар, Хейл Йегер, — произнес он, не вставая с ней рядом, и почти не глядя на нее. — Хейл — глава «Хейл Адвертайзинг», а это Билл Страуд, творческий директор от Йегера в рекламе косметики Эйгер, и Норма Колтер, протоколист, и Марти Лундин, помощник творческого директора. И мой отец, которого ты знаешь.

Эмма поздоровалась со всеми за руку, чувствуя себя как бы выставленной на всеобщее обозрение под их оценивающими взглядами. Она подумала, что, может быть, ее короткое белое платье слишком неброско, или макияжа слишком много, несмотря на слова Брикса, или она слишком часто улыбается.

Брикс повернулся к ней:

— Я поведу тебя к косметологу, чтобы сделать макияж для съемки.

— Давайте сначала поговорим немного, — сказал Хейл.

— Хорошая мысль, — отозвалась Марти Лундин. — Давайте познакомимся получше.

— Ты понимаешь, Эмма, — сказал Билл Страуд, — это не обычная процедура отбора моделей. Обычно у нас целые папки кандидаток и мы выбираем пять или шесть девушек с нашим собственным фотографом. И на самом деле, мы уже отобрали четверых, а из них остановились на двоих. Но Брикс хочет этого и настаивает, так что это особый случай. Я просто хочу, чтобы ты знала, куда попала.

Эмма кивнула. Она глянула на Брикса, но он смотрел в окно, как будто ему наскучило, и вот тогда-то она поняла, что никто, исключая, конечно, Брикса, ей не поможет. Билл Страуд выдвинул один из черных кожаных стульев, стоявших вокруг стола кабинета Квентина, и Эмма внезапно осознала, что это для нее. Она старалась держаться как можно независимее.

— Спасибо, — сказала она, и села.

Другие расселись вокруг стола, наполнили свои стаканы водой из высоких графинов, и стали спрашивать Эмму о школе, о друзьях и ее хобби, о том, какую она любит одежду, и о ее новой машине. Она отвечала на все вопросы, умоляя себя не улыбаться так много и не суетиться. Когда они спросили ее, где она живет и что делала летом, она сообщила о новом доме в Уилтоне и о путешествии на Аляску.

— А, так ты лотерейная девушка! — воскликнула Норма Колтер. — А, нет, ты недостаточно взрослая. То была твоя мать? — Эмма кивнула. — Как забавно! Никогда не была знакома с человеком, который что-либо выиграл — весь приз, точнее. И сколько это было?

— Шестьдесят миллионов долларов, — сказала Эмма. Все ошеломленно замолчали.

— Боже, Боже, — пробормотал Билл Страуд. — Чуть больше, чем забавно.

— Шестьдесят миллионов долларов, — мечтательно произнесла Марти Лундин.

— И вам пришло в голову искать работу? — поинтересовалась Норма Колтер.

— Я хочу стать фотомоделью. Я всегда этого хотела. И кроме того, деньги принадлежат моей матери, а не мне. Я хочу быть кем: то сама по себе.

— А что насчет колледжа? — спросил Билл.

— Я хочу стать моделью.

— Держу пари, что ваша мать хочет, чтобы вы пошли в колледж, — сказал Хейл.

Эмма слегка растерялась;

— Разве это важно? Я хочу сказать, что она действительно этого хочет, но она всегда помогала мне, когда я чего-то по-настоящему хотела, и она не будет меня останавливать, я это знаю. Если получится, конечно. Если вы меня возьмете.

— Да, но нам нужно ее согласие, — сказал Билл. — Вы несовершеннолетняя.

— Мне почти восемнадцать.

— Но пока — нет. — Он поглядел на Хейла и Квентина. — Я не уверен, что мы должны даже делать проверочное фото, если не получим согласия снимать ее.

— Да нет же! — воскликнула Эмма. — Все в порядке. Я знаю, что все в порядке. Она никогда не говорила мне «нет» и не скажет на этот раз.

— Никогда не говорила «нет»? — переспросила Норма, ее брови поднялись.

— Нет, когда я хотела чего-то по-настоящему.

— Что ж, я горю желанием начать, — заявил Хейл. — Но вы понимаете, Эмма, что даже если фото нам понравится, и вы нам подойдете, мы прямо сразу вам контракт не предложим. Мы сделаем несколько дюжин реклам в журналах и проверим их влияние в так называемых «группах центра», по продаже. Если вы понравитесь нашим покупателям, то тогда можно будет говорить о контракте.

Эмма кивнула. Она даже и не думала о контракте. — Итак, давайте посмотрим, — добавил Хейл. — Давайте спустимся в студию.

Они покинули кабинет Квентина и на двух машинах отправились вглубь Норуолка, к кубическому зданию без окон. Внутри их ждала маленькая, пухлая женщина с розовым личиком.

— Эмма, это Ли Партц, — сказал Хейл. — Она займется твоим макияжем. Ли, сколько тебе нужно времени?

Ли обозлила Эмму:

— Отличные кости, — заметила она ей с заговорщицкой улыбкой, и Эмма улыбнулась в ответ, чувствуя, что встретила друга. — Меньше часа, — сказала Ли и повернулась к выходу из приемной.

Уже снаружи Эмма чуть отстала. Она услышала, как Билл сказал:

— Милый рот, сексуальные глаза — выглядит очень юной, но не как подросток.

— Она может быть любого возраста, — сказала Норма Котлер. — Нам не стоит замыкаться на внешности подростка.

— Не знаю, — заметила Марти Лундин. — Она не кажется сильной, какая-то нерешительная/ Слабая.

— Ну, мы так на нее навалились, — сказал Хейл. Эмме захотелось его поблагодарить, но Ли уже нетерпеливо ждала, когда она пройдет за ней в гримерную, и поэтому Эмме не удалось услышать, что сказали о ней Квентин и Брикс, если они вообще что-то сказали. Они промолчали все то время, что остальные ее расспрашивали.

Ли потребовался почти целый час, чтобы сделать Эмме макияж, и она болтала без умолку, чтобы развлечь Эмму и дать ей возможность расслабиться перед съемкой, рассказывая об актрисах, с которыми была знакома и работала. Когда наконец Эмма взглянула в зеркало, то едва узнала себя. Она была более прекрасна, чем могла себе представить.

— Это не я, — пробормотала она. Ли рассмеялась.

— Это ты и я, мы вместе — твое лицо и мои мазилки. Точнее, я должна была сказать, если бы не дорожила своим трудом: мазилки «Эйгерс». Ты отлично выглядишь. Ну, давай. — Она провела ее вниз по коридору в скромную комнату с белыми стенами и полом, меблированную крайне просто: подушки и треножники для софитов, и дополнительных подсветок, и отражающих экранов.

— Я не трогала ее волосы, — сказала Ли, когда они вошли. — Мне подумалось, они и так хороши.

— Хороши, — сказал Билл Страуд. Он пристально посмотрел на Эмму. — Очень хороши.

Все уже были здесь, и Эмма услышала нечто вроде коллективного вздоха, когда они ее увидели. Они смотрели долго, не отрываясь. Она покраснела и опустила глаза, чтобы избежать этих взглядов.

— Придется привыкнуть, что люди на тебя смотрят, — сказал Билл. — Вот когда не смотрят, то это беда. И для тебя, и для нас. Ладно, начнем по плану. — Он подвел ее к куче подушек на полу. — Выбери себе удобную позу. Это Тод Толлент, наш фотограф. Делай все, как он скажет.

Эмма села на подушки, и подтянула под себя ноги, уперев руки в бока и подняв голову, пока Тод ее молча разглядывал. Включился свет, горячий и ослепительный, как солнце после дождя.

— Ладно, — произнес Тод. — Эмма, вытяни ноги перед собой, облокотись назад, и откить чуть голову. Ты смотришь на небо или на солнце или на птиц, что угодно. Мечтательный взгляд. Нет, не просто сонный, другой. Нет, теперь ты смотришь скучно. Хейл, как насчет музыки?

Кто-то запустил магнитофон и тихая проникновенная любовная песня заполнила белую комнату.

— Мечтательно, Эмма, мечтательно. Ты влюблена и мечтаешь о сегодняшнем вечере. Или вспоминаешь прошлую ночь. Ага, лучше. Неплохо. Подними плечо, вытяни еще ногу, хорошо, хорошо, так годится. — Эмма слышала быстрое щелканье камеры. — Теперь повернись направо, только головой. Нет, это слишком. Хорошо, так хорошо. А теперь налево, насколько сможешь, и подними подбородок. Выше. Да, хорошо, так держи. Теперь положи руки на колени и погляди за меня. Не на меня, а за. И… Подними колени. Отлично, отлично, хорошо, повернись налево, хорошо, прекрасно, сложи руки на коленях, погляди искоса, как будто кто-то стоит за тобой. Хорошо, отлично, прекрасно. О'кей, меняем свет.

Эмма сохраняла позу, окаменев, едва дыша.

— Можешь расслабиться, Эмма. На пару минут. Эмма постаралась разглядеть что-нибудь за слепящим светом, но не смогла: она оказалась одна. Затем внезапно свет погас и она закрыла глаза, оттого, что цветные круги поплыли откуда-то из-за век. Через минуту она открыла их. Брикс прислонился к стене, сложив руки, глядя прямо на нее. Пожалуйста, улыбнись мне, взмолилась беззвучно Эмма. Скажи мне, что я все делаю правильно, скажи, что гордишься мной. Скажи, что любишь меня. Три рекламщика сгрудились, что-то обсуждая с фотографом. Квентин разговаривал с Хейлом, потом Эмма увидела, как они вместе ушли. Она издала легкий вздох отчаяния. Затем она снова отыскала глазами Брикса, но тот поплелся наблюдать, как два осветителя ставят отражатели.

— Эмма, расстяниська на черной кушетке, — сказал Тод, указывая в другой конец комнаты, и Эмма пошла к кушетке и легла, упершись на локоть, положив голову на руку. Она поглядела на камеру, и губы растянулись в еле заметную улыбку. — Боже, вот отлично, не шевелись, — сказал Тод. Эмма задержалась в этой позе, а затем чуть изменила ее, даже не дожидаясь его слов, передвинула плечи, бедра, ноги, сменила улыбку, и начала перетекать из одного положения в другое. Как будто ее тело уже само догадалось, что требуется камере, стало податливым и гибким, а глаза и рот постоянно следили за черным глазком фотокамеры, словно привороженные. Ей понравилось это; она была в восторге оттого, что стала частью чего-то большего, чем она одна — чего-то общего, сложенного из камеры, фотографа, самой рекламы, и всего журнала, всего того, что эти люди делали вместе, множества людей, которые творят нечто для целой страны, может быть, для целого мира, и она — в центре этого действа.

— Хорошо, хорошо, отлично, прекрасно, превосходно, — бормотал Тод, и камера быстро щелкала, а затем, схватив другую, он послал Эмму в кресло, потом — на обычные качели, свисавшие с крюков на потолке. — О'кей, — сказал он в конце концов. — Хорошо поснимали. — Все длилось почти четыре часа.

Изможденная, Эмма сползла с качелей и застыла в неуверенности рядом с ними. Остальные то уходили, то возвращались, и теперь встали неподалеку, тихо переговариваясь. Эмма продолжала стоять у качелей, долго, а потом Билл Страуд повернулся, и когда обратился к ней, его голос отдался эхом по всей комнате:

— Спасибо, Эмма, ты была молодцом. Мы дадим тебе знать.

Эмма осталась на месте, ожидая, когда подойдет Брикс. Но никто не подошел; остальные, продолжая беседовать, удалились от нее, и Брикс был среди них.

— Пойдем, дорогуша, — сказала Ли, беря Эмму за руку. — Ты оставила машину у «Эйгер Лэбс»? Я сказала им, что отведу тебя. Пойдем, сюда.

Эмма еще раз поглядела на Брикса, но он не обернулся. Потом она заметила, как на нее косится Ли.

— Ты отлично все сделала, — сказала Ли. — Я всегда могу сказать.

— О, Ли, ты такая хорошая! — сказала Эмма импульсивно. И всю дорогу домой, за рулем своей красной машины, она думала о Ли и ее словах. Ты отлично все сделала. Я всегда могу сказать. Но все равно, сколько бы она ни повторяла самой себе эти слова, перед глазами ее стояла лишь спина Брикса, когда он выходил из комнаты.

— Ну? — спросила Ханна, когда Эмма зашла на кухню через дверь из гаража. — Ты стала их знаменитостью или нет?

— Они сказали, что сообщат. А где мама?

— У нее ленч с кем-то, а потом они отправляются по магазинам. Дорогая, ты выглядишь измученной.

Эмма рухнула на стул у кухонного столика, со слезами на глазах:

— Я и есть измученная, я так устала, и даже не знаю, хороша ли была.

— Боже правый, Эмма, ты всегда хороша, просто чудесна. Если они тебя не возьмут, это будет значить, что им нужен другой вид чуда, только и всего.

Эмма подняла глаза:

— Спасибо, — сказала она и вспомнила Ли. Почему женщины так добры к ней, а не Брикс и его отец?

— Мама была в ярости?

— Она никогда не бывает в ярости. Она просто тревожится и оттого несчастна.

Эмма склонила голову:

— Знаю. Но она не должна управлять моей жизнью. Я хотела бы, чтобы она попыталась понять и помочь мне в том, чего я хочу, а не в том, чего она хочет.

— Я думаю, тебе стоит согласиться на колледж, — сказала Ханна нежно.

— Ну нет, хватит об этом, я нашла кое-что получше, и если она меня любит, то должна помочь…

— Никогда не обвиняй свою мать в том, что она тебя не любит! — пылко сказала Ханна. — Ты знаешь, что любит, больше всех на свете, она всё сделала для того, чтобы ты стала счастливой. Она думает, что ты совершаешь ошибку. Что же, ей нужно сохранять спокойствие, если это ее так волнует?

Эмма поиграла с солонкой:

— Я думаю, что если они меня возьмут, то перееду, заведу свою квартиру. Я как раз это обдумывала, когда ехала домой. Это же будет не работа, если я останусь здесь: мама возненавидит ее, и будет каждый день наблюдать, как я ухожу, вместо того…

— Никуда ты не переедешь, Эмма, господи, о чем ты говоришь? Этот дом — твой, здесь твоя семья и ты часть ее, а твоя мать совсем не из тех, кто может ненавидеть. Она будет любить тебя точно так же, как раньше. Зачем тебе уезжать? Разве что для того, чтобы спать со своим молодым человеком.

Эмма почувствовала, что ее лицо запылало:

— Я совсем не это имела в виду.

Ханна выждала немного, но Эмма по-прежнему молчала, опустив голову.

— Ну, если тебе не это нужно, то оставайся тут, — сказала Ханна. — Мы тебя любим и хотим, чтобы ты была здесь, а не бродила по окрестностям, как будто у тебя нет настоящего дома. Выкинь эту дурацкую идею из головы, даже не говори об этом матери, это сделает ее еще более несчастной.

Эмма подняла голову:

— Ханна, а она собирается выйти за Квентина?

— Почему бы тебе не спросить у нее самой?

— Потому что я не могу с ней говорить о нем. Или о Бриксе. И вообще о чем бы то ни было. Мы раньше только и делали, что болтали друг с другом, а теперь это едва удается. Он очень странный, Квентин, ты знаешь, Брикс ненавидит его и любит, и боится, мне кажется, а я вообще-то не думаю, что он хороший.

— Кто нехороший, Брикс или его отец?

— Отец, конечно. Брикс замечательный.

— Но он не сказал тебе сегодня, что ты была хороша? Эмма вздрогнула.

— Нет, он был с отцом и кучей рекламщиков.

— Неужели? Он не мог подойти и сказать: спасибо, ты была молодец, позже поговорим? Разве это не так же, как когда он не мог позвонить тебе целую неделю или больше, только потому, что там, где он работал или жил, не нашлось телефона?

— Оставь меня в покое! — закричала Эмма. — Я верю тому, что он мне говорит, я люблю его и знаю, что он любит меня, а если вы собираетесь продолжать об этом говорить, то я точно перееду — я не выдержу, если вы будете постоянно его в чем-то обвинять.

— Ладно, не буду. Слова не скажу. — Ханна начала возиться на кухне, готовить ужин. — Сегодня я попробую кое-что новое, весьма интересный рецепт. Так здорово, когда есть семья, которой можно готовить: я все время была этого лишена. А ты знаешь, что я была барменшей?

Эмма потрясла головой:

— Ты говорила, что поваром. Готовила для друзей, да?

— Да, и такое было, но еще я работала барменшей, правда, недолго, но у меня были важные клиенты. Люди из корпораций и несколько лонгайлендских богатеев.

Эмма рассеянно поглядела на нее:

— А это все было до или после мужчины из конторы по недвижимости?

— О, позже, — сказала Ханна небрежно.

— Но я думала, что ты сразу после него отправилась в колледж, чтобы стать учителем.

— Один раз я бросила свое учительство. Затем, через некоторое время возвратилась: я решила, что карьера бармена не для меня. — Ханна открыла холодильник, вытащила огурцы и семена сезама. — Точных дат я не помню. Все эти вещи забываются, когда тебе стукнет семьдесят…

— Но… — начала Эмма, но тут зазвонил телефон и она схватила трубку.

— Привет, малыш, — сказал Брикс. — Как себя чувствует новая Девушка Эйгер?

У Эммы захватило дух:

— Я им понравилась?

— Они с ума от тебя сошли. Они проглядели фото первых двух часов — это фантастика! Просто буйство какое-то было. Мне, наверное, медаль вручат, или премию. Они считают, что у меня самый лучший глаз за всю историю. Они даже никогда не знали, что я задумываюсь о нашей рекламной кампании; теперь будут держать в курсе всех планов. Больше я не папенькин сынок, и если дела пойдут так, как я думаю, то будет только один вице-президент, который, наконец-то и станет действовать, как вице-президент. Это самое лучшее, что со мной случалось; когда я надумаю уходить оттуда, у меня уже будет имя, которое что-то значит. Это…

— Брикс. Извини, но когда они меня возьмут?

— В понедельник, в девять, в «Йегер Адвертайзинг». Тебе скоро должна позвонить Марти Лундин. И нам нужно это отпраздновать, так? Что насчет ужина завтра вечером? Приоденься: мы пойдем в одно шикарное место. И скажи своей матери, что вернешься поздно.

— Да, — выдохнула Эмма.

— Поздравляю, — сказала Ханна, когда она положила трубку. — И сколько они тебе будут платить?

— О, не знаю, — сказала счастливо Эмма. — Я забыла спросить. Уверена, я очень скоро это выясню.

— Они подпишут контракт с тобой?

— Не сразу. Позже, может быть. Позже, я надеюсь. — Она вскочила и закружила по кухне, хватая всякие вещи и бросая их на место, приплясывая. — Я им понравилась, Ханна, я им действительно понравилась. Брикс сказал, что проверочные снимки — фантастика. Были еще две девушки, которых выбрали, но они берут меня: я им больше нравлюсь. Девушка-Эйгер. Это звучит невероятно, правда? Я — Девушка-Эйгер. Я фотомодель!

— Что ж, я так горжусь тобой, — Ханна обняла Эмму и расцеловала ее в обе щеки. — Разве я не говорила, что ты чудесна? Я горда за тебя и счастлива.

Эмма свернулась в объятиях Ханны, дыша теплом ее маленького, уютного тела. Так много событий, так много перемен, так много о чем надо подумать.

— Я так счастлива, так счастлива. — Но даже когда она повторяла это снова и снова, где-то в глубине души, под радостью, она грустила и не понимала, отчего. Она попыталась отмахнуться от этого, откинуть всю грусть, но та оставалась, не рассеивалась, как дымка под солнцем, и поэтому все было совсем не так ярко, как могло бы быть. Она прижималась к Ханне и думала о том, как она счастлива, что она будет счастлива, будет моделью, будет Девушкой-Эйгер, будет девушкой Брикса. Но он даже не думал обо мне, когда меня выбрали — все, о чем он думал, был он сам, и как все это ему поможет. «Я так счастлива», — повторила она для Ханны, и отбросила эту предательскую мысль о Бриксе, и сделала вид, что никакой грусти нет.

А затем она вспомнила, что он ждет ее завтра вечером. Ждет — не дождется. Я знаю, что это так. Когда мы будем вместе, будем праздновать, вот тогда он мне и скажет, как хороша я была. Завтра ночью Брикс скажет, что гордится мной.

ГЛАВА 9

Клер стояла посреди кабинета Квентина и разглядывала фотографии, покрывавшие две стены комнаты. «Лаборатории Эйгера» находились в длинном, низком кирпичном здании в предместье Норуолка. Кабинет Квентина был в самом конце, огромные окна выходили на просторную, чуть наклонную лужайку, засаженную деревьями, клумбами и цветочными кустами. Деревья сверкали всеми красками октября, и солнце пробивалось сквозь ветки темно-медным светом; когда Клер подъезжала, она подумала, что все похоже на университетский кампус — место, где делается серьезная работа, где гармония между людьми, которые заботятся о том, что они делают, которые делятся идеями, и образуют некое братство. Вот в каком месте должна бы быть Эмма с самого конца августа. Здесь, вместо того, чтобы проводить дни напролет перед камерой, или убивать время между встречами с Бриксом.

В кабинете были высокие потолки, огромная палисандрового дерева мебель и массивный стальной письменный стол. Стоя в самом центре, Клер чувствовала, как сжимается, уменьшается и подумала, не сделано ли так намеренно — дизайн, направленный на то, чтобы посетитель ощутил свою незначительность. Она снова посмотрела на фотографии, многие из них красочно изображали продукцию «Эйгер», другие отражали рост маленького вначале здания до его нынешних размеров.

— Очень впечатляет, — заметила Клер. — Вы растете и растете, как будто без устали и остановок.

Он улыбнулся, польщенный, и Клер с легким удивлением заметила, что сразу расслабилась, сказав ему нечто приятное. Как и многие его друзья, подумала она. Когда это у меня началось?

— Мы не останавливались и не сокращали производство, — заявил Квентин. — Но нам еще есть кого догонять. Мы никогда не будем такими гигантами, как «Эвон» или «Хелен Кертис» — а я этого и не хочу — но мы можем высоко взобраться, если не допустим ошибок.

— Каких ошибок?

— Подражания другим компаниям, следование минутным вкусам или выжидания — когда слишком долго продукция выходит на продажу, и другие компании нас опережают. А что ты думаешь о наших упаковках?

Клер снова повернулась к фото, изображавшим продукцию «Эйгер».

— Некоторые мне нравятся.

— А какие именно не нравятся?

Она обнаружила, что снова напряглась, заволновалась из-за того, что не хотела критиковать то, что он, возможно, уже одобрил. Но это мое дело, решила она, и я знаю об этом больше, чем он. Мне надо поверить в себя и сказать, что я думаю.

Но она все еще колебалась. Потому что даже теперь, после пяти месяцев ленчей и коктейлей, прогулок по магазинам и поездок в Нью-Йорк, она все равно не стала такой безмятежной, как окружавшие ее женщины из круга Квентина. У них был способ забывать ближних, и этим способом Клер пока не овладела. Касалось ли это игривых обезьянок, нарисованных на стенах «Ле Сирк», или огромной выставки цветов в «Ле Бернардин», или стаи лимузинов, выстроившихся у бродвейских театров по средам, или бездомных, сгрудившихся в бесформенные толпы у дверей домов на Пятой авеню, она всегда прерывала беседу, или останавливалась, если шла, чтобы посмотреть и подумать о виденном и разобраться, в действительности ли она ходит здесь и живет такой жизнью. Когда-нибудь, думала она, я стану столь же опытной и искушенной, как Роз и Сельма, и Люси, и Вера, и Лор-рэн, привыкшей ко всему на свете.

— Скажи, какие тебе не понравились, — произнес Квентин. Это был приказ. — И почему.

Клер набрала в грудь побольше воздуха и коснулась фото, изображавшего группу овальных банок:

— Вот это; все эти косые линии и углы. Кремы для очистки должны быть мягкими и шелковистыми, вероятно, они такие и есть, но все на этикетках грубое и агрессивное. Я бы использовала это для чего-нибудь, предназначенного мужчинам, но не для крема для лица или волос. Может быть, для ног атлетов. Или репеллента от насекомых. Он хихикнул:

— Что еще?

Взбодрившись, Клер подошла к другому фото:

— Если ты собираешься использовать черную коробочку для губной помады, то все должно быть более чувственно. Эта мне кажется похожей на какое-то оружие. Я бы закруглила конец, или может быть… да это будет лучше — сделала бы здесь изогнутую линию, как у вазы, и чуть подзолотила. И вообще сделала бы этот твой черный-на-черном дизайн золотистым, но еще использовала бы длинные линии, может быть, завитки, может быть, так, чтобы пальцы ощущали нечто гладкое, непрерывную кривую, а не множество цветочных лепестков, или что это такое. — Она остановилась, испугавшись, что наговорила слишком много.

Лицо Квентина было невозмутимо:

— Еще что-нибудь?

— Нет.

— Тебе нравится все, кроме этих двух? Не верю. Клер снова засомневалась:

— У меня кое-какие соображения о всех. Но я не знаю ничего о твоей компании, ни о том, на какого покупателя рассчитан этот дизайн, на молодых женщин или пожилых, и вообще — на мужчин или женщин. Понятия не имею, какой образ компании ты хочешь создать, и я должна знать…

— Ты должна знать все эти вещи, если ты занималась дизайном с самого начала. Я просил тебя, как знатока, прокомментировать наш нынешний дизайн, и я хочу, чтобы ты сказала обо всех. С этой черной коробочкой для помады мы провалились во всех магазинах — мы сняли ее через шесть месяцев. Фотографию тоже должны были снять, я не знаю, почему она здесь. Очищающий крем тоже не шел так хорошо, как мы рассчитывали, и теперь ты мне объяснила, почему. — Он выдвинул из-под стола кожаный стул с высокой спинкой и встал рядом с Клер, чтобы поглядеть на фото:

— У тебя хороший глаз. Мне такой нужен, но для большего, чем критика уже запущенных дизайнов. Я подписал контракт с «Бингэм Дизайн» — ты знаешь их?

— Да. Они молодцы.

— Я ничего такого не заметил. Я подписал с ними контракт на ПК-20 четыре месяцы назад, и пока ничего не получил, ни этикетки, ни упаковки, ни предрекламных материалов, ничего из того, что требовалось. Я сказал им, что разрываю контракт. Я хочу, чтобы ты занялась этим.

Клер поглядела на него удивленно:

— В качестве кого?

— В качестве главы группы дизайна ПК-20, консультанта, временного шефа дизайнеров, кого захочешь. Я дам тебе здесь кабинет, ты сможешь набрать свою собственную группу, если тебе это потребуется, и все что угодно, только чтобы срочно мне что-нибудь представить; мы не успеваем, потому что нет приличного дизайна. Я хочу, чтобы ты его сделала, Клер.

Она глядела на него:

— Я не верю этому, — пробормотала она. Он, похоже, разозлился:

— Чему ты не веришь? Не ожидал от тебя такой скромности, Клер, таких театральных фокусов. Ты знаешь, что можешь это сделать. Так зачем ты говоришь что-то еще, кроме «да»?

— Дело не в этом, просто несовпадение времени. — Клер покачала головой, все еще не веря. — Всю свою жизнь я мечтала о том, чтобы кто-нибудь сказал именно такие слова. Я была всегда помощником других дизайнеров, и всегда хотела, чтобы кто-то сказал мне: «Возьми это все на себя». Ты знаешь, как это звучит для того, кто никогда не брал все на себя? Руководитель группы дизайна. Ты знаешь, как это звучит? А теперь мне совсем не нужно зарабатывать, и ты говоришь мне это.

— Значит, ты займешься. Нужно начать прямо сейчас. Мы дадим тебе кабинет уже сегодня.

Черт тебя побери, подумала Клер. Он даже не понимает, что я чувствую, его это не волнует. Его план — вот что для него важнее всего. Как будто он заловил меня и превратил в маленький винтик в машине «Лабораторий Эйгер».

Но потом она сказала себе, что неважно, что Квентин сказал или не сказал, он ей не нужен и она от него не зависит. Гораздо важнее то, что она осознала — эта работа ей нужна на самом деле. О деньгах речь не идет — речь идет о том, кем она себя ощущает. Речь идет о том, кто она такая, и что она из себя делает. А иногда теперь она просто не знала, кто она такая.

Вот сейчас она поняла, что имела в виду Джина как раз перед тем, как получить работу в «Эйгер Лэбс». Потому что последние несколько месяцев Клер думала о себе только как о женщине, которая выиграла лотерею., посещает множество ленчей, делает кучу покупок, и о женщине, у которой есть дочь — хотя строптивица не слишком дает ей заняться материнством. Она больше не знала, как еще называть себя.

Никто не знает, каково это, когда тебя увольняют. Будто ты разъединена с остальным миром, который деловито ходит на работу и что-то делает, а ты чувствуешь себя ненастоящей и неживой потому, что ничего не делаешь.

А тебя даже не увольняли, подумала Клер. Ты просто заблудилась.

Она хотела делать что-то, чем можно гордиться. Она хотела, чтобы можно было сказать: я Клер Годдар, дизайнер, а вот это — то, что я сделала. Это мое творение, и никого другого.

Если я смогу. Я никогда не занималась дизайном чего-либо целиком сама. Я никогда не была удачлива.

— А ты подготовь список людей, которых хочешь нанять, — сказал Квентин. — Это может быть даже постоянной группой, если все получится хорошо, то я бы хотел, чтобы ты занялась и другими линиями тоже. Раз уж ты нашла в них огрехи, то сможешь исправить. — Он разглядывал ее с минуту. — Ты понимаешь, я совсем не нанимаю тебя, как служащего. Ты сама решишь, сколько ты хочешь работать. Вот почему тебе стоит набрать самую хорошую группу, какую сможешь, так, чтобы ты смогла доверять своим людям на время, когда тебя здесь не будет. Я хочу, чтобы ты была больше консультантом — ты была так занята с Роз и Верой и всеми остальными, и я не хочу, чтобы ты это прерывала. Надо только позаботиться о ПК-20, вот и все.

Я должна попробовать, подумала она. У меня столько денег, а я все еще не знаю, что могу делать сама по себе. И никакие деньги мне этого не дадут. Я должна сделать сама.

— Да, — сказала она. — Я согласна. На все, что ты говорил.

Он казался удивленным: видимо, еще раньше решил, что все обговорено.

— Когда придешь завтра, позвони Карол Блок и укажи все, что тебе нужно — она позвонит людям, которых ты захочешь взять в группу. Ты можешь брать их даже из других компаний, мы заплатим им гораздо больше. Да, кстати, это мне напомнило — мы еще не говорили о твоей ставке консультанта.

— Нет, — начала Клер, боясь, что он не сочтет ее стоящей любой суммы, которую она назовет. Но затем она подумала — он хочет работать со мной, он хочет, чтобы мы работали вместе, и считает, что я многого стою. Почему бы с ним не согласиться?

— Двести долларов в час. И я подниму любую запоротую линию, которую ты мне поручишь.

— Решено, — сказал он без колебаний. Он привлек ее к себе и поцеловал, а Клер прижалась к его груди и ощутила некое торжество приобщения к его власти. Он — тот, кто раздает подарки и воплощает мечты, а она — та, кем он восхищается и он ее просит работать вместе с ним.

— Это становится почти семейным бизнесом, — сказал он с улыбкой.

Клер поглядела на него угрюмо:

— Мы еще не говорили об Эмме.

— Я же сказал тебе, что думаю: она очень хороша. Что еще? То, что она снимается — не наше дело.

— Может быть, не твое, но мое — уж точно. Я за нее в ответе.

Он пожал плечами:

— Она сама может быть за себя в ответе. Она взрослая молодая женщина. И почему ты раньше об этом не заговаривала?

— Я хотела подождать. Я думала, что это ненадолго.

— Конечно, надолго. Я же пересказывал тебе слова Хейла: она прирожденная модель и потрясающе фотографируется. По Хейлу, она — находка целого десятилетия.

Клер ощутила прилив гордости за Эмму и подумала, что если бы Эмма сама услышала эту похвалу и разволновалась, то ее волнение было бы вполне понятно. Но Клер видела, что не все так просто. Эмма встревожена, а не только взволнована, и Клер начинала думать, что все еще должна попробовать убедить ее начать учиться в колледже с зимнего семестра.

— Я рада, что Хейл считает ее хорошей, но не думаю, что она займется этим на долгое время. Ей много чем надо еще заняться, и в первую очередь — учебой.

Квентин был удивлен:

— Я так не думаю. Она без ума от Брикса и от того, что снимается и что-то делает сама, так они говорят. Ты не сможешь ее остановить, так зачем же пытаться? Пришло ей время отделяться от тебя, вот и все.

Клер отступила от него, такого крепкого, мощного,

— Конечно, я могу остановить ее, если решу, что так будет лучше. Я ее мать, и ей нет еще восемнадцати.

— Но ты не будешь этого делать. Ты уже дала нам разрешение нанять ее. Клер, оставь ее в покое. Она получает удовольствие и сама зарабатывает деньги. Ты знаешь, что она сможет, если станет популярной? Мы подпишем с ней контракт на сто тысяч или больше, а если она сообразительна и будет работать, пока молода, то поднимется гораздо выше.

— Ей не нужны деньги: у меня более, чем достаточно. Ей нужно другое…

— Ей нужно, чтобы ее оставили в покое.

— …и я не уверена, что она получает уж такое удовольствие. Она мне не кажется счастливой.

— Что ж, как может знать об этом мать? — сказал он, намереваясь превратить все в шутку. Он поглядел на часы: — Нам скоро уходить, чтобы быть в театре вовремя. Ты подождешь здесь, пока я закончу, или хочешь осмотреть здание?

— Я Лучше посмотрю, — сказала Клер, скрывая раздражение. Ясно, что он ничего не знает о матерях, подумала она, да и об отцах тоже. Впервые она ощутила симпатию к Бриксу.

— Клер, — сказал Квентин, когда она отворила дверь его кабинета. Она оглянулась. — У Эммы необычная красота, которая как раз подходит для нашей рекламы — мы искали кого-нибудь похожего на нее уже давно. Прошлая кампания провалилась потому, что меня совсем не устраивала девушка, которую выбрал Хейл. Для нас это жуткая экономия времени, что Эмма нашлась так скоро. Мы собираемся использовать ее и в печати и лично; Хейл уже исправляет весь план продажи, чтобы он строился вокруг нее. Не вмешивайся в это.

Не указывай мне, что делать с дочерью, подумала Клер зло. Но сказать этого не смогла. Она только представила, как его лицо мрачнеет и становится ледяным; воо.бразить его недовольным ею было выше сил. И, может быть, она не права, может быть, для Эммы все это — отличный шанс проявиться. По правде говоря, что Клер может сделать, чтобы всему воспрепятствовать?

— Я ее мать, — сказала она в конце концов. — Я не могу просто так отвернуться от всего. Но я никогда ни к чему Эмму не принуждала, и не собираюсь начать теперь.

— И ты не будешь толкать ее к чему-то другому, — сказал он властно. — Или устраивать так, чтобы она чувствовала себя неловко, решившись работать на нас.

Клер стояла в дверях.

— Я хочу, чтобы она была счастлива. И помогу ей, если смогу, во всем, чего она только не захочет.

Он поглядел на нее долгим взглядом:

— Надеюсь, — сказал он.: — Нам уходить через полчаса. Встретимся на входе.

Клер кивнула и закрыла за собой дверь. Она была сердита на себя и на Квентина, смущена и не знала, что же делать дальше, и хочет ли она в самом деле работать на него. Нет, работать с ним, поправилась она, но зная, что уж он-то так никогда бы не сказал; она единственная, кто может так думать. И тут она поняла, все проанализировав, что он так и мыслил — она станет работать на него, под его началом, станет частью компании, которой он управляет железной рукой, и подчинится его воле. Это было так ясно.

Она прошла по слабо освещенному коридору, который делил надвое эту часть здания, заглядывая в маленькие комнатки через распахнутые двери одной большой лаборатории. Мужчины и женщины сидели на высоких табуретах у белых длинных столов, писали, смотрели в микроскопы, взвешивали порошки на маленьких весах, смешивали элементы в колбах и чашах и на стеклянных пластинках, как на палитре, размазывали воду из маленьких раковин у каждой стойки. У одной открытой двери Клер остановилась. За столом у окна трудилась Джина.

На этот раз Клер не побоялась мешать, как обычно бывало: ей нужно поговорить, и Джина как раз здесь. Она прошла вдоль столов и встала рядом с Джиной, ожидая. Через небольшое время Джина оторвалась и нахмурившись, подняла глаза.

— Привет, — сказала она, соскользнула с табурета и обняла Клер. — Как здорово, ты забралась ко мне в берлогу. — Она чуть отступила и вгляделась в лицо Клер:

— Что он такое сделал, объявил, что ты должна взобраться на гору МакКинли в воскресенье перед ленчем?

— Он заявил, что я должна оставить Эмму в покое..

— Вот сукин сын! А ты сказала ему, чтобы он оставил тебя и твои дела в покое?

— Я сказала, что буду делать то, что сочту необходимым и возможным для счастья Эммы.

Джина что-то проворчала

— Не вполне декларация независимости. — Она поглядела на покрасневшую Клер. — Извини, я знаю, что с ним это сложно. И для тебя и для всех. И знаешь, они тут все свихнулись на Эмме: я слышу, как они говорят о ней постоянно. Тут вся рекламная группа — они собираются понаделать целую стопку реклам с Эммой, в лабораториях и кабинетах и на площадке. В самом деле, отличная мысль — я думаю, это Квентин придумал.

— Он сказал, что у нее необычная красота, — голос Клер звучал глухо, в нем слышалась нотка признания своего поражения. — Они строят всю кампанию вокруг нее.

— Другими словами, ее взяли в оборот.

— Да, — Клер почувствовала облегчение. Джина всегда все понимает.

— А ты знаешь, что они еще говорят? — спросила. Джина. — Что у нее уникальная красота: юная, но немолодая. Билл Страуд заявил, что она выглядит более опытной, чем семнадцатилетняя, мудрее, что ли, сказал он; у нее нет никаких иллюзий, но он надеется, что это не так. Марти Лундин говорит, что у нее очень грустные глаза, но я тоже надеюсь, что это не так.

— Она грустит. Или, по крайней мере, чувствует себя несчастной. И я не знаю, что с этим делать.

— Может быть, ничего. По крайней мере, сейчас. Ты не сможешь сгладить для нее все ямы на пути, так, чтобы она была счастлива постоянно.

— Это я знаю. Но, может быть, я способна хоть облегчить что-то для нее; разве не для этого весь мой опыт? Что хорошего в том, если каждое новое поколение повторяет все страдания предшествующего? Это как изобретать колесо заново. И почему бы нам не попробовать сгладить все ямы, по крайней мере, те, о которых мы что-то знаем? — ее голос затих. — Ну, может быть, теперь дела между нами пойдут и получше: мы обе работаем на Квентина, и у нас теперь появилось что-то общее.

— Ты работаешь на Квентина? Ты работаешь? Я не верю. Зачем? И что ты делаешь?

— Я буду дизайнером. Разве я не говорила тебе, что хотела бы как-нибудь вернуться к работе?

— Так ты и вправду возвращаешься к работе?

— Ну, не совсем. Квентин хочет, чтобы я занялась дизайном упаковок для новой линии, которую он запускает в производство, а потом…

— Он хочет, чтобы ты этим занялась? Всем — сама? Вот это да, это же то самое, о чем ты мечтала!

Боже, спасибо тебе за Джину, подумала Клер, мне не нужно ей ничего объяснять.

— Вот почему я не могу ему отказать. И после этой новой линии, он хочет, чтобы я занялась переделкой дизайна для всех остальных. Но я соберу группу и буду консультантом, то есть, не стану работать весь день. А что ты знаешь об этой новой линии? ПК-20, довольно странное название.

— Да ничего не знаю: все так таинственно и секретно. И мне до жути хотелось бы поглядеть на это. — Она взяла в руку карандаш и принялась вырисовывать концентрические круги на клочке бумаги. — Похоже, что они очень много на этот ПК поставили. Я хочу сказать, что и новая рекламная кампания вокруг Эммы, ты оформляешь упаковки, такая спешка, только чтобы выпустить эту линию в магазины к марту. Они так и сделают — я уверена, что Квентин всех загонит; никогда не видела, чтобы люди так носились — ради него — но это будет стоить огромных денег, и наем новых служащих… так что кто-то, и я думаю — это Квентин, считает, что линия настолько важна, что стоит пожертвовать всем, лишь бы вышел некий потрясающий успех.

— А разве ты не стала бы делать все что угодно ради того, что, как тебе кажется, завоюет бешеный успех?

— Да, но только если быть уверенным в этом, что невозможно. Я думаю, этим они и занимаются — пытаются стать абсолютно уверенными. Может быть, поэтому они до сих пор продолжают проверки. А это занимает кучу времени. И еще больше денег. Проверки сжирают деньги, понимаешь, — Джина отбросила карандаш. — Но я всего лишь скромный лабораторный техник — никто у меня совета не просит. Ты путешествуешь по нашей фабрике? Тебе не нужен проводник?

— Конечно же, нужен.

Джина провела ее по лабораториям, в кафетерий и на кухню, по длинному крылу кабинетов, в конце которого находилась комната Квентина, и по противоположному крылу, где были цеха, соединенные проходом с отдельным зданием, где занимались упаковкой и погрузкой. Основное здание было полно спокойной активности, люди тихо переговаривались друг с другом или склонялись над столами, не обращая внимания на происходящее вокруг. Везде было чисто и светло, в большие окна тыкались ветки деревьев, роняющих красные и золотые листья, сады были бронзовыми и оранжевыми от последних хризантем и астр, а за ними мягко стелилась лужайка. Клер снова на ум пришло сравнение с университетским кампусом.

Какое чудное место для работы, подумала она, а по-, том вспомнила, что она и будет здесь работать. У нее будет свой кабинет и целая группа дизайнеров. Она ощутила прилив тепла и благодарности к Квентину. Как бы ни не нравилось ей его высокомерие, но теперь она — его должник.

— Ты часто видишь Квентина? — спросила она Джину, когда они возвращались к лабораториям, закончив путешествие.

— Не очень. Но достаточно, чтобы помнить, что он тут всем заправляет. Иногда он приходит, наблюдает, что мы все делаем, если, конечно, понимает в этом. Кто знает? Может быть, и понимает. Он достаточно умен, чтобы держать рот закрытым и просто разглядывать, так, что никто не знает, прикидывается он знатоком или нет. И конечно, он это ловко придумал: все работают напряженней и никто часто не прерывается, потому что он может появиться в любой момент, а такое весьма значимо, если ты хочешь произвести на него впечатление, понравиться, сделать так, чтобы он тебя заметил. И знаешь, мне кажется, он действует страхом — именно так люди и становятся диктаторами.

— Да он и есть диктатор, — сказала Клер, немного удивленная, что ей потребовалось столько времени, чтобы это понять. — Это его империя, и он правит ей как ему заблагорассудится, и никто не осмеливается ему перечить.

— Разве? Но ведь есть совет директоров?

— Совет есть, но состоит он из двух инвесторов, которые купили вместе с ним лабораторию, и, я думаю, позволили ему управлять здесь по своему разумению. Полагаю, если он начнет терять деньги, то они вмешаются, но до тех пор ничего ему не скажут. Он поменял название: вместо «Норуолк Лэбс» стало «Эйгер Лэбс», он нанял консультантов, чтобы модернизировать производство, набрал собственный штат и новые группы химиков, не спрашивая у своего совета директоров. Все здесь на самом деле его.

— Ну да, раз это частная компания.

— Конечно, если он решит сделать ее общественной, что-то изменится. А он поговаривает о таком. Но… — Клер усмехнулась. — Он так невероятно в себе уверен…

— А высокомерен к остальным.

— Да, я тоже бы назвала это так. Он никогда не говорит о возможности провала. Он даже не оглядывается по сторонам: не боится, что другие его обгонят; его не волнуют люди, которым не нравится, что он делает, даже если он им вредит. Он просто считает, что все будет так, как он планирует. Он образцовый американский бизнесмен. Пока он удачлив, никто его ни о чем не спрашивает. Говорю тебе: это его империя.

— И все мы исполняем его приказы.

Клер оглядела лабораторию, спины согнувшихся над столами химиков и техников, сверкающее оборудование, порошки, жидкости и кремы, за которые журнал «Форун» назвал «Эйгер Лэбс» самой быстро растущей и самой модернизированной косметической компанией в Америке. Эмма и я исполняем его приказы, подумала она. Джина каждый день уходит домой, в совершенно иную жизнь, но Эмма с Бриксом, по крайней мере, так часто, как он позволяет, а я с Квентином по крайней мере три или четыре дня в неделю. Пытаясь доставить ему приятное.

Они прошли по коридору к выходу.

— Не знаю, — сказала она тихо. — Не то, чтобы все мы имели перед ним какие-то особые обязательства. Все может поменяться буквально завтра.

— Конечно, — сказала Джина.

Квентин зашел в проходную, такой высокий, что, казалось, он касается макушкой потолка, а его широкие плечи заполняют все пространство. Он кивнул Джине.

— Готова? — спросил он у Клер.

— Да. — Клер тронула золотую цепочку от маленькой голубой сумочки на своем плече и чмокнула Джину в щеку. — Спасибо за путешествие. Завтра поговорим, ладно?

— Я слышал хорошие отзывы о твоей подруге, — сказал Квентин, когда они подошли к его машине. — Она много спрашивает, быстро учится и вносит интересные предложения. Она может здесь работать долго, если захочет.

— Я рада. — Клер снова почувствовала волну благодарности к Квентину, и облегчение оттого, что он доволен Джиной и ею, за то, что пристроила Джину сюда.

Этим вечером они пошли на мюзикл, сбор с которого шел на нужды госпиталя, в чьем совете директоров состоял Квентин, а потом отправились к нему, домой, где Клер была хозяйкой ужина. Теперь она без труда ориентировалась в его доме: она знала планировку и весь распорядок, установленный Квентином, спокойно обращалась к дворецкому, экономке и садовникам. Сначала, когда он попросил ее заняться устройством этого ужина, она нервничала и, запинаясь давала указания его работникам, но потом заметила, что они как должное воспринимают ее приказы; очевидно, Квентин заранее подготовил их. И поэтому она спокойно, хотя и впервые в жизни, наняла барменов и отобрала все блюда, фарфор, серебро, е"толы, стулья и скатерти, которые следовало принести, она руководила покупкой вина и набирала оркестр, указывала, куда ставить свечи и цветы на столе, и уже сама наполнила вазочки и кувшины по всему дому веточками с осенними листьями и ягодами, и она наняла двух мужчин отгонять машины гостей Квентина.

Наших гостей, поправила она себя, но однако, несмотря на все осуществленные лично ею приготовления, она не чувствовала, что этот прием — ее, или что он происходит в ее доме. Все гости ее знали: они много раз принимали ее, водили по магазинам, она и Квентин ездили к ним на выходные, вместе, группами по четверо, шестеро или восемь они устраивали игры в поло, скачки, плавали под парусом всю ночь. И они здоровались с ней, заходя в гостиную, как с хозяйкой дома. Вели себя, как и Квентин. Или ради него. Но с чем большей небрежностью они это выказывали, тем меньше она чувствовала себя таковой.

Она провела весь этот вечер в легком смятении, так точно и не поняв, какую именно роль играет, но безупречно справилась с приемом сорока гостей. И когда они разошлись, хваля ее, стоявшую рядом с Квентином при прощании, она ощутила, как он погладил ее руку и поняла, что он ею доволен, и она прошла еще одно его испытание.

— Оставайся со мной сегодня, — сказал он, когда они оказались вдвоем. Он обнял Клер и гладил рукой ее затылок. — Я не люблю, когда ты уходишь и едешь домой одна.

— Так что именно ты не любишь? Когда я ухожу и меня нет с тобой утром или ты беспокоишься о моей безопасности?

— И то и другое.

Он поцеловал ее, спуская короткий серебристый жакет с плеч. И в следующее мгновение Клер трепетала от желания в его объятиях. Он всегда умел разжечь ее страсть просто сжав руками и держа так, что ей начинало казаться, будто она привязана к нему, этакое беззащитное существо, которым он может овладеть, а может и оттолкнуть по желанию. Он знал это, он чувствовал ее страсть, и Клер видела, как он улыбался, ведя ее в спальню.

— Но я не могу остаться, — сказала она, с трудом извлекая слова из тумана желания. — Я хочу быть дома, когда Эмма проснется.

Он покачал головой:

— Не сегодня. — Он начал расстегивать ее платье. — Сегодня ты должна быть здесь. Никто другой не имеет сегодня на тебя права.

— Квентин, — она желала его так сильно, что уже почти чувствовала его мощное тело в себе, как он вдавливает ее в кровать своей тяжестью. Ей так не доставало этой властной, ласкающей тяжести, когда она спала одна. И все же она вырвалась из его объятий и увидела в его глазах холодную искорку злости, потому что он понял, что она собирается ему отказать.

— Я должна быть дома утром, я не хочу, чтобы Эмма проснулась и не нашла меня.

— Что ты играешь? Ты думаешь, она не знает, чтр ты спишь со мной, как и она — с Бриксом?

Клер сжалась:

— Я думаю, она это понимает, но я ей ничего не говорила. Но все равно, что бы она ни знала, у нас есть дом и я должна вести себя так, как живущая в нем, а не гулять по ночам, как безответственный человек.

— Боже правый. — Он прислонился к косяку двери. — Ты ответственная перед собой и передо мной. Эмма взрослая женщина, у тебя и меня свои дела, и они никого другого не касаются. — Он улыбнулся, но лицо было напряженно, и улыбка не получилась. — Все так должно быть, Клер — я терпелив с тобой, но я не привык что-то переделывать в своей жизни каждый раз, когда у кого-либо появляются новые идеи о том, как следует поступать.

Я не «кто-либо», я женщина, с которой ты спишь.

— Почему это так важно? — спросила она. — Какая разница — проведем мы завтрашнее утро вместе или нет?

— Я так хочу.

Клер подождала, но он ничего не добавил. Она взглянула на негр, чувствуя себя в ловушке. Он погладил ее волосы и привлек к себе. Его слова обдали ей ухо теплым дыханием.

— Ты должна решить. Я могу отвести тебя к машине, если ты выберешь это.

Его тело, казалось, окружило ее со всех сторон; Клер почувствовала, как исчезает в нем. Он поцеловал ее щеку, закрытые глаза, а затем губы, двигая ее языком, как своим. Он скользнул рукой под ее расстегнутое платье и накрыл ее грудь, сжал ее. У нее вырвался тихий стон, язык ее коснулся его губ, и оба поняли, что она остается.

Эмма склонилась к рабочему столу в одной из маленьких лабораторий «Эйгер», опустив голову на руку и посмотрела в камеру:

— Мне улыбнуться? — спросила она.

Тод Толлент ходил вокруг нее, как охотник вокруг добычи:

— Не знаю, — пробормотал он. — Что-то не так. Билл, выскажись. Ты творческий директор, не я.

Билл Страуд некоторое время созерцал Эмму. Рядом с ним то же делала Марти Л ундин, они под одним углом подняли головы и сверлили глазами Эмму. Ее голубая шелковая блузка и золотые волосы, казалось, сияли в абсолютно белой лаборатории, никакого другого цвета нигде не было. Эмма, уже привыкнув к тому, что ее разглядывают, рассеянно озирала комнату. Открытая баночка крема для лица стояла на стойке, и она пододвинула ее к себе. Крем был такой гладкий, мягкий, с изящным завитком в центре, что она не удержалась и погрузила палец в баночку и начала его перемешивать. Это было похоже на то, как смешивают холодные взбитые сливки, и она улыбнулась.

— Хорошо, хорошо, хорошо! — крикнул Тод. Его камера быстро защелкала, а он задвигался по комнате, то приседая, то вскакивая, и наконец, взобрался на стул, чтобы снять под другим углом.

— Изумительно, Эмма. Отлично, отлично.

— Эмма, чуть легче улыбку, чуть поменьше, — заявил Билл. — Такую таинственную, понимаешь? Тод!

— Да. Хорошо. — Он кружил рядом с Эммой, весь поглощенный съемкой, и что-то бормотал самому себе. — Может быть, взгляни через плечо. Как будто кто-то только вошел и ты удивилась… так, хорошо, отлично, молодец. Так, а теперь чуть вперед, над столом, почти ляг на него, хорошо. Теперь назад, сядь прямее, так, поверни этот вентиль… о, отлично, отлично, держи так, и рукой лови воду, потрясающе…

— Как насчет всяких колб? — спросила Марти Лун-дин. — Они придают вид научности. Может быть, она что-нибудь с ними поделает?

— Вот, вытри руки, — сказал Билл, подавая Эмме кусок тряпки. — То есть, Марти?

— Ну, ты знаешь, нальет что-нибудь или пусть глядит на что-нибудь голубое в колбе — нет, на красное, это должно быть красным…

— Скучновато, — сказал Тод Толлент.

— Пусть еще кто-нибудь будет, — сказал Билл. — Кто-нибудь в белом халате.

— Ты хочешь сказать: один из химиков? — спросила Марти. — Мне это нравится. — Она зашла в большую лабораторию через коридор. — Нам нужен кто-нибудь для съемки, — сказала она громко.

— Джина, пойди ты, — сказал один из химиков.

— Джина? — Марти скользнула по ней взглядом. Через минуту, убедившись, что Джина не красавица и не будет соперничать с Эммой, она кивнула. — Хорошая мысль. Женщины делают косметику — женщины используют косметику. Пойдемте со мной.

— Нет, — сказал Билл вяло, когда они вернулись в маленькую лабораторию. — Мы смутим людей, которые увидят рекламу. Они не будут знать, кто эта женщина.

— Она ученый, — сказала Марти. — На ней белый халат. Это все, что ты хотел.

— Увидев женщину, люди не подумают, что она у-че-ный. Ученый — мужчина. Мне нужен мужчина.

— Сегодня многие ученые — женщины, — упрямо заявила Марти.

— Очень может быть, но.не наше дело повышать сознательность читателей журналов. Мне нужен мужчина. В белом халате.

— Извините, — сказала Марти Джине.

— Вот так всегда, — сказала Джина легко. — Но могу я хотя бы посмотреть, раз уж я здесь?

— Конечно, — сказала Марти. — Только вы не могли бы сначала позвать какого-нибудь мужчину?

Джина вышла из комнаты и вернулась с мужчиной-химиком, и Марти с Ходом и Биллом тут же засуетились и начали снимать. Химик принимал простые позы, только менял колбы и бутылочки и щипцы в руках, в то время как Эмма двигалась, как ей указывали, стояла рядом, садилась на табурет, около него, или за стойку, и брала из его рук разные вещи или пристально разглядывала колбу, как будто он что-то ей объяснял, до тех пор, пока, наконец, Билл не сказал — хватит. Химик ушел, но Эмма осталась сидеть на табурете, опустив голову.

— Ты в порядке, милочка? — поинтересовался Тод.

— Отлично, — сказала Эмма и села прямее. Первые несколько минут после съемки всегда были для нее упадком сил, она чувствовала себя опустошенной, когда никто не говорил ей, что делать, и ей становилось грустно, как будто она никому больше не нужна. Она хотела видеть Брикса. Марти сказала, чт, о он, может быть, заглянет, если найдет свободную минутку; если бы он зашел прямо сейчас, то мог пригласить ее на ужин и она бы вернулась домой поздно и не надо было бы принимать радостный вид перед матерью и Ханной. Но он не появлялся.

Остальные уже ушли, все, кроме Джины, которая тихо сидела в углу.

— Ты что, еще остаешься? — спросила она.

— Да, думаю, да, — Эмма оглядела лабораторию, а потом посмотрела в коридор.

— Его здесь нет, — сказала Джина спокойно. — По крайней мере, я видела, как он уходил за несколько минут до того, как я сама пришла сюда. Может быть, я составлю тебе компанию?

Эмма покраснела:

— Ты не обязана со мной нянчиться: у тебя, должно быть, много работы.

— Целые тонны работы, — сказала Джина весело. — Но я лучше по.болтаю с тобой. — Она села на табурет рядом с Эммой. — Как ты думаешь, фотографии удались?

— О, конечно. Тод был так взволнован и все остальные, казалось, рады. Это не сложно, просто занимает уйму времени. Тод наснимал уже миллион фото, но он все продолжает, и мне иногда кажется, никогда не остановится.

— Однако, я думаю, тебе это нравится.

— Да, я это обожаю. Сниматься оказалось гораздо чудесней, чем я думала. Знаешь, это что-то большое, все эти люди, не только Билл и Тод и Марти, а сотни людей, и здесь, и в «Йегер Адвертайзинг» и во всех журналах… а потом, читатели, миллионы читателей, и я в центре всего, по-настоящему важна, как будто символ. Мне это нравится. Мне нравится быть важной, — ее голос совсем превратился в шепот на последних словах.

— Итак, ты счастлива, — сказала Джина через какое-то время.

— О, да. Конечно, счастлива.

— Но?

— Ничего.

— Что-то все-таки есть. Ну, Эмма, в чем дело?

— Я же сказала: ничего. Все отлично. Правда.

— Кроме Брикса. Ну же, Эмма, я знаю тебя так давно и люблю тебя и на сто процентов надежна в том, что касается всяких секретов. Я не скажу твоей матери, и никому другому, если ты не захочешь. Почему бы тебе не выплеснуть на меня все это? Что-нибудь вроде того, что поведение Брикса оставляет желать много лучшего?

Легкая улыбка появилась на лице Эммы:

— Это еще.;, мягко сказано. Больше похоже на то, что он ведет себя… — Она помялась немного. — Низко, — вымолвила она наконец. — Он поступает нечестно. А потом вдруг звонит или приходит на съемку и ведет себя так, как будто… — ее голос прервался.

— Влюблен в тебя, — спокойно докончила Джина. Эмма кивнула:

— Но потом, я здесь была так часто в последние, две недели, а мы гуляли только однажды, и только раз говорили после съемки… и, ты знаешь, он ведь так близко, он прямо здесь, в этом здании! Я могу его коснуться, но не осмеливаюсь.

— Он тебе не позволит.

— Да… он так ужасно занят. Ты знаешь, отец загонял его, у него совсем нет личной жизни…

— Черт. — Они замолчали. — Почему ты не поговоришь об этом с матерью?

— Да как? Она все время гуляет с его отцом, она не поймет. И вообще, ей наплевать. Только Ханне на меня не наплевать: по крайней мере, она ночует дома.

— Эй, а сколько раз твоя мать не ночевала дома?

— Дважды, — пробормотала Эмма.

— И во второй раз она вернулась, когда вы с Ханной завтракали. Правильно? Так что вы едва поняли, что она уходила.

— Мне не нравится, что она с ним! — крикнула Эмма. — И я даже не могу представить себе… я не могу подумать о том, что она, понимаешь, с ним. И я ненавижу спускаться к завтраку и видеть, что ее нет, как будто она умерла или что-то в этом роде, как будто она меня больше не любит. Ведь она даже не звонит и не предупреждает меня, что сегодня не будет ночевать!

Джина непроизвольно улыбнулась:

— Обычно считается, что подростки должны звонить и предупреждать.

— Это не шутки! Она должна говорить мне, чтобы я знала заранее. Но она думает только о нем. Она даже работает на него теперь!

Джина удивленно подняла брови:

— А ты?

— Это другое! У нее есть деньги, а мне нужно делать карьеру — я не могу зависеть от нее вечно. Она просто хочет быть с ним постоянно! И потом она и на ночь остается с ним, как будто я ее совсем не интересую.

— Ну, и скажи ей, что ты думаешь.

— Она не хочет знать!

— Ты ей говорила? Ты когда-нибудь подходила к ней и говорила: «У меня проблемы, ма, и я хотела бы о них поговорить»?

У Эммы вырвался нервный смешок:

— Я не зову ее «ма».

— Правильно. И никогда не звала. Когда ты была маленькой, тебе было четыре или пять, ты несколько месяцев называла ее «Клер». Она брала тебя с собой на работу, потому что твоя няня заболела, и ты слышала, как все называли ее «Клер», вот и подхватила. Помнишь это? Все думали, что это весьма остроумно, но Клер не была уверена, что ей это нравится. Затем ты снова начала звать ее «мама», и все стали счастливы. Вы вдвоем здорово проводили время, весело было быть с вами рядом. Мне просто как-то хорошо становилось, потому что вы любили друг друга и это было видно. Так скажи ей, что ты думаешь. Когда-нибудь.

— Нет. Я не хочу.

— Почему нет?

— Просто… потому.

— Почему потому? Потому что ты чувствуешь неловкость за то, что делаешь?

— Нет! — крикнула Эмма. — Я ничего не стыжусь! — Она соскользнула с табурета и нерешительно огляделась, желая уйти, но опасаясь упустить Брикса. — Думаю, мне пора идти.

Джина встала и слегка обняла Эмму:

— Солнышко, я думаю, тебе стоит поговорить со своей матерью. Поверь, у нее хватит ума, чтобы понять тебя. Она так сильно тебя любит, ты же знаешь — все, чего она хочет — это помочь тебе стать счастливой. — Эмма молчала, она вся сжалась в ее объятиях. Джина вздохнула: — Ладно, но подумай об этом. — Она отступила и поглядела Эмме в лицо: — Слушай, ты здесь с ума сойдешь, почему бы тебе не подождать его у него в кабинете?

Эмма неуверенно поднялась:

— Да, наверное. Но я никогда так не делала.

— А почему? Разве он не будет рад тебя увидеть?

— Конечно, да! Но… он на самом деле не любит сюрпризов, ты понимаешь.

— И все же. Тебе станет лучше. И послушай, попробуй все-таки разок. Когда придешь сегодня вечером домой, почему бы тебе и маме не сесть и не поговорить? О чем-нибудь. О мелочах, или о чем-то важном. О съемках, о еде, одежде, политике, сексе, погоде, черт возьми, если это все, о чем ты можешь думать. Ваше несчастье в том, что вы разъединились — вы живете в одном доме, но не вместе. Недостаточно того, что ты говоришь с Ханной, надо поговорить и с матерью.

— Heт Ханна не пытается уговорить меня все бросить и ехать в колледж.

— Все бросить?

— Ну ты понимаешь, о чем я.

— Ханна не твоя мать, Эмма, у нее не такая ответственность за тебя. И, держу пари, что Клер уже давно не говорит о колледже. Ведь так? Она хоть раз упоминала о нем с тех пор, как ты начала сниматься?

— Нет, — сказала Эмма почти беззвучно.

— Так в чем проблема? Ты снимаешься, и тебе это нравится, а она занимается дизайном, и это ей на самом деле нравится, она всегда хотела разрабатывать собственные проекты, и теперь она может это, и у вас обеих есть много о чем поговорить. Почему бы не попробовать?

Прошло несколько минут, и Эмма пожала плечами:

— Можно и попробовать. Она только в последние дни неразговорчива.

— Ну, это я и имею в виду. Ведь ты — тоже? Так что попробуй. Обещаешь?

— Я попытаюсь. Я знаю, что ты хочешь помочь мне, Джина, но ты просто не понимаешь, как это трудно. И никто по-настоящему не понимает, что я чувствую.

Она быстро поцеловала Джину в щеку и вышла, направившись по коридору к кабинету Брикса, который был за несколько дверей от кабинета его отца, в самом углу.

В комнате было темно — он задернул шторы от низкого ноябрьского солнца, а свет был выключен. Эмма зажгла напольную лампу и обошла кабинет, без интереса поглядывая на фотографии продукции «Эйгер» на стенах. Она взяла в руки журнал и пролистала его, затем отложила; она так нервничала, что ее била дрожь.

Мне надо уйти: он будет в ярости, когда обнаружит меня здесь. Он всегда злится, когда я ему звоню. Он любит только, когда все идет по его плану.

Она прошла через комнату и поглядела на две фотографии в серебряных рамках на столе. Женщина, которая, должно быть, была его матерью, и девушка. Кто она? Не я, подумала Эмма. У него множество моих фотографий, и он мог бы попросить у Хейла или Тода еще сотню, если бы захотел. Но, думаю, он не хочет.

Она провела рукой по полированной поверхности стола. Нет никаких причин оставаться здесь. Она это знала.

Будет ужасно, если она останется, а он не захочет ее видеть и посмотрит своим холодным взглядом, как бывало, когда что-то было не по нему. Она прикусила губу. Брикс, пожалуйста, захоти меня. Я люблю тебя, люблю, пожалуйста, полюби меня.

Его стол был почти пуст, за исключением папки с какими-то бумажками. Эмма увидела гриф: «Чувствительность человеческого организма к ПК-20» на одной из них. Мой ПК-20, подумала она. Ей было приятно думать об этом. Она не просто какая-то девушка, которая дожидается Брикса. Она Девушка-Эйгер, реклама ПК-20, а Брикс сказал, что этот ПК-20 сделает их компанию самой крупной в стране, если не в мире. И я среди всего этого, я важна по-настоящему, я как символ. И Брикс тоже с этим работает. Они работают вместе. Может быть, он написал здесь что-нибудь о ней, подумала она. Может быть, в этих бумагах сказано, какая она хорошая Девушка-Эйгер. Или… может быть, не такая уж хорошая, как ей думается. Она открыла папку и наклонилась, чтобы прочесть написанное на первой странице.

Дата: 30-е марта. Кому: КВЕНТИНУ ЭЙГЕРУ От: КУРТА ГРИНА

По поводу: проверок чувствительности человеческого организма к ПК-20 (предварительный рапорт)

Как было договорено на нашей сегодняшней встрече, я хочу представить отчет о результатах последних испытаний реакций человеческого организма на Восстановительный Глазной Крем ПК-20. 4% тестируемых испытали различные незначительные аллергические реакции. У некоторых испытуемых был обнаружен конъюнктивит, который, вероятно, был спровоцирован бактерией Pseudomonas aeruginosa или аллергической реакцией на один из компонентов вещества, или по причине прямого повреждения роговицы. В лаборатории будет готов отчет по возможным причинам через несколько дней. Конечно, как вы указывали, в настоящее время мы не можем быть уверены, что наблюдаемые реакции были спровоцированы действием продуктов ПК-20, а не чем-то другим. Тест № 2, который будет проведен завтра, позволит нам уяснить причины вредных реакций.

Ошарашенная Эмма прочла это еще раз. Это было нелепо. Она знала о Восстановительном Глазном Креме ПК-20, потому что именно для его рекламы они проводили съемки целый день, в студии, и снаружи, в основном занимаясь ее глазами. Они собирались запустить рекламу и послать крем в магазины в марте, с пятьюдесятью другими продуктами с линии ПК-20. Так как с ним могло быть что-то неладно? Кто-нибудь, вероятно, ошибся.

Она приподняла этот листок и посмотрела на следующий.

Дата: 21-е июля

Кому: КВЕНТИНУ ЭЙГЕРУ

От: КУРТА ГРИНА

По поводу: проверок чувствительности человеческого организма к ПК-20 (тест № 2)

Результаты последнего теста ПК-20 удостоверяют, что от 4% до 5% испытуемых имеют аллергические кожные реакции. В их числе: легкое жжение, зуд, раздражение, сыпь, образование прыщей, аллергический дерматит. Кроме того, 1% пользовавшихся Восстановительным Кремом ПК-20, испытывали аллергический конъюнкгивит, а у одного из тестируемых была более злокачественная реакция, которая привела к слепоте на один глаз (Примечание: вероятно, мы сможем доказать, что испытуемый употреблял продукт неверно, вопреки данным ему инструкциям). Добавочные тесты доказали, что источник аллергических реакций — один из компонентов ПК-20. Я готов представить полный отчет в начале следующей недели.

Эмма вздрогнула, оглянулась. Весь кабинет был темен, кроме небольшого, освещенного напольной лампой пространства, где она стояла. Спокойствие казалось каким-то обманчивым. Это ошибка, подумала она снова. Я спрошу Брикса. Ничего не может быть дурного в ПК-20, он сказал, что все замечательно.

Не спрашивай Брикса, будто сказал кто-то внутри нее. Она застыла молча, опустив голову. Она любила Брикса, но как она может заговорить с ним об этом? Признаться, что прочла что-то из его стола, то, что ей не полагалось видеть, и услышать, как он скажет… что? Что может сказать Брикс?

Тихо было в этой безмолвной комнате. Эмма аккуратно закрыла папку. Джина, подумала она. Джина работает в лаборатории, я спрошу у нее.

Она выключила лампу и на цыпочках вышла, хотя и не понимала, зачем поступает именно так, тихо прикрыла за собой дверь.

— Думаю, что не дождусь, — сказала она секретарше Брикса, не останавливаясь по дороге к выходу. — В любом случае, ничего важного у меня не было. Я просто хотела поприветствовать его.

И она возвратилась обратно, в ту лабораторию, где фотографировалась, а затем прошла в соседнюю, где работала Джина.

Но было уже больше пяти, и Джина ушла.

— Могу ли я чем-то помочь? — спросил один из химиков.

Эмма покачала головой.

— Я оставлю записку. — Она написала, прося Джину позвонить ей, и положила листок на ее стол, а затем вышла наружу, к своей машине. Автомобиль еле полз по запруженной дороге. Эмма пыталась думать о том, что только что прочитала, но вместо этого думала о Бриксе и об их последней встрече, десять дней назад. Она была прекрасна, но и ужасна тоже.

Вначале все было прекрасно, они отправились в кино, которое она даже не запомнила, и он держал ее все время за руку, водя кругами пальцем по ее ладони, а ей казалось, что она сейчас растает на месте от желания. Потом они отправились к нему домой, и он медленно раздевал ее, возбуждая себя и ее, и она стала такой мокрой, что даже застыдилась. Но он усмехнулся, коснувшись ее, а потом положил на свою кровать и принялся ласкать все ее тело быстрыми, какими-то лижущими поцелуями. А затем, не сказав ни слова, он оказался внутри нее, и завершив свое действо, вдруг затих, тяжело давя ей на грудь, уткнувшись губами ей в щеку.

— Роскошная, фантастическая куколка, — сказал он. Эмма лежала тихо, желая, чтобы он снова был в ней, но уже медленно и нежно, чтобы она смогла насладиться по-своему, так же, как он. Но Брикс поднялся и принес в постель свой порошок и тонкую трубочку, которая искрилась на свету, и они прижались к спинке кровати, касаясь бедрами, ногами и плечами друг друга, и долго, медленно втягивали порошок глубоко внутрь.

Сколько бы раз она это ни делала, Эмма по-прежнему восхищалась, каким прекрасным делал порошок все вокруг. Брикс умел сделать для них все ясным и чудным, а остальное было неважно. Он обнял ее рукой и включил телевизор, и они сидели молча, глядя на экран. Звук был выключен, но цветовые пятна плясали так ослепительно в темной комнате, что Эмма была ими очарована. Они росли и сокращались, вспыхивали и угасали, казалось, они пели что-то высоким хором, и эти неслышные звуки отражались в голове. Она потянулась к Бриксу и поцеловала его, и хор разлился вокруг них, и пел, пока она не подумала, что не выдержит так много ощущений в одно время.

— Я люблю тебя, люблю тебя, — сказала она, приближая свои губы к его рту. — Пожалуйста, полюби меня.

— В любое время, — сказал он, и перетянул Эмму на себя и оказался внутри нее, прежде чем она успела сказать, что это совсем не то, что она имела в виду.

— Брикс, — начала она, но его руки уже ласкали ее грудь, и когда она нагнулась к нему, он обхватил соски губами и принялся играть с ними языком, так, что Эмма забыла обо всем остальном. На этот раз он позволил ей двигаться в ее темпе, пока не услышал, как она закричала, и тогда, обхватив её бедра, он задвигался в ней, пока не раздались сдавленные звуки, которые, как Эмма уже знала, означали, что он ею удовлетворен. Растянувшись на его мускулистом теле, она принялась целовать его легко и любовно. «Спасибо», — сказала она, и Брикс принял эту благодарность.

Они были все еще чуть-чуть возбуждены, когда он отвозил ее домой поздно ночью, и ее напугало то, с какой скоростью неслась машина по пустым улицам. Она сказала что-то (теперь она уже не могла вспомнить) вроде того, что не следует принимать кокаин, если собираешься потом вести машину. Он разъярился, и когда они были в нескольких кварталах от ее дома, вдруг резко затормозил, и протянув мимо нее руку, распахнул ее дверь. Он сидел спокойно, глядя впереди себя и ожидая, когда она выйдет.

— Брикс, ведь это не значит, что я тебе не доверяю, — сказала она тихо, напуганная его окаменевшим лицом. Она потянулась к нему и поцеловала в щеку, но когда попыталась добраться до губ, он отказался повернуться.

— Брикс, я люблю тебя, ты же знаешь это. Ты можешь делать все, что захочешь… — она начала плакать, беззвучно, потому что знала, как Брикс ненавидит ее рыдания. Наконец, она вышла из машины и встала рядом. Не глядя на нее, Брикс снова вытянул руку, захлопнул дверь и уехал, оставив ее одну на темной улице, где было лишь несколько освещенных окон, видных сквозь деревья с облетевшими листьями; по этим окнам она поняла, что почти добралась до дома.

Это было десять дней назад, и с тех пор он ей не звонил. Она рассчитывала увидеть его сегодня, после съемки. Она подумала, не ушел ли он из здания специально, еще в то время, когда она фотографировалась, чтобы избежать встречи. Может быть, она его больше никогда не увидит.

Она завернула за угол своей улицы и вдруг поняла, что ее всю трясет. Руки едва могли держать руль. Она с трудом завела машину на дорожку и в гараж, поставила рядом с машиной Клер и осталась сидеть, пытаясь успокоиться. Я в ужасной форме, подумала она. Мне нельзя в таком виде идти в дом.

Она подумала: что же с ней случилось? Она никогда не чувствовала себя такой беспомощной, как будто все вокруг стало слишком огромным, и она не может это выдержать, как будто что-то сейчас может случиться, и она умрет. Она заплакала и каждый раз вздрагивала, когда раздавался какой-нибудь незначительный шум, и настолько завела себя, что с трудом могла спокойно сидеть на месте. Единственный раз, когда ей было действительно прекрасно, это когда вместе с Бриксом она вдыхала кокаин. Я должна прекратить это, подумала она. Я не могу позволить, чтобы мама увидела меня такой.

Ваша беда в том, что вы разъединены — вы живете в одном доме, но не вместе.

Я не могу, подумала Эмма. Я не могу с ней поговорить, потому что боюсь глядеть на нее. Она увидит, что со мной что-то не так, она узнает, что я сплю с Бриксом. Она узнает про наркотики.

Она представила себе объятия Клер, как она прижимает ее к себе, и все ее тело пронзила боль. Я могла бы сесть к ней на колени, подумала она, и слезы снова закапали, когда она представила, как сворачивается у мамы на коленях калачиком, как ей тепло и безопасно в ее защищающих руках. Да, я этого хочу, так хочу. Но я не могу попросить ее, не могу ей ничего рассказать. Боже, зачем я родилась…

Я могу себя убить, подумала она. Закрыть дверь гаража, включить мотор и просто заснуть. Но мама и Ханна услышат, как закрывается дверь, они станут думать, где я, и придут посмотреть. «Прекрати», — сказала она громко. Ее голос прозвучал незнакомо, как будто принадлежал кому-то другому. Прекрати, прекрати немедленно, говорила она себе, ты ведешь себя, как напуганный ребенок. Прекрати рыдать и выть, тебе не нужна твоя мать, Брикс это сказал тебе. Ты взрослая, тебе нужна только ты сама.

Сзади на дорожку заехала машина. Она покосилась, чтобы разглядеть, кто за рулем. Из машины вышел высокий мужчина и встал с ней рядом, глядя на дом при свете фар, лившемся на дорожку. Он не кажется опасным, подумала Эмма, он милый. Он не был так красив, как Брикс, но держался прямее. Брикс, признала Эмма, слишком сутулится. Этот был старше, он был высок и худощав, с темными седеющими волосами, завивающимися на затылке и чуть взъерошенными ветром. На нем была только спортивная куртка, хотя становилось холодно, и в руках он держал портфель. Он увидел Эмму, зашел в гараж и нагнулся к открытому окну ее машины.

— Эмма Годдар? Я Алекс Джаррелл. — Он протянул руку, и Эмма поздоровалась с ним через окно. — Извините, кажется, я выбрал неподходящее время, — сказал он, заметив полоски от слез у нее на щеках. — Я могу зайти завтра.

— Нет, нет, ничего, — сказала она, подумав о том, как было мило с его стороны так сказать. — Откуда вы знаете мое имя?

— Я читал о вас и вашей матери, и однажды виделся с ней на вечеринке в Стэмфорде. Она дома?

— Машина здесь, так что думаю — да, — Эмма открыла дверцу и Алекс чуть отступил. — Вероятно, она дома. А что вы хотите?

— Репортаж для журнала. Я писатель, и «Венити Фэйр» хочетг чтобы я написал большую статью о вас обеих.. Я просто хотел договориться о времени, когда мне прийти, и поговорить с вами.

Эмма покачала головой.

— Не со мной. Лотерею выиграла мама, а не я. Держу пари, что вам сказали писать о ней, а обо мне и не упоминали.

Он улыбнулся:

— Вы правы. Они не упоминали. Но я пишу, что хочу. А из того, что я прочел, мне показалось, что вы настолько близки, что оставить вас без внимания я не могу.

Эмма покраснела:

— Сюда, пожалуйста, — сказала она и открыла дверь в коридор, который вел на кухню. Ханна и Клер сидели за столом у окна — Клер рисовала в большом альбоме, а Ханна чистила яблоки и говорила. Эмма остановилась в дверях, Алекс — за ее спиной. Она услышала, как он вздохнул, увидев ее мать, но не обратила на это внимания, слезы снова появились у нее на глазах, потому что здесь было так хорошо. Здесь было так светло, тепло, уютно посреди ноябрьского холода, на плите стояла дымящаяся кастрюля, и дразнящий запах супа и хлеба наполнял воздух. Эмма зашла, позабыв об Алексе, едва заметив Ханну. «Привет», — сказала она и села рядом с матерью… Но Клер, подняв брови, смотрела мимо нее.

— Ох, — сказала Эмма. — Это Алекс… а…

— Джаррелл, — сказал Алекс, подошел и протянул руку. — Мы встречались, — сказал он Клер. — На вечере в Стэмфорде.

— Я помню. — Она пожала его руку и представила Ханну. — Но я не понимаю… — Она поглядела на Эмму.

— Я встретил Эмму снаружи и сказал ей, что только хочу договориться о времени интервью с вами. Меня попросили написать статью о вас в «Венити Фэйр». Извините, что я ворвался без предупреждения, но я как раз возвращался в Нью-Йорк и подумал, что просто зайду. Если мы можем сразу договориться, я тут же и уйду.

— Вы работаете на «Венити Фэйр»? — спросила Клер.

— Нет, я работаю сам по себе. Иногда пишу во многие журналы.

— И вы хотите написать обо мне и лотерее? Ведь это было в прошлом мае.

— И статью не опубликуют до будущего апреля или мая. На самом деле, меня интересует не сам ваш выигрыш в лотерею — меня интересует, как богатство изменило ваш образ жизни, что вы теперь чувствуете, как деньги вообще влияют на нас всех, как вы уравновесили ту жизнь, что у вас была, с этой, новой, когда для вас впервые все двери открылись.

Клер поглядела на него с интересом:

— Это люди в журнале сказали вам об открытых дверях?

— Нет, это я сам. А что?

— Просто я именно так и думала о всем этом. Но мне не кажется… — она умолкла и поглядела сначала на Эмму, потом на Ханну.

— Послушайте, это будет настолько личным, насколько вы захотите, — сказал Алекс. — Вы все решаете. Я не буду ничего выведывать и не буду злоупотреблять вашим доверием. Это я обещаю.

— А что получит от этого Клер? — спросила Ханна.

— Известность. Это почти все. Мне заплатят и мое имя будет в журнале, то же самое — у фотографа, журнал продаст больше экземпляров — по крайней мере, они так надеются. Многие люди добиваются известности, — сказал он Клер. — Если вы из их числа, то для вас это отличный способ. Если нет…

Клер все еще заинтересованно смотрела на него. — Вы думаете, что нет.

— Я не имею права думать так или иначе. — Он улыбнулся широкой улыбкой, которая смягчила резкие линии его скул и подбородка. — Но мне кажется, что вы за популярностью не гонитесь.

Эмма посмотрела, как они смотрят друг на друга и почувствовала какую-то искорку возбуждения. Они друг другу нравятся. Ее мать не обращала внимания на других мужчин с тех пор, как встретилась в Квентином. Но если ей нравится Алекс и она собирается узнать его лучше, то, может быть, когда-нибудь она решит, что можно расстаться с Квентином. В конце концов, поймет же она когда-то, что он не так уж хорош — Брикс это понял, и мать поймет, со временем — и тогда все станет намного лучше. Эмма слегка повеселела. Все становится лучше, если чуть-чуть подождать.

Она взглянула на Ханну и увидела, что та задумчиво смотрит на Клер, почти как будто что-то замышляет. Ханна со мной согласна, решила Эмма, и ее возбуждение возросло, она тоже хочет, чтобы мать разошлась с Квентином. И она может для этого кое-что сделать: мама ее слушает.

— Почему бы вам не поужинать с нами? — спросила она внезапно. — Вы можете начать свое интервью прямо сейчас.

Ханна и Алекс удивились, а Клер нахмурилась. Но Алекс покачал головой.

— Спасибо, я бы с радостью, но мне надо в Нью-Йорк. В другой раз я с удовольствием приму ваше приглашение. — Он достал маленький блокнот из кармана пиджака. — Вы можете назначить время? — спросил он Клер. — Я думаю, статья выйдет хорошая, мне очень нравится ею заниматься. Обещаю, что вы ничем в ней не будете смущены или обижены.

— Как вы можете это обещать? — спросила Клер. — Я думаю, журналисты пишут статьи независимо от чувств их героев. Куда приведет история, так и пишут.

— Я не думаю, что ваша история приведет к мрачным болотам или темным аллеям, — сказал он, улыбаясь ей. — Если я ошибусь, вы сможете в любой момент исправить.

— Это великодушно, — сказала Клер. — Я думаю, что посмотрю, что вы напишете.

Его улыбка стала шире:

— Хорошо. Мы, можем начать завтра?

— О… Что ж, почему нет? Я работаю, но если вы придете в три… нет, лучше в четыре. Тогда у нас впереди будет почти весь день.

— Вы работаете?

— Мы поговорим об этом завтра.

— Тогда — в четыре. — Он убрал свой блокнот.

— Вы не записали, — напомнила Эмма.

— Я не забуду. — Он протянул Клер визитную карточку. — Позвоните мне, если захотите что-нибудь изменить. Если нет, то я буду у вас в четыре. Эмма, благодарю вас, за то что привели меня в дом. Ханна, я надеюсь поговорить и с вами.

— С удовольствием, — легко сказала Ханна.

Эмма поглядела, как Клер проводила Алекса до дверей и закрыла их за ним.

— Он милый.

— Я думаю, что он честный, — сказала Ханна, и Эмма поняла, что в ее устах это высшая похвала кому-либо.

— Разве не здорово, что все еще продолжает происходить что-то новое? — спросила Эмма у Клер.

— Это только интервью, — заметила Клер. — Ты же не забыла все те дни, и других журналистов, помнишь, в мае? Этот может быть, немного иной, но все они сводятся к одинаковым вопросам и ответам.

— Этот может быть совсем иной, — сказала Эмма упрямо. — Откуда ты знаешь?

— Ты можешь рассказать ему о.своей работе, — сказала Ханна. — А Эмма — о съемках. Вы, может быть, и не хотите известности, но, держу пари, что вашему другу Квентину она нужна. И побольше.

Зазвонил телефон, и Эмма бросилась к трубке. Когда она вернулась, то просто танцевала:

— Это был Брикс: его друг устраивает завтра вечеринку в Хилтоне, в Нью-Йорке. Танцы и всякие известные певцы. И мы там останемся на ночь. — Она поглядела на Клер, давая ей слово.

— Лучше было бы, если бы ты ночевала дома, — сказала Клер, немного подумав, — но, вероятно, это безопасней, чем ехать обратно поздно. — Она помялась. — Эмма, ты счастлива с ним?

Ты просто подойди к ней как-нибудь и скажи: «У меня проблемы, ма, и я хотела бы о них поговорить».

Я не могу, подумала Эмма отчаянно. Не могу. Не могу.

— Конечно, — сказала она, и слова полились рекой: — Он замечательный. Я его люблю. И я люблю сниматься и никогда не была так счастлива. — Она расслышала легкую дрожь в своем голосе, и скрытый вызов, но ничего не могла с этим поделать. — А мы ужинать будем?

— Как замечательно, что ты хоть изредка хочешь есть, — сказала радостно Ханна, и ее голос заполнил пустое место, оставшееся после слов Эммы. — И я хочу слышать о сегодняшних съемках, что это было — в лаборатории, и что фотограф — как его имя? — Толлент? Забавное имя — какие позы он тебе придумал, и что на тебе было одето, все-все. Может быть, Алекс введет это в свою статью и ты станешь знаменитой моделью гораздо раньше, чем ожидаешь. А если ты собираешься рассказывать о своей работе, Клер, то говори только о себе, незачем впутывать сюда Квентина, ты ведь сама все делаешь. И как замечательно, что мы познакомимся с Алексом: кажется, он здорово отличается от тех газетчиков, которых мы встречали раньше. — Она перенесла миску с очищенными и нарезанными яблоками на стойку у плиты, где ждали коржи для пирога. — Господи Боже, как изумительно, что у нас много причин предвкушать завтрашний день.

ГЛАВА 10

Алекс поставил крошечный диктофон на подлокотник кресла.

— Надеюсь, вы не против, — сказал он Клер. — Мне не нравится что-то записывать, когда я беседую. — Он откинулся в кресле и огляделся. — Какая чудесная комната.

— Да, не правда ли? — сказала Клер. — Она была переделана для того, чтобы я могла работать дома. Это самый лучший кабинет из тех, что у меня был. На самом деле, это вообще мой единственный кабинет: раньше ничего такого не было. Хотите кофе? Или чаю?

— Кофе. Спасибо. А как же у вас не было кабинета раньше?

— Никто мне не предлагал, а сама себе я такого позволить не могла. — Она открыла белую дверцу; за ней обнаружился белый стенной шкаф с раковиной, холодильником под стойкой и двумя горелками. — Когда я работала в «Дэнбери Грэфикс», то сидела в комнате, где находилось еще двадцать четыре человека — двадцать пять чертежных столов стояли в линию, край к краю — дома я устраивалась за обеденным столом или с блокнотом на коленях. — Она наполнила две чашки кофе из серебряного термоса. А теперь у меня отличный кабинет в «Эйгер Лэбс», но все-таки — это не личная мастерская.

Алекс посмотрел, как Клер укладывала на бело-голубую расписную фарфоровую тарелку грозди красного винограда. На ней были белые джинсы и темно-красный свитер с высоким горлом, волосы удерживались сзади красной лентой, а за ухом спрятался карандаш. Ее красота теперь не была той мягкой, что он запомнил с предыдущего дня, когда видел ее на кухне — здесь, на своем рабочем месте, она казалась порезче, и Алекс теперь разглядел то, — что раньше от него ускользнуло: четкие линии ее выдающихся скул, ровный изгиб челюсти, большой рот и прямые брови, смышленые искорки в глазах. Милая женщина, подумал Алекс, и ощутил, глядя на нее, такое же удовольствие, какое получал разглядывая изящную картину.

Да и вся комната ему нравилась. Все в ней выдавало изумительное чувство цвета и масштаба у хозяйки. Мастерская была большая, квадратная, из мебели — белая кушетка и два белых кресла, стоявшие близко к гранитному кофейному столику на ковре «Азери» с размашистым фольклорным рисунком. Два чертержных стола находились у пустого окна, рядом с каждым стоял передвижной ящик с разными художественными принадлежностями, полки на стене были заставлены книгами и журналами, маленькими скульптурами, африканскими корзинками, глиняными вазами и серебряными подсвечниками, явно устроенными наугад в промежутках среди книг, но выглядевшими точно на своих местах. Абстрактные картины и рекламные афиши в рамах были развешены на стенах и ярко освещены, как и все в комнате, таким количеством ламп, которого Алекс больше нигде не видел. Лампы стояли на всех столах, на полу, висели на стенах и потолке, а лампы с гнущимися ножками были прикреплены к кульманам, и каждая была включена, заполняя светом все углы комнаты, в пику ноябрьской темени за окном.

Клер увидела, как он оглядывается:

— Я не люблю темных комнат, — сказала она, а потом усмехнулась. — Хотя это понятно и так.

— Но не совсем понятно, как вам это удалось. — Он обвел рукой всю комнату. — Я пытался, но мне и в голову не приходило, что можно создать столь всеохватывающий свет.

— Спасибо. Мне нравится это слово. А где вы пытались?

— Да, в этом-то и проблема. То, где я живу в Нью-Йорке называют односпальной квартирой. Вы бы ее назвали вариацией на тему стенного шкафа. Ну, конечно, гостиная-столовая-кабинет не так уж плаха, а спальня настолько велика, что в ней свободно размещается двуспальная кровать и один стул, а кухня устроена как камбуз для человека, у которого никогда не возникало стремления стать поваром. Я пытался держать как можно меньше мебели, чтобы оставалось ощущение пространства — это не так сложно, если учесть, что все набиралось с различных распродаж в Нью-Джерси. А где у вас были темные комнаты, которые вам так не нравятся?

— В нашей квартире, до того, как мы купили этот дом.

— В той самой, где вам хватало места усесться с блокнотом на коленях?

— Да, но она была не только маленькая, но и темная. Квартира, собственно, была нижней частью двухэтажной, в одном из этих старых домов Главной Улицы в Дэнбери, которые делят на четыре — нам досталась половина от такой четверти. Дом выходит сторонами к аллее и улице, но наши окна были слишком малы и выходили на север. Мы никогда не видели солнца. А вы жили в Нью-Джерси?

— Да. — Клер ничего не сказала, ожидая продолжения, и он проговорил: — Я жил там с женой и сыном. Моя жена умерла, и я переехал в Нью-Йорк.

— Вместе с сыном?

— Я привез его в Нью-Йорк, но он живет у сестры и ее мужа, в нескольких кварталах от меня. Я продал дом и все, что было в нем: не мог ничего видеть. — Он резко шевельнулся и сшиб диктофон на пол. — Если есть Бог — покровитель писателей, то он или она напоминают мне, что я здесь для работы. Расскажите мне о темной квартире и о вашем путешествии оттуда в этот прекрасный дом.

Клер улыбнулась.

— Это действительно было как путешествие. Но оно продолжает изменять направление. Или пункт назначения. Я понятия даже не имею, куда оно приведет. Куда я приду. — Ее брови удивленно поднялись. — Не знаю, зачем я это сказала. Это не то, что я хотела бы видеть в статье.

— Тогда мы не станем это использовать, — просто сказал Алекс. — А ваша работа в «Эйгер Лэбс» — тоже часть путешествия?

— Вероятно. Извините, что говорю так неясно, но столь много всего происходит, что сложно найти центр. — Она помолчала. Алекс, расслабившись, откинулся в кресле и не торопил ее. — Думаю, мне всегда раньше казалось, что деньги помогут найти этот центр: как только я стану богата, то смогу устроить свою жизнь вокруг чего-то, что, как думала, самое важное, что с деньгами можно купить, прежде всего, время, на то, чтобы осмотреться и расставить все в каком-то порядке, по значимости, а потом уже в этом найти удовольствие. Организовать, спланировать, а потом уж — зажить в радости. По-настоящему, следуя своим собственным ощущениям и желаниям. И в каком-то смысле мне это удалось. Но все чуть портится другими вещами. Все оказалось не так просто.

— Вы хотите сказать: не просто контролировать. Она снова поглядела на него удивленно:

— Да, именно так. Я думала, что после времени, деньги прежде всего дают возможность контролировать. И на самом деле, сейчас у меня для этого больше возможностей, чем было раньше, по крайней мере, большую часть жизни. — Она принесла серебряный термос, из которого разлила кофе в их чашки. — Я купила дом через полчаса после того, как впервые увидела его, и мы съехали с квартиры, как только смогли накупить мебели. Но даже теперь я не до конца верю, что он принадлежит мне; я просыпаюсь и думаю: как прекрасно, что я здесь, что я совершила этот скачок… от того, чем я была до того, чем стала теперь.

— А то, чем вы стали теперь, отличается от того, чем вы были?

Она задумчиво посмотрела на него:

— Не знаю. Надеюсь, нет. Но думаю я теперь по-иному, и Эмма тоже — это заметно по тому, как мы обсуждаем то, что будем делать и что хотим… Не знаю. Мне надо об этом подумать.

— Ну, к этому мы еще вернемся, — сказал Алекс, хотя это и было то, что его больше всего интересовало для статьи, единственная причина, по которой он согласился писать ее, без того казавшуюся весьма поверхностной по своей теме. — А какие перемены произошли за то время, что вы купили дом?

— Ну, эта комната, например. Остальная часть дома была прекрасна, но мастерской здесь не было, и я решила устроить себе такое место, о котором всегда мечтала. Невероятно, что я и вправду смогла сделать все, как только захотела: едва решив, я позвонила подрядчику — и готово. Я даже не задумывалась о том, смогу ли себе такое позволить, и не стоит ли отказаться от хотя бы одной из идей, потому что они были слишком дороги — я просто сделала это. Но это не имеет отношения к тому контролю — построить жизнь вокруг самых важных вещей, этр имеет отношение только к трате денег. В чем я стала весьма хороша.

— Вам приходилось учиться их тратить?

— Да, но это происходило изумительно легко.

— Просто тратя?

— Большей частью. Но существует целое искусство тратить деньги, получая самое лучшее, и я не уверена, что сама могу с этим справиться. Мне потребовалась помощь экспертов, нескольких женщин, с которыми я познакомилась, которые указали мне такие пути трат, о которых я даже не подозревала.

— Я надеюсь, что это весело. Она улыбнулась:

— Очень весело. Чаще всего это выглядит как игра.

Каждый раз, когда вы тратите деньги, вы выигрываете. И вы всегда выигрываете — это сильное чувство. Раньше я как будто не замечала все то, что прочитывала о путешествиях, концертах или театрах и совсем по-другому взирала на витрины магазинов, особенно под Рождество, когда все становилось так дорого, все сходили с ума от мысли, что если ты не покупаешь без устали, то, значит, ты недостойный человек, или плохой родитель или ненормальный и все такое. Во всяком случае, я справлялась, потому что для меня все было недостижимо, просто не имело отношения к моей жизни, всех этих вещей словно и не существовало. Но вдруг они все появились, и все ждут меня.

— Совсем настоящие и под рукой.

— Да. Почти так я и подумала в первый раз: так близко, что можно коснуться. Это было странно: я не могла остановиться.

— Как будто загипнотизированная. Клер глянула на него:

— Это и есть гипноз. Как наркотики, полагаю.

— Вы полагаете. Но не знаете?

— Нет. Никогда их не пробовала.

— Вы были настолько не любопытны?

— Нет, чуть-чуть я об этом думала, но не знала, как это на мне отразится, и беспокоилась за Эмму. Я была всем, что у нее было, и я не хотела рисковать стать кем-то не на все время для нее. Мне казалось, что если я никогда не буду ими пользоваться, то у меня будет право требовать того же и от нее. Но все мои друзья пробовали, и когда рассказывали о своих ощущениях, мне казалось, что похоже на то, когда у вас есть деньги. Теряется перспектива, теряется ясность в определении вещей, которые не имеют четких границ, таких, как цена. Все вокруг изменяется, становится больше, ярче и желаннее, чем раньше. Как будто у всего, что вы видите, появляются руки, пальцы, и все это манит, соблазняет, и нет никаких явных причин отказываться. Не знаю, насколько все это понятно… Вы сказали: «под рукой», как будто понимаете. С вами происходило нечто подобное?

— Ничего — так же, как у вас. Просто было время, когда я писал и получал за это много денег и тратил их легко и счастливо, но все это в прошлом.

— Вы писали для журналов?

— Нет, на этом много денег не заработаешь.

Слишком много людей охотно работают за гроши, только бы их опубликовали, поэтому цены ничтожно маленькие для всех. Я получал больше многих, но все равно это было не то, что может вас впечатлить. А когда-то я писал романы.;

— О, — сказала вдруг Клер. — А. Н. Джаррелл. Это вы? Так вот вы кто? Я могла бы догадаться. Я ведь читала ваши книги — они прекрасны. Никто больше не пишет так хорошо про семейные проблемы, и про то, как мы используем свое прошлое, как мы учимся… Так вот вы кто?

Он кивнул: — Но я только хочу сказать…

— А я гадала, почему не видно вашей новой книги — уже… сколько же лет?

— Пять. Но я только хочу сказать, что у меня никогда не было вашего опыта обращения с деньгами — и также у большинства, об этом-то мы и говорим — потому что почти никому не удавалось выиграть сумму, даже близкую к той, которую выиграли вы.

— Но я не получаю ее сразу, — сказала Клер, защищаясь.

— Даже если бы и всю сразу — ничего ужасного в этом нет. Я вас не упрекал. Вы всегда так отзываетесь? Выгибаете спину, когда кто-то заговорит о том, сколько вы выиграли?

— Конечно, нет. Ну, не знаю. Надеюсь, нет. Я этого не стыжусь.

— Нет? Это честно?

— Я этого не стыжусь, — сказала Клер горячо. Но затем она вспомнила, как мучилась, думая, что она вовсе не заработала эти шестьдесят миллионов долларов, что она даже не унаследовала их — она просто купила билет.

— Я не знаю, — повторила она тихо. — А вы бы на моем месте стыдились?

— Ничуть.

— Почему?

— Потому что нам всегда следует быть благодарными удаче — удачи не так уж много в этом мире, а многие из нас время от времени ее заслуживают. Вы получили больше остальных, но почему нет? Вы хороший человек, почему вам не должно повезти? Кроме того, вы не стянули свой выигрыш у кого-то из-под носа, вы не выманивали у стариков их сбережения, и не грабили пенсионный фонд рабочих, не разоряли маленькие компании, и не увольняли невинных служащих, воруя из их пособия, вы играли по правилам и выиграли. Так чего вам стыдиться? Клер засмеялась:

— Нечего. Благодарю вас. Я это запомню. А почему вы не писали книг пять лет?

— Не знаю. Я просто прекратил это. Не было ни желания, ни мотивации для писания, к тому же, куча сил уходит на проталкивание книги.

— Но что-то, должно быть, случилось.

Алекс наклонился вперед и наполнил их чашки кофе из термоса:

— Вы как раз говорили о потере контроля. Это случается с нами со всеми.

У него умерла жена. Он-потерял семью и дом. Пять лет назад? Наверное.

— Но вы говорили о контроле над событиями — так, чтобы суметь организовать свою жизнь, — сказал Алекс прежде, чем она успела бы заинтересоваться его прошлым. — А что не подчиняется вашему контролю?

— О, много чего. Слишком много, мне кажется. По крайней мере, так иногда кажется. — Она протянула руку и отломила маленькую кисточку винограда, подержала ее в руке. Упругие шарики были холодные и гладкие, пышущие зрелостью, сочные и прекрасные. Она никогда не покупала меньше, чем теперь. Но она не могла контролировать то, что происходит с Эммой, и она уже начинала волноваться, как бы удержать под контролем происходящее между ней и Квентином. И все это не касалось Алекса Джаррелла. Но молчание затягивалось, и она принялась придумывать способ сменить тему.

— Я надеялся, что Эмма будет сегодня, — сказала он, и Клер бросила на него быстрый взгляд.

— А вы вчера много с ней говорили, перед тем, как она привела вас в дом?

— Да нет, чуть-чуть.

Клер подождала, не скажет ли он, что Эмма плакала. Это было так заметно: дорожки от слез на щеках, красные глаза, дрожь в голосе. Но Алекс ничего не сказал, предоставляя Клер умалчивать обо всем, о чем она не желает говорить.

— Вы очень хороший человек, — сказала она спокойно. — Эммы сейчас нет, думаю, она отправилась по магазинам. Она должна вернуться к шести.

— Что ж, тогда я позвоню ей, если можно: я хотел бы с ней поговорить.

Конечно, это ему нужно, подумала Клер. Потому что это не просто приятная беседа, а интервью. У него есть цель. Почему-то ей стало неприятно. На какое-то время она позабыла, что он собирает сведения о них: ей показалось, что она ему понравилась, и он ее понимает. Но все, что он говорит, не имеет отношения к его чувствам. Ему нужно написать статью, и его стиль сбора информации, видимо, такой — небрежный, в форме беседы, в отличие от других репортеров, которые тогда, в мае, выпаливали свои вопросы для статьи о ней. Алекс Джаррелл, романист, журналист, репортер, просто должен быть таким сердечным и вдумчивым, как просто хороший человек, и со всеми: это его работа.

Она встала:

— Думаю, мы разобрались со всем, что вам было нужно.

— Не совсем. — Тут щелкнул его диктофон. — Одна сторона кассеты; это только начало. — Он встал тоже. — Я сделал что-то, отчего вам стало неловко?

— Нет, вы все делали хорошо. Я просто забыла, что это интервью.

— Я тоже. Правда, я ужасно боюсь, что когда вернусь к себе, и прокручу кассету, то услышу, что я слишком много рассуждаю о себе.

Клер улыбнулась. Он на самом деле милый человек:

— А какие у вас еще вопросы?

— Самые основные: об этом доме и всем остальном, что вы сделали для того, чтобы жить иначе, чем вы жили до лотереи. Я не имею в виду покупку машин или шуб, хотя это тоже подходит, я имею в виду — иной стиль жизни. Вроде тех экспертов, которых вы упоминали, женщин, которые помогали вам овладевать искусством хождения за покупками; я уверен, что когда у вас не было денег, вы их не знали, или, по крайней мере, особенно с ними не общались. Организация вашей жизни, вы ведь так говорили. И потом я хотел бы поговорить о вашем возвращении к работе. Что это для вас теперь, когда зарплата вам не нужна, и изменилась ли ваша работа с обладанием деньгами, стала ли свободней, может быть, или более рисковой, или, может быть — ни тем, ни другим. И я хотел бы узнать, какие у вас проблемы с контролем, но если вы не настроены говорить об этом, мы не будем. И я думаю, что то, что я на самом деле хочу — это вернуться к вопросу, который я задал раньше: тот ли вы человек, что были прежде? Я хотел бы знать, кого вы теперь видите, глядя в зеркало. Клер долго смотрела на него.

— Того, кто теперь, глядя в зеркало, чувствует себя уверенно. — Она взглянула на диктофон. — Он выключен.

— Я не забуду того, что вы только что сказали, но я хотел бы поговорить и о всех остальных своих вопросах со включенным диктофоном. Завтра это возможно?

— Да.

— Утром? Я хотел бы разглядеть дом при дневном свете. В десять, если вам это подойдет.

— Да, — повторила она.

Они спустились вместе, и Клер открыла входную дверь. Алекс надел свою кожаную куртку; она была потертой и поблекшей, с замшевыми заплатками на локтях. — Спасибо за нашу беседу, — сказал он. — Мне было очень приятно.

— Мне тоже. — Их руки ненадолго встретились, а затем Клер проследила, как он большими шагами пошел к машине.

— Ну, о чем бы вы там ни говорили, ему это понравилось, — сказала Ханна, подходя сзади. — Он не был так весел вчера.

— Весел? — Клер закрыла дверь. — Я не заметила.

— Ладно, а что ты о нем думаешь?

— Я думаю, что он самый интересный мужчина, которого я встречала.

— Боже. Самый интересный? Это очень волнующе.

— Нет, Ханна, он просто интересный человек и все. «Интересный» совсем не означает — роман.

— Означает, и гораздо чаще, чем ты думаешь. Он определенно произвел на тебя впечатление. А интервью как прошло?

— Весьма необычно. Мы, кажется, много времени просто проболтали, ни на чем надолго не концентрируя внимания. Думаю, завтра будет по-другому.

— Завтра? Еще раз?

— Я не думаю, что его вопросы вообще могут прекратиться. Просто надеюсь, что у него определенные сроки.

Ханна хихикнула и направилась на кухню:

— Форрест привез свежую форель, которую он выловил в Монтане. Эмма придет?

— Она сказала, что вернется в шесть.

— Тогда она отведает форели и печеного картофеля, — Ханна чистила маленькие красные картофелины и промурлыкала несколько тактов, потом прочистила горло и спела еще чуть-чуть. — Клер, — сказала она наконец. — У меня к тебе есть просьба. Не могла бы ты мне одолжить денег?

— Одолжить? Я дам тебе сколько ты хочешь и так, ты же знаешь.

— Ты думаешь, я не смогу их вернуть. Но я смогу и верну. С процентами. Мне будет приятней, если я возьму именно в долг.

Клер чуть нахмурилась:

— А сколько тебе нужно? Ханна вздохнула:

— Двадцать пять тысяч долларов. Клер уставилась на нее:

— Ханна, а что… — Она прервалась. У нее нет права выяснять у Ханны, на что ей деньги. Она никогда не говорила о долгах, но, вероятно, просто стыдилась, а теперь больше не может выдержать этого. Но как она собирается возвращать их? Похоже на то, что она помогает кому-то другому. Одному из друзей, с которыми она познакомилась во время путешествий по городу, в бакалейной лавке, на фермерском рынке, в рыбном, в аптеке. Она всегда рассказывала о знакомствах — такое ощущение, намеренно сообщая о своих встречах.

— Конечно, — сказала Клер. — Я сегодня же выпишу тебе чек.

— О, ты чудная, — Ханна пересекла кухню, чтобы обнять Клер, и только когда она двинулась, Клер осознала, насколько она напряженно стояла у стойки, ожидая, затаив дыхание. Она продолжила скрести картофель, а когда разрезала его на половинки, открылась дверь из гаража.

— Привет, — запыхавшись, сказала Эмма. Она водрузила одежную сумку от Симоны на кухонный стол.

— Я нашла шубу. Не самую лучшую, но все же неплохую, и, так как становилось уже поздно, я ее купила.

— А почему бы нам не съездить в Нью-Йорк и подыскать именно то, что ты хочешь? — спросила Клер. — Нам, кажется, было очень неплохо ходить по магазинам вместе.

Эмма опустила глаза:

— Знаю. Но у меня просто нет столько времени. — Ты что, замерзла? — спросила Ханна. — Как будто дрожишь.

— Со мной все в порядке, почему вы все время спрашиваете, как я? — спросила Эмма сердито. — И кстати, он здесь был? Парень от журнала? Алекс?

— Да, — сказала Клер. — Он сказал, что хочет…

— Я думала, вы пригласите его остаться на ужин.

— Нет, с какой стати? Эмма, он журналист, который пишет статью и берет у меня интервью. Вот и все. Он сказал, что хочет и с тобой побеседовать. Он весьма сожалел, что тебя не было.

— О, ладно, это неважно. Мне ему нечего рассказывать. Но он ведь тебе понравился?

— Да, очень. Он из тех, кто нравится. Интересный человек. Он будет здесь завтра в десять, ты сможешь с ним поговорить?

— Он снова придет? Он придет к завтраку?

— Эмма, что у тебя за страсть — кормить людей? — спросила Ханна.

Эмма покраснела:

— Это ведь способ с ними познакомиться. Мама всегда говорит, что сесть за стол — это наилучший способ по-настоящему поболтать с кем-то.

— Он профессиональный интервьюер, — сказала Клер, — и он делает свое дело прекрасно и без еды. Так ты поговоришь с ним завтра?

— Полагаю, да, если он так хочет. Мне нужно идти: я еду на ужин.

— Ты не говорила о своем сегодняшнем свидании, — заметила Клер.

— Ну да. То есть — не говорила, у меня встреча с подругой. Мы просто пойдем поужинаем в Уэстпорте, а потом я вернусь. Рано.

— А у нас свежая форель, — сказала Ханна. — Только утром поймали.

— Ну, ты можепгь ее заморозить. Я поем после.

— Тогда она не будет свежей. Эмма пожала плечами:

— Ладно, пока.

Она развернулась и возвратилась в гараж. Я с ними даже не поговорила нормально, подумала она. Надо было сесть и поболтать хоть немного, я вела себя как-то недружелюбно. Она забралась в машину и выехала из гаража. Я все время простояла в дверях, готовая убежать. Она двинулась по узкой улице, и фары освещали маленькие кучки опавших листьев, встревоженных машиной. Не то, чтобы она считала свой дом тюрьмой, просто казалось, что все за последние дни как-то сжалось, и ей всегда хотелось двигаться, уйти из него, что бы она ни делала. Но только с Бриксом. Она даже представить себе не могла — что она захочет уйти от Брикса.

Она оставила машину перед ресторанчиком с белыми занавесками и клетчатыми красно-белыми скатертями и там увидела Джину, поджидавшую ее в закутке.

— Ты выглядишь прекрасно, как всегда, и я рада тебя видеть, сказала Джина, целуя ее. Она тронула Эмму за щеку:

— Ты слишком горячая, не простудилась ли?

— Нет! Ох, извини. Просто ты спрашиваешь, как Ханна. Меня все время допрашивают, как я себя чувствую.

— Ну, и как ты себя чувствуешь?

— Отлично. Я не знаю, почему у всех возникает охота спрашивать. Я — отлично.

Джина оглядела ее повнимательней.

— Солнышко, а что ты такое принимала совсем недавно?

Эмма на секунду ужаснулась:

— Что? Принимала? О чем ты?

— Ты прекрасно понимаешь — что ты пробовала? Травку? Кокаин? Вероятно, кокаин. И много?

Эмма утавилась на нее, оцепенев. Если Джина это заметила, то и любой может. Например, мать. Ее мать так гордилась тем, что она ни разу не связывалась с наркотиками в школе. Ей нравилось, что мать этим гордится.

— А что со мной не так? — прошептала она Джине. — Я как-то необычно выгляжу?

— Ты заведена, как пружина, вот как ты выглядишь, и ты не сконцентрирована — погляди на себя, ты смотришь не на меня, а куда-то мимо, и, держу пари, ты раздумываешь еще о десятке разных вещей кроме того, что я тебе говорю. Ты в последнее время постоянно на взводе, а я знаю, что это такое, сама через все это прошла. Так ты много принимаешь?

У Эммы поникла голова. — Не очень много. Только когда я… Понемногу, время от времени.

— Когда ты с Бриксом. Верно? И когда еще? Давай, говори, Эмма, ты ведь с ним не часто видишься.

— Только по чуть-чуть иногда. Он дал мне немного от нервов. И это помогает, когда я голодна. Ты понимаешь, иногда, когда я волнуюсь из-за Брикса или еще из-за чего-нибудь, мне ужасно хочется есть, или когда я часами работаю, а потом работа вдруг прекращается, я просто с голоду помираю, но не могу объедаться, а то наберу вес, понимаешь. А Брикс сказал мне, что если я потолстею, то больше им не буду нужна — они меня бросят и найдут другую модель. А если я принимаю кокаин — чуть-чуть, много не нужно — то больше не хочу есть, и чувствую себя отлично. — Она подняла глаза. — А мама знает?

— Не знаю. Думаю, что нет. И я ей не расскажу, если ты меня об этом просишь.

Дыхание вырвалось из горла Эммы каким-то полувздохом:

— Не говори ей. Пожалуйста.

— Я хотела бы, чтобы ты сама ей сказала, Эмма. Я хотела бы, чтобы ты поговорила с ней обо всем, что тебя тревожит.

Эмма потрясла головой:

— А я и не знала, что ты тоже пробовала, — сказала она через некоторое время.

— Кокаин и много чего другого. Я проэксперимен-тировала со значительным количеством всяких веществ, когда была в твоем возрасте, и постарше. Это было чем-то самим собой разумеющимся: все пробовали, и я не хотела отстать. И должна сказать, что многие наркотики давали потрясающе приятные ощущения, по крайней мере, некоторые. Но ненадолго. Это тупик, Эмма, вот почему я бросила. Наркотики не делают жизнь легче или лучше надолго, все, что они делают — это заставляют тебя хотеть их еще. На твоем месте я бы прекратила этим заниматься.

— Да, но ведь ты принимала их несколько лет, а теперь в порядке.

Джина вздохнула. Она взглянула на подошедшего официанта:

— Два стакана кьянти, две порции спагетти, два домашних салата с маслом и уксусом. Пойдет? — спросила она у Эммы.

— Отлично. Я на самом деле не очень голодна.

— Да уж. Спорю, что ты теперь никогда не будешь голодна.

Эмма пожала плечами.

— И ты не берешь уроки верховой езды, хотя твоя мать очень хотела этого.

— Это она тебе так сказала?

— Нет, Роз. Подруга твоей матери, дама, у которой есть лдшади. Я была у нее много раз, ездила и помогала. Это роскошное место, Эмма, маленький кусочек рая, и Роз — очень своеобразная женщина. Тебе понравится, если ты попробуешь.

— У меня нет времени. Может быть, я попробую позже, когда времени будет больше.

Некоторое время они молчали.

— Ну, а что насчет моего другого доброго совета? Ты можешь сказать своему любовнику, что решила больше не принимать кокаин?

— Ему нравится нюхать кокаин вместе со мной. Ему вообще нравится делать что-то вместе.

— Конечно, — Джина подняла стакан вина, который поставил перед ней официант и отпила. — Ладно, так зачем мы здесь? Ты хотела о чем-то поговорить. Если не о Бриксе, то о чем?

— Это и Брикса тоже касается. Джина, я знаю, ты не считаешь его совершенством, но я о нем беспокоюсь, и не знаю, что делать, и не знаю, к кому еще, кроме тебя, пойти. — Она наклонилась, и понизила голос. — Я видела две записки в столе Брикса о людях, на которых испытывали глазной крем ПК-20, и в этих записках говорится… о нежелательных реакциях… что-то о четырех процентах…

Джина опустила вилку:

— Каких реакциях?

— Что-то на латыни, я не поняла, и конъюнктивит: что это, я знаю, у меня был. И… что-то о… о слепоте…

Джина захватила Эмму за руку:

— Ты в этом уверена?

— Я это прочла. Там. Что-то насчет того, что, может быть, тот, кто ослеп, пользовался кремом неправильно… я читала очень быстро, но про слепоту я не выдумала. Я об этом думаю все время, как прочитала. — Эмма помолчала. — Джина, ты можешь выяснить, что все это значит? Я уверена, что они с этим справятся — и Брикс здесь ни при чем — ну, то есть, он хочет, чтобы все было как надо — но, может быть, его вовлекли, а он не знал — хотя, нет, он очень важный человек в компании — ох, я не знаю, мне кажется, что это все какая-то ужасная ошибка и если ты сможешь.выяснить… Джина кивнула:

— А ты не думала спросить Брикса?

— Да, но я… не смогла. Я просто представить себе не могу, как его об этом спросить.

— Я тоже. Ладно, посмотрим, что я смогу разузнать. Это все не очень-то хорошо звучит: они планируют выпускать продукцию в магазины в марте.

— Знаю. Они все с ума посходили, ты знаешь? Тод и Билл только что выдумали что-то новое, и теперь мы опять начнем на следующей неделе целую серию реклам. Похоже, что это никогда не закончится, а они первую серию пока еще не использовали. Они ведут себя так, словно это самая важная вещь в мире.

— Может быть, так и есть, по крайней мере, для компании. Из того, что я слышала, они все вложили в это дело. Так что, либо случится сенсация века, либо «Эйгер Лэбс» погибнет.

— Погибнет? Компания? Этого не может быть: они производят еще много другого.

— Но они вероятно, поставили все на это новое предприятие. Я не из тех, кто общается с Квентином или с теми, с кем он говорит о делах, но я слышала разные сплетни в лаборатории, и все они об одном: что все стянуто и вложено в ПК-20. Ладно, я выясню что смогу завтра и дам тебе знать. А теперь давай, остывшие спагетти не так хороши, как горячие, так что — поедим. Ну же, Эмма, я хочу, чтобы ты хоть немного поела.

Эмма кивнула:

— Хорошо, мэм.

— Эй, — сказала Джина, и подождала, когда Эмма поднимет глаза: — Я люблю тебя. Помни это. И твоя мать тебя любит. Но если ты будешь время от времени приходить ко мне, а не к ней, я это пойму, и я всегда здесь, когда ты захочешь поговорить. Я здесь даже если ты не захочешь поговорить. Подумай о том, что я сказала. Я это сказала с любовью.

Эмма кивнула:

— Я знаю, — сказала она, но внутри нее поднялись слезы, и поэтому она прекратила говорить и попыталась есть. Она украдкой подняла глаза и увидела, что Джина уставилась в одну точку, поглощенная своими мыслями. Она любила Джину. Ей всегда нравилось, что Джина обращается с ней как со взрослой — и так было, когда она еще была совсем девчонкой, они подолгу беседовали, и Джина внимательно выслушивала "все, что говорила Эмма, и ей нравилось то, что Джина говорила о женщинах: что они могут делать гораздо больше, чем кажется мужчинам, и что обычно они умнее их, и выносливости у женщин больше, и людей они понимают лучше. Эмма не могла поверить, что Джина умнее Брикса, он был настолько опытнее ее, но ей приходилось признать, что он на самом деле не так уж много думает и разбирается в людях. Она не знала, насколько он вынослив, но и про себя она этого тоже не знала. Джина всегда утверждала, что женщины выдерживали всякие испытания огнем успешнее, чем — мужчины. Эмма подумала, а как бы она выдержала такое испытание огнем? Хотела бы я, чтобы мне надо было через такое пройти, подумала она, чтобы случилось что-нибудь ужасное на самом деле, и я смогла бы выйти из этого сильной, победительницей, и чтобы все сказали, какая я молодец. Тогда бы и Брикс подумал, что я чудесная, и захотел бы уберечь меня от других испытаний, потому что не захотел бы меня потерять.

А где он теперь? — подумала она. Он не звонил ей одиннадцать дней. Он, вероятно, с кем-то, какой-нибудь очень красивой девушкой… Но эта мысль была слишком мучительной, и Эмма вынырнула из нее. Может быть, он думает обо мне, планирует что-нибудь особенное для нас вместе. Он любит меня удивлять. Я уверена, что этим он сейчас и занят. Выдумывает для меня сюрприз.

— Ну что ж, давай поговорим о твоих съемках, — сказала Джина. — А я расскажу тебе о моих скачках в том славном месте, и о Роз. Я думаю, мы можем говорить о всем самом важном в нашей жизни.

Брикс сел напротив отца и глотнул виски. Он был голоден, но не мог пойти ужинать прежде, чем отец не решит, что их встреча закончена. Он напряг живот, чтобы прекратить урчание и сконцентрировался на том, что они обсуждали, пытаясь удержать свой голос ровным, не скулящим. Отец ненавидел, когда он хныкал.

— Курт — мой друг, вот почему он дал их мне. А почему я не должен был видеть эти отчеты? Боже, папа, я же вице-президент, компании, я должен быть первым человеком, с кем ты все обсуждаешь, когда у нас возникают проблемы.

— Кто еще их видел?

— Никто — Курт не дурак. Он предупреждал меня пару месяцев назад, что похоже, что-то неладное…

— Ты мне об этом не говорил.

— Он сказал мне, что послал тебе отчет и я подумал, что надо подождать, пока не придет окончательный рапорт. Я думал, ты захочешь поговорить со мной о них, что мы встретимся, как только ты их получишь.

Боже, это звучит так, как будто я торчал у телефона, ожидая звонка. Как Эмма. Он прочистил горло.

— Да кстати, еще кое-что. Курт сказал, что сегодня утром они получили первые отчеты о новом тесте, и в них все не слишком хорошо. Фактически, судя по некоторым данным — просто плохо. Он сказал, что посылает тебе записку. Есть и кое-что хорошее: реакции возникают не у четырех процентов, а у меньшего числа, ненамного меньшего, конечно, но все-таки…

— У них только начальные отчеты? Результаты этого теста должны были быть готовыми на неделе. Что, черт возьми, у них там происходит?

— Не знаю. Курт не сказал ничего, кроме…

— У тебя есть его домашний номер телефона?

— Курта? Да, но пап, дай мне позаботиться об этом. Я могу выяснить, когда они…

— Какой номер?

Брикс вздохнул так, словно разорвалась небольшая бомба. Урчание в животе показалось ему громом. Он хотел скотча, но отец не любил, когда он пил больше одной порции. Ну и черт с ним, решил он, пошел к бару и наполнил стакан. Он небрежно прислонился к стойке и, как будто на самом деле все это было чепухой, продиктовал Квентину домашний телефон Курта.

Он делал вид, что поглощен разглядыванием фото на стене, хотя точно такие же висели у него в кабинете, и размышлял, какие же они скучные, и не поворачивался, пока не услышал, как Квентин положил трубку.

— Сядь, я хочу с тобой поговорить, — сказал Квентин. Брикс сел. — Как хорошо ты знаешь Курта?

— Не слишком. Мы бегаем вместе, иногда вместе выпиваем. Время от времени играем в теннис. Он живет в нескольких домах от меня..

— Один?

— Да, он разведен. Детей нет.

— Сколько ему лет?

— Тридцать четыре.

— А сколько лет он здесь работает?

— Четыре года или пять, что-то около того. Он был здесь, когда я начал, а это случилось два года назад, и он проработал тогда уже немало.

— Где он работал раньше?

— Не знаю: мы об этом никогда не говорили. Квентин откинулся в кресле.

— Он проработал здесь почти шесть лет, его родители живут в Аризоне, в одной из забытых богом деревушек, он приехал из «Хелен Куртис» в Чикаго, и его сделали начальником испытательной лаборатории в начале этого года.

Брикс уставился на него:

— Если ты все это знал, зачем спрашивал у меня?

— Я знаю это потому, что мое дело — знать как можно больше о начальниках отделов в этой компании. А ты, думаешь, от этого освобожден? Ты любишь напоминать мне, что ты вице-президент, но ты даже не знаешь своих подчиненных высшего ранга. А с этим ты к тому же вместе бегаешь и выпиваешь, и при этом не знаешь о нем самой основной информации. — Квентин подождал, но Брикс молчал, сердито разглядывая виски. — Чего я не знаю, так это его личных привычек. Он любит дорогие вещи?

— Что? Ну да, я думаю, любит. Ну конечно, он много тратит. Особенно на обувь — он на этом помешан, большей частью, на итальянских туфлях. И на ковбойских ботинках «Джастин» — он покупает все расцветки, как только они появляются. И кашемировые спортивные куртки.

— На свою зарплату?

— Я не знаю, сколько он получает. Но полагаю, ты знаешь.

— Восемьдесят пять тысяч в год.

— Что ж, он все их и тратит на себя. Детей или чего-то такого нет.

— Но, вероятно, ему никогда не хватает. Брикс пожал плечами:

— А кому хватает?

— Боже правый, не отвлекайся. Если он обладает нашей внутренней информацией, он может захотеть продать ее кому-нибудь подороже.

— Продать? Курт? — Брикс потряс головой. — Я не думаю, что он достаточно умен, чтобы такое придумать.

— Ты думаешь, он глуп только потому, что это не пришло в голову тебе?

Брикс выбрался со стула и побрел снова к бару.

— Третью подряд?

— Да, что-то у меня жажда. — Он наполнил стакан и вернулся к стулу. — Я бы подумал об этом, если бы это был не Курт. Он такого не выкинет.

— А что он выкинет?

— Ну, он, если действительно захочет много денег, то подумает только о работе — я хочу сказать, ты понимаешь — ничего незаконного. Он действительно помешан на своей работе — он ею гордится. Он просто захочет заработать здесь или в другой лаборатории.

— Он говорил о том, что собирается перейти в другое место?

— Нет, но ты понимаешь, все говорят о том, куда бы они хотели когда-нибудь попасть. Он говорит, что ему очень нравится в Европе: там есть несколько больших косметических компаний, в Швейцарии и Франции.

— И у него нет никакой преданности к «Эйгер Лэбс»?

— Да нет, конечно он верен. Он думает, что мы готовим хорошие вещи. Вот почему его так встревожили тесты.

— А что он сказал?

— Я ведь уже говорил: что они выглядят плоховато. Он думает, что следует что-то изменить, по крайней мере, в Восстановительном Глазном, или снять его с линии.

— А почему он это сказал?

— Потому что он… пап, четыре процента это не много, но их тяжело будет игнорировать.

— Что насчет женщин?

— В смысле?

— Курт и женщины.

— Ох. Он говорит, что у него их много, но ничего серьезного. Я их не видел, поэтому наверняка не знаю.

— Отлично. Я хочу быть уверенным в его лояльности, что он сохранит эти тесты в тайне. Я не беспокоюсь насчет испытатель-компании в Чикаго; я выбрал их для этого проекта, потому что у них никогда не бывало утечек. Но я должен быть уверен в Курте. Тебе лучше поговорить с ним… нет, я сам скажу ему, что мы ожидаем от него сотрудничества в том, что касается этих испытаний. И я что-нибудь придумаю с его рождественской премией и подниму зарплату на пересмотре в январе. Я о нем позабочусь, но я хочу, чтобы и ты приглядел за ним. Пробежки, выпивки, теннис, что бы ни было, я хочу, чтобы ты был с ним, и хочу от тебя услышать что-нибудь о нем: как он проводит время, не похоже ли, что он голодает, когда до зарплаты остается совсем чуть-чуть, не подумывает ли о других компаниях. Ясно?

— Конечно.

— И еще в первую очередь я собираюсь сказать ему завтра утром, что мы выяснили — наши результаты испытаний были подделаны, чтобы избавиться от четырех процентов. Я скажу, что мы не знаем, кто это делал, но конечно же, кто бы это ни был, он больше никогда не найдет работы ни в одной лаборатории мира.

— Подделаны? Но они не… Они… — Возникла заминка. — Ты хочешь, чтобы я это сделал.

— Несколько минут назад ты заявил, что позаботишься об этом. Я и хочу, чтобы ты позаботился. Мне кажется, я не должен тебе объяснять, насколько это важно и необходимо.

Брикс уставился на отца, как зачарованный. Боже, подумал он, он выдает все эти идеи сразу же, будто думал над ними по месяцу. Почему я так не могу? Он все сочетает, подводит в нужное место… черт, он настолько впереди меня, что мне никогда не догнать.

— Так должен ли я объяснять? — поинтересовался Квентин.

— Нет! Я хочу сказать, я понял, пап, я знаю, что все поставлено на…

— Я мог бы и сам взяться за это, но хочу, чтобы ты сделал. Это то, на что я могу положиться — ты позаботишься, или нет?

— Конечно, пап, ты же знаешь — можно положиться, я позабочусь, никаких проблем. Я прямо сейчас это сделаю. Мы закончили? То есть, я хочу сказать, если я тебе больше не нужен…

— Да, иди. Я хочу видеть все отчеты после того, как ты с ними поработаешь. И я не хочу ждать слишком долго. — Квентин открыл папку и начал читать. Брикс постоял в нерешительности, затем вышел из кабинета, закрыв за собой дверь. Когда он очутился в коридоре, то обнаружил, что все еще держит в руке стакан. Что ж, стакан мне нужен, подумал он. Отец отлично обойдется и без него. Он вероятно, даже и не заметит пропажи. Как и я.

Я мог бы и сам этим заняться. Это то, на что я могу положиться — ты позаботишься, или нет?

Проклятье, он может все сделать сам, я ему не нужен, и никто не нужен. Почему мне самому в голову не пришло — уладить все с отчетами, когда я только увидел эти записки? Ведь это первое, о чем следовало подумать. Тогда бы он мной гордился. А теперь — нет. Он никогда мне не станет доверять, и никогда я ему не понадоблюсь: я слишком медлителен. До тех пор, пока я не придумаю что-то важное, что я смогу сделать, а он нет… только что это может быть? Я должен что-то придумать. Нагнать его. Я должен нагнать его какой-нибудь идеей. Просто надо чуть поднапрячься, поразмыслить. Но сначала покончить с этим. И сейчас же.

Медленно, вслушиваясь в гулкий стук своих шагов по полу и звяканье кубиков льда в стакане, он прошел все здание до испытательной лаборатории, открыл дверь своим пропускным ключом, и тихо закрыл ее за собой.

ГЛАВА 11

— Только еще один кусочек кекса, — сказала Ханна, прицеливаясь ножом. — Я уверена, что Клер придет буквально через минуту.

— Прекрасный кекс, — сказал Алекс. — Я от него в восторге. Но больше — не надо. Я не привык к деликатесам и не хочу начинать привыкать сейчас.

— А почему?

— Потому что дома мне некому готовить подобные вкусноты. Так зачем мне баловать себя роскошью, если это только дразнит аппетит тем, чем я его никогда больше не утолю?

— Я не верю этому. Неужели нет никакой подруги? Я думала, писатели ничего не пишут без музы.

— Перед вами такой, который научился. Ханна подлила кофе и села:

— Клер сказала, что раньше вы писали книги:

— Да.

— А почему прекратили?

— Она вам не сказала?

— Нет, а зачем бы ей было? Это ведь ваша история, не так ли?

— Да, — сказал он, смущенный. — Но обычно это людей не останавливает.

— Клер — это не «люди». Она особенная. Так почему вы больше не пишете книг? Или вы об этом не говорите?

— Не очень-то. Клер я сказал только то, что потерял всякое желание писать, и мотивацию тоже. Я начинал книгу и почти написал одну треть, когда произошло слишком много событий в моей жизни, и все — одновременно. Моя жена умерла — совершенно внезапно…

— Ох, простите. Сколько ей было лет?

— Тридцать шесть.

— Ужасно. Ужасно, — она покачала головой. — Такая молодая, такой ужас. А у вас были дети?

— Сын. Дэвид. Теперь ему четырнадцать, он живет с моей сестрой в ее семье, и нет, Ханна — я могу предугадать ваш вопрос — я не могу оставить его у себя. Я путешествую ради статей по контрактам, а ему нужен постоянный дом и семья, а не временный бродячий отец. И нет (этот вопрос я тоже могу предвидеть), я не так с ним близок, как надо. Мне хотелось бы, но я не знаю как этого добиться.

— Боже, — сказала Ханна мягко, — вы всегда ведете разговор за обоих собеседников? Я полагаю, это оттого, что вы писали в своих книгах диалоги.

Алекс усмехнулся:

— Вероятно, вы правы. Не думал, что делаю это так часто.

— Так что было, когда вы перестали писать романы? Я не уловила связь.

— Извините. Это нелегко объяснить.

Ханна проверила содержимое термоса и вылила остатки в чашку Алекса.

— Я поставлю еще кофейник, — сказала она, и пошла к раковине.

Алекс откинулся назад, безмятежно глядя на нее, прекрасно понимая, что она.отошла, чтобы дать ему время решить, хочет он говорить или нет. Он был очень спокоен, ожидая возвращения Клер, и радовался статье, которая уже начала складываться у него в голове. Но сейчас не время рассказывать о себе, как бы ни была мила Ханна, глядевшая на нее с интересом и дружелюбием.

За огромным окном тяжелые серо-стальные облака низко повисли над верхушками деревьев, и голые черные ветки окоченело вытянулись вверх% как руки молящегося. Стволы выстроились рядом с домом как темные часовые — целый отряд, стоящий на ковре из опавших, шуршащих листьев.

Модная люстра над столе, м мягко светила, отодвигая ноябрьскую мглу. Алекс подумал, что в мире сейчас нет места, в котором он очутился бы с большим удовольствием, нежели здесь.

— Лучше расскажу о настоящем, а не о прошлом, — сказал он, когда Ханна снова села. — Если вы спросите меня, что я теперь делаю, или что я думаю, мы можем поговорить об этом.

— А что вы думаете делать?

— О, много всего. Я могу попробовать стать официантом. Я смотрел на них, на лучших — это искусство, это нечто непростое.

— Вы бы стали официантом, чтобы написать об этом?

— Нет, писательство к этому не имеет отношения. Я бы стал официантом, потому что это то, чем я решил стать. Или, я мог бы быть портовым грузчиком. Я часто спускался к докам последние несколько лет, наблюдал за ними — здесь нет искусства, но есть ритм и система, в которую можно погрузиться..

— И тогда бы вы перестали писать вообще.

— Да, идея такая. Я думал и о строителях. Каждый раз, когда я вижу бригаду, которая возводит какое-нибудь здание, то думаю: насколько же они чувствуют завершенность, удовлетворение, глядя, как растет огромная постройка и зная, что они вложили в это свои усилия.

— Вы хотите прекратить писать, зная, что это лучшее из того, что вы делаете. И то, что делает вас счастливым.

Воцарилось молчание.

— Вы не можете этого знать, — сказал Алекс спокойно. — А я в этом не уверен.

— Что ж, — сказала Ханна, помолчав. — В каком-то, смысле я знаю. Однажды я подумывала стать уборщицей в каком-нибудь служебном здании. Вы понимаете, поздно вечером, когда все уходят, а свет горит на пустых столах и в коридорах. Мне представлялось, что я буду как призрак, тихо пролетающий по этим странно молчащим комнатам, отрезанная от всех людей и делового мира, эмоционально не связанная ни с кем. Я думала, что тогда, когда у меня будет время подумать, не общаясь с другими людьми, постепенно я смогу прекратить чувствовать себя призраком и стану снова чем-то целостным.

Алекс мял бумажную салфетку, как будто полностью сосредоточенный на ней, но он слышал все, что сказала Ханна.

— Призрак, — повторил он. — А что мешает вам чувствовать себя целостной?

Ханна переплела свои руки на столе.

— У меня была дочь. Ее звали Ариэль, она была милым ребенком, полным любопытства и любви. Мы жили с моей матерью в маленьком городишке в Пенсильвании. Мать была секретаршей, я учила в школе, и вместе мы накопили достаточно, чтобы купить домик, такой маленький, что вы никогда бы не поверили, но в нем было довольно места для нас троих. Мы с матерью делили одну спальню, а Ариэль была в другой, в которой окна выходили на восток, она каждое утро просыпалась оттого, что луч солнца падал ей на лицо. Нет ничего в мире чудесней, чем помогать ребенку открывать все вокруг, и его собственное тело и разум; мне это очень нравилось. Мы все делали вместе — гуляли по лесу и плавали в местном бассейне, проводили часы в библиотеке, выискивая книги для нас обеих, а однажды мы даже сели в автобус и поехали в Филадельфию, а там ходили по городу и по музеям. В те дни я очень завидовала и злилась на богатых людей, которые могли купить своим дочерям что угодно, сказочные одежды, путешествия в Европу, прекрасные дома. А мы даже не могли сменить нашу просевшую кушетку или купить обеденный стол. Да, конечно, у нас не было столовой комнаты. Но даже и без денег мы были счастливы. А потом, она умерла.

Алекс вздрогнул, как будто его ударили:

— Умерла? Сколько ей было?

— Восемь. Однажды она решила, что она танцовщица и показала мне пируэт на нашем заднем дворе, а на следующий день она умерла. Конечно, я в это не верила, я отказывалась в это поверить. Я даже отказывалась произнести: Ариэль умерла. Я выходила и искала ее, по всем местам, где мы бывали вместе. Я повторяла все наши прогулки по лесу и сидела около бассейна, и бродила по библиотеке, ожидая увидеть, как она сидит за одним из столов, точно так же, как раньше, и листает книгу, а рядом с ней еще стопка — на неделю. Я даже ездила в Филадельфию, что, конечно, вообще не имело смысла, потому что — как бы она смогла попасть туда без меня? Но я поехала, и прошла по нашим любимым музеям, и по улицам с домами еще времен революции, которые нам так нравились, а когда я вернулась домой без нее, то начала снова ходить по лесу, сидеть у бассейна, бродить по комнатам нашего домика. Он был так мал, что я обходила его за полторы минуты, но я затягивала, делала медленные, короткие шаги, как будто чем дольше я хожу, тем более вероятно, что Ариэль выйдет из-за угла, или из двери, окажется в другой комнате.

Алекс видел себя в своем доме в Нью-Джерси, как он бродил из комнаты в комнату медленными шагами, ища жену, слыша ее смех и ее мягкий голос, когда она напевала, готовя ужин. Он придвинулся к Ханне взял ее за руку:

— Отчего она умерла?

Но она словно ничего ре слышала.

— Такое жуткое время, — произнесла Ханна, медленно качая головой. — Но как-то я продолжала учить детей и жить тем, что казалось совершенно нормальной жизнью, но при этом знала, что я совсем сумасшедшая, и моя мать не понимала, что со мной делать. Через какое-то время, конечно, я успокоилась. Но на это потребовалось много времени. Вся суть в том, что мы пересиливаем жуткие времена: мы так созданы. Многие люди снова начинают смеяться и любить, отзываться на красоту и бороться с уродством, и жать руки старым друзьям, даже если и потерялась безвозвратно какая-то радость в жизни. Она остается неосвещенным углом в душе, и никакой луч туда никогда не проникнет. Там всегда будет мрак.

Она помолчала, глядя на свои сжатые руки.

— Вот почему так важно быть рядом с теми, кого мы любим, не считая это чем-то обязательным, и не сдаваться, когда становится до горечи ясным, как сложно быть понятым и как трудно понять другого человека. И вот почему вам следует открыться людям — не только задавать им свои журналистские вопросы, но и делиться своими чувствами, потому что только так мы становимся ближе друг к другу, человечней и любимей. А если нет, то однажды вы можете утром проснуться и обнаружить, что ваши шансы на любовь и близость исчезли, а это просто другой вид смерти. — Она поглядела на Алекса. — От трагедии нельзя освободиться, вы понимаете. Сколько лет ни пройдет, мы все еще оправляемся от нее.

— Да, — сказал Алекс спокойно, — Я это знаю.

Из гаража зашла Клер, держа в руках плоский кожаный портфель. — Я помешала?

— Вовсе нет, — сказала Ханна, вытягивая свою руку из ладони Алекса. — Мы знакомились. Боже, — прибавила она, посмотрев на Клер — да ты вся сияешь.

— Встреча была отличной. Извините, что я припоздала. Я думала, что просто выложу все это на стол, но торговцы пожелали обсудить каждый проект. А кофе еще остался?

— Я поставила кофейник. И есть кофейный кекс. Мы уже отведали и того, и другого: Алекс рано пришел.

— Машин на дороге было мало, — сказал Алекс Клер. Он не мог оторвать глаз от ее радостного лица: она была счастлива и взволнована, и, казалось, лучилась красотой. — И к тому же мне не терпелось.

— Тогда нам стоит сразу начать. — Клер приняла поднос, который Ханна заставила чашками, кофейником и блюдцем с кексом. — Вы уже осмотрели дом? Где вы хотели бы поговорить?

— Ханна показала мне дом, так что лучше всего нам снова пойти в вашу мастерскую.

Они взяли те же стулья, на которых сидели вчера. И опять все лампы были включены, и их яркость заставляла казаться серые облака за окном еще темнее и ниже, чем они были на самом деле. Алекс, все еще находясь под впечатлением от истории Ханны, глубоко вздохнул.

— Я рад снова очутиться здесь — комната такая спокойная, светлая. Особенно, когда весь мир кажется таким тусклым. Ханна права — вы выглядите счастливой. Им понравились ваши проекты?

— Причем все. Это неслыханно в подобном деле. И мои чертежи совершенно отличны от того, что сейчас на рынке, но никто не казался шокированным и даже не поднял бровей. Конечно, они уже одобрили первую серию, я думаю, они даже запустили ее в производство, но эта была непривычно новой, и они захотели лишь выяснить несколько чисто технических вопросов — о материалах, которые я предполагаю использовать для каждого образца, и еще как будут выглядеть цветные чертежи и шаблоны тиснений. И это все. Они просили меня продолжать в том же духе и заканчивать линию. Я не могла в это поверить. И до сих пор не могу.

— А проекты секретны? Мне можно взглянуть на них?

— Они секретны только для тех, кто связан с косметической индустрией. Что к вам явно не относится. — Клер открыла свой портфель, с которым пришла домой, и вытащила из него кипу рисунков на плотной бумаге. Каждый был переложен тканью. Она разложила их на чертежном столе, и Алекс подошел туда. Они вместе склонились над ними, и Клер отрегулировала свет.

— У дизайна две цели. Первая — это донести информацию, коротко, быстро, недвусмысленно и запоминаемо. Вторая — это произвести впечатление, заставить человека поразиться, так, чтобы среди всего он заметил именно эту вещь или чтобы дизайн оставил долговременное впечатление. Везде теперь такая заполненность — на полках в магазинах, на витринах, в журнальных и газетных рекламах, на афишах, даже на желтых страницах телефонных книг — что нелегко сделать что-нибудь выдающееся, особенно если делать это традиционно. Поэтому я решила попробовать нетрадиционно.

Ее голос изменился, подумал Алекс, мысленно отмечая это для своей статьи — она увлечена и в своей стихии, а не застенчива и задумчива, как была вчера, когда мы говорили о деньгах. Это — ее область и здесь она чувствует себя уютно, здесь она не задумывается о самой себе.

Он сосредоточился на рисунках. Некоторые были в карандаше, другие — в разноцветной туши, а немногие оказались акварелями. На каждом листе было представлено два рисунка продукта в натуральную величину, виды спереди и сзади, иногда вид сбоку. Клер почти не комментировала, пока Алекс медленно переворачивал листы; еще один признак профессионализма, подумал он, она предоставляет говорить за себя своей работе. И эта работа его впечатляла — своей силой. Упаковка — флаконы, бутылочки — были янтарного оттенка, но их разнообразие было необычайным: были здесь баночки, вылепленные в виде женского торса, бутылочки, формой напоминающие турецкую кривую саблю с ручкой, украшенной камнями, тюбики, испещренные золотыми и серебряными лентами, баночки таких волноподобных форм, что казалось, они выплескивались за границы листа, и другие, похожие на слезинки. Одна из самых интригующих, подумал Алекс, была упаковка для того, что было обозначено как Глазной Восстановительный, плоская вытянутая баночка янтарного цвета с шарнирной крышкой, украшенной одиноким камушком.

— Они все очень разные и очень красивые, — сказал он, перевернув последний лист. — А большинство косметических упаковок совсем не такие, правда ведь?

— Нет, большинство из них выглядят так, словно их вынесли прямо из лаборатории, так что именно этого чаще всего не хватает большинству компаний. Но ведь неважно, сколько научных изысканий потребовалось провести перед производством, в пользовании косметикой по-прежнему остается много волшебства и какого-то ри-гуала — большинство людей пытаются убедить себя, что то, что они покупают, совершит для них любые чудеса, которые они только пожелают, а эта убежденность начинается тогда, когда они берут баночку, бутылочку или тюбик с утра, и ощущают ее материал и форму, прежде чем открыть. Вот с чего начинаются их фантазии. Я думаю, они хотят, чтобы с этого начиналась и красота.

— Вы думаете — что это фантазии, когда люди пытаются убедить себя, что нечто подействует должным образом?

— Большей частью так. — Клер бросила взгляд на свои рисунки. — Вы собираетесь спросить, как я могу помогать приманивать людей, чтобы они тратили деньги на то, во что я не верю?

— Я бы не выразил это так грубо.

— А как бы вы сказали?

— Я спросил бы вас: насколько важны, вы думаете, эти фантазии для людей, и не поэтому ли вы вкладываете так много энергии и мастерства в ту работу, что делаете.

— Ваш вопрос гораздо интересней, чем мой. — Клер взяла карандаш — мне знаком этот инстинкт, подумал Алекс, нам обоим лучше размышляется с карандашом в руках — и пролистнула свои чертежи. — Я думаю, что фантазии — это основа нашего благополучия, — сказала она тихо. — Вот почему я покупала лотерейные билеты: это была игра с самой собой, фантазия, нечто вроде искорки в очень спокойной жизни. Я думаю, что лучший дизайн всегда имеет какое-то отношение к фантазии. Но причина того, что я вкладываю все, что имею в эти рисунки, в том, что я не думаю о продукте, когда рисую контейнер для него. Я просто люблю дизайн. Я обнаружила это, когда бросила свою работу. Я скучала по ней. Возникла пустота, и поначалу я не знала, отчего так. Но как только я снова начала заниматься дизайном, то поняла, что пустота была тем самым местом в душе, которое я перестала" заполнять, создавая красоту.

Алекс кивнул, почти самому себе. Возникла пустота. Он тоже знал это. Он ощущал ее каждый день, когда не писал, не мог писать книг, которые так любил писать. Пустота. Нужда, которую не удовлетворит ничто иное.

— Что ж, вы создаете красоту, — сказал он наконец. — Я очень рад, что вы смогли к этому вернуться.

Расслышав боль в его голосе, Клер быстро взглянула на него:

— Может быть, вы тоже вернетесь, — поспешно сказала она. Затем, давая ему время, она отвернулась и возвратилась к своему стулу. — И еще кое-что сегодня произошло. Мне позвонили, когда я была в «Эйгер Лэбс» — от президента сети ресторанов; очевидно, Квентин показал ему копии одного-двух моих предварительных набросков, и теперь он хочет, чтобы я занялась дизайном рекламных брошюр и меню для его ресторанов. Он говорил о новом фарфоре и стекле. Я никогда этим не занималась.

— Так вы согласились?

— Я сказала, что поговорю с ним, когда закончу эту работу. Мне это нравится, но если я соберусь работать на другие компании, то придется думать о помощи секретаря и дизайнеров, а это означает создать свою собственную фирму. Я не уверена, что прямо сейчас способна на это.

— Вам хочется еще немного позабавляться. Она улыбнулась:

— Думаю, так. Мне нравится, когда я могу делать то, что хочу.

— И еще вы любите дизайн.

— Да, и если мне повезет, я смогу рассматривать и выбирать.

Алекс сел снова рядом и, вытащив маленький диктофон, нажал на кнопку включения.

— Что вы чувствуете, когда работаете, теперь уже не для того, чтобы себя обеспечивать?

— Я чувствую большую уверенность в себе, — сказала она тут же. — Я думаю, самая большая проблема в работе на кого-то еще в том, что нет времени за работой подумать, что ты делаешь, и как это делать лучше. А когда люди начинают об этом размышлять, их обвиняют в мечтательности. Вы счастливы: у вас таких проблем нет, вы работаете на себя и можете тратить много времени на обдумывание.

— Да. Больше всего я смотрю, думаю, мечтаю, и только потом пишу. Но отдача есть — если мысли приходят хорошие, то и писание удается. Вы еще не рассказали мне, почему вы решили снова начать работать.

— Чтобы знать, к чему я принадлежу, — сказала Клер, неожиданно угрюмо. — Иногда, когда я бродила по Нью-Йорку с подругами по магазинам. Напротив. Дело было только в том, что когда я этим занималась, то начинала чувствовать себя бездельницей, праздношатающейся, и мне становился нужен якорь. Когда Эмма росла, она была моим якорем, даже больше, чем работа. Но наши жизни так изменились… а где сейчас Эмма? Она сказала, что будет с утра дома, и поговорит с вами.

— Ханна сказала, что она еще спит.

Клер поглядела через комнату, как будто надеялась заглянуть в комнату Эммы в другом конце дома.

— В последнее время она так много спит. — пробормотала она.

Алекс ничего не сказал, выжидая. Через секунду она повернулась к нему.

— Ну вот, поэтому я и работаю. Ведь когда я сижу за чертежным столом или за компьютером или даже прогуливаюсь ночью и раздумываю над проблемой дизайна, у меня есть нечто, за что можно зацепиться, и место, где я знаю что делать и как. Где я точно знаю, зачем я там, и как я себя там чувствую.

— Ну и как же?

— Прекрасно. Я делаю нечто, что умею и что люблю, и это — мое, а не чье-то. Я занимаюсь собственным делом, и когда что-то получается, и я понимаю, что получается хорошо, то лучшего ощущения в мире не найдешь. Должно быть, у вас было нечто подобное с вашим писательством. Вот почему я не понимаю, как вы могли бросить свои романы. Они давали вам так много возможностей строить и создавать, творить… а журнальные статьи мне кажутся маленькими комнатками, в которых особо ничего не построишь, тогда как роман — целый мир.

— Да, это так, — пробормотал Алекс. Он сидел, расслабившись, в этой светлой мастерской, говорил с женщиной, которая была так чутка, и чей мозг работал точно так же, как и его, и он каким-то чудом ощущал себя дома. Вам следует открыться людям; не только задавать свои журналистские вопросы, но и делиться с ними своими чувствами, потому что именно так мы становимся ближе друг к другу, и человечней, и любимей.

Наконец он тихо произнес:

— Я не принимал решения прекратить писать романы, Клер. Просто однажды никаких романов внутри меня не было, и ничто не ожидало своей очереди быть написанным. Я был пуст.

Клер подумала, что бы она стала делать, случись с ней такое. И поежилась:

— Это немного похоже на смерть. Он бросил взгляд на нее:

— Да. Немногие люди это понимают.

— Но они и вправду все исчезли?

— Вероятно, нет. Хотя так случается — писатели никогда не знают, когда они внезапно опустошатся и иссякнут. — Он сделал паузу, все еще находясь под впечатлением слов Ханны и Клер, и почувствовал, что теперь говорит с большей легкостью, чем когда-либо раньше.

— Со мной слишком много чего случилось сразу, несколько лет назад. Я говорил вам, что моя жена умерла — это было так внезапно, совершенно неожиданно. Она была здорова и деловита — она работала дизайнером на фаБрикс и как раз получила крупный заказ — и вдруг однажды утром она почувствовала усталость, прилегла немного вздремнуть… и не проснулась.

Клер сдержала дыхание:

— Что это было?

— Инфаркт. Никаких предупреждений, ничего в историях болезни ее родственников, никаких ключей. Она просто исчезла. И если было что-то, что осушило меня для писательства, то именно это. Я отослал своего сына к сестре и ее мужу, продал дом, уехал от всего, что давало мне смысл в жизни… все это было очень плохо. Но что было хуже всего, так это внезапное ощущение, что мне не на что больше рассчитывать. Я не мог представить себе, что снова начну писать создавать истории, которые разворачиваются в упорядоченном мире, когда я сам не верил в упорядоченный мир. Я не мог с этим примириться.

— Вы хотите сказать, что невозможно предугадать, что случится?

— Даже больше. Было время, когда я верил, что знаю, какой будет моя жизнь, как она сложится, и много лет все шло точно так, как я и думал. Мои рассказы публиковали в литературных журналах еще когда я учился в школе; я выиграл стипендию в школе и в колледже; я получил премию Пен-клуба за свой первый роман в двадцать восемь лет. Я женился на женщине, которую любил; у нас был сын, были хорошие друзья, мы купили дом и собаку и подобрали пару бродячих кошек, которые стали прекрасными домашними зверьками. И моя жена делала карьеру дизайнера. Все было точно по моему плану, происходило по некому расписанию, как будто кто-то где-то выполнял всю пьесу по моим ремаркам, и спектакль все длился и длился, — Не находя себе места, он вскочил и прошелся по мастерской, потом застыл у чертежного стола Клер, рассеянно уставившись на ее рисунки. — А затем кто-то опустил занавес. Вся прекрасно спланированная жизнь погибла и вместе с ней моя вера в свои силы. Греки называли это «губрис», вы знаете — гордыня. Отрицание богов: вы воображаете, что сами выбираете жизнь себе и тем, кого вы любите. Я был виновен в этом, я думал, что могу контролировать судьбу.

Он вернулся и сел снова в кресло, склонившись вперед, уперевшись в колени локтями.

— Я чувствовал, что меня колотят со всех сторон невидимые силы, злые и мстительные, и мне ничего не оставалось делать, как сдаться. Это было тогда, когда я отослал Дэвида и продал дом.

— И никаких книг уже не было? Он кивнул:

— Писание книги — это движение веры и возвещение любви. Вы верите, что можете изложить на бумаге все те идеи, которые так ясно и живо представляются в голове, вы даете себе право творить с такой любовью, которая неповторима ни в каком другом деле, вы верите, что кто-то опубликует вашу работу, а кто-то прочтет, а библиотеки закупят ваши книги, так, что и будущие поколения смогут их открыть. Вы верите, что способны написать такую историю, которая найдет отклик в умах современных и будущих ваших читателей, что вы сможете отыскать универсальную тему и представить ее так, что дадите людям надежду и большее понимание или редкое удовольствие ускользнуть из мрака окружающего их мира. Или даже подняться над ним. Другими словами, вы верите в будущее и в вашу способность найти себе в нем место, на своих собственных условиях. Так вот, я прекратил в это верить.. . Диктофон щелкнул. Алекс уставился на него:

— Черт, снова то же самое. — Он покачал головой. — Такого не должно быть, вы понимаете: у меня есть сроки, а на этой кассете гораздо больше меня, чем вас.

— АО чем вы бы хотели поговорить еще? — спросила Клер мягко. Она переживала за него, она мучилась за его печаль, и пустоту и за всю его утраченную любовь и потерянные привязанности к его жене, сыну, книгам. — Как вы думаете, мы управимся за час? У меня после и вправду будет много работы.

Алекс вставил еще одну кассету в диктофон и положил в карман записанную.

— Часа вполне хватит. Давайте начнем с этого дома и различных стилей вашей жизни. И мне хотелось бы услышать еще немного о вашей работе. А потом, если Эмма уже проснулась, я хотел бы поговорить с ней.

Клер, налила в обе чашки кофе и откинулась в кресле. В комнате было тихо, приглушенно. Взглянув за окно, она увидела, как крупные хлопья снега несутся сквозь побелевшие веткХ трущиеся о стекло. Мастерская стала казаться еще более светлой уютной гаванью, и Клер слушала шум голосов ее и Алекса, как будто была сторонним наблюдателем, стоявшим где-то у двери: звук их смеха, тихое позвякиванье чашек. В этом теплом месте она чувствовала себя необычайно комфортно, не надо было ничего подтверждать и проходить какие-то испытания. С ним было легко разговаривать, он мягок, но не лукав в своих вопросах, и быстро все понимает, когда она подыскивает нужное слово. Она осознала, что ей хорошо и приятно вот так сидеть, а когда, ей пришла мысль о работе, то она позволила эту мысль смыть потоком их беседы.

Телефонный звонок все испортил. Они оба слегка вздрогнули. Когда Клер подняла трубку, Алекс остановил запись.

— Да, — сказала она, и Алекс расслышал неожиданное напряжение в ее голосе. — Я думала, что нужно к восьми, — сказала она, помолчав. — Хорошо, ладно, я буду готова к семи. — Красной ручкой она выписывала кружки на клочке бумаги под рукой, круг за кругом. — Мы пойдем к Роз и Хейлу?… Нет, я не знала, но это отлично, мне у них нравится. Ты прав: туда ехать по крайней мере час. — Она соединила круги еще меньшими, образовывая цепочку, которая извивалась по всей странице. Она слушала, и на ее губах появилась улыбка:

— Да, конечно. Я буду. До семи! Она повесила трубку:

— Извините. На чем мы остановились?

Алекс ощутил странное чувство потери. Ни в одной из их бесед в ее голосе не появлялась такая чувственная нотка, и не бывало такой внутренней улыбки, все это — лишь для ее телефонного собеседника. Они ее изменяли, она становилась для него менее исключительной, и даже — менее интересной. Он меланхолически ощутил, что что-то уходит.

— Мы говорили об этом доме, — сказала Клер. — Но, вы понимаете, мне, собственно, кажется, что мы все уже обговорили. — Она поглядела на часы. — Пойду посмотрю, не проснулась ли Эмма.

Она вышла из комнаты, и Алекс не попытался ее остановить. Она была права: они все уже обговорили.

— Ты была занята — сказал Квентин. Его фары высветили низкую изгородь, которую он и искал, и автомобиль повернул на неразмеченную, грязную дорогу, которая вела к ферме Роз и Хейла Йегеров. Перед ними на свежем снегу виднелись следы шин.

— Да, — ответила Клер, потому что она отказывала ему во встрече дважды за последние четыре дня. Она думала о нем и скучала, но была так занята все время, что ей хватало и одной мысли, что она увидит его в пятницу. — А у тебя хорошо прошла неделя? — поинтересовалась она.

— Ничего особенного. Одна забавная история: мы получили почту для Эммы.

— Почту? Не поняла. От кого?

— От женщин, которые видели ее в рекламе.

— Какой рекламе?

— Первого выпуска. Ты же знаешь, что мы уже начали их публиковать.

— Нет. Нет, понятия не имела. А Эмма знает?

— Я полагал, что Билл или Хейл ей скажут. Это была предреклама, там говорилось, что «Эйгер Лэбс» в марте выпустит нечто особенное, некий ПК-20, революция, останавливающая время… и тому подобное. Ты понимаешь, как все это делается. Мы и раньше делали нечто подобное, но только с картинкой банки и написанным от руки именем или формулой и кучей пустого места. А на этот раз мы решили использовать Эмму с прототипом одного из твоих дизайнов. Я думал, что ты знала:

— А где эта реклама появилась? — холодно спросила Клер. Она была в ярости. Она была уверена, что Эмма сказала бы ей про эту рекламу, если бы сама знала, так что похоже, что никто не счел достаточно важным держать их в курсе выполнения программы, символом которой была Эмма, а дизайнером — Клер.

— Успокойся, — сказал Квентин рассеянно, ища выезд на дорожку. — Ты воспринимаешь это как какое-то личное оскорбление. Кто-то чуть ошибся, вот и все. Если бы ты знала побольше о том, как функционирует компания, ты бы не была так удивлена.

— Где она появилась? — повторила она.

— В декабрьском выпуске «Вог» и «Эль» и еще в паре других. Они еще пока не в продаже, но подписчикам уже поступили. И мы получили почту для Эммы. — Снежинки заплясали на фарах, когда они — высветили белые воротца и белую с золотым вывеску, возвещавшую: "Ферма «Ясная Долина», и Квентин свернул на дорожку, следуя за отпечатками шин впереди. — Хейл может рассказать тебе больше, чем я. Только не напирай на то, что ты не знала о рекламе.

Клер захотела возразить, что она сама знает, как вести себя у кого-то в гостях, но опомнилась — когда она злилась, ей было лучше молчать. Следы шин перед ними, свернули и исчезли за сараем, но Квентин поставил машину на площадке, предназначенной для экипажей гостей, за передней дорожкой. Перед ними был дом с черно-белыми ставнями, изящными своей симметричностью, с ярко сияющим фонарем на крыльце и со светом в каждом окне. Крыльцо украшали тыквы, початки маиса и стальная чистка для обуви в виде таксы, а когда Хейл открыл дверь, первое, что заметила Клер — был уютный огонь в камине прихожей. А затем она увидела Джину.

— Почти как член семьи, — сказал Хейл, когда Джина и Клер обнялись. — Она здесь все время, по крайней мере, так кажется, так же помешана на уходе за лошадьми, как и Роз. Клер, позволь я возьму твою шубу. Знаю, что у Квентина ее нет и никогда не было. Единственный человек из тех, кого я знаю, которому никогда, не бывает холодно. Там кое-кто в гостиной хотел бы тебя повидать. Там еще ждет много выпивки, как всегда.

Роз обняла Клер:

— Я рада видеть тебя: такие непредвиденные вечеринки, по-моему, самые лучшие. А я тебя еще не благодарила за Джину? Она отличный специалист по лошадям. Просто отличный, и точка. Я сделала столько всего из того, что планировала годами и никак не могла подступиться. Приходи как-нибудь днем и посмотришь, что мы тут делаем. И покатаешься на лошадях, чего ты так и не сделала.

Она говорила немного возбужденно, и Клер подумала, отчего она так нервничает?

— Девочки, вы идете? — спросил Хейл, закрывая дверцу гардероба и разворачиваясь по направлению к гостиной.

— Секундочку, — сказала Роз. — Я хочу кое-что сказать Клер. .

— Сплошные секреты, — сказал он с шутливым вздохом. — Все время что-то случается, а я не знаю и половины из этЪго. Я приезжаю из Нью-Йорка на день или на два и едва ощущаю, что это мой дом.

Роз и Джина посмотрели на него.

— Ну да, да, я знаю, такого никогда и не было, — сказал он, рассмеявшись. — Роз купила его на свои деньги и управляет им на свои деньги. Мне не позволительно о таком забывать. Клер, принести тебе что-нибудь выпить?

Она покачала головой:

— Чуть позже. И я хочу поговорить с тобой насчет посланий для Эммы, пришедших в «Эйгер Лэбс».

— Для Эммы? — спросила Джина. — Как могло та-, кое случиться?

— У меня даже несколько в портфеле, могу тебе показать, — сказал Хейл Клер. — Они немного скучноваты, эти дамы, но, по крайней мере, мы теперь знаем, что Эмма производит впечатление. А ты же знаешь, этого-то мы и хотим, это нам и нужно. Эмма замечательна, я думаю, мы скоро предложим ей контракт и очень неплохой. Хороший контракт. Для хорошей фотомодели и хорошей девушки. Ты скажешь, когда будешь готова и я передам тебе все эти письма.

Клер проследила, как он удалился в гостиную.

— Почему все вокруг так нервничают? — спросила она.

— Пойдем-ка вот сюда, — сказала Джина и провела ее вниз в маленькую каморку с пятнистым леопардовым ковром и резной зеленой, обитой бархатом кушеткой. В мраморном камине горел огонь, и тяжелые, с бахромой шторы были задернуты. Джина подбросила дров в огонь, немного пошуровала там, а затем сказала:

— Давай сядем. Ты уверена, что не хочешь выпить? — А может потребоваться? — спросила Клер. — Что случилось?

— Ну, я просто хочу, чтобы ты знала обо мне и Хей-ле, — Оказала Роз. — Если тебе охота узнать, почему он так взволнован, так это из-за того, что его последняя подружка позвонила этим утром из Нью-Йорка и потребовала объяснить, почему я отказываюсь давать Хейлу развод, чтобы он мог жениться на ней. Я сказал ей, что никаких проблем нет, если она хочет выйти за Хейла, она может уже начинать подготовку.

— Ты разводишься, — сказала Клер. — Я очень тупая или что? Я не замечала, что к этому идет.

— Ты не тупая, Клер, ты видишь гораздо больше всех остальных. Но никто нЪ замечал, что к этому все идет. Я думала, что, вероятно, такое когда-нибудь случится, но ручаться за это не могла, да и Хейл ничего не гарантировал. Но он и не будет. Он говорит всем своим женщинам, что я с ним не разведусь — это его мера предосторожности.

— Но что-то случилось? — спросила Клер. — Почему ты решилась именно теперь?

— Когда уже смогла. Я собираюсь сказать ему сегодня, когда…

— Он не знает?

— Ну, возможно он и способен различать то, что написано на стене, но если ты имеешь в виду — не говорила ли я ему, то — нет. Но скажу, сегодня, когда вы разъедетесь по домам в свои мирные постельки.

— И что ты будешь делать потом?

— Останусь здесь, в моем самом любимом доме. Этот дом мой, ты знаешь, и Хейл всегда на это обижается. Сначала он обижался на то, что я провожу здесь все время: он хотел чтобы я была в городе вместе с ним. Но затем он начал свои похождения — а это было лет десять назад, когда оба наших ребенка уже уехали — и тогда ему стало наплевать, где я. Но ему не нравилось, что я вкладываю в ферму деньги: он всегда думал о них, как о наших, хотя я и держу их на своем счете. Может быть, он ожидал, что я ему их все завещаю. Но это не значит, что он считал, будто я не переживу его. Или что он вообще об этом задумывался.

— Звучит весьма неприятно, — заметила Клер.

— Ну, если так, то значит, я преувеличиваю. Мы действительно жили неплохо. У нас даже не было ссор в последнее время — я не помню, когда они вообще были. Мы даже не поссорились, когда сегодня утром позвонила эта тупица. Может быть, в этом одна из проблем. Никто из нас не тревожится о другом настолько, чтобы мы могли поссориться. Во всяком случае, я остаюсь здесь, и живу здесь. Мне нравится, а Джина помогает мне тут справляться с делами, и я чувствую себя намного лучше, чем раньше.

Она почти вызывающе взглянула на Клер.

— Я рада, — сказала Клер, раздумывая, как странно то, что Роз, похоже оправдывается за этот развод, как будто они оказались в прошлом веке, а не в нынешнее время, когда все, кого они знали уже развелись по разу или больше. — Я сделаю все, чтобы тебе помочь.

— О, мне нужна только любовь и поддержка — вот и все, прямо сейчас. А с тобой и Джиной я буду в полном порядке. И я надеюсь, что Эмма не станет думать обо мне хуже. То есть, я имею в виду, она была здесь только один раз, но мне хотелось бы, чтобы она приезжала часто и на самом деле поучилась езде, а, если она решит, что здесь что-то изменилось…

— Думать о тебе хуже? Конечно, она не станет. Боже правый, Роз, я сама в разводе; Эмму нелегко удивить тем, как нынче живут люди. И она будет любить тебя ничуть не меньше, чем раньше. Если, конечно, у нее найдется время подумать о ком-нибудь, кроме Брикса.

— Она вообще с ним много встречается? — спросила Роз..

— Она никогда не встречается с ним чаще раза в неделю или в десять дней, пару раз это случалось — в две недели. Но когда она не с ним, то замыкается и думает над его молчанием, или над тем, что он сказал, или не сказал на последнем свидании, или на тему еще чего-нибудь, что ее тревожит в нем. Иногда я думаю, что она боится. Не того, что он ее бросит, хотя я, уверена, она и этого боится тоже, но чего-то более серьезного. Я не знаю, что это может быть, но я чувствую.

— Она совсем с тобой об этом не говорит? — спросила Джина.

— . Она пыталась пару раз, но так, как будто она была заранее уверена, что я буду его бранить, а ей не дам и слова вымолвить. Думаю, что она права — я буду его ругать. Ты ей сказала, чтобы она поговорила со мной?

— Я сказала ей, что будет гораздо лучше для нее, если вы будете вместе.,

— Да, мы не очень-то связаны. И я не знаю, когда мы снова станем близки.

В дверях появился Квентин: — Там люди, которые хотят с тобой познакомиться, — сказал он Клер.

— Извини, — она пошла к нему, потом вернулась к Роз и Джине. — Спасибо, что сказала мне, — произнесла она, и направилась вслед за Квентином к гостиной.

— За какой рассказ ты ее благодарила?

— Об их совместном проекте. Он потерял к этому интерес.

— Хейл пригласил этих людей для меня, — сказал он, подводя — ее к гостиной. — Их фамилия — Коллоп и они владельцы маленькой пищевой компании в Нью Хэмпшире.

— Джем «Коллоп». Я его покупала. Очень хороший. Они еще производят хлеб, и, думаю, пирожные, печенья, хотя этого я не покупала. И у них прекрасно оформленный каталог.

— . Тебе стоит об этом упомянуть в разговоре. Они подумывают продать компанию, а я могу решить её купить. Я хочу, чтобы ты — выяснила все, что сможешь, о ней и о них. Дизайн — это хорошее начало.

— Подожди-ка. — Клер поглядела в гостиную, где человек двадцать стояли маленькими группками, или сидели около камина. Я на вечеринке. Я не на работе, и Квентин тоже. Не время и неподходящее место для него давать мне указания. И кроме того, я дизайнер, а не шпион. — Хейл собирается показать мне те письма, — пробормотала она, и быстро зашла в гостиную. — Можно мне их посмотреть? — спросила она у Хейла, который стоял у кофейного столика, почти целиком заполненного бронзовой лошадью в галопе.

— Ну конечно. Славно поговорила с девочками?

— Да. Хейл, если тебе сегодня неудобно оставлять гостей…

— Нет, нет, все в порядке, пойдем, займемся этим сейчас.

Он повел ее в библиотеку в углу дома/ освещенную другим камином. — Роз любит огонь, — сказал Хейл. — Как будто живешь в восемнадцатом столетии, как будто никто еще не изобрел печей и электрических лампочек, так и.ждешь, что появятся пилигримы. Возможно, чтобы поджарить кого-нибудь на костре, — прибавил он мрачно. Затем открыл портфель, — Я принес около дюжины, в конторе есть еще. Ты можешь их все забрать, если хочешь. Эмма, должно быть, придет в восторг от них.

Он поглядел, как Клер вскрыла конверт и просмотрела письмо.

— Слушай, Клер, твой дизайн ПК-20 — это что-то потрясающее. Я знаю, мы тебе уже это говорили, но я гляжу в будущее и думаю, тебе стоит призадуматься и о других клиентах. Ты можешь не беспокоиться насчет Квентина: он всегда считает, что покупает нас, когда мы на него работаем, так что ему этого знать не нужно. Но если ты надумаешь, Клер, у меня есть пара клиентов, огромные компании, не всякая мелкота, и им понравились твои работы. Тебе не нужно отвечать прямо теперь, но подумай. Ты знаешь, ведь ты была настолько лучше двух других фирм, которых нанял Квентин, что даже соперничества не возникло…

Клер нахмурилась:

— Двух других фирм?

— Он тебе не говорил? Что ж, это Квентин. Он никогда никому не доверяет делать то, что он хочет, он всегда берет для чего-то двоих или троих, по крайней мере, если он в них абсолютно не уверен. Он доверяет мне и Тоду Толленту теперь… но, понимаешь, ручаться я за это не могу. Он, вероятно, получает предложения от всех, когда начинает новую кампанию; насколько я знаю, я только помощь по найму.

— Ты его друг.

Он пожал плечами. Клер положила письмо обратно в конверт и засунула стопку в свою вечернюю сумочку.

— Нам пора возвращаться.

— Роз собирается меня бросить? — спросил он резко.

— Хейл, единственный человек, который может ответить — это сама Роз.

— Ну да. Я просто боюсь спрашивать. Она думает, мне наплевать на нее, потому что я… время от времени гуляю, ну, ты понимаешь, как бы испытываю, работает все как надо, или нет, и если я… черт, ну ты понимаешь, желанен, какое идиотское слово, ничего не означает, ты понимаешь, это как игра, это же ничего не значит — я с ума схожу от Роз, и это никогда не менялось.

— Клер. — сказал Квентин, из дверей.

— Прошу прощения, — сказала она, и пошла к нему. Квентин слегка обнял ее, и она ощутила томительную волну желания, которая поднималась в ней при легчайшем его прикосновении. — Спасибо за письмо, — сказала она Хейлу, когда Квентин увлек ее за собой, и они покинули комнату.

— Я не собиралась отходить надолго, — сказала она и подумала, почему ей приходится извиняться.

— Для меня важно, чтобы ты была со мной, — сказал он. — Не просто по соседству, но совсем близко. Я же говорил тебе это раньше.

— Я знаю.

— Он просил тебя работать с ним? Клер смутилась:

— Он сказал, что у него есть несколько клиентов, которьгм понравилась моя работа.

Квентин остановился рядом с огнем в камине фойе, до того, как они достигли двери в гостиную:

— Ты работаешь на меня, Клер. У меня достаточно работы, чтобы занять тебя надолгд, особенно не на целый день. Я не хочу, чтобы ты работала весь день, я говорил тебе это, когда мы только начинали.

— Да, но ты не говорил мне, что сказал двум другим фирмам о линии ПК-20, в то время, как уверял меня, что я стану главой дизайна.

— Конечно, нет. Я еще не сошел с ума. Неужели ты думаешь, что я могу поручить целый проект кому-то, кто никогда раньше не занимался делом подобного масштаба?

— Ты говорил, что тебе нравились мои идеи.

— Говорил. Боже, Клер, не веди себя как ребенок. Ты все сводишь к личным отношениям. Никакого значения не имеет, думал ли я, что ты хороша или нет, дело было только в том, как сделать хороший дизайн за самое короткое время. Ты такой человек, который лучше всего работает, когда думает, что все зависит только от него: ты более творчески подходишь, и работаешь напряженней. Я так много поставил на это…

— Гораздо больше, чем на то, чтобы мы были вместе.

Что, черт возьми, ты хочешь сказать?

— Ты мог мне сообщить. Если тебя волнует, что я чувствую, ты должен был объяснить это мне, и я бы поняла. Я неплохо разбираюсь в бизнесе — я слишком много времени провела в жизни, занимаясь подобным делом. Но даже если бы я не была столь опытна, ты должен был мне милостиво сообщить о том, что ты делаешь. И я думала, что ты хочешь делиться со мной своими мыслями и тревогами…

— Я не делюсь мыслями с людьми, которые на меня работают.

Клер отскочила от него, яростно, заблестев глазами:

— Я работаю на «Годдар Дизайн». И в настоящий момент ты…

— «Годдар Дизайн»? — он усмехнулся. — Тебе это действительно нужно, Клер? Это чтобы отомстить мне? Тебе не нужно собственное дело, твоя работа — г — отлична и ты необычайно милая женщина, а ничто из этого не имеет отношения к эмблеме фирмы.

В настоящий момент ты — мо1нелиент, — продолжила Клер. Она понимала, что ведет себя безрассудно, создавая компанию из воздуха, за последние двадцать секунд, и внезапно ощутила тревогу из-за этого, что потребовало от нее дальнейшей защиты, — и если я решу, что у меня есть время на других клиентов, или захочу нанять свой штат, то я это сделаю. Мы ведь даже не подписывали контракта, Квентин. Его веселость куда-то исчезла:

— А что, он так необходим?

— Нет, конечно, нет. — Она съежилась внутри, когда увидела, как мрачнеет его лицо. — Нет. Но мне стоит подумать…

— О чем? — спросил он, когда она внезапно умолкла.: — О том, чтобы заиметь что-нибудь, на что можно опереться.

— У тебя есть я. У тебя есть друзья, и дом, и твоя. Дочь. Ты достаточно обеспечена, чтобы работать в удовольствие, а не вкалывать. Почему ты никакие можешь научиться вести себя как женщина с деньгами?

Клер поглядела на огонь. Языки пламени были низкие, похожие на извивающиеся длинные пальцы вокруг остатков дров. — Это не называется вкалывать. Кое-кто сказал мне сегодня утром, что писать — это значит совершать движение веры и возвещать о любви. Я не осознавала этого, пока он не сказал, но к дизайну это тоже относится.

— Не могу понять, о чем ты.

— Мне жаль это слышать. Ты ничего такого не чувствуешь, когда работаешь? Что когда ты создаешь нечто новое, то это в чем-то похоже на страсть?

— Я не использую такие слова для работы.

— Да, — сказала Клер тихо, — я это вижу.

— Тебе, что, не хватает страсти в жизни?

Клер вздохнула. Был только один возможный ответ на такой вопрос:

— Конечно, нет, Квентин. Он снова обвил ее рукой:

— Если ты настаиваешь на создании собственной компании, мы можем устроить все так, что это удовлетворит нас обоих, возможно, как вспомогательную компанию при «Эйгер Лэбс». Разберемся с этим завтра. А теперь я хочу тебя представить этим людям, и хочу уехать сразу после ужина: я, хочу побыть дома, с тобой.

Клер прижалась к нему. Она тоже этого хотела. Но это долго не продлится. Она знала это, потому что ее сексуальное желание было так сильно переплетено с глупым комфортом, который она все еще находила в подчинении его власти, и как только она восстанет против него, то и ее желание угаснет. Но теперь она не могла его не замечать, или даже уменьшить.

Эмма и я, подумала она, а интересно, осознает ли Эмма, что случилось у нее с Бриксом — она досталась мужчине, который казался таким сильным, что она не могла превозмочь свое собственное желание и становилась ему покорной. Я должна поговорить с ней об этом, подумала Клер. Но она понимала, что не сможет, пока не порвет с Квентином.

Вот о чем я должна подумать, как это сделать, говорила она себе, когда они присоединились к обществу в гостиной. Но сначала, завтра же утром, я должна заняться фирмой «Годдар Дизайн», и это не будет вспомогательной компанией.

ГЛАВА 12

Эмма заметила Брикса, наблюдавшего за ней из дверей, и ее сердце подпрыгнуло… Ее тело потянулось к нему.

— Эй! — сказал Тод Толлент.

— Извини, — пробормотала она, и восстановила позу, откинулась назад, на руки, вытянула ноги вперед, отбросила голову и закрыла глаза, как будто щурясь от ролнца. На ней были белые шорты и — белый топ; она сидела в круге слепящего света.

— Хорошо, — проговорил Тод, обегая вокруг нее. — О'кей, Эмма, сделано. Последний снимок этой компании, до тех пор, пока кому-нибудь в голову не придет еще блестящая идея и мы йе начнем заново. Ты была изумительна, я надеюсь, что мы как-нибудь еще поработаем вместе.

Эмма встала и совершенно неожиданно обняла его.

— Ты такой хороший, Тод. Спасибо тебе, за то, что ты был такой славный и делал из меня красавицу.

— Милая моя, я с тобой сам становлюсь красавцем. Это было потрясающе. Ты ведь будешь в выпуске в январе, так? Личные выступления и все это?

— Не знаю. Думаю, да. Никто ничего определенного не говорил.

— Ладно, что бы там ни было. Ты справишься. Кажется, ты ужасно хочешь удрать.

Эмма покраснела, потому что поняла, что он заметил ее взгляды в сторону Брикса:

— Просто…

— Ладно, милая, все в порядке. Послушай, Эмма, перед тем, как уйдешь…

— Да? — произнесла она, когда он сделал паузу.

… — Тебе нужен агент. Ты скоро станешь такой величиной, что не сможешь управиться со всем сама, даже если займешься этим вместе с матерью,

— Величиной?

— Хейлу уже звонили. Ральф Лоурен, Донна Каран. Один из них или оба. Это не семейное предприятие, как ты знаешь — эти люди большие игроки, и они в тебе заинтересованы. Они знают, что ты получаешь письма, они знают все о тебе. Да, а что ты будешь делать, когда Эйгер предложит тебе контракт?

— А что, он собирается?

— Я слышал.

— Как ты…

— Я просто слышал. Ты не поверишь, как много я слышу. Люди думают, что парень с камерой — глухой, раз уж я весь в видоискателе — это очень забавно. Я просто думаю… ты понимаешь, предположительно…

— Хейл не говорил мне ни о Ральфе Лоурене, ни о Донне Каран, ни о ком.

— Что ж, может быть, я и ошибаюсь. Спроси Брикса — он знает наверняка. Ну пока, милая, и позаботься о себе.,

Он вышел. Эмма стояла спокойная, но нахмуренная. Брикс пересек пустую комнату и встал рядом с ней, и его руки заскользили по ее горячим рукам, по ее, спине, по талии. Он просунул пальцы под топ и сжал ее грудь.

— Эмма, ты фантастическая девушка. Я просто с ума сошел, глядя на тебя.

Он обвил ее рукой, грубо прижимая к себе, и поцеловал, так сильно сжав, что она едва могла вздохнуть. Кожу Эммы колола твидовая ткань его пиджака, голые пальцы ног вдавились в его лоснящиеся туфли, а руки обвились вокруг крахмального воротничка рубашки. Ей было неловко ощущать себя почти голой, когда он был совершенно и прекрасно одет, она открыла глаза, смущенная таким количеством ощущений.

— Мне надо одеться.

— Нет, иди сюда. — Его голос был басовит. — Ты не можешь так уйти. Ты меня с ума свела, ты понимаешь, пока тут с Тодом… Он повалил ее на кушетку в углу мастерской, содрал шорты и трусики, не обращая внимания на ее руки, неуверенно порхавших по его груди, и ее испуганные глаза. — Ты даже не знаешь, как ты выглядишь, что ты делаешь с людьми, — бормотал он.

Он расстегнул молнию на брюках, лег сверху и проник в нее.

Его пояс и открытая молния впивались в кожу, мешая ее возбуждению. Он никогда не занимался любовью с ней одетым, и теперь она не понимала, что ей делать со своими руками — казалось чем-то неловким гладить его пиджак, и она еще острее ощущала собственную обнаженность, и даже сердилась. Когда он застонал, гораздо быстрее, чем обычно, и замер, она была рада, потому что знала, что теперь он оставит ее. Никогда раньше она не хотела, чтобы Брикс оставлял ее.

Он даже не взглянул на нее. Встав, он повернулся к ней спиной и застегнул молнию, запихивая в брюки рубашку и приводя в порядок пиджак. Ему стыдно, что он не смог удержаться, решила она. Ей стало жаль его, как ребенка, который вдруг ненадолго вспыхнул злобой. Впервые за все время Эмма подумала о Бриксе как о младшем и более слабом, чем она сама.

Но ой не может быть слабее — он самый сильный человек, которого я знаю. Он обо мне заботится и он мне нужен.

Она пошла в раздевалку, чтобы сменить свой наряд на вечерний. То, что случилось сегодня, никогда раньше не происходило, и не должно больше не разу случиться, решила она. Так что нам не нужно об этом говорить. Мы это забудем. Ничего страшного.

Она доехала до «Эйгер Лэбс», но зайдя в здание, в нерешительности остановилась у проходной, внезапно не так уж сильно желая Брикса. Вместо этого она направилась на поиски Джины.

— Как раз к чаю, — сказала Джина. Она обняла ее, а потом чуть отстранилась и оглядела: — Ты выглядишь усталой.

— Еще бы! Мы закончили съемки для ПК-20, и я чувствую себя немного грустно. — Едва высказав это, она, осознала, что так оно и есть. Брикс не дал ей возможности над этим подумать, а теперь вдруг ее как ударило — у нее больше нет работы. Даже если они решат послать ее в магазины поддерживать рекламу, это случится не раньше января, а сейчас только середина ноября. — Мне кажется, что как будто я никому не нужна.

— Я знаю это ощущение. Но оно ложно, ты же понимаешь; у тебя все еще есть работа. А отдых ты заслужила: они тебя сильно вымотали..

Эмма покачала головой:

— Это было чудесно. И я была чем-то занята постоянно.

Джина подала ей чашку с чаем.

— Я проверила насчет испытательных отчетов, Эмма. Там никаких проблем — ни у кого не было Ълохих реакций, ни на латыни, никаких, и даже речи не заходило о слепоте. Ты уверена, что правильно прочитала те отчеты? .

— Конечно. То есть думаю — правильно. Я хочу сказать, я торопилась, но твердо знаю — я видела там, что кто-то ослеп на один глаз, потому что это так ужасно, и я не смогла бы вообразить всякие латинские слова, и даже конъюнктивит.

— Что ж, не знаю — тогда. Курт Грин, начальник испытательной лаборатории, показал мне сводные отчеты по всем тестам, которые они проводили, и все замечательно, никаких промашек, ничего. Конечно, индивидуальных тестов я не видела — их тысячи — и хорошенько изучить те, которые мне показали тоже не могла, ведь все, что я ему сказала, это только, что мне любопытно узнать, как действует этот ПК-20; если бы возникли проблемы, все отразилось бы в сводном отчете. На самом деле, тут-то как раз проблемы и оказались — числа были большие.

— Кто-то подправил их, — заявила Эмма.

— Ш-ш-ш, прикуси язычок. Это уголовное нарушение, ты же не хочешь сказать, что кто-то здесь таким занимается. Подобное потопило бы всю линию, а не только глазной крем, и — даже, возможно, всю компанию. Никто на такой риск не пошел бы!

— Да, но я знаю, что видела, — сказала Эмма упрямо. — Мне это не приснилось. Что ты теперь собираешься делать?

— Я не так уж много могу. Во-первых, я никогда не имела дела с этим ПК-20, и я не могу начинать задавать вопросы или требовать другие данные, предположив, что они есть. Но самое главное, Эмма, что я не собираюсь здесь оставаться еще долго.

— Ты уходишь? Почему? Из-за того, что думаешь — в лаборатории неприятности? Ее могут закрыть?

— Нет, никаких причин для этого нет, Эмма; я ухожу, потому что нашла кое-что получше. И послушай, я им еще не говорила, так что, пожалуйста, не распространяйся.

— Ладно, конечно, а куда ты пойдешь?

— Туда, где у меня есть работа, которая мне нравится больше, чем работа лабораторного техника.

— Лошади! — воскликнула Эмма.

— Точно. По крайней мере, это — часть. Требуется уход за шестисотакровой фермой, и в этом я тоже буду помогать. И еще мы планируем ухаживать за некоторыми фермами по соседству, которые принадлежат нью-йоркцам, они завели их для забавы, проводить там выходные.

— Это славно.

Внимание Эммы блуждало: ей было сложно сосредоточиться надолго на чем-нибудь, кроме Брикса. Совсем недавно он говорил ей, насколько он важен теперь для компании, как его отец ему доверяет и нуждается в нем, и даже не сможет без него выпустить ПК-20. Но что, если Квентин вовлек Брикса во что-то такое, за что вину потом можно будет свалить на него, в случае, если все пойдет плохо?

Я должна это выяснить, решила Эмма. Брикс никогда сам об этом не подумает.

— Джина, мне надо идти, — сказала она резко. — У меня встреча с Бриксом, мы идем на ужин.

Джина нагнулась и поцеловала ее в щеку: — Желаю приятно повеселиться. И не беспокойся об этих записках, возможно, всему есть какое-то простое объяснение. И я чуточку разведаю, пока не ушла, ладно?

— Ладно.

— Увидимся в День Благодарения.

— А-а… Я и не думала о Дне Благодарения. Что, мама соберет много народу?

— Ну, ты могла бы спросить её, раз уж вы живете вместе, но так как ты здесь, скажу тебе; нет. Только мы втроем, как обычно, и Ханна.

Эмма кивнула, и выйдя, снова задумалась о Бриксе. Я должна помочь ему, размышляла она, я должна защитить его.

Если только я не ошибаюсь. Я ведь почти совсем ничего не знаю о его работе: он этого не хотел. Я, наверное, его очень разозлю, если что-то спрошу.

Но что, если он в беде и сам об этом не догадывается? Тогда он будет мне благодарен, и полюбит еще больше.

— Он у мистера Эйгера, но вы можете подождать в его кабинете — он вернется с минуты на минуту, — сказала секретарша Брикса, и Эмма снова оказалась одна перед столом Брикса. На нем лежали бумаги, некоторые в папках, но на них она не глядела: у нее и так есть о чем подумать. Если я выпью, то смогу расслабиться, подумала она, и обойдя стол, достала из маленькой тумбочки рядом со стулом бутылку скотча. Он не будет против, решила она; ему нравится, когда я пью. Она налила маленький стакан, закрыла глаза и залпом выпила. По телу разлилось тепло, и она налила еще. Ничего дурного не случится, если я с ним поговорю, ведь, что я ему ни скажу, он поймет, потому что любит меня. Она пожалела, что нет кокаина, потому что он приносил ей наибольшее удовольствие, но где кокаин в его кабинете, она не знала, и к тому же, ей всегда казалось неловко заниматься этим в одиночку; первые несколько раз, пробуя в своей спальне, она очень боялась и стыдилась, и почти никогда не чувствовала себя так же чудесно, как когда делала это с Бриксом.

— И мне налей, — сказал он, заходя и прикрыв за собой дверь кабинета. — Боже, он сегодня рассвирепел как медведь; ума не приложу, что с ним стряслось. Все плохо, пока кто-нибудь не убедит его в обратном.

— Кто-нибудь — это ты?..

— Ну да, правда, он меня слушает. Время от времени. Черт.

Он осушил протянутый Эммой стакан и подставил его снова, на добавку. Он забыл про сегодняшнее, подумала Эмма, если он и был смущен, то теперь явно не так. Может быть, она это выдумала. Может, быть, она вообще все выдумала. Иногда, когда она пила или нюхала с Бриксом кокаин, то не могла разобраться, что реально, а что нет. Брикс взболтал виски в стакане.

— Я понимаю, он раздражен из-за всего, что связано с выпуском ПК-20, но он же сел всем на шею и сводит людей с ума. Я, например, свихиваюсь.

Сейчас не время: он не в настроении, не стоит об этом заговаривать. Но я должна, что еще я могу? — Брикс, я хочу кое-что спросить.

— Иди сюда, ты слишком далеко. — Он вытянулся в кресле. — Я не люблю, когда тебя нельзя ощущать.

Эмма вздохнула. Его колени были самым лучшим в мире местом для сиденья, но ей надо было поговорить с ним. Она села на его сильные бедра, выпрямила спину, но он тут же привлек ее к себе и побежал рукой вверх по ноге, под платье.

— Так-то лучше. Слушай, я мог бы держать тебя прямо здесь — место стало бы гораздо интересней. Так как, согласна? Сидеть тут весь день и поддерживать мне настроение, пока я бьюсь с этой проклятой работой? — Ладно, черт возьми, — заявил он, когда Эмма ничего не ответила. Хорошая идея, но леди она не интересна. А куда ты хочешь пойти на ужин? Я думаю, в «Сильвермайн»: там ты еще не была.

— Куда хочешь. Брикс, я один раз ждала тебя здесь, и в твоем столе были бумаги и я… я прочла их.

Он покачал головой:

— Боже, Эмма, сколько раз я тебе говорил — не суй свой милый носик в дела? Ну так И что ты думаешь? Ты разобрала формулы? Или это были планы маркетинга? Тогда — ты, верно, прочла о себе, нашей потрясающей малышке Эйгер? Моей потрясающей Девушке-Эйгер. — Его рука просунулась между ее ног, заскользила по нейлоновому чулку, выше и выше, вжимаясь в ее тело.

Разгоряченная виски, Эмма почувствовала, как становится" еще более вялой и податливой. Она попыталась перебороть себя.

— Нет, Брикс, послушай, это важно. Там было о проблемах с ПК-20, что-то про глазной крем, что какой-то его ингредиент вызывает конъюнктивиты и еще что-то, латинскими словами, и… и что кто-то ослеп на один глаз.

Рука Брикса замерла:

— Ты мне не говорила.

— Нет, я думала — я не была уверена…

— Документы были секретные, какого черта ты полезла читать секретные отчеты в моем столе? — Он выдернул руку из-под ее юбки и откинулся назад. Эмма, оказавшись у него на коленях безо всякой другой опоры, внезапно почувствовала себя смешной: Она встала и отошла к стульям по другую сторону от стола. С такой преградой между ними Брикс напоминал ей своего отца.

— Извини, — сказала она. — Я не собиралась их читать, просто заглянула и увидела, что там о ПК-20…

— Просто заглянула? Брехня какая-то. Ты шпионила,

— Нет! Брикс, зачем мне?

— С кем ты говорила об этом?

— О чем? — Говорила, Эмма, говорила. Девицы не могут держать такое при себе: им нравится быть вестниками, пересказывать всем, что они видели, чувствовать свою важность. — Он встал и навис над столом, упираясь руками, вытягивая к ней лицо. — Кому ты говорила об этих отчетах?

— Никому. — Эмма выпалила эти слова, даже не подумав. Затем она вгляделась в лицо Брикса и поняла, что он может ударить ее — впервые она призналась себе, что боится его.

— Ты врешь…

— Нет, Брикс, это правда. — Она была уличена в своей — лжи. В ужасе, расширив глаза, она смотрела на его мрачное злое лицо И понимала, что никогда не сможет отречься от того, что сказала. Она не сможет признаться ему, что солгала, и не может выдать Джину: — Я никому не пересказывала, и не думала, что я вестник, я только… — Внезапно, из тумана страха, и опьянения Эмме пришла в голову мысль, что они говорят о чем-то не том. Дело ведь не в том, говорила ли она кому-нибудь, а в том, что эти документы… — Но ведь это ошибка? — спросила она резко. Брикс нахмуренно погрузился в свои мысли и она проговорила громче: — Ведь он не опасен, Брйкс? ПК-20? Я не представляю себе, как он может… — Тише ты! Конечно, он не опасен, Боже правый, ты что, с ума сошла? — Он обошел стол и встал с ней рядом. — Ты дурочка, вынюхивала тут… я дал тебе эту работу — ты здесь только благодаря мне, и я могу от тебя избавиться так же быстро.

— Брикс, не надо! Я ничего не сделала, я просто ждала тебя и…

— Почему ты была здесь? Могла подождать в приемной, как все делают, ты кто такая, чтобы разгуливать здесь, когда в голову взбредет?

— Но я Ведь не «все», Брикс, мы же с тобой вместе! — Она глядела на него почти вверх, и под таким углом он казался огромным и угрожающим, как будто мог на-, гнуться и просто расплющить ее насмерть. — Брикс, давай это забудем? Я ничего не говорила, но я…

— Нет, мы этого не забудем: ты, черт возьми, думаешь, кто я такой? Я выясняю, что кто-то шпионит в нашей компании, читает секретные бумаги, и ты хочешь, чтобы я это забыл? Я даже не. уверен, что тебе можно здесь еще работать: не думаю, что для компании хорошо, когда ты бродишь повсюду, выслеживаешь, и я уверен, черт возьми, что мне не нужна такая любопытная и неверная девушка…

— Брикс, пожалуйста, не надо, пожалуйста. — Эмма попыталась вдохнуть, но в горле случился спазм, и она начала кашлять и рыдать одновременно: — Не выгоняй меня, пожалуйста, разреши мне остаться, я буду делать все, что ты захочешь, Брикс, пожалуйста…

— А откуда я знаю, что ты сделаешь все, что я захочу? Боже, я тебе ни в чем теперь не могу доверять. Я думал, ты любишь меня, а потом вдруг оказывается, что ты за мной шпионишь…

— Нет! Я люблю! Я люблю тебя, Брикс, ты же знаешь это, я люблю тебя и сделаю для тебя все.

— Ну да, например, стравишь меня с отцом.

— Нет! Я не понимаю; о чем ты. — Разразившись рыданием, Эмма соскользнула со стула и оказалась на полу у его ног. — Брикс, не отсылай меня, пожалуйста, скажи, что я могу остаться, пожалуйста…

— Господи, Эмма, заткнись, тебя могут слышать до Нью-Йорка. — Он поглядел вниз, на ее скорченное тело, как, пряча лицо, она рассыпала свои золотистые волосы по ковру. Он почувствовал наслаждение от ее унижения, но оно исчезло так же быстро, как и возникло: его собственные страхи заслонили все остальное. — Поднимись с пола, — сказал он грубо. Схватил ее за руку и стал тянуть вверх, пока она снова не оказалась на стуле; — Дерьмо! — пробормотал он, и уселся на край стола, его ноги закачались в промежутке между тумбами.

Эмма часто задышала, глотая воздух. Она вытерла щеки ладонями и посмотрела на Брикса. Он опустил голову, как будто всецело поглощенный наблюдением за своими качающимися ногами, руки вцепились в край стола. И в друг, несмотря на все свое смятение, Эмма подумала: он боится. Он так ведет себя со мной, потому что боится. Стравишь меня с отцом. Он боится Квентина, боится, что Квентин узнает, что Эмма прочла отчеты, и обвинит в этом его. А если, подумала она, в отчетах правда? Но сейчас принять это она была не в силах. Теперь она должна подумать о Бриксе. Она нужна Бриксу.

— Я только волновалась за тебя, — сказала она тихим и дрожащим голосом. — Больше никто меня не интересует, только ты.

Он подйял голову и нахмурился:

— А почему ты волновалась за меня?

— Потому что… — о, слава Богу, мы же беседуем, мы не ссоримся, мы снова просто разговариваем… — потому что так важен для компании. — Она остановилась и попробовала улыбнуться, но лицо оставалось онемелым; она подумала, что, наверное, ужасно выглядит, и Бриксу это противно. — Ты ведь в центре всего, потому что вместе с отцом управляешь компанией… и я подумала, может, что-то случилось и кто-то хочет обвинить тебя, что тебя подставили.

— Что значит «кто-то»?

— Я не знаю. Кто-нибудь… твой отец, может быть…

— Мой отец и я руководим компанией, — сказал Брикс резко. — Ты сама это только что сказала. Он доверяет мне во всем. Если что-то случится, мы вместе об этом позаботимся. Я ему нужен.

— Я знаю, знаю. Я знаю, как вы близки и как ты ему нужен. Но иногда, когда случаются… — Она запнулась, но затем продолжила, потому что он ведь должен понять, что она хочет помочь ему. — Иногда, когда случаются неприятности и кого-то нужно обвинить…

— Да ничего не случилось, никаких неприятностей, никого не нужно обвинять.

Опасаясь снова упоминать отчеты, Эмма беспомощно подняла на него глаза, пытаясь сообразить. Джина сказала то же самое. Но если отчеты врут, то почему Брикс так напуган?

Брикс сердито: уставился на свои ноги и задумался:

— Ладно, а теперь слушай внимательно, — сказал он наконец. Мы получили пару отчетов по тестам, которые были неправильно проведены. Их-то ты и видела. Поняла? Они были неправильны, их неверно сделали. Поэтому теперь мы проводим кучу новых и все отлично.

— Ох. — Словно вырвалось с долгим вздохом. Она посмотрела на него изучающе: — Все отлично. — Это был полувопрос, полуутверждение:

— Вот это можешь и сказать своим друзьям. Эмма поглядела на него встревоженно:

— Я не говорю с друзьями о делах компании. Я ничего им не рассказываю. .

— Это ты так говоришь. Она опять задрожала:

— Пожалуйста, Брикс, не надо снова. Ты можешь мне доверять — все, о чем я беспокоюсь — это только ты. Я хочу, чтобы у тебя все было хорошо. И чтобы у нас с тобой — тоже. — Она подождала, но он молчал. — Брикс, ты… ты собираешься рассказать что-нибудь отцу? Или Хейлу? Насчет меня?

— Не знаю. Надо подумать.

Эмма сжалась на стуле, как будто ее тело осознало, что его только что посадили на поводок:.

— Я сделаю все, что ты захочешь. Ты же знаешь — все.

— Ты должна держать рот закрытым. Ты не должна появляться в моем кабинете. И соваться в мои дела. Делай только то, что тебе сказано, а мы посмотрим, как все пойдет. Ладно. — Он встал, пригладил брюки и потянулся за своим пиджаком. — Пойдем на ужин.

— Я не знаю… если ты не против, Брикс, я не хочу! есть. Можно я пойду домой?

— Эй, у нас свидание, мы же договорились, забыла?! И не разыгрывай из себя примадонну. Можем в кино! сходить, если хочешь: только мне надо домой вернуться пораньше. — Он поднял несколько прядей ее золотистых волос и опустил их. — В последний раз мы… когда? Неделю назад?

— Восемь дней.

— Вот, значит, мы много чего можем сделать. Может быть, ты и на ночь останешься.

Эмма поглядела на него уныло. Мать ждет ее дома. После тех двух раз, когда мать провела ночь не дома, больше такого не повторялось, и они как будто бы заключили молчаливое соглашение, что, пока они живут здесь вместе, они и спать будут в доме. Но если Брикс хочет, чтобы она осталась с ним ночью, она должна это сделать. Она может позвонить позже и сказать, что спустилась шина, или что-то в этом роде. Снова солгать, я превращаюсь в лгунью. Ее охватило отчаяние. Ей не хотелось врать матери, она хотела любить ее, и чтобы мать ее любила, чисто, неомраченно, как любят матери, охватывая ее пушистым покрывалом тепла, со всех сторон, так, чтобы ей стало покойно, и нежно, и счастливо. Глаза Эммы снова наполнили слезы. Она всегда получала от матери такую любовь и принимала ее как должное. Теперь она может ее только вспомнить, но такую далекую, что, кажется, возвратить ее уже невозможно. И мать тоже была далеко. Они потеряли друг друга. И Эмма потеряла дорогу назад.

— О'кей, иди вымой лицо и что там еще, и мы пойдем, — сказал Брикс и протянул ей руку. — Я расскажу тебе все о своей поездке во Флориду на прошлой неделе; ты знаешь, что я плавал с аквалангом?

Клер отрегулировала свет и уставилась на большой лист бумаги перед собой. Он, а работала над последней группой упаковок для ПК-20, придумывала образцы, которые могли сочетаться с теми, которые она уже оформила. Единственным по всей комнате звуком был скрип мелка по бумаге, да постукивание веток по стеклу от ветра, который поднялся еще раньше днем, и еще музыка, тихо игравшая где-то в глубине. На столе рядом с рукой дымилась чашка чая; линии появлялись и исчезали под ее пальцами, цвета сливались и мягко блестели под лампой. Ей нравилось это ощущение уверенности, которое приходило, когда она работала у себя, и создавало нечто из ничего: особенно ей нравилось начинать, когда идеи, образы, воспоминания свободно протекали в ее голове, до тех пор, как не появлялся внезапный порядок, способ сказать и показать что-то, образ, появившийся сам собой, как будто только родился.

Все должно было быть отлично, думала Клер, но так не случилось.

Эмма избегала ее, спала допоздна, и уходила из дома, когда Клер была наверху в своей мастерской или где-то с друзьями, и возвращалась поздно. Они больше не разговаривали — встречая друг друга, обменивались словами, которые ничего для них не значили. Они с Эммой потеряли друг друга, и Клер тосковала по дочери. Как будто она уехала, и даже хуже, чем это, потому что она продолжала призрачно ходить — по дому, постоянным напоминанием, что когда-то они были вместе. Сначала Клер решила, что Эмма сторонится ее только по обычной подростковой мятежности, в ее случае запоздавшей: она никогда не проходила через это состояние обидчивой вражды, которое устанавливалось у всех ее школьных друзей с родителями. Но теперь Клер поняла, что что-то не так в жизни дочери, что-то случилось, о чем она не может ей рассказать, потому что стыдится или боится, или и то и другое.

Когда Клер принесла домой письма, которые дал ей Хейл, они с Эммой читали их вместе, изумленные и растроганные тем, что у людей находится время писать незнакомой девушке и говорить ей, что она прекрасна, мила, всеамериканская девушка! — и что, если она приедет в их город, они были бы очень рады с ней встретиться. Клер и Эмма вместе смеялись и обменивались улыбками, и на, несколько минут снова обрели друг друга. А затем это кончилось, и Эмма ушла в свою комнату. В тот вечер у нее не было свидания с Бриксом, встреч с друзьями, потому что все они уехали в колледж, но она все равно поднялась к себе сразу после ужина и не спускалась почти до ленча следующего утра.

Задумавшись о ней, Клер перестала рисовать.

Услышав шаги на лестнице, она вернулась от своих мыслей к бумаге. В одном углу полумесяц пересекали круг и длинная волнистая линия. Клер взяла карандаш и отретушировала пересечение, затем поглядела. Фигура была изящной и грациозной, и она почти ощущала ее холодный, мягкий изгиб под рукой. Бутылочка, подумала она, и пробка, скошенная в сторону верхушки полумесяца. Она улыбнулась, услышав стук в дверь и обернулась:

— Да, Ханна, — начала она, и тут увидела Алекса.

— Извините, что беспокою вас. Ханна сказала мне подняться.

— Все в порядке. — Теперь, поняв, что же она такое, нарисовала, она жутко хотела вернуться к работе. — Я думала, что вы выяснили все, что хотели.

— Я тоже так думал. Но когда начал писать, то появились кое-какие вопросы. Так всегда происходит. Если сегодня неудачный день, я вернусь в другой.

Она вздохнула.

— Заходите. Я знаю, у вас сроки. Что я могу вам еще рассказать?

— О нет, я разбираюсь в приметах. Когда вы находите что-то интересное, то нужно отловить это прежде, чем оно ускользнет. Я зайду потом.

— А почему бы вам не подождать? Вы правы: я хочу тут кое-что завершить, но идея у меня уже появилась, и надо ее только наметить. Можете дать мне полчаса?

— Столько, сколько захотите. Спасибо.

Он взял журнал по искусству с полки и, усевшись в кресло, стал спокойно перелистывать его. Клер, когда отрывала взгляд от стола, видела его резкий профиль, твердую линию рта, и уютную покойность его большого тела, заполнившего глубокое кресло. Он, казалось, был дома, и она ощутила перемену в своих чувствах о мастерской — ощущение суверенности было на месте, она по-прежнему была у себя, и создавала нечто из своих собственных идей, себя саму, но теперь словно делила мастерскую с другим. Это, не захват, подумала она, а занятие: ничего угрожающего или враждебного в том, как он его осуществил. Она улыбнулась самой себе, потому что это было приятно, и проработала в молчании почти час.

— Ну вот, — сказала она наконец. — О чем мне вам; рассказать?

Алекс отложил журнал и взял в руки блокнот.

— Эмма говорила мне о вашем первом походе в магазин, она сказала, что владелица пыталась обращаться с ней как с юной дурочкой, а вы доставили ее на место и она считает, что вы были превосходны. Можете рассказать об этом? .

— Она сказала, что я была превосходна? Как давно она так думала…

Клер села на кушетку и поведала ему о закупках у Симоны.

— Но, пожалуйста, не используйте название магазина: незачем. Они все одинаковы — продавцы, и даже владельцы, как Симона, не любят покупателей, которые, как им кажется, не богаты, потому что боятся потратить много времени из-за ничего. Я это понимаю, но все равно — отвратительно разделять людей на имеющих деньги и нет.

— А разве некоторые ваши новые друзья так не делают?

— Бывает. Многие из них не задумываются о деньгах у людей, с которыми встречаются в обществе, но некоторые мысленно располагают остальных по тому, сколько у них в кошельке или насколько они известны. На вечеринках они рассуждают о столах "А" и столах "Б", подразумевая те, за которыми сидят знаменитости или щеголи и богачи, куда" и они сами могут сесть и не общаться с теми, которые не произвели на них впечатления.

— Это вас злит?

— Злит, и так, что иногда мне хочется уйти от них и их столов "А". Но меня это и печалит. Я вообще не люблю разделений, а когда они еще основываются на деньгах, то это лишь свидетельствует о бедности души. Меня это очень подавляет.

— А что еще вас подавляет? — спросил Алекс, почти бесцеремонно. Клер взглянула на него удивленно:

— А почему вы думаете, что есть что-то еще?

— Я думаю, что вас что-то печалит. Это не имеет отношения к статье, так что, конечно, вы совсем не должны об этом рассказывать.

Клер уставилась на него. Пробыв с Квентином несколько месяцев, она отвыкла от людей, которые так чувствительны к ее состоянию.

— Да, лучше я не буду. У вас есть другие вопросы?

— Пара. — Он поглядел в блокнот у себя в руках. — Вы говорили, что займетесь добровольной работой, как только устроится ваша жизнь. Вы занимаетесь чем-то таким?

— Пока нет. — Она рассказала ему о занятиях по искусству и дизайну, которые она собирается проводить в окрестных школах с начала года, и о тех, кто уже записался на них. — Я никогда не учила, но — думаю, мне понравится.

— Я преподавал несколько лет в Нью-Йорке. Мне это тоже очень нравилось, но и сильно огорчало. У вас сначала возникает чувство, что вы можете очень многое совершить, а потом — такое же мощное ощущение, что вы очень многого как раз и не можете.

— По чему?

— Потому что есть силы, кроме вас. Лучшие ребятишки — это те, которым родители читали, и с которыми говорили, как с умными людьми, делились с ними мыслями и чувствами, и опытом тоже, водили на концерты, в театры, по зоопаркам, и все такое. Такие дети гордятся собой, они думают, что могут горы свернуть, и впитывают все, что вы им даете, как губка. Но те дети, которых усаживали перед телевизором или бросали на равнодушных сиделок или позволяли бродить по улицам, они просто поглядят на эти горы, пожмут плечами и скажут, что их сдвинуть нельзя, потому что они чертовски велики. Некоторым из них, если им повезет с учителями, удается избавиться от этого, но большинство никогда не поверят, что они могут что-нибудь совершить, и поэтому они не верят в то, что что-то из того, чему мы их учим, им поможет.

— Эмма оставалась с сиделками. Я работала.

— А по вечерам, когда вы приходили домой, спорю, что вы читали ей, беседовали и водили гулять и все прочее. Вы же понимаете, это все, что нужно — несколько часов в день. И я знаю, что не все могут себе это позволить. Если бы в этой стране была хорошая система экономии времени, то тогда… — Он рассмеялся. — Извините, я не собирался произносить речь. Я преподавал пятнадцать лет назад, и меня все еще это тревожит.

— Мне это нравится, — сказала Клер, думая о Квентине, вся страсть которого, казалось, ушла на приобретение и власть. — Мне нравится, когда люди тревожатся о чем-то, что не касается" их самих и денег. Так вы бросили учить потому, что разочаровались?

— Отчасти да. Но я хотел писать и дал себе год на то, чтобы продать книгу издателю. Если бы мне это не удалось, то я вернулся бы к учительству.

— Это была та книга;, которая получила премию?

— Она самая. И я никогда уже не оглядывался.

— . А теперь вы не хотите вернуться преподавать?

— Нет, теперь я подумываю стать официантом или грузчиком. Я рассказывал Ханне обо всем этом. Ханна такой же хороший слушатель, как и вы.

— Ханна учила сорок лет, — сказала Клер задумчиво. — Она никогда не рассказывала нам, что тогда чувствовала, кроме того, что ей очень нравилось помогать детям, когда они приходили к ней за советом. Интересно, была ли она тоже разочарована.

— Возможно, недолго. Можно гадать, что она сменила школу или даже город, чтобы подправить что-то, что ее расстраивало. Она очень внушительная леди.

— Да, это так, но, думаю, и у нее бывают неприятности. Или, даже, это у нас обеих неприятности, потому что плачу я. — Она рассказала Алексу о Форресте Икситере, который, как Ханна, наконец, призналась, собирался построить Центр Поэзии Икситера, отчасти на деньги Ханны. — И я полагаю, есть еще женщины, как Ханна, пожилые, может, быть, одинокие, которые горят желанием ему помочь. Она встретила его в круизе по Аляске, и, уверена, сказала ему о том, что я выиграла лотерею, возможно, только это и сделало его ее близким другом. Ханна обычно очень уравновешена, но сейчас я волнуюсь из-за нее, потому что он ей на самом деле понравился. Она говорит только, что они друзья, и я убеждена, что это так и есть, но он, кажется, способен завести интрижку, чтобы ее очаровать.

Вы с ним не виделись? За все это время?

— Она встречается с ним вне дома, или он ждет ее снаружи в машине. Или он не хочет с нами видеться, и ли Ханна этого не хочет.

— Сколько вы ей дали?

— Пятьдесят тысяч. По двадцать пять за два раза с промежутком в десять дней. Она, конечно, называет это долгом. Но я сказала ей, что больше одолжить не смогу, пока не увижусь с ним и не увижу документы, в которых будет сказано, как он планирует распорядиться с нашими деньгами — проекты, разрешение на строительство, хоть что-нибудь.

Он пристально поглядел на нее:

— Вы очень щедры.

— С Ханной — да. Я люблю ее и доверяю ей с того самого момента, как мы встретились. Но я беспокоюсь. Один мой друг полагает, что ее обманывают, и, конечно, это может оказаться правдой.

— Хотите, я попробую вам помочь? — У меня есть друзья в «Нью-Йорк Тайме», которые могут узнать, существует ли на самом деле проект строительства Центра Поэзии Икситера, они даже могут проверить, как он финансируется. И его лично они могут тоже проверить.

— Спасибо. Да; я хотела бы. Только вот… мне не хочется шпионить за Ханной.

— Вы заплатили пятьдесят тысяч долларов за право выяснить, что происходит — я не назвал бы это шпионством.

— Спасибо, — снова сказала Клер. — И спасибо, что выслушали меня. Вам легко рассказывать.

Их беседа перешла на другие темы, и они говорили спокойно и просто, а за окнами становилось все темнее и день мягко переплыл в вечер.

— Извините, — сказал наконец Алекс, когда Клер поглядела на часы и испуганно вскрикнула. — Я и не думал, что так получится. Я ведь вам уже говорил, да? Здесь так хорошо. Я ухожу, прямо сейчас.

— Да, думаю, вам придется, — Клер улыбнулась. — Иначе я не закончу эту работу.

— Вас не побеспокоит, если я запишу кое-что из этого, перед тем, как уйти? У меня с собой не было диктофона, а я люблю записывать некоторые вещи сразу, пока они на слуху.

— Вы меня не обеспокоите, — сказала она, уже шагнув к рабочему столу. — Почему бы вам не использовать мой компьютер? У него есть «Word Perfect», если вы с этим знакомы.

Он посмотрел на просторный стол, с компьютером и принтером, аккуратно расположенными стопками писчей бумаги, альбомами, кофейными чашками, в которых стояли ручки и ножницы, на горки фотографий и журналов по дизайну. Стол был больше раза в четыре, чем тот, что у него в Нью-Йорке.

— Да, я как раз этим и пользуюсь, — сказал он. — Спасибо.

Клер села на высокую табуретку и поглядела на свой рисунок. Фигура все еще была хороша — она все еще ей нравилась. Она облегченно вздохнула. Частенько, по причинам, которые она не могла постичь, возвратившись к рисунку через несколько часов или дней, она находила его слабым и неинтересным, даже если раньше считала, что он превосходен. Но сегодня такого не случилось, и целых два часа она размягчала линии, делала бутылку длиннее, рисовала ее с разных углов и сверху, выдумывала другой вид: с вынутой и положенной рядом пробкой. Она потянулась за новым альбомом и только тогда осознала, что в комнате тихо щелкают клавиши компьютера.

Он все еще здесь, подумала она удивленно, и обернулась. Алекс сидел перед дисплеем, сосредоточенно хмурясь, и поглядывая время от времени на листки, разложенные на столе перед ним. Карандаш был засунут за ухо. Он был так же поглощен работой, как и Клер, и через мгновение, улыбнувшись, она снова повернулась к своему чертежному столу. Ей было очень хорошо. Она любила это ощущение — сотрудничества в светлой мастерской, вне наружного мрака, ей нравилось, как от них обоих лучилась энергия, когда они создавали, каждый что-то свое, ей нравились их дружеские беседы и то, как молчаливо он занял ее кабинет, это даже лучше, теперь они оба работают, а чуть раньше она одна работала, когда он ожидал. Все еще улыбаясь, она открыла новый альбом и склонилась над ним, и занялась окончательным чертежом всех видов ее новой бутылочки в чернилах и акварели.

Когда она закончила, у нее было четыре листа, и она разложила их на столе, чтобы просохли. Стук клавиш прекратился, и она обернулась. Алекс включил принтер и встретил ее взгляд улыбкой, полной раскаяния:

— Я снова вообразил, что дома. Приношу извинения: обычно я не злоупотребляю приглашениями.

— Вы не злоупотребили. Мне приятно, что вы здесь работаете.

— Что ж, и для меня это было чудесное времяпровождение: у меня не было такого роскошного стола с тех пор, как я продал дом с отдельным кабинетом.

— А почему бы вам еще им не попользоваться? — спросила Клер, удивляясь самой себе. Неужели она действительно хочет, чтобы кто-то делил с ней ее рабочее место регулярно? — Я знаю, что от вашего дома это довольно далеко, но добро пожаловать поработать здесь, когда захотите, все равно, есть ли я дома или нет.

Кажется, мне на самом деле этого хочется, подумала она, и снова поняла, что он не похож на захватчика, он похож на друга.

Брови Алекса удивленно подпрыгнули:

— Какое щедрое предложение. Ханна оказалась в дверях:

— Алекс, вы останетесь на ужин?

— Нет, — сказал он твёрдо и встал. — Я отправляюсь домой.

— Вы не распечатали свою работу, — заметила Клер, улыбаясь.

Он жалобно улыбнулся в ответ и снова сел, затем повернулся к ней опять.

— Лучше я перенесу все на дискету, если у вас найдется лишняя, а потом загружу все в свой компьютер. Я занесу дискету через день-два. Вы не возражаете?.

— Нет, конечно, вам так и следует поступить. — Клер открыла нижний ящик стола и вынула пустую дискету, только что отформатированную. — Не спешите возвращать: у меня их много.

Алекс кивнул, нажал на две клавиши и записал текст с экрана на диск. Затем вынул его и отключил компьютер.

— А теперь я и вправду пойду. Я почти закончил статью, кстати, написал за три часа больше чем за неделю. Я занесу вам копию завтра или послезавтра.

— Ужин? — спросила Ханна, глядя на Клер.

— Нет, я ухожу. Я думала, что сказала тебе.

— Сказала. Мне показалось, что у тебя могли измениться планы.

Неплохая идея, "подумала Клер, и ей стало любопытно, что же такого разглядела Ханна, что поняла, будто бы Клер с большим удовольствием останется дома, чем пойдет с Квентином. Она покачала головой:

— На сегодня я уже договорилась. В какой-нибудь другой раз, я надеюсь, вы останетесь на ужин, — сказала она Алексу.

— С удовольствием. — . Он положил дискету и свой блокнот в портфель.

— Я буду внизу, — сказала Ханна. Когда она ушла, в комнате стало тихо. Клер начала собирать мелки и карандаши и раскладывать их по местам.

— Мне нравится Ханна, — сказал Алекс. — Что бы ее ни тревожило, она кажется преданным стражем вашего дома.

— Вы изумительны. Неудивительно, что вы такой чудесный писатель — вы так ясно видите вещи. Да, она нас охраняет. Когда-то я назвала ее нашей доброй феей.

— Мне это нравится, мы все прибегаем к их услугам. Спросите, нет ли у нее феи-подруги.

Он накрыл компьютер чехлом от пыли и подошел к Клер. Они пожали друг другу руки.

— Я пришлю вам рукопись, возможно, завтра. Но я должен использовать ваше приглашение на ужин.

— Надеюсь, что используете. — Она поглядела на свой стол. — Вы не оставили ни малейшего впечатления о том, что были здесь.

— Надеюсь, оставил что-то, — сказал он спокойно. — По крайней мере, дружбу.

— Да, — сказала Клер. — Я провожу вас.

Она прошла с ним в холл и оглянулась перед тем, как спускаться. Мастерская казалась светлей, чем всегда, видимо, из-за того, что они были там вместе.

Джина и Роз оплатили свои новые ботинки для верховой езды, и Роз поглядела на часы.

— У нас есть время купить тебе несколько пар брюк. Ты же ре можешь все время одалживать мои.

— Почему? — спросила Джина рассеянно. Она взяла джинсовый жакет, подбитый овечьей шерстью. — Это, кажется, отлично подходит ко времени года. Мне надо примерить. — Она скинула свою кожаную куртку. — Твои брюки мне отлично идут, почему я не могу их у тебя брать?

— Потому что тебе нужна твоя собственная одежда, и ты это знаешь. Если ты собираешься участвовать в скачках…

— Я хочу побывать на Олимпийских играх.

— В одолженных брюках? Джина усмехнулась:

— Вероятно, нет. Но лучше бы не тратить денег прямо сейчас: вещи обычно садятся.

— Ради Бога, Джина, я заплачу за них, ты вернешь мне деньги когда-нибудь потом.

— Я бросила работу, ты помнишь?

— И ты будешь работать по пятьдесят, а и шестьдесят часов на ферме. Так что бери, Джина. Давай же, раз уж мы в Нью-Йорке, то надо все сделать сразу.

— Ты права. И я хочу, чтобы ты знала: я отлично здесь провожу время. Вероятно, почти так же, как Клер и Эмма, когда они в первый раз предались магазинным забавам. Ничто не сравнится с тем, как ходить, разглядывать что-то и произносить: «Я это возьму». Я это возьму, — сказала она продавцу, протягивая джинсовый жакет. — И не могли бы вы принести несколько разных пар брюк для езды, примерить? — Она проследила, как"! продавец отошел, и прислонилась к стойке. — Роз, у меня гипотетический вопрос.

— Ты хочешь получить гипотетический ответ?

— Нет, я хочу знать, что ты думаешь. Предположим, что ты узнала, что происходит нечто, и это нечто не совсем законно, а еще кое-что должно произойти через несколько месяцев, даже притом, что люди, ответственные за это знают, что лучше бы этому не происходить. Ты понимаешь?

— Пока да. Ты не хочешь привести пример и просто сказать мне, в чем дело?

Джина вздохнула: .

— Видимо, придется. Что, если бы ты узнала, что кое-что не так с одним из продуктов ПК-20, вроде того, что он вызывает нежелательные реакции у некоторых женщин, на которых его испытывали?

Роз уставилась на нее;

— Ты это слышала?.

— Я слышала это от человека, который видел пару отчетов о "результатах теста с глазным восстановительным кремом. Там разные полусерьезные реакции вроде конъюнктивита, но есть и особенно убийственная: кто-то ослеп на один глаз.

Роз покачала головой:

— Не может быть. Я бы знала. Я была еще с Хейлом, когда проводились все тесты.

Джина вытянула руку:

— Не знаю. Либо это правда, что означает: кто-то подделал результаты тестов; либо нет, что означает: все это приснилось человеку, который мне об этом рассказал. А я не думаю, что ей приснилось.

Вернулся продавец, и они пошли за (ним в примерочную, где стояли два кресла и была вешалка для одежды. Роз села в одно из кресел.

— Если это правда, то им надо отложить выпуск в магазины до того момента, когда они выяснят, в чем проблема и решат ее.

— Может быть, она не решаема. Мне кажется, что это химическая аллергическая реакция. Это все равно, как некоторые люди испытывают аллергию к ореховому маслу: большинство — в порядке, но какой-то процент может просто умереть от него. Если все дело в этом, и если ключевой ингредиент вызывает такую реакцию, может быть, тот самый, лечебный, то им придется зарубить целую линию и начать все с самого начала. Ты полагаешь, Квентин на это пойдет?

Роз поглядела на Джину:

— А ты думаешь, что все правда.

— Я склоняюсь к такой мысли. С другой стороны, я видела сводный отчет об испытаниях, и там не было ни слова об аллергических реакциях.

— Значит, это неправда.

— Да вот как раз в этом и проблема. Правда или нет. — Джина выступила из своих слаксов. — Какие мне примерить сначала?

— Черные. Очень стильные. А как ты сможешь выяснить?

— Понятия не имею. Я думала, тебе что-нибудь придет в голову.

— А никто не заговаривал о перенесении даты выпуска? Или о том, что линию вообще не надо запускать?

— Никто ничего не говорил. Они прут вперед на всех парах. Ты ничего не слышала?

— Я больше не вхожу в их кружок особо доверенных. Они все решили, что Хейл влип.

Джина встретилась с ее взглядом в зеркале:

— Извини.

— Все нормально. Я этого ожидала, и по большинству из них я совсем не скучаю. Мне будет не хватать Квентина: он такой холодный, расчетливый сукин сын, что мне всегда было приятно на него смотреть, хотя бы потому, что у меня-то в жизни есть место для любви.

— А у него нет?

— По крайней мере, мне ни разу не удалось увидеть. Хотя, может быть, с Клер он другой, он слегка воспаряет, когда они вместе на людях. А она в него влюблена?

— Говорит, что нет, но, кажется, на самом деле весьма им очарована. Может потому, что он так отличается от всех мужчин, которых она встречала прежде. Думаю, вот эти я возьму.

— Хорошо. А теперь примерь коричневые. Он может быть бесконечно обаятельным, когда ему что-то нужно. Заставь его рассказывать о путешествиях, и он становится просто чудесным; он везде побывал, у него хороший глаз и он не забывает ничего из того, что видел. Но он создает свой собственный мир, и людям, которые хотят быть с ним, приходится следовать его правилам. В противном случае они исключаются из игры.

— Так он выпустит линию ПК-20, даже если один из продуктов будет опасным?

Роз молчала,

— Конечно, — сказала она наконец. — У него свои правила. — Она поглядела, как Джина надела другие брюки. — Думаю, что смогу поговорить об этом с Хейлом, но тогда он догадается, что все исходит от тебя.

— Не надо этого делать, — сказала Джина поспешно.

— Почему? Они же не будут тебя преследовать, как какая-нибудь мафия.

— Я не знаю, что им придет в голову: ты же сама говорила, что у Квентина свои правила.

— Джина, они ничего тебе не сделают. Зачем им?

— Дело не во мне. — Джина заколебалась. — Об этом я" даже и не думаю. Тут дело в другом и мне это не нравится. Слушай, человек, который рассказал мне об отчетах — это Эмма, она видела их в столе Брикса, когда ждала его, и если они поймут, что я в этом замешана, то и о ней догадаются; они знают, как близка я с ее матерью, и с ней, да и как иначе я могла бы узнать? Ведь сама я с ПК-20 дела не имела. Так что, если Брикс подумает, что Эмма видела отчеты и рассказала мне, или кому-то другому о них, разве для нее это не станет опасным?

— Нет, конечно же, нет. Они бизнесмены; они не разбрасываются людьми. И кстати, что бы там ни видела Эмма, это может быть неправдой. Может быть, кто-то ошибся и нашел проблемы там, где их не было. Если в отчетах все в порядке, разве это не важнее?

— Должно быть. — Джина надела юбку и блузку. — И, может быть, так оцо и есть. Ты, вероятно, права — сотню раз люди, которые проводят тесты, сталкиваются с различными интерпретациями данных.

— И что тогда?

— Они проводят еще тесты или набирают побольше людей для анализа и смотрят, какую интерпретацию они дадут. Испытания всегда штука хитрая, ты же понимаешь — ведь те, на ком их проводят, не живут в стерильных стеклянных колбах, все то время, что они пробуют на себе твой новый продукт, они едят, пьют, моются, используют другую косметик-у и путешествуют черт знает где, в местах с непонятным загрязнением… нельзя проконтролировать, что они делают, и поэтому никогда не узнаешь, что еще наложилось на продукт, когда возникает такая реакция.

— Так почему ты волнуешься?

— Потому. — Джина надела жакет и набросила плащ. — Потому что все, кто смотрит телевизор или читает газеты, слышали о прикрытиях в корпорациях — «Форд», «Доу», «Джи Эм» — и каждый раз, когда я слышу или читаю о ком-то, то всегда думаю — а сколько еще скрытых, о которых мы никогда не узнаем.

Роз обдумала это:

— Ты сказала, что они обычно проводят еще тесты. А по ПК-20 их проводили дополнительно?

— Эмма говорит, что Брикс ей рассказывал об этом. — Тогда, похоже, что они этим обеспокоены. Не думаю, что тебе надо в это встревать. Есть в лаборатории люди, которым ты можешь позвонить после своего увольнения, чтобы выяснить о результатах новых тестов?

Джина кивнула:

— . С этим я справлюсь. Как раз это я собираюсь сделать. И, может быть, чуть-чуть разнюхать до своего ухода. Хотя мне надо быть осторожной. Если бы не Эмма… — Она покачала головой. — Рисковать мне нельзя.

Они вышли из примерочной.

— Но послушай, — сказала Джина. — Если я еще что-нибудь услышу, я собираюсь искать способ донести на этих парней. Я ответственна за это; я не могу просто так отвернуться. Но что тогда делать с Эммой?

— Она сможет укрыться на ферме, — сказала Роз, когда они подошли к прилавку. — Но до этого не дойдет, я не верю. Ты мне очень нравишься, Джина, и мне нравится твое воображение, но на этот раз оно тебя подвело. Все это дело — одно из таких, про которые ты читала или видела по телевизору; ни с кем из тех, кого ты знаешь, ничего подобного не происходило.

ГЛАВА 13

— Так много радостей, — сказала Ханна, принимаясь разделывать индейку. Она стояла во главе стола, с раскрасневшимся лицом от пребывания в нагретой кухне с самого утра. Метким ударом она отделила ножку и положила ее на серебряную тарелку. — Клер выиграла лотерею, а теперь у нее своя собственная фирма. Эмма начала блестящую карьеру, и у нас есть этот замечательный дом. И к нашей семье присоединились Джина и Роз.

— И к нам пришла Ханна, — добавила Клер.

— Да, да, — морщинистое лицо Ханны засияло. — У меня никогда не было такого Благодарения, когда столько хорошего сразу.

— Я поддерживаю, — сказала Джина. — И хочу предложить тост за…

— Ой, подожди, когда я дорежу, — сказала Ханна. — Всего несколько минут. И я забыла про кукурузный хлеб — он в печи. Не мог бы кто-нибудь…

— Я принесу, — сказала Клер и пошла на кухню. Джина последовала за ней, и захлопнула за собой дверь:

— Я хочу остаться с тобой наедине на пару минут, мы так долго не были вместе.

— Как раз с тех пор, как лошади выиграли твои симпатии, — сказала Клер, улыбаясь.

— Да, вот о чем я тебе хотела сказать, прежде чем тебе перескажет это кто-то другой. Дело не в одних лошадях.

Клер кивнула.

— Что означает твой кивок?

— Джина, почему бы тебе просто не рассказать то, что ты собиралась? Мне кажется, я знаю, но могу и ошибаться.

— Обычно ты не ошибаешься в людях. Ладно, вся суть в том, Клер, что меня привлекают не одни лошади и даже не эта чудесная ферма. Еще Роз.

— Да, — сказала Клер.

— Значит, для тебя это не неожиданность, — Джина поглядела на свои руки, затем раскрыла ладони. — Я не знала. Клянусь Богом, Клер, все эти годы, я никогда не догадывалась. Я бы сказала тебе: из всех людей мне больше всего хочется быть откровенной именно с тобой. Но я знала только, что не хочу замуж, и даже представить себе не могла, что мне всегда лучше одной, чем на свидании с кем-то. Я терпеть не могла свидания, всегда чувствовала себя на них не в своей тарелке. Ты знала это, я тебе довольно часто говорила. Сначала я думала, что это только оттого, что я встречалась с плохими парнями, но хорошие никогда не попадались, ни одного, с кем можно было бы расслабиться и почувствовать себя уютно. Я думала, что это нечто такое, из чего я должна вырасти, или проснуться однажды утром и обнаружить, что люблю всех других, которых я знала. Однако ничего не менялось, и наконец я подумала: что ж, какого черта, значит, я не для замужества — многие люди счастливо живут всю жизнь в одиночку. Моей семьей были ты и Эмма, и этого было достаточно. По крайней мере, мне казалось, что этого достаточно, пока я не встретила Роз.

— Клер? — позвала Ханна. — С кукурузным хлебом что-то не так?

— Наш бравый сержант, — сказала Джина, ухмыльнувшись. — Слушай, ты это так и представляла себе, да? То есть, тебя это не шокирует?

— Конечно, нет. Я только думала, когда вы об этом заговорите.

— Я собиралась, в тот вечер, когда она тебе объявила, что разводится с Хейлом, но мы просто не были готовы. А теперь…

Дверь распахнулась и ворвалась Ханна:

— Слушайте, если проблемы с… ой, извините, я не думала, что помешаю.

— Мы просто заболтались, — сказала Джина. — Все в порядке. Я возьму хлеб. — Она вынула закрытую корзинку из духовки и пошла вслед за Ханной и Клер в гостиную. — Надо раздать?

— Да, и теперь можно объявить тост, — сказала Ханна, когда Клер уселась на место. Она подняла свой стаканчик с водкой и подождала, пока остальные поднимут свои, с вином. — Я хочу сказать от себя, что, во-первых, я очень рада быть здесь, а во-вторых, что это очень ново и мило — праздновать День Благодарения в женской компании. Поначалу я думала, что без мужчин будет жутко скучно, но теперь совсем не жалею об этом. Квентина и Брикса нет в городе, Хейл и Роз разошлись, а Форрест со своей семьей в Лонг Айленде. Алекс, конечно, с семьей сестры, и кто знает, принял бы он приглашение в любом другом случае? Но мне не о чем волноваться. У нас роскошная и веселая компания, мы отлично поболтаем, и нам есть за что благодарить судьбу, так что не зря — День Благодарения. Итак, я пью за нашу маленькую и счастливую семью.

— Я согласна, — сказала Клер. — Нигде в другом месте на целом свете я бы не хотела сейчас быть, и ни с какими другими людьми.

Эмма сделала глоток вина. Кое-что произошло, раз она оказалась сидящей здесь — она чувствовала себя гораздо лучше, чем многие недели прежде. Как будто какая-то тяжелая ноша свалилась с плеч, ей было уютно, тепло и покойно. Весь день падал снег, и начался снова, как только они сели за стол — Эмма видела огромные снежинки, лениво падавшие за окном, и представляла себе, как они складываются в огромную стену, все выше и выше, и ограждают их от всех невзгод. Поглядев на праздничный стол, который Ханна накрыла изящной хлопковой скатертью, украсила белыми свечами во французских глиняных подсвечниках и маленькими букетиками хризантем перед каждой тарелкой, Эмма вдруг ощутила какой-то укол любви к своей матери и всему этому дому. Она, как обычно, скучала по Бриксу, как всегда, когда его не было рядом, но сегодня впервые ей пришлось признаться, что в его отсутствии было какое-то облегчение. Как будто на каникулах, подумала она с унынием.

Ей было так стыдно за то, как она пресмыкалась перед ним в его кабинете, что даже мысль об этом была невыносима; она ожесточенно боролась со своей памятью каждый раз, когда та пыталась представить ей ужасную сцену. Но хуже всего было то, что она знала: так будет всегда, чего бы ей это ни стоило, и каждый раз, когда он пригрозит прогнать ее, она будет унижаться перед ним. И от этого она чувствовала себя беспомощной, злилась на саму себя. Иногда она даже ненавидела себя. И вот сейчас она боялась завтрашнего дня, и одновременно не могла его дождаться.

Но в это мгновение, сидя в окружении уютных ароматов индейки, кукурузного хлеба и тыквенного пирога посреди красно-желтых блесток хризантем, сиявших, как маленькие солнца, и мерцающих отблесков свечей на милых лицах вокруг нее, Эмма думала, что она на время оказалась в каком-то тихом уголке, где ей светло и спокойно. Ханна была права: иногда очень славно побыть среди одиноких женщин.

— У меня есть тост, — сказала она порывисто. — За мою мать, потому что я ее люблю, и за Ханну, которую я тоже люблю. И особый тост: за Джину и Роз.

— Боже правый, — сказала Ханна.

— Спасибо, милая, — сказала Клер Эмме. — Ты знаешь, что я люблю тебя, и всегда буду любить, больше чем кого бы то ни было.

— Что ж, спасибо, — сказала Джина. — А что, есть какие-то причины для особого тоста?

— Ой, ты такая глупышка: — Затем Эмма внезапно покраснела. — Я хочу сказать… или я ошиблась? Мне просто показалось… вы обе выглядите такими счастливыми, понимаете…

— Новое поколение, — проворчала Роз. — Нет, ты не ошиблась, Эмма, ты просто застала нас врасплох.

— Ну вы просто так ясно это показали, — сказала Эмма, — разве нет? То есть, а разве Джина не живет на ферме? Или почти? И ты развелась с Хейлом, а была его женой целую вечность и потом вдруг…

— Ну, не совсем вечность, хотя что-то в этом роде, — сказала Роз. — Это был неудачный брак — он просто длился и длился, в ожидании, пока кто-то из нас его не прекратит. Ханна, ужин просто замечателен. Спасибо, что пригласили меня.

— А как вам это удалось? — спросила Ханна. Она из осторожности избегала смотреть на Эмму. — Мир полон дурными связями, которые необходимо прерывать. Как вы решились?

— Знаете, когда отношения достаточно плохи, от тебя уже ничего не требуется. — Роз поглядела через дверной проем столовой в гостиную, где по стенам и потолку танцевали отблески и тени от свечей, отражавшиеся от высоких окон. — Я полагала, что должна была быть с ним много лет, даже всегда. Мы неплохо справлялись — всегда было о чем поговорить, мы во многом соглашались в том, что касалось воспитания детей, а когда они разъехались, то осталось еще много другого, что мы оба любили. Вдобавок я давала ему кучу идей для рекламных кампаний, и он был за это мне благодарен. Секс не был проблемой, потому что мы не занимались этим уже многие годы. Ему нравились очень молоденькие узкобедрые блондинки, а это определенно не мой тип.

И, знаете, когда ты занят чем-то, что тебе нравится — а я участвовала в скачках и управляла фермой, это самое любимое место в мире для меня — то дни как-то незаметно проходят и совсем не хочется говорить: «Я должна что-то изменить, потому что так жить ужасно». Ужасно не было. Но, конечно, и прекрасно тоже, черт возьми, прекрасно — с Джиной.

— Все гораздо веселей, когда мы вместе, — сказала Джина. — Все как-то имеет большее значение, когда мы вместе. — Она поглядела на Ханну, Эмму и Клер. — Мы обе привыкли к чувству, что у нас никого нет. Теперь с этим покончено. Мы больше не одиноки.

— Это так мило, сказала Эмма задумчиво.

— Существует столько разных видов любви, — сказала Ханна, — но только один из них непростителен — когда любовь фальшивая, открытая для жестокости, разных манипуляций.

Воцарилось молчание. Эмма уставилась в свою тарелку.

— Я вам завидую, — сказала Клер спокойно. Она встала и поцеловала Роз и Джину. — Я никогда не слышала лучшего описания взаимоотношений такого рода, о которых мечтают все. И я желаю вам счастья.

— Спасибо, — сказала Джина. — Спасибо тебе, спасибо. Я была уверена, что ты так скажешь, но, однако, ты понимаешь, было…

— Одно маленькое «но», — докончила Роз. — Спасибо, Клер. Спасибо, Эмма. Я знаю многих людей, которые не были бы так щедры.

— Это не важно, — сказала Джина. — Нас волнуете только вы. Я хочу сказать, конечно же, все узнают, это не тайна…

— Но мы не собираемся участвовать в парадах и во всем подобном, — вставила Роз. — Это наша частная жизнь и мы хотим, чтобы она такой и осталась.

— Просто. мы хотим, чтобы вы поняли, что мы чувствуем, — продолжала Джина, — и разделили это чувство с нами, прежде чем все остальные начнут комментировать.

. — Как Хейл, — сказала Роз. — Он будет просто в ужасе. Он воспримет это как пятно на своей репутации и (бог знает почему) на своей сексуальной репутации. За двадцать четыре часа он постарается оповестить всех, что всегда знал, что у меня что-то было не в порядке, и что он бросил бы меня давным-давно, но должен был держаться ради детей, потому что не хотел оставлять их под моим тлетворным влиянием.

— Откуда ты знаешь? — спросила Клер.

— Я слышала его разглагольствования на такую тему, — сказала она сухо, — о кое-каких наших знакомых в Нью-Йорке. Но с ними мы видеться не станем, так что это неважно. Я соскользнула с карусели очарования Квентина, так что наша социальная жизнь будет проходить в других местах, и я отослала все, что принадлежало Хейлу на ферме в Нью-Йорк. Это конец главы. Может быть, целой книги.

— Но и начало новой, — сказала Эмма. — Я и вправду за вас рада. Хотя Брикс ничего хорошего по этому поводу не скажет.

Они все удивленно воззрились на нее. Никогда раньше ничего плохого она о Бриксе не говорила.

— Это так? — спросила Ханна осторожно.

— Он не очень терпимый человек. — Эмма слушала саму себя в изумлении. Как она может — такое! — про Брикса? Но ей было приятно это делать: как будто она съезжала с горы, и все набирала скорость, и с каждым мгновением чувствовала себя все свободней. Где-то в глубине души она ощущала, что все еще принадлежит ему, но теперь ей казалось приятным мчаться вперед, все обрывая. — Он не может вынести, когда люди в чем-то серьезно отличаются от него, он думает, что они ненормальные, больные или еще что-нибудь, и не хочет с ними иметь никакого дела. И он не любит, когда люди с ним несогласны, старается заставить их замолчать, как будто они очевидно глупы.

— Значит, ты с ним всегда согласна? — спросила Ханна.

— Обычно он прав… И… это легче…. — вспыхнула Эмма. На ее лице отразилось замешательство, ей почудилось, что она плачет. Больше она не могла вспомнить это ощущение освобождения; она чувствовала себя предательницей.

— Расскажи нам, как это — сниматься? — сказала Джина поспешно. — Ты весь день работаешь?

— Большую часть, — сказала Эмма, и ее голосу вернулось оживление. Она рассказала им о Ли, которая занималась ее макияжем, и о Билле Страуде и Марти Лундин, о Тоде и о том, как забавно он носится по всей комнате со своей камерой. — Он всегда что-то говорит, все время, пока снимает. Я думаю, рот у него никогда не закрывается. Может быть, он как-то соединен с камерой.

Клер улыбнулась.

— О чем говорит?

— Да просто слова произносит, чаще всего. «Хорошо, хорошо, отлично, молодец, лапочка, потрясно, вот так, Эмма, погляди вот сюда, отлично, сядь прямо, вытяни ноги, хорошо, хорошо…»

Они все смеялись, пока Эмма изображала его, и она чувствовала, как мягко проваливается в колыбель их одобрения, и любила их всех. Затем они начали рассказывать истории о том, как разные люди разговаривают за работой или играя, а Ханна бегала вокруг стола, расставляя вторые блюда. Клер, откинувшись назад, смотрела на Эмму и думала, что же с ней случилось.

Казалось, она то вспыхивала, то блекла, почти как будто все они улавливали только ее отблески сквозь плывущие по небу облака. Но даже когда она была с ними, говоря или смеясь, ее веселость и даже красота казались какими-то лихорадочными, она становилась болезненно хрупкой, будто того и гляди умрет, словно ее счастье (а она выглядит счастливой, думала Клер), было временным и она это знала, и все оно "вмещалось полностью в этот недолгий ужин в День Благодарения.

Надо попытаться еще раз вывезти ее отсюда, подумала она. Может быть, она уже созрела для путешествия по Европе. Или еще куда-нибудь. Может быть, теперь она не будет так упираться.

— Ты его видела, Клер? — спросила Роз.

— Извини, — сказала Клер. — Я не расслышала.

— Друга Ханны, Форреста; по ее словам, он говорит, как настоящий поэт. Ты его видела?

— Нет. Поэт? Мне бы хотелось это услышать. Но Ханна нам такой возможности не давала.

— Я знаю, что не давала. Я собиралась. На самом деле мне не нравится скрытничать, ты же знаешь, — покраснела Ханна.

— Ты думаешь, он нам не понравится? — спросила Джина.

— Ох, милая, ты как будто говоришь о кавалере. В этом-то вся и неловкость.

— Ладно, расскажи нам о нем, — сказала Джина.

Даже если он не твой кавалер, ты ведь проводишь с ним много времени, правда?

— Не так уж млого. О, как хорошо пошел у нас кукурузный хлеб, у меня есть еще…

— Нет, не надо, — твердо сказала Джина. — Давай, Ханна, брось это. Разве он жулик? Или грабит богатых и раздает все бедным? Или он охотится за стариками и уговаривает их… Извини. Не то сказала. Расскажи нам что-нибудь о нем. Сколько ему лет?

— Он говорит сорок восемь, но мне кажется, что, ближе к сорока. — Ханна сидела очень прямо, гордо подняв голову, как будто накапливая достоинство в качестве оплота перед тем, что они могут сказать, и даже, подумала Клер, перед своими собственными сомнениями. — Важнее всего то, что он блестящий поэт и учитель, его ученики его любят…

— А где он преподает? — спросила Роз.

— В Нью-Йоркском Университете. Он преподает американскую и английскую литературу и поэзию, но говорит, что вся эта деятельность вроде сироты современной школьной системы и надо обращать на нее больше внимания. Он говорит, что в нашу эпоху поклонения технологии, нам нужно место, где будут обучать поэзии и объяснять людям, насколько мы все не в себе. Вместо того, чтобы восхищаться факсами, говорит он, мы должны восхищаться Вордсвортом, и Элиотом, и Дереком Уолсоттом. И, должна сказать, мне это кажется справедливым — я никогда не испытывала необходимость в факсе, но красота поэзии мне всегда была в жизни нужна.

— Итак, он хочет, чтобы было место, где учат поэзии, — сказала Джина, — и что это за место?

— Вот, это-то и есть самое волнующее. Он собирается построить Центр Поэзии Икситера, убежище для поэтов, где они смогут писать, проводить семинары, чтения и конференции.

— А на что он собирается его строить? — резко спросила Роз.

— О, у него есть деньги. Или почти так. Один человек обещал ему, что даст все что нужно и он нашел здание! — старый особняк рядом с университетом, и как только он получит деньги, то начнет его перестраивать.

— А кто этот «один человек»? — спросила Роз.

— Очень богатый человек, который любит поэзию и верит во взгляды Форреста.

Джина подняла голову:

— А этот человек — женщина?. — Да.

— Женщина старше пятидесяти?

— Да.

— Шестидесяти? Семидесяти? Восьмидесяти?

— Ей восемьдесят два, — замялась Ханна. — По правде сказать, он очень славно общается со стариками.

— Да, но среди сотрудников у него есть мужчины? — поинтересовалась Джина.

— Нет. Нет, и по правде говоря, он предпочитает женщин. Но он очень честен, и миссис Мэнесхербс точно знает, что делает. У нее куча денег, но нет детей и она любит поэзию.

— И Форреста, — сказала Джина, криво усмехаясь.

— Она восхищается им и обожает его, как и я. И как только она вернется из Англии, они закончат все бумажные работы, и она даст ему денег на центр и вклад на то, чтобы его поддерживать. — Ханна поглядела на Клер. — Форресту была нужна наличность, чтобы выкупить особняк, на который еще кто-то положил глаз. Пока миссис Мэнесхербс была в Англии, я ссужала его деньгами, которые он отдаст, как только получит вклад от нее.

— А что, если она передумает? — спросила Эмма. Ханна поджала губы. Она поглядела вниз, на свои сжатые руки, и Клер поняла, что именно этого она и боялась — что деньги вообще не вернутся, и в результате она просто выбросит на ветер пятьдесят тысяч Клер. — Я верю, что она не передумает, — сказала Ханна.

— Ты с ней встречалась? — спросила Роз. — Что она такое?

— Нет, — смущенно сказала Ханна. — Я хотела с ней встретиться, но она уехала в Англию, прежде чем мы договорились.

— Он держит своих женщин раздельно, — пробормотала Роз Джине.

— Неправда! — вскрикнула Ханна, и ее глаза засверкали. — Роз, хотя мы знаем друг друга недавно, но достаточно долго, чтобы ты смогла составить мнение о моих способностях оценить ситуацию и принять решение.

— Ты права, — сказала немедленно Роз. — Извини.

— Сколько ты ему одолжила? — спросила Джина.

— Это неважно, — сказала Клер. Она положила свою руку на руку Ханны. — Я доверяю оценкам Ханны, и если она верит Форресту, то и мы должны верить. И мы все должны надеяться, что все кончится благополучно. Кто-нибудь хочет еще тыквенного пирога, или попозже?

— О, нет, позже, — сказала Джина. — Давайте сыграем в пинг-понг, или на биллиарде или попрыгаем и утрясем все изысканные яства, которыми нас укормила Ханна.

— Только сначала позаботимся об этом, — заявила Роз и принялась складывать тарелки. Джина занялась стаканами и через минуту, снова ожив, Эмма бросилась им помогать.

Клер встретилась взглядом с Ханной.

— Спасибо, — пробормотала Ханна. — Я должна была тебе сразу сказать, но я вспомнила всех тех людей, которые бродили вокруг твоей квартиры, отлавливали тебя в проходной и стучали в двери, все, чтобы вытянуть у тебя деньги, и каждый приводил свои доводы, говорил, что верное дело… и мне не хотелось, чтобы ты восприняла меня так же, как и их.

— Я бы тебя также не восприняла бы: ты член семьи, — сказала Клер. — Хорошо бы, конечно, если бы ты сказала мне сразу, но я рада, что ты сделала это хоть сейчас. И я надеюсь, что все будет, как ты считаешь. Ради тебя же.

— И тебя. И Форреста. Жизнь это не забава, ты знаешь, и если уж выпал шанс… — Ханна снова села. — Погляди на Эмму. Она уже давно ничего не делала по дому.

— Ты думаешь, это надолго?

Ханна проследила, как Эмма сновала от кухни в столовую и обратно, немного порывисто, и неся слишком много посуды сразу. И как раз в это мгновение она уронила стакан — тот разбился вдребезги у ее ног.

— О, Боже! — вскрикнула она и рухнула на колени. — О, нет, нет, ну почему это случилось? — Она подняла глаза, полные слез. — Все было так отлично, так замечательно, я не хотела…

— Эмма, малышка, все в порядке. — Клер присела рядом и обхватила дочь руками. — Все в порядке, это ведь только стакан, не волнуйся! Конечно, все отлично, это самый славный день Благодарения, который у нас был. Ну же, иди помоги на кухне, а я подмету здесь…

— Я тебя опередила, — заявила Ханна. Она опустилась на колени рядом с ними, держа щетку и совок.

Эмма пошла на кухню, ее ноги дрожали. Клер уступила место Ханне и рассеянно принялась созерцать быстрое мелькание щетки и маленькую кучку сияющих осколков, — Она услышала, как рассмеялись Джина и Роз, а затем к ним присоединилась, немного вымученно, Эмма. Ханна прошла через распахнутую дверь и зазвучал ее голос, а в следующее мгновение все хохотали, и Эмма тоже — уже легко, светло и радостно.

Встав у окна, Клер стала смотреть на пролетающие за стеклом тяжелые мокрые хлопья. Ей вдруг почудилось, что мир необычайно хорош, вот ее друзья, и семья, и работа, и все чудеса, о которых раньше она не могла и помыслить. Может быть, она прежде ошибалась, может быть, Эмма на самом деле излечилась от своей безумной страсти, казалось, ей снова охота стать частью семьи, найти опять свое место среди них. Ее ужимки и смех, а особенно то, как она бросилась помогать убирать со стола — все это как будто вернуло прошлогоднюю Эмму. Боже, все было не так уж давно, подумала Клер. Я выиграла лотерею в мае. Всего несколько месяцев жизни, и все ушло, переменилось, словно разбросанное шатуном злого маятника, и никак не уляжется по своим прежним местам.

Она вслушалась в голоса из кухни и неожиданно узнала Алекса. Он уже звонил ей недавно, чтобы сказать, что кое-что меняет в статье и вышлет ее через несколько дней. Они говорили всего несколько минут, и повесив трубку, Клер ощутила странное чувство потери. Ей хотелось поболтать еще, но ему надо было работать, чтобы успеть к срокам с другой статьей, и он был краток почти до резкости. Он стал частью ее нового мира друзей, работы и чудес, и Клер хотелось узнать его получше. Что ж, я сделала что могла, решила она уныло; я пригласила его работать в моей мастерской, я заговаривала с ним об ужине с нами. Я не знаю, как еще более явно можно выказать свой интерес.

Завтра вечером у нее свидание с Квентином. От этой мысли она отмахнулась — завтра и разберется. А сегодня она хотела думать только о том, что ее сейчас окружало, о людях, которых любила, о мастерской наверху, где она открыла радости своего собственного творчества, о всех новых приобретениях, которые привнесли великолепие мира в ее дом, и о заманчивом обещании всего, что она только пожелает купить или сделать со своим новоявленным богатством. Впервые она заставляла события происходить, а не подчинялась их течению. Алекс говорил о детях, которые верят, что могут свернуть горы. Что ж, я "тоже могу, подумала Клер. Много лет, конечно, потребовалось, чтобы я пришла к этому, но теперь я могу свернуть горы, и что там ни возникнет на моем пути другого.

— Дело запутанное, — сказал Алекс, выдвигая из-за стола в мастерской Клер стул и усаживаясь на него с вытянутыми ногами. Ящик с рождественскими украшениями, стоявший рядышком, он осторожно отпихнул подальше. — Мой друг Стен Гэбриель из «Тайме» говорит, что Форрест Икситер в самом деле вложил пятьдесят тысяч долларов в особняк, он не пенни не потратил на себя. Но миссис Мэнесхербс, увы, это особа посложнее.

— Вы и про нее слышали? — спросила Клер.

— И не только я. Вы вот не забыли ее фамилию, понимаете, правда, впечатляет. Это слово обвивается вокруг языка, его тру дровато прожевать. Я люблю такие слова. Ее отец был Хосеа Мэнесхербс, он сделал себе состояние на оклахомской нефти и умер в уличной драке, когда ему было сорок пять. Он был разведен и оставил все Эдит, своей дочери.

— Почему тогда его дочь носит имя — миссис Мэнесхербс?

— Потому что она никогда не была замужем. Она прибавила себе «миссис», когда возглавила нефтяную компанию: ей казалось, что тогда люди будут ее больше уважать. И вероятно, была права. Во всяком случае, она взрастила свой собственный имидж эксцентричной дамы, но управлялась с делами она лучше, чем отец и удвоила состояние. Затем она продала компанию, переехала в Нью-Йорк и занялась некоторыми предприятиями, о которых никто раньше не слышал, и одно из них — затея друга Ханны, Форреста. Вся беда в том, что ее порывы обычно весьма недолги, она известна, как особа, которая может пойти на попятную в самую последнюю минуту, едва кто-нибудь скажет что-то, что ей не понравится или кто-то отвлечет ее другим предприятием, которое требует немедленного внимания. И денег, конечно. Хотите еще чаю?

— Да, спасибо, — Клер проследила, как он понес их чашки к маленькой встроенной кухне. Как быстро он освоился в мастерской, подумала она. Он работал здесь уже пять раз за две недели после Дня Благодарения, и теперь она всегда скучала, когда его не было, скучала по его молчаливому присутствию во время работы и по их долгим разговорам в конце дня.

— Но я ничего не могу поделать с этой миссис Мэнесхербс, — сказала она, когда Алекс поставил ее чашку перед ней на стол. — Я должна доверять Ханне. Но я тревожусь за нее. Дело не в деньгах; они ушли и мы совсем не умрем с голода, если они не вернутся. Но Ханна волнуется о том, как их вернуть, и волнуется о том, что Форрест и она будут сломлены, если она обнаружит, что ошиблась насчет миссис Мэнесхербс, или если — ой, может такое быть? Что если он и эта дама действуют вместе?

— Они потеряют пятьдесят тысяч, если не выкупят особняк. Это как раз верно. Она встревает в кучу предприятий, только поэтому она совсем не такой человек, на которого вы могли бы поставить.

— Но Ханна поставила.

— И вы. Невольно.

— А ваш приятель из «Тайме» выяснил, когда собираются открывать этот Центр Икситера?

— Нет, это все смутно. Икситер позвонил Стену в «Тайме» месяц назад и прислал ему сообщение для печати — он хотел, чтобы Стен написал статью, в помощь, чтобы заручиться еще дарами, не знаю почему, может быть, он беспокоится о миссис Мэнесхербс — но Стен сказал, что статьи пока не было, но ему интересно, будет ли она вообще. В сообщении не было сказано ни о дате открытия, разрезании ленточки, ни о чем таком. Вы останетесь здесь на праздники?

— Да, — сказала Клер.

— А поужинаете со мной сегодня вечером?

— Сегодня я занята, хотя мне хотелось бы. — Тогда завтра вечером.

— Согласна.

— А что вы будете делать на Рождество?

— Возможно, повторим наш ужин Дня Благодарения. Нам всем тогда было очень хорошо — замечательный способ отпраздновать что-либо. А что вы будете делать?

— Повторять День Благодарения. Думаю, семья моей свояченицы будет тогда здесь, что означает кучу народа. Когда я был ребенком, — сказал он мечтательно, — нас собиралось на Рождество человек пятьдесят. Родители приглашали всю округу, всех тех, у кого не было семьи, а мы с сестрой раскладывали билетики и играли в швейцаров, рассаживали гостей и раздавали всем сидр. Ничего крепче сидра не было, мы другого и позволить себе не могли, да и родители не признавали спиртного. Затем мы раздавали рождественские подарки, которые сооружали вместе с мамой: печенья, завернутые в разноцветную бумагу, маленькие булки с изюмом в фольге, маленькие баночки клубничного джема с полосатыми резиночками на крышках. Моя мать была без ума от клубничного джема. Я слушал всех этих людей, которые даже не были друг с другом знакомы, или не виделись много лет, они знакомились, рассказывали истории своих жизней, пытались произвести друг на друга впечатление, даже хотя многие из них сидели без работы или занимались совсем не тем, чем бы им хотелось, или только что развелись или еще что-нибудь, что сделало возможным пригласить их к нам. Я бродил от одной маленькой группки к другой, они собирались в разных комнатках, — пели рождественские гимны, играли в шахматы или китайские шашки или помогали на кухне. Это был словно театр; вот тогда-то я и решил стать писателем. Мне и сестре это ужасно нравилось, мы так возбуждались, что не могли утихомириться до середины января. А что было у вас на Рождество?

— Мы ходили к соседям. Их сына убили на войне, и они хотели, чтобы в доме на Рождество было много народа, а с нами и семьей их замужней дочери и некоторыми другими людьми это. можно было бы назвать и целой толпой. Там не было так интересно, как у вас, судя по вашему рассказу; когда я подросла, то все время порывалась пойти к своим друзьям. По правде говоря, я просила родителей меня отпустить, но они всегда категорически отказывались, у нас был долг — заполнять собой соседский дом на Рождество.

— И теперь вам это нравится, не так ли? У вас очень развито чувство долга.

— Да, конечно. Мир стал бы ужасным, если бы оно пропало у людей.

— У многих его нет. И они сильно мешают тем, у кого есть. Вы закончили вашу работу на Эйгера?

— Почти. Я надеюсь, что будет другая работа, а может быть, и не одна, когда я завершу эту; я не хочу видеть пустые чертежные столы. Мне все это напоминает кладбище. А как ваша работа? Вы до сих пор не показали мне статьи.

— Она закончена. — Он достал папку из своего портфеля и, пройдя через комнату, подал ее ей.

— Я могу подержать? Хотелось бы прочитать немного попозже.

— Она ваша. Исправляйте все, что покажется вам вопиюще неуместным и дайте мне знать дня через два, если возможно. Мне пора идти: у меня завтра встреча с сыном, я хочу перенести "ее на сегодня. — А вы сможете?

— Я просто заеду к нему в школу, никаких других планов у нас не было. А куда вы хотите сходить завтра на ужин?

— Решайте вы.

— У вас есть антипатии к какой-нибудь национальной кухне?

— Нет. Мне они все нравятся.

— Восхитительная женщина. — Он натянул свою кожаную куртку и взял в руки портфель: — Кстати, у одного моего друга премьера спектакля в Виллидж в следующий вторник, хотите сходить? Я читал пьесу, думаю, выйдет хорошо, и спектакль удастся.

— Да, — сказала Клер, — я никогда не была на премьерах.

— Потом будет вечеринка, если только это не слишком поздно для вас.

Клер улыбнулась:

— У меня нет комендантского часа:

— Хорошо. У меня тоже. — Он взял ее за руку и задержал ненадолго; формальное рукопожатие стало затянувшимся дружеским приветствием. — До свидания, Клер, и еще раз благодарю за то, что позволили мне разделить с вами это замечательное место.

— Мне нравится, когда вы здесь. Без вас здесь кажется пусто.

Он задержался в дверях:

— Спасибо за то, что сказали это.

Клер просидела на табурете довольно долго после того, как он ушел, уставившись на дверь и на заваленный чертежный стол, и на мебель в мастерской, но не замечая ничего этого. Ей просто нравилось сидеть. Она не хотела никуда идти.

— Ты придешь поздно? — спросила Ханна, возникая в дверях. Или вообще не пойдешь?

— Пойду, пойду. Просто, кажется, я сдвинуться не могу.

Ханна зашла в комнату и села в кресло.

— Эмма ушла полчаса назад. Она просила передать тебе, что вернется поздно.

— Она всегда поздно.

— Но, по крайней мере, возвращается. В ту ночь…

— Она обещала, что больше такого не будет. Я не думаю, что ей это понравилось. Как ты думаешь, что такое случилось в День Благодарения, от чего она изменилась? Я бы это повторила, если знала, что именно.

— Мне так представляется: маленькие каникулы от всего того, что ее тревожит. И думаю, это был первый шаг. Теперь, когда у нее были каникулы, она захочет еще, и потом сама начнет выискивать способы для того, чтобы они произошли:

— Кстати, о каникулах: я собираюсь пойти завтра с Алексом на ужин.

— Замечательная идея. Потребовалось много времени, чтобы дошло до этого.

— Разве? Я знаю его только несколько недель.

— И ты была занята Квентином. А сейчас?

— Иногда. — Клер встала и принялась бесцельно бродить по студии, поглаживая маленькие скульптурки зверей, которые она понаставила на столах и подоконниках. Она понимала, что просто оттягивает тот момент, когда надо будет одеваться для того, чтобы идти с ним.

— Знаешь, моя дорогая, — сказала Ханна, — теперь ты должна представлять его себе немного яснее. И в конце концов, ты должна уже знать, что он от тебя хочет и что ты хочешь от него.

— Что ему нужно от меня. — Клер задумалась. — Некое украшение компании. Хозяйку дома на время вечеринок. Умного, понимающего слушателя, который может обсуждать дела, политику и искусство. Женщину, которой нравится секс. Верного и преданного сотрудника. Кого-то, кто не стремится выйти замуж.

— И все это — ты.

— Кажется, он так думает.

— А чего ты от него хочешь?

— Сейчас? Не знаю. Что я хотела вначале, так это его мир — другие люди, разные жизни, незнакомые мысли о людях и вещах. Я не знаю как жить жизнью Квентина. Он меня учил. Он меня ввел в этот мир.

— А сейчас?

— Сейчас я все это повидала, это очень приятно, но не слишком.

Ханна хихикнула.

— Я все об этом знаю. Я однажды порвала с мужчиной, потому что единственное, к чему он стремился — это превратить свою компанию в самую крупную в городе, и тогда бы он всласть попользовался своим авторитетом, не отвлекаясь на всякие мелочи. Он был богат и хорош собой, знал все рестораны, и в каких ночных клубах есть маленькие комнатки наверху, но поэзии в его сердце не было, и никакой в душе музыки. Я ему так и сказала. — Она кивнула, уловив заинтересованный взгляд Клер. — Я думаю, ты готова к поэзии и музыке.

— Ханна, — спросила Клер, — сколько в твоих историях правды?

— Ох, дорогая, — Ханна покачала головой. — Что это ты вздумала сомневаться? Это легче, чем подумать о том, как бы порвать с Квентином?

— Конечно, нет, — начала Клер недовольно, но потом задумалась. У нее и раньше возникали подозрения по поводу рассказов Ханны, но почему вдруг она решила их высказать именно теперь? Может быть, Ханна права — она, наверное, завела речь об этом только потому, что Ханна привела ей прекрасные доводы за то, чтобы разойтись с Квентином, а она боится посмотреть правде в лицо. Поэзия и музыка, подумала она уныло. Она пробыла с Квентином шесть месяцев. Он все еще возбуждал ее одним прикосновением или словом, но какая-то ее часть, она понимала это, заводилась от его власти: ей нравилось то, что она рядом с таким могуществом, и это, тоже, конечно, возбуждало. Квентин Эйгер приносил в жизнь легкость и роскошь и то, что казалось иногда естественным порядком вещей. — Это очень удобный образ жизни, — пробормотала она.

— А почему он будет неудобным без него?

— Ты хочешь спросить, буду ли я по нему тосковать? Не слишком, мне кажется. Но это не означает, что я собираюсь лишиться его особенного рода возбуждения.

— Клер села на ручку кресла рядом с Ханной. — Довольно занятно быть по его сторону ограды, вместо того, чтобы наблюдать за радостями с другой.

Ханна вздохнула.

— Я скажу тебе, что думаю о Квентине Эйгере. Я уверена, что он необходим для лучшего функционирования нашей экономики, и я благодарна ему и всем людям, таким как он, всем этим миллионам бизнесменов, которые озабочены деланьем денег и своим авторитетом, потому что, безусловно, они ответственны за то, что еда поступает в наши магазины так быстро, а машины и самолеты строятся именно так, чтобы мы могли легко ездить по стране, а одежда приходит со всего мира, и все остальное. Я позволю ему и ему подобным все это. Но мне кажется, что в нем так мало радости.

Клер сидела прямо, невидящими глазами уставившись в черные квадратики окон и маленькие горки снега на внешней стороне подоконника. В нем мало радости. И никогда не было, прибавила она про себя. Она мысленно проглядела все те месяцы своей жизни, что они пробыли вместе. Он был решителен и агрессивен, силен и уверен в себе, и умело справлялся со всем, за что брался, но все, что Квентин делал, даже занятия любовью, проходило без особой жизнерадостности, такого он просто не допускал. Вся его кипучая энергия и страстность употреблялись лишь на то, чтобы достичь успеха в одной области, затем переносились на следующую, пошире и поважнее, а затем на что-то третье, дальше. Его друзья это знали — они ей неоднократно говорили. Все знали, и Клер тоже, что Квентину скорее интересен уровень моря и горизонт, чем люди, которые собрались вокруг него.

Он знал, в каких ночных клубах есть маленькие комнатки наверху. Да, он знает о самых потаенных уголках мира и о том, что в них делать. Он очарователен, волнующ и сексуально силен. Но в нем нет радости.

— Спасибо, Ханна, — сказала Клер, вставая. — Ты умеешь представить все в перспективе. — Она нагнулась к Ханне и поцеловала ее в обе щеки. — В этом ты молодец. Я должна переодеться — мы собирались на ужин.

— Собирались?

— Не думаю, что мы пойдем. Мне кажется даже, что вернусь очень рано. Так что, если будешь готовить ужин для себя, оставь немного и мне.

Одним воскресным днем, в середине декабря, здание! «Эйгер Лэбс» погрузилось в молчание и полумрак под! низкими угрюмыми облаками. Кое-где в кабинетах и лабораториях зажигали свет, и слышалась некая жизнедеятельность — щелканье компьютерных клавиш, звяканье кофейных чашек, шипение воды, рвущейся из крана у лабораторного стола. Джина заглянула в боковую дверь, которую держали открытой весь день, тогда как все остальные в здании запирались, и через мрачноватый коридор прошла к испытательной лаборатории. Там никого не было. Столы и маленькие конторы вдоль одной стороны зала были тихи и не освещены; все выглядело покинутым, как будто люди больше сюда не вернутся уже никогда. Сбежали, или умерли, подумала Джина, потому что в тишине было что-то призрачное.

Она тут же себя одернула. Хватит — она пришла сюда, чтобы отыскать… что-нибудь. Что найдется. Это ее последний шанс перед увольнением. Отчеты об испытаниях, сказала она себе. Их всегда держат в одной пачке, но, вероятно, где-то есть и другой комплект. Если бы я подправила отчеты, то стала бы хранить подлинник? Конечно нет, я бы его уничтожила. Но люди так не делают, по причинам, которые я не могу понять, они их хранят. Все администраторы в дюжине компаний, таких, как «Доу», «Форд», «Джи Эм», «Монсанто» — даже президент Соединенных Штатов — они берегут все, даже самые опасные документы и записи. Так что стоит осмотреться.

Она заслышала шаги и окаменела, пока они не затихли. Нужно спешить, подумала она, и при бледном свете из коридора шагнула в кабинет с папками, из которого Курт доставал отчеты, которые ей демонстрировал. Она направила луч фонаря на верхнюю полку. Отчеты все еще были здесь. Она порыскала по остальным папкам на полке, в каждой были материалы о разных продуктах ПК-20, но больше ничего о восстановительном глазном креме. Она выдвинула другой ящичек, а потом два нижних и обнаружила отчеты о других продуктах «Эйгер Лэбс», документы, интервью, анализы. Но о ПК-20 ничего другого не нашлось.

Они избавились от подлинников, подумала она. Или Эмма неверно прочла записки, никакой проблемы нет и не было.

Она села на корточки и положила фонарь рядом с собой. Если подлинные отчеты подменили, они могут быть в любом шкафу одной из множества комнат, или кабинетов. Потребуется несколько часов, а то и дней, чтобы их разыскать. Что ж, коли я не могу их найти, значит, не могу. И что еще делать я не знаю. Если бы Эмма не была так уверена в том, что она прочла в тех записках…

Записки. Джина подняла голову и оглядела всю комнату, до углового кабинета. Кабинета Курта. Курт глава испытательной группы, он мог послать эти записки. А Курт уходит, он говорил, на работу получше, хотя и не говорит куда. Позаботился ли он о том, чтобы стереть все из своего компьютера? Держу пари, что нет. Могу поспорить, что он думает о будущем, а не о прошлом. И спорю, что все еще здесь.

Тут в ней вспыхнуло возбуждение, то особого рода возбуждение, которое охватило ее, когда она поняла, что кое-что в лаборатории у нее получилось, или когда она впервые проскакала на лошади на ферме Роз, почти такое же чувство, что она испытывала по отношению к самой Роз. Случается иногда, что мы точно знаем, что делаем все верно, подумала Джина, слова почти пропелись в ее голове. И сейчас как раз такой момент.

Она посветила фонарем в пол и направилась вдоль стены зала, мимо открытых дверей, к кабинету Курта. Затем выключила фонарь. Последние лучи мрачного дня едва проникали в комнату через угловые окошки, но их было достаточно, чтобы разглядеть клавиатуры компьютеров, а это было все, что Джине требовалось.

Она опустила жалюзи на окнах и, включив компьютер, вызвала список файлов. Для ПК-20 их было около ста, и каждый обозначался своим кодом. «ПК-20 — предтесты», прочла она, и нажала на клавишу, чтобы вывести документ на экран. Это был предварительный план, двухлетней давности, оговаривающий основные черты испытаний всех продуктов новой партии. — Через несколько минут она разыскала окончательный план, записанный три месяца назад. Джина вздохнула. Предстоит ознакомиться с девяносто восемью файлами.

Но вскоре она поняла, который из них ей нужен. Код отчетов о тестах составлялся из даты его проведения и последовательного номера по окончательному плану Курта. Итак, раз Эмма видела то, что было, вероятно, написано в октябре, когда записки попались ей на глаза, или в сентябре, по крайней мере то Джина стала проглядывать номера 9 и 10 с большим последовательным номером, вызывала их на экран и быстро просматривала.

Кому: Квентину Эйгеру от Курта Грина. Согласно решениям нашей беседы с Хейлом Йегером, мы расширяем испытания Дневного Восстановительного Крема, Ночного Восстановительного Крема и Глазного Восстановительного Крема, привлекая к тестам черных женщин, 250 из городов севера и 150 — юга. Данные испытаний должны быть готовы в то же время, что и…

Джина отослала этот документ и вызвала другой.

…ранние тесты на послойную чистку указывают мелкое заражение, вероятно, от оборудования; поздние тесты, с другим комплектом, были чисты. Следует заменить оборудование первого комплекта: стоимость закупки 175 тыс. долл. и я сильно рекомендую…

Черт, пробормотала она, избавилась от этого и вывела на экран следующий файл.

…тонер "А" предпочли 65% тестируемых, тонер "Б" предпочли 15%, 20% отрицательно отозвались об обоих. Из них 17% сказали, что он сушит их кожу. Возможно решение, сделать тонер прозрачным, а не бледно-голубым; женщинам нравятся вещи, которые выглядят чистыми.

«Вот что он знает о женщинах», пробурчала Джина, вызвала другой файл, а потом еще один. Ни в октябрьских, ни в сентябрьских отчетах ничего подозрительного не оказалось. Она вернулась к августу и снова ничего не обнаружила. Это смешно, подумала она, он не может быть более ранним. Тем не менее, из упрямства она вернулась к июлю.

"Проверки чувствительности человеческого организма к ПК-20.

Результаты последнего теста ПК-20 удостоверяют, что от 4% до 5% испытуемых имеют аллергические кожные реакции. В их числе: легкое жжение, зуд, раздражение, сыпь, образование прыщей, и аллергический дерматит. Кроме того, 1% пользовавшихся Восстановительным Глазным Кремом ПК-20, испытывали аллергический конъюнктивит, а у одного из тестируемых была более злокачественная реакция, которая привела к слепоте на один глаз. (Примечание: вероятно, мы сможем доказать, что испытуемый употреблял продукт неверно…)"

Джина перечитала. То самое, о чём говорила Эмма. И они знали это в конце июля. Но где латынь, которую видела Эмма. А, она говорила, что отчетов было два.

Она включила принтер и распечатала этот отчет, затем вернулась к компьютеру и снова пошла по файлу испытаний Курта, быстро просматривая документы, и так добралась до марта.

"Проверки чувствительности организма к ПК-20. (предварительный рапорт).

…4% тестируемых испытали различные пониженные аллергические реакции. У некоторых испытуемых был обнаружен конъюнктивит, который, вероятно, был спровоцирован бактерией Psendomonas aeruginosa или аллергической реакцией на один из компонентов вещества, или по причине прямого повреждения роговицы. В лаборатории будет готов отчет…"

Все еще читая, Джина одновременно распечатывала. Она порылась в ящиках стола и нашла коробку с чистыми дискетами, затем вставила ее в дисковод и сделала копии обоих отчетов. На случай, если кто-нибудь решит их стереть. Затем она положила отпечатанные копии и дискету в сумочку и выключила компьютер. Комната погрузилась в темноту. Хотя было только полшестого, снаружи уже стемнело. Становится поздно, подумала она, интересно, когда приходят уборщики? Впервые ей стало не по себе и она решила, что лучше будет не зажигать фонарь, вместо этого она на ощупь нашла чехол и накинула его на компьютер, потом быстро провела рукой по ящикам стола, убедилась, что они закрыты, и вышла из комнаты. И только тогда, стоя в темноте, она осознала, что записки подтверждают — сводный отчет, виденный ею, был фальшивым. А значит, вполне возможно, что подлинный находится где-то среди документов в испытательной лаборатории. И даже очень возможно, подумала она, что компьютерные коды записок те же, что и у сводного отчета.

— Еще несколько минут, — пробормотала она себе под нос. Совсем незачем мне уходить прямо сейчас.

Заслоняя фонарь, она прошла мимо архивных шкафов. Три из них были разделены по месяцам, по месяцу на каждый ящик. Джина пролистала мартовские папки, и на самом дне ящика, под отчетами тестов по другим продуктам «Эйгер Лэбс», нашла папку с теми же кодами, что и на записках в компьютере, а внутри нее были отчеты по Глазному Восстановительному Крему ПК-20. Это были совсем не те, что показывал ей Курт, принеся из архивного шкафа с другого конца комнаты — здесь были отчеты о слепоте на один глаз у тестируемого. Здесь перечислялись конъюнктивиты и ожоги, зуд, раздражения, сыпь, образование прыщей, и аллергические дерматиты. Это были те самые рапорты, которые суммировал Курт в своей записке к Бриксу.

Джину охватило чувство триумфа. Они хранят их. Эти проклятые идиоты их сберегли. Засунули в шкаф и забыли. Так зачем беспокоиться о копиях? Я просто возьму их сама.

Она запихнула отчеты в сумку, к запискам и дискете, выключила фонарь и пошла обратно по лаборатории. Приблизившись к двери, она смогла уже разглядеть столы и стойки в бледном свете из коридора, и двинулась, быстрее. Уже за дверями лаборатории она услышала, как где-то далеко чей-то голос пожелал доброй ночи, и хлопнула дверь. Она свернула направо и почти побежала к производственной лаборатории и своему личному столу. На полу стояла коробка с вещами, которые она заберет с собой в понедельник, после прощальной вечеринки в лаборатории. Она бросила свои книги, пустую цветочную вазу, коробку с карандашами и ручками в картонку, и подняла ее. Теперь, если кто-нибудь ее видел, она сможет привести оправдывающие причины.

Но она никого не видела. Выйдя через боковую дверь, она направилась на парковку. Лампы освещали несколько машин, которые здесь стояли, и Джина пошла к своей.

— Джина, Джина, привет! — Она развернулась, надеясь, что не с виноватым видом, и увидела Эмму, высунувшуюся из окошка.

— Что ты здесь делаешь? — спросила Джина.

— Жду Брикса. Мы едем к кому-то на вечеринку. А ты?

Он был здесь все время, подумала Джина. Они оба были. Я практически вломилась туда, где мне быть не положено, и он был здесь.

— День переезда, — сказала она Эмме, указывая на коробку. Затем она подумала, как нелепо врать Эмме. — Ну, не совсем. Я еще кое за чем зашла. — Она помялась. — Слушай, у тебя есть минутка? Я хочу сказать, когда появится Брикс?

Эмма завела мотор и включила обогрев, а когда Джина села с ней рядом на переднее сиденье, то еще закрыла окно от холодного тумана, который проникал внутрь.

— Ты нашла что-нибудь об этих записках? — Джина молчала, и она повторила: — Нашла?

— Я все нашла. Записки, которые ты видела. Они все еще в компьютере Курта. Я отпечатала копии и переписала, их на дискету. В них в точности то же, что ты говорила.

— Ох, — Эмма глубоко вздохнула. — Ведь это ужасно, правда? Я хочу сказать, я знала, что их не придумала и не вообразила, но теперь…

— Теперь все это правда. И я нашла подлинные отчеты, Эмма, у меня все это с собой. И теперь нам надо кое-что с этим сделать.

Эмма расширила глаза:

— Что?

— Мы должны сказать в ФДА. Они ничего не смогут сделать с товаром, пока он не пересечет границы штата, но у меня есть там несколько знакомых, и они могут позвонить Квентину неофициально и предупредить его, что у них есть данные, по которым они должны опечатать всю партию, как только он ее выпустит. Тогда он отменит запуск. И еще есть прокурор штата. Его всерьез беспокоит, какие продукты лежат на полках магазинов Коннектикута, так что, я думаю, он тоже позвонит Квентину и скажет ему, что по имеющимся у него сведениям, он не может разрешить продажу в штате.

— О, нет, — простонала Эмма. — Не надо этого делать, Джина, он во всем обвинит Брикса, он все взвалит на него. Не надо!

— Ас чего ты взяла, что Брикс в этом не участвует? Я знаю, что ты его любишь, Эмма, но постарайся об этом забыть, хотя бы на минуту. Здесь происходят довольно темные дела. Кто-то подделал отчеты. Если Брикс на самом деле так близок к своему папаше, и темные дела происходят, то почему, собственно, ему не принять в них участие?

— Нет, он не мог! Я знаю его — он никогда не пойдет ни на что такое!

— Знаешь, я не понимаю, отчего ты так в этом уверена. Но как бы там ни было, Эмма, он уже большой мальчик и сам о себе позаботится. На твоем месте я бы за него не тревожилась. О чем тебе стоит побеспокоиться…:

— Я беспокоюсь за него, — сказала Эмма тихо.

— Что ж, ничем не могу помочь. О чем тебе следует беспокоиться, так это чтобы он не узнал, что ты видела те записки. Пока он не знает, ты вне всего этого, а для тебя это лучшее место. Ты же не хочешь, чтобы он знал, что ты имеешь ко всему этому какое-то отношение. Потому что я должна с этим что-то сделать, Эмма. Здесь я ответственна, и не могу просто отвернуться, — Джина все время следила за дверью, опасаясь, как бы Брикс не увидел ее там раньше. Теперь она открыла дверцу машины. — Ты понимаешь, я так и вижу всю эту партию ПК-20, в роскошных упаковках Клер, заполнившую склад Эйгеров — все эти баночки, и тюбики, и бутылочки — все уложено в башню из милых коробок, все выше и выше, такая огромная башня, как пирамида, и все в лабораториях, от Квентина до самого последнего лаборанта, ждут марта, чтобы загрузить этими коробочками грузовики, поезда и корабли и раскидать по всей стране. Как армию-захватчика. И похоже, что кое-что в этих коробках — яд, по крайней мере, потенциально, для очень многих людей. Если я забуду об этом, то стану настолько же виновной, как и тот, кто приказал изменить отчеты, и тот, кто это сделал, и те, кто об этом знают.

— Джина, послушай. До марта ничего не случится — ты сама только что сказала. Значит, ты можешь подождать несколько дней, так? Брикс сказал мне, что были новые испытания, и что пришли их результаты, и там все было отлично, и, может быть, все те старые…

— Эмма, никаких новых испытаний не было, я бы услышала в лаборатории. Ни слова не было сказано о других тестах ПК-20. И я только что прочла записи.

— Ты читала все отчеты? Ведь ты прочла записки и старые отчеты о результатах тестов, а новые? Их ты читала?

— Никаких отчетов новых испытаний.

— Брикс сказал, что они были. Ты ведь не можешь быть уверена, правда?

— На девяносто девять процентов.

— Это не так, Джина, Брикс мне говорил! И даже если нет новых тестов, может быть, они отложили дату выпуска, а ты про это не слышала. Ты ведь уходишь, может быть, тебе ничего и не говорят. Разве такого не может быть? Только несколько дней, Джина. Ты ведь можешь так сделать.

— Полагаю, что могу, но спорю, что изменять никто ничего не собирается.

— Все равно, Джина. Всего несколько дней. Неделя.

— Но зачем? Что случится за неделю?

— Не знаю. Но что-нибудь может. Джина поглядела на нее пристально.

— Эмма, ты держись от этого подальше. Слушай: я очень серьезно. Держись подальше. Я не хочу, чтобы ты выдумывала, как рассказать Бриксу о чем-либо таком — это будет не очень умно.

— Нет. Конечно, нет. Я просто думаю, что ты должна подождать и дать им еще шанс.

Джина засомневалась, а потом пожала плечами:

— Я дам им неделю, но больше я ждать не буду, Эмма. И еще. Я думаю, мы должны рассказать все твоей матери. Там много чего происходит, что…

— Нет! — Эмма энергично затрясла головой. — Она перескажет Квентину! Ты не можешь ей рассказать, Джина, не надо! Пожалуйста, Джина… я не выдержу этого. Разве ты не можешь вообще ничего не делать некоторое время? Я хочу сказать, просто забыть все на несколько недель или…

— Ты сказала на неделю.

— Ладно, конечно, на одну неделю. Но не говори никому. Обещай, Джина, пожалуйста, обещая это.

— Твоя мать должна знать, — сказала Джина упрямо.

— Что знать? Сo мной ничего не случится, и я не хочу, чтобы она что-то об этом знала. Я прошу тебя не говорить ей. Умоляю тебя — обещай.

Подумав немного, Джина снова пожала плечами:

— Я даю неделю.

— Спасибо. — Эмма нагнулась и поцеловала Джину в щеку.

Джина сжала ее руки:

— А теперь слушай. Ты должна сказать мне: ты все услышала из того, что я тебе говорила? Ты можешь думать, что я поглупела, но ничего подобного, и я прошу тебя — не играй в героиню. Держись от этого подальше. Эти люди сейчас в опасности, они играют по-крупному, и никто не должен знать, что ты видела те записки или что-либо слышала. Ты просто должна забыть, что ты что-нибудь знаешь. Если ты так сделаешь, то все будет в порядке. Ты слышишь?

Эмма кивнула.

— Это очень серьезное дело, пойми. Ладно?

— Да. Да, Джина, конечно. Я понимаю.

— Надеюсь, что так: — Она вылезла из машины, открыла заднюю дверцу и вытащила свою картонку. — Я свяжусь с тобой через день-два. Передавай привет маме.

Эмма проследила, как она дошла до своей машины и уехала. Но он уже знает, сказала она Джине про себя. Я сказала ему, что читала записки — он все знает. И когда ты перескажешь все своим друзьям в ФДА или прокуратуре штата, и они позвонят его отцу, или ему, то он обвинит меня. И будет прав, потому что я виновата.

Значит, я должна с ним поговорить. Очень жаль, что я соврала Джине, но я не знаю, что еще остается делать. Потому что я должна с ним поговорить. Я должна предупредить его о том, что случится.

— Я думаю, нам надо сначала здесь выпить, — сказала Клер, когда пришел Квентин.

Он обнял ее за талию и поцеловал:

— Все в лаборатории готовы повесить на тебя медаль. Ты талантливая женщина, Клер, и последний дизайн был лучшим, что ты сделала в жизни. Разработки уже почти запущены в производство. Сколько тебе еще осталось сделать?

— Четыре. — Взволнованная поцелуем, и не желая признавать, что ее тело само тянется к нему, она освободилась от его объятий и повела его в библиотеку: — Но две уже почти закончены. В худшем случае еще неделя.

— Ты ставишь рекорд. — Он сел на кушетку и взял декабрьский номер «Вог». Тот был раскрыт на рекламе ПК-20, всю страницу заполнила лучезарная красота Эммы, мечтательной, видной будто сквозь туман, а вверху — цветное фото одной из янтарных упаковок Клер и две строки отчетливым шрифтом:

ЖДИТЕ В МАРТЕ. РЕВОЛЮЦИЯ В ПРЕОДОЛЕНИИ СТАРОСТИ.

ЗАКАЗЫВАЙТЕ СЕГОДНЯ ВМЕСТЕ С ВАШИМ

СПЕЦИАЛИСТОМ ПО КОСМЕТИКЕ.

— Отзывы феноменальны. Нам очень понравилась Эмма. Вы обе наши дамы-Годдар.

Клер поморщилась, но он, все еще глядя в журнал, этого не заметил. Она принесла ему скотч и поставила свой стакан с вином на столик между ними.

— Квентин, я не пойду сегодня с тобой на ужин.

Он закрыл журнал и поглядел на нее нахмуренно:

— Ты нездорова? Выглядишь отлично. Конечно, мы пойдем на ужин. А если тебе и вправду немного не по себе, то пойдем в какое-нибудь спокойное место. Иди сюда, что ты там сидишь?

Ее руки дрожали. Это безумие, подумала она. Люди всегда разрывали отношения — здесь нечего бояться.

— Я не буду с тобой больше встречаться, — сказала она, запинаясь. Потом она заметила, как он сильнее нахмурился и расчетливо сощурил глаза, как всегда, когда он сталкивался с чем-то неожиданным. Она сжала руки, чтобы скрыть свою дрожь. Затем заставила себя говорить медленно:

— Мы хорошо проводили время и я за многое тебе благодарна, но я не хочу, чтобы это продолжалось.

— Почему?

— Потому что мы пробыли вместе достаточно. Люди меняются по отношению к другим через какое-то время, они уже не думают друг о друге точно так же, как было в начале, и ведут себя уже иначе. Иногда лучше. В нашем случае — хуже.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь.

— Знаю, что не понимаешь. — Она задержала дыхание, чувствуя неуверенность в себе, как часто бывало, когда она оказывалась вне его надежной защиты. Он забивал собой всю комнату, из-за него мебель казалась меньше, книги исчезали на смутный второй план. Даже свет лампы казался мутнее. Случилось так, что она может остановиться и поменять направление, она пока не сказала ничего страшного. Она может прямо теперь прижаться к Квентину и вернуться к той жизни, что он ей давал, как ее тело рванулось к нему, когда он ее поцеловал. Это будет легче всего. Но не будет лучше, если я подумаю, что испугалась. Или что стала совсем другим человеком, только чтобы хранить его счастье.

— Попытаюсь объяснить. — Она сказала это тихо, но в странном, застывшем молчании комнаты голос показался ей громким, и она понизила его еще, обращаясь к черным зеркальцам в его глазах и его твердым, резким чертам лица. — Я не хочу жить так, как ты ждешь этого от меня, Квентин; твои ожидания не совпадают с моими. Ты оставил для меня щелку и ждешь, пока я нырну в нее, но я не могу.

— Хочешь сказать — не желаешь.

Она удивленно подняла брови:

— Конечно. Об этом я и говорю. Ты всегда сочинял для меня правила, я им следовала, полагала, что так становлюсь сопричастной, так что в каком-то смысле ты имел право думать, что можешь устанавливать для меня любые правила. Но если я им и следовала, то мне не нравится, как они изменяются, и я хочу, чтобы мы перестали быть любовниками, прежде чем мы перестанем быть друзьями.

— Ты встретила кого-то другого, — сказал он.

— Ох, Квентин, ты же умнее, чем представляешься. — Так же резко, как она это произнесла, исчезла ее неуверенность. Пустота с какой он сказал это, сделала ее сильнее, она почти пожалела его. Тогда она выпрямилась на своем кресле. Теперь она безо всяких вопросов знала, что поступает правильно.

— Да, я встретила другого, кстати, но все это не из-за него. Ты единственный, с кем я спала, и с кем я хочу спать, и ты единственный, кто заставил меня перемениться. К слову сказать, я все еще хочу спать с тобой, но не буду, потому что все остальное у нас нехорошо.

— Если ты хочешь, то все остальное неважно. И у нас нет ничего нехорошего. Кто-то убедил тебя бросить меня.

— Никто, — сказала она холодно. — Ты и вправду так мелко обо мне думаешь, что веришь, будто я могу разорвать с мужчиной, с которым мне хочется быть, только потому, что мне кто-то внушил подобную мысль?

— Я только думаю, что ты очень внушима. На тебя влияю я, мои люди, с которыми я тебя познакомил, все. Все, что ты сейчас из себя представляешь, ты получила от меня и женщин…

— А чьи идеи я использовала в дизайне? — спросила Клер ледяным тоном.

— Дизайны были целиком твои — это я тебе гарантирую. Я провел исследование на заявку о правах и выяснилось, что ты открыла новую область. Я восхищаюсь твоим талантом, и ты это знаешь: на похвалы я не скупился. Вот почему тебе позволили заняться всей партией.

— Ты провел исследование?… Я могла сказать тебе…

— А зачем мне было тебя спрашивать? Конечно, ты сказала бы, что у тебя все оригинально, что ты еще могла сказать? Мне нужно было мнение со стороны, и я плачу за это своим поверенным. Ты хороший дизайнер — сколько раз нужно, чтобы ты услышала, как я это говорю? Но во всем остальном ты профан; ты всегда слушала идеи других. Ты слишком податлива, Клер. Тебе следует держаться немного отстраненной. Думаю, что сумел объяснить тебе значимость этого. Но ты по-прежнему чувствуешь себя неуверенно со мной, или в том, что я тебе говорю, потому что ты не привыкла к деньгам и тому, что они могут.

— Это чушь. Я прекрасно проводила время. Мне нравится иметь деньги. Значит, для тебя это признак слабости, Квентин, что я слушаю мысли других людей? Я люблю узнавать, как думают другие, как они живут и ладят друг с другом. Ты так уверен, что тебе нечему учиться, что ты закрываешь уши для чужих идей? Мне нравилось встречаться с твоими друзьями и слушать их, и я прекрасно веселилась, тратя деньги вместе с ними.

Она поглядела на его вялое лицо & подумала, а слушает ли он вообще то, что она говорит.

— Мне не нравятся все твои друзья; я вообще не люблю людей только за то, что у них есть деньги. И уж конечно, мне не нравится то, что делает с ними большинство, покупают себе ранг или статус и кучу собственности, и делятся с другими тем, чем могут, когда уже удовлетворили все свои капризы — но это не означает, что мне неловко с деньгами. Я радуюсь. И в этом проблема. Ты не радуешься, Квентин — у тебя в жизни нет радости. Все, что ты делаешь так… тяжело, как будто ты всегда работаешь по какому-то списку профессий. Любовник, хозяин дома, администратор корпорации, мастер манипуляции…

— Что, черт возьми, это значит?.

— Что именно? — спросила она, прерванная на середине мысли.

— Мастер манипуляции. Что это значит?

— Ничего особенного. Это касается только того, как ты действуешь: манипулируешь людьми, манипулируешь событиями. Ты устанавливаешь правила и заставляешь людей и события крутиться вокруг себя. Иногда я чувствую себя, как приобретение в игре «Монополия». Все так измерено и рассчитано, Квентин, у тебя просто не осталось места для неожиданности или для того, чтобы увидеть мир моими глазами. Это называется чуткостью, и когда мы только встретились, я думала, что ты чуток, но нет, ни на каплю. У тебя просто есть твои планы, твои ожидания и правила. Я не претендую на те правила, что ты создал для себя или других, но я претендую на свою собственную жизнь, и я способна уйти когда думаю, что то, что происходит, не по мне. Что я сейчас и делаю.

Она встала. Они не дотронулись до своих стаканов, и она осознала, что им действительно нечего разделить друг с другом — даже эту последнюю выпивку. Она поглядела на его мрачное, красивое лицо, с напряженно нахмуренными бровями и морщинкой между глаз. Он смирился с этим очень быстро. Вероятно, я буду помнить его еще тогда, когда он обо мне забудет.

— Извини, — сказала она. — Извини, если рассердила тебя. Я сама не сержусь, по большей части, но и не печалюсь, и может быть, это тоже часть той причины, по которой я говорю тебе «до свидания». Мы поговорили о том, что у нас было, и мы даже не повысили голоса и не выказали никаких признаков волнения. Ни музыки, ни поэзии, даже в конце.

— Поэзии, — фыркнул Квентин.

— Для меня это кое-что значит, — сказала Клер спокойно. — Но я сказала то, что думала о благодарности и о друзьях. Я надеюсь, мы ими останемся. Я только не хочу, чтобы мы были любовниками.

— Ты высказала это чрезвычайно ясно. — Он направился к двери. — А что насчет оставшихся четырех дизайнов?

— Конечно, Квентин, ради Бога, ты их, конечно, получишь. Я даже не понимаю, как ты можешь такое спрашивать. Я принесу их тебе в течение нескольких дней.

Он кивнул:

— Знаешь, Клер, был момент, когда я готов был с тобою спорить. Но эти детские разговоры о правилах и радости и неожиданности и… что там было еще? Ах, да, чуткости. Они тебе нужны, потому что ты хочешь сказок. Но мужчина и женщина сходятся не поэтому. Конечно, я кое-чего ожидал от тебя, да ведь и ты от меня тоже. Мы все ищем того, кого мы хотим, а когда находим людей по себе, то хватаем их, прежде чем они исчезнут. Я думал, что нашел такого человека в тебе. Я ошибся. Ты будешь об этом сожалеть, и ты это знаешь. А я не даю людям второго шанса. — Он развернулся и вышел.

Клер услышала, как открылась и захлопнулась входная дверь. Она стояла у своего кресла и вслушивалась в тишину. Библиотека казалась опустевшей, как будто по ней прошла буря и унесла все за собой. На мгновение она снова ощутила объятие Квентина, его крепкое, твердое тело — такую защиту от всего непредсказуемого. Но у меня по-прежнему есть деньги, подумала Клер: он был как ее богатство — защитой и безопасностью. Но они остались, и никакой другой защиты мне не нужно.

В затихшей пустоте библиотеки она ощутила медленную волну сожаления. Но, достигнув пика, она тут же начала спадать. Она оглядела комнату и постепенно снова стала видеть ее знакомой и привычной. Она вернулась к своим обычным размерам — книги ярко сияли соблазнительными цветами и названиями, мебель приобрела свои нормальные пропорции. Свет сиял. Клер стояла в центре комнаты, на твердом полу и восточном ковре под ногами, и еще раз ощутила, что все это — ее.

Я буду скучать по нему, подумала она. Он занимал так много места в моей жизни. Но я рада, что он ушел.

ГЛАВА 14

— Где мама? — спросила Эмма, спускаясь к завтраку. — Она что, всю ночь…

— Нет. — Сказала Ханна жестко. — У нее был ужин с Алексом, кстати, и когда она вернулась…

— Она ужинала с Алексом?

— Да, и очень мило провела время, но только недолгое, потому что торопилась домой работать. И когда она вернулась, то пошла наверх к себе в мастерскую и проработала несколько часов, а потом мы попили чаю и поговорили. Ты пришла очень поздно.

— Знаю. Бриксу нравится, когда поздно. А где она?

— Понесла свои эскизы Эйгеру в лабораторию. Она закончила весь проект, работала вчера весь день прямо до ужина, и потом еще до часу. Я никогда еще не видела, чтобы кто-то так усердно трудился, чтобы закончить работу и избавиться от нее. — Ханна поставила кастрюлю с овсянкой перед Эммой, приправила ее корицей и сахаром, и долила молока. — Ешь. Никаких отговорок. Она и с хозяином тоже все закончила.

Эмма подняла глаза, и расширила их:

— С Квентином? Она больше не будет с ним встречаться?

— Именно так. Это случилось позапрошлым вечером. Эмма тебе надо пойти в постель.

— Почему? — поинтересовалась девушка. Ханна села напротив нее:

. — У тебя глаза красные и опухшие, от недостатка сна или от чего-то, не знаю, чего, у тебя дрожат руки, и ты бледна как привидение. Ты истощена, и можешь подхватить грипп или простуду, или еще что-нибудь, поэтому ты должна отправиться в постель, а я буду носить тебе чай и суп. Почему бы тебе не пойти прямо сейчас? Эмма затрясла головой:

— Я просто немного устала. Мне еще много чего надо сделать сегодня.

— Что это? Ты сказала, что больше съемок они не проводят, тогда что ты еще должна?

— Надо купить кое-что к Рождеству. Я еще ни разу не была в магазине.

— Можешь заняться этим и завтра. Впереди еще несколько дней.

Эмма упрямо сидела, уставившись на нетронутую овсянку.

— Что, мама и вправду с ним порвала?

— Да. Ты можешь спросить ее саму, когда она вернется.

— Навсегда?

— Конечно, навсегда. К чему проходить через подобную неприятность дважды? — Ханна поглядела, как Эмма уставилась на овсянку. — Слушай, я понимаю, что овсянка не лучшее средство от мрачности. Я обещаю приготовить на ленч что-нибудь повеселее. Сделать тебе пиццу?

Эмма покачала головой, но улыбнулась:

— Я просто не очень голодна, Ханна… Ничего не поделаешь.

— У меня тоже было время, когда я не могла есть, — сказала Ханна задумчиво. — Это было после того, как умерла дочка, и требовалось слишком много сил, чтобы что-то делать.

Эмма подняла глаза:

— Ты никогда мне не рассказывала, как она умерла.

— Об этом тяжело говорить. Но может быть, сейчас как раз подходящее время. Ее звали Ариэль — я тебе говорила?

— Да, — сказала Эмма. — Славное имя.

— Она была славным ребенком. Милая, с рыжими волосами, почти как у тебя, и коричневыми глазами с длинными ресницами и премилой улыбкой. Мы жили с моей матерью в маленьком пенсильванском городке — об этом я тебе рассказывала. Мне с матерью удалось купить домик, где было достаточно для нас троих места. Мы спали в одной комнате, а Ариэль в другой — она выходила окнами на восток и по утрам солнце ласкало девочку лучами, и она просыпалась от этого каждый день. Она всегда счастливо просыпалась, первым делом целовала меня, и говорила, как меня любит. Больше всего, говорила она. Она любила меня больше всего. Люди дерутся друг с другом за деньги и власть, и славу, но это плохая замена тому, что у нас было.

Эмма взяла в рот немного овсянки: ложка застыла у нее в руке:

— И что с ней случилось?

— Однажды в декабре, когда ей было восемь, мы с матерью взяли ее в Нью-Йорк на «Щелкунчика». Ариэль нравился балет. Мы доехали на автобусе до маленького отеля, поели во всех маленьких ресторанчиках, которые могли себе позволить, и посмотрели балет. Ариэль была так взволнована, что могла только сказать: «Я так счастлива, так счастлива».

Ханна помолчала.

— Я все еще могу слышать это, ее голос так ясно звучит, и ощущаю ее ручку в своей руке, когда мы шли пешком к нашему отелю после балета. Она сказала, что хочет стать балериной и танцевать в «Щелкунчике» и «Спящей красавице» и сказала, что уже разучила несколько па. Она сказала: «Стой здесь, я тебе покажу». Она вырвала ручку и прошла немного по тротуару в сторону, сделала пируэт и попыталась встать на цыпочки. Мы обе смеялись. Так счастливо, счастливо. А затем… все это случилось. Как будто смерч прошел и унес ее с собой. Водитель разогнался — говорили, что он шел на шестидесяти милях в час по сорок второй улице, можешь себе представить? — и потерял управление, машину выбросило на тротуар и… она сбила Ариэль.

— О, нет. — Эмма закрыла лицо руками. — Нет, нет, нет. — Она так ясно увидела это: несущаяся машина, рухнувшее тело… Через минуту она опомнилась, обошла стол, села рядом с Ханной и обняла ее. — Это так ужасно, Ханна.

— Это было сорок семь лет назад, в этом месяце ровно, — сказала Ханна. — И мне все еще больно. Я держала ее на руках, целовала и звала, звала снова и снова, но Ариэль меня не слышала. И глаза ее были раскрыты, но она меня не видела. Я прижала ее к себе крепче, чтобы согреть, так, как делала, когда она была совсем маленькой. Повсюду на ней была кровь, и на мне тоже, и я знала, что у нее сломаны кости, я чувствовала их, когда взяла ее на руки. Доктора позже сказали, что она умерла мгновенно. Я думаю, что была за нее рада, потому что это значит, она не мучилась.

Эмма плакала.

— Бедная девочка. Бедная Ханна. О-о, Ханна, как это ужасно.

— Но кроме тоски, я была разъярена — это была совершенная, тотальная ярость. Водителя едва повредило — он только порезался, ударившись головой о стекло, и у него не было прав. Но что меня больше всего сводило с ума, это мысль: почему мы оказались там, в эту минуту? Если бы мы вышли из театра на одну минуту раньше, не дожидаясь, пока упадет занавес, если бы мы пошли чуть медленнее или чуть быстрее, если бы мы остановились на минуту поглазеть на витрину… на одну минуту вперед или назад, и Ариэль была бы жива. Это сводило с ума, я все время говорила: «Пожалуйста, дайте мне пройти там еще раз и поменять одну мелочь. Пожалуйста, пожалуйста». В эти-то дни я и не ела. Я много бродила, чувствовала пустоту и злость, и такую печаль, что могла от нее умереть. Но через какое-то время я снова начала есть, и преподавать и вообще нормально вести себя. Это так случается, понимаешь — так мы переживаем трагедию. И остается только неосвещенный уголок в сердце, и никакой свет туда не проникнет. Там всегда будет темно.

Прошло немного времени, и Эмма перестала плакать. Она осознала, что точно так же, как Ханна, обнимает ее за талию, им было так уютно вместе. Как она такое выдержала? — подумала Эмма. У меня даже не было знакомых, которые умерли. Но потерять свою маленькую дочку… Она представила свою мать, как она безутешно рыдает, если она умрет, никогда не выходит из дома, не ест, ходит в трауре. Она не будет ни с кем видеться, подумала Эмма, разве только с Ханной, но Ханна сама будет горевать тоже. Они будут весь день плакать и приходить в пустую спальню Эммы, бродить по ней, глядеть на все и вспоминать, как хорошо им было вместе…

Новые слезы навернулись ей на глаза, едва она подумала об их доме без нее. Все комнаты с их мелочами, разбросанными то там, то здесь — книга, которую она читала, туфли, которые она всегда сбрасывала, когда приходила домой и затем, поднявшись к себе, забывала, журнал, который только что пришел по почте, блузка, которую она снесла вниз, чтобы пришить пуговицу — бедная мама: она будет глядеть на все эти вещи, и не сможет выдержать. Теперь Эмма была счастлива, что сказала ей о том, что любит ее, в День Благодарения. Она раньше говорила ей это постоянно, но в последнее время смущалась, любила ее и не любила в одно и то же время, злилась, что ей не нравится Брикс, и завидовала ей, потому что она-то знала, что делает, хотела поговорить с ней и снова побыть в уюте, но боялась, потому что столь многого не могла ей сказать. Но она знает, что я ее люблю, подумала Эмма, и она с ума сойдет, если я умру — она этого не перенесет. И тоже может умереть. Ничего хуже на свете нет.

Даже мысли о Бриксе, когда мне кажется, что он меня не любит. Это было так ясно, что Эмма даже подняла голову, как будто услышала, как кто-то произнес эти слова. Даже чувство пустоты, которое приходило, когда я сидела и ждала его звонка. И даже чувство, что я никто, как когда закончились съемки, и я никому не была нужна.

Ничто, подумала она, ничто не может быть так ужасно, как потерять свою маленькую дочь.

Она села поближе к Ханне и подумала: я должна поразмыслить над этим, я должна над всем поразмыслить. Тогда я почувствую себя лучше, и не буду такой запутавшейся. Я должна подумать о Ханне и ее малышке, о маме, о Бриксе и своей работе. Мне о стольком надо подумать — вся жизнь должна быть как-то упорядочена.

Она склонила голову на плечо Ханны:

— Думаю, я может быть, пойду ненадолго в постель. Я и вправду не очень хорошо себя чувствую. А ты принесешь мне суп?

Брикс закрыл свой последний гроссбух и положил его на стопку на полу рядом со стулом. Затем он сел прямо, не готовый еще расслабиться, до тех пор, пока его не одобрит отец.

— Так что у нас повторные заказы, — сказал он, — вероятно, из-за рекламы ПК-20 — теперь покупатели заинтересованы во всем, что мы делаем. А больше всего в косметике и комплектах личного ухода; они как будто сами сбежали из магазинов, так быстро. Я даже не знал, что ты просил Клер переоформить их, но она сделала это потрясающе — они в самом деле выглядят как рождественские игрушки. — Он подождал, не скажет ли чего-нибудь отец. — Что ж, во всяком случае, — сказал он, не дождавшись, — как я сказал, у нас повторные заказы, но все в порядке, никаких проблем с отправкой, и весь набор можно отсылать в любое место. И сырье — я уже показывал тебе эти цифры, а теперь, пятнадцатого января, придет еще партия. — На этот раз он окончательно остановился. Он полностью отчитался и больше нечего говорить.

— А мартовский запуск ПК-20? — спросил Квентин.

— Все по расписанию, — сказал Брикс удивленно. — Я хочу сказать, я давал тебе цифры по инвентаризации; мы сейчас заняты этим и пустили все упаковки в производство — и кстати, кое-что из них уже готово, которые Клер оформила первыми — все в порядке, мы идем точно к сроку. Погрузим к десятому марта, никаких проблем. Ты это хотел узнать?

— Мы сейчас отбираем нового главу испытателей. Я хочу, чтобы ты был на этих заседаниях.

Брикс расправил плечи:

— Конечно. Буду рад.

Квентин отложил свой карандаш — он сделал только несколько замечаний на отчетах Брикса по инвентаризации и загрузке. — Я удовлетворен. Ты хорошо поработал.

Наконец-то Брикс смог откинуться, и позволить своей спине облегченно согнуться в кресле:

— Курт сказал, что куча химиков и техников хотят видеть отчеты о тестах ПК-20.

Взгляд Квентина стал жестким:

— Это что, обычная практика?

— Ох, — его позвоночник снова начал выпрямляться. — Это я его не спросил. Но думаю, да — он говорил без удивления.

— Не спросил, — пробурчал Квентин. Он слегка покачал головой. — Кто-нибудь из них что-либо говорил об отчетах?

— Курт сказал, что они все были очень довольны: они любят цифры. Я знал, что им понравится.

— Что это значит?

— Я знал, что цифры хороши, потому что большую часть я скопировал с отчетов по первой партии косметики, которую ты создал в этой компании. «Нарцисс», помнишь? Я изменил пару процентов, но в большинстве случаев просто перенес цифры, потому что, если сработало один раз, я подумал, теперь у нас неприятностей не должно возникнуть.

Взгляд Квентина стал задумчивым:

— Отличная мысль. Брикс ухмыльнулся:

— Я тоже так думаю.

— А ты уничтожил подлинный отчет?

— Нет, один я сохранил, так, на всякий случай. Он в моем личном шкафу — никто даже не знает, где это.

— Избавься от него.

Брикс помялся, потом пожал плечами:

— Ладно.

— А что еще ты узнал, они говорили о новой линии?

— Они думают, что все товары превосходны, что хорошо и для компании и для них самих. Они теперь ожидают повышенных премий в следующем году, ждут не дождутся. Я не слышал, чтобы кто-нибудь был недоволен. Курт сказал, что все счастливы как только могут.

— А когда ты беседовал об этом с Куртом?

— На следующий день. Он все еще…

— Когда?

— Позавчера. Он все еще живет в паре домов от меня, это не изменилось, хотя он здесь больше не работает, и мы с ним иногда ходим выпить. — Он помолчал. — Что-то не так?

— Нет. В самом деле, прекрасно. Просто неплохо, что ты за ним приглядываешь. Но я хочу узнать об этом, если он хоть что-нибудь скажет о ПК-20.

— Боже, пап, ты же знаешь, я тебе скажу.

— А Эмма? Ты все еще с ней видишься?

— Да. Она милая девчушка.

— Это ведь несерьезно, так?

— Нет. С Эммой? Она же ребенок. И во всяком случае, я не собираюсь пока связывать себя с кем-либо. — Брикс сделал паузу, пытаясь сообразить, что же произошло. Отец никогда не спрашивал его о девушках, с которыми он встречался. — Дело в ней?

— Твои девушки — это твоя забота. Я просто не уверен, что хочу, чтобы она здесь слишком много крутилась.

Она или ее мать? — подумал Брикс, которого внезапно осенило. Может быть, Клер надоела отцу за долгое время, но он не хотел рвать с ней, пока не будут доделаны все дизайны. И может быть, теперь, когда они закончены, он это и сделал. Спросить прямо Брикс никак не мог, потому что отец приходил в ярость, когда он интересовался чем-то, связанным с его женщинами, но теперь он мог поспорить, что угадал. И тогда он призадумался, что, раз уж с Клер все кончено, она стала мешать его встречам с Эммой. Что ж, с этим я как-нибудь справлюсь, решил он.

— Так, а что с теми людьми, которые занимаются погрузкой и разгрузкой? — спросил Квентин. — Тебе нужны еще, или ты хочешь от некоторых избавиться?

— Ну, нам бы не помешал еще человек для инвентаризации… — Брикс уселся поглубже в кресло, и они с отцом пробеседовали еще час о работе и о будущем годе. Пока Брикс говорил, его голос все больше и больше стал походить на отцовский; он даже устроил лодыжку на коленке, как делал отец и стал вертеть в руках шариковую ручку, подражая ему. Они сидели друг напротив друга, два администратора в темно-серых костюмах, у них было настоящее совещание по итогам года деятельности их компании, и уходя, Брикс подумал, что никогда в жизни не чувствовал себя так хорошо. Отец обращался с ним как с равным.

Чертовски мило, подумал он. Все под контролем, все идет вперед, как надо, и каждый доволен. Это мой год, я на самом деле его сотворил. Осталось только спихнуть этот проклятый ПК-20. Если я сделаю это, то, значит, смогу сделать все, что угодно. И чего бы это ни стоило, я сделаю.

Во вторник перед Рождеством Клер и Эмма отправились в Нью-Йорк за покупками. Начали они с завтрака у «Адриенна», в отеле «Полуостров», изучая подробно свои списки. Для Эммы это было одно из самых элегантных мест — все в розовом и бледно-сером цвете, мебель стиля «арт нуво», обшитые панелями стены, толстый красочный ковер, повсюду зеркала. Столы располагались далеко друг от друга, так что никаких разговоров подслушать было нельзя… хотя, подумала Эмма, какому недотепе придет в голову подслушивать в таком месте? Она вздохнула. Было хорошо сидеть рядом с матерью, проводить утро вместе. По пути в город они болтали о всяких пустяках, много смеялись, и Эмма была весьма этим довольна. Ей думалось, что это первый раз за многое время, что они смеются вместе.

— Мой список жутко короток, — сказала она. — Ты и Ханна, Джина, думаю, еще Роз, да Брикс.

— А что насчет всех школьных друзей? Ты всегда раздавала всем разные мелочи, устраивала вечеринку.

Уголки рта Эммы опустились, как. будто она боролась с мучительным воспоминанием. Затем она пожала плечами.

— Они все изменились, когда уехали в колледж. Думаю, я тоже изменилась. После Дня Благодарения мы не веселились вместе: не так уж много тем для разговора, все это долгое молчание, так что встречи были ужасны. Им жутко понравились мои рекламы, когда они впервые появились, и все расспрашивали меня о съемках, но на самом деле им хотелось только поболтать о своих занятиях, своих учителях и мальчиках. Мальчиках. С ними я чувствую себя какой-то чужой и немного… старой.

Клер положила ладонь на руку дочери:

— Ты заведешь новых друзей — просто на это нужно время.

Эмма снова пожала плечами:

— Да, все нормально. Я действительно слишком занята для друзей. А твой список длиннее, чем мой.

— Я в последнее время встретила столько новых людей.

Подошел официант, чтобы получить заказ.

— Грейпфрут, — сказала Эмма, изумляясь, как все мило выглядит в меню. Внезапно она почувствовала себя жутко голодной: — Еще яйца «бенедикт» с канадским беконом, и ореховый и изюмный хлеб. Да, и йогурт тоже — он такой вкусный.

Клер улыбнулась:

— Я тоже когда-то могла есть как ты, даже не задумываясь, а почему бы нет. Бриош, — сказала она официанту, — и дыню, для начала. Эмма, ты будешь кофе?

Эмма кивнула — она изучала список Клер.

— Два кофе. Черных. — Она повернулась к Эмме:

— Я думаю, надо купить кое-что тем женщинам, что выгуливали меня последние несколько месяцев.

— Так ты собираешься с ними еще встречаться? Я хочу сказать, разве они не друзья Квентина?

— Думаю, что по крайней мере две или три из них и мои приятельницы. Может быть, я ошибаюсь — это выяснится очень скоро.

Немного выждав, Эмма осторожно поинтересовалась: — А как случилось, что ты решила с ним больше не видеться?

— Ох, я просто изменилась, или, может быть, стала видеть его немного яснее. Как бы там ни было, мне совсем не нравится превращаться в такого человека, которым я должна была бы стать, чтобы быть с ним и дальше.

— Что это значит?

— Мне не нравится то, что он от меня хочет, то, какой, как он ожидает, я должна стать. — Клер рассеянно покосилась на дымящийся кофе, чашку которого поставил перед ней официант. Мне кажется, что до недавнего времени я вообще не задумывалась, какой мне хочется быть — я всегда была слишком занята работой, тобой, и. заботами о компрессоре холодильника или аккумуляторе автомобиля или чём-то еще, что опустошало мой кошелек в данный месяц. А потом с Квентином я начала веселиться, и думаю, он произвел на меня такое впечатление, что мне долго было невдомек, что я подлаживаю свою жизнь по его. Я подстраивалась под него. Полагаю, что мне это казалось чем-то само собой разумеющимся, как большинству женщин, может быть, почти всем — это все какое-то древнее убеждение, что мы должны приносить мужчинам удовольствие, а они нами править, так что все, чего мы сами хотим, должно задвинуть в угол. Это быстро меняется, ваше поколение уже так не считает. По крайней мере, я на это надеюсь.

Официант принес поднос с джемами и желе, и горшочек меда, и Клер подождала, пока он не ушел:

— Потом, через какое-то время, я начала задумываться, какой я хочу видеть свою жизнь. Это одна из самых важных вещей, когда у тебя есть деньги. Ты понимаешь, что появляется свобода распоряжаться своей судьбой.

— Не всегда, — сказала Эмма тихо.

— Ты настолько свободна, насколько этого желаешь, и свою свободу можешь использовать, когда будешь готова к ней. — Клер понимала, что имела в виду Эмма, но совсем не была готова к беседе о странной подчиненности Эммы Бриксу. Надо чуть подождать. Они только-только установили заново доверие друг к другу.

— Так и что ты тогда решила? — спросила Эмма через некоторое время.

— О, много разного, постепенно, но в основном, что я много чего потеряла. Думаю, что все время, прошлую весну и лето, я как будто переживала новое детство, или может быть, юность — некая безответственная стадия в жизни, о которой мне еще надо хорошенько поразмыслить.

Эмма глядела на мать серьезно. Ей было приятно и радостно ощущать, что мать ей доверяет и говорит так, что способна понять только взрослая женщина. Это сближало их, делало похожими. Они — две женщины, которые с кем-то встречаются. Какое-то время назад Эмма сочла бы это неестественным, ее бы это раздражало, казалось бы, будто мать прикидывается подростком. Но теперь ей это нравилось. Они две женщины, взрослые, занимающиеся своими карьерами. И мы обе красивы, вспомнила Эмма, уловив восхищенные взгляды двух мужчин за соседним столиком. Мама не так красива, как я, но что-то в ней есть, может быть, то, что она старше и как-то законченней. Она элегантна и горда, а я нет. Пока нет, во всяком случае. Но мы все еще похожи — две женщины, у которых есть мужчины. И которые спят с этими мужчинами. Но эта мысль как-то быстро ушла — это было совсем не то, о чем она могла спрашивать свою мать или вообще заводить речь.

— Это проявляется в сексе, — сказала Клер небрежно, и — Эмма уставилась на нее с изумлением.

— Что — это? — Она почувствовала, как краснеет. Она не хотела ничего знать о том, что делает мать в постели с Квентином, и не собиралась обсуждать свои сексуальные отношения с Бриксом. То есть это она так считала, что не собирается, ведь они были так связаны с другими вещами.

— Насколько женщина независима, — ответила Клер. — Я думаю, что секс бывает восхитителен, когда кому-то нравится подчиняться, а другому — подчинять, но это не то, чего мне хочется. Сначала я об этом не думала, потому что так долго ни с кем не спала, что стала почти девственницей, и путала подчинение с силой.

Но прошло какое-то время, и это прекратило мне нравиться. Меня не переставало тянуть к Квентину, вплоть до того дня, когда я сказала, что больше не хочу с ним встречаться, но тяга — это только начало. Я думала, что секс — это отражение взаимоотношений, и вот однажды осознала — мне Ханна помогла — что все наши взаимоотношения были точной копией того, что происходило в постели: Квентин желал меня послушной и покорной, и он принимал все, что было, с таким высокомерием, что все становилось почти механическим. В нем не было никакой беспечности. Мне нравилась игра и легкость, и мне был нужен партнер, а не босс. Поэтому я решила, что ошиблась: он был совсем не тем, кто мне нужен. Я хотела совершенно другого.

— Какого другого? — Эмма была благодарна матери, что та не настаивала на том, чтобы она сама что-нибудь рассказала; она даже никогда не спрашивала, спит ли Эмма с Бриксом. Она просто оставляла эту тему, подумала Эмма, и если я захочу с ней поговорить об этом, то смогу, а если нет, она не будет настаивать. Она и вправду такая чудесная. Хотела бы я быть такой же откровенной, как она. Но я слишком запуталась. Может быть, когда-нибудь…

— Работы, например, — ответила Клер. — Чего-то, что помогло бы мне ощутить, что я совершила нечто. Я могла бы найти это, участвуя в благотворительности, и я все еще собираюсь этим заняться, но мне нужно еще что-то, что я могу сделать целиком сама, и думаю, что хочу проверить свои силы.

Официант принес грейпфрут и дыню, и Клер понаблюдала, как он устраивал их на столе, пока не отошел совершенно довольный собой.

— Я хочу иметь свою собственную цель и свой план ее достижения, и чтобы я могла принимать свои решения по пути к ней.

Эмма слегка нахмурилась:

— Разве так не было всегда? Только я и ты, и ты все решала.

— Да, так, но особого выбора у меня не было — только зарплата, которую надо было правильно распределить. Как стена, которая всегда стояла на моем пути. Так что когда я выиграла лотерею, стена внезапно исчезла. Как будто сняли повязку с глаз, и теперь вокруг я вижу тысячи разных возможностей для выбора. Может быть, и миллион. Ты это тоже ощущаешь, вспомни, когда мы впервые пришли к Симоне?

— Это было так весело, — сказала Эмма задумчиво.

— Вот, в этом и была вся проблема с Квентином. Как будто запаздывание — мне нравились все возможности, и я только начала выбирать, что же мне хочется из себя сделать, и как прожить жизнь, а он уже все это прошел, он привык и к деньгам, и к возможностям, он привык принимать решения за себя и за всех вокруг. Поэтому через некоторое время я поняла, что должна уйти, должна сама решать, что я хочу, а не быть женщиной, которую он хочет, даже хотя это казалось легче всего.

— А что, если ты не можешь решать?

— Сможешь — потребуется лишь время, и — научишься. Нужно только хорошенько представить себе эти «что если» и проследить, куда они ведут, не к тому ли видению будущего, которое тебе нравится, и в котором ты ощущаешь себя комфортно. Ты должна поверить в себя, Эмма, ты не можешь выбрать, если ты не выбираешь, тебе это не удается, потому что ты даже не пробуешь.

— Но ведь ты справилась не одна. Ты говорила, что Ханна помогла.

— Ханна всегда помогает. Она сказала кое-что такое о Квентине, что как прожектором его осветило, и мне все стало ясно. Она это здорово умеет.

— Она всем помогает. Раньше я думала, что она любопытная хлопотунья, но с ней хорошо поговорить. Ты знаешь о ее дочери?

— Нет, а что с ней?

— Ее сбила машина, насмерть, когда ей было восемь лет. Это было ужасно.

— Ужасно, — откликнулась Клер эхом. — Она никогда нам не рассказывала.

— Она сказала, что ей тяжело об этом говорить. Представляю. Во всяком случае, она рассказала мне всю историю, и я задумалась о том, что с некоторыми людьми происходили ужасные, жуткие вещи. А со мной нет. Ничего на самом деле.

— Нет, мы были счастливы, — сказала Клер почти рассеянно: она думала о Ханне. — Но это не означает, что у нас не было в жизни печали. Только потому, что другие люди несчастны, нам не легче переносить собственные несчастья.

Эмма бросила на Клер благодарный взгляд. Она взяла ложку и начала есть свой грейпфрут.

— Сюда нужно добавить меду. Не понимаю, почему людям это так нравится, ведь горько — нужно подсластить.

Клер передала ей горшочек с медом:

— А Брикс делает твою жизнь сладкой?

Взяв горшочек, Эмма поглядела за спину Клер, на Пятую авеню. Раздувавшиеся занавески на окнах были высоко подняты, и она могла смотреть прямо через улицу, на магазин шоколада «Година». Мир полон сладостей, подумала она. Но Брикс не всегда одна из них, и иногда он делает жизнь совсем не сладкой.

— Конечно, да, — сказала она. И опустила золотую ниточку меда на грейпфрут, где она свернулась в завиток. Но потом, подняв глаза, она увидела взгляд Клер, полный любви и тепла, и не смогла оставить эти слова сами по себе, без продолжения. — Не всегда, конечно. Но ведь это обо всех можно сказать, правда? Время от времени мы немного огорчаем друг друга.

— Ты время от времени немного огорчаешь Брикса? — спросила Клер нежно.

Эмма опустила глаза…

— Я не знаю, — сказала она почти шепотом. — Думаю, да, потому что он долгое время не хотел меня видеть. Но потом, когда мы вместе, он действительно становится таким милым и говорит такие чудесные вещи, а когда мы… — Она осеклась. Она чуть не начала рассказывать о ночах полета, когда они вместе нюхали кокаин в его спальне, когда все казалось прекрасным и легким, и когда она была уверена, что Брикс любит ее больше всех на свете, и что они всегда будут вместе, когда она на самом деле бывала счастлива… но какая же она дура, что так разошлась и едва не рассказала об этом матери!

— Когда вы что? — спросила Клер.

— Когда мы счастливы вместе, то это лучше всего на свете. Но совсем неважно, что происходит, когда все не совсем так, потому что я всегда люблю его и не смогу без него жить.

— Не сможешь?

Эмма повертела в руках ложечку, думая, что она слишком много наговорила. Но потом слова все же вырвались из нее, потому что долго держались внутри. Она не могла их высказать никому, а свою мать она так любила, что ей становилось больно от желания стать ей ближе.

— Мне начинает казаться, что я умру, как только я подумаю о том, что больше не увижу его. Я ощущаю пустоту внутри, как будто я голая, я не могу дышать. Я знаю, что ты ничего такого не чувствовала с Квентином — и я рада, что так — поэтому ты не можешь понять, что это, но…

— Я чувствовала то же самое с твоим отцом, — сказала Клер спокойно.

Эмма уставилась на нее:

— Я никогда о нем не думала.

— Что ж, я думала, иногда. И я помню, как мне было больно, когда он ушел. Я стояла посреди пустой квартиры, и все у меня в теле болело. Кожа была готова лопнуть, как будто ее иголками искололи, сердце жгло, и я думала, что сейчас разорвусь, потому что не смогу сдержать эту боль внутри.

Глаза Эммы широко раскрылись — она никогда не думала, что ее мать испытывала что-либо подобное.

— И что ты делала?

— Я ощущала, как ты толкаешься, и знала, что во мне есть еще что-то, кроме боли — ребенок, который ждет своего рождения. Я была так этому рада — рада, что я не одна. Мне все еще было больно, и я ужасно протянула последующие месяцы, учась, как жить самой по себе, но каждый раз, ощущая, как ты шевелишься, я утешалась, потому что это давало мне основание для всего, что я делала. Не знаю, почему так, но кажется, самое страшное в тоске по мужчине это чувство, что кроме этого нет ничего действительно важного, у тебя нет смысла делать еще что-нибудь.

— Ты знаешь это, — прошептала Эмма.

— Мы все проходим через такое. Я знаю, что трудно поверить, но все мы ощущали одинаковую боль и одинаковую потерю воли. Алекс рассказывал мне о смерти своей жены, он говорил, что его как будто били со всех сторон невидимые силы, злобные и мстительные, и ему ничего не оставалось делать, как уступить им. И вспомни, что Ханна рассказывала о смерти своей дочери. Это не твоя уникальная боль, Эмма, она универсальна. Конечно, ты сейчас не тоскуешь от потери, ты ее выдумываешь. Но иногда воображаемое гораздо хуже реального.

Официант принес их завтрак, и Эмма взялась за нож и вилку:

— Поверить не могу, до чего я голодна.

— Ты ведь долгое время не могла много есть. Эмма прекратила резать свой бекон:

— Ты раньше ничего не говорила такого.

— Я позволила Ханне сказать это за нас обеих. Я думала, что от нее это прозвучит более впечатляюще.

— Так и было, через какое-то время. Она сказала мне, что перестала есть, когда убили ее дочь.

— Эмма, все это несчастье… у тебя было такое тяжелое время, и я желаю тебе только радости.

Глаза Эммы наполнились слезами. Она снова поглядела в окно, моргая, чтобы высушить их.

— Только некоторые вещи… тяжелы, — сказала она, пытаясь сдержать дрожь в голосе, и следя, чтобы не проговориться ненароком про секс или наркотики, или выпивку, или записки в столе Брикса. Слишком многие вещи, подумала она, как получилось, что я о стольком многом не могу рассказать своей матери? — Но в общем все отлично. Я получила такую работу…

— Такую работу? Это действительно то, чем ты хочешь заниматься?

— Да, да — это лучше всего. Даже если я решу пойти в колледж. — Эмма тут же остановилась, потрясенная собственными словами; почему она сказала это, когда даже и не думала о колледже? — в общем, что бы я ни решила, я хочу всегда быть моделью, пока я кому-то нужна такая.

Клер кивнула. Казалось, она поглощена размазыванием меда по бриоши.

— Значит, ты не потеряла аппетит из-за проблем со съемками.

— Ладно, ведь я не потолстею, ты понимаешь, они выкинут меня, как только я наберу вес. Я ненавижу то время, когда им не нужна: мне хочется, чтобы было больше работы.

— Тогда дело в Бриксе? — Клер подняла глаза и наткнулась на взгляд Эммы.

Эмма почувствовала себя беспомощной. Они постоянно возвращались к Бриксу, потому что она не могла говорить о нем.

— Это просто… все, — сказала она наконец. — Много мелочей. Но не о чем беспокоиться — я и вправду в порядке, а когда вернусь в январе на работу — ты же знаешь, они собираются посылать меня в магазины, они уже решили это, чтобы я просто рассказывала людям о ПК-20 и думаю, говорила, что я пользуюсь им, понимаешь, как бы продавщица, но еще и модель, а потом Хейл сказал, что я могу поработать на другие компании — не косметические, этого они мне не позволят, но по одежде, или автомобилям, или еще чему-нибудь — и по-прежнему для Эйгерс, так что я буду жутко занята, и заработаю кучу денег. И все со мной будет отлично.

— А где в этом расписании место для Брикса? Эмма внутренне сжалась. Почему она не может оставить его в покое?

— Он будет там, где захочет. Я же говорила тебе, что люблю его и хочу быть с ним, и это не изменится. — Она отодвинула тарелку. — Я хочу спросить тебя про подарок на Рождество для него. Я хочу подарить ему куртку — такую, знаешь, замша с бараньей кожей — она так роскошна, но я знаю, как ты к нему относишься, и это жутко дорого.

— Эмма, ты не должна спрашивать меня. У тебя собственная кредитная карточка, ты покупаешь на нее все, что захочешь. Среди всех вещей, о которых нам надо поговорить, денег нет. Если ты на самом деле знаешь, как я к нему отношусь, тогда ты знаешь, что мне все равно, сколько ты на него тратишь, меня волнует только то, что ты с ним вообще встречаешься. — Клер сделала паузу. Она могла бы углубиться в историю о студенте, который выпал из окна, но зачем это делать? Эмма станет защищать Брикса и накинется на нее саму… и это тогда, когда они едва вновь сблизились. И к тому же теперь Эмма уже должна была понять, что Брикс человек с норовом, иначе зачем ей так раболепствовать, только, чтобы делать его счастливым?

Официант наполнил опять их чашки кофе, а когда ушел, то Клер осторожно сказала:

— О чем я беспокоюсь, так это о том, какая ты с ним. Это то, о чем я говорила, когда рассказывала тебе, как я себя ощущала с Квентином. Ты сильная молодая женщина, Эмма, но ты превращаешься в маленькую девочку, когда говоришь о Бриксе или беседуешь с ним по телефону. Ты становишься какой-то женой-хозяйкой, почтительной, маленькой скромницей, которая так старательно трудится, чтобы доставить приятное… как будто не ты говоришь, по крайней мере, мне так кажется…

— Это не так! — Эмма нервно откинула волосы назад обеими руками, и сжала уши ладонями. Он всегда называет меня девочкой, деревенской простушкой, малышкой; он называет меня своей девочкой, своей девочкой, своей… Через минуту она выпрямилась. — Его отец тиран — я все о нем знаю. Я думаю, что ты очень умно поступила, что отказалась с ним больше встречаться. Но Брикс не похож на своего отца, он заботится обо мне — ведь это он устроил меня на работу, сделал Девушкой-Эйгер! — и он гордится мной, и мы любим друг друга. Если тебе это не нравится, я… я могу переехать. Я думала это давно сделать, но Ханна сказала, что не надо. Но я могу, если ты хочешь.

— Конечно, я не хочу. Больше всего на свете я хочу, чтобы ты была счастлива…

— Я же говорила тебе — я счастлива!

— …и я не думаю, что ты будешь, пока не найдешь время разобраться в себе; узнать кто ты, прежде всего для себя, и что ты хочешь сделать со своей жизнью для себя, не для Брикса, и не с ним, и не из-за него. Я хочу чтобы ты была человеком сама по себе, Эмма, а не кем-то, чье благополучие зависит от того, как много внимания Брикс Эйгер уделяет…

— Не надо, пожалуйста, не надо! — сказала Эмма, голосом, полным отчаяния. Она выдвинула свой стул из-за стола. — Я не могу изменить ход вещей, и ты только хуже делаешь, когда так говоришь. Я хочу, чтобы Брикс любил меня так же, как я его, что в этом ужасного? Я не буду счастлива без него и не могу себе представить, что это когда-то изменится, и если ты на самом деле хочешь мне счастья, то ты не должна отзываться о нем так, ты должна быть на моей стороне. Я хотела бы, чтобы ты была… я хотела бы, чтобы мы были друг с другом такими же, как раньше… мне казалось, что так и было сегодня утром, но кажется, я ошибалась, потому что ты никак не можешь прекратить это. Я тебе никогда не указывала, что делать с Квентином! Я разрешала тебе жить по-своему, почему ты не разрешаешь мне жить как я хочу? — Она потянулась к полу за своей сумкой. — Я иду за покупками одна — это единственный способ прекратить наш спор.

— Нет, — сказал Клер быстро. — Пожалуйста, Эмма, не уходи. Мы не будем об этом говорить — я действительно хочу, чтобы мы провели весь день вместе. Я думаю, это важно для нас обеих, ведь правда? — Эмма глядела себе под ноги, сжав губы. — Я давно об этом мечтала и думала, что может быть, ты тоже. — Она снова подождала и позволила молчанию тянуться до тех пор, пока Эмма с неохотой слегка не кивнула. — Слушай, нам столько о чем можно поговорить — мир полон вещей, и у нас получится прекрасный день. — Она снова сделала паузу и понизила голос: — Я даже могу предложить свои таланты в поисках самой красивой куртки.

Медленно Эмма начала расслабляться. Тяжесть внутри понемногу отпустила, и ей вовсе не было нужно сердиться на свою мать. В следующее мгновение она стала совсем другим человеком, бурлящим от любви и благодарности.

— Спасибо, — сказала она. — Думаю, мне не помешает помощь. Я никогда не покупала таких курток.

— Я тоже! — Клер допила свой кофе. — Но мы быстро научимся. У нас никогда раньше не было шестидесяти миллионов, и посмотри, как здорово мы приноровились.

— Точно, — сказала Эмма поспешно. Никогда все не было так хорошо. — А через несколько минут, надев свои новые кашемировые куртки, длинные и толстые, защищающие от декабрьского холода, они вышли из ресторана. Замечая взгляды прохожих, они улыбались друг дружке, и шагали бок о бок по переполненным народом праздничным улицам Нью-Йорка.

Эмма позвонила Бриксу из дома, усевшись на край кровати, после того, как свалила в кучу в углу комнаты рождественские коробки с подарками.

— Я ждала, что ты сам позвонишь, но не дождалась. У меня есть нечто важное для разговора, могу я увидеть тебя сегодня?

— Не сегодня, малыш. Я сейчас ухожу. Как насчет завтра? Я собирался позвонить тебе как раз утром, будет вечеринка…

— Нет, Брикс, я действительно хочу именно поговорить с тобой. Мы можем пойти куда-нибудь, где поспокойней?

— Я заеду за тобой в восемь. Мы можем поговорить в машине по дороге. До встречи.

Эмма расстроенно повесила трубку. Нам просто надо будет зайти завтра куда-нибудь выпить перед отъездом. Может быть, мы вообще не пойдем на вечеринку. Я немного устала от вечеринок друзей Брикса. Но это была еще одна неверная мысль, и она ее отбросила, и на следующий вечер, когда он вошел, она была одета в вечернее платье с короткой шифоновой юбкой и расшитым бисером верхом, с двумя тонким лямками на голых плечах, тоже вышитыми бисером.

— Ух ты, — сказал Брикс. — Потрясно! И девочка внутри этого тоже. — Он поглядел мимо нее на тихий, затененный дом. — А где все?

— Ушли.

— Что ж, тогда я собираюсь извлечь тебя из всего этого, — он наклонился, поднял ее на руки и сделал вид, что зашатался.

— Боже, какая ты здоровая, просто здоровенная леди. Но я люблю каждый дюйм тебя. Ты моя вкусная маленькая девочка, и я собираюсь тебя съесть. Давай, давай, пойдем наверх, мы можем и опоздать немного. — Он взял ее за руку и сжал. — Посмотри, что ты со мной сделала, маленькая ведьмочка, вкусненькая ведьмочка, околдовала… давай, малыш…

— Брикс, мне действительно надо с тобой поговорить. — Эмма сияла, потому что он сказал, что любит ее, и он был в таком прекрасном настроении, счастливый, игривый, любящий. Я могу и подождать: я все испорчу, когда он такой чудесный. Но она боялась за него и чувствовала свою ответственность. Она знала, а Брикс нет, о том, что должно произойти. — Мы можем отправиться в постель и позже, я хочу этого, как и ты, но я должна тебе кое-что сказать, давай сейчас поговорим? Можем прямо здесь; я сделаю тебе выпить и мы сядем в библиотеке. Давай, а, я разведу огонь в камине — будет так мило.

Брикс нахмурился:

— Что за важность такая? Ну ладно, ладно, расскажи мне. И незачем разводить огонь для того, что ты мне там хочешь сказать.

Он позволил отвести себя в библиотеку, а когда она села в кресло, устроился на краю стола, заваленного книгами.

— Ну?

Эмма поглядела на него и открыла рот. Но ничего не произнесла. Она внезапно онемела от ужаса. Джина предупредила ее, чтобы она держалась подальше от этого всего, а Джина была самой умной из всех известных ей людей. Джина говорила, что Эмме как раз стоит беспокоиться о том, как бы Брикс не выяснил, что она узнала…

— Ну же, время идет. — Брикс соскользнул со стола и повернулся к двери. Его лицо было мрачно. — Мне не нравятся твои выкрутасы. И все ради того, чтобы не пойти на вечеринку. Боже, какие глупости, идиотские трюки.

— Это о записках, которые я прочла, — выпалила Эмма.

Он остановился:

— Каких записках?

— Ой, Брикс, ты же помнишь, те, о ПК-20, об испытаниях, и о женщинах, у которых возникли проблемы с глазами.

Теперь он встал к ней лицом, всего в нескольких футах.

— Я же сказал тебе — выбрось это из головы.

— Я знаю, ты сказал, что вы провели новые испытания, и что их результаты были отличны.

— Ну?

— Ну и они, люди в лабораториях, говорят, что никаких новых испытаний не было.

— Они говорят? Кто это, черт возьми, они? Кто тебе все это наплел, они бы лучше, вместо того, чтобы болтать с чужими…

— Я не чужая, я — Девушка-Эйгер, я часть компании точно так же, как и ты. Ну, почти так же. Во всяком случае, люди мне говорят, и когда я спросила их о новых испытаниях…

— Спрашивала? Ты шлялась по лабораториям и расспрашивала о тестах?

Эмма вжалась в кресло:

— Я беспокоилась о тебе.

— Да какого дьявола! Мы уже это проходили, и я сказал тебе — не лезь в мои дела. Ты же согласилась, так? Так?

— Да, но когда я услышала…

— И еще ползала на коленях, так?

— Да, Брикс, но…

— Тогда какого дьявола, ты этим занималась — шныряла тут, болтала с людьми, задавала всякие вопросы? Да это самое худшее в мире!

— Нет! — Эмма села прямо, внезапно разозлившись. Ханна рассказала ей, что самое худшее в мире, Ханна рассказала ей о настоящих ужасных несчастьях, и некоторые люди их испытали, и что тогда делает Брикс, пытаясь напугать ее тем, что на самом деле не так уж и важно? Он даже не знает, что она хочет сказать ему! — Я беспокоилась о тебе.

— Черт побери, да мне не нужно, чтобы ты…

— Дай мне сказать! — крикнула она. Он уставился на нее. Никогда раньше она не повышала на него голоса. Широко раскрыв глаза, выпрямившись, Эмма встретила его взгляд. Она чувствовала себя смелой и сильной; она поможет ему, даже если он этого не хочет, потому что она любит его. — Они сказали, что не было никаких новых тестов, только те, первые, и результаты по ним якобы замечательные, поэтому всю партию выпустят по расписанию, в марте. Но что-то на самом деле не так, Брикс, потому что результаты не могут быть замечательными, если в записках была правда. И кое-кто это знает — может быть, вся испытательная лаборатория. — Под сверлящим взглядом она начала запинаться: — Так что если кто-то из… химиков и химики станут… они могут позвонить в ФДА… или, может быть, к прокурору штата? Конечно, ФДА не может ничего сделать, пока продукция не пересечет границы штата, но они могут дождаться этого и тогда…

— Где ты наслушалась всего этого дерьма? — потребовал Брикс. Он не сдвинулся с места, так и стоял, широко расставив ноги, засунув руки в карманы. Эмма видела костяшки пальцев через ткань брюк — руки были стиснуты. — Кто-то тебя пичкает этим — кто, черт возьми? С кем ты говорила?

— Это неважно, важно, что…

— Я спрашиваю тебя!

— Я не могу сказать. Неважно, кто…

— А, твоя подруга, как ее там зовут? Она? Та самая, которую мы наняли потому, что она подруга твоей матери.

— Она не занималась ПК-20, ты это знаешь, — сказала Эмма, уклоняясь от ответа. — Брикс, я просто прошу тебя быть осторожней, вот и все. Ты должен знать, что может случиться, что люди говорят, потому что это может тебе повредить. Ты единственный, о ком я забочусь. Может быть, вы на самом деле провели новые тесты — ты только не можешь сделать вид, что не было тех записок. Может быть, вы не будете выпускать партию в марте — я не знаю. Я только думаю, что тебе нужно быть осторожней.

— С кем ты говорила? — спросил он, подождав.

— Я не могу сказать тебе.

— С кем ты говорила, Эмма?

— Я не могу сказать тебе этого. Разве это важно? Тесты ведь гораздо важнее, не так ли? Ведь они важнее всего?

— Ты не скажешь мне, с кем ты говорила? Она потрясла головой.

— Хорошо, ты этому «кому-то» рассказывала о записках?

— Нет, я же говорила тебе, Брикс, — она сглотнула. Он никогда не простит ей, если узнает, что она рассказывала Джине, он будет всегда ее ненавидеть. — Я никому не говорила.

— Никто не знает, что ты видела те записки?

— Никто.

Он застыл, упершись взглядом в пол. В комнате воцарилось молчание. Эмма ждала, не шевелясь. Я сделала это, думала она, я предупредила его, и теперь он обо всем позаботится. Он не нуждается в том, чтобы кто-то говорил ему, что делать; теперь, когда он знает, что может случиться, он с этим справится.

— Ладно, — сказал Брикс, выныривая из своих мыслей. Он даже легонько поежился, как только что проснувшаяся собака. — Значит так. Теперь слушай внимательно, потому что повторять я не намерен. Мы сдвинули дату запуска и скоро начнем новую серию испытаний. Ну? Это тебя удовлетворит?

— Я не просила тебя удовлетворять… — Она остановилась. — Я думаю, что это отличная идея, Брикс. Я очень горжусь тобой.

— Гордишься мной?

— Потому что ты такой сильный и знаешь, что нужно делать. Я думаю, ты замечательный.

— Хорошо, — сказал он, размышляя о чем-то другом. — И лучше тебе никому об этом не говорить, Эмма.

— О новых испытаниях? Почему?

— Это может повредить компании. Ты понимаешь, разговоры о задержке выпуска, о новых испытаниях, это может разрушить репутацию компании за секунду — все начнут болтать, что у нас плохой контроль качества, мы поспешили с выпуском, ты понимаешь — а чтобы заработать ее снова, уйдет вечность. Если вообще удастся. Ты уверена, что никто не знает о том, что ты видела записки? — Эмма кивнула. — Тогда держи все это при себе. Ты же не хочешь нам повредить, так чтобы компания закрылась — ведь тогда Девушка-Эйгер нам будет не нужна, понятно? Дай мне самому этим заняться, а ты просто забудь это все. Поняла? Забудь. Если бы ты с самого начала так сделала… Ладно. Во всяком случае, держи теперь это при себе, хорошо?

— Да.

— Ладно, это все, или у тебя еще какие-нибудь для меня испытания? — Эмма покачала головой. — Тогда чего мы ждем? Вечеринка ведь не на всю ночь. Натягивай свою курточку, девочка, и поехали веселиться.

Он широко улыбался, лицо повеселело, он весь расслабился, но в этом веселье была какая-то фальшивинка, и Эмма поглядела на него пристально, пытаясь разобрать, что же он чувствует на самом деле. И заметила, что руки у него все еще в карманах, и по-прежнему сжаты, а в глазах нет вовсе никакого выражения, они были тупы, как будто он вообще ее не видел, как будто рассчитывал некий план, не включавший ее, в который она и никогда не будет включена. По ней пробежал холодок, она сжала голые руки, словно внезапно похолодало. — Давай, надевай куртку, — сказал Брикс снова с радостным видом. — У нас впереди еще целая ночь.

Эмма поднялась на ноги. Как бы я хотела остаться дома, подумала она. Как бы я хотела побыть одна. Но она не могла. Брикс никогда не поймет, и воспримет это не в ее пользу. Я уже разозлила его сегодня, подумала она, направляясь к одежному шкафу. Сделать это снова — плохая мысль. Она повернулась, и Брикс взял ее куртку и держал, пока она не заскользнула внутрь. Тогда он обнял ее сзади, и сжал:

— Ты меня — любишь? — спросил он прямо в ухо.

— Ты же знаешь, что люблю, — прошептала Эмма.

— Ну тогда нам не о чем беспокоиться, правда? А теперь пошли, моя маленькая радость, пока они не вылакали всю выпивку.

ГЛАВА 15

Театр оказался длинным и узким зданием, переделанным кинотеатром в Гринвич Виллидж, а сиденья то оседали, то выпячивались, то кололи пружинами неосторожные задницы. Но на премьеру он был заполнен весь.

Обозреватель «Нью-Йорк Тайме» сидел в третьем ряду, выглядел довольным и делал пометки, а Клер решила, что пьеса — самая лучшая, которую она только видела.

— Интересно, подумала бы я, что она хороша, если бы театр был роскошней? — спросила она Алекса в антракте. Они стояли в маленьком закутке переполненного народом фойе.

— Надеюсь, что да, — сказал он, улыбаясь. — Я признаю, что вся обстановка заставляет думать о каком-то стихийном бедствии, и поэтому остается только изумляться, как им удается играть, но они были бы хороши в любом месте. И кстати, были: большинство их постановок шли на Бродвее. И ансамбль известен своей театральной школой — дюжина или больше теле — и кинозвезд, которых ты видишь сейчас, из этой компании.

Подошла группка людей, и Алекс представил их Клер.

— Ну как в нашей маленькой семье? — спросил один из них Алекса.

Он улыбнулся:

— Так же мило, как и тебе — для всех нас это замечательный вечер.

Когда они отошли, он сказал Клер:

— Мы все вкладываем деньги в эту компанию: они — гораздо больше, чем я, но для нас для всех это становится семьей.

— А какая-то выручка с этого бывает? — спросила Клер.

— Никогда. Мы счастливы, что они не разоряются. Обычно каждый год большие недостачи, но всегда мы можем как-то это восполнить ежегодным сбором пожертвований. Большинство маленьких театров не приносят прибыли, сама понимаешь — они не могут ставить такие цены на билеты, чтобы оплатить все расходы. Бродвей — театр для прибыли, если ее нет, то пьеса снимается. Но здесь все совсем иначе, разве ты не чувствуешь? Никакого лоска, но зато — собственное волшебство. Я бы давал больше, если бы мог.

Клер подумала о Квентине, который вкладывал деньги в рестораны и компании по производству компьютеров и настаивал на видимой выгоде.

— Да, это чудесно.

Они постояли молча, наблюдая толпу. Алекс отбросил свой пластиковый стаканчик в корзину.

— Хочешь еще кофе?

— Нет. Спасибо.

Они снова замолчали. Гул разговоров кружился вокруг них, отскакивая от кафельного пола и потрескавшихся, с облупившейся краской стен, увешанных афишами и фотографиями других спектаклей, поставленных этой труппой. Гул околдовывал и завораживал, и почти превращался в скрип колес поезда на повороте, отсекая Клер и Алекса от остальных в их углу. К Алексу приблизилась какая-то пара, и громко стала расспрашивать про взносы для театральной труппы.

— В конце года, вы знаете, мы все внесем пожертвования. — Они были хорошо осведомлены о делах других трупп в разных частях страны, и все трое стали обсуждать их расходы и доходы, театральные мастерские, гастроли, популярность и кинопостановки.

Клер глядела на оживленное лицо Алекса и любовалась им, его энтузиазмом. Он встретился с ней взглядом и на какую-то секунду выражение его глаз изменилось — они стали такими ласковыми, теплыми… и любящими, подумала она внезапно, когда он отвернулся, чтобы ответить на какой-то вопрос, заданный собеседником. Она стиснула руки впереди себя, как будто пытаясь удержать свою мысль. Любящие. Такого ей раньше в голову не приходило.

Но они уже отошли от дружбы, подумала она, с тех самых пор, как впервые поужинали вместе несколько дней назад. В первый раз они оказались вдвоем не в ее мастерской, и поначалу были немного скованны, беседа протекала вяло и неловко, но потом Клер сказала ему, что ей очень понравилась статья в журнале, которую он написал про нее:

— Она оказалась гораздо интересней, чем я ожидала.

— Хотите сказать, что не думали, как вы интересны? — спросил он.

Они сидели в закутке маленького ресторанчика в Гринвиче, с деревянными полами, красно-белыми клетчатыми скатертями, белоснежными стенами, на которых повисли сотни корзиночек всех форм и размеров, и большим каменным камином, из которого с треском рвались вверх языки пламени. На столе перед ними стоял графин кьянти и корзинка с хлебцами.

— Ну, нам самим мы всегда интересны, — сказала Клер, — и тем, кто нам близок, но я никогда не думала, что могу быть интересной для незнакомых людей. Что мне понравилось в вашей статье, так это то, что я представлена человеком, который размышляет о том, что значит владеть деньгами, как мы размышляем о мире, когда у нас появляются деньги, и что другие думают о богатых людях, как мы все решаем, какой жизни мы хотим для самих себя добиться, что деньги делают для людей в обществе, где многим их едва хватает на то, чтобы протянуть неделю. Вы все эти вопросы задали, сделали их настоящими и универсальными, отошли от обсуждения меня лично и превратили всю статью в размышление на тему, которая близка людям, и в котором они могут найти параллели со своей собственной жизнью. Я думаю, это было трудно сделать.

— Спасибо, — сказал он серьезно. — Эти слова для меня много значат.

— Но ведь это не первый раз, когда вас хвалят — всегда были люди, которые говорили вам, как вы хороши.

— Писателю никогда не бывает достаточно похвал, — сказал он с ухмылкой. — Мы без них голодаем и бесстыдно на них напрашиваемся. Все одиночество, и самосомнения, и часы глазения за окно, как будто там есть нечто, что даст нам ключ к тому, как написать следующее предложение или абзац или даже слово — все это оправдывается похвалой.

— Что ж, я сказала вам, что думаю: вы замечательны. Ваши книги очень сильны, они все дают мне идеи и ощущения, которые как будто мои собственные, о них можно подумать и использовать в жизни. И ваша статья такая же.

— Спасибо, — сказал он снова. — Я не мог надеяться на большее.

— А вы получаете письма от читателей? — спросила она.

Он кивнул:

— Они много для меня значат; люди находят время написать, сказать, как они благодарны, или рассказать, какой я ужасный человек.

— Ужасный? Почему?

— Ну, некоторые злятся на то, что я использую некоторые словечки: они не хотят читать их даже тогда, когда они соответствуют речи персонажей. А некоторые злятся из-за описаний боли — когда я описываю, как жестокие люди воздействуют на других — они говорят, что читают для удовольствия и не хотят видеть темных сторон. Некоторые из них полагают, что я должен использовать свой дар для убеждения, потому что в этом нуждается мир. И они правы — миру действительно нужно некое вдохновение, убеждение — но, отвечая, я говорю, что начинать надо со всех, а не только с писателей.

— Вы отвечаете им всем?

— Всем. Если у людей находится время написать, то и я должен затратить его для ответа. А вы такого удовольствия лишены, да? Вы создаете дизайн и он появляется на миллионах бутылочек для шампуней или обложках книг или кастрюльках для супа, и никогда не знаете, что люди чувствуют на их счет. Даже если они захотят вам рассказать, то не смогут, потому что не знают вашего имени, а еще меньше — где вас найти.

— Дизайнер — это всегда невидимка, — сказала Клер с легкой улыбкой. — Иногда нам позволяют напомнить о себе, обычно в чем-то типа книг по искусству, но во всем остальном дизайн как будто возникает из воздуха. Я думаю, большинство людей едва замечает его, хотя все время они находятся под влиянием дизайна.

— Я помню один еще с детства. Возможно, потому что там был изображен бейсболист. — Алекс удивленно поднял глаза, когда перед ними возник официант. — Мы еще не заглядывали в меню, дайте мне несколько минут. — Он повернулся к Клер, та улыбалась. — Я забыл, где мы. Но вы хотели вернуться пораньше и докончить ваши дизайны, так что, думаю, нам лучше приступить к еде.

Они взяли меню и сделали заказ, но впоследствии никто из них не мог вспомнить, что же они ели. Все что они запомнили — это разговор, весь ужин, без перерыва, как будто они боялись не вместить все то, что хотели сказать в то короткое время, что у них было.

— Извините, — сказала Клер, когда они вышли из ресторана. — Я хотела бы, чтобы этот вечер длился подольше, но мне действительно надо закончить сегодня проект.

— Вам не за что извиняться: я работаю со сроками всю жизнь. — И когда они оказались перед ее домом, он повернулся к ней. — Это редкое и особое удовольствие — поговорить с кем-то так, что беседа кажется неистощимой.

— Да, — Клер порывисто потянулась к нему и поцеловала в щеку. — Спасибо за чудесный вечер.

Она задумалась об этом вечере, когда Алекс говорил с парой в фойе театра. Когда пара отошла, он извинился:

— Я не собирался вас так бросать, но они могут стать очень важными вкладчиками, и я должен внушить им ощущение их нужности. А нужны они очень.

— Вы так много обо всем этом знаете. И я помню, один из ваших романов был об актере. Вы когда-то работали в театре?

— Нет, просто часто бывал и собирал информацию. Может быть, подсознательно я актер, хотя я так не думаю. Насколько я помню, все, что я хотел — это писать книги.

— Но сейчас вы этого не делаете.

— Сейчас — нет. — Клер поглядела на него удивленно, а он улыбнулся. Какая мальчишеская улыбка, подумала она, почти робкая, но не совсем скрывающая его взволнованность. — Суть в том, что у меня на прошлой неделе появилась пара идей, которые мне хотелось бы разработать. Так всегда у меня начинались романы — с одной или двух идей, которые меня вдруг начинали интересовать, и становилось любопытно, куда они приведут.

— Это замечательно. Ведь так? Разве вы не довольны?

— Думаю, доволен. Я ведь действительно не собирался писать снова романы, вы же знаете.

Она качнула головой:

— Я не понимаю, как это могло закончиться. Все равно что сказать, что вы не собирались больше смотреть на закат или слушать музыку. Или есть.

Он поглядел на нее с интересом:

— Вы полагаете, что писать романы — это то же самое, что слушать музыку или есть?

— Я думаю — это очень глубокая часть вас, как для меня дизайн.

— Да, и мне это нравится, помните, как в одном из наших интервью вы сказали, что не можете бросить этим заниматься.

Она кивнула:

— Потому что это все равно, что сказать: я прекращаю дышать. Есть некоторые вещи, которые мы делаем для того, чтобы чувствовать себя живыми. Я не думаю, что вы будете чувствовать себя живым, если на многие годы откажетесь от писания.

— Вероятно, нет. И, может быть, это-то сейчас и открываю.

— Что в мире что-то не так, что вам в нем неловко, потому что вы потеряли нечто такое, что было значительной частью вас.

Он улыбнулся.

— Не многие могут это понять.

— И я надеюсь, что это хорошее ощущение. Для меня было так, это было замечательно, сразу, как только я вернулась.

— Хорошее. Но в этом есть оттенок испытания. Немного похоже на возвращение в город, где ты вырос. Знаешь, что это не будет в точности тем же, вероятно, мучительные воспоминания, и почти наверняка будет сложнее стать частью этого, чем в первый раз.

— Вы думаете, что теперь писать будет сложнее.

— Всегда сложнее, чем старше писатель. Дольше времени уходит на обдумывание точного слова, лучшей метафоры, наиболее лиричного описания, все сложнее быть свежим и резким в своих идеях, и если вас тревожит, как бы не повторить самого себя или бессознательно не позаимствовать у любимого писателя, то необходимо заиметь энциклопедическую память на все написанное самим и всеми любимыми писателями.

— Но вы ведь не это имели в — виду? Я думаю, вы говорили о возвращении к особому образу жизни после того, как большая часть этой жизни прошла. Словно очутиться в другой стране, в которой однако вы должны вести себя, как когда-то давно. Или даже лучше.

— В другой стране, — повторил он. — Именно это происходит при большой потере — некий сдвиг, почти как землетрясение, и ты обнаруживаешь внезапно, что шатаешься, потому что все потеряло свой центр, все вроде бы то же, но в то же время нет. Тени длиннее, люди дальше, но их голоса громче, и все они кажутся счастливыми, а здания будто складываются над твоей головой, как кепка, которую кто-то надвинул на самые глаза — так, что солнца не видно. И везде, куда ты придешь, везде — ощущение чужеродности вещей.

— Да, — пробормотала Клер, вспоминая, как ей самой казалось, что она шатается в те дни, когда она, наконец, поняла, что Тед никогда не вернется. — Вы теперь будете писать иначе, как вы думаете?

— Не знаю. Но мне интересно выяснить. Вы сказали мне во время одного из интервью, что теперь иначе занимаетесь дизайном.

— Да, но это не имело отношения к моей потере — она случилась восемнадцать лет назад. Дело совсем в другом — лотерея все изменила, она придала мне уверенность.

— Сам факт выигрыша?

— Нет, появление шестидесяти миллионов долларов.

— Вы говорили это, и я вставил в статью, но на самом деле до конца не понял. Какое отношение шестьдесят миллионов имеют к вашему дизайну?

Она посмотрела на него изумленно: ей это казалось таким ясным.

— Мир стал легче, я почувствовала себя удобнее. Я могу сосредоточиться на том, чего я хочу вместо того, что я должна.

— Но ваши глаза не изменились — то, как вы смотрите на мир и видите формы, цвета, гармонию — это не изменилось, желание выделиться не изменилось.

— Нет, но теперь мне хочется экспериментировать.

— Итак, вы более смелы?

— Да.

— И думаете, что не были так смелы до тех пор, пока не получили деньги?

Клер стало неловко:

— Ответ, видимо, должен быть — «нет». Но в деньгах на самом деле есть нечто утверждающее, словно разрешающее тебе все что угодно. Если что-то потерялось, можно купить еще, если что-то не удалось, то можно позволить себе продолжать, пока не удастся, если ошибся, то можно купить себе вторую возможность. Деньги — это власть. А я никогда не чувствовала себя властной над своей жизнью, пока их не получила.

— Или что-то другое не изменилось в вашей жизни. Она поглядела на него задумчиво:

— Может быть. Может быть, до сих пор я не была готова к своей смелости. Может быть, деньги никак с этим не связаны.

— Мне лично это больше нравится, — сказал он с улыбкой. — Мы все должны иногда расти.

— Что ж, я надеюсь, что вы растете, — сказала Клер, и встретила своей улыбкой его. — И неважно, будете вы писать так же как раньше или иначе, я рада, что вы вернулись. На самом деле я совершенно не доверяла вашим разговорам о грузчиках.

— Но я говорил серьезно, не красовался. Это была альтернатива, о которой я действительно задумывался, способ уйти от рутины и найти нечто живое и полезное.

— А что было этой рутиной?

— Существование в той самой чуждой стране. Тоска, печаль по самому себе, погружение в мрачность, как будто я пытался тоже умереть. Как будто я предавал свою жену и нашу любовь, оставаясь живым и пытаясь зажить снова. Что-то столкнуло меня с этого, потому что теперь я совсем другой.

— И что же столкнуло?

— Частично — время, его прошло достаточно. Но по большей части, я думаю, вы.

Свет в фойе потускнел и вспыхнул, и немедленно толпа зашевелилась. Алекса и Клер зажали в углу, и они оказались почти вплотную друг к другу.

— Начало второго акта, — сказал он.

Он осторожно взял Клер за руку и повел за толпой в зал. Когда они сели на свои места, он снова взял ее ладонь, а сам просматривал программку.

— Следите за девушкой в первой сцене: я думаю, она станет великой актрисой. — С этого момента они сосредоточились на пьесе, но их глаза встречались время от времени, когда обоих поражало что-то одновременно. Потом вдруг Клер осознала, как часто это случалось — едва она поднимала глаза, как встречалась с глазами Алекса, как только нечто вызывало ее одобрение или удивление, из происходившего на сцене, и так было каждый раз, когда она поднимала взгляд. Казалось, они мыслили одинаково.

Когда в следующий раз ей захотелось повернуть к нему голову, она нарочно продолжала смотреть на сцену. Но краешком глаза заметила движение его головы и почувствовала на себе его взгляд. Через несколько мгновений смотреть прямо стало невыносимо, она повернулась, их глаза встретились, и они оба тихо рассмеялись. Впервые за всю жизнь, подумала Клер, она разделила с кем-то любимую шутку, не произнося ни слова.

Когда упал занавес и зал заполнили аплодисменты, Алекс повернулся к ней снова:

— Я должен показаться на вечеринке — это мой долг вкладчика. Но мне хочется уйти пораньше, я хочу побыть с вами. Вы пойдете ко мне, после того как мы проведем полчаса или час с остальными?

— Да.

— Женщина, быстрая на решения, — пробормотал он, и после вызовов на бис, и медленного растекания зрителей, они вышли из театра и пошли по улице к Гаргойл Кафе, блиставшему висячими разноцветными лампочками, наподобие театральных, и бурлившему энергией.

— Они знают, что все удалось, несмотря на все премьерные промашки, — сказал Алекс в промежутке между приветствиями и представлениями Клер окружающим. — Наверняка они знают, что все прошло великолепно это в воздухе ощущается. Особого рода возбуждение людей, которые знают, что все, о чем они мечтали, осуществилось; как некое блаженство, которое охватывает всех, даже тех, кто имеет к его причинам косвенное отношение. В мире нет похожего ощущения.

Они с Клер стояли у бара и беседовали с постановщиком и продюсером, закулисной бригадой, конторщиками, а также с разными патронами и спонсорами, которые как и Алекс, помогали театру выжить. Беседа становилась все громче и взволнованней, и когда в ресторан вошла новая толпа, то они снова оказались окруженными со всех сторон. Прошло еще полчаса, прежде чем Алекс повернулся к Клер и виновато улыбнулся:

— Я пробуду еще пару минут и поедем. Вы готовы?

— Да, хотя мне здесь ужасно нравится. Так отличается от вечеринок, которые я посещала раньше. Я узнаю кучу интересного и одновременно веселюсь.

— На это и надеялся. — Он взял ее за руку и провел сквозь толпу, прощаясь со всеми, мимо кого они проходили. Все прерывали свои разговоры, чтобы обратиться к Клер.

— Приходите как-нибудь за кулисы — мы после спектакля все идем в ресторан.

— Если вам захочется посмотреть репетиции или театральные занятия, не стесняйтесь.

— У нас будет ужин для дарителей в январе в Рэйнбоу Рум; я уверен, что Алекс вам уже рассказал, но хочу сообщить, что мы все будем очень рады видеть вас там.

Клер припомнила приглашения, которое получила от друзей Квентина при первой встрече. Два разных мира, подумала она, и весьма далеких друг от друга. Алекс подал ей куртку, и она скользнула в нее, а затем они пошли к его машине, припаркованной рядом с театром.

— Я не рассказывал тебе об ужине для дарителей, — сказал Алекс, когда она выехали на Кристофер-стрит, — потому что я не хочу просить у тебя деньги для нас.

— Почему? — спросила Клер. — Ты же знаешь, что деньги у меня есть, и ты знаешь, со сколькими организациями я связана: все это есть в твоей статье.

— Но среди них нет театральных трупп, твоя сфера — это образование, музыка и все, что связано с детьми.

— Я просто не знаю многого о театре. Но хочу узнать; думаю, что похожу на репетиции и театральные уроки, чтобы понять, как они работают. Но ведь ты не поэтому не пригласил меня на тот ужин.

Он затормозил на красный свет и уставился прямо перед собой, на рождественские огоньки, сиявшие на магазинах и ресторанах, и на верхних этажах — контуры елок в окнах квартир. Когда-то это время было для него самым худшим, все становилось символом дома и семьи, и словно насмехалось над его одиночеством — фальшивые Санта-Клаусы, рождественские гимны и даже палочки-леденцы в руках у детей. И тогда его тоска по жене становилась глубокой, угрюмой болью, которая, казалось, никогда не утихнет. И даже когда эта боль уходила, отпускала его, то оставалась лишь пустота, и он гадал, сможет ли когда-нибудь чувствовать или снова любить. Теперь, думал он, ответ получен. Сегодня он ощущал одно счастье. Сегодня, пришлось ему признать, он был счастлив до нелепости.

— Ты права, — сказал он, трогая машину, когда свет поменялся на зеленый. — Я не прошу тебя о деньгах потому что, как бы ни была лична эта просьба — а те, которые имеют отношение к большим деньгам, всегда очень личные — все-таки некое дело, а я не хочу заниматься с тобой делами.

Клер помолчала, глядя за окно. На дороге было почти пусто, и они быстро двигались по Восьмой авеню, мимо разукрашенных жилых домов, магазинов неоновые вывески на них то вспыхивали, то затухали, словно препираясь с мягкими рождественскими огоньками внутри салонов, мимо музыкальных магазинов, из открытых дверей которых вырывались громкие звуки, и ночных клубов с прочными дверями, и богатых домов, где внизу торчали швейцары в униформе и белых перчатках. По улице бродили весьма редкие прохожие, быстро скользя мимо дремлющих бесформенных тел людей в дверях, выгуливали собак, группки молодежи стояли, раскачивая руками, на тротуарах.

Клер ощутила жизнь города — постоянный, грохочущий гул, который пронизывал дрожью улицы, воздух был густ и напряжен, вечно в движении, как будто некий ураган заставлял все кружиться в нескольких футах над землей. Она чувствовала себя чужаком, провинциалкой из лесистого Коннектикута, но однако, что-то привлекало ее в этой гудящей, гулкой напряженности города, и впервые она обнаружила, что непрочь пожить здесь.

Алекс поглядывал на нее, но ничего не говорил, и они оба молчали, погрузившись в свои мысли. Клер нравилось, что он не считал нужным поддерживать какой-либо разговор между ними все время, независимо от того, есть ли ему что сказать или нет. Но такого никогда не случится, подумала она, им всегда будет что сказать. Она мысленно просмотрела последние несколько недель, вспоминая долгие часы в своей мастерской, когда они откладывали работу и садились за чай, и говорили, говорили, говорили обо всем в мире, и о самих себе. Она никогда так много не говорила и не чувствовала себя так удобно с кем-то, кроме Джины и Ханны, у нее никогда не было доброго друга-мужчины.

Я не хочу заниматься с тобой делами.

Алекс свернул с авеню Вест-Энд на тихую улочку, и она поразилась внезапному изменению. Здесь не было высоких домов или пакетов с мусором на тротуарах или гонок таксомоторов, а были здесь высокие деревья по обеим сторонам улицы, скрывавшие элегантные домики из известняка, обращенные друг к другу со строгой грациозностью. Городской шум пропал, словно они заехали в уголок другого столетия, и Клер с удовольствием оглядывалась, она почти приготовилась увидеть лакированные экипажи, которые тащат лошадей, цокая по мостовой мимо мальчишек в шляпах, торгующих грошовыми газетами.

Они проехали мимо ряда домов до самого конца улочки, где на углу Риверсайд Драйв стояло угловатое, серое здание. При ярком свете уличного фонаря Алекс свернул на дорожку и принялся маневрировать, Ставя машину на маленькой парковке.

— Ты, вероятно, не можешь этого оценить, но перед тобой настоящее чудо — парковка на Сто пятой улице. — Он подал Клер руку, когда она выбиралась из автомобиля, и подведя ее к двери, открыл ее ключом. — Никаких швейцаров: мы от него отказались. Слишком дорого.

Есть тут у нас один рабочий, который, кажется, превосходит все человечество умением спать на ходу, хотя время от времени он вдруг принимается за странные работы, например выносит мусор, видимо, чтобы порастратить немного энергии.

Вестибюль был огромным, тускло освещенным и без мебели, с черно-белым кафельным полом и лифтами в каждом конце, двери которых были все исцарапаны и покрыты облупившейся краской.

— Вся идея в том, чтобы не походить на здания с Пятой авеню и убедить, что здесь нечего утащить. У меня-то точно нечего, но у некоторых соседей — достаточно: квартиры весьма хороши. Ты увидишь.

Они поднялись на лифте до одиннадцатого этажа и прошли в конец коридора, к другой исцарапанной двери. Алекс открыл ее ключом, Клер зашла и направилась в большую комнату, пока он вешал ее куртку. Это была комната — помесь гостиной, столовой и кабинета, со встроенной кухонкой по одну сторону и маленькой спальней по другую. Меблировка была спартанской: кушетка, кресло с пуфиком и стеклянный кофейный столик, маленький обеденный стол с четырьмя стульями, два рабочих стола, один занятый компьютером и принтером, и несколько шкафчиков — однако Алексу удалось придать комнате некоторую уютность темно-красным ковром, напольной лампой, редкой репродукцией картины Тулуз-Лотрека в натуральную величину, стеллажом, заставленным книгами, которые были с трудом втиснуты и еще уложены поверх рядов, и множеством полок по бокам и над обоими окнами.

— Они выходят на Гудзон, — сказал Алекс. — Тебе надо как-нибудь прийти днем и посмотреть. У нас здесь исключительные закаты. У меня есть «Стилтон», свежие груши и доброе «бордо». Я думаю, тебе понравится.

— Еще бы. — Клер встала у окна и поглядела вниз на огни Риверсайд Драйв и на край реки. — Кажется, что и не город вовсе.

— Иллюзия, но весьма приятная. Меня город иногда радует, иногда нет, и тогда есть, где укрыться. — Он поставил еду и вино на кофейный столик, сел на кушетку, а затем стал наблюдать, как Клер, повернувшись, потопталась в нерешительности, выбирая между креслом и другим концом кушетки, и, в конце концов, предпочла кушетку.

Он наклонился, наполнил стаканы вином и подал один ей.

— Я никого не приводил сюда за четыре года, что прожил здесь, — сказал он небрежно. Клер поглядела на него с изумлением. — Не то, чтобы я был монахом — отнюдь. Но я не мог привести кого-то сюда. Каким-то образом, с того дня, как я купил эту квартиру, она казалась мне частью меня самого, чего-то такого, что нельзя открывать для осмотра, как и дом, который я продал, и людей, которые в нем жили. Это было чем-то настолько личным, что и не упоминалось.

Воцарилось молчание.

— Я рада, что оказалась здесь, — сказала Клер. Алекс медленно кивнул, рассматривая свой стакан.

— Мне всегда странно, как ты угадываешь, что сказать — все время то, что я надеялся услышать. — Он снова наклонился, наложил в тарелочку сыра, фруктов и подал ее Клер. — Не думаю, чтобы я нарочно решил держаться подальше от любого сочувствия — это случилось само собой. Я просто не мог представить себе жизнь с любой из женщин, которых знал, или даже — как остаться с ними надолго наедине. Я не мог представить себе жизни ни с кем, кроме сына. В первый год я жаждал одиночества и не мог находиться с кем-то вместе, кроме как молча. Потом мне стали нужны люди, но только не здесь и не постоянно. Пока я не начал работать в твоей мастерской. После третьего или четвертого раза мне не хотелось уходить. Или, даже если и уйти, то забрать тебя с собой и привести сюда. Потому что я не мог представить, как буду здесь без тебя.

Клер сидела тихо, позволяя его словам охватывать себя. Она ощущала какое-то томительное, сладкое предвкушение, как ребенок в ожидании Рождества. Это было совсем не похоже на возбуждение, которое ее охватывало, когда Квентин или его друзья запускали ее в свои жизни — это было мягче и глубже. Она ощущала, как кусочки ее жизни складываются вместе, и находила в этом соединении порядок и гармонию. Она чувствовала, что пришла туда, куда шла очень давно.

Алекс ждал, не скажет ли она чего-нибудь — он не стал бы продолжать, если бы она его остановила. Но он понял, что этого не случится: их мысли теперь были так схожи, как и тогда в театре, когда они встречались глазами и переживали одни и те же особые моменты.

— Мне иногда приходит в голову, — сказала она, — как медленно раньше все происходило, когда наш мир еще не разогнался, особенно, как медленно люди знакомились друг с другом. Был какой-то понятный им ритм, способ перемещения от одной стадии дружбы к другой, а не быстрый переход от первой выпивки или ужина к постели.

Она вгляделась в него, и задержала взгляд: ей нравилось смотреть на эти резко очерченные черты лица, которые придавали ему вид целеустремленности и напряженности, которые, как она знала, были ему присущи, на темные волосы, кое-где поседевшие, завивающиеся на затылке, на опущенные уголки рта, на глубоко посаженные глаза, которые никогда не блуждали, во время их разговоров, но устремляли взгляд на ее лицо, как будто для него самым важным было поддерживать такой тесный контакт.

— Мне нравится, как выросла, наша дружба, и то, во что она превращается, — сказала она, и увидела, как его лицо изменилось, уголки рта поднялись, а глаза, казалось, посветлели.

Он подсел к ней ближе и они обняли друг друга так естественно, как будто делали это уже много раз. И когда они поцеловались, это тоже показалось Клер удивительно знакомым, их губы раздвинулись одновременно, — приглашая, как будто тела были чем-то похожим на дома, и каждое предлагало место другому.

Они прижались теснее друг к другу, ощущая биение сердец друг друга. Внутри Клер, казалось, что-то отпустило — она почувствовала расслабление и уют, не требовалось ничего доказывать. Это не состязание. Слова заплыли к ней в голову; это был последний раз, когда она подумала о Квентине в объятиях Алекса.

Они встали, и она ощутила, как вжимается в нее гибкое тело Алекса, его плечи и вытянутые, крепкие мышцы рук на ее руках. В первый раз со времени их встречи они молчали, а их тела были напряжены и сцеплены вместе. Это не состязание. Это — путешествие, в которое двое отправляются вместе.

Они слегка отстранились друг от друга и переглянулись.

— Чудесно, — пробормотал Алекс. — Сплошное чудо. Я люблю тебя, Клер. Я люблю тебя, какая ты есть, и какие мы вместе, и то, как мир, кажется наполнился разными возможностями с тех пор, как мы встретились, а не…

— Алекс, даже писателям полагается знать, когда слова становятся не нужны. — Она положила ладонь ему на затылок и притянула его лицо к своим губам. Они направились к спальне, обнимая друг друга. И тут услышали скрип ключа во входной двери.

Алекс задрал голову.

— Дэвид, — пробормотал он. — Какого черта… — Широким шагом он бросился к двери, но она распахнулась прежде, чем он подошел, и высокий, худощавый юноша зашел в комнату с небрежной фамильярностью. Это была омоложенная вытянутая копия Алекса, с такими же курчавыми волосами и глубоко посаженными глазами, но лицо было не настолько резко и губы не настолько тонки. Он был красивей отца, и скоро, как отметила Клер, станет совсем неотразимым.

— Привет, пап, — сказал он. Затем вдруг заметил Клер: — Ой.

Он театрально шлепнул себя рукой по лбу:

— Боже, какой я негодяй. Но я даже никогда не думал… Правда, ведь ты никого раньше сюда не пускал…

— Все в порядке, — сказала Клер и подошла к нему, протягивая руку. Она немного дрожала, и понятия не имела, в каком виде ее прическа, но каким-то образом, появление Дэвида ей казалось похожим на фарс, и уголки ее рта поднялись в улыбке — Я — Клер Годдар.

— Дэвид Джаррелл, — сказал он, беря ее руку, и пожимая, — и я вправду, истинно, пламенно извиняюсь. Обычно я совсем не такой мерзавец, но, вы понимаете, обычно, когда я сюда прихожу…

— Дэвид, — сказал Алекс. Его голос был сипл, и он прочистил горло, пока Дэвид поворачивался к нему, и они обнимались. Они были почти одинакового роста.

— Привет, — сказал Дэвид снова. — Все нормально, пап — я ухожу; я приду завтра, или когда ты захочешь.

Алекс поглядел на него:

— Что случилось?

— Ничего. А что должно было случиться? Почему?

— Потому что почти полночь и сегодня школьный вечер…

— Не-а. Рождественские каникулы.

— А Диана и Джейк знают, что ты здесь?

— У-у, не совсем.

— Что это, черт возьми, значит?

— Ну, это значит, что я ничего не уточнял — времени, там…

— Ты что, просто ушел? Ничего им не сказав?

— А их не было.

— И ты не был так любезен, чтобы оставить записку.

— Ну, пап, не принимай это так близко к сердцу, а? Я хочу сказать, что уже ухожу, и извиняюсь, что так ворвался.

— Нет, подожди. Извини, что рассердился. Налей себе чего-нибудь и мы поговорим. Но сначала ты должен позвонить Диане и Джейку.

— Да мы немного повздорили. За ужином.

— По какому поводу?

— Из-за этого местечка, куда ребята собрались завтра вечером. Это в Нью-Джерси, и Диана сказала, что мне туда нельзя, и Джейк то же самое сказал.

— Какое местечко в Нью-Джерси?

— Не знаю. Ничего не знаю. Какое-то место, где будет музыка, понимаешь, и звезды рока. Они сказали, что это нечто типа сарая. И что там будет куча народу.

— Ты хочешь в какое-то место, но не знаешь, где оно, что это такое, кто там будет и что, и тебе только четырнадцать. И ты удивляешься, что Диана и Джейк запретили?

Установилось молчание. Дэвид пожал плечами, отправился на кухню, взял газировку из холодильника, выбросив металлическую крышечку в корзинку для мусора. Потом он подошел к телефону на рабочем столе Алекса.

— Мне жаль, — сказал Алекс Клер. — Хотя это скудное слово для того, чтобы описать, что я ощущаю.

— Ничего другого ты сделать не можешь. — Они говорили тихо, и близко звучал приглушенный голос Дэвида. — Он милый мальчик.

— Да, он такой. Я думаю, он чудесен. На самом деле, я его ужасно люблю, и обычно мы прекрасно ладим, но иногда я ощущаю свое бессилие, потому что не всегда знаю, что нужно делать, кроме того, чтобы повторить все то, что делают Диана и Джейк, потому что сейчас они его настоящие родители, и я всегда помню — и он тоже — что я его оставил.

— Ты думаешь, он на тебя обижен?

— Я был бы удивлен, если нет.

— Может быть, и обижен, — сказала Клер задумчиво. — Но ты оставил его у любящих людей, когда сам был в кризисе, и ты переехал поближе к ним и никогда не переставал любить его, и быть частью его жизни, и он все это знает. И спорю, что он ничуть не обижен. По мне, он выглядит как мальчик, который безумно любит своего отца, так же как и отец его.

Алекс поглядел, как Дэвид говорит по телефону, навалившись на стол, и рассеянно ковыряя в ухе пальцем.

— Спасибо, — сказал он. — Я это запомню. Ты очень щедра. — Он помялся. — Мне жаль, что ты видела эту сторону моей жизни; она едва ли соответствует романтическому образу…

— Алекс. — Клер вдруг обнаружила, что Дэвид поглядывает на них краешком глаза, а затем подумала — неважно, ему четырнадцать лет, он поймет. Тогда она встала поближе к Алексу и провела ладонью по его лицу. — Мне не нужен романтический образ, мне нужен ты.

Алекс схватил ее руку своими двумя, повернул, и поцеловал ладонь:

— Ты не будешь возражать, если я с ним поговорю?

— Ты, наверное, не хочешь, чтобы я стала свидетельницей. Я могу взять твою машину и пригнать ее обратно утром.

Он поразмыслил над этим:

— Это удобней для тебя, но я бы хотел, чтобы ты осталась.

— Тогда и я согласна. Если только Дэвид не будет возражать.

Дэвид отвернулся от телефона, держа трубку в руках:

— Диана хочет с тобой поговорить, пап.

Алекс пошел к столу, а Дэвид осел в кресле со стоном:

— Они и забыли, что это такое.

Клер вернулась на кушетку, на то самое место, где она сидела, и взяла свой стакан, все еще полный. Мы слишком были заняты едой, подумала она.

— Может быть они как раз помнят, и поэтому-то и волнуются.

Дэвид мрачно покачал головой:

— Они слишком старые. — Он поднял глаза: — А вы давно знаете папу?

— Несколько недель.

— А, так это что-то особое? Я хочу сказать, раз вы здесь, значит, это, что-то неожиданное, нечто, о чем мне не мешало бы знать?

— А папа рассказывал тебе о нашей дружбе?

— Да, но о вас никогда ничего.

— А он говорил тебе, что писал статью о человеке, который выиграл в лотерею?

— Да, какая-то женщина из Коннектикута. Выиграла кучу деньжищ. И у нее огромный дом в лесу, в Уилтоне — он показывал мне фото. Ой! Так это были вы? Клер кивнула.

— Вы выиграли в лотерею? Вот это да! Никогда не видел никого, кто хоть что-нибудь выиграл. Значит, это вас папа интервьюировал, так вы и познакомились?

— Да, — Клер была немного удивлена и растрогана тем, что ничто не может его сбить с разговора об отце.

— Он никогда потом не встречается с теми людьми, у которых брал интервью, он мне о них рассказывает, и вообще все рассказывает. — Клер сидела спокойно, улыбаясь ему, и он заерзал в кресле: — То есть, я хочу сказать, он может рассказать, никаких правил тут нет, и ничего того, что бы говорило, что он не может. Но я думаю, что вы ему понравились гораздо больше, чем те, которых он интервьюировал раньше.

— Надеюсь.

— А вам он очень нравится? — Да.

. — А вы ему?

— Он так говорит.

Дэвид посозерцал свою банку с газировкой.

— А если вы поженитесь, то будете жить здесь или в вашем доме в Коннектикуте?

— Так далеко у нас еще не заходило, — сказала Клер ласково.

— Спорю, что в вашем доме куча спален.

— Да, немало.

— Но, думаю, они все заняты.

— Только две из них. В одной моя дочь, а в другой сестра — или, может быть, она моя тетя, я в этом не уверена. — Она подумала, не предложить ли ему заехать туда в гости, но потом решила этого не делать. Такое надо уточнять с Алексом. Она попыталась сменить тему: — А что ты с друзьями делаешь, кроме того, что ездишь на рок-концерты в Нью-Джерси?

— Я не езжу на рок-концерты в Нью-Джерси, — пробурчал Дэвид. — Потому что со мной обращаются, как с младенцем, а не как с человеком, который ходит в старшие классы. Они вообще понятия не имеют, как должны себя вести родители, ведь своих детей у них никогда не было. Вот моя мама и папа знали, у нас был свой дом, думаю, папа, наверное, вам говорил, и там жили только мы трое, и они позволяли мне все, что я хотел.

Снова он заговорил об отце. Клер была под впечатлением от его решительной зацикленное(tm).

— Неужели? — сказала она. — Это удивительно. Тебе было девять лет — так, да? — когда умерла твоя мать, и они позволяли тебе все, что ты хотел?

— Мне было почти десять. Это случилось за три недели и один день до моего дня рождения. А вы знаете, что у меня одного мама умерла? У всех остальных родители развелись, и никто с обоими родителями не живет, но ни у кого они не умерли. Только у меня. — Он поглубже устроился в кресле, прижав банку к груди. — Мои родители никогда ничего такого не говорили. Если бы говорили, то я бы помнил.

— Что помнил? — спросил Алекс. Он положил руку сыну на плечо, затем прошел к другому концу кушетки и сел.

— Помнил бы, если бы ты или мама говорили мне что-то не делать.

Алекс не стал припоминать:

— Так ты все толкуешь о сарае в Нью-Джерси?

— Это она спросила. — Он увидел, как отец нахмурился, и как сжались его губы. — Клер, — сказал Дэвид поспешно, — Клер спросила, что мы делаем, ты понимаешь, куда ездим и тому подобное.

— Да, и сегодня ты собираешься быть здесь. Дэвид распахнул глаза пошире:

— Я остаюсь здесь?

— А разве ты не это только что сказал Диане? Голова Дэвида поникла:

— Ну, примерно. То есть, я сказал, что надеюсь, смогу остаться. Я имею в виду, что сказал… ну, да, так и сказал. Сказал, что остаюсь здесь.

Клер встретилась глазами с Алексом, как они делали это в театре, на этот раз, разделяя удовольствие убедиться в честности Дэвида.

— Но я подумал, может быть вы, ты, понимаешь, может быть, вам нужно побыть одним, ну, и если так, то я не хочу быть лишним.

Алекс снова взглянул на Клер. Больше нет, подумали они оба, и оба улыбнулись:

— Ты не лишний, — сказал Алекс. — Это твой дом тоже, ты это знаешь, потому-то у тебя и есть свой ключ.

— Так значит, ты можешь позволить мне поехать завтра в Нью-Джерси с ребятами.

— В Нью-Джерси?

— Ну да.

— Дэвид, ты даже без тени сомнения знаешь ответ, ты слишком умен, чтобы играть в подобные игры. — Алекс подождал. — Погляди на меня. — Дэвид поднял глаза и посмотрел на его нахмуренные брови. — Ты знаешь, что я никогда не мешал Диане и Джейку, ты знаешь, что я никогда не оспаривал их решений, ты знаешь, что у меня нет никаких оснований отпускать тебя, и есть все основания сказать то же, что и они. Ты не можешь идти.

Дэвид уставился на свои ноги, переплетенные под кофейным столиком, на том же уровне, что и голова. Внезапно он вскочил, отправился на кухню и взял еще банку их холодильника.

— Дэвид, — сказала вдруг Клер, когда он снова плюхнулся в кресло. — А как эти ребята собираются ехать до Нью-Джерси?

Он метнул на нее взгляд:

— На машине.

— Тогда они студенты первого курса, и даже не второго. Они, вероятно, учатся в колледже, на первом, или втором семестре. Ты с ними так близок?

— Обычно нет.

— Что это значит? — Она подождала. — Что у тебя есть такое, что им нужно?

— У-ух, — пробормотал Дэвид. Он снова уставился на свои ноги. — Им надо написать программу, это проект их группы, и у них кое-какие неприятности, и они хотят чтобы я ее написал.

— Это мошенничество, — сказал Алекс.

— Ну почему, это нормально, помощь… — сказал Дэвид с неловкостью. — Они спросили учителя, и он сказал, что они могут воспользоваться чьей-нибудь помощью.

— Какой помощью?

— Ну, понимаешь, показать им, как писать эту программу.

— Да, но ты говорил о написании всей программы. Что совсем нечестно и может также тебе принести кое-какие неприятности.

Через какое-то время, Дэвид кивнул:

— Да, я знаю. Просто когда они попросили меня… это было… ты понимаешь…

— Ты почувствовал себя взрослым и частью их компании, — сказала Клер. — И это тебя очень взволновало.

Дэвид сурово посмотрел на нее:

— Ну да.

— У меня тоже такое было, — сказала она небрежно. — Как будто распахнулись двери целого нового мира. Сначала это было жутко весело, но потом мне наскучило и я решила, что мне это совсем не нравится. Я не чувствовала, что на самом деле к этому принадлежу.

— Да? — спросил Дэвид.

Клер поглядела на Алекса, думая, что слишком много вмешивается, и тут у нее перехватило дыхание от такой теплоты и любви в его глазах, которых она не видела еще ни у одного мужчины. Она отвернулась и посмотрела на лицо вновь заинтересовавшегося Дэвида.

— Я думаю, тебе стоит забыть о сарае в Нью-Джерси И о том, чтобы писать программы кому-то, кроме себя самого. Мне думается, ты в этом смыслишь, а они нет…

— Они ужасно тупые, — выпалил он. Было такое впечатление, что у него с плеч свалился какой-то груз. Он встал: — Но, вы знаете, они такие занятные и сказали, что это потрясающее место…

— Тогда ты сам туда отправишься, когда будешь в старшем классе, — сказал Алекс.

— Если у меня будет тогда машина. Диана и Джейк сказали…

— Ладно, это мы еще обсудим, — сказал Алекс. Дэвид расширил глаза, но Алекс уже встал, пресекая попытки продолжить беседу. — Послушай, уже поздно. Я отвезу Клер домой. Если ты еще не будешь спать, когда я вернусь, то мы сможем немного поговорить.

— А можно мне…

— Нет, — сказал Алекс.

Клер поглядела на него, отвернувшись от Дэвида:

— Я думаю, это хорошая идея, — сказала она очень спокойно.

Алекс кивнул, почти не задумываясь:

— Ладно, — сказал он сыну. — Ты отправляешься с нами на прогулку.

Дэвид встал:

— Да. Спасибо. — Он разогнул свое нескладное долговязое тело и оказался прямо перед Клер. Тут он нагнулся и поцеловал ее сначала в одну, а потом в другую щеку: — Вы потрясающая. Я рад, что вы выиграли лотерею. — Он поглядел на Алекса и опять на Клер. — Я подожду снаружи, — сказал он, и в следующую минуту уже вышел.

В молчании Алекс взял Клер за руку:

— Ты была изумительна. Ты так все замечательно сделала.

— Всегда легче с чьим-то ребенком, — сказала Клер печально. — Но я была, права насчет него, Алекс: он милый мальчик. Ты можешь гордиться — это ведь не только за слуга твоей сестры и ее мужа.

Алекс стоял, притягивая ее к себе, а потом обнял ее лицо обеими руками и поцеловал. Клер обняла его и ощутила тепло его ласковых рук, окруживших ее. Их тела как будто слились; Клер подивилась тому, что все, что они делают, связывает их воедино. Она никогда раньше такого не испытывала. Их поцелуй длился, пока у нее не закружилась голова, и из горла не вырвался низкой стон, и тут они одновременно отстранились друг от друга.

— Мы так никогда не выберемся отсюда, если не пойдем прямо сейчас, — сказал Алекс. — Завтра вечером… могу я тебя увидеть завтра вечером?

— Да. Да, конечно, но зачем нам ждать до вечера? Он засмеялся радостным смехом, который осветил его лицо и сделал легким его шаг:

— Мы можем начать прямо на заре, хотя до нее всего несколько часов. Скажи мне, как ты хочешь.

— Я позвоню тебе утром. — К ней возвращалось чувство своей отдельности, индивидуальности. — Я хочу посмотреть, что там происходит дома.

Алекс помог ей надеть куртку и поцеловал в затылок.

— Неважно, когда мы начнем. У нас впереди целая жизнь.

ГЛАВА 16

Ханна пригласила Форреста Икситера на ленч, и тот прибыл рано, одетый безупречно — в темный костюм с полосатым галстуком и в фетровой шляпе, модно сидевшей у него на голове. Он снял ее, пока представлялся Джине, которую пригласила Клер. Затем склонился к руке Клер, и почтительно поднял ее к своим губам.

— Для меня честь встретиться с вами, миссис Годдар: вы один из наших особых друзей.

Клер поглядела на него испытующе:

— Вы имеете в виду, что я дала деньги?

— О, нет, — сказал он, отметая это предположение. — Нет, нет и нет, я никогда не приравниваю дружбу к деньгам, я даже не говорю о них в том же предложении. Дружба — это священное доверие, без него мы отцветаем и умираем, с ним мы цветем. Поэты знают это, они пишут о дружбе. Банкиры, несчастные люди, пишут о деньгах.

— В самом деле, — нейтрально высказалась Клер, и повела его в библиотеку, где Ханна накрыла стол перед камином. — Если бы все, что я вам предложила, была бы одна дружба, то никакого центра поэзии не было бы и в помине.

— Но дружба — это первый и самый прекрасный дар, милая леди, и уже от нее проистекают другие дары. Два ваших чека, которые были отчаянно нужны и которые были получены с безграничной благодарностью, получились из вашей симпатии к моему делу, из вашего доверия ко мне и вашей веры в мои способности. Другими словами, вы были истинным другом.

Клер не сказала ничего о том, что он был прав насчет дружбы, но ошибался насчет личности: она дала деньги, потому что любила Ханну, и к нему это не имело ни малейшего отношения. Она была уверена, что назад их никогда не получит.

В библиотеке они с Джиной сели за круглый стол, застеленный большой красно-зеленой скатертью и заставленный расписными тарелками и горшочками. Ханна подала суп, а Форрест встал у камина, положив одну руку на скатерть, и поглядывая сверху на них. Его рот почти терялся в бороде, его сияющие голубые глаза были устремлены на Клер с твердой уверенностью. Клер, которая была убеждена, что он шарлатан, вдруг обнаружила, что он ей понравился.

— Мир — это сокровищница, полная такими красотами, что мы даже не можем насладиться всеми ими за короткую жизнь, — произнес он, и Клер решила, что именно так он говорит, когда читает лекции в нью-йоркском колледже. У него был резонирующий бас, который преисполнялся пылом, когда он вещал: — Мир на каждой заре свеж и обещающ — оглянитесь! Мы окружены чудесами, мы стоим на цыпочках у обрыва, раскинув руки, одной ногой в воздухе, готовые взлететь. Боже мой, как благостно жить, вытягивать руки и чувствовать наш безграничный захват и обнимать бесконечные чудеса этого мира! Как благостно просыпаться каждый день в таком прекрасном мире!

Клер взглянула на Ханну и Джину, они обе устремили взгляд на Форреста и улыбались. Клер подумала, что ей тоже нужно улыбаться, она почувствовала себя легкой, как будто его голос был рекой, уносящей ее куда-то прочь, далеко из дома. Но, впрочем, это был не только голос — его раскинутые руки, тело, почти выпрыгнувшее вперед в приступе энтузиазма, и некая младенческая невинность, с которой он относился к миру — все окружающее, казалось, его манило и удивляло. Это было заразительно, как приглашение на танец.

— Как интеллигенты, как тонко чувствующие люди, мы убеждены, — продолжал Форрест (его голос упал, потом рванулся вверх с большой силой), — что должны увеличивать красоту, растить ее, чтобы плоды падали как дождь с небес и утоляли жажду людей с покинутым духом по всему миру, чтобы насилие, деградация и несчастье исчезли навсегда с лица земли.

— Я согласна, — сказала Клер легко, прерывая его парение. — Я просто не могу представить себе, как кто-нибудь станет об этом спорить.

Он поглядел на нее и застыл, как будто пытаясь найти строчку в своей шпаргалке. Затем он простер руку, лучезарно улыбнулся, казалось, излучая счастье, и подставил четвертый стул к столу. Джина поглядела на него с восхищением.

— Вы очень хороши. Я не удивляюсь теперь, что люди делают пожертвования по вашей просьбе. И сколько проектов вам удалось так наговорить?

Выражение страдания прошло складкой по лицу Форреста — такую боль ему причинил оборот Джины, но он тут же справился с собой и обратился к ней с улыбкой:

— Увы, ни одного. Я и раньше часто призывал людей, но — распалась связь времен. Это была мечта, о которой я думал долгое время. Конечно, мы живем в мечтах, без них и дров не просушить, они питают нас и делают живыми людьми, в гармонии с самой Вселенной, с паутиной мечтаний. Бодрствуя и засыпая, мы мечтаем, мы сливаемся со столетиями, чтобы стать тем, что было и тем, что будет, мы стараемся обратиться в невидимое грядущее. А теперь, с чудесной щедростью миссис Мэнес-хербс, все звезды моей судьбы изменили свои орбиты и устремились в бесконечность, и я готов обратить всю свою энергию и страсть на дело всей моей жизни, которое одно оправдает мое существование; я покину этот бедный, искалеченный мир и уйду, и мир станет лучшим, когда я его оставлю, чем был, когда я пришел в него.

— Как это? — глуповато спросила Джина. — Да ведь щедрая леди должна пройти туда первой.

Клер, которой нравилось представление Форреста, взглянула на него с интересом, ожидая ответа.

Он несколько раз качнул головой с видом мудреца. Затем положил салфетку себе на колени, набрал целую ложку луково-картофельного супа, и деликатно потрогал жидкость языком, чтобы выяснить, горячая ли она. Клер бросила взгляд на Ханну, необычно молчаливую, созерцавшую Форреста со спокойной улыбкой на устах.

Через какое-то время, когда стало ясно, что он не расположен отвечать, Ханна отложила свою ложку:

— Форресту нравится театральность, — сказала она. — Именно это и делает его великим учителем. Вы бы видели его в классе — весь пылает огнем. Он привносит поэзию и литературу в жизнь, а это придает романтичности и страсти жизням его учеников. Они воображают, что знают все о романтичности и страсти, но на самом деле ничего не знают, потому что слишком молоды и слишком резки с миром. Форрест дает им впервые попробовать, что это такое, и они его обожают — на его курсы записываются заранее.

— А ты слышала его? — спросила Клер.

— Да, конечно же. Много раз. Ты тоже можешь: ему очень нравится, когда приходят гости. Я постоянно бываю на его курсах с тех пор, как мы встретились в июне. Я же никогда не связываюсь с человеком, прежде чем не узнаю его хорошенько!

Клер вспомнила истории Ханны об итальянском промышленнике на корабле в круизе, об агенте по продаже недвижимости в ее родном городке в Пенсильвании, и задумчиво поглядела на нее через стол.

— За все годы я частенько встречала людей, у которых были планы по осуществлению различных проектов, — сказала Ханна, — и, конечно, всем им были — нужны деньги. Точно такие же, как те люди, которые; окружили твою квартиру, когда ты, Клер, выиграла лотерею. Некоторым из них я помогала несколькими долларами, которые могла уделить из своей учительской зарплаты, другим отказывала. И через какое-то время я обнаружила, что могу предугадать, какие планы увенчаются успехом, а какие нет. Что-то такое виделось в глазах людей, которые просили помочь. Я никогда не ошибалась. Ты, конечно же, никогда не заглядывала в глаза Форресту; ты дала деньги, потому что беспокоишься за меня, и ты дала их без условий, даже не спрашивая, для чего они мне нужны. Ты замечательная женщина, Клер, тебя деньги не испортили.

Клер все еще задумчиво смотрела на нее. Она ни на секунду не поверила, что у Ханны, учительницы третьего класса, кто-то просил денег, или что она способна предугадать успешность или провал тех или иных авантюр, связанных со вкладами.

Ханна сложила руки на столе и поглядела на них.

— Форрест поиграл с тобой в маленькую игру, Клер, он не может настаивать на этих драматических цветистостях. Суть в том, что у него кое-что для тебя есть. Форрест не стоит больше откладывать.

Он послушно кивнул. Затем сунул руку в карман, достал маленький конверт и с большой торжественностью вручил его Клер, как будто разыгрывая некую древнюю церемонию:

— С моей горячей благодарностью и с восхищением. Вы действительно великая женщина, филантроп и настоящий друг.

Клер открыла конвертик и вытащила из него чек на пятьдесят тысяч и четыреста долларов.

— Я посчитал примерно десять процентов за один месяц, — сказал Форрест, — но, признаюсь, что в этих вопросах большой невежда, и имею сильное отвращение к математике. Если сумма не устраивает, скажите мне, что бы вы предпочли, и я выпишу еще один…

— Вполне устраивает. — Клер поглядела на чек. Если, бы это была монета, я бы попробовала ее на зуб, чтобы; проверить, не фальшивая ли. Но с чеком нельзя сделать ничего, кроме как отнести его в банк и посмотреть, не г. вернут ли его.

— Его не вернут, — сказал Форрест с мальчишеской улыбкой. Он настоящий. Подлинный. Это действительно скоро случится.

— Я очень рада за вас, — сказала Клер, — и должна принести вам свои извинения.

— О, нет, нет, ни за что. — Он выставил вперед руку, как будто останавливая движение на дороге. — Мы те, кого называют мечтателями, привыкли к сомнениям. У вас не было никаких оснований верить мне, кроме того, что Ханна в меня верила, и я уверен, что вы решили, будто бы я шарлатан, который загипнотизировал ее с целью выманить ваши деньги. Но теперь это позади, не так ли? И мы можем стать друзьями. Позвольте вам рассказать о центре. У нас будет десять помещений, по два человека на каждое, для поэтов, которым нужно жить и писать где-то несколько недель; конечно же, мы будем обеспечивать их едой. У нас будут известные поэты, которые будут проводить чтения, лекции и семинары, у нас будут специальные концерты и фильмы…

Он проговорил весь ленч. Он теперь изъяснялся с меньшей театральностью и даже привел несколько цифр, говоря о том, во сколько обойдется устройство центра.

— У нас всегда будет не хватать денег: такова жизнь. Мы будем получать стипендии от фондов, вести спартанский образ жизни, но это самое большее, что мы можем ожидать. В современном обществе поэзия находится в самом конце списка понятий, который люди составляют себе по важности в жизни. Во всяком случае, она существует не для зарабатывания денег, она существует, чтобы обогащать наши души и души народов.

— Согласна, — сказала Клер, подумав об Алексе и его театральной труппе и о всех других труппах по стране, чьи брошюры и прекрасно написанные, умоляющие письма каждый день заполняли ее почтовый ящик. Так много разных трупп, вне системы выгоды, но необходимых для красоты и нового понимания и расширения горизонта у тех, чьих жизней они касаются. Но они не могут существовать без денег. Все упирается в деньги, подумала Клер, они решают все проблемы. У нее их много, они приходят каждый месяц, так размеренно., что это ее уже не удивляет. Так же, как ее уже не удивляет больше, что она так ловко научилась их тратить. — Я буду рада внести деньги в ваш центр, — сказала она, — когда вы поймете, что вам это необходимо.

— О, как щедро. Но на самом деле, мы уже знаем сколько…

— Мы скажем тебе сразу, как только кое-что pacсчитаем, — сказала Ханна твердо. Она поставила на стол! большое блюдо с пирожными и принялась разливать кофе. — Мы же еще не начали работать. Все, что пока! делается — это подготовка здания к открытию в следующем сентябре.

— Трудно поверить, — сказала Джина. — Она действительно пройдет в лучший мир, миссис как ее там.

— Миссис Мэнесхербс; и некоторые из нас не coмневаются, что так и будет, — сказала Ханна. — Ты должно быть заметила, что Форрест обладает некоторым обаянием.

Клер нахмурилась:

— Мы скажем тебе, как только кое-что рассчитаем, — сказала она, имитируя Ханну. — Мы готовимся к открытию в следующем сентябре. Что это значит?

— Что ж, моя дорогая Клер. — Ханна наклонилась и взяла Клер за руку. — Я собиралась сказать тебе позже, но и сейчас подходящее время. Мы стали партнерами. Форрест будет заниматься гостями-поэтами, писателями, которым потребуется пожить и пописать в центре некоторое время и общественными программами. Но у него совсем нет практичности. Кто-то должен управлять — кто совместит в одном лице проживающую домработницу, администратора и регулировщика. Форрест попросил меня быть таким человеком. И я без колебаний согласилась.

Клер остолбенело поглядела на нее.

— Пора, — сказала Ханна нежно. — Ты ведь не думала-, когда я появилась, что останусь у тебя бес-; конечно надолго.

— Но это было давно, и мы были уверены, что так и будет. Но теперь оказывается, нет. Я думала, что ты счастлива здесь.

— Я была счастливей, чем ты можешь себе представить, — сказала Ханна просто. — Это мой дом, и я люблю его. Но теперь мне нужно что-то еще, во мне самой нуждаются в другом месте, не только Форрест и другие поэты, которые, вероятно, и понятия не имеют, как стряпать или присматривать за центром поэзии, но также и эта неуловимая женщина, миссис Мэнесхербс. Возможно, что ей и Форресту нужен посредник. Возможно, что ей потребуется друг, когда она вернется. Меня это очень радует, ты понимаешь — новые люди, которым я могу помочь, новое место, новые приключения. И должна сказать тебе, моя дорогая, что я случайно оказалась внизу, когда вы с Алексом болтали прошлой ночью за дверью, и мне пришло в голову, что и твоя жизнь может снова измениться, и в этом изменении, определенно, для меня не будет места.

— Это неправда, тебе всегда найдется место у меня. Ты была такой замечательной, что я даже представить себе не могла… Ты была внизу? В библиотеке?

— Да, спустилась за книгой, я не могла заснуть.

— Но свет был выключен.

— Я только спустилась, когда вас услышала, и так как я не хотела вас спугнуть, то и вела себя тихо. — Клер скептически посмотрела на нее. — Ну, конечно, мне было интересно, этого я отрицать не могу. Мне интересно все, что с тобой происходит, и хорошее, и плохое.

— Да, — сказала Клер, обрадованно. Она знала, что не может быть одновременно того, чтобы Ханна проявляла интерес только когда в ней нуждались, и тайно удалялась, когда они считали, что им необходимо уединиться. Добрые феи, суховато подумала Клер, интересуются всем всегда.

— И я буду всего лишь в Нью-Йорке, не так далеко, — сказала Ханна. — Вполне близко для визитов и долгих бесед, и если я вам когда-нибудь понадоблюсь, то появлюсь в ту же секунду.

— Да, — сказала Клер снова. Но это было не то же самое, и она почувствовала некую утрату, как будто она снова потеряла мать. Как странно, подумала она: она раз и навсегда полюбила Ханну и ее присутствие рядом, но еще никогда ей не приходило в голову, что у Ханны может быть своя жизнь, и что когда-нибудь она может уйти.

— Я пока не ухожу, — продолжала Ханна. — Боже правый, да и как я могла бы? Мне даже прилечь там негде, до тех пор, пока не закончат ремонта, то есть до августа. Так что я буду с тобой до начала сентября. Если ты, конечно, согласна.

— Конечно, я согласна, — сказала Клер Ханне. — Как ты можешь такое спрашивать?

— А вас и правда зовут Форрест Икситер? — спросила Джина. — Звучит как из романа девятнадцатого века.

— Гораздо древнее, — сказал Форрест. — Вы изучали литературу? Если так, то вы слышали о «Книге Икситера» — собрании старой английской поэзии, датируется примерно 1070-м годом. А Форрест, как вы конечно, поняли, если знаете литературу, это моя модификация названия «Форрест Лаверс» («Лесные Любовники»), романа который действительно был написан в прошлом столетии…

— Джина, я могу с тобой поговорить? — в дверях стояла Эмма.

" — Конечно, — и словно освобожденная от некоего тяжкого испытания, Джина вскочила со стула.

— Эмма, иди лучше к нам, — сказала Клер.

— Не сейчас, может быть, попозже. Мне надо поговорить с Джиной..

— Уже час пятнадцать, — сказала Джина, выходя за ней в коридор. — Ты что, только встала?

— Немного раньше.

Они прошли в гостиную и Эмма бросилась на кушетку:

— Я просто не могла себя заставить встать. А мне надо, надо, потому что мы проводим дополнительные съемки, Хейл не может ждать, а я должна быть молодцом, я всегда должна быть молодцом…

Джина села с ней рядом:

— Ну-ка, погляди на меня.

Эмма медленно подняла голову, моргая на серо-белый свет, пробивавшийся сквозь низкие облака и редкие снежинки. Она встретилась со взглядом Джины, но было такое впечатление, что вовсе ее не увидела: ее взгляд был какой-то смазанный, рассеянный, ни на чем не сосредоточенный, ничем не интересующийся.

— Ты слишком увлеклась этой дрянью, сказала Джина грубовато. — И, на мой взгляд, ты к тому же смешиваешь разные яды. Эмма? Ты меня слышишь?

— Конечно. — Постепенно Эмма сфокусировала свой взгляд на ней. — Я в порядке, Джина, просто мы ужасно, поздно закончили вчера, вот и все; я думаю, вернулась домой в четыре ночи или около того.

— Наркотики и выпивка, да?

— Не много, Джина, я вообще много не пью, мне не нравится вкус.

— И еще что-то, третье. Что же? Что ты еще принимала в последнее время?

— Не знаю…

— Ну же, солнышко, просто скажи мне, что ты принимала. Наркотики, выпивка и… что?

— Только какое-то снотворное. Я иногда не могу заснуть. А мне нужно, потому что иначе я буду ужасно выглядеть на следующий…

— Какое?

— Ну, какие-то обычные пилюли, Джина, ничего такого.

— Какое?

— Называется «Халсион».

— Никогда не слышала. Нечто… не могу вспомнить. — Джина нахмурилась. — Кто тебе его прописал?

— Доктор Саракен, Брикс его знает. Все нормально, Джина, оно действительно помогает.

— И поскольку ты принимаешь?

— Не знаю. Не много. Одну пилюлю. Иногда две.

— Это все плюс наркотики и алкоголь.

— Нет. То есть не всегда. Я не много принимаю, Джина — капельку.

— А чего не много?

— Кокаина, чаще всего: он нравится Бриксу. И он ничего дурного со мной не делает, просто мне становится хорошо и радостно, вот и все; Брикс и выпить любит, но мне действительно вкус не нравится. Кокаин я люблю больше, с ним все кажется отличным. Не то, чтобы я наркоманка или что-то в этом роде, я не привязана к этому, это просто… как инструмент для улучшения жизни, так Брикс говорит: как ручка — для письма, да? В общем, мы используем кокаин, чтобы немного повеселиться.

— Оригинально! — сказала Джина сухо.

— Он очень умный. Джина, послушайся должна тебе сказать. — Она попыталась сесть прямо. — Я говорила с Бриксом и он сказал, что они переносят дату выпуска, ну, понимаешь, ПК-20.

— Они отменяют выпуск?

— Он сказал, что переносят до тех пор, пока не проведут кучу новых тестов.

— Он так сказал? Эмма, он действительно так сказал?

— Да, он обещал. Он сказал, что я не должна никому говорить, так что ты держи это при себе, тебе-то я должна была сказать.

— А почему нельзя никому рассказывать?

— О, по многим причинам. Но больше всего его волнует репутация компании; он сказал, что иначе все начнут говорить, будто у них плохой контроль качества, и тогда снова заработать репутацию будет очень сложно. Может быть, никогда больше не удастся.

— А может быть, люди станут говорить, что компания — хорошая, очень заботливая, и так охотно тратит деньги, чтобы гарантировать безопасность покупателям.

Эмма снова смешалась:

— Да, может быть. Но Брикс так не говорил. Он очень заботился, на самом деле, чтобы никто не узнал о том, что происходит. Даже о записках. Он все спрашивал и спрашивал…

— О записках? Ты сказала ему, что видела их? Эмма, я же просила тебя, я буквально умоляла тебя не говорить ему.

— Я знаю, но как иначе я бы его предупредила? Я должна была рассказать ему все, или он не воспринял бы меня серьезно.

Джина в задумчивости опустила голову и глубоко вздохнула. Затем подняла глаза:

— Что он спрашивал?

— Что?

— Ты начала говорить о записках, что он все спрашивал и спрашивал… что-то.

— А! Не рассказывала ли я о них кому-нибудь.

— И? Что ты сказала?

— Ну, я сказала, что нет. Что еще я могла сказать? Он бы меня возненавидел, если бы узнал, что я рассказала тебе, и раз уж я однажды сказала «нет», то теперь приходится это повторять.

Джина вздрогнула:

— Почему повторять?

— Я же тебе сказала: он "все спрашивал и спрашивал. Про записки, про тесты, которых они не делали, про тесты, которые, он говорит, они собираются начать, про все это. Все это так сложно, я даже не хочу об этом думать. Я не собираюсь об этом думать. Я собираюсь лечь спать, я так хочу спать…

— Подожди-ка. — Джина ухватила ее за руку. — Послушай, это важно. Он считает, что ты единственный человек, который знает о записках?.

— Да, все в порядке, он не волнуется, он знает, что может мне доверять. — Она уткнулась в Джину. — Я иду спать, я просто хотела, чтобы ты узнала. Все отлично. Скажи маме, что мы чуть позже увидимся, ладно?

Джина обвила ее руками и прижала к себе. Она казалась такой хрупкой, такой беззащитной…

. — Солнышко, послушай меня внимательно. Я хочу, чтобы ты держалась поближе к дому. Хорошо? Обещай мне.

— А зачем? — пробормотала Эмма сонливо.

— Ну… — Джина прислонилась щекой к голове Эммы, прижала ее к себе еще крепче и постаралась говорить как можно небрежней. — Ну, ведь Рождество — это очень подходящее время для того, чтобы вам с мамой побыть вместе. Ладно? — Ей показалось, что она ощутила, как Эмма кивнула. — Да? Ты побудешь дома?

— Конечно. — Эмма медленно поднялась на ноги. — Я чувствую такую тяжесть, как будто все вытекает из задницы.

— Ну, я помогу тебе. — Она обвила рукой талию Эммы и они вместе отправились по винтовой лестнице, а потом по коридору в комнату Эммы. Джина помогла ей улечься, укрыла ее стеганым одеялом, и немного постояла, пока она почти мгновенно не заснула.

— Бедняжка моя милая, — пробормотала она. — Нам нужно найти способ тебя спасти. — Она наклонилась, поцеловала девушку и, закрыв дверь, тихонько спустилась обратно вниз.

Клер была за столом одна, глядела на огонь, сжимая руками чашку с кофе.

— Они ушли? — спросила Джина. Клер кивнула. Затем подняла глаза:

— Что случилось, Джина?

— Ну… — Она села и налила себе кофе. — Эмма принимает много наркотиков, Клер, она и пьет тоже, но, вероятно, не…

— Это неправда! — Клер глядела на нее сердито. — Эмма никогда не принимала наркотики, ни она, ни ее друзья, никогда, пока была в школе, и она бы не начала теперь. Я даже спрашивала ее пару раз, и она сказала, что нет.

— Она солгала.

— Она не лжет! Она никогда мне не лгала! Что на тебя нашло, Джина? Ты всегда говорила, какая Эмма замечательная девушка…..

— Конечно, замечательная. Но это не имеет к ее замечательности никакого отношения. Она в беде, Клер, и это из-за парня, с которым она гуляет, и если бы ты присмотрелась к ней повнимательней, то увидела бы все сама.

— Что увидела? — злость Клер прошла, она сжалась в кресле, как будто силы ее оставили. — Я не знаю, к чему надо было присматриваться.

— На зрачки ее глаз и на то, какой у нее рассеянный взгляд уже много времени, на то, как много она спит, на то, как внезапно меняется ее настроение.

— Я все это видела, я же присматриваюсь к ней, ты знаешь. Но я думала, что все это из-за Брикса, из-за того, что она за него волнуется, и так несчастлива и…

— Плюс все это. Но большей частью из-за кокаина и выпивки.

— Это ты так думаешь, — сказала Клер, снова обнадеживаясь. — Ты на самом деле не знаешь. Это не похоже на Эмму — она не могла так сильно измениться, я бы заметила. Мы все еще близки настолько, что я бы заметила… И я знаю, что ее никогда, никогда не интересовало…

— Клер, она сама мне сказала. Нет никакого смысла это отрицать.

Воцарилось молчание.

— И как много она принимает? — спросила Клер наконец, с трудом выговаривая слова.

— Думаю, не очень много. С ним и одна.

— Она не занимается этим одна!

— Я думаю, занимается. Может быть, не пьет, но спорю, что он обеспечивает ее тем, чем они балуются вместе, вероятно, обычным кокаином.

— Но ведь с ней все в порядке, да? Это не повредило ей и не сделало ее… я даже не знаю, чем.

— Она пока в порядке, но я приказала ей прекратить все это. Я также велела ей побыть дома, или держаться поближе к дому, и на твоем месте, я бы за этим проследила. Она немного очухается, и это вам обеим даст шанс немного поговорить. Но есть и другая причина…

— Она не говорит со мной, — сказала Клер, ее слова были полны болью. — Когда мы ездили за подарками на Рождество, то только тогда мы разговорились, а потом она опять захотела убежать. Она мне больше не доверяет.

— Доверие к этому не имеет отношения. Она не способна тебя расстроить. Ведь она совсем не гордится тем, что делает — я думаю, она вообще в последнее время ничем не гордится, кроме своих съемок — но, по крайней мере, она точно знает, что ты ею гордишься, и лишиться этого она не может.

— Я всегда горжусь ей, — сказала Клер тихим голосом. — Я всегда буду любить ее. Она это знает. Она должна это знать.

— Конечно, знает. Но она напугана, и к тому же не в состоянии подумать нормально.

— Бедняжка моя милая, — сказала Клер, повторяя слова Джины. Установилась тишина. — Я должна увезти ее отсюда, — сказала она наконец. — Я и раньше пробовала, но она не хочет уезжать, и я была недостаточно настойчива. Теперь я найду способ — она должна оторваться от Брикса и даже от своих съемок, у нее должна быть возможность подумать о том, чего она хочет, а не просто плыть по течению.

— Есть еще одна причина, почему я думаю, что ей стоит побыть дома, — сказала Джина, когда замерли слова Клер. — Я не знаю, стоит ли об этом особенно беспокоиться или нет, но раз замешана Эмма, то ты должна, по крайней мере, узнать.

Она пересказала Клер все о записках, которые видела Эмма, о копиях и о результатах тестов, которые она сама нашла в архивах испытательной лаборатории.

— В чем я совершенно уверена, так это в этом, что кто-то подделал результаты, так что теперь они выглядят превосходными, и теперь, в марте все начнет продаваться, с фанфарами, с помпой, с развевающимися флажками, и компания начнет давить своих конкурентов. Но это все вопрос времени, ты понимаешь: какой бы там они ни использовали особый ингредиент, кто-то другой найдет его тоже, и вероятно, довольно скоро. Так что несколько месяцев для них для всех очень много значат.

— И все это время ты молчала и ничего мне не говорила.

— Ты была так увлечена Квентином, сама понимаешь, близость с боссом, президентом компании. Эмма не хотела, чтобы ты знала, и все это не казалось таким уж срочным, поэтому я и тянула.

— Но ведь это касается Эммы. Я имела право знать.

— Неужели? Право? Ладно, Клер, мы знаем друг друга очень давно, и я что-то ни разу не видела, чтобы ты давила на Эмму, рассказывая ей о своих правах. Как насчет ее отъездах в колледж? Тебе было совершенно. невдомек, чем она увлеклась, пока она не решила тебе рассказать, и спорю, что ты подумала, что это отлично; ты ведь никогда не надеялась, что она будет пересказывать свой день в деталях. Да ты бы с ума сошла, если бы она вздумала это сделать, потому что ты была слишком далека от этого, чтобы смочь что-нибудь сделать. Во всяком случае, ты ведь воспитывала ее, как человека, способного самостоятельно принимать решения, не так ли?

— А что она сделала с записками?

— Она отправилась к Бриксу и рассказала ему, что она за него тревожится — у нее какая-то идиотская идея, что мальчику будет нехорошо, если что-нибудь случится. Он сообщил ей, что выпуск откладывается, и что они начали новые тесты, что якобы в прежних была какая-то ошибка. Этому я не верю. Но главное то, что он все время спрашивал Эмму, говорила ли она кому-нибудь о записках. Она рассказывала, что он все спрашивал и спрашивал,

— Она рассказывала тебе.

— Но он этого не знает: она сказала ему, что никому ни слова не говорила. Она боится, что он ее возненавидит, если узнает, что она все-таки рассказала. Поэтому она уверила его, что никто; кроме нее, о записках не знает. Она говорит, что ей пришлось повторить это несколько раз, как будто только это его и волновало. Как будто — а я, когда это услышала, так и поверила — как будто он сам в этом замешан и теперь очень боится за собственную шкуру. — Их взгляды встретились. — И еще я подумала о том мальчике в колледже.

— Нет, — прошептала Клер. — Нет, нет, он не может причинить ей вреда… — Она затрясла головой. — Его отец… все знают о них., и потом… они респектабельные люди, Квентин и Брикс, они не… они не… — Она вскочила. — Где она?

— В постели. Спит. Она измучена. Слушай, я не знаю, респектабельные они или нет, ты с Квентином лучше знакома. Но кем бы они там ни были, сейчас им приходится туговато, и я не могу предсказать, как они поступят, если почувствуют, что им что-то угрожает серьезно. Я думаю, что ты права, ее нужно увезти, и по многим причинам. Но если она откажется ехать в Европу или куда-то еще, почему бы тебе не отослать ее на время к нам? Ты же понимаешь, съемки — это единственное, что дает ей уверенность в том, что с ней все в порядке, может быть, отрывать ее от этого не слишком умно. Она может побыть у нас и никто об этом не узнает: я могу привозить ее на съемки и увозить обратно. Попробую себя в роли дуэньи. Ей будет с нами удобно, Клер: ее никогда не волновало, расстроит ли она нас, как это происходит с тобой. Это будет удобное бегство.

— Спасибо, это прекрасное предложение, — сказала Клер. — Вероятно, это лучшее, что она сможет сделать. Я скажу ей. Но мне придется сказать ей и то, что ты мне все объяснила.

— Ну и отлично. Она сейчас так измучена, что, может быть, даже будет мне благодарна. Она все время собиралась сказать тебе, понимаешь, но всегда боялась тебя огорчить и потом считала, что ты не поймешь.

— Но ведь она даже не дала мне шанса понять. — Она умолкла.; — Помнишь, как мы обсуждали, говорить что-то нашим мамам или нет? Ведь это ужасно, правда? Я была уверена, что моя мать меня не поймет, точно так же.

— Что ж, часто так и случается: матери не понимают. Часто люди просто не могут понять других: Ты думаешь, моя мать поняла бы, что у нас с Роз? К счастью, она далеко отсюда живет, и никогда не узнает, если я этого не захочу — она решит, что я проклятая, в библейском смысле. И, вероятно, ты не смогла бы понять Эмму. Тебе бы понравилось, если бы она принялась рассказывать, как ей хорошо, когда она примет наркотик?

— Нет, но, надеюсь, я попробовала бы понять.

— Но независимо от того, поняла бы ты или нет, ты запретила бы ей их принимать.

— Конечно. Ты ведь только что сказала мне, что запретила ей.

— Это совсем иначе, когда исходит От меня. То, что я говорю, совсем не влияет на события. Она рассматривает мои слова просто как нападки на Брикса, ты понимаешь, и не собирается им следовать. Она не хочет слушать о том, что может продолжить свою карьеру фотомодели, если уедет на несколько лет в колледж, потому что считает, что это тоже нападки на Брикса.

Клер встала у камина, глядя на языки пламени.

— Я не должна была так много внимания уделять себе самой. Я была так взволнована всеми этими деньгами — а затем появился Квентин, а теперь Алекс… Я совсем не обращала внимания на нее.

— Эй, — сказала Джина ласково, — это все чушь, дерьмо собачье, уж прости мне мои элегантные выраженьица. По моим наблюдениям, матери всегда казнят себя тогда, когда в этом нет смысла. У тебя взрослая дочь, и она прекрасный человечек, потому что ты ее так воспитала, и если у нее возникают проблемы, так только оттого, что они у всех возникают, раньше или позже, даже у тех, за которыми следят днем и ночью. У тебя есть право на свою жизнь, Клер, ты дала Эмме все, что может дать мать дочери, просто пришло время, когда ты можешь разорвать свой кокон вокруг нее и заняться своими делами. Особенно — своими собственными неприятностями.

Клер усмехнулась.

— Спасибо. Примерно так я и думала. Но сейчас Эмма как раз нуждается, чтобы кто-то следил за ней днем и ночью, а это значит, что сегодня вечером я останусь дома, чтобы с ней поговорить. Извини, я на минутку. — Она пошла к столу и позвонила Алексу. С твоим сыном и моей дочерью, подумала она, у нас с тобой весьма целомудренная любовь. В трубке прозвучало несколько гудков, а потом включился автоответчик. Она призадумалась, а потом повесила трубку, ничего не сказав. Подобное сообщение ей хотелось сказать ему лично.

— У тебя назначено свидание? — спросила Джина. — С Алексом?

— Да.

— У вас все хорошо складывается? Клер улыбнулась:

— Да.

— О, вот улыбка счастливой женщины. Я рада, я очень рада. Ты знаешь, я никогда не была в восторге от твоих отношений с Квентином.

— Я тоже. Но какое-то время это было очень весело. Пока я поняла, что мне всего этого не нужно.

— Надеюсь, придет время, когда и Эмма сможет это сказать насчет Брикса. — Джина встала и начала собирать посуду. — Давай-ка приберемся, а потом я пойду. Поверишь ли ты, что я направляюсь на рождественскую вечеринку в «Эйгер Лэбс»?

— Зачем? Ты же там больше не работаешь.

— Меня пригласили, все упрашивали меня прийти.

Думаю, для них это еще способ со мной попрощаться. Хорошие люди там работают, ты знаешь, надеюсь, что вся эта возня с ПК-20 не кончится для них увольнением.

— Я не могу поверить, чтобы Квентин согласился повредить будущему своей компании, ведь он очень сильно рискует.

— В этом-то и дело — чем он рискует. Я думаю, он уже смотрит чуть подальше: поговаривают о международной компании. К тому же он еще молод, кто знает, что он собирается делать потом?

Это все власть — она превращает остальное в реальность. Можно романтизировать любовь, фантазировать о деньгах, но вся суть во власти, и те, у кого она есть, имеют ключ ко всему прочему.

— Я не знаю его планов, — пробормотала Клер. — Но мне не нравится, как он их воплощает.

— Почему-то меня это не удивляет. — Они убрали со стола и привели в порядок кухню, спокойно беседуя друг с другом, а потом Джина ушла.

— Позвони мне, — сказала она. — Я хочу знать, что там с Эммой получится. И помни о приглашении, ты знаешь — она может приехать в любое время.

Уходя, она обернулась и увидела Клер, стоящую в дверях, ее маленькую фигурку, обрамленную сияющим домом, который она с таким восторгом купила всего несколько месяцев назад. Здесь должны происходить только счастливые события, подумала Джина, отъезжая, и свернув на шоссе до Норуолка, принялась размышлять, что еще можно сделать для Клер и Эммы.

Многие годы они были ее единственной семьей и даже теперь, когда она обрела Роз, она чувствовала себя почти как дочь, уехавшая из родного дома, но живущая по соседству. Иногда она задумывалась, чем была бы ее жизнь без Клер и Эммы, и от этой мысли холодило сердце. Ей было бы так одиноко.

Что бы я тогда делала со всей любовью, скопившейся во мне, размышляла она, заезжая на стоянку перед «Эйгер Лэбс» уже в тусклом свете дня, склонявшегося к вечеру. Годы любви к Клер и Эмме, и теперь — так много для Роз. Вступая в здание через знакомую боковую дверь, она ощутила себя благословенной: никто не может требовать жизни более полной.

Сразу, как только она зашла в главную лабораторию, ее окружили сотрудники «Эйгер Лэбс». Повсюду были развешены рождественские огоньки, гирлянды свисали на рабочие столы, и Джина вдруг ощутила, как ей хорошо и радостно, по-ностальгически тепло. Она медленно переходила от группки к группке, повышая голос, когда кто-нибудь увеличивал громкость магнитофона, стоявшего на одном из столов, из которого плыли рождественские гимны.

— Пунш, — сказал химик по имени Лен Форсберг, заметив, как она отставила пустой стакан. Тут же он подал ей бумажную чашку. — И весьма могучий.

Джина попробовала.

— Да, точно, ты можешь даже сказать: потрясающий. Какая щедрость со стороны нашего босса. Он здесь?

— Нет, но юный босс — здесь. Вон там, в красном галстуке и спортивной курточке, выглядит очень уж довольным самим собой. У них жуткий год был, ты же знаешь. Вчера мы получили все годовые отчеты — в «Эй-гер Лэбс» все премило.

— Кроме ПК-20. — Это шанс, подумала Джина, очень скромный шанс, но то, что Брикс сказал Эмме правду, и есть способ выяснить это. — Насколько им всем повредит отсрочка выпуска?

— Какая отсрочка? — Лен нахмурился.

— Ты ни о чем не слышал? В годовом отчете ничего об этом не было?

Он потряс головой:

— Не слышал, не было. А почему?

Значит так, подумала Джина. Никаких новых тестов, никаких отсрочек выпуска.

— Я слышала тут на днях, что они планируют новую серию испытаний. Что-то их не устроило в тех, которые провели раньше.

— Не устроило? Боже, да они само совершенство. Кто тебе такого наговорил, Джина? Или все дело в пунше?

— Да нет. я слышала. Ты же знаешь, иногда болтают.

— Да, но звучит все, как будто кто-то бредит. Или увидел кошмар, что более похоже. Мы все рвемся к марту — они даже начали обучающие заседания для продавцов со всей страны — а мы работаем со второй партией, которая выйдет в следующем году — разные продукты, "в том числе, целая партия для мужчин.

— Ты, значит, в этом уверен.

— Джина, да хватит тебе, ты здесь работала, знаешь. как все тут вертится. Все зациклено на март — это Судный День для нас всех. Если что-то случится, то тут все содрогнется, как от землетрясения. Да, какого черта, спроси юнца. Если кто-то и знает, так это он.

— Нет, — сказала Джина поспешно. Она поглядела на Брикса, шумно хохотавшего над чем-то, что ему сказали… и очень уж довольного самим собой. — Может быть, у меня неверная информация. Скажи мне еще раз, какое расписание выпуска.

— Да то же самое, что было при тебе. С какой стати ему меняться.

— Да, думаю, причин для этого нет. Полагаю, меня кое-кто надул.

И Эмму тоже.

— Да уж, лучше тебе считать именно так. Не верь ничему, что услышишь, если только это не скажу я сам. — Лен засмеялся и побрел прочь, а другие заняли его место и принялись расспрашивать Джину о ферме, о том, не собирается ли она когда-нибудь вернуться. Она старалась слушать их внимательно, но не отрывала глаз от Брикса и снова увидела, как в числе окружавших его появился Лен.

Боже, что теперь делать? — подумала она. Я могу рассказать Эмме, но что с того? Здесь мне стоит помолчать. Но нет никаких оснований держать эти записки в секрете; я обещала Эмме, что дам ей немного времени. А почему я должна их скрывать теперь? Мне нет дела до Брикса, я волнуюсь только об Эмме.

Но если я "пойду в ФДА, то Брикс поймет, что информация шла от Эммы. Не скажу же я ему, что вломилась однажды ночью в испытательную лабораторию… хотя, думаю, смогу и сказать, но он все равно поймет, что я туда пошла, основываясь на том, что узнала от Эммы. А я бы не хотела, чтобы он был где-то рядом с ней, когда выяснит, что у ФДА есть эти записки. На самом деле, нежелательно даже, чтобы он оказался где-то рядом с Эммой, если Лен скажет ему, что я спрашивала об отсрочке выпуска и о планах новых тестов.

Она оглядела лабораторию, но Брикса не увидела. Тогда она развернулась, всмотрелась в кучки стоящих людей, но нигде его не нашла. Это странно, подумалось ей, вечеринка совсем еще не заканчивается.

— Извините, — сказала она кому-то, кто только что разродился остротой по поводу лабораторных техников. — Мне нужно позвонить.

Она нашла пустой кабинет, и присела на край стола.

— Привет, — сказала она, когда к телефону подошла Клер. — Я подумала о том, что мы с тобой обсуждали и мне показалось, что это очень хорошая мысль, я имею в виду то, что я возьму Эмму к себе сегодня на ночь. Ты тоже, если хочешь, можешь приехать.

— Джина, ее здесь нет.

— Да она должна быть — она спала, когда я уходила, а это было всего пару часов назад.

— Я не знаю, как долго она спала. — Голос Клер был напряжен. — Я поднялась наверх, посмотреть, как она, и увидела, что она ушла. И оставила записку, что должна ехать в Нью-Йорк для каких-то срочных съемок, что она останется там на ночь и вернется только завтра.

Мы начали дополнительные съемки, Хейл не может ждать, и я должна быть молодцом, я всегда должна быть молодцом…

Я не обратила на это внимания, подумала Джина.

— И она отправилась с Бриксом, — сказала Клер. Джина выругалась. Ее руки похолодели, когда она вспомнила, как торчал Лен рядом с Бриксом. Но съемки были запланированы до вечеринки. К Лену это отношения не имеет. Это было просто то, чем и должно было быть — съемки, запланированные за три дня до Рождества, что, конечно, странно, но ничего неслыханного в этом нет. И все же.

— Слушай, — сказала она, стараясь говорить как бы между прочим. — Я думаю, мы должны привезти ее домой. Это лучшее, что нам сейчас следует сделать.

— Что случилось? — потребовала Клер. — Что произошло?

— Ничего. Ну, я просто выяснила, что Брикс соврал Эмме о переносе даты выпуска, у него могут возникнуть подозрения в связи с тем, что об этом вдруг кто-то говорит, и он обвинит во всем Эмму. Если он решит, что она, может быть, предала его, то он может стать… неприятным. А зачем Эмме все это испытывать? Где она останавливается в Нью-Йорке, Клер? Нам стоит подъехать туда побыстрее.

— Я не знаю, — голос Клер был почти неслышен. — Она останавливалась в паре отелей, которые я знаю…

— В каких?

— В «Плаза» и «Фэйрчайлд».

— А почему бы тебе не позвонить и не справиться, остановилась она там, или нет. Или Брикс, может быть.

— А если нет?

— Я не знаю. Думаю, мне надо подъехать в Уилтон. Я буду через двадцать минут. Клер, возможно все нормально. И я наверное, веду себя как взбесившаяся истеричная тетушка.

— Да, — пробормотала Клер, но прозвучала какая-то заминка в ее голосе.

— Дождись меня. Я. выезжаю. — И Джина, схватив свою куртку, бросилась бегом из здания к машине.

ГЛАВА 17

Клер стояла у стола в библиотеке, разыскивая номер в справочнике, когда появился Алекс.

— Я пришел раньше, не мог ждать. Если я не в подходящее время, то… — Он умолк. — Клер, что такое? Что случилось?

— Ничего. Я не знаю. — Она была так рада видеть его, что на какое-то мгновение все остальное выветрилось из ее головы. Она слепо бросилась в его объятия, как ребенок, который чего-то испугался, как делала Эмма многие годы, возвращаясь из школы, и ища уюта от жестокости другого ребенка или разочарования от влюбленности. Глаза Клер закрылись: она почувствовала мягкую шерсть его пиджака под своими руками и шелк галстука у щеки, она услышала легкую дрожь его дыхания посреди пустого молчаливого дома. Она не чувствовала возбуждения прошлой ночи, она ощущала только уют от близости и силы Алекса.

Наконец он шелохнулся, пригладил ее волосы и прижал ее голову к груди:

— Что бы это ни было, мы разделим это, — сказал он. — Мы справимся с этим вместе. Отныне, любовь моя, будет так. Вместе. Расскажи мне, что случилось.

— Эмма, — сказала ока, ее голос сорвался. — Джина думает, что она в опасности. — Она начала дрожать.

— Подожди, иди сюда. — Алекс обнял ее рукой за плечи и повел в библиотеку. Они сели на кушетку, он снова обнял ее и стал укачивать: — Где она?

— В Нью-Йорке. Я не знаю где. Она оставила записку, что уехала на съемки и что вернется завтра.

— Она уехала одна?

— Она уехала с Бриксом. Или встретится с ним там, я не знаю точно. Я позвонила его секретарше, но она не знает, куда он отправился. — Она пересказала Алексу все то, что ей рассказала Джина. — Возможно, с ней все в порядке, я не знаю, чего я так испугалась. Джина так говорит, что, возможно, с ней все в порядке, и у меня нет причин думать, что это не так, но когда я все составляю вместе, то не могу представить… — Она набрала побольше воздуха, пытаясь остановить дрожь.

— Родители всегда слишком поддаются своему воображению, это как их работа. Что можем мы сделать?

— Ой, — Клер. вскочила. — Я звонила Хейлу, когда ты вошел,

— Хейлу?

— Хейл Йегер. Он рекламный агент «Эйгер Лэбс» — он руководит съемками. — Она снова села за стол, и принялась листать записную книжку. — Еще только шесть, он может быть там… Хейл, — сказала она через минуту. — Это Клер Годдар.

— Клер, какой приятный сюрприз. — Но по его голосу нельзя было сказать, что для него это сюрприз и тем более приятный. А почему он должен быть таким? — подумала Клер. Все, что он испытывал ко мне дружеского в последние несколько месяцев, было из-за Квентина, а теперь у него совсем не должно оставаться ко мне приятных чувств, тем более, что я подруга Роз и Джины.

— Чем могу помочь? — поинтересовался он.

— Я ищу Эмму. Я знаю, что обычно ты заботишься об отеле для нее в Нью-Йорке, и если ты можешь сказать мне, где она…

— Это завтра.

— Что?

— Съемки будут завтра днем, и я сказал ей, что она должна учесть, что ей придется остаться на ночь завтра, потому что мы, вероятно, закончим поздно.

— Но она уехала сегодня.

— Ничего про это не знаю. Я занимаюсь только съемками, Клер, я не нянька.

Клер сжала трубку:

— Хейл, я беспокоюсь за нее, пожалуйста, помоги мне.

— Зачем? Из-за чего беспокойство? Разве она не с Бриксом? Обычно он с ней на съемках в Нью-Йорке.

— Пожалуйста, Хейл, я должна разыскать ее. Если бы ты сказал мне в какие отели ты обычно ее…

Он помолчал.

— В «Плаза» или «Фэйрчайлд», если только они не остановились в квартире его друга. Я забронировал номер для нее на завтра в «Фэйрчайлд», вот и все, что я знаю.

— А имя его друга?

— У которого квартира? Нет. И я не знаю его телефона тоже. Может быть, Квентин знает, но я никогда в эти дела не вмешивался, у юнцов свои де…

— Спасибо. — Она повесила трубку и тут же набрала номер «Фэйрчайлд». — Мы там останавливались, — бормотала она. — Эмме там нравится. Эмму Годдар, пожалуйста, — сказала она громко, когда ответил оператор.

— Мне жаль, — сказал тот через некоторое время, — но у нас никто не значится под фамилией Годдар.

— Тогда Брикс Эйгер, — сказала она поспешно, прежде чем он мог повесить трубку. — Если вы позвоните в его номер…

— Мне жаль, мадам, но и под этим именем у нас никто не зарегистрирован.

Клер позвонила в «Плаза» и снова услышала, что ни Эмма, ни Брикс там не зарегистрированы. Без перерыва она набрала рабочий номер Квентина.

— Он только что ушел, — сказала секретарша. — Он сказал, что едет домой, но, думаю, что он вернется позже. — На последних словах ее голос чуть повысился, она думала, что Клер лучше знает планы Квентина.

— Спасибо, — сказала Клер снова, и набрала номер телефона Квентина в машине. Но там было занято, и оставалось занято еще несколько минут. Наконец, она бросила трубку и поглядела на Алекса.

— Брикс иногда пользуется квартирой своего друга. Квентин может знать, где это, но я не могу до него дозвониться.

— А где он? — На пути домой. Он живет в Дариене.

— Тогда мы тоже туда поедем. — Алекс быстро прошел в прихожую, открыл гардероб и достал длинную норковую шубу. — Да?

Клер поглядела рассеянно на шубу. Она стоила столько, сколько они с Эммой тратили за семь месяцев в прежние годы; выглядела она в ней роскошно, но сейчас она едва ее замечала.

— Отлично, — сказала она, и Алекс помог ей надеть ee, затем она взяла свою сумочку, и они вышли на холодный воздух. Вокруг них закружили редкие снежинки, но облака рассеялись, и проглядывал полумесяц и несколько звезд, на которые Клер смотрела пока не подъехала Джина.

— Я забыла, — пробормотала Клер. — И как только я могла забыть? Джина, это Алекс Джаррелл. Джина Сойер. Я рассказывала тебе о ней…

— Подруга, которая думает, что Эмма в опасности, — сказал Алекс, пожимая ей руку. — Вы что-нибудь видели? Или слышали?

— Я думаю, Брикс насторожился, когда узнал, что кто-то говорит о новых тестах ПК-20 и о том, что в предыдущих тестах было что-то неладное. Если я права, то Брикс поймет, что единственный человек, который все знает, это Эмма. И он поймет, что она передала всю историю кому-то, несмотря на то, что клялась ему, что этого не делала.

— Это достаточно тревожно, — сказал Алекс. Он обнял рукой Клер и открыл дверцу машины. — Мы едем в Дариен, Джина — иногда Брикс пользуется квартирой своего друга в Нью-Йорке, и мы думаем, что Квентин знает адрес.

— Хорошая мысль — это много лучше, чем сидеть и горевать. Я тоже поеду, хорошо? — Она увидела, что Клер на нее не смотрит. — Алекс?

— Конечно. И Квентин, вероятно, знает любимые отели Брикса, — прибавил он, когда они выехали с дорожки.

— Может быть, — сказала Клер. — Хотя, кажется, они не очень откровенничают друг с другом.

Алекс взял ее за руку и держал всю дорогу. Они молчали: никому из них не хотелось говорить.

— Пока еще рано, — сказал Алекс, когда они достигли Дариена. — Они будут еще ужинать в Нью-Йорке. Мы можем успеть до тех пор, пока они не закончат. Мы найдем ее, Клер. И привезем домой.

Он крепко держал ее за руку. Но ведь он никогда не встречался с Бриксом, подумала Клер. И никогда не встречался с Квентином. Он даже не знает, что они такое — сплошная определенность, прямолинейность. И он не знает, что Эмма боится разорвать с Бриксом. Теперь она, может быть, и самого Брикса боится, но, вероятно, еще больше ее страшит мысль о расставании с ним.

Но этого она Алексу не сказала. С ним ей было уютно, он был на ее стороне и будет с ней, что бы они ни встретили. Отныне, любовь моя. Вместе.

Она едва могла постичь это. В этом слышалось что-то чудесное, что-то бесконечно возможное и драгоценное. Она ощущала только восторг, ее собственная любовь так разгорелась, но потом, внезапно, все пересилила, захлестнула мысль об Эмме, и о чем-то настолько ужасном… что она не могла поверить. Джина ведь, может быть, и ошиблась, она могла вообразить, преувеличить. Вероятно, мы найдем Эмму и Брикса, спокойно ужинающих. Вероятно. Вероятно.

Он что-то сделал с задвижкой на окне, парень высунулся слишком далеко и выпал.

По телу Клер пробежала дрожь. Она закрыла глаза и увидела, как падает Эмма. Нет! — крикнула она про себя. Нет, нет, нет… Она отогнала видение. Затем, через минуту, она увидела Эмму опять, солнечный майский день, в желтом платье, которое она для нее сшила, Эмма смеялась и кривлялась со своими друзьями после выпускной церемонии, и волновалась, широко раскрывая глаза, что Тоби пропал.

Все меняется.

Пожалуйста, подумала Клер, не в силах уже больше ничего выразить словами. Пожалуйста, пожалуйста!

Брикс и Эмма сидели за маленьким столиком у зеркальной стены ресторана. Было еще рано, и в зале мало народа, и сидя на вельветовой скамеечке, Эмма видела только Брикса, ей казалось, что они совсем одни. Вокруг звучал гул чужих разговоров, звякал фарфор и серебро, но их столик представлялся ей прекрасным, тихим уголком, куда официанты подходили на цыпочках и говорили шепотом, где она и Брикс смотрели друг на друга поверх хрустящей белой скатерти, убранной хрупким французским фарфором и хрусталем, с маленьким канделябром с тремя белыми свечами, и прекрасной розой в маленькой вазочке. Французские рождественские песенки звучали где-то недалеко, и время от времени, когда Эмма улавливала фразы из них, которые она учила еще в школе, у нее появлялось странное ощущение, будто она — это два человека сразу — Эмма в хоре в старших классах, взволнованная своим пением на французском, и Эмма, сидящая в нью-йоркском ресторанчике, взволнованная близостью Брикса.

— За самую красивую женщину Нью-Йорка, — сказал он и, поднимая бокал, взял ее за руку. — И за нас.

Эмма, вспыхнув и задрожав от счастья, которое едва могло в ней вместиться, чокнулась с ним.

— Я люблю тебя, — произнесла она.

Официант принес десерт, и Брикс отпустил руку Эммы.

— Может быть, покатаемся на лыжах, — сказал он, аккуратно набирая в ложку крем-брюле. — Хочешь? За секунду научишься: поедем в Эспен, ты возьмешь пару уроков и потом будешь летать по склонам так, что никто не остановит.

Глаза Эммы засияли:

— Мне ужасно хочется. У меня была подруга, которая рассказывала, что это такое, и иногда я лежала ночью в кровати и представляла, что катаюсь на лыжах, и почти в это верила, а потом на меня запрыгивал Тоби и все кончалось.

— Тоби?

— Это моя собака. Разве я тебе не рассказывала о Тоби? Я нашла его однажды на улице, он был весь в грязи и такой худющий, что все косточки можно было сосчитать, а уши были порваны, но у него были самые прекрасные глаза, так что я привела его домой. Мама поверить в это не могла, наша квартирка была такой крошечной, но ему нужно было всего несколько дюймов, а спал он со мной.

— Счастливый пес. Но умен тоже. Эмма покраснела:

— Во всяком случае, он ходил за мной повсюду, и мы играли в разные игры…

— Я люблю те игры, в которые ты играешь.

Эмма покраснела еще сильнее. Она терпеть не могла, когда Брикс отпускал такие замечания.

— А какой он был? — спросил Брикс, помолчав.

— Ты имеешь в виду — какой породы? Я не знаю, может быть, какой-то терьер, я ничего о собаках не знаю. Все, что мне было нужно, это чтобы он любил меня и ходил за мной, и понимал все, ну, почти, что я говорила, и иногда мы беседовали.

Брикс задрал бровь:

— Ты разговаривала с собакой?

Эмма захихикала.

— Я понимаю, что это звучит глупо, но он всегда так глядел, как будто слушал, и так серьезно, а когда я хотела что-нибудь важное обдумать, то всегда рассказывала ему об этом. — Она снова хихикнула. — Я ведь знала, что он не выдаст, и могла рассказывать ему все, что угодно. Послушай, много ли ты знаешь людей, в которых абсолютно уверен, что они не перескажут твои секреты другим? И потом, было так хорошо болтать, потому что многое становится другим, когда ты говоришь об этом громко: не так страшно. По крайней мере, иногда. — Ее голос упал. — Я на самом деле скучала по Тоби последние месяцы.

Брикс разделался со своим десертом:

— А что с ним случилось?

— Он убежал. В тот день, когда я окончила школу. И это был тот же день, когда мама выиграла в лотерею — все в один день.

— Ладно, а почему вы не завели другого пса?

— Ох, не знаю. Мы так были заняты всякими делами с нашими деньгами, а потом поехали на Аляску, а потом я начала сниматься… я не знаю… — Она помолчала. — Ты знаешь, я нашла его.

— Кого?

— Тоби. Я однажды ехала по Дэнбери, по соседству с нашим прежним домом, просто смотрела по сторонам и увидела его.

— Ну и? — спросил Брикс, когда она остановилась. — Почему ты не забрала его с собой?

— Потому что он был счастлив. Он был во дворе одного большого дома, с кучей ребятишек, они кидали ему мяч, а его хвост вертелся так быстро, что его было почти не заметно, и он гак потявкивал, ну знаешь, так смешно, как будто человек, который смеется. И я подумала, что самое худшее, что можно сделать в этом мире, это взять кого-то, кто счастлив… и разрушить это счастье.

— Ну, вы всегда можете взять другую собаку. — Брикс махнул официанту, и тот наполнил им стаканы. — Выпей; дорогуша, это очень особенный «Иквем» в честь очень особенной леди, которой хватило сообразительности приехать в Нью-Йорк, не поддаваясь желанию спросить на это разрешения у своей матери. Кстати, как там у них с отцом? Я уже давненько не видел ее у нас на фирме.

— Они разошлись. — Эмма отхлебнула вина, пытаясь понять, что же в нем такого особенного. Это была уже третья бутылка вина, которую они пили, и она уже не могла различить их друг от друга, несмотря на то, что в первой вино было белое, во второй красное, а в этой маленькой бутылке — темно-золотое. Она подумала, что по вкусу вино чуть походит на глазурь. Она больше не хотела пить, но Брикс всегда огорчался, когда она пыталась отказаться от того, что он лично выбрал, поэтому она сделала глоток, поставила стакан и тронула вилкой грушевый «талин», который он тоже заказал, не взирая на то, что она не хотела десерт. — И уже довольно давно.

— Понятно — в этом весь мой старик, — сказал Брикс. — Он гуляет несколько месяцев, пылкий и страстный, а потом находит себе кого-то еще. Женщины всегда пытаются его пришпилить к себе, но им никогда не удавалось.

Эмма расслышала нотку восхищения и поглядела на него слегка нахмурившись:

— Тебе что, это тоже нравится?

— Эй, что за вопросы? Вспомни, это же я — Брикс! Преданный, верный, смелый, почтительный, надежный друг — вот что я такое. Разве не я спас тебя в ужасающей аляскинской пустыне? Когда за нами гнались волки и львы? И отнес тебя на руках, как принцессу, в отель, который был словно на краю земли?

Эмма тихо рассмеялась.

— Там не было ни волков, ни львов.

— Это ты так думаешь. А я — то их видел, сотни, может быть, тысячи, они прятались среди деревьев, выжидали момент схватить тебя, у них тогда были дни принцесс. А я держал их на растоянии. Как только они начинали двигаться, я смотрел на них своим диким животным взглядом, и они столбенели от ужаса. Ты думаешь, я допустил бы кого-то кроме себя, к тебе? Никто не решает судьбу моей Эммы, только я.

Странные речи, подумала Эмма рассеянно, но эта мысль тут же пропала: ей было так чудесно, тепло, она любила Брикса и хотела его, жаль только, что сейчас для этого не было местечка.

— А что бы ты сделал, если бы там на самом деле были дикие звери? — спросила она с любопытством.

— Убил бы их, конечно. — Он ухмыльнулся. — Уверенности в том, что мой взгляд сработает, у меня нет.

— Да нет, я не имела в виду — что, если бы они на нас набросились. Я хотела сказать, если бы они просто там были, и мы могли их видеть.

— Вероятно, я бы их все равно убил. Не следует кому-то давать шанс добраться до тебя первому.

— Кому-то?

— Чему-то. Зверю. Что, наверняка бы случилось, прежде чем они затащили бы тебя туда, откуда ты не смогла бы выбраться. Во всяком случае, ничего не случилось, по крайней мере, ничего со зверями. Но много чего другого — это была самая лучшая ночь из всего круиза. Хорошо, вышло, что ты ни разу не посмотрела на часы. Ты собиралась, но я едва отвлек тебя пару раз. Так что кое-какие проблемы были, ты понимаешь.

— Отвлек меня? Когда? За ужином? Ты хочешь сказать, что знал… ты знал, что мы опоздаем на борт?

— Ты что же, на самом деле подумала, что. я допустил такое случайно, а? Я не упускаю корабля, моя маленькая Эмма. Я ничего не упускаю.

— Так ты спланировал весь вечер? Все задумал?

— Эй, не говори со мной так — я же не преступник, ты понимаешь. Мы оба этого хотели, поэтому я помог этому произойти.

— Я не хотела этого.

. — Хотела, но просто не осознавала, до тех пор, пока я тебе этого не преподнес. Ничего удивительного: большинство женщин не знает, чего они хотят на самом деле. Им нужен верный парень, который покажет.

Черт! Голос Ханны, ясный и резкий, пронзил мысли Эммы, слегка замутневшие от вина. Мужчины рассказывают женщинам, что хотят мужчины. Помнишь, как мы говорили об этом?

И перед Эммой словно замаячило лицо Ханны, морщинистое, умное и любящее. Она не могла использовать фразы Ханны: ей никогда не удавалось так ловко сочетать слова, но у нее были свои фразы, ничуть не хуже.

— Никогда не слышала ничего смешнее, — сказала она.

Брикс сощурился:

— Эмма, я уже говорил тебе: следи за собой. Ты не должна так разговаривать со мной.

— Но ведь так и есть, — сказала она упрямо, все еще цепляясь за Ханну, вспоминая ее тоску и ее силу. Она тряхнула головой, пытаясь очистить ее от неясности.

Это смешно. Это глупо. Мужчина не показывает женщине, что женщина хочет, он рассказывает ей, что он хочет, чтобы она хотела, а потом, если женщина ему такого не дает, он ведет себя, словно его лишили чего-то, что он заслужил.

Его лицо помрачнело:

— Кто сказал тебе это?

— Ханна. Но я с ней согласна. Ты не можешь решать, что я хочу, Брикс, люди, которые любят другого, пытаются выяснить, что тот другой хочет, а потом пытаются ему это дать. — Она снова тряхнула головой. — Это не совсем понятно звучит. Я хочу сказать, если мы любим друг друга, то мне надо выяснить, чего ты хочешь, и дать тебе это. И ты должен делать то же самое для меня. Это и есть любовь. Ты не должен был изображать, что у нас куча времени впереди, когда знал, что я волнуюсь о том, как бы не опоздать на корабль. И нечего выдумывать истории про мою мать, потому что ты на самом деле ее не знаешь. Она порвала с твоим отцом, а не он с ней. Она прекратила это.

— Они всегда так говорят. А что еще твоя подружка Ханна сообщила тебе такого, что ты считаешь, я должен выслушать?

— Она прекратила это. я знаю, что она. Она встретила кое-кого еще.

Брикс тут же оттаял:

— Ого, это не шутка. Какой удар! Это должно заставить его призадуматься. Итак, — он взял ее руку и поиграл с ее пальмами, — вот что ты делаешь с верным, преданным, почтительным Бриксом? Сначала сообщаешь ему, что он смешон и глуп, а потом подыщешь себе кого-нибудь другого?

— Нет, конечно же, нет. Я такого никогда не сделаю.

— Но ведь ты только что сказала мне, что я глуп и смешон. Или это само было смешно и глупо?

— Извини. — Она не собиралась говорить этого, но слова выскочили как-то сами по себе. Ханна бы не стала извиняться, подумала она, потому что он действительно сказал смешную глупость. Но ей хотелось, чтобы мрачность исчезла с его лица, она хотела чтобы он шутил и любил ее снова, так же, как раньше.

— Ладно, моя малышка. — Брикс отпустил ее руку и налил вина в ее стакан. — Беда в том, что все это не так.

— Что не так? — спросила Эмма, смущаясь.

— То, что ты никогда меня не бросишь ради кого-то другого. То, что ты всегда будешь мне верна. Что ты никогда никак не причинишь мне боли. Все это не так.

Слова прозвучали, как удары молота, и Эмма вся сжалась.

— Я не понимаю, а чем ты говоришь. Я никогда не сделаю ничего, что причинит тебе боль, Брикс, ты же знаешь. Я люблю тебя.

— Правда? Поистине правда? Что ж, может быть, нам стоит немного об этом поговорить.

Тут официант подошел забрать их десертные блюдца:

— Мадемуазель закончила?

— Что? — Она посмотрела вверх на него. — А. Да, я закончила.

— Два кофе, — сказал Брикс. — И два коньяка.

— Брикс, я на самом деле не хочу…

— А я хочу. И кроме того, ведь у нас праздник, не так ли? Мы празднуем Рождество. Да, и еще: любовь и верность Эммы. Не стоит это забывать.

Эмма почувствовала дурноту. Весь ужин его настроение менялось скачками, а теперь он сам полностью изменился — и голос, и лицо, и даже поза. Будто сейчас она сидела напротив совершенно чужого человека.

— Брикс, пожалуйста, не надо. Я не понимаю, чего ты хочешь.

— Я хочу знать, почему ты решила меня погубить.

Она беспомощно уставилась на него. Он в ответ поглядел безо всякого выражения. Официант вернулся с кофе и коньяком, и Брикс взял свой стакан, все еще глядя на нее. У него был вид совершенно расслабленного человека, но глаза смотрели сквозь Эмму, как будто ее здесь вовсе не было.

— Не так давно, — сказал он, чуть выждав, — я просил тебя кое-что для меня сделать. Не такое уж сложное дело, но нечто важное для меня. Я просил тебя кое-что подержать в себе. Ты шпионила в моем кабинете и прочла пару бумаг, которые тебе читать не полагалось, и я сказал тебе, что мне может повредить, если ты расскажешь о них кому-нибудь, ты обещала этого не делать. Я правильно говорю? — Он подождал. — Правильно я говорю?

— Да, но…

— Да, но ты все же рассказала. Так? Милая, верная, любящая Эмма взяла да и сделала то, чего обещала не делать. Так? Кстати говоря, вот как раз то, о чем ты говорила, рассуждая о своем псе. А? Тебе нравилось с ним беседовать, потому что не тате уж многим людям ты можешь доверять без опаски, что они выболтают всем твои секреты. Ты так ведь сказала, верно? Что ты и сделала. Скольким?

— Что?

— Скольким людям ты выболтала?

Эмма попыталась собраться с мыслями. Как они заговорили об этих записках? Они весь вечер даже не вспоминали о компании. И какое отношение к этому имеет Тоби?

— Скольким? — повторил Брикс, наклоняясь вперед. — Я спрашиваю тебя.

Она не может вмешать сюда Джину. Не теперь, он слишком зол. И она даже не может сделать вид, что был кто-то другой: она столько раз врала ему.

— Я не говорила, — прошептала она, потом прокашлялась. — Я никому не рассказывала.

— Ты врешь.

— Я беспокоилась о тебе: ты не рассказываешь мне о своей работе почти совсем ничего, но я волновалась за тебя и….

— Не достаточно волновалась. Черт возьми, так скольким людям ты рассказала. Слухи идут по всей лаборатории.

— Да нет же! Почему ничего раньше не было.

— Да, ты не слишком-то умная спорщица. Я услышал о них только сегодня, на рождественском вечере" кто-то спросил меня об отсрочке выпуска.

— Но ведь ты сказал, что вы этим и занимаетесь. Почему люди не могли этого знать. Все могли знать.

— Я говорил тебе, что эта история может повредить репутации компании, если выйдет наружу. Помнишь? Мы не трубили о ней на всех углах. Но Эмма трубила. Эмме все равно, верно? Маленькой Эмме наплевать на компанию и на Брикса…

— Нет! Не наплевать! — Эмма понимала, что он говорит что-то несуразное, она знала, что права, и что он все переворачивает с ног на голову, но она была смущена и начала тревожиться. Брикс никогда с ней так не говорил. Все происходящее казалось чем-то зловещим, как будто захлопнулись какие-то двери, как будто все закончилось. Она поглядела на дымящуюся чашку с кофе перед собой и подумала, станет ли ей от него лучше или хуже. Она взяла чашку и резко отпила, обжигая язык. Из глаз потекли слезы: — Брикс, мы были так счастливы, ты был такой милый и любящий, зачем ты это делаешь?

— Затем, что ты не моя девушка. Моя девушка должна быть такой, на которую я могу рассчитывать. Моя девушка никогда не сделает того, что я просил ее не делать. Я защищаю мою девушку от диких зверей, а она защищает меня от того, что может мне повредить. Я думал, что это ты, но я ошибся, ведь так? Это не ты, правда?

— Это я, — прошептала Эмма. — Да, я, я, я! — Улыбка Ханны и лицо и ясный голос исчезли; Эмме стало холодно и одиноко. Брикс отталкивал ее, и она думала, что умрет. — Я твоя девушка, Брикс. Я делала все ради тебя и никогда не вредила тебе, я никогда не делала ничего такого, чего бы ты не хотел.

— Но ты сделала, — сказал он почти дружелюбно.

— Нет, я же говорила тебе…

— Но я знаю, что ты солгала, и что ты лжешь теперь и постоянно, а я больше всего ненавижу лжецов.

Эмма дернула головой.

— Ты не можешь меня ненавидеть, Брикс. Ты говоришь это только чтобы наказать меня. Но ты не можешь, это неправда, ты не можешь. — Она с трудом переборола сумятицу собственных мыслей. — Весь ужин ты был такой чудесный, а ты знал все это, и ничего не говорил, ты говорил, что я особенная девушка, называл меня дорогой, ты был такой любящий…

— Что ж, теперь я передумал, — сказал он бесстрастно, и уставился на нее так, будто видел в первый раз.

Эмма вскрикнула и бросилась вдоль скамеечки из-за стола. Поспешно подбежал официант и отодвинул столик так, чтобы она смогла выбраться:

— Внизу, мадемуазель, — сказал он, обеспокоенно глядя на ее отчаянный вид. Эмма едва заметила его, она побежала мимо столов, мимо любопытных лиц, которые поворачивались в ее сторону, к двери в углу зала, и исчезла за ней.

Брикс проследил за бегством. Слишком плохо, подумал он. Она самая потрясная девчонка, какая у меня была. И самая сладкая.

Он уже давно знал, что должен избавиться от Эммы. Не было никакого другого способа заставить ее заткнуться. Он и так прождал дольше, чем следовало, но он затягивал из-за этих большущих глаз, которые взирали на него, как на Бога, от чего он просто шалел., и из-за того, что у него еще не было девушки, которая бы, так его заводила. Он знал, что должен был сделать это еще до рождественской вечеринки. Он хорошо понимал, что она кому-то разболтала про записки: вот почему Лен подошел спросить у него насчет слухов об отсрочке выпуска партии ПК-20. Что там Эмма наболтала, это не было слишком конкретно, иначе Лен не назвал бы это слухами. Бриксу удалось осадить Лена, сказав ему, что это просто кто-то перебрал рождественского пунша. Можно заставить людей верить во что угодно, если от этого зависят их работа, и зависит так, как у Лена — от успеха ПК-20. Так что теперь все было в порядке, но Эмма оставалась угрозой, и Брикс не мог рисковать, допуская ее до Лена или еще кого-нибудь, даже на несколько слов, потому что для слухов достаточно всего несколько раз оказаться повторенными, и они уже звучат как факты.

Конечно, никто не захочет поверить им, потому что тогда вся их работа, как и у Лена, окажется под угрозой. И раз компания нацелилась выпустить все в марте, то, вероятно, никто даже не обратит на болтовню серьезного внимания.

Никто, кроме отца.

Он потеряет доверие отца, он никогда снова не станет так близок ему, как это было сейчас, когда он и вправду начинал думать, что Квентин верит ему, нуждается в нем, — зависит от него больше, чем от кого-то другого. И все это будет испорчено, если только отец узнает, что он оставил папки в столе так, что их прочла Эмма или кто-то еще, просто выставил на обозрение то, что было совершенной тайной, настолько совершенной, что Брикс уже начинал о ней забывать.

Но и еще кое-что. Как раз время кризиса отца и… Эмма может раздуть все так сильно, если только Брикс ее не остановит. Теперь на самом деле Квентин, даже и не подозревая об этом, зависит от Брикса, и все будущее компании тоже. Брикс должен спасти отца, спасти компанию, сохранить то, что было для Квентина важнее всего — все его планы о влиянии на большем уровне. Без меня эти планы станут ничем, подумал Брикс. Без меня они лопнут. Я — единственное, что стоит между ним и катастрофой.

Он взял из кармана крошечный пакетик и открыл его. Наклонившись вперед, словно бы пристраивая поудобней подсвечники, и заслоняя свой стакан с коньяком, он тряхнул пакетик над ним. Бледный порошок, тончайший как пыль, застыл на поверхности янтарной жидкости; он поднял стакан с кружка, на котором тот стоял и взболтал коньяк, помогая порошку раствориться. Настоящий химик, подумал он весело, сразу скажешь — у моего папы лаборатория, может быть, это гены. Все еще наклонившись, одним быстрым движением он небрежно поставил свой стакан перед местом Эммы, а ее перед собой. Зажав пальцами ножку, он устроил донышко бокала в ладони и откинулся назад, поднес его к носу, наслаждаясь пьянящим ароматом.

Ну вот почти и все, подумал он. Основная трудность уже позади. Он достал у друга «Хальсион», той же силы, что и у Эммы, и перемолол его в лаборатории. Он намеренно пришел сегодня пораньше в ее номер, чтобы повести ее ужинать, зная, что она еще одевается, затем вынул из сумочки прописанную ей бутылочку с «Хальсионом», переложил ее содержимое себе в карман, и поставил ее на почти незаметное место — между лампой и радио. Эмма вряд ли бы поставила туда, но люди, которые найдут ее, станут искать что-нибудь в этом роде, и найдут — очень быстро.

Оставался всего один шаг, после него все будет сделано. Но для него ему нужна была Эмма.

Она вернулась, бледная, но твердая. Официант снова выдвинул столик для нее, и она села на свое место.

— Извини: я не собиралась закатывать сцену.

— Пей свой коньяк, и мы пойдем, — сказал он.

— Я не хочу.

— Ты сегодня достаточно поволновалась, пей. Я весь этот ужин спланировал для нас двоих, и je6e придется выполнить все.

— Брикс, ты же знаешь, что мне не нравится вкус…

— Эмма.

Она поглядела на него:

— Почему так важно для тебя, чтобы я выпила? Я буду точно такой же, если не выпью. Мы ведь все еще можем веселиться и заниматься вместе любовью… и любить друг друга…

— Ты не знаешь, что такое любовь. Любить — это значит делать кого-то счастливым.

— Но я делаю тебя счастливым. Ты же говорил так.

— Ты делала, — сказал Брикс, рассудительно кивая. — Действительно делала. Ты была хорошей девочкой, мы отлично веселились, и я устроил тебя на работу. Ты ничем бы не была без меня, а мы бы нашли другую Девушку-Эйгер. Я думаю, ты это забыла. Ты так увлеклась самой собой, что забыла, что значит любить, а это значит доверие, ты же заботилась только о том, чтобы быть в центре внимания, заставлять людей думать, что ты очень важная. Я думаю, это превратило тебя в хорошую фотомодель, но зато в паршивую подругу.

— Я не хочу чувствовать себя виноватой! Брикс, я же говорила тебе…

— Ну-ка, потише. И тогда, когда я организовал особый ужин — а я потратил много времени, обдумывая его, что мы будем есть, и что пить, и я делал это для тебя, ни для кого другого я такого бы делать не стал, и ты вдруг заявляешь: «Я не хочу». Боже, да ты ничего не знаешь о настоящей любви.

Эмма поглядела на него пристально.

— Это ты ничего не знаешь о любви, — сказала она, подняла бокал и осушила его одним залпом.

Затем задохнулась и не пыталась выровнять дыхание. Лицо и горло были как будто в огне. Слезы брызнули из глаз и потекли по щекам.

— Вот это было глупо, — заметил Брикс.

— Не надо, — прошептала Эмма, — не говори. — Она с хрипом вдохнула. — Ты все разрушил.

— Тогда уходи, — сказал он бесстрастно. — Если тебе не нравится что и как я делаю, то не стоит торчать здесь дольше. Кстати, рыданий я не выношу.

Все еще хрипя, Эмма уставилась на него:

— Ты хочешь, чтобы я ушла!

— Именно это я и сказал. Боже, как много времени нужно, чтобы до тебя дошло. Отель как раз через улицу — ты даже заблудиться не сможешь.

Существует много типов любви, но только один из них непростителен — фальшивая любовь, открытая для жестокости манипуляций.

Она продолжала смотреть на него. Ресторан пропал, Эмме почудилось, что они одни посреди просторного голого поля, все вокруг тихо, и горизонт во все стороны.

— Ты все-все это подстроил, весь ужин, чтобы разрушить нашу любовь.

— Да ты уже раньше это сделала, — сказал он беззаботно, и взял свой бокал, глядя мимо нее.

Эмма поколебалась, а потом бросилась вдоль скамейки, прежде чем до нее добрался официант, и побежала через зал ресторана, она хрипела, слезы стекали вниз по щекам.

— Мадемуазель! — воззвал метрдотель. — Ваша шуба!

— Это неважно, неважно, неважно. — Она побежала через улицу.

Водители гудели и бранились, пока она пробиралась между машин на другую сторону. Она дрожала в своем тонком платье, и слезы на лице становились льдинками. Она споткнулась, несясь на высоких каблуках, и упала на одно колено, и тут чья-то рука подхватила ее и поставила на ноги. Она подняла глаза и уткнулась взглядом в строгое лицо швейцара.

— Не знаете, когда остановиться, а, юная леди? — поинтересовался он. — Слишком много выпили, а теперь за смертью гоняетесь.

— Да. — Эмма почувствовала, как кружится голова, и неожиданно накатывается сонливость. — Пожалуйста, если бы я могла добраться до своей комнаты…

— Вы остановились в этом отеле? — спросил он недоверчиво.

Она кивнула: — Номер десять… что-то такое. Я не могу вспомнить…

Держа ее за руку, он почти втащил ее в отель, мимо радостно щебетавших в вольере птиц, к регистрационной стойке.

— Спросите у него, — сказал он.

Эмма попыталась сосредоточить взгляд на клерке:

— Эмма Годдар. Я не могу вспомнить номер комнаты…

Клерк нетерпеливо пощелкал пальцами по клавишам компьютера. — Десять двадцать один, — сказал он сухо. В глазах была твердость. — У вас есть ключ?

Они кивнула, затем поняла, что оставила свою сумочку на скамейке:

— Нет. Извините, я… я оставила сумочку в… в ресторане.

Клерк вызвал коридорного и вручил ему ключ:

— Отведите ее наверх.

— Слушай, — сказал швейцар. — Я не думаю, что она пьяна, понимаешь. Я думаю, она больна.

— Отведите наверх, — повторил клерк. Коридорный обхватил Эмму за пояс и повел!

ее к лифту:

— Вам станет легче, когда вы ляжете, — сказал он. Ему уже не в первый раз приходилось такое говорить, и он знал, как придать своему голосу успокаивающие интонации. — Я попрошу прислать чаю.

Эмма тряхнула головой. Ей так хотелось спать, что она едва могла говорить:

— Я просто посплю… Я… в порядке… Спасибо… — Ее голос дошел до продолжительного вздоха, и когда открылись двери лифта, коридорный быстро бросил взгляд назад, в сторону ресторана прямо через улицу, недоумевая, почему никто не пришел с ней, чтобы убедиться, что она держится на ногах, хотя бы до того, как поднимется в свою комнату.

В ресторане Брикс допил коньяк и шагнул к двери.

— Ничего, проспится, — сказал он никому в частности, но метрдотель его услышал.

— Ее шуба, месье, — сказал он.

— А. — О шубе он позабыл. — Конечно. — Сказал он тут же. — Спасибо. — Он оставил десятидолларовую банкноту на стойке гардеробной и вручил двадцатку метрдотелю:

— Извините, что она устроила здесь такую сцену. Она иногда шалеет, вы понимаете — когда им хочется замуж, то они только об этом и могут думать. Даже если другой совсем этого не хочет.

Метрдотель холодно кивнул, и проследил, как Брикс ушел. Его не интересовали проблемы клиентов, если только это не были завсегдатаи, приходившие по нескольку раз в неделю, месяц за месяцем. Этих он выслушивал с достойным интересом. Что касается этой парочки, то как бы ни была хороша юная леди, он ее только презирал, потому что они выпили слишком много и вели себя неприлично.

Он увидел, как один официант, держа что-то в руках, быстро шагнул к нему:

— Сумочка юной леди, — сказал официант. — Она оставила ее на скамейке.

— Я возьму ее. — Вздохнув преувеличенно — только ему приходилось разбираться со всеми этими людьми метрдотель положил ее на полку. Позже, когда у него будет время, придется разузнать ее имя и адрес, чтобы смочь вернуть вещь. Или она сама зайдет за ней. Ему было все равно.

Кретин, думал Брикс, стоя на тротуаре и ожидая остановки потока машин. В следующую минуту он пересек улицу и зашел в отель. Затем подошел к регистрационной стойке.

— Моя подруга вернулась в отель? Эмма Годдар.

— Она в своем номере, — сказал клерк. — Ей кажется… нехорошо.

— Она расстроилась. Вы знаете, когда им хочется замуж, это единственное, о чем они думают. Даже если другому этого не хочется.

Клерк коротко кивнул. Его видение мира было строгим и бескомпромиссным. Он никогда бы не оставил свою девушку, как сделал этот парень, не позволил бы ей шляться пьяной, а самому исчезнуть. Конечно, клерк никогда бы не стал встречаться с девушкой, которая напивается до отупения, но если девушка один раз немного перебрала, и к тому же была несчастлива и плакала, то любой порядочный мужчина должен был остаться с ней, или, по меньшей мере, отвести ее назад в номер. Позор, что мы допускаем таких людей в наш отель, подумал клерк.

— Мой ключ, — сказал Брикс. — Брикс Эйгер, пятнадцать-ноль-десять.

— Доброй ночи, сэр, — сказал клерк, протягивая ему ключ.

Он проследил, как тот дошел до лифта. По крайней мере, парень снимает отдельный номер — большинство из них и этого не делает. В этом на него можно рассчитывать, подумал клерк, но больше ни в чем.

В лифте Брикс заметил что-то о холодной погоде, обратившись к одному из незнакомцев, стоявших рядом.

— Да уж, вы, видимо, чувствительны к холоду, — сказал незнакомец. — Одна шуба на вас, а другую несете про запас.

Впервые Брикс осознал, что несет зимнюю шубу. Он хихикнул.

— Подруга забыла в ресторане. Я передам ее ей завтра. Сегодня она ей не понадобится: она усердно отсыпается после обильного ужина, на котором слишком обильно выпила.

Незнакомец неловко улыбнулся, В Бриксе было что-то вымученное и непростительное, что его встревожило. Он промолчал, как и двое других в лифте.

— Доброй ночи, — добродушно произнес Брикс на пятнадцатом этаже и поспешил в свой номер.

Придется несколько часов смотреть телевизор, подумал он; он был слишком взбудоражен, чтобы спать. Потом, часов в семь утра, он позвонит Эмме, а когда она не ответит, то сообщит клерку или охране, или еще кому-нибудь о неладном. Чем больше людей будет задействовано, тем лучше. Удивительно, как легко было сделать все то, что он сделал — просто, прямо и умно. Никаких сложностей. Это же он, Брикс Эйгер. Умница. Незаменимая правая рука своего отца.

ГЛАВА 18

Дом Квентина был ярко освещен, фонари сияли вдоль булыжного парадного подъезда, с каждой стороны от белой входной двери на крыльце, лампочки у всех окон, горели даже огни на заднем дворе, освещая деревья, громоздившиеся вокруг дома.

— Вечеринка, — пробормотал Алекс, когда они сошли на дорожку. — Или кто-то боится, что за ним подглядят.

Клер видела дом как будто в первый раз. Она посещала дом, наполненный воспоминаниями, но думала только об Эмме, и поэтому, все, что пришло ей в голову при виде особняка, так это каким лоснящимся и самодовольным он выглядит, совершенный дом для — своего хозяина, — который мог перешагнуть через взбудораженные семьи, разрушить взаимоотношения, возможно даже совершить преступления, и при этом оставаться незапятнанным. Он походил на особняк из другого времени, в котором не было такой царственности, гораздо более защищенное от капризов судьбы прибежище, чем её собственный дом. Но мы вовсе не в безопасности. Мы не можем купить то, что сейчас нужно Эмме, мы даже не можем купить время, которое нужно, чтобы найти ее.

— Идите вы, — сказала Джина с заднего сиденья. — Я вам помочь все равно не смогу.

— Надеюсь, мы не пробудем там долго, — сказал Алекс, и они с Клер пошли к парадному входу между низких, квадратно обстриженных кустов, выстроенных в одну линию, как сидящие на корточках часовые. Он позвонил, но именно Клер первой увидел дворецкий, когда открыл дверь.

— Миссис Годдар! — воскликнул он, демонстрируя своим изумлением, что Клер уже совсем вычеркнули из списков возможных гостей Квентина. — Мистер Эйгер не говорил мне… — Он разглядел Алекса, и на лице отразилось смущение: — Я прошу прощения, мы не ждали вас, или… кого-то другого.

— Мы не в гости, мы хотим только поговорить с мистером Эйгером, — сказала Клер. Она отодвинула его, увлекая за собой Алекса. — Он в кабинете?

— Нет, мадам, в своей спальне. Если вы подождете, я скажу ему…

— Все в порядке, я знаю дорогу. — И не смущаясь в этом никакой иронией ситуации, Клер двинулась по знакомому пути через прихожую, мимо высоких ваз с цветами имбиря и лилиями, мимо открытой двери в столовую, где она краем глаза увидела роскошно накрытый стол, а затем вверх по лестнице в спальню Квентина. Дверь была приоткрыта, они с Алексом стали рядом, чтобы постучать.

— Да, — сказал Квентин и открыл дверь. Его лицо окаменело, Клер никогда не видела его настолько захваченным врасплох.

— Извини, что беспокою тебя, — сказала она поспешно, чтобы перебить все, что он мог сказать, и также чтобы скрыть свое смущение: она даже не думала, что будет так сражена воздействием одного его присутствия, теперь, после нескольких недель. — Мы не отнимем много времени, нам нужно поговорить с тобой всего минуту. Мы пытаемся найти Эмму и Брикса. Эмма сказала, что у нее съемки в Нью-Йорке, но мы не знаем, где они остановились сегодня и…

— Не имею ни малейшего понятия, где они. — На нем были брюки от смокинга, рубашка и шелковый халат, который Клер подарила на день рождения. Он перехватил ее взгляд, и его губы ненадолго скривились в гримасе удивления. Затем он посмотрел прямо на Алекса.

— Алекс Джаррелл. — Алекс протянул руку, хотя и понимал, как смешны сейчас формальности, но Квентин руку пожал.

— Романист? — спросил он.

Алекс поднял бровь. Он как-то не предполагал, что мужчина, которого Клер отвергла, мог читать его книги. — Да, — сказал он.

— И когда вы вламываетесь в чужую спальню, то, очевидно, называете это изысканиями для новой книги?

— Это я отнюдь не взял бы в книгу, — бесстрастно сказал Алекс. — Я здесь потому, что Клер попросила меня прийти Квентин обратил свой взгляд на Клер:

— Ты боялась прийти одна?

— Я ничего не боюсь, — сказала Клер, и ее голос почти сорвался. — Я волнуюсь за Эмму, и мы пришли к тебе за помощью…

— Как трогательно: Мне нечего тебе сказать.

Клер сделала несколько нервных шагов через холл к кабинету, смутно осознавая, что ей отчаянно хочется уйти из спальни:

— Мы хотели только спросить тебя…

— Я ничего не знаю о твоей дочери. — Его лицо помрачнело от злобы из-за того, что он был вынужден следовать за ней. И все же Квентин прошел в кабинет. — Я за нее не отвечаю. Позвони секретарше Брикса, она всегда знает его маршрут.

— Я звонила. Она сказала, что это в первый раз, когда она помнит, что он не оставлял…

— Что ж, он забыл. Я поговорю с ним об этом, ему лучше знать.

Он встал рядом с огромным глобусом, который крутился на подставке из орехового дерева, слегка крутанул его и поглядел на вращение. Клер видела его за этим занятием сотню раз, и на какой-то короткий миг она ощутила, что снова с ним. Тут же ей показалось, что она сбилась с пути:

— А если они поехали на съемки, ты можешь завтра позвонить Хейлу.

— Мы звонили ему, — сказал Алекс. Он стоял рядом с Клер, и когда заговорил, то его голос увлек ее прочь от воспоминаний и присутствия Квентина. — Он сказал, что Брикс часто останавливается в доме своего приятеля и что вы, может, знаете его телефонный номер. Квентин пропустил его слова:

— Я же сказал тебе: позвони секретарше Брикса, — сказал он Клер. — Я не слежу за друзьями своего сына и за его маршрутом. Что с тобой, черт возьми, случилось? Они ездили в Нью-Йорк много раз, и они оба взрослые. Я надеялся, что ты оставишь их в покое.

— Этого мы сделать не можем! — воскликнула Клер. — Квентин, пожалуйста, мы должны найти…

— Ну и находите, если хотите. Я вам ничем помочь не могу.

— Вы можете, если дадите Клер докончить предложение, — сказал Алекс. — Вы говорите, что не имеете понятия, кто такой друг Брикса и где он живет? Я не верю, что вы не можете найти его в этой квартире, если вам он внезапно понадобится.

— Да кто вы, черт побери, такой! — разразился Квентин. — Убирайтесь к черту из моего дома. Ну! Вон! Если Клер хочет со мной поговорить, то она может сделать это и сама. Вы к этому отношения не имеете.

— Нет, имеет, — сказала Клер. — Мы оба волнуемся за Эмму. Квентин, помоги нам, пожалуйста!

Квентин взял себя в руки, его голос приобрел прежнее спокойствие:

— Ты сама отбросила право просить у меня помощи.

— Боже правый, отчего ты так уцепился за свою мстительность? — воскликнула она. — Тебе ведь тоже стоит побеспокоиться за Брикса.

Его лицо стало настороженным:

— Что это значит?

— Он может повредить Эмме! А если он это сделает, то…

— Повредить ей? Да о чем ты говоришь, черт побери! — Он может, если разозлится. Боже, это отнимает так много времени… Слушай, мы думаем, что он может разозлиться на нее. Мы не знаем это наверняка, но он может, и, боюсь, если он впадет в ярость, то Эмма окажется в опасности.

— Ни в какой она не в опасности и никогда не была, и ты это знаешь. Ты позволяла ей шляться с ним по всей стране, и слова не говорила, пока мы занимались любовью. Если ты думаешь, что я собираюсь выслушивать здесь твои истеричные…

Алекс выступил вперед и начал что-то говорить, но Клер сжала его руку. Если Квентин был настолько груб, чтобы заговорить о занятиях любовью, то она должна вынести это, Алекс никак в этом помочь не может.

— Он уже сделал нечто раньше, — сказала она. — И ты это знаешь. Этот мальчик в колледже, тот самый, которого парализовало…

Квентин резко дернул головой назад:

— Ничего этого не было. Он уставился на нее, пылая злобой. — Я рассказал тебе эту историю. Все закончено и давно забыто. Брикс был не виноват.

— Лоррэн сказала, что виноват. Она сказала, что он…

— Лоррэн — глупая сучка, которой больше в своей бесполезной жизни нечего делать, как рассказывать всем дикие истории. Я же сказал тебе: не слушай ее.

— Если она ошиблась, тогда не о чем тревожиться, — сказал Алекс. — Мы найдем Эмму в нормальном состоянии. Но теперь мы сказали вам, о чем мы беспокоимся и чего боимся. Скажите, как найти ее.

— А с чего Бриксу бояться? — спросил Квентин. — Или злиться?

— Может, он и не будет, — сказала Клер уклончиво, не желая рассказывать Квентину, что сделала Эмма. — Может быть, все в порядке. Я просто хочу знать, что с Эммой все нормально. Пожалуйста, Квентин, дай нам телефон той квартиры.

— У Брикса есть свои недостатки, — сказал Квентин, спокойно глядя на нее. — И один из них — это слабость к неопытным, зависимым девочкам. Но он не сделает ничего, не будет рисковать, чтобы потерять мое одобрение. Я это знаю. Он ничего ей не сделает. Скажи мне, что могло его напугать до такой степени.

— Я не могу. Я не очень много знаю об этом. Квентин, ради Бога, пожалуйста…

— Что, черт возьми, его так напугало? — зарычал он. — Ты не узнаешь от меня ничего — ничего, пока не скажешь…

— Он думает, что Эмма слышала кое-что о первых тестах ПК-20, — сказал Алекс.

Лицо Квентина сразу вытянулось. На этот раз он уставился прямо на Алекса:

— Как, черт возьми, вы узнали что-то о ПК-20?

— Я ничего не знаю. Я знаю только, что Эмма слышала много разговоров во время съемок в Эйгер Лэбс, и мы беспокоимся, потому что Брккс мог подумать, что она что-то услышала.

— Да нечего было слышать, — Квентин поглядел на Клер. — Слышать нечего! Откуда вы это взяли?

— Мы не знаем, что Эмма могла услышать…

— Это ловушка. Ты и эта женщина, лабораторный техник, ты все это подстроила, да? Я дал ей место, она проработала несколько месяцев, а потом ушла. Она была твоей шпионкой. Или нет?

— Нет, конечно же нет. Я не собиралась ставить тебе никаких ловушек, Квентин, я не засылала Джину как шпионку, Боже мой, как ты додумался до всего этого? — Клер была ошеломлена. Он всегда доминировал, теперь он, казалось, весь сжался, его голос уже не так силен, а выражение лица совсем не так твердо. Он очень встревожен, подумала она, и это заставило ее бояться еще больше, потому что могло значить, что то, что нашла Эмма, было действительно чем-то угрожающим и серьезным.

Она поглядела на часы:

— Не стоит нам болтать, надо найти их. — Но у Квентина лицо заметно сжалось, и она попыталась заставить его ее выслушать. — Все то время, что Джина работала на тебя, она никогда не говорила о своей работе. Но Эмма… Эмма могла услышать… или увидеть… или что-то найти… и оказаться замешанной… — Она запнулась, пытаясь найти способ сказать достаточно, чтобы удовлетворить его и все же не выдать, что именно видела Эмма и сколько они знали.

— Были некие беседы, — сказал Алекс мягко и быстро, словно начал рассказывать сказку, и поведал ее, специально оттеняя правду, чтобы Квентин успокоился и помог им. — О проблемах в первоначальных испытаниях ПК-20. Какой-то Курт давно говорил о них Бриксу, и Эмма услышала все это однажды, когда была у него в кабинете. Вероятно, вы уже решили эти проблемы. Мы об этом ничего не знаем, но раз вы запланировали дату погрузки товара, то, значит, испытания вас удовлетворили. Мы боимся, что Брикс может слишком волноваться за свою ответственность, а слухи о проблемах скомпрометируют успех предприятия или то, как он с ними справился. А поскольку Эмма, кажется, слышала что-то об этих проблемах, он может решить, что она ему угрожает. Нас интересует Эмма, мы должны найти ее, и если у вас есть капля порядочности, вы должны помочь нам, а не затягивать этот мучительный спор. Он только приносит муку Клер и оттягивает то время, когда мы прибудем в Нью-Йорк и выясним тем или иным способом, правы мы или нет.

Квентин нахмурился. Молчание затянулось.

— Если это тот его друг, о котором я думаю, — сказал он наконец, — то он продал свою квартиру пару месяцев назад. Они, вероятно, в отеле. Я не знаю, в каком именно, но Бриксу нравятся «Регенси», «Хелмсли Палас» — и «Интер-Континенталь». Когда ты окажешься там, то можешь передать своей дочери, что отныне у нас будет другая модель, из-за которой не возникнут неприятности.

— Я должна воспользоваться твоим телефоном, — сказала Клер, пошла к столу и начала набирать номер — Квентин отошел, не оглядываясь. Алекс встал рядом с Клер, обвив ее рукой, и стоял так, пока Клер обзванивала все отели в том порядке, в каком Квентин их назвал. Ни Эммы Годдар, ни Брикса Эйгера не было в «Регенси» и «Хелмсли Палас». Но они оба зарегистрировались в отдельных номерах «Интер-Континенталя».

Ни в одной из комнат трубку не брали.

— Пойдем, — сказал Алекс, и они поспешили вниз по лестнице, мимо дворецкого и официантов, готовивших все для вечеринки, к машине Алекса. Они и не заметили Квентина по пути. Больше никакого Квентина, подумала Клер. Больше никакого Квентина и, боже, пожалуйста, никакого Брикса.

— Где они? — спросила Джина.

— В «Интер-Континентале», — сказала Клер и повернулась к Алексу, который уже разворачивал машину. — Где это?

— На пересечении сорок восьмой и Лексингтон авеню. — Он улыбнулся ей. — Это недолго. Они, может быть, еще ужинают и мы только-только застигнем их в отеле. Мы подождем их в фойе, будем сидеть прямо, со строгими лицами, как три богини судьбы, и встретим их взглядами, когда они войдут.

Клер вполне могла себе это представить. Она улыбнулась.

— Они зарегистрировались под именем Брикса? — спросила Джина.

— Они в раздельных номерах, — сказала Клер.

— Что? — Джина наклонилась вперед. — Почему?

— Не знаю. Может быть, они всегда так путешествуют, я никогда не спрашивала.

— Нет. Эмма не говорила. — Джина немного помолчала. — Похоже на то, что он хочет доказать, что он был где-то… — Она резко остановилась. — Я могу и ошибаться. Обо всем этом.

— Надеюсь, что так, — сказал Алекс и увеличил скорость, едва они выехали из Дариена.

Коридорный удерживал Эмму одной рукой, открывая дверь ее номера.

— Ну вот и пришли, — сказал он радостно, и посадил ее на стул, прислонив ее головой к стене. — Хотите, чтобы я помог вам раздеться?

— Нет… все отлично… — пробормотала Эмма. — Кровать.

— О, конечно. Подождите. — Он сел на колени и снял черные туфли на высоких каблуках, его рука задержалась на изящной, в шелковых чулках, холодной как лед ступне Эммы. Его пальцы заскользнули на щиколотку и двинулись вверх по ее длинной стройной ноге.

Эмма что-то пробормотала, и он отдернул руку. Затем обнял ее и перенес со стула на кровать. Посмотрел на ее задравшееся, перекрученное платье, и снова приподнял се, чтобы вытащить стеганное одеяло. Затем укрыл ее, натянув одеяло до подбородка. Ее глаза были закрыты.

С вами все будет в порядке, — сказал он неуверенно. — Вы просто слишком перебрали. — Он отошел от кровати. — Спите спокойно. — Затем он протянул руку, чтобы выключить лампу на ночном столике и увидел пустую бутылочку, почти спрятанную за ней. Он потянулся к ней, а потом передумал. Не мое это дело, решил он. После чего выключил свет и вышел из комнаты, закрыв за собой дверь.

Эмма услышала хлопанье. Кто это? Кто-то вошел? Она ощущала тяжесть одеяла, но было все еще холодно. Все тело ломило. Мамочка, я заболела. В ее голове закружились фрагменты лиц и тел, она увидела улыбку Ханны, но больше от нее — ничего, услышала, как та сказала «овсянка» и «пицца». Как странно, подумала она, с чего это Ханна заговорила об овсянке и пицце? Она увидела ноги Джины, шагающие через сарай Роз к лошадиным стойлам, один-единственный глаз Симоны, зорко следящей за ней, примеряющей новое платье, бесцветную улыбку Хейла Йегера, его лысину, сияющую под съемочными лампами, и ухмылку Тода Толлента, произносящего «хорошо-хорошо». Все они были в голове одновременно, то хищно слетались, то разлетались, разбухали и сжимались, снова набухали, плясали прямо перед ней и вокруг. Она ощутила головокружение от мельтешения! цветов и голосов — все они такие громкие — а потом почувствовала, будто ее подбросили вверх, но сама двинуться не смогла. Она увидела глаза матери, чем-то напуганной. Мамочка, мне так плохо.

— Коньяк, — сказал Брикс; прозвучало так ясно, что она решила, будто он где-то рядом, и вся сжалась, подумав, что сейчас он сделает ей больно. Я люблю тебя, Брикс. Нет, это не так. Я любила тебя когда-то, но Ты все погубил. О, Брикс, зачем ты все погубил?

— Скачки, — произнесла Роз, и Эмма увидела себя на прекрасной лошади, летящей через ферму Роз, но затем вдруг лошадь врезалась в дом, внутрь их чудесного нового дома в Уилтоне, в Ханну, повалила ее — о, Ханна, не умирай — проскочила по Тоби — о, Тоби, прости, прости, только когда же ты вернешься — и ворвалась в спальню Эммы, а потом она упала, и падала, падала в снег и лед, ей было так холодно, она дрожала, она даже слышала, как дрожит и подумала, что все внутри нее, пожалуй, разломается от такой дрожи, она увидела огромный кусок ледника, отломавшийся и летящий в ледяную воду с громоподобным всплеском, и ледяные брызги повисли в голубом небе, как будто весь мир обратился в ледышку, и она почувствовала, как мать коснулась ее лба и услышала ее голос: «Эмма», словно она звала ее.

Я здесь, мама. Здесь я. Я здесь, здесь. Она была маленькой девочкой, такой крохой, что матери пришлось поднять ее, чтобы подсадить на кушетку, она свернулась калачиком у мамы на коленях, пожевывая овсяное печенье и слушая, как мать читает книжку, ее голос как музыка, теплый и прекрасный, и вся сказка кажется правдой. Затем мама поцеловала ее щеку, в лобик и в макушку, прижала крепко к себе, но потом вдруг она перестала видеть и книжку, и саму маму: вокруг была темнота, вся комната стала темной, и она подумала, а как же мама могла читать здесь, во мраке, как она могла что-то видеть, ведь так темно, но мама совсем не читала, потому что ее голос стих, а потом Эмма перестала ощущать ее руки, она больше ничего не могла ощущать, она была совсем одна, и ей было так холодно, холодно глубоко внутри, и повсюду, мерзлота в горле, животе и даже в глазах, стало гак тяжело дышать, дыхание прерывалось, потому что она замерзла и устала, и с каждым вздохом как будто нужно было сдвинуть гору с груди, а потом ее охватил ужас, потому что она поняла, что умирает — я не должна умирать, я ведь только маленькая девочка — но когда она попыталась вздохнуть, то гора сдавила, как будто она уже закопана, глубоко под землей, и все болит, все; ей было холодно, больно и она умирала.

И затем зазвучало что-то громкое, все громче и громче, медленное дребезжание с долгими паузами, и голос Ханны сказал: «Это ты, Эмма, это ты, дышишь, дыши, Эмма, продолжай, не останавливайся». Перед глазами закружились красные, желтые и голубые пятна, такие яркие, что резали, а затем они пропали и снова наступила темнота, и она ощутила, как все глубже и глубже проваливается в холод, и подумала, я ничего не могу сделать, ничего, извини, мама, извини, Ханна, я не могу продолжать, не могу, не могу, а потом увидела глаза матери и услышала ее голос, и мама сказала: «Любовь».

— Номер десять-двадцать один, — сказал клерк. Он с любопытством поглядел на Клер и Алекса, красивую пару, респектабельных, шикарных, и их подругу, стоявшую чуть-чуть в стороне, симпатичную, не красавицу, но настоящую леди. И они пришли за ребенком, который упился до отупления. Он дал им ключ, — коридорный отвел ее наверх.

— Почему? — спросил Алекс.

— Она была не в лучшей форме. Она много выпила.

— Она не пьет, — сказала Клер и они втроем побежали через фойе к лифту и протолкались через остальных, которые ждали. — Она почти не пьет, ей никогда это не нравилось.

— Она выпивала немного, с Бриксом, — сказала Джина. — И она принимала «Хальсион».

— Что? — Алекс повернулся к ней. — Как давно ты это знаешь?

— Сегодня узнала, — сказала Джина, защищаясь. — Она принимает его как снотворное. Она плохо спит.

— Она говорила мне об этом, — сказала Клер. — Но никогда не упоминала…

Двери лифта открылись на десятом этаже. Клер впереди всех помчалась по коридору к «1021» и автоматически дернула за ручку двери.

— Позволь, — сказал Алекс. Он постучал раз, громко, а затем отпер дверь. В комнате было темно и тихо, и единственным звуком был ужасный, медленный скрип. Джина нашла выключатель и зажглась напольная лампа рядом с кроватью, осветив бледным конусом света Эмму.

Она лежала в центре кровати, укрытая до подбородка, бледная, с бескровным лицом. Скрип исходил из ее открытого рта — долгие мучительные вдохи перемежались с мертвой тишиной. Клер с криком бросилась на кровать, и обхватила Эмму, одеяло и подушку руками.

— Эмма, мы здесь. Эмма, Эмма, мы здесь, мы любим тебя, пожалуйста, открой глаза, пожалуйста, Эмма, о Боже, Эмма, пожалуйста, пожалуйста, мы тебя любим…

Джина села по другую сторону от Эммы. Она нашла под одеялом ее руку и стала растирать: какая она холодная. Боже мой, какая она холодная.

Алекс бросился к телефону:

— Нам нужна скорая. У нас очень больная девушка в десять-двадцать один. Немедленно! — Повесив трубку, он заметил пузырек между лампой и радиоприемником. Он взял его. Пузырек был выписан на имя Эммы, на нем была этикетка «Хальсион», и он был пуст.

— Эмма, — молила Клер, — ты должна меня услышать. Открой глаза или просто кивни… Пожалуйста, Эмма, пожалуйста, очнись.

— Может быть, если ее похлопать по щекам… — сказала Джина.

— Я не могу, — произнесла Клер, прижимаясь к лицу дочери. — Я не могу.

Алекс склонился над кроватью:

— Не думаю, что это поможет.

Скорой помощи потребовалось на дорогу всего несколько минут, и потом фельдшеры занялись девушкой, не обращая внимания на Клер, Алекса и Джину.

— Вам следует взять вот это, — сказал Алекс одному из них, показывая пустой пузырек. — Если узнать, что она приняла…

— Верно, — сказал фельдшер. — Спасибо. Эти чертовы ребята, — пробормотал он себе под нос.

— Я поеду с Эммой, — сказала Клер и пошла рядом с носилками, сжимая безжизненную руку дочери. Врач с другой стороны нес на весу бутыль, от которой тянулась трубочка к вене на тыльной стороне другой руки Эммы; кислородная маска закрывала ее рот и нос.

— Какая больница? — спросила Джина у врача.

— Рузвельта. — Он регулировал протекание из бутылочки в вену.

— Мы встретимся там, — сказал Алекс Клер. Он поцеловал ее в лоб и крепко обнял за плечи, и держал, пока они спускались на заднем лифте и шли по пустому коридору к черному входу. Потом он сжал ее ненадолго еще крепче: — Здесь так много любви, и если она подействует…

Клер кивнула:

— Я знаю. Я знаю, что это так. Спасибо тебе.

Она плакала. Потом она тронула Алекса за руку и зашагала сбоку от Эммы, пытаясь удерживать ее голову от тряски, и выйдя через заднюю дверь, во двор, они сели в машину скорой помощи.

Ровно в семь утра Брикс набрал номер телефона Эмминой комнаты. Он подождал дюжину гудков, а потом, уже тревожным и взволнованным голосом, сказал, позвонив вниз:

— Это Брикс Эйгер, комната пятнадцать — ноль — девять. Я беспокоюсь о своей подруге, Эмме Годдар, комната десять-двадцать один: она не берет трубку, и я боюсь, что она заболела. Я думаю, что кто-нибудь должен подняться туда и выяснить, в чем дело.

— Она не в отеле, мистер Эйгер. Она…

— Что? Конечно она здесь, идиот, она не могла бы… — Он запнулся. — Она была не в состоянии идти куда-то прошлой ночью, вот почему я беспокоюсь о ней.

— Ее увезли в больницу, скорая, ей действительно было очень плохо. Приехали ее родители — счастье, что они подоспели вовремя.

Брикс осел и окаменел на стуле. Скорая. Больница. Ее родители. Что это такое, черт возьми? У нее только мать, откуда взялись родители? И почему они ее искали? Откуда они знали, где ее искать?

— Мистер Эйгер? — сказал помощник управляющего.

Скорая помощь. Больница. Брикс вырвался из оцепенения:

— С ней все в порядке? Я хочу сказать, она жива?

— Мы не знаем, мистер Эйгер. Ее отвезли в больницу Рузвельта.

Внезапно Брикса охватила волна страха, он просто тонул в нем. Что-то произошло, а он не знал, что или кто этому был виной, и даже где это произошло, и чем закончится. Все, казалось, вышло из-под его контроля. Прошлой ночью все было по плану, он был в курсе всего, он всем управлял. Теперь он ничего не понимал, он даже не знал, как что-нибудь выяснить, чтобы он смог представить, что делать дальше.

Больница. Там прокачивают желудок — они обнаружат, что она приняла чрезмерную дозу «Хальсиона». Но это нормально, это-то было запланировано с самого начала, вот зачем он оставил пустой пузырек рядом с кроватью. Они подумают, что она пыталась убить себя. Он останется в стороне.

Помощник управляющего спрашивал у него что-то. Брикс положил трубку. Он останется в стороне, если только Эмма не выживет. Она-то знает, что никакого «Хальсиона» этой ночью не принимала. Если она вспомнит. И если ей кто-нибудь поверит.

Ее мать поверит.

И его отец поверит ей. А если так, то он поймет, что Брикс влип. Опять.

Он почувствовал боль в животе и согнулся, уткнув голову в руки. Все было так ясно этой ночью, так легко и просто. Она такая простофиля — он всегда знал, как добиться от нее нужной реакции. Она называла это любовью, но он знал, что это была слабость. Его отец не влюблялся и Брикс тоже — таким способом они контролировали события.

Я должен позвонить ему, подумал Брикс. Но, может быть, и нет. Нет, пока он сам не узнает. Если Эмма умрет, то. ничего говорить и не потребуется, он позаботился о ней, прежде чем она выболтала что-нибудь — все проблемы тогда решены. Он подумал: когда они ее нашли? Что «Хальсион» действует на организм очень быстро, он знал, но абсолютно уверен не был. И спросить не у кого. Он не мог позвонить в больницу, не мог пойти туда и встретиться лицом к лицу с ее матерью и еще кем-то, он не мог спросить какого-нибудь врача о «Хальсионе», потому что это не забылось бы.

Он не мог ничего сделать, ему оставалось лишь уехать домой и ждать.

Нет, подумал он. У моей девушки сегодня съемки, а она заболела. Я должен позвонить Хейлу и сказать, что она не придет.

Но он может спросить, как она, и тогда мне придется сказать, что я не знаю.

Он спросит, где она, и если я скажу, что в больнице, то он спросит, там ли я с ней, и придется сказать, что нет.

И он может пожелать навестить ее в больнице.

А если она не умерла, то он позвонит отцу и расскажет ему… что-нибудь. Расскажет, что он старался, что все так отлично выдумал, но что-то случилось, и он влип. Опять.

Черт побери! Дрожа от испуга, он нащупал кодовый замок на своем портфеле и, открыв его, достал совершенно невинную на вид коробочку, в которой был кокаин.

— Надо подумать об этом, — пробормотал он посреди молчаливой комнаты и вдохнул порошок, глубоко и быстро. Затем он развалился на стуле, бездумно уставившись на окно. Прошло несколько минут. Если она не умерла, то он должен позвонить отцу и сказать ему… что-нибудь.

— Боже! — выпалил он и вскочил, дико озирая комнату, как зверь в поисках убежища. Кокаин не помог, ничего не изменилось. Этого не хватило, подумал он, я должен уже разбираться, сколько нужно порошка… Он высыпал кокаин и снова склонился над столом и вдохнул носом, ощущая щекотание в горле. Теперь он сможет все обдумать, все рассчитать.

Сказать ему, что влип. Снова.

Издав какой-то вой, Брикс сгорбился над столом. Ничего не помогало. Голова гудела, но он все еще не знал, что делать. Ехать домой. Он не может. Все что он может, это сидеть и ждать, а в ожидании он не был силен. Раньше в таких случаях, как тогда в колледже, он звонил отцу, но теперь он этого не может до тех пор, пока не узнает, что же случилось. Но звонить некому, и делать ничего нельзя. Все еще сгорбленный, он зашагал по комнате. Ничего, никому, ничего, никому.

Он не выдержит этого. Он должен двигаться, должен мыслить. Он схватил свою куртку и выбежал из комнаты. Прогуляюсь, решил он. Может быть, выпью чашечку кофе. О… не забыть это. Он схватил коробочку с кокаином и засунул ее во внутренний карман куртки. Чуть-чуть еще порошка, немного времени, и я что-нибудь придумаю. Все исправится, очень скоро я узнаю, что делать, и все будет в порядке.

— Кофе, — сказала Джина и поставила дымящиеся чашки перед Клер и Алексом. — И пончики. Может быть, не самый лучший вариант, но мне кажется, нам надо поесть.

— Ты позвонила Ханне? — спросила Клер.

— Она выехала. — Джина села напротив них и стала дуть на кофе, невидяще глядя на стопку светских журнальчиков, ни к одному из которых они не притрагивались. Было семь пятнадцать утра, и за дверью комнаты ожидания больницы шла суматоха: менялись бригады фельдшеров, прибывали врачи на свои обходы. Все целеустремленно сновали по белым коридорам, у всех были задачи и расписание и какие-то дела. Все, кроме людей в комнате ожидания, несколько группок, члены которых были слишком погружены в свои собственные страхи, чтобы беседовать с кем-то еще. По одну сторону на кожаной синей кушетке сидели Алекс, Клер и Джина, так же, как они просидели всю ночь, исключая короткие вылазки к реанимационному отделению, в попытках узнать что-нибудь об Эмме. Хоть что-нибудь. Но никаких новостей не было.

— Делаем что можем, — каждый раз говорили медсестры — это произносилось вежливо, но рассеянно: они думали о своих пациентах, а Клер, Алекс или Джина, любой, кто приходил, возвращались ни с чем в комнату ожидания с мягким синим ковром и голубыми стенами, и телевизором, который никто не включал, и журналами, которых никто не читал, и филодендроном в углу с похожими на Сердечко листьями.

— Зачем ей было это делать? — спросила Джина, в который уже раз за ночь. — Почему она захотела убить себя?

— Она этого не делала, — сказала Клер снова — от этого она не отступала тоже всю ночь. — Я не верю, что Эмма могла захотеть убить себя. Она очень любила жизнь. Это был несчастный случай, она что-то приняла, и была плохая реакция. Она скажет это, когда… когда придет в себя.

— Кто прописал «Хальсион»? — спросил Алекс у Джины.

— Какой-то доктор — знакомый Брикса.

— Ты помнишь его имя? Черт, мне надо было прочесть этикетку перед тем как я отдал пузырек фельдшеру.

— Она упоминала имя, но я не думаю, что смогу…

Джина нахмурилась. — Какое-то необычное, то ли Араб… Сарацен! — сказала она триумфально. — Я думаю, он из Гринвича.

— Я скоро вернусь, — сказал Алекс и направился в коридор к платному телефону. Он был так напряжен, что у него одеревенели ноги и заболело в затылке. Его захватило страдание Клер, казавшееся ему худшим из всех страданий, потому что с ним ничего нельзя было поделать. Это было не похоже на муку, которую он испытал, когда умерла его жена; он тогда знал, что это нужно принять, жить с этим, и как-то все пройдет. Но сейчас не было ничего, что они могли бы принять, они могли только молиться и ждать, и поддерживать друг друга все эти часы.

Но подняв трубку телефона, рассеянно поглядев на медсестер в их палате, занятых работой по больнице, Алекс понял, что сделав страдание Клер своим собственным, он наконец совершил последний шаг, взломав этот кокон потери, злобы и одиночества, из-за которого он ощущал себя отрезанным от всех столь долгое время, он стал вовлеченным в другие жизни, другие страхи, другие виды боли. Он научился любить, значит, научился жить снова.

Теперь он сможет писать. Он больше не боялся тех чувств, которые могли вырваться из него при творении, и теперь мог творить свободно. И потому что он больше не боялся чувствовать любовь, боль и страх, он мог теперь снова быть любовником и мужем для Клер, и настоящим отцом для Дэвида. И для Эммы, подумал он, а по, том взмолился: пожалуйста, Боже, Боже, позволь Эмме жить. Дай этой новой семье шанс на любовь и благополучие.

Между тем, ему надо что-то сделать с этим напряжением внутри, и он сделал то, что делал всегда, когда его охватывала боль — он начал расследование. Стал выслеживать доктора Сарацена, позвонив сначала ему домой, потом в его приемный кабинет, и наконец, в Гринвичскую больницу, где оператор позвал его по имени. И через несколько секунд доктор Сарацен откликнулся.

Алекс попытался вместить все в несколько предложений:

— Меня зовут Алекс Джаррелл, я друг матери одной из ваших пациенток, Эммы Годдар. Я сейчас с ней, она в больнице Рузвельта в Нью-Йорке, она приняла чрезмерную дозу «Хальсиона»…

— Чрезмерную дозу! — воскликнул врач. — Не могу поверить… как она?

— Мы еще не знаем. Она без сознания. Мы пытаемся выяснить, откуда она взяла лекарство. Мы знаем, что она была у вас.

— Да, была, пару месяцев назад, я думаю. Но я не прописываю больше полудюжины таблеток — насколько я помню, она была перевозбуждена и я хотел посмотреть, как она будет реагировать на это средство.

— Мы нашли пустой пузырек. На этикетке было указано десять таблеток.

Доктор помолчал:

— Может быть, она сказала, что уезжает куда-то и не сможет прийти за еще одним рецептом — у меня много пациентов, которые путешествуют. Я уверен, рецепт, по которому нельзя получить что это был вторично.

— Так и было. А могут десять таблеток плюс алкоголь быть опасны для жизни?

— Вероятно, она не приняла все десять. Я же говорил вам, что она была у меня пару месяцев назад. Вероятно, хоть несколько она использовала раньше.

— Хорошо, а пять, таблеток опасны? Или семь?

— Не думаю. И я не знаю, сколько она выпила алкоголя. Она говорила мне, что почти не пьет.

— А могла она получить рецепт где-то еще?

— Она могла побывать у десяти докторов в десяти городах — я бы про это ничего не узнал. Но от меня она другого рецепта не получала.

— Спасибо…

— Вы не дадите мне знать, как она? Она мне очень понравилась. Она была такая милая девушка.

Она и сейчас милая девушка.

— Я дам вам знать, — сказал Алекс и вернулся в комнату ожидания.

— Она ходила к каким-нибудь другим врачам, о которых ты знаешь? — спросил он у Джины. Та покачала головой. — Клер? У тебя должен быть личный врач.

— Пола Брауер, — сказала Клер. — Она в Дэнбери. Алекс снова пошел к телефону и позвонил доктору Брауеру.

— Боже мой, бедняжка Эмма, — сказала она, когда он сообщил ей, по какому поводу звонит. — Но почему… Что они говорят, какие у нее шансы?

— Они ничего не говорят. Мы не знаем, сколько это продлится.

— Но на Эмму не похоже подобное. Она не трус, наоборот, она очень упрямая молодая женщина. Я знаю ее много лет и не верю, что она сама приняла что-либо. Вы уверены, что это не что-нибудь другое?

— Здешние врачи, кажется, в этом уверены. И мы нашли пустую бутылочку от таблеток. Вы выписывали ей «Хальсион»?

— Совершенно точно — нет. Я не люблю наркотические лекарства и ни за что не прописала бы такое девушке-подростку. Если Эмма была перевозбуждена (а я не знаю, так ли это), то существует множество более мягких лекарств. Вы нашли пузырек? И кто был врач?

— Роберт Сарацен, Из Гринвича.

— Я не знаю его. — Она помолчала.

— Не знаю, почему Эмма пошла к другому врачу. Зачем ей это понадобилось? Она здоровая, полная сил девушка, она не ипохондрик, и никогда не любила бегать по врачам. Вероятно, что у нее возникли какие-нибудь ужасные проблемы, о которых я не знала, но даже если и так, я не могу себе представить, чтобы она пыталась убить себя. Бедная Клер, она должно быть чувствует себя как в аду. Скажите ей, пусть позвонит в любое время, если она захочет, чтобы я была в Нью-Йорке, я приеду. И скажите, что я считаю это несчастным случаем, я бы не стала говорить здесь о самоубийстве.

Или что-то другое, подумал Алекс. Это не было самоубийством и в то же время не несчастный случай — у нас нет никаких примет несчастного случая. И тогда остается убийство.

Он начал думать об этом, еще когда они ехали из Дариена в Нью-Йорк. Они отправились ее искать, потому что думали, что она в опасности, и опасность, которой они боялись, исходила не от нее самой, а от кого-то другого. Его сбил с толку вид, в котором они ее нашли: одну, платье задралось, как будто она заползла на кровать и натянула на себя одеяло, и пустой пузырек на ночном столике рядом с изголовьем. Но, конечно, все это могло быть подстроено. Это же первая мысль, которая должна прийти в голову писателя.

И он вспомнил ее туфли, поставленные ровненько рядом со стулом у кровати. Если она была слишком больна, чтобы тревожиться о смявшемся платье, то почему она побеспокоилась о туфлях?

И где ее сумочка?

Алекс представил себе ее номер. По-прежнему стоя у платного телефона в коридоре больницы, он увидел стул и под ним черные туфли с высокими каблуками. Гардероб с чем-то на полке, блузка, подумал он, аккуратно сложенная. Стол с пустой банкой грейпфрутового сока, который Эмма могла взять в баре своего номера. Ночной столик с лампой и выпуском журнала «Мирабелла». Другой ночной столик с телефоном, лампой, радиоприемником и пустой бутылочкой из-под таблеток. Кровать, стеганое одеяло, натянутое до подбородка.

Он быстро заглянул в ванную, чтобы узнать, не было ли там других лекарственных пузырьков. Но там не было ничего, кроме косметики, расставленной ровными рядами на мраморном туалетном столике.

Он позвонил в отель:

— Это Алекс Джаррелл, я был с матерью Эммы Годдар прошлой ночью, когда ее увезли в больницу. Кто-нибудь находил сумочку мисс Годдар в ее комнате?

— Вот этого я не знаю, мистер Джаррелл. Если вы подождете, я спрошу у горничной. — Через какое-то время клерк вернулся к телефону. — Сумочки не было Чемодан мисс Годдар упакован и мы храним его в приемном столе.

Алекс остался около телефона. Он достал карандаш из кармана и взял его, как будто собрался писать. Я забыл о коридорном — он отвел ее в номер. Вероятно он же и снял с нее туфли. Но почему? Где был Брикс?

Он подошел к двери в комнату ожидания:

— Я собираюсь наружу. Вернусь примерно через час. Клер подняла глаза. Веки были тяжелыми, лицо искажено.

— Куда ты?

— Я хочу выяснить, где они ужинали. И кстати, мне может понадобиться фотография Эммы.

— У меня есть, — сказала Джина и вынула свой бумажник. — Ой, постойте. Держу пари, что есть и получше, по крайней мере, больше. — Она порылась в журналах на столе, вытащила декабрьский номер «Вог» и листала его до тех пор, пока не наткнулась на рекламу «Эйгер» в целую страницу. — Как эта?

— Отлично. Спасибо, Джина. Вам ничего не нужно? Я могу принести, раз уж я выхожу.

— Нет, — сказала Клер. — Только возвращайся.

— Я всегда возвращаюсь. — Легкая улыбка едва коснулась ее губ, и он пошел по коридору, по которому они проходили этой ночью. Ночной портье ушел домой, но дежурный клерк нашел его телефонный номер и набрал для Алекса.

— Извините, что беспокою вас, — сказал Алекс, — но я пытаюсь выяснить, что случилось с мисс Годдар прошлой ночью. Когда она появилась в отеле, она вышла из такси?

— Не думаю, — сказал клерк. — Швейцар сказал мне, что она упала на тротуар перед отелем, и он подумал, что она бежала через улицу. Он не был уверен, но ему так показалось.

Алекс встал перед отелем и поглядел через улицу. Направо была итальянская траттория, налево японский ресторан, французский ресторан прямо напротив, и два других вниз по улице. В самом отеле было три ресторана, но их он исключил, так как швейцар встретил Эмму снаружи.

Он начал с японского ресторана. Дверь была открыта, и он зашел и, прервав приготовления к ленчу, показал фото Эммы хозяину и девушке в гардеробе. Когда они покачали головами, он отправился в итальянскую тратторию, а затем прошел квартал по направлению к отелю и перешел улицу как раз перед французским рестораном.

Хозяин был в своем кабинете.

— Днем здесь будет метрдотель, — сказал он Алексу. — Он говорил мне что-то о том, что случилось. — Он взглянул на фото Эммы. — Достаточно близко к его описанию, полагаю. — Он открыл ящичек стола и вынул маленькую, расшитую бисером сумочку. — Официант сказал, что она оставила ее на скамейке. Здесь не было никаких документов и нам некуда было звонить.

— Она была не одна, — сказал Алекс, расслышав нотку неодобрения в голосе владельца ресторана.

— Это не наша работа — одобрять или не одобрять наших клиентов. Молодой человек позволил девушке уйти одной и, как мне сказали, сделал совершенно неприличное замечание, что она расстроилась, потому что хотела выйти за него замуж, а он не хотел на ней жениться.

— Он сказал так, что это услышали другие?

— Да. Метрдотель и девушка в гардеробе.

— Юная леди сейчас в больнице, — сказал Алекс и тут же увидел, как глаза хозяина наполнились тревогой. — Не из-за ужина, я уверен: она приняла или ей дали опасную дозу легального наркотического средства. Я пытаюсь выяснить, что случилось во время ужина.

— Я думаю, да. Это важно? Я могу позвонить официанту, который занимался их столом, если вы хотите.

— Это важно. Буду вам признателен.

Официант говорил так, словно его только что разбудили:

— Она была очень милая, юная леди, но такая несчастная. Она дважды уходила из-за стола; один раз я был рядом и помог ей, и она спустилась в дамскую комнату, во второй раз она вышла прежде, чем я смог ей помочь, и на этот раз она ушла из ресторана.

— Они закончили ужин?

— Он — да, месье, юная леди едва поела. — А что они пили?

— А, это я помню. «Грейвз», «Кот-дю-Рон», «Шато'Иквем» и потом коньяк.

— Целые бутылки или половинки?

— Целые, месье.

— Многовато для двоих.

— В самом деле, месье. Юная леди, кажется, пила умеренно. Кроме коньяка.

— Что это значит?

— Это было после того, как она вернулась из дамской комнаты. Коньяк я уже принес, и она выпила его залпом… Как… ну не знаю… как на спор. С трудом.

— Вы, кажется, приглядывали за ними.

— За юной леди, месье. Она была так счастлива вначале, понимаете, а потом вдруг так несчастлива.

— Они ссорились?

— Думаю, да. — Он помолчал. — Я думаю, молодой человек хотел ссоры] и так получилось.

— А из-за чего?

— Увы, месье, меня срочно отозвали и я был недостаточно близко к ним, чтобы слышать. Вот почему юная леди вышла из-за стола без моей помощи.

— Спасибо. — Алекс повернулся к владельцу. — Могу я позвонить метрдотелю?

Хозяин пристально посмотрел на него.

— Вы как будто проводите полицейское расследование.

— Я задаю вопросы потому что не знаю, что случилось, а юная леди очень больна. Но определенно могу сказать, что ни вы, ни ваш ресторан здесь ни при чем.

Спустя минуту владелец кивнул и набрал другой номер. Потом он снова передал трубку Алексу:

— Мне сказали, что юная леди, которая прошлой ночью выбежала из ресторана, произнесла, что ее шуба — это неважно, — сказал Алекс.

— Именно так, месье.

— Она сказала что-нибудь еще?

— Нет, месье. Она бросилась к двери, прежде чем я смог помочь ей, и убежала.

— А затем ушел ее спутник. Когда это было?

— Примерно через десять минут, месье.

— И он что-то сказал про замужество?

— Он сделал совершенно неподобающее замечание, месье.

— А потом?

— Взял ее шубу, после того как я ему напомнил о ней, оделся и ушел.

— Он был весел?

— Не имею понятия.

— Что ж, тогда расстроен? Если они ссорились, как сказал официант, то он мог быть расстроенным.

— Он не выглядел огорченным, месье. Если бы я хотел описать его одним словом, то сказал бы, что он казался удовлетворенным.

— Удовлетворенным, — повторил Алекс. — Удовлетворенным, — произнес он еще раз, покидая кабинет хозяина. Он опять пересек улицу, вошел в фойе отеля и направился к платному телефону. Он запомнил номер ночного клерка, когда его набирал при нем дневной портье.

— Извините, что беспокою вас еще раз, — начал он.

— Эй, приятель, я же спал, — сказал клерк сердито. — Я работаю по ночам, а днем сплю.

— Извините, я не стал бы звонить, если бы это не было так важно. У меня всего несколько вопросов. Пожалуйста.

— Ладно, какого черта, все равно уже разбудили. Давайте.

— Мистер Эйгер сказал что-нибудь, когда вернулся этой ночью? Он спрашивал о мисс Годдар?

— Да, он сказал, что она огорчена, потому что хотела за него замуж, а ему этого не хотелось. Что-то в этом роде.

— Он сказал вам это? Нечто настолько личное?

— Люди иногда так поступают.

— Но он должен был остаться с мисс Годдар, — сказал Алекс, проверяя.

— Да, должен был! — взорвался клерк. — Нельзя оставлять молодую женщину одну в центре Нью-Йорка!

— Верно. Спасибо за вашу помощь. — Алекс подошел к регистрационной стойке. — Я возьму чемодан мисс Годдар, если можно.

— Да, сэр. Вы должны расписаться за него.

Выйдя с чемоданом в руках, он остановил такси. И всю дорогу к больнице повторял слово «удовлетворенный».

К тому времени, что он вернулся в комнату ожидания, Ханна уже приехала, она держала Клер за руку и качала головой, вперед-назад, вперед-назад, остановиться она не могла.

— Опять в больнице. Опять ребенок. Я должна была что-то сделать, я знаю, что такое опасность, я знаю, что такое потеря. Я благодушничала, думала, что все так хорошо… так много денег… дом… семья… но я ошиблась, ничего не бывает совершенно хорошо. Я упустила Эмму, я должна была сказать ей что-то еще, что-то сделать ей в помощь.

— Мы все пытались, мы не забросили ее, — сказала Джина. — Глупо сидеть здесь и клясть себя, все и так ужасно. — Она поглядела на подошедшего Алекса. — Ну, что?

— Они поссорились за ужином, и Эмма ушла одна. — Он сел рядом с Клер и взял ее за руку. — Мы должны считать возможным, что Брикс как-то достал ей еще «Хальсиона» и сделал так, что она приняла его гораздо больше, чем делала это сама по себе. Пола Брауер с тобой согласна, она говорит, что идея о самоубийстве противоречит всему, что она знает об Эмме.

Ханна уставилась на него:

— Ты хочешь сказать, что он пытался убить ее? Клер издала протяжный стон:

— Я отпустила ее с ним, я не так твердо пыталась ее остановить.

— Ты сделала все, что могла, — сказал Алекс. — Любая мать, которую я знаю, сказала бы то же самое: «Я должна была что-то сделать», «Я должна была быть мудрее», «Я должна была быть старше», — но их дети все равно норовят сбежать и делать все по-своему. Ты знаешь это, Клер, ты не могла удержать ее дома под замком. Да ты и не хотела — как бы она тогда нашла свой собственный путь? Ты такая же, как и все родители — приходит время, когда все, что ты можешь делать, это быть рядом, когда в тебе нуждается твой ребенок, и надеяться на лучшее.

— Но чужие дети не кончают комой, — сказала Клер. — Это был не просто подростковый бунт, а опасная связь, и я должна была что-то с этим сделать.

— Ты не знала, что она опасна.

— Я знала, что он сделал в колледже.

— Ты слышала историю, которую Квентин отвергал, и у тебя не было ничего, что могло помочь выбрать между двумя версиями. Кстати, это случилось два года назад, а сейчас он уже самостоятельный человек — вице-президент компании своего отца. Многие матери бы только радовались.

Клер вздрогнула. Она резко встала и пошла к комнате медсестер рядом с блоком интенсивной терапии, а затем так же внезапно вернулась.

— Ничего. G ней так же. Чем больше это длится, тем опасней. — Она застыла на месте, глядя за окно. — Она была так счастлива еще несколько месяцев назад. У нас были все эти деньги, и она была так взволнована: она любила свою красную машину и даже поверить не могла, когда я ей сказала, что это — ее, и потом мы пошли к Симоне… Боже правый, кажется, это все было целую жизнь назад. Мы покупали подарки для друзей и друг для друга, мы купили дом, мы покупали и покупали, как дети в магазине игрушек. Мы думали, что весь мир для нас широко открыт, и мы можем делать все, что захотим, могли иметь все, и как будто у нас все стало прекрасным навеки.

Они молчали. В коридоре звали какого-то врача, медсестра давала инструкции больничному добровольцу, мимо комнаты ожидания провозили тележки, проходили студенты, идущие на обход за врачом, звенел телефон в комнате сестер.

— Что со мной случилось? — вопросила Клер, обращаясь почти к одной себе. — Почему я забыла все те очевидные вещи, что люди говорят о деньгах? Ведь это так избито. На деньги нельзя купить счастье. Все так говорят, интересно, сколь многие действительно в это верят. Я не верила. Думала, что верю, а оказалось что нет.

— Да как ты, могла? — спросила Джина, когда ты едва доживала от оплаты по одному счету до другого?

— О деньгах ясно думать сложно, — сказала Ханна. — Это не была твоя вина. — Она взглянула на Алекса, молчаливо прося у него поддержки.

— Большинство людей с трудом думают о деньгах разумно, — сказал он. Он понимал, что Клер слушает, несмотря на то, что большая часть ее внимания была прикована к коридору, в конце которого лежала Эмма. — Деньги и власть. Я полагаю, потому, что они кажутся такими простыми понятиями, но на самом-то деле они сложны. И скользки: чем больше ты о них думаешь, тем больше меняются твои идеи о них, и так до тех пор, пока ты не начинаешь видеть весь мир только через деньги и власть, а не через людей. Многих ты знаешь, кто думает, что у них достаточно денег? Я встречал людей, у которых были сотни миллионов, но они продолжали наращивать свое богатство, даже когда для этого приходилось губить людей, целые компании или землю. Они просто ослепли.

— Я тоже была слепа, — сказала Клер тихо.

— Да, никто не может остаться нормально зрячим, когда на него с неба сваливается куча денег. Нет ничего более холодного и грубого, чем деньги, но они умеют петь, как сирены, привораживая людей.

— Как Мидаса, — сказала Джина. — Как только он получил силу превращать вещи в золото, то остановиться уже не мог — он обращал все, что видел. И в конце он преобразил в золото свою собственную дочь, и это убило… Ой, Боже! — Она закрыла лицо руками. — Прости, Клер, я выдумываю всякую чушь.

— Миссис Годдар, вы не пройдете со мной? — В дверях комнаты ожидания стояла сестра.

Они все вскочили на ноги:

— Что? — спросила Клер, инстинктивно затыкая уши, как ребенок, не желающий знать дурные вести.

— Она не умерла, — сказал Алекс уверенно, как будто произнесением мог сделать это реальностью.

— Нет, — откликнулась сестра. — Кажется, она выходит из комы, и может позвать мать. Если вы пойдете со мной, миссис Годдар…

Клер сделала неуверенный шаг, и Алекс вытянул руку, чтобы ее поддержать:

— Ты хочешь, чтобы я тоже пошел?

— Только миссис Годдар, — заявила сестра.

— Ну, теперь она поправится, — сказала ей Джина, проверяя, осмелится ли та отрицать.

— Этого мы не знаем, — мягко сказала сестра, — но начало хорошее.

— Давай же, иди, — сказала Ханна Клер. — Мы будем здесь. Мы будем ждать сколько понадобится. Иди к своей дочери и помоги ей выжить.

ГЛАВА 19

Кровать Эммы находилась в самом углу большой палаты, ярко освещенной флуоресцентными лампами и заполненной всяческими приборами: тут были металлические коробочки, пластиковые трубки и провода, мониторы с заостренными пиками или волнами на экранах. Узкая кровать со всех сторон была ограничена низенькими бортами-решетками, как детская люлька. Эмму частично скрывала занавеска. Ее глаза были закрыты, руки сложены на груди, от пластикового мешка, подвешенного на хромовом крюке рядом с кроватью тянулась к ее руке трубка, она дышала кислородом из маленького пластикового аппаратика, закрепленного на носу. Кожа была бледной, как пергамент, вообще единственным цветом в палате было рыжее золото ее волос, разбросанных по подушке. Все остальное было белое и хромовое, стерильное и холодное, строго функциональное, пахнущее антисептикой.

Клер села на пластмассовый стул рядом с кроватью, спиной к комнате. Она взяла Эммину руку и начала нежно ее поглаживать, как она делала всегда, когда Эмма заболевала.

— С тобой все будет хорошо, — сказала она тихо. — Ты поправишься. Ты снова будешь здорова и счастлива, и мы будем веселиться снова… Слова застряли в горле, и она быстро вздохнула.

Для нее весь мир был в Эмме: она не могла вынести мысли о нем без дочери. Они были так близки, многие годы их жизни просто сливались в одну, и Клер думала об Эмме как о самой себе, как о второй своей душе, которую она охотно передала дочери. Она, вторая душа, ликовала, когда видела какой женщиной стала Эмма. Если Эмма умрет, Клер знала, что она останется только частью личности, и никогда — целой, никогда снова не сможет увидеть мир как место собрания чудесных возможностей. Она не сумеет разглядеть никаких чудес со смертью Эммы, произойдет затмение, которое скроет всякий свет, и все в мире потеряет смысл.

Она не могла вынести мысли об этом. Ей хотелось закричать от собственного бессилия, она хотела выкрикнуть имя Эммы, схватить ее за плечи, трясти до тех пор, пока она не ответит. Но она продолжала тихо сидеть, глядеть на дочь, и глаза жгли слезы, которые она сдерживала изо всех сил, потому что решила, что когда Эмма откроет глаза, то увидит свою мать уверенной и улыбающейся, абсолютно уверенной в своей любви и способности помочь Эмме поправиться, помочь забыть прошлое.

Зачем ей это было нужно? Почему она хотела убить себя?

Нет, она не хотела, нет, нет. Слова неслись по рассудку Клер за всеми теми, которые она произносила вслух для Эммы. Она не стала бы пытаться убить себя. Случилось что-то другое. Она нам расскажет, что это было. Скоро. Когда очнется.

Когда очнется.

— Эмма, послушай меня, — сказала Клер настойчиво. — Слушай. Ты проснешься. Ты поправишься, и мы вместе сделаем кучу чудесных вещей, у меня столько идей о том, чем мы с тобой сможем заняться…

Она остановилась, сдержав дыхание. Она почувствовала, как рука Эммы шевельнулась в ее.

— Эмма? — Она подождала, едва дыша, как будто пытаясь уловить обманчивый звук. — Эмма сделай так еще. — И рука Эммы снова шелохнулась в ее ладони.

Клер закрыла глаза. В этой холодной яркой комнате, где были только они двое, вместе, близко, Эмма сказала своей матери, что она жива.

Клер потянулась губами к уху Эммы:

— Я здесь, Эмма, я близко, очень близко. Ты можешь посмотреть на меня? Ты можешь показать, что слышишь меня? Я не уйду никуда — я останусь здесь. Я не хочу бросать тебя, я помогу тебе проснуться, я помогу тебе выздороветь. Эмма, ты можешь взглянуть на меня? Можешь открыть глаза? Можешь показать, что слышишь меня? — Она сидела неподвижно, наклонившись вперед, держа руку Эммы, и ее губы касались уха дочери. А потом она вспомнила, как раньше пела, когда Эмме бывало плохо. Она не делала этого уже давно, но сейчас, очень тихо, запела снова старые колыбельные и народные песенки, которые Эмма любила: песни любви и дома, о разлуке и встрече, о родителях и детях, и снова, снова, о любви. Ее спина занемела, ноги застыли и ныли, но она не двигалась. Прошло уже два часа с тех пор, как сестра подвела ее к Эмме, но она все еще держала дочь за руку, говорила, пела и снова говорила.

Эмме казалось, что река, нежная, сладко журчащая речка несет ее на своих волнах. Она плыла, и когда опускала руку в воду, то ощущала, какая она теплая и ласковая, не было ни тряски, ни рывков, только нежный и тихий, устойчивый звук, который так уютно нес ее вперед, подальше от опасности. Она любила эту реку, ей чудилось, что она никогда ничего не любила так, как ее, и она ныряла, всплывала вверх и позволяла ей нести себя куда угодно.

Я не брошу тебя, я помогу тебе проснуться, я помогу тебе поправиться.

Голос, казалось, был внутри нее самой, но она знала, что это голос ее матери. И внезапно Эмма поняла: я не умерла. Я умирала, но не умерла. Я не умерла потому, что меня нашла мама.

— Я помогу тебе выздороветь. — На этот раз голос был снаружи, шепот, тихое дыхание в ее ухе. Голос ее матери. Ее мама нашла ее и была с ней, говорила с ней. Ее мама заботилась о ней. — Эмма, ты можешь взглянуть на меня? Можешь открыть глаза?

Я хочу, но веки так тяжелы…

— Эмма, дай мне знать, что слышишь меня. Натужно, заставляя свои уже разучившиеся мышцы двигаться, Эмма открыла глаза — и посмотрела в глаза своей матери… — О, Эмма, слава Богу, слава Богу… — Клер наклонилась и, обхватив Эмму за плечи, привлекла к себе и стала целовать в щеки и лоб. — С тобой все будет хорошо. Обещаю, с тобой все будет хорошо.

Моя мама так красива, думала Эмма, нет в мире никого прекрасней моей мамы. Ей захотелось рассказать, как прекрасна ее мама, и как она ее любит, но слова не шли. Она пробовала говорить, но горло было словно сковано. Она могла только думать — слова были в ее голове, и она образовывала из них предложения, но как же тяжело было их протолкнуть наружу! Ужасная усталость сдавила ее глаза и теперь не давала пошевелиться горлу и губам. Эмма пыталась снова и снова, но бесполезно — она не могла говорить.

Это ее напугало. Может быть, она никогда не сможет теперь говорить, или вовсе не очнется, может быть, ей только снится, что здесь ее мать и она на самом деле все еще умирает. Она вспомнила, что ей думалось, когда она умирала. Очень много не вспоминалось, но ей это было, знакомо. Она поглядела мимо матери, на белую занавеску, и снова — назад, недоумевая, где она.

— Ты в больнице, — сказала Клер. — В Нью-Йорке. Мы привезли тебя сюда, после того, как нашли. Ты была очень больна. Когда тебе станет лучше, мы увезем тебя домой.

Кто? — подумала Эмма. Она поглядела на мать.

— Ты можешь говорить? Попытайся, Эмма. — Клер увидела, как раскрылись ее губы. Но никакого звука не вышло, глаза Эммы наполнились слезами. — Все в порядке, — быстро сказала Клер. — Это оттого, что ты ослабла. Ты поправишься очень скоро, ты будешь здорова. А сейчас я поговорю, а ты кивни, если поняла, Эмма? Ты поняла?

Эмма кивнула. Двигаться было жутко тяжело, но ее подбородок поднялся и упал снова, так, что мать смогла разглядеть.

— Хорошо, очень хорошо, — Клер погладила ее руку. — Ты становишься сильнее с каждой минутой, ты сама видишь. Ну, что мне тебе рассказать? Джина, Алекс и я, мы нашли тебя. Ханна тоже здесь, она приехала совсем недавно. Все люди, которые тебя так любят…

— Ой, как замечательно, — сказала медсестра, появившись рядом с кроватью, — Привет, Эмма, мы заждались, когда ты проснешься. Извините, миссис Годдар. — Клер отодвинулась, и сестра измерила давление и температуру у Эммы. Она проверила внутривенную жидкость, слегка поправила клапан на одном из пакетов, проверила поток кислорода, и взглянула на монитор, показывающий ритмы сердца и дыхания Эммы. — Добро пожаловать назад! — нежно и задумчиво сказала она. — У меня тоже дочь, — обратилась она к Клер. — Ей только что исполнилось пятнадцать. — Она помолчала, и Клер поняла, что пришло ей в голову. Ведь у нас у всех одинаковые кошмары, подумала она, у всех родителей в мире. Я ничего не могу сказать этой женщине такого, что бы она не знала сама: она видела многое, гораздо хуже, чем мою Эмму и гораздо хуже того, что я могу себе представить.

— Я позову врача, — сказала сестра. — Она здесь, в больнице, придет через несколько минут.

— С Эммой теперь все хорошо, да? — спросила Клер. — Теперь, она уже очнулась…

Сестра замялась:

— Я не знаю. Иногда бывают повреждения, которых мы не можем заметить… Я не могу сказать точно, миссис Годдар, врач скажет вам много больше. — Она наклонилась над кроватью. — Держись, Эмма, ты все делаешь правильно.

Эмма пыталась понять, что же случилось. Ее горло болело. Все болело, особенно в желудке, как будто он был изранен изнутри, будто она упала откуда-то или с кем-то дралась, но она не могла вспомнить этого ужасного падения, и она никогда в жизни ни с кем не дралась. Но все болело, и из-за этого она чувствовала себя какой-то отяжелевшей, но вместе с тем пустой и бездумной, точно так же, как когда она долго не ела, а потом они с Бриксом сидели в спальне и нюхали кокаин, включив телевизор и приглушив звук. Она почувствовала, что перестала быть связанной с чем-либо, даже с самой собой. Эммы больше нет: она исчезла. Она пошла на ужин с Бриксом и исчезла.

Она испугалась. Вот она я! Я здесь! Я — Эмма! Но слова оставались запертыми внутри. Она слышала, как говорят ее мать и медсестра, но ее собственного голоса не было. У нее больше не осталось голоса, у нее ничего нет. Она — пустая скорлупа, ломкая и отяжелевшая от усталости, настолько отяжелевшая, что не может пошевельнуться, она даже не может поднять руки.

Ужин с Бриксом. Она вспомнила: они с Бриксом пошли на ужин и он сказал ужасные вещи. Она не могла вспомнить, что именно, но знала, что это было нечто жуткое. Она не могла вспомнить ничего, кроме холодного лица Брикса и официанта, который обеспокоенно смотрел на нее, отодвигая столик.

Брикс. Ее губы сложились в это слово.

— Его здесь нет, — сказала Клер кратко. — Я не знаю, где он. Мы нашли тебя в твоем номере в отеле, Эмма, одну, никого с тобой не было. Ты была очень больна… Что-то случилось, и ты заболела.

Эмма закрыла глаза. Я умираю, умираю, умираю…

— Эмма! Открой глаза! Пожалуйста, Эмма, с тобой все будет хорошо, ты поправишься, послушай, я здесь, я тебе помогу, но ты должна снова открыть глаза…

— Извините, миссис Годдар. — Рядом с Клер стояла врач. — Была бы вам признательна, если вы подождете в комнате ожидания несколько минут — это недолго, а потом вы сможете вернуться.

— Но я хочу знать, все ли с ней в порядке…

— Я поговорю с вами после того, как осмотрю ее. Извините, миссис Годдар, но сказать вам до тех пор я ничего не могу.

Клер медлила, глядя на закрытые глаза Эммы, на то, как снова ее лицо становится застывшим. Но врач стояла перед ней, склонилась над Эммой, и тогда она, чуть помешкав, вернулась в комнату ожидания.

— Ну? — спросила Ханна.

— Она очнулась. Кажется, она не может говорить, я думаю, она пытается, но ничего не удается. Но потом она снова уснула. — Внезапно Клер почувствовала, что теряет сознание. Алекс вскочил и поймал ее в тот момент, когда колени подогнулись и она начала падать.

— Сядь здесь, — сказал он и отвел ее на кушетку. — Ты пробыла там три часа, а ведь ты не спала и не ела.

— Я привезла оладьи, — сказала. Ханна. — На всякий случай. — Она растегнула свою огромную сумку и вытащила из нее бумажный пакет с оладьями, каждый завернут в промасленную бумагу. — Можно еще принести кофе.

— Я не голодна, — сказала Клер. — Я не устала.

— Что сказала врач? — спросила Джина.

— Пока ничего, сейчас она с Эммой. Она позовет меня, когда закончит осмотр. Сестра сказала, что они не знают — даже если она очнулась — они не знают, придет ли она в норму.

— Конечно, она поправится, — заявила Ханна. — В свое время я видела много людей в коме, и когда они начинали реагировать, то это всегда значило: они идут на поправку.

Клер слишком устала, чтобы спрашивать у Ханны, когда это она повидала много людей в коме. Она прислонилась к Алексу, тупо глядя на стол перед ними. Ханна принялась расчищать место от журналов и выкладывать оладьи. — Пойду принесу кофе, — сказала она.

— Врач сказала, сколько это продлится? — спросила Джина.

Клер кивнула:

— Думаю, несколько минут.

— Тогда у меня есть время позвонить. Я сейчас вернусь.

Она прошла по коридору к телефону и прислонилась к стене, прижав губы к трубке:

— Хэнк, это Джина, я хочу спросить, получил ли ты записки и отчеты тестов, которые я послала тебе по факсу.

— Я звонил твоей подруге Роз, что получил.

— Ага. Я просто не была дома и не говорила с ней; я сейчас в больнице с подругой. И что? Что вы собираетесь с ними делать?

— Мы собираемся их проверить, Джина, но не в рождественскую неделю. Даже у прокурора штата Коннектикут существуют праздники, ты понимаешь. Мы подождем до следующей недели, или, может быть, до первого января. В ближайшую пару недель ничего не случится.

— Ты хочешь сказать, что пошлешь людей обыскивать «Эйгер Лэбс»?

— Я хочу сказать, что кто-то из нас пойдет туда и поговорит с президентом компании. Пока продукция находится на складе, они не совершили преступления. У них возникнут неприятности, как только они погрузят товар, который, как они знают, вреден для здоровья…

— И вызывает слепоту.

— Только в одном случае, согласно материалам, которые ты мне прислала, и еще не доказано, что слепоту спровоцировала именно их косметика, хотя это весьма и весьма вероятно. Что меня интересует в этом деле — чтобы небезопасные продукты не попали на полки магазинов в Коннектикуте, так что, думаю, мы заставим их задержать погрузку до тех пор, пока мы все не проверим. Разве ты не этого хотела?

— Это мне весьма по вкусу. Я только еще хотела…

— Что такое?

— Я думала, что неплохо бы и совету директоров «Эйгер Лэбс», его партнерам, знать, что творится в их компании.

— А ты что думаешь, они не знают?

— Думаю, нет. Если бы ты мог позвонить им, Хэнк…

— Это не дело прокурора штата, и ты это знаешь. Мы были друзьями очень долго, Джина, я люблю тебя и думаю, что ты изумительная женщина. Ты молодец, что послала мне все эти материалы, но я не собираюсь играть в те игры, которые ты затеваешь.

— Тогда, я думаю, мне самой стоит им позвонить, — сказала Джина, и, едва повесив трубку, начала набирать заново один из двух номеров, которые были записаны в ее блокноте. Затем, набрав в грудь побольше воздуха, она быстро и исчерпывающе пересказала всю историю и вернулась в комнату ожидания, чтобы выяснить, как Эмма.

Едва вернувшись в свою контору, Брикс позвонил в Нью-Йоркскую больницу. Он поговорил с оператором, потом с кем-то из отделения скорой помощи и, наконец, с медсестрой из реанимационного отделения:

— Я хотел бы узнать, как себя чувствует Эмма Год-дар, ее привезли…

— Вы родственник? — спросила сестра.

— Я друг, очень близкий друг…

— Извините, мы даем информацию только родственникам.

— Она умерла? — выкрикнул он.

— Нет, сэр, — сказала сестра, смягчившись, когда расслышала тревогу в его голосе. — Она не умерла.

Брикс бросил трубку. Не умерла. Боже, ну и что ему делать теперь? Он рухнул на стул, уставившись в пол. Вероятно, он только ухудшил все положение. Если он волновался о том, что она проболтается тогда, когда она была от него без ума, то теперь уж точно всем все расскажет, когда она поняла, что он все разрушил. И если она жива и сказала врачам, что не принимала «Хальсиона», то все они, огромная орава, начнут размышлять, а как еще она могла его получить и первое, о чем они подумают — от него. Если только она не умрет прежде, чем они ее спросят, и он не сможет все снова уладить. Боже, что за мерзкая ситуация, подумал он.

Зазвонил телефон:

— Я хочу, чтобы ты зашел в мой кабинет, — сказал его отец.

Слишком быстро. Она не должна была прийти к Хейлу раньше сегодняшнего дня, и Хейл не мог позвонить ему и сказать, что ее нет. Ведь не сразу, не сразу. Слишком рано.

— Не принести что-нибудь? Какие-нибудь отчеты или…

— Нет, просто иди сюда немедленно.

Черт. Что случилось? Он два раза поспешно вдохнул кокаин, затем схватил пачку бумаг со стола, чтобы секретарша подумала, что он ушел по важному делу, и бросился по коридору к. кабинету отца.

— Да, сэр, к вашим услугам, — сказал он — пытаясь пошутить, но при взгляде на лицо отца ухмылка исчезла.

— Что там, черт возьми, происходит у тебя с Эммой?

— У меня с Эммой? — повторил Брикс. — Ничего. Я хочу сказать, я с ней гуляю, ты это знаешь…

— Что она знает о партии ПК-20?

Брикс почувствовал, как его желудок сокращается:

— Ничего. То есть, она знает, что это такое, ведь она достаточно фотографировалась со всякими баночками в руке и…

— Она знает что-то о тестах, и ты это знал, а мне не сказал. Откуда она узнала?

— Да откуда ты это взял? — спросил Брикс, думая, что это его единственный выход. Эмма все еще может умереть; он может отрицать любые слухи, он сможет пробиться, как только Эмма исчезнет со сцены. — Я хочу сказать, все похоже на то, что какой-то идиот сплел бредовую историю.

— Ее мать об этом знает. Приятель ее матери об этом знает. Насколько я понимаю, весь чертов мир об этом знает. Проклятье, что с тобой случилось? Ты что, не можешь трахаться, не выбалтывая своей девице всего, черт побери, что у тебя в башке?

— Я ничего ей не говорил, — сказал Брикс, но слова с трудом вышли из горла. Вернулось напряжение в желудке. Ее мать знает. Приятель матери знает. Она все разболтала и скрыла это от него. Маленькая сучка, она все время клялась, что никому не проболталась, глядела на него своими невероятными глазищами, и он верил ей, тогда как она врала. Врала ему! Что это за проклятая любовь такая? — Я ничего ей не говорил, — повторил он.

— Тогда откуда она знает? Будь оно все проклято! — Квентин зарычал, когда Брикс ничего не ответил.

Откуда она знает? Ты единственный, кто с ней спал, откуда она…

— Ну, в этом я не уверен. — Это была соломинка, надежда, и Брикс ухватился за нее. — Я хочу сказать, я не знаю, кто ее трахал. Это мог быть кто угодно. Хотя бы Курт. Или Хейл, после того как он съехал от Роз. Она ведь вертлява, ты понимаешь, я уже давно подозревал, что я у нее не единственный.

Квентин поглядел на него с презрением.

— Да она ни на кого другого не смотрела с тех пор, как встретилась с тобой и уж тем более не спала, она как дворняга за тобой увивалась, выпрашивала у тебя все, что ты мог ей дать, и если бы ты был мужчиной, а не плаксивым засранцем, то не стал бы прятаться за такой чушью. — Он встал, наклонился над столом, опершись на руки и навис над Бриксом. — Говори мне, откуда она узнала, и что именно. Я могу спросить ее саму, если захочу…

— Нет! Я хочу сказать, она не здесь. Глаза Квентина сузились:

— А где она?

— В Нью-Йорке, на съемках. Я приехал туда с ней прошлой ночью, но мне хотелось вернуться на работу вовремя, и я вернулся обратно сегодня утром. Я не знаю, что она делала вчера ночью после ужина: у нас были отдельные номера. Ей это не нравится, но я подумал, ты понимаешь — отель большой, так будет лучше для ее репу… — Он остановился. Слишком много наговорил.

— Она не пошла на съемки.

— Что? Не верю! Она никогда не пропускала. Может быть, она заболела. Хейл проверил в отеле.

— Я сказал ее матери, что она может ей передать: мы больше в ней не нуждаемся.

Брикс в ошеломлении уставился на отца:

— Ее матери? Ты говорил с ее матерью? Как так? Я думал, что вы больше не встречаетесь.

— Ее мать и приятель матери беспокоились за нее. Они боялись, что ты сочтешь ее угрозой, из-за того, что она выяснила что-то о ПК-20, они помнят, что ты сделал в колледже, когда решил, что кое-кто сделал нечто, что тебе не понравилось.

Брикс застыл на стуле, буквально заледенел от страха. Откуда они узнали о том, что случилось в колледже? Эмма этого не знала, она бы иначе что-нибудь да сказала. Откуда узнала ее мать? Во всяком случае, отец давно замял это дело, зачем кому-то понадобилось говорить о нем теперь? Он сжался, похолодевший и одинокий. Его отец заслонил все поле зрения, ничего другого больше в мире не было, кроме этой огромной, грозной фигуры, нависшей над ним далеко не с любовью.

— Они ворвались вчера ко мне в дом, искали ее, вытягивали у меня названия отелей, в которых ты обычно останавливаешься. Они думали, что она в опасности. Это так было? — Квентин подождал. — Она была в опасности?

Брикс качнул головой. Раз сделав это, он уже не мог остановиться. Голова задергалась взад-вперед, пока он пытался придумать, что же сказать.

— Я уверен, что они ее нашли — ее мать больше не звонила. Они нашли ее?

— Я не знаю, — квакнул Брикс.

— Ты отлично знаешь, что они нашли ее, иначе бы" мы о них еще услышали бы. Вероятно, она дома, раз ты не можешь придумать, где она может быть, — Квентин подождал. — Тогда я позвоню ей домой, или ты скажешь мне, что, черт возьми, творится. Все скажешь!

Брикс беспомощно уставился на отца. Он не мог придумать что сказать, кроме правды, но правда его ужасала.

— С самого начала, — рявкнул Квентин. — Все, с самого начала.

И Брикс сдался:

— Она была в моем кабинете в тот день, когда меня там не было. — Он поглядел на носок блестящего туфля Квентина, и забубнил:

— Я говорил ей, чтобы она не смела так делать, но она была там и увидела пару записок Курта в моем столе. Я миллион раз говорил ей не читать ничего из моих бумаг, но она прочла, открыла папку и прочла их, и потом, я не помню, когда именно, она спросила у меня о них, и я сказал, что они ничего не значат, что мы проводим новые тесты и что все отлично, но что ей не следует никому о них рассказывать, потому что это повредит нашей репутации, если выплывет на поверхность. Что-то в этом роде, по крайней мере, она поверила и сказала, что никому не расскажет. И она так и сделала, я знаю, что так: я напугал ее, сказал, что брошу, если выболтает, но потом она выяснила, что мы не проводим никаких новых тестов и… черт, я не знаю, но думаю, она кому-то рассказала. — Брикс поднял глаза. — Но я не знал этого. То есть, я не знал, что она кому-то рассказала до сегодняшнего дня, когда ты мне сказал.

— Итак, она не была в опасности. Ты это хочешь сказать?

— Как ее мать узнала о том, что было в колледже? — выпалил Брикс.

— Лоррэн ей рассказала.

— О, эта сучка Лоррэн, — пробормотал Брикс. Он поднял глаза. — Но ведь ты сказал ее матери, что я ко всему этому не имею отношения, да? Я хочу сказать, ты всем так отвечаешь. Всегда.

— Она была в опасности? Брикс молчал.

Квентин всучил ему телефонный аппарат:

— Звони ей домой.

Брикс вытянул руку. Но она была тяжелой и непослушной. Он взял трубку и медленно набрал цифры домашнего телефона Эммы. Послушал долгие гудки на том конце.

— Ее там нет. — Он положил трубку. — Они, вероятно, в Нью-Йорке. Может быть, они решили остаться там на ночь.

— Где она?

Брикс бросил короткий взгляд на комнату, как будто здесь мог быть какой-нибудь выход, а потом снова поглядел на носок туфли отца.

— Я думаю, она, должно быть, в больнице. Ей стало плохо в ресторане. Я хочу сказать, она была такая неуклюжая, пошла в дамскую комнату, а потом решила вернуться в отель. Я ее не видел и не хотел будить ее, но сегодня рано утром позвонил, и они сказали, что ее увезли в больницу. Они сказали, что это ее родители, наверное, ее мать с тем парнем.

— Что с ней?

— Я не знаю; говорю тебе, ей было не очень хорошо…

Квентин взял трубку:

— Какая больница?

— Она приняла чрезмерную дозу! Того лекарства, ты знаешь, снотворного, «Хальсиона», она слишком много его приняла и слишком много выпила за ужином, а затем захотела коньяку, а я ведь не знал, что она той дряни так много приняла и сказал, что немного коньяку можно. Наверное, мне надо было сказать «нет», но она же не сказала мне точно…

— Боже правый! — Квентин весь напрягся. — Ты видел, как она принимала?

— Нет, она сказала мне…

— Она сказала, что приняла чрезмерную дозу?

— Нет, не так, то есть, она сказала, что приняла немного, чтобы заснуть, ты понимаешь…

— И ты позволил ей пить за ужином?

— Я не знал! То есть, я хочу сказать, не знал, что она приняла много, я не знал, сколько. Она этого не сказала.

— А что еще она сказала?

— Все! Только это! Она сказала, что приняла немного. Но они нашли пустой пузырек в ее комнате…

— Откуда ты это узнал?

Брикс уставился на отца. Медленно его тело начало сжиматься. Он съежился на своем стуле.

— Ты тупой ублюдок, — бросил Квентин из-за стола, и Брикс скукожился еще сильнее, когда отец шагнул к нему. Но Квентин продолжал приближаться, припечатывая сына взглядом, а потом, дойдя до него, пошел дальше, и стал мерить шагами комнату, опустив голову. Глубокая ярость, как змея, свернулась внутри него, пуская яд в кровь и кости. Ему показалось, что грудь и голова сжались, он подумал, а не так ли протекает инфаркт. Он глубоко вдохнул, пытаясь превозмочь это сжатие и очистить голову, так, чтобы что-нибудь подумать. И подумал: я в ловушке. Вокруг одни дураки, и я в западне.

Но почему же? Он может управлять событиями. Просто ему надо подумать. Сперва — компания. Он думал о компании все то время после неожиданного визита Клер прошлой ночью, и на самом деле, все оказалось едва ли не хуже, чем тогда. Слухи — это реальность в любом бизнесе, но они преходящи, самое важное нанести встречный удар до тех пор, пока они не пустят корни. Если горстка незначительных людей поговаривает о проблемах с ПК-20, то «Эйгер Лэбс» должна дать несколько интервью осторожно отобранным журналистам и к самому началу года выпустить статью, основанную на отчетах, которые подправил Брикс. Никто не видел подлинных отчетов — никто не мог. Это пресечет слухи, и тогда останется время найти новую модель и начать вторую рекламную кампанию, с большим упором на телевидение, как они и планировали, и выпустить все в марте или, самое позднее, в апреле. Это будет тяжеловато, но возможно.

Но его сынок-ублюдок в этом не поучаствует. Он развернулся, пошел обратно к своему столу и сел на стул, глядя поверх полированной поверхности на фигуру съежившегося сына.

— Насколько она больна?

— Не знаю, — пробормотал Брикс. — Все что сказала сестра, это что она жива.

— Во что ты это подложил?

Голос отца был спокойным, почти дружелюбным. Брикс поглядел на него. Отец понял, и он не рассердился. Он ощутил, как начала спадать тяжесть с плеч, точно так же, как ощущал это раньше, тогда, в колледже, когда отец все уладил. Квентин был тогда как маленький ураган, он звонил, беседовал с разными людьми, объяснял Бриксу что говорить и когда отходить на задний план. Он был тогда как Бог, сотворяющий мир.

— В коньяк, — сказал он. — Она никогда его не любила.

Воздух в кабинете был спокоен. Казалось, что он застыл вокруг Брикса, как саван, и он неловко шелохнулся, как бы пытаясь освободиться. Но было слишком поздно: как только он сказал это отцу, все признав, то отец начал думать о нем, как о покойнике.

— Мать нашла ее, — сказал Квентин.

— Я не знаю, как это случилось. Мы ведь много раз ездили в Нью-Йорк и никто никогда нас не искал… Я не знаю, что было такого, что все переменило на этот раз.

— Ты вообще не так-то много знаешь, а? Ты не знаешь, как держать в секрете дела этой компании, ты не знаешь, как утихомирить свою девчонку, ты даже не можешь рассказать своему отцу о чем-то, что может погубить целую компанию, ты даже не подозреваешь что убийство — это пустая трата сил, о которой думают одни слабаки, это оружие бессильных людей, и у нее серьезная отдача. Ну что ж, может быть, теперь ты это узнал, по крайней мере, и понял.

— Я пытался помочь тебе! — крикнул Брикс. — Я беспокоился за компанию! — Квентин молчал. — Я хотел, чтобы ты гордился мной!

— Боже! — На короткое мгновение Квентин ощутил волну беспомощности. Ему не с кем поговорить, некому разделить с ним его проблемы. Ему недоставало Клер: она умела спокойно слушать и ясно понимать, что он имеет в виду, хотя он рассказал ей очень мало из того, что было важно в его жизни. Когда-нибудь он мог бы доверить ей несколько своих тайн, он мог бы даже полюбить ее, если бы они остались вместе. Но она не стала ждать. Нетерпеливая и пустая, подумал он. Как и все они.

Что же до сына, то он никогда не видел в Бриксе ничего, кроме слабака, который пошел в свою мать — ни коллегу, ни компаньона — никого. Но он думал, что Брикс сумеет найти себе место в компании и станет полезен; когда тот закончил колледж и близко подошел к орбите его деятельности, Квентин поверил, что какой-то прок от него все же будет.

Что ж, оказывается, больше нет.

— Ты должен убраться. — В его голосе была нотка усталости, что напугало Брикса гораздо сильнее, чем это сделала бы его злость. — Ты слишком ввязываешься в опасные ситуации — я больше не могу для тебя ничего сделать.

— Подожди! — закричал Брикс. Он соскользнул со стула и оперся на стол отца, встав в точно ту же позу, что принимал отец немного раньше. — Подожди, не надо так говорить! Мы партнеры, я твой вице-президент, я один из тех, кого ты можешь попросить сделать то, что никто другой не сделает, как с этими отчетами…

— Тебе лучше никому не говорить об этих отчетах, — рявкнул Квентин. — Ясно? Их не существует, и если ты хоть слово скажешь о них, то я позабочусь о том, чтобы тебя не приняли ни на одну работу, нигде.

— Работу? Мне не нужна другая работа! Я работаю здесь! Я вице-президент!

— Больше нет. У тебя нет ни должности, ни работы. Если ты выберешься из этого тихо, то я напишу тебе характеристику, с которой ты где-нибудь отыщешь работу, если, конечно, тебя не арестуют за убийство.

— Боже, пап! — Брикс наклонился еще дальше над столом, он почти вполз на него. — Ты не можешь меня так бросить, это нечестно! Я хочу сказать, ведь я твой сын, и ты не можешь так просто выпихнуть собственного сына…

— Я отпихну любого тупого ублюдка, который будет мне помехой. Я землю перевернул, чтобы уберечь тебя от тюрьмы, а теперь ты ждешь, чтобы я снова это сделал. С какой стати?

— Потому что ты любишь меня, — сказал Брикс, и его слова переросли в рыдание.

— Я не люблю тебя. У меня нет для этого оснований. — Квентин прошел к двери и встал с ней рядом. — Освободи свой кабинет сегодня же; мне предстоит много поработать, чтобы расчистить тот бардак, который ты сотворил, и мне нужно нанять кого-то для этого.

Я не люблю тебя. Слова были как ножи, вонзившиеся в живот, в грудь. Он встал. Сукин сын, думал он. Мерзкий сукин сын. Но он не мог позволить себе думать так об отце. Он не это имел в виду. Он без ума от меня, вот и все. Он все уладит, он любит меня и не сможет прожить без меня. Он постареет и у него никого не будет. Вероятно, этого он и заслуживает, подонок. Но снова Брикс оттолкнул от себя эту мысль. Он не может сердиться на-отца, он должен заслужить его любовь снова, а злобой ему этого не добиться.

Он выпрямился и обернулся, чтобы подойти к отцу и посмотрел на него. Их глаза встретились на одном уровне, однако ничего не произошло. Ноги словно окаменели, все внутри него вынуждало остаться здесь, за столом Квентина, подальше от двери.

— Мне некуда идти.

— Тебе есть где жить, и ты найдешь другую работу. Я выдам тебе зарплату за три месяца. Куча времени, чтобы что-то придумать. И ты должен оставаться поблизости некоторое время. Неважно, умрет она или нет, переезд в другой штат будет походить на бегство.

— Пап, я имею в виду, что у меня нет другого места, кроме этого. «Эйгер Лэбс». Это ведь не просто место. Это как… я хочу сказать, как дом.

— Для тебя это больше не дом.

— Нет, нет! Это не может так закончиться: я твой сын! — Брикс поглядел через всю комнату на отца и внезапно почувствовал себя ребенком, маленьким и беспомощным. Он начал рыдать. — Ты должен позаботиться обо мне. Ты всегда обо мне заботился. Я делал все что мог ради тебя, я хотел помочь тебе, и чтобы ты гордился мной, и я все делал для тебя, не для себя, и теперь ты должен позаботиться обо мне — ты должен! — потому что я не знаю, куда идти и… я в беде, пап, ты ведь знаешь, я должен быть здесь, где ты можешь меня защитить. Так поступают все отцы. Так они делают. Пап! Ты должен позаботиться обо мне!

— Я не даю людям второго шанса, — сказал Квентин и открыл дверь.

Брикс медленно шелохнулся, и, перебирая ногами, как немощный старик, разогнулся, слезы у него текли по щекам.

— Это не честно, — сказал он и бочком, не глядя на отца, прошел мимо него.

Квентин закрыл за ним дверь. Я не даю людям второго шанса. Он сказал тоже самое Клер. И скольким еще за всю жизнь? И ни разу это не подействовало. Никто не остался. Никто не дал мне того, в чем я нуждался.

И опять он испытал волну беспомощности, и на этот раз в ней была ниточка страха. Это взбесило его. Боже, я позволил себе этот бред. Это смешно. Будут другие женщины — они всегда были. А прямо сейчас он должен подумать совсем о другом. У него есть компания, которой нужно управлять, продукция, которую надо спасти, и будущее, которое следовала еще обеспечить. Он сел за стол и начал составлять план действий. Пока он писал, понемногу возвращалась сила. В этом он всегда был мастер, создавая свою собственную жизнь, не беспокоясь о других, слабых людях. Вот в чем он был король, Квентин Эйгер, человек, который кует свое собственное будущее.

— Мы предполагаем, что она приняла примерно три миллиграмма «Хальсиона» плюс значительное количество алкоголя, — сказала врач Клаудия Маркс всем остальным в комнате ожидания. — Возможно, ей прописали таблетки на четверть миллиграмма, и это самое большее, что может быть. Вы видели их? Они должны были быть бледно-голубыми.

— Нет, — сказала Клер и посмотрела на Джину и Ханну. Они покачали головами.

— В ее номере был пустой пузырек, — сказал Алекс. — Я передал его прошлой ночью фельдшеру скорой.

Врач кивнула:

— Я видела его. Он на четверть миллиграмма. Но люди часто используют один и тот же пузырек для разных таблеток. Вы не знаете, мог ли у нее быть еще один рецепт, или несколько? Например, не было ли в ее сумочке еще таблеток?

— Нет! Я забрал сумочку в ресторане, — сказал Алекс. — Эмма оставила ее там, когда выбежала после ужина, и я не думаю, чтобы кто-то в ресторане вынул таблетки.

— А что насчет дозы? — спросила Клер.

— Три миллиграмма «Хальсиона» — это в двадцать раз больше, чем доза, которую прописывают, и она может быть смертельной, особенно в сочетании с алкоголем. — Она поглядела на Клер. — Были случаи, когда суицидные стремления возрастали у пациентов, употреблявших «Халь-сион», вы ничего такого не замечали у Эммы?

— Нет, — сказала Клер. — Я знаю, что она не пыталась убить себя. Я знаю Эмму. Это был несчастный случай.

— Или кто-то дал ей его, — сказал Алекс. — Мог кто-нибудь это сделать, я имею в виду так, чтобы она не почувствовала вкуса или чтобы вкус был отбит чем-нибудь из пищи или напитков?

Врач посмотрела на него очень серьезно:

— Вы хотите сказать, что кто-то пытался ее убить?

— Да, мы должны об этом тоже подумать. Это возможно? В стакане воды, например?

— «Хальсион» слабо растворяется в воде, так что нет. Но он легко растворим в алкоголе.

Алекс взглянул на Клер.

— Они выпили три бутылки вина за ужин и потом еще коньяк. Я говорил по телефону сегодня с официантом. Он видел, что Эмма выпила весь свой коньяк сразу, залпом, он сказал, как будто на спор. Или как будто ей не нравился вкус.

— Так и есть, — сказала Клер, задрожав. Она сложила руки на груди.

— Он также сказал, что Эмма ушла в дамскую комнату как раз тогда, когда он принес коньяк, как будто ей стало дурно. Он беспокоился за нее.

— Значит она ушла из-за стола, а коньяк остался, и Брикс тоже, — сказала Джина. В комнате ожидания повисло молчание. — Но разве можно растворить быстро двадцать таблеток? — спросила она.

— Можно, если растереть их в порошок, — ответила Клаудия Маркс. Она повернулась к Алексу. — Вы знаете, с кем она была за ужином?

— Да.

И вы подозреваете, что он пытался ее убить?

— Об этом мы должны тоже подумать, — сказал он снова.

— Вы знаете, где найти его?

— Да.

— Тогда вы должны преследовать его по суду.

— За этим дело не станет, — сказал Алекс. — Я позвонил другу, который кое-кого знает в отделении полиции Норуолка. Думаю, что они побеседуют с ним уже сегодня.

— Быстрая работа, — сказала Джина, думая о своем собственном звонке. Они оба чувствовали, что должны что-то сделать, как будто преследование Брикса или его отца поможет Эмме выжить.

— Мы не должны говорить Эмме, — сказала Клер.

— Она узнает, — сказала Джина. — Или она сама приняла сверхдозу, или кто-то ей дал ее, как еще она могла бы проглотить это?

— Она не принимала сверхдозу сама, — настойчиво сказала Ханна.

— Я тоже не думаю, — согласилась Джина. — Поэтому она поймет, что каким-то образом проглотила черт знает сколько «Хальсиона» за ужином.

— Однако, не стоит говорить ей об этом сейчас, — сказала врач. — Когда она очнется, вы не станете заводить речь об этом, так что у вас будет время подумать, как ей и что сообщить. Если она спросит, я советую вам сменить тему. Не думаю, что сейчас она будет концентрироваться на чем-то одном.

— Но ведь она в порядке, — сказала Ханна, даже не спрашивая, а утверждая. — Сейчас она спит, и не в коме.

— Она спит, но мы пока не знаем, какой вред был нанесен центральной нервной системе. Мы поймем это лучше завтра.

— Спасибо, — сказала Клер и протянула врачу руку, уже сделав шаг в сторону палаты Эммы.

— Миссис Годдар, — сказала та, — она будет спать несколько часов. Почему бы вам не отдохнуть?

— Я в порядке, — сказала Клер и пошла вниз по коридору. Алекс подумал, что она выглядит маленькой и беззащитной под ярким светом флуоресцентных ламп, стройная фигурка в темно-синем костюме. Она прошла тяжелым шагом мимо снующих в разные стороны сестер и врачей, которые занимались своими делами, пока семья Эммы только ждала.

— Есть ли какие-нибудь причины, по которым я не могу посидеть с Эммой и ее матерью? — спросил Алекс.

Врач задумалась, посмотрев на него, зная, что он не член семьи. Но ей нравилась его спокойная твердость и то, как ободряюще они с Клер обменивались взглядами, видела, они привязаны друг к другу гораздо сильнее, чем многие женатые пары. — Не распространяйтесь об этом, — сказала она, — и идите.

— Спасибо, — Алекс улыбнулся. Он повернулся к Джине и Ханне. — Вы поедете домой и будете ждать там новостей?

— Ни за что, — сказала Джина. — Мы пойдем в отель. Правильно, Ханна?

Ханна кивнула:

— Но я думаю, что останусь здесь еще ненадолго. Лучше быть поближе. Не чувствуешь себя такой беспомощной.

— Как вы думаете, сколько мы еще пробудем здесь? — спросил Алекс у Клаудии Маркс.

— Я не собираюсь пока отправлять Эмму домой. Даже не знаю. Вы идите. Я зайду еще раз перед уходом вечером.

Алекс нашел пластмассовый стул и поставил его рядом с Клер. Он взял ее за руку и они стали сидеть вдвоем, глядя на Эмму. Клаудия Маркс вернулась, побыла с Эммой несколько минут и снова ушла.

— Звоните мне в любое время: у медсестер есть мой телефон. И я вернусь в шесть тридцать завтра утром.

— Мне она понравилась, — сказал Алекс, когда она вышла.

Клер кивнула:

— Но она ничего определенного не сказала об Эмме.

— Это ее работа — не говорить ничего определенно, пока она не определит.

На губах Клер заиграла легкая улыбка:

— Я так рада, что ты здесь.

Алекс придвинулся ближе и обнял ее, и Клер прижалась головой к нему. Так они и сидели, падающие с ног от усталости, но по-прежнему дежуря возле Эммы. Она открыла глаза и увидела их, когда вне больничной палаты заря осветила небо.

— Кто это? — спросила она, голосом тонким, но ясным.

Клер вздрогнула. Она может говорить, о, слава Богу, она может говорить. Но почему она не…? Она наклонилась чуть вперед: — Это Алекс, дорогая, ты знаешь, кто он… — Она осеклась, увидев смущение в глазах Эммы. — Его зовут Алекс Джаррелл, — сказала она спокойно, скрывая свой страх. — Он наш добрый друг.

Эмма поглядела на него с любопытством, затем перевела взгляд на мать:

— Я подумала, как ты здорово пела мне раньше, когда я болела, — сказала она, словно продолжая начатый разговор. — Все эти песенки. «Долгая дорога в Типперэри». Это моя любимая. Мне от нее так хорошо.

Клер пела эту песню вчера, когда Эмма была в коме. Теперь она снова пропела ее, склонившись над дочерью. Алекс держал ее за руку, другой она сжимала руку Эммы, как будто передавая таким образом свою любовь и всю свою силу, которой хватило, чтобы Эмма пришла в себя и поправилась. Ее голос был слаб, но искренен, и он ласково струился по комнате.

Эмма вздохнула:

— А помнишь, когда ты делала пироги, я сидела на стойке и смотрела на тебя? Ты брала верхний корж и делала на нем щипцами такие оборки, а потом обрезала ножом по краям, и остатки теста были как лента, и она падала на стойку, а там я собирала все обрезки вместе в один ком, чтобы ты могла снова раскатать тесто и приготовить такие маленькие пирожки — помнишь? — потому что на другой пирог остатков не хватало. Ты клала в центр квадратиков малиновый джем или апельсиновый мармелад, потом складывала их в треугольнички и прижимала вилкой края, чтобы они склеились крепче, но немного джема всегда выдавливалось наружу, он горел в плите и плохо пах, поэтому мы его счищали. Но ты всегда давала мне один пирожок или даже два, как только они остывали, и они были такие вкусные.

На Клер она не смотрела, ее глаза были широко раскрыты, они были устремлены вверх на что-то, что видела она одна.

— А однажды мы делали снеговика, я помню, он был больше меня, а на улице было облачно, но солнце вдруг появилось, на минуточку выглянуло из-за туч, и ты оказалась под солнцем, а я нет, и снеговик тоже нет, только ты, такая яркая, как золото, ты была такая прекрасная и смеялась. И ты выглядела счастливой.

— Я помню, — сказала Клер тихо. Она была напугана, потому что Эмма казалась теперь дальше, чем когда бы то ни было, но ей удалось сохранить свой голос спокойным и даже почти легким. — Тебе было пять лет. Почти шесть. Ты сделала ему рот из виноградин, а глаза из черносливин, а волосы из красной пряжи, и в руки мы ему сунули книгу, а на голову — шляпу.

— Профессор, — сказала Эмма с легким хихиканьем. — Он ужасно быстро растаял.

— Мы сделали другого на следующий год. Еще больше.

— Ой, — сказала Эмма без любопытства. Она помолчала. — А я еще любила, когда ты ставила швейную машинку на стол в гостиной — помнишь? Там были кусочки тканей и обрезки рукавов, и части юбки, а однажды ты сделала суп, он готовился в плите, а на улице все замерзло, настоящий зимний день, все окна покрыло инеем, и было так уютно, как в теплой пещерке, и только мы вдвоем. Это был счастливый день.

— И ты подошла ко мне и обняла, — глаза Клер наполнились слезами. — И сказала: «Я люблю тебя, мамочка».

— Прости, — сказала Эмма, все еще глядя на что-то под потолком. — Прости, что была такой плохой с тобой. Прости, прости, — ее голос стихал.

— Эмма, — сказала Клер поспешно. — Не уходи. Скажи мне, когда ты была со мной плохой?

— Все то, что я тебе наговорила, когда ты… когда ты не хотела чтобы я… — Она вздохнула.

— Не хотела, чтобы ты — что? Эмма, вернись, вернись; ты говоришь о последних месяцах, да? Все хорошо, Эмма, лучше говорить о настоящем, чем о прошлом. Потому что теперь мы можем говорить еще и о будущем. Эмма, ты слышишь меня?

— Ты не хотела чтобы я гуляла… не хотела чтобы я встречалась… не хотела чтобы я была… девушкой. Не могу вспомнить. Старшей Девушкой. Другой. Ужасной. Мертвой. Мертвой Девушкой. Журналы, ты понимаешь, фотосъемки. Ты понимаешь.

— Не мертвой девушкой, Эмма, ничего такого не было, это было совсем другое. Ты подумаешь об этом позже. И ты всегда была со мной милой, Эмма. Мы всегда любили друг друга. Я это помню.

Эмма повернула голову и посмотрела на мать. Ее глаза надолго остановились. Затем Эмма начала плакать:

— Он сказал мне дурные вещи.

Клер бросила быстрый взгляд на Алекса, который глядел на нее и Эмму с повышенным вниманием:

— Должна ли я заставлять ее вспомнить?

— Я думаю, все в порядке, — пробормотал он, и Клер снова повернулась к Эмме: — Кто сказал дурные вещи?

Голова Эммы раскачивалась.

— Сказал, что я не его девушка. Сказал, что ненавидит меня. Не любит меня.

— Кто сказал это? — снова спросила Клер.

— Конечно, — сказала Эмма отчетливо. — Я сказала официанту. Я закончила.

Нет, нет, нет, подумала Клер. Не верю в это:

— Эмма, что это значит? Что кончено?

— Ужин. И… все остальное.

— Что остальное? Что остальное? — Эмма продолжала молчать, и Клер положила руку на ее голову и повернула ее так, что их глаза снова встретились. — Эмма, ты пыталась убить себя из-за того, что он сказал тебе?

Эмма казалась удивленной:

— Что?

— Ты хотела умереть? Ты пыталась убить себя?

— Зачем? — Эмма нахмурилась. — Не могу вспомнить.

— Что не можешь вспомнить?

— Убежала. Все смотрели.

— Убежала с ужина?

— Через весь ресторан. Все смотрят. Ты погубил все.

— Это ты ему сказала?

— Ты погубил все. Я убежала.

— А что потом? Что случилось в отеле, Эмма?

— Не могу вспомнить.

— Ты прошла через холл. Ты с кем-нибудь говорила?

— Не могу вспомнить. Ой, да, кто-то сказала мне, какой номер.

— Сказал тебе номер твоей комнаты? А почему ты не помнила?

— Хотела спать. Очень хотела спать. Тяжелая, сонная и упала.

— Тогда как ты попала в свою комнату?

— Не могу вспомнить. Кто-то. В красной форме. Он снял с меня туфли. Положил меня на кровать. Одеяло было теплое.

— А потом что? Ты вставала, когда он ушел?

— Куда вставала?

— С постели. В ванную. Выпить что-нибудь, чтобы заснуть.

— Уже спала, — сказала Эмма с ноткой нетерпения. Это был первый признак оживления, который они услышали в ее голосе. — Не могла двигаться: слишком тяжелая, слишком сонная, мне было так плохо. — Она полежала молча, и слезы тихо побежали по лицу. — Я умираю.

— Нет, милая, нет. Ты не умираешь. — Клер помолчала. — Ты не хотела умирать, да? Прошлой ночью?

Эмма поглядела на нее, широко раскрыв глаза:

— Зачем? — спросила она ясно. — Я хотела только любить.

— Лучший ответ, — сказала доктор Маркс. Она тихонько подошла и теперь стояла за спиной Клер. — Извините, — сказала она и двинулась вперед. — Привет, Эмма, я Клаудия Маркс, твой доктор, мне надо измерить тебе температуру и сделать еще кое-что. Это не будет долго, а потом твоя мама снова будет здесь. Пожалуйста, — прибавила она Клер и Алексу…

Клер поцеловала Эмму в лоб.

— Мы скоро, — сказала она, а затем они с Алексом вернулись в комнату ожидания. Ханна и Джина были там, и играли в слова на листке бумаги.

— Я принесла еще еды, — сказала Ханна, указывая на кофейный столик. Алекс кратко пересказал им все, что сказала Эмма, пока Клер сидела на краю кушетки, сложив руки на коленях. Прошло двадцать минут, прежде чем к ним вышла Клаудия Маркс. Ее лицо сияло.

— Она поправится, — сказала она.

ГЛАВА 20

Полиция вышла на Брикса в ночь под Рождество. Он был на вечере в одном из городских домов в квартале от своего собственного. Веселье не складывалось, большую часть времени он проторчал в углу, глотая виски с содовой и глазея на девушек, тщетно пытаясь вызвать в себе интерес хоть к одной из них, чтобы можно было привести ее к себе. На него все это было непохоже, каждый это подмечал и старался как-то его взбодрить. Но он не мог, не мог даже сосредоточиться на девушках — он вообще в эти дни не мог собраться и, за неимением лучшего, Брикс усидчиво пил и весь день нюхал кокаин — а через некоторое время вышел из дома, не попрощавшись с хозяином. На улице он надел куртку и небрежной походкой зашагал по извилистой дороге, ведущей к самой двери его дома, ничем не отличающегося от окружающих. Уголком глаза он увидел, как полицейская машина затормозила у обочины. Кто-то расшумелся, решил он рассеянно. Беспокоил соседей: ай-ай-ай, какой позор. Он подошел поближе, разглядел номер и уверился, что это его. «Тридцать восемь» — пробормотал он. Это же его адрес, так что и дверь, должно быть, его. Он полез в карман за ключами.

— Мистер Брикс Эйгер?

Он обернулся. Это был полицейский, стоявший немного близковато к нему. Другой полицейский, сидел в машине.

— Пришли не за тем парнем, — сказал Брикс. — Я не шумел, сижу себе тихо. Был совсем в другом месте.

— Мы хотим задать вам несколько вопросов относительно Эммы Годдар, — сказал полицейский, и Брикс почувствовал, как земля выскальзывает из-под ног.

Он удержался от падения, сделав вид, что слегка споткнулся. Он попытался думать, заставить свой отяжелевший мозг поработать.

— Эх-эх, — произнес он, выпрямившись. — Похоже, переборщил с рождественскими увеселениями! Эмма? Я ее не видел. Я знаю, что она была в больнице, но я к ней не заходил: мы поссорились, понимаете, любовная перебранка, и в общем, я решил, что лучше побыть в стороне от нее. Впрочем, я послал ей цветы, надеюсь, она получила. Она не звонила, так что думаю, всерьез на меня надулась. — Он помолчал. — Вот и все, — прибавил он глуповато. — Ничего о ней вам поведать не могу.

— Мы бы хотели, чтобы вы проехались с нами, мистер Эйгер.

— Что? Куда? А! Вы хотите сказать… — Он говорит, как кретин, подумал Брикс. Он не может себе позволить выглядеть кретином. Они хотят отвезти его в полицейский участок для допроса. Может быть, ему стоит сказать — «нет». Если он ничего не знает об Эмме, ему надо говорить «нет»? Вероятно, не стоит: умнее будет посотрудничать. Они всегда ласковей со сговорчивыми людьми. — Конечно, — сказал он весело. Затем поглядел на значок полицейского. — Яновски. Что ж, пойдем поболтаем с твоими друзьями.

— Сержант Яновски, — сказал полицейский нейтральным тоном, и встал сбоку, чтобы сесть в машину за Бриксом.

— Детектив Фэсшинг, — сообщил сержант Яновски Бриксу, представляя человека на водительском сиденье, на котором униформы не было.

— Детектив, — сказал Брикс, стараясь произнести это недружелюбней и усаживаясь вместе с сержантом на заднее сиденье. — Как у Агаты Кристи, да? Что ж, я рад помочь вам и вашим друзьям, только если это недолго: у меня встреча через полчаса. — Ему совсем некуда было идти и нечего делать остаток ночи, но его мозг заработал и вообразил, что он без труда сможет управиться с этими ребятами, но если он не ограничит их во времени, то их вопросам не будет конца, потому что только так они и умеют работать.

На самом деле, он репетировал эту встречу. Единственной разницей было то, что все время на своих тренировках он был уверен, что Эмма умерла. Теперь, после настойчивых телефонных звонков в больницу он выяснил, что она жива и скоро выздоровеет. Боже, подумал он, у нее лошадиное здоровье, прошло только два дня с их ужина, а она уже идет на поправку. Так что он не знал точно, как все будет проходить, но считал, что готов, и что он гораздо смекалистей пары уличных полицейских.

В маленькой каморке полицейского участка детектив Фэсшинг уселся на край металлического стола, сержант Яновски устроился на подоконнике. В углу за ширмой сидела молодая женщина и работала с компьютером. Брикс уселся между двух полицейских: его поместили на прямой стул рядом со столом, и во время беседы ему приходилось вертеть головой из стороны в сторону, как на теннисном матче.

— Нам нужно все, что вы можете рассказать о той ночи, когда вы ужинали.

Они опрашивали людей, что-то искали. Если они знают так много, то почему они не поняли, что она пыталась совершить самоубийство?

Потому что она сама сказала, что нет. И как все идиоты, они ей поверили. Перевозбужденная девушка-подросток, пустой пузырек, упадок духа после ссоры с возлюбленным — об этом они могли услышать от метрдотеля и клерка в отеле — и все равно они поверили ей. Что ж, тогда придется попробовать что-то еще.

Он покачал головой:

— Я не могу рассказать вам всего: это будет нечестно по отношению к Эмме. Она была расстроена и наговорила таких вещей, которые вряд ли захочет повторить, понимаете, такое, что показало, что она действительно была сильно не в себе.

— Например, — сказал детектив Фэсшинг.

— Слушайте, я же сказал, она бы не захотела…

— Но мы хотим, мистер Эйгер, и вам лучше рассказать нам, что тогда произошло, а не рассуждать о том, что бы понравилось мисс Годдар, а что нет. Почему вы решили, что она вне себя?

Брикс пожал плечами:

— Ну, понимаете, сначала она рассказывала мне какие-то бредовые истории о том, как она раньше беседовала со своей собакой, понимаете, беседовала с ней, а потом она вдруг начала говорить, что знает, что нужно мужчине и что именно она и есть то, что нужно, и причем, все так, словно ей это собака и рассказала, понимаете. Во всем этом было маловато смысла. — Он сделал паузу. — А потом, немного спустя, она почти подралась с официантом, который пытался для нее выдвинуть стол, ну, когда она захотела отойти в дамскую комнату; она оттолкнула его, как какую-то вещь на дороге, а он хотел ей помочь, так что она и в самом деле не очень соображала, что делает. Потом она просто помчалась в дамскую комнату, и все на нее смотрели. Когда она вернулась, я сказал ей, что раз уж я так старался, распланировал весь ужин, то она будет все делать так, как я распланировал, все-все. Я думаю, что она пыталась, хотя мы тогда уже повздорили, сказать мне, что с ней все в порядке.

— А почему вы тогда уже повздорили?

— Потому что она хотела выйти за меня замуж, а я не хотел. Я хочу сказать, что когда-нибудь, я может быть, и захотел бы, но не сейчас, и, кроме того, она слишком молода. Я ей это сказал; наверное, не надо было. Просто она слишком маленькая, еще кое-чего не понимает толком. Она как ребенок, счастлива, когда все идет по ее воле, и устраивает скандал, когда нет. Ну, вот это она и устроила в ресторане — устроила скандал и убежала. Она даже шубу свою забыла, так спешила.

— А была ли она нездорова, когда покинула ресторан?

— Нездорова? Нет, конечно. Я же говорю: она выбежала. Она немного перепила — думаю, и я тоже, наверное, но ведь все было задумано как рождественский ужин для нас двоих, поэтому я заказал несколько отличных вин — ну, она выпила чуть больше, чем надо было, но она была совершенно здорова, просто немного потеряла над собой контроль, вот и все.

— Что значит: «потеряла контроль»?

— Это и значит. Она не контролировала себя, когда говорила — много всяких гадостей вышло из ее прелестного ротика — и я не думаю, что она контролировала то, что делала, вот почему я сказал ей, что хватит пить. Но похоже было, что она даже не поняла, что пьет. Как будто ей вообще невдомек было, что она делает. И я подумал: она приняла все таблетки, и если настолько не осознает, что делает, то, значит, приняла их слишком много. На самом деле, когда она была в дамской комнате, я залез в ее сумочку — вытащить их и спрятать от нее, до тех пор пока она не придет в норму, но их там не было.

Брикс остановился, довольный собой и подождал следующего вопроса. Когда прошло некоторое время, а его не последовало, он нарочито поглядел на часы.

— Вы не пошли с ней, когда она покинула ресторан? — спросил сержант Яновски.

— Ну, нет, и мне жаль, что так. Джентльмен не должен позволять, чтобы леди одна бродила по Нью-Йорку. Но вы понимаете, я же уже говорил, она такие гадости на меня выплеснула, что я не очень-то был в восторге от нее, и поэтому дал ей уйти одной. Я спросил, однако, как она, когда вернулся в отель, и мне сказали, что она ушла к себе в комнату. Я подумал, пусть проспится, ей это и нужно, поэтому пошел к себе и не стал ей звонить. До следующего утра, вот так.

— Когда это было? — спросил сержант.

— Около семи. Я думал, мы позавтракаем вместе и во всем спокойно разберемся — нам ведь еще работать вместе, она была, то есть, и сейчас она тоже — фотомодель, вы понимаете, для рекламы косметики, которую производят в компании моего отца и моей тоже. Но клерк сказал мне, что ее нет, что она в больнице, что ее мать приехала и забрала ее.

Двое мужчин молча смотрели на него.

— Конечно, я позвонил в больницу, — сказал Брикс, осознав, что это прокол в его истории. — Они сказали, что она жива, но что к ней никому нельзя. А потом сегодня они сказали мне, что с ней все будет в порядке, так что я решил, что Господь ответил на мои молитвы. И это все, что" знаю. Могу поклясться.

Ему захотелось тотчас же взять обратно свои легкомысленные слова, но они повисли в воздухе, и полицейские позволили молчанию затянуться, пристально разглядывая его самого.

— У мисс Годдар было почти три миллиграмма «Хальсиона» в желудке, — сказал, наконец, детектив Фэсшинг. — Вы знаете, что такое «Хальсирн», мистер Эйгер?

Брикс печально кивнул:

— Эмма сказала мне, что его принимает, я это и имел в виду, когда говорил о таблетках. Это сильный наркотик, и я ей так и сказал, но она говорила, что он помогает ей уснуть. Я не знаю, как часто она его принимала, но я всегда уверял ее, что стакан теплого молока будет гораздо полезнее. — Он улыбнулся, но никто из полицейских не откликнулся на это веселое приглашение. — А три миллиграмма это много? — спросил Брикс, подумав, что он должен был спросить об этом раньше.

— Достаточно, чтобы убить, если бы ее не нашли так скоро. У кровати нашли пузырек…

— Так был пузырек? — крикнул Брикс.

Губы полицейского сжались в гримасу отвращения.

— Пузырек был прописан на десять таблеток. Нет никаких оснований считать, что она приняла их все; вероятно, она пользовалась ими время от времени, но даже если она приняла все таблетки, то в общей сложности они не дали бы трех миллиграмм. Единственное заключение, которые мы можем из этого вынести, это что кто-то дал ей дополнительно «Хальсион», так, что доза стала смертельной.

Брикс нахмурился:

— Не думаю, чтобы она знала кого-то в Нью-Йорке, кто мог бы ей дать.

— Мы так думаем, что вы это сделали, мистер Эйгер, — сказал сержант Яновски небрежно.

Бриксу потребовалась целая минута, чтобы сообразить, но затем он осознал, как это было здорово… Этот идиот-фараон сам вручил ему такую возможность улизнуть:

— Что ж, вижу, мне вас не перехитрить, — сказал он. — Я думаю, вы понимаете, что это было совсем не для того, чтобы погубить девушку. — Он улыбнулся им, как мужчина мужчинам. — Я бы ничего не сказал, если бы вы сами не завели речь об этом, но Эмма попросила у меня еще этой дряни — она всегда выпрашивала, будто копила ее. Ну, я хочу сказать, что тогда об этом не подумал, но теперь, оглядываясь… — Он снова печально качнул головой. — Мне следовало за ней приглядеть; она на самом деле была — то есть и сейчас тоже — ребенок, с истериками и всем прочим…

— Итак, вы достали ей «Хальсион», — сказал сержант Яновски. — И сколько?

— Ой, не помню, за последние два месяца может быть десять, или двадцать таблеток.

— Какого они были цвета?

— Что?

— Какого они были цвета?

— Я, по правде, не разглядывал. А разве не все таблетки белые?

— Да, и я еще кое-что упустил. Где вы их доставали?

— Вы хотите сказать…. а, один мой приятель мне давал.

— Без рецепта?

— Ну да, он знал, что может мне доверять.

— Вы говорили ему, что это для вас?

— Ну, я…

— Вы сказали, что они для вас? Вы солгали ему? Вы получили наркотик обманным путем?

Брикс подумал, интересно, наказывают ли за это. Ему стало немного нехорошо, пузырьки виски залетали в голове, лопаясь по краям мыслей, отчего те уносились прочь;

— Я не солгал. Я никогда не лгу. Я сказал ему, что они нужны для моего друга.

— Я в это не верю, — сказал детектив Фэсшинг спокойно. — Ленни, а ты веришь? — поинтересовался он у сержанта Яновски. — Ни один фармацевт не дал бы наркотик для кого-то, кого он не знает. Конечно, это в любом случае незаконно, но даже если он иногда дает наркотики друзьям, то он всегда требует, чтобы они не передавали их кому-то еще. Иначе он бы не стал этого делать.

— Ты прав, он лжет, — сказал сержант Яновски. — Может быть, он украл их.

— Ради Бога, — взорвался Брикс. — Я сказал ему, что они нужны для друга и ему незачем было беспокоиться, потому что она ни за что бы не приняла слишком…

Когда он оборвал свою фразу, установилось долгое молчание.

Наконец, детектив Фэсшинг вздохнул:

— Потому что вы знали: она не из тех, кто пойдет на такое.

— Да, но я ошибся, — сказал Брикс немного нервно. — С женщинами вообще трудно что-то предсказать, мы же все это знаем. И во многих смыслах она была не совсем честна, вы понимаете, играла в свои маленькие игры, ну, изображала… чтобы показать, что она что-то такое, когда на самом деле, понимаете, была чем-то совсем другим.

Когда голос Брикса утих, сержант Яновски встал, подошел поближе к нему и поглядел на него сверху:

— Мы-то думаем, что вы сделали это не для мисс Годдар, Брикс, мы думаем, что вы это сделали с ней.

Брикс чуть не подпрыгнул, услышав, как офицер назвал его по имени. Это ужаснуло его, это все изменило в комнате. Они больше не относятся к нему с почтением. Он машинально потянулся в карман за кокаином, затем, совершенно ошалевший от страха, выдернул руку. Но пальцы подергивались. Боже, но мне на самом деле это нужно, подумал он.

— Ну а теперь мы хотим услышать от вас, — сказал детектив Фэсшинг, — как вам удалось сделать так, что Эмма Годдар приняла три миллиграмма «Хальсиона», не заметив этого. Не похоже, что вы заставили ее проглотить двадцать или даже больше таблеток за раз, так что же вы сделали? Вы могли пойти к этому своему другу-фармацевту — его имя мы уточним немного позже — и сотворить вещество по-своему. Потом могли измельчить его и в чем-то растворить. В чем, Брикс?

Брикс закачал головой, ему стало еще хуже, и с трудом удавалось ясно мыслить.

— Нет, — сказал он, с отвращением услышав свой слабый голос. Он заставил себя говорить громче и голос стал похож на лай: — Я не понимаю, о чем вы говорите.

— В чем вы растворили «Хальсион»? Он плохо растворяется в воде, так что мы, вероятно, различили бы его в кофе, но он отлично расходится в алкоголе. Значит, в вине или в коньяке.

— Нет. Это глупо. Вы не понимаете, о чем го…

— Официант видел, как вы что-то делали с коньяком, понимаете, Брикс? Он рассказал нам об этом.

— Да нет же! Ни черта он не видел!

— Откуда ты знаешь? — сказал детектив Фэсшинг. Он посмотрел на Брикса безо всякого выражения, и Брикс так и не понял, блефует тот или нет.

— Вы обвиняете меня в убийстве! — выкрикнул, наконец, Брикс, составив все в своей голове.

— В покушении на убийство, мистер Эйгер, так как юная леди жива, если бы она умерла, это было бы убийство. Конечно, без адвоката вы больше не обязаны ничего рассказывать, вы это знаете, не так ли? Подождите-ка. — Сержант Яновски достал маленькую бумажку из кармана и зачитал громко, быстро и монотонно: — Вы имеете право хранить молчание. Все, что вы скажете, может быть и будет использовано против вас в суде. Вы имеете право на адвоката и на консультацию с адвокатом перед допросом…

Брикс слушал зачтение своих прав, всех шести, как будто они звучали откуда-то издалека. Он дышал короткими сериями. Ничего не говори. Официант не видел, что он что-то делал с коньяком: как он мог? Никак не мог… Ничего не говори… Они блефуют. Но, кажется, они так много знают. «Хальсион» не растворяется в воде? Брикс этого не знал. Он хорошо растворяется в алкоголе? Он и этого не знал. Но ты все-таки умнее их: они же простые служаки. Ничего не говори.

Молчание тянулось и тянулось. Внутри головы Брикса звучал какой-то рев, похожий на морской прибой или на надвигающуюся бурю. Я боюсь, подумал Брикс. Больше всего его пугало то, что эти мужчины смогли его застращать. Кто-нибудь мне должен помочь. Ведь я здесь совсем один.

— Я позвоню своему отцу, — крикнул он. Сержант Яновски подвинул телефонный аппарат по столу, так что Брикс мог до него дотянуться. Никто не произнес ни слова.

— Пап, — сказал Брикс, когда Квентин ответил. Он расслышал звуки веселья на втором плане: женский смех, дребезжанье кубиков льда в бокалах, и как распевали мужчина и женщина песенку из бродвейского мюзикла. — Па, ты должен помочь мне! Я в полицейском участке в Уэстпорте. Я здесь совсем один и меня обвиняют в уби… в покушении на убийство. Я здесь совсем один, па-а! Ты должен приехать и помочь мне!

Мужчина и женщина завершили пение, и все гости зааплодировали. Пара начала новую песню.

— Пап? Пап!

— Я не приеду, — сказал Квентин бесстрастно. — Ты сам в это влип, сам и вылезай. Ты не должен бежать ко мне, как какой-то школьник: ты взрослый мужчина. Ты сам по себе, ты больше не мой сын.

Квентин повесил трубку, и музыку отрубило. Брикс начал дрожать. Он прижал трубку к уху, пытаясь думать.

— Как скоро он приедет? — спросил один из полицейских.

Брикс повесил трубку и огляделся.

— Он не приедет. Невероятный сукин сын! — выпалил он. И внезапно понял, что заплачет. Боже, мне нельзя реветь! Он сел, опустив голову, пытаясь втянуть слезы, которые уже добрались до горла.

— Мы не закончили с этими правами, которые я зачитывал, — заявил сержант Яновски. — Хотите, я начну снова?

— Зачем? — прорычал Брикс. Он все еще боролся со слезами и собирался с мыслями.

— Мы должны знать, что вы их поняли. Вы их поняли?

— Ради Бога, их поймет и младенец!

— Тогда, — он снова начал читать, — помня о своих правах, желаете ли вы отказаться от своего права хранить молчание, и будете ли отвечать на наши вопросы?

Брикс издал злой лай, означающий смех:

— Я отвечаю на ваши вопросы уже полчаса.

— Но вы в любой момент можете прекратить, — пояснил детектив Фэсшинг. — Вы можете хранить молчание.

Брикс пожал плечами.

— Тогда подпишитесь вот здесь. — Сержант Яновски положил перед Бриксом формуляр, на котором были напечатаны шесть его прав, а внизу было оставлено место для его подписи и имен свидетелей.

Брикс взглянул на формуляр. Я не должен ничего подписывать, подумал он. Но затем поглядел на список своих шести прав и подумал, какого черта, это же к нему не имеет никакого отношения. Ведь это все для преступников. Они для людей, которые ничего не понимают. Для таких, которые совсем не так умны, как он.

Он вывел свою подпись и поставил галочку рядом с «да» под вопросом об отказе воспользоваться правами.

— Что теперь?

— Вы все еще можете вызвать адвоката, — сказал детектив Фэсшинг.

Брикс покачал головой.

— Вы уверены? — спросил сержант Яновски. — Даже хотя вы и подписались здесь, вы все равно могли бы…

— Я не хочу никакого чертового адвоката, — проорал Брикс. — Хватит об этом. Обойдусь!

— Мистер Эйгер не хочет адвоката, — сказал детектив Фэсшинг, и оба полицейских по очереди сообщили это друг другу, как водевильная команда, перебрасывающая мяч. — Он отказался вызвать адвоката. Ведь правильно, мистер Эйгер?

— Правильно, правильно. Какого дьявола вы не можете успокоиться?

— Потому что мы еще не разобрались во всем. Вы еще не сообщили нам, в чем вы растворили «Хальсион».

— Я ни в чем ею не растворял, ради Бога, я ничего не делал!

— Тогда как же три миллиграмма попали ей в желудок?

— Я же сказал вам, я… — Брикс осекся, потому что ему в голову пришла мысль. Он даже удивился, отчего она не пришла раньше. — Откуда вы знаете, что там было три миллиграмма? Если вам это Эмма сказала, тогда вы должны понять, что она сама их и приняла. Никто другой не может знать, сколько она приняла.

— Врачи знаю, они этому учились. Это примерно, Брикс, но очень близко к точной цифре, потому что расчеты основаны на времени, когда они попали к ней, на симптомах, и на том, сколько времени ей понадобилось, чтобы выбраться из комы. Вот чего мы пока не знаем, это как тебе удалось ей их дать.

— Ока сама это сделала! Я сказал же вам, я дал ей…

— Вы сказали, что она никогда бы не приняла чрезмерную дозу. Вы и фармацевту это сказали. Сказали фармацевту?

Брикс молчал.

— А был ли фармацевт? Брикс молчал.

— Ну, кто-то ведь был, или не был, Брикс? Кто-то дал тебе таблетки, и потом ты их растер или раздробил. Так что ты сделал, пошел в компанию, которая принадлежит тебе и отцу и воспользовался чьей-то ступкой и пестиком? Они что, по-прежнему в ходу, как в добрые старые дни? Или ты пошел домой и разломал их в кофемолке? Или в машинке для дробления перца? Или даже в кухонном комбайне. Возможно, в кухонном комбайне не удалось бы, а? Я никогда не дробил таблеток в кухонном комбайне. Может быть, ты нам расскажешь, как это, Брикс?

— Я не понимаю, о чем вы говорите,

— О том, как ты размолол «Хальсион» перед тем как подсунуть его мисс Годдар в вино, коньяк или еще куда-то.

— Я этого не делал. Я ничего не делал.

— Официант тебя видел.

— Никто меня не видел!

— Он видел тебя. Он подумал, а что это ты там делаешь, но потом решил, что это не его дело. Он решил, что ты, наверное, вздумал помочь ей заснуть. Он был прав, да? Он был прав, Брикс?

— Я ничего не делал. Никто меня не видел.

— Мы можем вызвать его — он будет здесь через двадцать минут. — Сержант Яновски потянулся к телефону. — Гораздо быстрее, чем твой папочка. А твой папочка думает, что ты пытался убить мисс Годдар? Поэтому он не приехал, чтобы тебя поддержать? Может быть, с ним нам тоже придется поговорить. — Он нажимал клавиши на телефоне, очень медленно. — Мы могли бы и сами прийти к нему, если он не хочет приехать сюда. Я думаю, мы так и сделаем, и поговорим с твоим папочкой.

— Отстаньте от него! — завопил Брикс. Он вырвал телефон у полицейского, — Я сделал это, чтобы помочь ей заснуть. Ведь так сказал официант, да? Он был прав — чтобы она поспала. Вот и все. Я всегда заботился о ней: она о себе заботиться не умела, она была растяпа. И за ужином все бредила, вопила и кричала, так что я решил, что ей стоит отдохнуть, пойти выспаться и тогда все будет в порядке.

Сержант Яновски вынул телефон из рук Брикса и поставил его на стол.

— Отлично. — Он повторил несколько раз: — Отлично, отлично. Что это значит, Брикс? В порядке? Это значит, что она не сможет рассказать о том, чем ты занимался в компании, принадлежащей тебе и твоему папочке?

Брикс вжался в спинку стула:

— Я не понимаю, о чем вы…

— Ох, конечно понимаешь, Брикс, мы же все знаем, что там происходит. Мисс Годдар выяснила, что ты замешан в преступлении, и ты должен был убить ее, чтобы она замолчала…

— Нет! Я не был замешан в преступлении! Что здесь происходит? Сначала вы обвиняете меня, что я положил эту дрянь ей в коньяк, а потом начинаете рассуждать о моей компании — вы все так перепутали, что не понимаете, что делаете.

— Но ты признался, что положил вещество в ее… в ее коньяк, да? Думаю, так и было. Ты только что сказал это. И отчеты тестов по ПК-20…

— Вы ничего не знаете о ПК-20! Никто вне компании этого не знает! Это секретная информация!

— Мы знаем, Брикс. Мы все знаем. И прокурор штата знает. Отчеты о первых испытаниях сейчас у него в кабинете. И эти записки от твоего друга Курта. Все, кроме тебя, Брикс, все знают. И как ты себя чувствуешь, в связи с этим? Обойденным? Будет лучше, если ты расскажешь нам правду. Тогда мы вместе займемся всем этим. Все знают, Брикс. Все знают.

— И мой папа? — Это прозвучало шепотом.

— Прокурор штата позвонит ему сегодня.

Брикс съежился. Ему в голову не пришло усомниться, что прокурор штата позвонит его отцу в рождественскую ночь, ему не приходило в голову ни в чем усомниться. Он был одинок, и все знали почему.

Рев в ушах стал громче, теперь он звучал так, как будто по комнате мчался поезд, метя в него. Обмякнув на своем стуле, он поднял глаза, чтобы посмотреть, что происходит. Но ничего не происходило. Сержант Яновски сидел на подоконнике, детектив Фэсшинг — на столе. Они смотрели на него, с интересом и с каким-то вселенским терпением. Больше никого в комнате не было. И ничего в этой комнате не было, что могло бы произвести этот рев, отдававшийся в голове. Он был наедине с этим ужасным шумом. Один, один, один. И все из-за своего отвратительного отца.

— Я сделал это, потому что он мне так сказал. — Слова произнеслись, и Брикс немного сжался от них, а потом подумал, какого черта, ведь это правда — это совершенная правда — и он не пришел и не спас меня, так с какой стати мне его выгораживать? Я всем рисковал, чтобы выгородить его и компанию, а он меня вышвырнул вон. Я больше ничего ему не должен.

— Вы сделали это, потому что он вам сказал так? — спросил сержант Яновски.

— Ну да, вы понимаете, подделать отчеты тестов. Он хотел, чтобы я изменил процент женщин, у которых возникли проблемы и увеличил процент тех, кому понравилась эта косметика, глазной крем, что никто не сможет в этом обвинить, но папа хотел, чтобы этого вообще не было в отчетах, и чтобы никто об этом не мог болтать. И я все это сделал: я все сделал, что он мне сказал. Я всегда делал то, что он мне говорил, вы понимаете, все, что он хотел, чтобы он мной гордился.

Возникла пауза. Детектив Фэсшинг встал:

— И ты не хотел, чтобы он узнал, что Эмма кое-что выяснила об этом, так? Ты подумал, что он на тебя рассердится.

Брикс кивнул. Рев в ушах исчез. Он сидел в совершенной тишине, обмякший от усталости.

— Хорошо, Брикс, теперь ты должен подписать свое заявление, — сказал сержант Яновски. — Оно будет через минуту.

Брикс уныло поглядел на него. О чем он говорит?

— А вот и оно, — сказал сержант, когда молодая женщина, сидевшая за ширмой, подала ему листы бумаги.

— Прекрасная вещь компьютер: как стоп-кадр в футболе. Ты, может быть, хочешь прочесть, прежде чем подписать?

Брикс поглядел на странички в своих руках. Первые он не стал смотреть, а сразу же заглянул в конец и прочел, что он сказал о своем отце. Я все делал, что он мне говорил. Я всегда делал, что он говорил, вы понимаете, все, что он хотел, чтобы он мной гордился. Что ж, если что-то и погубит старика, то вот оно. Брикс даже не задумался над тем, а что будет с ним самим, как только старик все это получит. Потеряет компанию. Отправится в тюрьму. Все разрушится. Все. Тогда он поймет, что бывает, когда отшвыриваешь своего сына. Он наклонился, выложил самую последнюю страницу на стол и подписал ее.

— Вы не прочли все, — сказал детектив Фэсшинг.

— Мне не нужно этого.

— Вы не хотите прочесть остальные страницы? Брикс пожал плечами.

— Тогда, пожалуйста, поставьте свои инициалы внизу каждой страницы.

— Боже правый, — буркнул Брикс, но все равно принялся их листать и поставил свои инициалы внизу каждого листа. Потом медленно выпрямился, встал, растягивая застывшие мышцы. — Теперь я могу ехать домой?

— Боюсь, что нет, — сказал сержант Яновски. — Вы обвиняетесь в покушении на убийство. Пока судья не установит сумму залога, вы останетесь здесь.

— Я не могу так! Какого черта, вы думаете. Вы не можете держать меня здесь; у меня даже нет адвоката!

— Я уверен, что завтра он у вас будет, — сказал детектив Фэсшинг. — Я уверен, что вы знакомы со многими адвокатами, и что все они будут счастливы прийти сюда, как только вы позовете. Вы могли вызвать их и раньше, но не захотели. — Он схватил Брикса за руку. — Так что, по крайней мере, до завтра вы останетесь здесь.

Брикс уставился на него. Медленно, сквозь пузырьки виски, которые все еще разрывались, как маленькие ракеты в его мозгу, он осознал, что арестован за попытку убийства Эммы Годдар и что он проведет рождественскую ночь — и сколько еще ночей (Боже, как же это случилось) — в тюрьме.

Квентин сидел в своем кабинете, разрабатывая стратегию. Окно выходило на Лонг-Айленд-Саунд, серую и спокойную, как стекло в это время года, когда парусные лодки уже уплыли, а купальщики разъехались. Пляж был покинут, его овевал ветер. Как одиноко, подумал Квентин и тут же удивился, как это ему пришло в голову: его редко посещали столь причудливые мысли. Март, сказал он самому себе, чтобы вернуть свой мозг к работе; он хотел организовать все ко второму января, когда все вернутся на работу, а это давало ему только три дня.

— Март, — произнес он вслух. — Выпуск линии ПК-20 с дополнительной рекламой, с двумя фотомоделями вместо одной, с разницей в возрасте лет в десять, чтобы достичь разных целей. Мы должны были подумать об этом раньше. Но сперва — серия заметок о компании, может быть, целая статья, которые развенчают слухи, не ссылаясь на них впрямую, потому что повторять их — значит, в каком-то смысле, легализовать…

Мысли появлялись быстро. Ненадолго он вспомнил о Клер, об Эмме. Джине, и о Бриксе, но тут же отбросил мысли о них: у него есть работа. Когда зазвонил телефон, он протянул к нему руку. Заканчивая одно предложение, он уже обдумывал другое.

— Квентин Эйгер, — сказал он, продолжая писать.

— Мистер Эйгер, мое имя Хэнк Макклор, я из службы прокурора штата Коннектикут.

Квентин поднял голову:

— И?

— И я звоню, чтобы сказать вам: основываясь на полученной нами информации, мы завтра утром отправляемся в суд за судебным запретом, предписывающим вам воздержаться от выпуска в штате Коннектикут партии косметики, содержащей в качестве основного ингредиента вещество, обозначаемое ПК-20, вплоть до подтверждения его безопасности в результате экспертизы. Также я отослал копии наших материалов ФДА и могу предсказать, что они предпишут вам отменить выпуск этой косметики в других штатах. Департамент Здоровья Коннектикута присоединится к нашей экспертизе, целью которой будет поиск свидетельств мошенничества, преступных намерений и преступного укрывательства.

Квентин уставился на голые деревья, сквозившие в серо-стальном небе:

— Наши продукты безопасны и всегда таковыми являлись. Вы, вероятно, слышали какие-то сплетни, а в любом бизнесе слухи неизбежны, — но у вас ничего серьезного. — Его голос едва справлялся с клокотавшей внутри него яростью. — Если хотите знать, вам лучше всего прекратить эту охоту за ведьмами, прежде чем будут сделаны первые шаги. Вы можете терроризировать маленькие компании, если вам это доставляет удовольствие, но не Квентина Эйгера, если вы не остановитесь, то, предупреждаю вас, я прослежу, чтобы вы вылетели со своей работы, и больше никуда вас не взяли.

— Мистер Эйгер, — сказал Мак Клор, странно нежным голосом, — в нашем распоряжении записки, в которых сообщается об от умеренных до очень серьезных реакциях, включая слепоту на один глаз, у людей, на которых проводились испытания Глазного Восстановительного Крема ПК-20. Эти записки отражают результаты тестов, которые были проведены за неделю до даты записок. У нас также есть набор отчетов, в которых подправлен процент пострадавших, а упоминание о слепоте вообще исчезло…

Квентин бросил трубку, вскочил со стула и бросился через дверь своего кабинета на террасу, выходившую на океан, а потом на пляж. Он зашагал по крепко утоптанному песку, его мысли скакали. Его аккуратно выстроенная стратегия, тихо покоящаяся на столе, оказалась бесполезной, разрушенной. И он не мог ничего придумать взамен. Как, черт возьми, они достали отчеты? Он был уверен, что Брикс их уничтожил; он должен был проверить. Но особой пользы это бы не принесло. Кто-то проник в архивы, нашел их там и передал прокурору штата. Кто-то из его компании, может быть даже не один, оказался предателем, сукин сын; он только выяснит, кто это и…

Но это неважно. Он подошел к кромке воды, пиная по дороге камешки и веточки. Он должен начать все сначала, новую партию, или, лучше всего, дать линии ПК-20 другое имя, получится совершенно новая линия с совершенно новым имиджем. Может быть, стоит вообще отбросить игры с вечной молодостью, попытаться что-то совсем новое. Здоровье, может быть. Все сейчас помешались на здоровье, и если их убедить, что некоторые кремы и мази сохранят их кожу, волосы, ногти, и черт возьми, каждую клеточку их тела здоровыми, то о молодости они догадаются сами. Это будет совершенно оригинальный подход. Квентин замедлил шаги. Никто другой этого не пробовал. Если подать ПК-20 под каким-нибудь сексуальным названием, которое будет намекать на вечное здоровье, и найти пару новых моделей, то он управится с этим меньше чем за год. Его наполнило возбуждение. Он спасет все, придет к финишу с товаром гораздо лучшим, а заодно и станет гораздо мощнее, чем рассчитывал раньше.

Постепенно он осознал, что замерзает. На нем были одни легкие брюки и свитер поверх рубашки с открытым воротом, а холодный воздух жалил. Задрожав, он повернулся и вприпрыжку пошел к дому. Ему надо много сделать — он отменит сегодняшнюю встречу и поработает. Он поднял глаза, чтобы посмотреть, далеко ли еще до дома и тут его шаги замедлились. В дверях его кабинета стояли двое мужчин и смотрели на него; подойдя ближе он узнал их: его партнеры, те самые двое, вместе с которыми он составлял совет директоров. Какого черта им здесь надо? Они никогда здесь не бывали зимой.

— Я думал, что вы во Флориде, — сказал он, подходя к ним. — Или в этом году вы рыбачили на Карибских островах? — Он пожал им руки. — Сэм, Тор, как вы?

— Мы зайдем, давай уж, — сказал Сэм. Они вошли в кабинет, и Квентин закрыл за собой дверь. В туфлях был песок, он чувствовал, как мелкие камешки впиваются в ноги. Но снять туфли на глазах этих двоих невозможно: в одних носках он будет чувствовать себя лишенным преимуществ.

— Что ж, садитесь, — сказал он, становясь рядом со столом. — Что случилось? Они остались стоять:

— Мы уверены, что ты уже знаешь, — сказал Тор. — Мы услышали кое-что о делах компании. И это нас встревожило. Мы позвонили в прокуратуру штата, там сказали, что с тобой уже сегодня поговорят. Мы знаем, что тебе звонили.

— Вы услышали кое-что? — повторил Квентин. — От кого?

— Это неважно. Сейчас уже многие в курсе. Так тебе звонили?

Квентин натужно кивнул:

— У него ничего нет — он просто забросил крючок. Но чтобы избежать неприятностей, я решил переделать весь проект, модифицировать линию ПК-20, сменить название, и преподнести ее с совершенно новым подходом, совсем новым кодом. Я сделаю это за год. Кое-что потеряется при этом, но ничего страшного. Ничто меня не смутит…

— Что меня всегда интересовало, — сказал Тор в задумчивости, — так что ты никогда не скажешь «мы», когда говоришь об «Эйгер Лэбс». Всегда "я", как будто ты все делаешь сам.

Озадаченный, Квентин нахмурился:

— Это просто обычный оборот речи. Конечно, я не делаю все сам. Хотя, должен сказать, что именно так мне кажется последние дни. — Он улыбнулся, но эти двое никак не откликнулись.

— Мы просим тебя уйти в отставку с поста президента «Эйгер Лэбс», — сказал Сэм. — Более точно, мы тебя увольняем. Мы попытаемся спасти компанию, правда, кажется, сейчас осталось не так уж много чего спасать. Однако, что бы с ней ни случилось в дальнейшем, все будет без тебя.

— Вы не можете этого сделать, — голос Квентина звучал отчаянно, и он остановился, чтобы перевести дух. Он почувствовал, что край стола впился ему в бедро: он уперся в него ногой. Песок резал ноги, как стекло. Ему все еще было холодно, даже поспешная пробежка к дому его не согрела. — Это незаконно. У нас есть договор: о любых изменениях в структуре следует предупреждать за девяносто дней…

— Этот договор аннулирован. Мы поговорили с нашими юристами, никаких проблем в этом смысле. У нас, членов правления, все права. Ты нанес ущерб компании, поставив под угрозу ее финансовое благополучие, поместив все деньги в продукт, который может спровоцировать судебное разбирательство через пять минут после того, как ты погрузишь его для отправки. Располагая этой информацией, мы никак не можем позволить тебе остаться в качестве президента и исполнительного директора. Ты можешь спросить об этом своих адвокатов, если только осмелишься рассказать им все детали происшедшего. Или они сами прочтут об этом в газетах — мы старались придумать способ избежать огласки, но раз все документы у прокурора, то это, вероятно, невозможно.

Газеты. О газетах он не подумал. И о телевидении, радио, журналах. Он потеряет компанию, и все средства информации это раздуют: эти ублюдки больше всего любят осаживать кого-то, у кого есть власть и влияние. Он почувствовал, как проваливается в стол. Пара каких-то идиотских записок, вот и все. И он потеряет компанию. Все его планы, раскладки, сценарии, как использовать нужных людей в нужное время, чтобы распространить сферу своего влияния на другие штаты… все сметено, погибло. Он потерял компанию.

Боже мой, как до этого дошло?

— Очень плохо, что ты не спросил у нас с самого начала, — сказал Сэм. открывая дверь кабинета. — Мы могли бы всего этого избежать. Ни я, ни Тор не симпатизируем всяким мошенничествам, а теперь, в результате — ноль. Ты знал, конечно, вот почему ты никогда не говорил нам, что происходит. Очень плохо. — И они оба вышли; Квентин посмотрел, как они прошли по террасе и исчезли за углом дома, направившись на улицу, к своим машинам, к своей собственности — «Эйгер Лэбс».

Сукины дети, подумал он, но мысль была слабая, как струйка дыма от затухающего огня. Она повисела немного в воздухе, а затем исчезла.

Рождественское дерево все еще стояло, украшения Ханна протерла днем, а пол под ним был чисто выметен от иголок, которые осыпались, и от обрывков гирлянд. Эмма сидела в кресле рядом и глядела через дверной проем в столовую, где все деятельно убирали со столов и оттаскивали посуду в посудомоечную машину на кухне.

— Я могу помочь, — говорила она, но никто ей не позволял.

— Совершенно невозможно, — сказала Ханна. — Только не сегодня. Этот новогодний вечер — в твою честь, и на тебе не должно быть ни единого пятнышка.

И поэтому она села за обеденный стол, между Клер и Алексом, только когда все печенья были сделаны; ей подали на четырех блюдах, «как во дворце», сказала она, смеясь, а потом Дэвид, который все время благоговейно не отрываясь взирал на нее. пораженный ее красотой и романтизируя ее прикосновение к смерти, повел ее в гостиную сидеть у елки.

— А мы все сами сделаем. — сказал он, придерживая ее за руку, как будто она вся была из стекла.

Именно такой она и кажется, подумал Алекс, увидев, как его сын ненадолго застыл рядом с ней, и почти неохотно вернулся в столовую. Что бы Эмма ни делала, ее движения были пробными и плавными, легкими и грациозными как у танцовщицы. Она похудела, но как-то стала еще прекрасней, чем раньше, с налетом хрупкой прозрачности, как будто действительно можно было смотреть сквозь нее. Похожа на ангела, если ангелы вообще существуют. Но печаль, которая была в ее глазах гак долго, исчезла, и когда она улыбалась, то это была улыбка юной женщины, которая раньше думала, что потеряла свой дом. а теперь обрела его вновь.

Эмма увидела, что он на нее смотрит, и улыбнулась ему, вспомнив, как понравилось ей его лицо с самой первой встречи, и подумала, как хорошо, что он отныне будет с ними, как отрадно, что можно увидеть его лицо, когда он смотрит на мать; она была единственная, которая напоминала Эмме о боли в этот радостный новогодний вечер. Она спокойно сидела в кресле, не задумываясь ни о чем надолго, позволяя вовлечь себя в тепло и любовь вокруг. Она чувствовала, что рассудок был чисто промыт, почти блестел, и был таким легким и мягким, чтобы что-нибудь удержать. Мысли и образы кружили в нем, не оставаясь дольше, чем на минуту. Врач сказала, что об этом не следует беспокоиться, она скоро придет в норму, но это беспокоило только Клер; Эмме было все равно. Ей было хорошо. Она могла думать обо всем, но ни о чем — настолько долго, чтобы это причинило боль.

Она увидела, как все пришли и сели рядом, и улыбнулась им, любя их всех. Их не волновало, говорит она что-нибудь или нет — а большую часть времени она была не расположена говорить — они просто любили ее и обращались как с королевой, и она любила их так сильно, что это едва могло вместиться в нее — как огонь в камине, пляшущий, вспыхнувший, завивающийся вокруг нее, теплый и светлый, наполняющий ее всю, не оставляя места ничему другому.

Теперь, когда столы были убраны, посудомойка загудела, а огонь весело набросился на новые дрова, подкинутые Алексом, все перешли в гостиную. Ханна села в кресло, Клер с Алексом на одной кушетке, Джина и Роз на другой. Дэвид уселся на пол, у ног Эммы. По радио передавали «Оду к Радости» из Девятой симфонии Бетховена.

— Давай я сделаю кофе, — сказала Роз и наполнила изящную чашечку из серебряного кофейника.

— Моя очередь, — сказала Джина, запрещая Ханне вставать, и принимаясь разрезать ее фирменный пирог. На нем завитками мороженого было выведено «Счастливого Нового Года», а внутри были переплетения шоколадных и белых полос — «Потому что этот год был и радостным и печальным», объяснила Ханна. Джина нарезала кусочки серебряным ножиком с ручкой из слоновой кости, и переложила их на французское десертное блюдо, которое Клер откопала в крошечном китайском магазинчике на Мэдисон авеню в Нью-Йорке.

Клер посмотрела на роскошный фарфор с серебром, а потом взглянула на свою прекрасную хрупкую дочь. Вот единственное, что имеет значение, подумала она, и поразилась, как же получилось, что ей нужно было это доказывать самой себе, сравнивая с какой-то посудой. Девять дней она провела рядом с Эммой; Ханна приносила еду, они ели все втроем, и все остальное время Клер оставалась в ее комнате. Она спала по ночам на раскладушке, которую внесли туда еще до того, как они вернулись из больницы. Днем, если Эмма спала, Клер занималась дизайнами — то была работа, которую получила ее новая компания еще до того, как кончился контракт с Эйгером; как только Эмма просыпалась, она откладывала все и они принимались беседовать. Они говорили обо всем, что было в прошлом: о том, как Эмма росла, о школе, о ее друзьях, о вечеринках и уик-эндах дома, когда она и Клер вместе готовили, играли в слова, слушали музыку, развлекали друзей. И они говорили об Алексе.

— Он и вправду в тебя влюблен, — сказала Эмма. — Он как-то тянется к тебе, где бы ты ни была. А ты его любишь?

— Да, — сказала Клер.

Эмма пристально поглядела на нее. Они были совсем рядом друг с другом, Клер сидела на краю кровати, а Эмма устроилась на подушках, обернувшись в шелковое покрывало: ей было приятно сидеть так спокойно, она могла бы провести час или больше без движения. Но теперь она наклонилась вперед и положила свою худенькую руку на руку матери. — Да, действительно. Ты выглядишь по-другому. Как будто… светишься.

— Свечусь?

— Ну, словно в тебе огонь. Ты понимаешь… такая счастливая.

— Я и в самом деле счастлива, — сказала Клер просто. — Но большей частью потому, что ты здесь и поправляешься.

Но это слишком близко подводило беседу к тому, что случилось с Эммой, а она не рассказывала и не спрашивала ничего. Если кто-то заводил речь о ее болезни, Эмма отворачивалась и говорила о чем-то другом,

— Ты собираешься выходить за него?

— Об этом мы еще не говорили. — Клер помолчала. — Но мы говорили о том, что он приедет сюда жить и привезет Дэвида. Как ты к этому относишься?

— Ой. Все будет совсем иначе. Все меняется. Я уже говорила это когда-то, да?

— Да, говорила, и после этого много чего случилось, и дурного и хорошего. Но я думаю, что на этот раз все будет чудесно, Эмма. По-иному и чудесно.

— А ты ведь никого другого не любила, правда? Кроме отца.

— Да. Мне казалось пару раз, что я влюбилась, но то было совсем не похоже на теперешнее.

— Так ты на самом деле хочешь, чтобы они жили с нами?

— Я хочу жить с Алексом, а для него важно, что он будет вместе с Дэвидом. Поэтому, да. Я по правде этого хочу. Больше, чем чего-либо другого, кроме твоего выздоровления.

— Меня, наверное, здесь вообще скоро не будет. Может быть, я все-таки уеду в колледж. Так что вы с Ханной не будете скучать в одиночестве.

— Ханна тоже уедет. Она собирается стать чем-то вроде управительницы в поэтическом центре, который строит ее друг.

— Да как она может! Она ведь с нами живет!

— Ты хочешь сказать, что она наша, — произнесла Клер с улыбкой. — Так кажется с самого того дня, как она к нам приехала, да? Но ведь это не так, ты понимаешь это, у нее своя собственная жизнь. И она хочет туда, где люди в ней нуждаются.

Эмма потрясла головой:

— Мне не нравится, что все так меняется.

— Я всегда буду для тебя здесь, — сказала Клер нежно. — И этот дом, и его двери всегда будут для тебя раскрыты. И Алекс всегда будет тебя встречать.

— И Дэвид. Кстати, сколько ему лет?

— Четырнадцать.

— Ой, мам, с мальчишками в этом возрасте так хлопотно. Нельзя, чтобы был один Алекс? Мне он нравится. Я ведь Дэвида никогда не видела даже.

— Увидишь на новогоднем вечере. Думаю, он тоже тебе понравится. Думаю, мы все прекрасно уживемся. Он очень милый подросток.

Эмма поразмыслила над этим:

— А в чьей комнате он будет спать?

— Мы об этом еще не говорили. Наверное, в комнате Ханны. Но в твоей он точно не поселится; она всегда останется твоей, когда бы ты не захотела в ней побыть.

— Что ж. — Эмма отсела обратно на подушки. — Хорошо. Но мне бы хотелось, чтобы Ханна не уезжала.

В другие дни они говорили о Джине и Роз, и о ферме, и что Эмма собирается туда, кататься на лошадях, и о том, что именно Эмма хотела бы завести в саду вокруг дома, когда придет время для посадки, весной. Они говорили о колледже, который начнется следующей осенью; Эмма хотела какой-нибудь не слишком большой, и недалеко, где можно будет взять несколько курсов, а не сразу нацеливаться на какую-то одну специальность. Ее пугала необходимость принимать решения, хотя врач сказала, что это тоже со временем пройдет.

А иногда но вечерам Алекс присоединялся к ним на ужин в комнате Эммы, и они говорили о его писательстве и о театральной труппе в Вилидж. и о Дэвиде, Алекс рассказывал о том, где они с сыном побывали на воскресных экскурсиях вокруг Нью-Йорка. Эмма слушала и говорила коротко, с усилием, обо всем, о чем заводили речь Алекс, Ханна или Клер, кроме Брикса, «Эйгер Лэбс» или Девушке-Эйгер. Все ожидали, когда она сама затронет эти темы, но она и не собиралась.

— Дайте ей побольше времени, — говорила врач. — И места. Не толпитесь, не забивайте ей ничем голову. Она должна разобраться во всем сама и тогда, когда сочтет нужным. Если не сумеет, то можно будет попросить обратиться за помощью к психоаналитику, но я бы дала ей шанс попробовать со всем справиться самой.

Сидя в кресле рядом с рождественской елкой. Эмма доела свой кусок новогоднего пирога и попросила добавки, точно так же как и за ужином. — Мне все время хочется есть, — пожаловалась она, протягивая тарелку.

— Что же тут извиняться. — сказала Ханна, отрезая ей еще кусок. — Пришло время тебе оценить мою стряпню.

— Да, теперь, когда ты уезжаешь, — сказала Эмма.

— Ну ты сможешь приезжать ко мне, и я буду готовить для тебя лично.

— Но я не хочу, чтобы ты нас бросила, — сказала Эмма. — Так было здорово, мы втроем. Я хочу, чтобы так и оставалось, я хочу, чтобы ты была с нами.

— Все равно кое-что изменится, — сказал Алекс спокойно. — Мы об этом говорили.

Эмма поглядела на него искоса и ничего не ответила.

— Ты же помнишь, — обеспокоенно сказал Дэвид. — Я приеду сюда жить, с тобой и твоей мамой. Папа сказал, что он тебе это говорил. Ты же не забыла, правда? Или… ты не хочешь, чтобы я переехал?

— Нет-нет, все в порядке, — сказала Эмма. — Я помню. Ты милый четырнадцатилетия.

— Что это значит? — спросил Дэвид.

— Это значит, что мы замечательно уживемся все вместе, — пояснила Клер.

— И я не так уж далеко уезжаю, — сказала Ханна. — Вы можете в любое время меня посетить. Все будет немного иначе, но не настолько, как если бы я уехала в неизвестную даль, какой-нибудь Сингапур или тому подобную глушь. Кстати, однажды я так уезжала, чуть ли не в самый Сингапур, а моя дочь оставалась с матерью, и она говорила в точности то же, что и ты: «Я не хочу, чтобы ты уезжала, нам так здорово вместе, всем втроем, я хочу, чтобы ты осталась» — но мне надо было, и когда я все-таки уехала, она так по мне тосковала, что каждую ночь дежурила у телефона. И я тоже, и присылала ей всякие особые подарки, и что-нибудь вкусненькое, и разных милых куколок, блузочки, экзотические серьги, замечательные подарки, и приписывала к каждой посылке поэму или историю, словно я была с ней каждый день, говорила с ней, и поэтому она так не скучала. Видишь, Эмма, всегда можно найти способ быть вместе с людьми, которых любишь.

— Это хорошо, — сказала Эмма мечтательно. — Ты и мне можешь писать всякие рассказы.

— Конечно. Но и ты должна приезжать ко мне. Так Часто, как захочешь.

Когда Ханна стала рассуждать про визиты в Нью-Йорк, к ней, Клер поглядела на нее, сощурившись. Потом она перевела взгляд на Алекса и увидела отражение собственных сомнений у него на лице:

— Когда это было? — прошептал он, наклонившись к ней.

— Не знаю, — ответила Клер; как раз ее саму интересовало. Когда, в длинной череде приключений, о которых им время от времени повествовала Ханна — любовь в круизе, и другой роман, подольше, с магнатом-владельцем конторы по недвижимости, ее работа официанткой и вышибалой, потеря дочери, путешествие в Африку и учительство в Сент-Луисе — когда она забиралась почти до Сингапура, по крайней мере так далеко, чтобы слать своей дочке специальные бандероли с едой и подарками, рассказами и поэмами?

— Я не думаю, что это вообще было, — прошептала Клер Алексу. — Я думаю, она это сочинила, чтобы утешить Эмму. Она всегда утешает нас, когда мы в несчастьи.

— А что тогда с остальными историями? — поинтересовался Алекс.

— Не знаю. Она рассказывает их с такими живописными подробностями и такой горячностью… а смерть дочери! Никто не может такое сочинить, и даже она.

На губах Алекса появилась легкая улыбка:

— Но во всех них есть мораль. Клер медленно кивнула:

— Она преподносит их нам, как особый дар, и мы пользуемся ими каждый по-своему, себе в помощь. — Она все еще глядела на Ханну, чье живое, морщинистое лицо было обращено к Эмме, на нем были любовь и смех, когда она разворачивала разные истории, которые будут происходить с ними в Нью-Йорке.

Через какое-то время Клер взглянула на Алекса и улыбнулась:

— Неважно, подлинные они или нет. Я никогда ее об этом не спрашивала. Добрые феи делают то, что они должны делать, так, как они могут, и нам не следует их допрашивать. А когда их работа закончена, они уходят куда-то еще, где есть в них нужда. Совсем как с Ханной.

Алекс хихикнул:

— Я помню, когда ты объявила мне, что она ваша добрая фея. Я подумал, какая очаровательная фантазия. Но если кто-то и соответствует фантазиям, то она. А ты когда-нибудь говорила Ханне, что ты о ней думаешь?

— Да. Я думаю, ее это не удивило. Ты понимаешь, когда она впервые пришла к нам, то сказала, что она моя двоюродная сестра, и мы… — Клер остановилась, и между глаз появилась морщинка.

— Ты думаешь, она действительно тебе сестра?

— Не знаю. Какая разница? Но если у нее когда-нибудь появятся потомки, то я их усыновлю.

Алекс рассмеялся. Ханна посмотрела в их сторону. Ее ясные глаза надолго соприкоснулись с их взглядами.

— Я вас всех люблю, — сказала она. — Никого в мире я не люблю больше, чем это семейство. И когда доходит до такого, то ведь это единственное, что считается, правда?

— Любовь и здоровье, — сказала Джина.

— И деньги, — прибавила Роз сухо. — Если любовь и здоровье на первом месте, то деньги должны быть на втором.

— Не знаю, — сказала Клер. — Я думаю, и денег бывает слишком много.

— Только когда люди становятся беззаботными, — сказал Алекс. — Вся беда во владении большими деньгами — это то, что тогда слишком легко забывается, какой суровой бывает жизнь.

— Ты имеешь в виду, что в мире многие голодают? — спросила Ханна. — Мы этого никогда не забывали — давали деньги разным группам, организациям и просто людям. Как Мортонам, например, я уверена, что Клер тебе про них рассказывала. Мы поддерживаем с ними связь, лейкемия у их маленького сына понемногу излечивается, ему лучше. Они даже выплатили небольшую сумму обратно.

— Я думаю, Алекс говорит о том, что легко забыть, как люди могут причинить боль другим, — сказала Клер.

Ее ладонь была в его руке, и Алекс сжал ее покрепче.

— Они забывают, как упорно надо развивать взаимоотношения с другими людьми, защищая тех, кто к нам добр и отличая тех, кто — нет. Получив достаточно денег, слишком многие начинают считать, будто сами деньги своим весом, изобилием и важностью могут все излечить. Если у них плохие отношения с кем-то, то якобы они смогут купить способ их исправить. Если они хорошие, то им не стоит даже заботиться об этом, потому что деньги поддерживают их таковыми.

— Но очень часто это так и есть, — сказала Роз.

— Однако это не сохранило твой брак, — сказала Ханна.

— Да, они не всегда срабатывают, но ты ведь не можешь просто сказать, что деньги не важны, это совсем не так.

— Но важны для чего? — спросил Алекс. — Деньги делают только одно благое дело: они копят нам собственность. Это ведь все равно, что подкупать Богов — дать им достаточно, и они сделают гак, что жизнь снова станет прекрасной.

Роз покачала головой:

— Деньги покупают свободу. Ты не свободен, если вынужден тратить все свое время на то, чтобы раздобыть денег, чтобы протянуть от сегодня до завтра.

— Просто гораздо веселее их иметь, чем не иметь, — сказала Джина. — Я не верю, что Клер хоть когда-то забывала о людях или взаимоотношениях и тому подобном. Я не думаю, что она когда-нибудь думала, что может дать взятку Богам на деньги, выигранные в лотерее.

— Мне казалось тогда, что все наши беды кончились, — сказала Клер. — Я думала, что вот теперь мы неуязвимы. Я думала, что нас теперь никто не может затронуть.

— Что ж, вот мы и узнали, что это не так, — сказала Ханна. — Но ведь ты не собираешься вернуть все деньги обратно, а? И снова пойти работать?

— Да вы и не можете, по крайней мере, у того же самого парня, — сказал Дэвид. — Я слышал о нем в новостях, по телеку, да и в газетах тоже было про того парня, у которого вы раньше работали. Эйгер, кажется? Там еще была история, он сказал что его сын по имени Брикс (вот уж гадкое имечко, да?), что он скрыл некоторые тесты, которые они провели, испытания разных кремов, глазных, которые использовали женщины, и что они заболели и кто-то даже ослеп, так что он больше не работает. — Он поднял взгляд от ног Эммы, на которые смотрел раньше, и, заметив у всех на лицах интерес, продолжил, радуясь всеобщему вниманию. — А еще там сказано, что его сын проклял его, ну, своего отца, и за то же самое; он сказал, что это его отец все скрывал, или приказал ему скрыть. И его отец больше не глава компании, да и похоже, самой компании уже нет. И все там перессорились на телевидении, да и думаю, в газетах тоже, что в общем-то странно.

— Что сделал Брикс? — спросила Эмма.

— Ну, как я сказал, он… — Дэвид снова поднял глаза и осознал, что она совсем не с ним говорит. Она глядела на свою мать. Смутный, блуждающий взгляд в ее глазах исчез, она сфокусировалась на Клер, ожидая, что же та скажет.

— Он пытался причинить тебе боль, — ответила Клер немедленно. Она думала об этом моменте и заранее решила, что говорить. — Чтобы ты напугалась и никому не рассказала о тех записках, которые видела.

— Но что он сделал?

— Он положил «Хальсион» во что-то, что ты пила за ужином. Достаточно, чтобы ты заболела.

— Но ведь ты думала, что я умираю.

— Я не знаю, Эмма… Дэвид посмотрел на Алекса:

— Ты сказал мне не говорить об этом. Когда я показал тебе статью в газете…

— Это было в газете? — спросила Эмма. — И что там говорится?

— Что это было покушение на убийство и его поэтому вряд ли выпустят под залог.

— Довольно, Дэвид, — сказал Алекс.

Клер села на подлокотник кресла Эммы. Она обвила ее рукой и обняла.

— Он сказал, что сделал это для того, чтобы ты заснула.

— Но вы в это не верите. Вы думаете, что он пытался меня убить. Вы никогда его не любили.

— Это не означает, что я уверена в том, что он пытался тебя убить. Я думаю, он пытался тебя запугать.

— Ты никогда его не любила. Ты поняла его лучше, чем я. Он хотел, чтобы я умерла. Он сказал, что ненавидит меня. И я сказала что-то… я сказала ему… ой, почему я не могу вспомнить? Что-то о погибели. — Она поглядела вдаль. — Что он все погубил. И там был официант; я сказала ему, что закончила. И убежала. Я упала снаружи, и кто-то помог мне встать.

— Ты сказала нам, что не принимала таблеток в ту ночь, — сказала Клер. — Мы спрашивали тебя, в больнице, и ты все время давала один и тот же ответ. Что ты не принимала таблеток.

— Да. Зачем мне было? Они были только для того, чтобы помочь мне спать, а мы были на ужине. И я была счастлива. Брикс любил меня… — По ее щекам побежали слезы. Дэвид выхватил носовой платок и вложил ей в руку, сжав пальцы. Она взяла его, но даже не попыталась стереть слезы. Прижавшись к матери, она втиснулась ей на колени. Затем подняла глаза и встретилась взглядом с Клер.

— Он хотел, чтобы я умерла. Как же такое случилось? Клер покачала головой:

— Не знаю. Некоторые люди способны на дурные поступки. Другие нет. И неважно, насколько ты любишь человека или как ты стараешься доставить ему приятное внутри него есть кое-что, чего ты не можешь коснуться. И кое-кто способен на зло и не может контролировать свою ярость, он вне досягаемости людей, которым он небезразличен, даже когда он ведет себя спокойно, может быть даже когда любит.

— Я не знала, что он такой, — прошептала Эмма.

— Может быть, он сам про себя этого не знал.

— А где он?

— Он арестован; он признался, что положил «Хальсион» тебе в напиток, поэтому его отказались выпустить под залог. Я не знаю, что с ним случилось дальше.

— Он в тюрьме? — Да.

— Он же ненавидит это.

— Уверена, что ненавидит. Слезы Эммы перестали течь:

— Может быть, он вообще не способен любить. Это так же, как если бы он не мог ходить без помощи, если бы у него недоставало ноги, или брать что-то в руки, если у него не было бы пальцев, так что, может быть, чего-то недостает внутри него, и он не может любить. Просто не может. Он как калека.

— Думаю, это так и есть, — сказала Клер; ее сердце болело за Эмму, за то, что она не смогла вызвать у Брикса такую же любовь, которую она сама ему давала, не смогла превратить его в человека, которого рисовала в своем воображении.

Эмма кивнула:

— Он был такой хороший… иногда.

И это, подумал Алекс, эпитафия Эммы Бриксу Эйгеру.

В комнате надолго установилась тишина. Затем Ханна встала и начала собирать посуду:

— Я собираюсь сварить еще кофе. И еще у нас есть шампанское. Ты знаешь, сколько уже времени?

— Самое время для Эммы идти в кровать, — сказала Джина.

— О, нет, сегодня же новогодний вечер, — сказала Эмма. — Я хочу остаться. Мне ведь лучше, Джина. Я почти выздоровела. И я счастлива.

По комнате прошел вздох, похожий на мягкий бриз, вздох облегчения и радости. Спасибо, спасибо, спасибо тебе, беззвучно сказала Клер, вознося небу только что зародившуюся благодарность за все, что было хорошего, за людей в этой комнате, и за все, что у них всех было.

— Клер, так ты собираешься возвращать деньги? — спросила Роз.

— Нет, — сказала Клер. — Я так много всего хочу сделать, так много людей, которым хочу помочь, и колледж Эммы, моя собственная компания… я не хочу от всего этого отказываться. Мне нравится иметь деньги, я просто буду отныне с ними поосторожнее. Я всегда знала, что они не могут сделать всего, теперь я буду в это верить.

— Ну, вот какой славный способ начать Новый год, — сказала Ханна. Она встала у камина, держа в руках кофейник. — Квентин никогда бы этого не выучил, ведь правда, и я бы сказала, в этом его настоящая трагедия. Не в том, что он не может продать свою кучу косметики, не в том, что он потерял компанию. Настоящая трагедия в том, что он не любит своего сына, и даже не думает, что это важно. У него нет семьи, ничего нет. Боже правый. Он напоминает мне одного мужчину, с которым я когда-то работала, и которого не волновало ничего в мире, кроме собственной важности. Он…

— Мы с Клер все уберем, — сказал Алекс, вставая, и пока Ханна говорила, они собрали чашки, блюдца и десертные тарелочки на поднос и отнесли их на кухню. Здесь было тепло и спокойно, и единственный свет шел от маленькой лампы в каморке, где иногда завтракали. Они поставили подносы и вместе пошли в тенистую темноту, обнимая друг друга.

— Это было изумительно целомудренное ухаживание, — пробормотала Клер.

Алекс хихикнул:

— Между моим сыном и твоей дочкой мы никогда и близко к постели не окажемся. Я думаю, нам следует сбежать отсюда и поглядеть, что мы тогда сможем сделать.

Клер рассмеялась:

— Я согласна.

— А как насчет Эммы? Ты ведь не хочешь оставить ее одну.

— Она останется с Роз и Джиной. Она любит их и для нее сейчас нет лучшего места, чем их ферма.

— А Ханнна поедет к своему Форресту. И мы с тобой поедем… а куда бы тебе хотелось?

— В твою нью-йоркскую квартиру.

— Правда? Я думал о Гавайях. Куай в январе — это роскошно. Или Пуэрто Валларта. Тоже тепло и красиво. Выбирай.

— Ни то ни другое. Я просто хочу быть с тобой.

Они поцеловались долгим поцелуем, который заключал в себе и те недели, когда они проработали вместе в кабинете Клер, и близость последних ужасных и радостных дней, когда они так сжились друг с другом. В ней было понимание друг друга, всегда столь схожее: для Клер это было вновь открытое чудо, для Алекса — осознание, что любовь, которую он видел раньше и потерял, можно создать опять, по-новому, и что у него опять будет свой дом.

Клер отстранилась чуть-чуть, чтобы взглянуть на него, чтобы ощутить чудо его близости, и завтрашней и послезавтрашней, и всего будущего, которое теперь, после стольких лет, не будет одиноким. Настал день рождения моей жизни, ко мне пришла любовь. Давным-давно женщина по имени Кристина Роззетти написала эту строчку в своем стихе, Клер вырезала ее и упрятала в бумажник.

— День рождения моей жизни, — промурлыкала она Алексу. — Я никогда не думала, что он настанет. Я никогда не думала, что это будешь ты.

— Я люблю тебя, — сказал он. — Моему сердцу легко, моя душа ликует. У нас будет такая прекрасная жизнь.

Клер подумала об Эмме и Дэвиде, и о доме, который их всех приютил. Ее тело ожило под теплом рук Алекса, под силой его крепких объятий, и она обрела ощущение богатства, которого не знала никогда раньше. Она подумала о Форресте Икситере, стоявшем у камина в ее кабинете, и его звучный голос словно наполнил комнату. Мы окружены чудесами и возможностями… Боже мой. Как благословенно быть живым и обнимать бесконечные чудеса этого великолепного мира…

— Мир бесконечных чудес, — сказала она Алексу. — Он ждет нас. Все открытия, которых мы еще не сделали… — Она поцеловала его и сказала, прижимаясь губами к его рту.

— С Новым Годом, мой любимый!

Content

Джудит Майкл
Золотой мираж

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20