Эд Макбейн

Кукла

Глава 1

Энни, маленькая девочка, сидевшая на полу у стены, играла со своей куклой. Она говорила ей что-то, внимательно слушала ее ответы. Сквозь тонкую стену до нее доносились сердитые голоса из маминой спальни, но она упорно продолжала болтать с куклой и старалась при этом не очень пугаться этих голосов. Мужчина в маминой спальне уже просто орал. Она не хотела вслушиваться в то, что он говорит. Крепко прижимая к лицу куклу, она целовала ее пластмассовое личико, говорила ей разные ласковые слова и выслушивала ответы куклы. В спальне за стеной в это время убивали ее мать. Тинка, имя, под которым была известна ее мать, получилось путем соединения двух имен – Тины и Карины. Тинка звучало и экзотичней и шикарней. Тинка, вне всяких сомнений, была красивой женщиной – тут уж ничего не скажешь. Она была бы красивой, даже если бы звали ее Бертой, Брунгильдой или даже Белугой. Экзотическое имя только подчеркивало ее красивую внешность, придавало ей какой-то загадочный блеск, содержало намек на тайну и некоторую авантюристичность.

Тинка работала манекенщицей для журналов мод. У нее было отлично вылепленное лицо, которое полностью отвечало требованиям ее профессии – высокий лоб, слегка выступающие скулы, четко очерченный крупный рот, нос благородной формы, чуть приподнятые уголки глаз, умело удлиненные искусно наложенной косметикой, да и сами глаза – зеленые, с крохотными искорками янтаря – были очаровательны. Да, по общепринятым стандартам она, несомненно, могла считаться красавицей. Фигура у нее была типичной фигурой манекенщицы – гибкое тело, тренированное, длинноногое, с узкой талией, с узкими бедрами и плоским втянутым животом. Она настолько привыкла передвигаться, улыбаться, да и просто сидеть со свойственной ее профессии легкостью и изяществом, что даже оставаясь наедине с собой, в своей маленькой гостиной, она инстинктивно выбирала наиболее выигрышные позы, как бы постоянно чувствуя на себе взгляд фотообъектива. Все это давало ей право считаться самой настоящей красавицей.

Однако в данный момент в ней трудно было бы разглядеть красавицу.

Красавицей ее трудно было назвать потому, что мужчина, который, выкрикивая ругательства, гонялся за ней по комнате, теперь, когда он сумел загнать ее в узкий проход между стеной и роскошной двуспальной кроватью, чуть не опрокинув при этом туалетный столик с мраморной доской, с остервенением наносил ей беспорядочные удары кухонным ножом, не обращая внимания на ее мольбы.

Шквал ругательств, которыми он осыпал ее, изрыгался теперь ровным и даже монотонным потоком, не повышаясь и не понижаясь, а нож с той же монотонностью вздымался и падал. Тинка уже вся была залита кровью. Она продолжала выкрикивать имя убийцы, умоляя его оставить ее в покое. Наконец она в последний раз выкрикнула его имя, добавив слово “пожалуйста” и упала на спину, зацепив затылком маленькую картину Марка Шагала, которая сорвалась с гвоздя и, ударив ее по плечу, свалилась на пол. Женщина упала рядом, заливая все вокруг кровью из многочисленных ран, хрипя и задыхаясь. Лоб ее ударился о дубовую раму картины, а белокурые волосы рассыпались по красному и желтому фону картины Шагала, покрыв полотно как бы легким налетом тумана. Последний удар, нанесенный по горлу, довершил дело. Поток крови хлынул на полотно, и хлещущая из раны кровь перетекла через раму и разлилась по ковру.

В соседней комнате девочка по имени Энни сидела на полу, судорожно вцепившись в куклу.

Она шептала ей ободряющие слова, а потом в страхе услышала, как тяжелые мужские шаги пересекли спальню, направляясь в холл. Затаив дыхание, она продолжала прислушиваться к ним, пока не услышала, как открылась, а потом захлопнулась входная дверь.

Она так и продолжала сидеть на полу в детской, когда смотритель дома зашел сюда утром, чтобы заменить прокладку в кране, на неисправность которого миссис Закс пожаловалась ему накануне.

* * *

Апрель – четвертый месяц года. Об этом очень важно помнить, особенно, если ты являешься полицейским, иначе это может привести к путанице. Чаще всего эта путаница и сопряженные с ней неприятности объясняются, во-первых, накопившейся усталостью, во-вторых, монотонностью и скукой, а в-третьих, отвращением. Усталость – это постоянное состояние, к которому с годами начинаешь постепенно привыкать. Тебе прекрасно известно, что главное управление полиции не признает ни суббот, ни воскресений, ни прочих законных праздников, и поэтому ты должен быть готов к тому, что тебе придется работать даже в день Рождества, если подошло твое дежурство, а особенно если кому-то взбрело на ум именно в этот день совершить преступление, возможно, даже специально спланировав его на этот день, следуя хрестоматийному примеру – вспомните хотя бы генерала Джорджа Вашингтона, который обрушился на ничего не подозревающих пьянчуг гессенцев. Кроме того, тебе хорошо известно, что работа детектива вообще не подчиняется никаким графикам и поэтому ты уже давно приспособился и вставать, и ложиться в необычные часы, а значит, притерпелся и к тому, что на сон у тебя остается все меньше и меньше времени. Однако невозможно привыкнуть к тому, что преступность постоянно растет, а времени на раскрытие преступлений у тебя остается все меньше и что все меньше находится людей, готовых вступить в борьбу с преступностью. Все это, вместе взятое, и приводит к накоплению усталости. И ты иногда срываешь злость на жене и детях, но ты и сам понимаешь, что все это происходит только потому, что ты устал. Увы, такова жизнь, и если она и позволяет тебе вырвать лишний час, то только для работы, но никак не для развлечений. Вот так-то.

Со скукой и монотонностью дело обстоит несколько иначе, но и они способны добавить путаницы и неприятностей. Казалось бы, раскрытие преступления – одно из самых увлекательных занятий, так ведь? Не верите – спросите у первого встречного. Но оказывается, что и распутывание преступлений может оказаться нудным и скучным, если вы работаете полицейским, которому приходится печатать протоколы и отчеты в трех экземплярах, а при этом вам еще приходится таскаться по всему городу, ведя бесконечные разговоры со старушками в цветастых домашних халатах, просиживая часы в квартирах, где еще витает дух смерти. Да и как заформализованная до предела процедура расследования, которая, подобно бою быков, расписана до мельчайших подробностей, может быть интересной, если любые действия разложены по полочкам и не допускают ни малейшего отступления от раз и навсегда заведенного порядка? Тут даже ночная перестрелка в аллеях парка оборачивается рутиной с неизбежным отчетом в трех экземплярах. Рутина же, наложивши на постоянную усталость, запросто может довести тебя до такого состояния, что ты уже не в состоянии будешь с ходу сказать, январь сейчас стоит на дворе или февраль.

Что же касается отвращения, то ты начинаешь испытывать его только в том случае, если усталость и рутина не помешали тебе сохранить человеческий облик. Некоторым полицейским сохранить его явно не удалось. Но если ты его все-таки сохранил и остался, несмотря ни на что, человеком, то иногда ты просто приходишь в ужас от того, на что бывают способны люди. Ты, конечно, способен понять и простить ложь, потому что в повседневной жизни и сам нередко прибегаешь к ней, чтобы облегчить себе жизнь и вообще, чтобы машина человеческого бытия, которую слишком откровенная правда может привести в негодность, продолжала вертеться. Ты способен понять и кражу, поскольку в детстве, когда тебе было лет пять или шесть, тебе самому случалось стащить особенно приглянувшийся карандаш или игрушечный самолетик. Ты даже можешь понять убийство, потому что где-то в самых затаенных уголках твоей души прячется чувство ненависти, способное подтолкнуть к убийству. Все эти вещи ты, естественно, можешь как-то понять, но тем не менее ты не можешь не испытывать отвращения к ним, если они постоянно обрушиваются на тебя непрерывным потоком, когда тебе на каждом шагу, день изо дня приходится встречаться со лгунами, ворами и убийцами, когда тебе начинает казаться, что все человеческие чувства оказываются приостановленными именно на те восемь, двенадцать или тридцать шесть часов, когда ты сидишь в дежурке или на телефоне. Может быть, ты и примирился бы с появлением какого-то случайного трупа, ведь смерть – это только один из неизбежных эпизодов жизни, не так ли? Но если на твоей памяти эти мертвые тела начинают нагромождаться одно на другое, да так, что ты уже не в состоянии отличить один проломленный череп от другого, то что ж тут дивиться тому, что ты перестаешь отличать апрель от октября?

А сейчас был апрель. Истерзанное тело очень красивой женщины лежало на полу, прислонившись щекой к залитой кровью картине Шагала. Сотрудники криминологической лаборатории обсыпали все кругом тонкой пудрой, пытаясь обнаружить отпечатки пальцев, они шарили специальным пылесосом в поисках волос и остатков тканей, осторожно упаковывали в специальный пакет кухонный нож, обнаруженный на полу в коридоре прямо у двери спальни, записную книжку убитой и кошелек, в котором можно было обнаружить все, что угодно, кроме денег.

Детектив Стив Карелла делал торопливые заметки в блокноте, а потом вышел из комнаты и направился в холл, где в огромном кресле сидела маленькая девочка. Ноги ее не доставали до пола, а на руках у нее, закрыв глаза, примостилась дремлющая кукла. Девочку звали Энни Закс – об этом Карелле сообщил один из полицейских, когда Карелла прибыл на место преступления. Кукла по размерам своим была почти одного роста с девочкой.

– Здравствуй, – обратился он к ней и сразу же почувствовал дикую нелепость своего положения, здесь была и усталость, потому что дома он не был двое суток, и скука, поскольку ему предстоял новый раунд монотонных допросов, и отвращение к работе, поскольку человеком, которого ему предстояло сейчас допрашивать, была всего лишь маленькая девочка, изуродованный труп матери которой лежал в соседней комнате. Он попытался как можно приятней улыбнуться. Но улыбка получилась довольно вымученной.

Девочка ничего не ответила. Она посмотрела на него своими огромными глазами. Она смотрела на него немигающим взглядом и ничего не говорила.

– Тебя зовут Энни, я угадал? – сказал Карелла. Девочка кивнула. – А ты знаешь, как меня зовут?

– Нет.

– Меня зовут Стив.

Девочка снова кивнула.

– У меня тоже есть девочка примерно твоего возраста, – сказал Карелла. – Она – близняшка. А сколько тебе лет Энни?

– Пять.

– Ровно столько же, сколько и моей дочке.

– Угу, – сказала Энни. Она с минутку помолчала, а потом спросила. – Маму убили?

– Да, – ответил Карелла. – Да, детка, ее убили.

– Я боюсь заходить туда и смотреть на нее.

– Да, лучше тебе туда не заходить.

– Ее убили ночью, да? – спросила Энни.

– Да.

В комнате воцарилась тишина. Снаружи до Кареллы доносились обрывки разговора между фотографом и медицинским экспертом. Он глянул в обращенное к нему детское личико.

– А где ты была прошлой ночью? – спросил он.

– Угу.

– Где?

– Я была здесь, сидела в той комнате. – Она погладила куклу по щеке, а потом снова подняла голову к Карелле и спросила: – А близняшка – это что?

– Это когда двое детишек рождаются одновременно.

– А...

Она продолжала вглядываться в него. В глазах у нее не было слез и они требовательно смотрели на него, словно ждали ответа.

– Это сделал один дядька, – сказала она наконец.

– Какой дядька? – спросил Карелла.

– А тот, который пришел к маме.

– Это был мужчина? А какой мужчина?

– Он к маме пришел. Они вместе сидели в комнате.

– А кто он такой?

– Не знаю.

– Ты его видела?

– Нет. Я сидела здесь и играла с Болтуньей, когда он пришел.

– А кто это Болтунья – твоя подружка?

– Болтунья – это моя кукла, – сказала девочка и приподняла лежащую на коленях куклу. Она даже рассмеялась его непонятливости.

Он испытал непреодолимое желание покрепче прижать ее к себе и сказать ей, что в мире не должно быть таких вещей, как остро заточенные ножи и насильственная смерть.

– А когда это было, детка? – спросил он. – Ты знаешь, какой был тогда час?

– Я не знаю, – сказала она и выразительно пожала плечами. – Я знаю только, когда на часах двенадцать часов и когда семь часов, а больше ничего не знаю.

– Ну хорошо... а скажи, было уже темно тогда?

– Да, это уже было после ужина.

– Значит, этот мужчина пришел после ужина, правильно?

– Да.

– А мама твоя знала этого дяденьку?

– Да, – сказала Энни. – Она смеялась и разговаривала с ним. Это – тогда, когда он пришел.

– А потом что было?

– Не знаю. – Энни снова пожала плечами. – Я сидела у себя и играла.

И снова воцарилась тишина. Первые слезы появились у нее на глазах совершенно внезапно, причем лицо девочки в этот момент ничуть не изменилось: оно не сморщилось, губы не задрожали – просто крупные слезинки одна за другой внезапно выкатились из-под ресниц и покатились вниз по щекам. Она сидела совершенно неподвижно и беззвучно плакала. Карелла стоял перед ней, мучительно ощущая собственную беспомощность – здоровенный мужчина, он вдруг ощутил себя совершенно бессильным и бесполезным перед лицом этого горя.

Он подал ей свой носовой платок. Она молча взяла его и высморкала нос, но не попыталась при этом утереть слезы.

– Он бил ее, – сказала она. – Я слышала, что она плакала, но я боялась войти туда. Поэтому я стала играть в... в то, что мы с куклой ничего не слышим. А потом... а потом я и на самом деле ничего не слышала.

– Ладно, Энни, – сказал Карелла. Знаком он подозвал к себе полицейского, стоявшего у двери. Когда тот приблизился, он шепотом спросил у него: – Ее отец где-нибудь поблизости? Дали ему знать о случившемся?

– Фу ты, черт, а я и не знаю до сих пор, – сказал полицейский. Он повернулся к двери и заорал: – Эй там, кто-нибудь может сказать, связались уже с мужем или нет?

Полицейский из отдела убийств, работавший сейчас вместе с сотрудником криминологической лаборатории, оторвал взгляд от записной книжки.

– Муж сейчас в Аризоне, – сказал он. – Они уже три года как развелись.

* * *

Лейтенант Бернс справедливо считался человеком терпеливым и умеющим войти в чужое положение, однако были моменты, когда и он срывался. И это случалось не раз в последнее время, когда Берт Клинг своим поведением просто стал доводить его до белого каления. И хотя он, будучи действительно человеком терпеливым и входящим в чужое положение, всей душой понимал, что у Клинга имеются основания так себя вести, однако он пришел в конце концов к выводу, что больше не может его терпеть в своем участке. Бернс уже успел усвоить, что психология является весьма значительным, если не решающим фактором в работе полицейского, поскольку она помогает понять тот непреложный факт, что в мире просто нет прирожденных преступников, а есть психически неуравновешенные люди, у которых происходит срыв под давлением самых различных обстоятельств. И психология призвана помочь не осуждать этих людей, а относиться к ним с пониманием. Таким образом она вооружает тебя научно апробированным инструментом. И действительно, очень приятно и даже полезно им пользоваться – этим инструментом, который дает тебе в руки психология, – но все это до тех пор, пока какой-нибудь подонок не ударит тебя ногой в промежность где-нибудь ночью в темном переулке. После этого тебе как-то трудно бывает сразу же сообразить, что этот вор, и бандит – просто жертва душевной травмы, которую он получил в далеком и безрадостном своем детстве. Примерно в этом направлении рассуждал он, думая сейчас о Клинге. С одной стороны, он целиком и полностью понимал, что травма, полученная Клингом, достаточно глубока и что нынешнее поведение его объясняется именно этой травмой, но с другой стороны, он видел, что как полицейский Клинг уже просто перестал отвечать самым элементарным требованиям и терпеть это дольше невозможно.

– Я хочу добиться его перевода, – сказал Бернс Карелле этим утром.

– Почему?

– Потому что он развалит всю работу моего отдела, черт побери, вот почему, если ты уж так хочешь знать, – сказал Бернс. Ему было неприятно разглагольствовать на эту тему и в обычной обстановке он не стал бы спрашивать чужого мнения относительно принятого им лично решения. И в то же время он чувствовал, что это его решение не может считаться окончательным и бесповоротным, и поэтому злился. Ему вообще-то всегда нравился Клинг, но в последнее время он явно перестал ему нравиться. Он все еще считал, что из него мог бы выйти отличный полицейский, но с каждым днем убеждался, что тот не оправдывает возложенных на него надежд. – У меня и без него хватает паршивых полицейских, – сказал он вслух.

– Берт – вовсе не плохой полицейский, – сказал Карелла. Он стоял перед заваленным бумагами столом Бернса в его маленьком кабинете и, слушая доносившийся снаружи уличный весенний шум, думал о пятилетней девочке Энни Закс, которая послушно высморкалась в его платок, так и не сообразив утереть им катящиеся по щекам слезы.

– Нет, он просто пошел вразнос, – сказал Бернс, – Да, да, я прекрасно знаю, какая беда приключилась с ним, но ведь люди умирали и прежде, Стив, и ты прекрасно знаешь, что и убийства тоже случаются – не он первый и не он последний. И в конце концов пора ему уже стать взрослым и понять, что так устроена жизнь, а не вести себя так, как будто все вокруг виноваты в его беде. Никто из нашего участка не имел ни малейшего отношения к смерти его девушки и это – совершенно бесспорный факт. А я лично, например, просто сыт по горло тем, что почему-то должен чувствовать себя виноватым в случившемся.

– Да ведь он вовсе не обвиняет в этом тебя, Пит. И никого из нас он ни в чем не винит.

– Да он считает весь мир виноватым и это как раз и есть самое паршивое. Вот, например, сегодня он всерьез поругался с Мейером только потому, что Мейер взял трубку телефона, стоявшего на его столе. Понимаешь? Этот чертов телефон зазвонил, а Мейер снял параллельную трубку на ближайшем из столов, который и оказался столом Клинга. И только из-за этого Клинг полез в бутылку. Просто невозможно вести себя так в отделе, где люди работают вместе. Нет, Стив, дальше терпеть этого нельзя. Я намерен добиться его перевода.

– Это будет для него страшнейшим ударом.

– Но это будет огромным облегчением для всего участка.

– Не думаю...

– А никто и не спрашивает, что ты по этому поводу думаешь, я не нуждаюсь в чьих-либо советах, – оборвал его Бернс.

– Тогда какого черта ты позвал меня сюда?

– Понимаешь, чего я хочу? – сказал Бернс. Он вдруг резко поднялся из-за стола и начал прохаживаться у затянутого сеткой окна. – Ну, ты видишь, какие склоки он заводит? Даже мы с тобой просто не можем сесть и спокойно поговорить о нем, без того, чтобы не приняться орать друг на друга. Именно это я и имею в виду и именно поэтому я хочу избавиться наконец от него.

– Но ведь ты не станешь выбрасывать на помойку хорошие часы, если они вдруг начали немного отставать, – сказал Карелла.

– Нечего прибегать к дурацким сравнениям, – рявкнул Бернс. – У меня здесь отдел детективов, а не часовая мастерская.

– Это метафора, – поправил его Карелла.

– Мне все равно, что это, – отрезал Бернс. – Я завтра же позвоню шефу службы детективов города и попрошу его перевести куда-нибудь Клинга. И нечего больше говорить об этом.

– А куда перевести?

– Что значит – куда? А какое мне дело – куда? Для нас главное, чтобы его убрали отсюда, а больше меня ничего не интересует.

– И все-таки – куда? В какой-нибудь другой участок, где он попадет в окружение совершенно чужих ему парней, которым он там будет так же действовать на нервы, как нам здесь? Да тогда он...

– О, наконец-то ты и сам признал это.

– Что? То, что Берт действует мне на нервы? Само собой – действует.

– И при этом положение с каждым днем только ухудшается. Ты же, Стив, и сам прекрасно это знаешь. С каждым днем атмосфера все больше накаляется. Послушай, да какого черта мы тут с тобой спорим? Его уберут отсюда и все. – Бернс коротко кивнул как бы в подтверждение своих слов и тяжело плюхнулся в кресло, уставившись на Кареллу с почти детским вызовом.

Карелла тяжело вздохнул. Он пробыл на работе почти без перерыва уже около пятидесяти часов и жутко устал. На службу он прибыл без четверти девять утра в четверг и весь день был занят сбором информации, необходимой для завершения дел, накопившихся за март. Потом он проспал несколько часов в кладовке, прикрывшись собственным пальто, а в семь часов утра в пятницу его вызвали на пожар, где пожарные заподозрили поджог. Когда он вернулся в участок, там его уже ждала телефонограмма с просьбой безотлагательно позвонить по указанным там телефонам. К тому времени, когда он позвонил по всем указанным телефонам – причем один из них был от помощника судебно-медицинского эксперта, который почти целый час объяснял ему, что яд, который обнаружен в желудке вскрытой собаки, абсолютно идентичен яду, обнаруженному в желудках других шести собак, отравленных на этой неделе – на часах уже была половина второго. Карелла послал Мисколо в ближайший ресторанчик за завтраком, но не успели принести сделанный заказ, как ему срочно пришлось выехать на ограбление, совершенное на Одиннадцатой Северной. Вернулся он оттуда примерно в половине шестого, и снова отправился в кладовку, чтобы хоть немного поспать. Потом всю ночь, разбившись по тройкам, они обследовали притоны для подпольной карточной игры. А в половине девятого в субботу поступило сообщение о случае в квартире Закс, в результате чего ему пришлось допрашивать маленькую плачущую девочку. Сейчас была половина одиннадцатого, он жутко устал и единственное, чего ему хотелось в настоящий момент, так это добраться наконец до дома, а не спорить с лейтенантом по поводу человека, который и в самом деле был виноват в том, в чем лейтенант его обвинял. На такие споры просто уже не хватало сил.

– Пускай он поработает со мной, – сказал он наконец.

– Как это – поработает?

– Поручи нам расследование дела об убийстве Закс. В последнее время я работал с Мейером. Вот ты и дай мне вместо него Берта.

– А в чем дело? Тебе что – не нравится чем-нибудь Мейер?

– Мейер мне нравится, я просто обожаю работать с Мейером, но сейчас я устал, я думаю только об одном – как бы мне добраться до дома, до постели и поэтому я прошу – поручи мне вместе с Бертом вести новое дело.

– И чего ты собираешься этим добиться?

– Я и сам не знаю.

– Я решительный противник шоковой терапии, – сказал Бернс. – Эта женщина, Закс, была убита самым жестоким образом, и это только будет напоминать Берту о...

– Да причем тут терапия! – возразил устало Карелла. – Я просто хочу поработать вместе с ним. Мне хочется, чтобы он понял, что в этом дурацком участке есть еще люди, которые продолжают думать, что он приличный парень. Послушай, Пит, я и в самом деле очень устал и совсем не хочу продолжать спор на эту тему, честное слово. Если ты собираешься переводить Берта в другой участок – это твое дело. Хватит с меня споров. Но все-таки я хотел бы, чтобы ты прямо сейчас сказал мне, согласен ты на мое предложение или нет?

– Ладно, бери его, – сказал Бернс.

– Вот и спасибо, – ответил Карелла и сразу же направился к двери. – Спокойной ночи, – сказал он, обернувшись в дверях, и вышел.

Глава 2

Бывает иногда так, что при начале нового дела тебе кажется, будто у тебя на руках одни сплошные козыри.

Именно так началось и это дело, когда в понедельник утром Стив Карелла в сопровождении Берта Клинга прибыл к дому на Стаффорд-Плейс для допроса лифтера.

Лифтеру этому было около семидесяти лет, но он все еще отличался отменнейшим здоровьем, держался совершенно прямо и фигурой своей и ростом походил даже чем-то на Кареллу. Но при этом у него был только один глаз, за что его и называли Циклопом, – и это было, пожалуй, единственным, что могло вызвать сомнение в его показаниях как свидетеля. Однако он привычно и охотно объяснил, что глаз свой он потерял еще во время Первой мировой войны. Он явно гордился и героически потерянным глазом, и связанным с этим прозвищем Циклоп. Его сохранившийся глаз сиял такой ясной и проникающей чистотой, что, казалось, в нем виден был также и живой ум бодрого ветерана. Он внимательно выслушал все вопросы, которые задавали ему попеременно оба детектива.

– Конечно же, это я подымал его наверх в лифте, – сказал он в ответ.

– Значит, это вы доставили мужчину в квартиру миссис Закс вечером в пятницу? – уточнил еще раз Карелла.

– Совершенно верно.

– И в котором часу это было?

Циклоп задумался на минуту. Он носил черную повязку на пустой глазнице и поэтому несколько смахивал на пирата, наряженного в форму лифтера, да вдобавок еще и совершенно лысого.

– Кажется, тогда было девять часов или половина десятого.

– А потом этот мужчина вместе с вами спускался вниз, да?

– Нет.

– А в котором часу вы сменились?

– Я не покидал этого дома до восьми часов утра.

– А с какого и до какого часа вы работаете, мистер Месснер?

– Мы тут работаем в три смены, – пояснил Циклоп. – Утренняя смена начинается в восемь и длится до четырех, а кладбищенская смена длится с полуночи до восьми утра.

– Так в какой же смене были вы? – спросил Клинг.

– В ночную, ее-то мы и называем кладбищенской. Вы просто случайно застали меня здесь. Меня должны были сменить через десять минут.

– Но если вы заступаете на смену с полуночи, то как же вы очутились здесь в девять часов вечера в пятницу?

– Мой напарник, которого я должен был сменять в двенадцать, заболел и попросил отпустить его домой. Смотритель дома позвонил мне и попросил прийти в этот день пораньше. Вот я и решил выручить напарника.

– Тинке Закс эта ночь наверняка показалась длинной, – сказал Клинг.

– Верно. Но я-то, во всяком случае, вез в лифте этого парня часов в девять – половине десятого, а вниз он так и не спустился к тому моменту, когда мне нужно было сменяться с дежурства.

– Это было в восемь часов утра? – спросил Карелла.

– Правильно.

– А это обычно? – спросил Клинг.

– Что – обычно?

– Это обычно, что к Тинке Закс приезжали мужчины, которые поднимались к ней в квартиру в девять, половине десятого вечера и не спускались вниз до восьми утра.

Циклоп помигал своим единственным глазом.

– Я не люблю разговаривать о мертвых, – сказал он.

– А мы пришли сюда именно ради того, чтобы поговорить с вами о мертвых, – возразил ему Клинг. – И о тех живых, которые навещают этих мертвых. Я задал вам простой и понятный вопрос и ожидаю услышать на него прямой и ясный ответ. Имела Тинка Закс обыкновение принимать гостей мужского пола и оставлять их у себя на всю ночь?

Циклоп снова замигал своим глазом.

– Полегче на поворотах, парень, – сказал он. – Иначе ты тут так меня запугаешь, что я сбегу от тебя в кабину лифта.

Карелла счет необходимым рассмеяться этой немудреной шутке и тем самым хоть немного разрядить атмосферу. Циклоп с готовностью улыбнулся человеку, оценившему по достоинству его юмор.

– Вы же понимаете, как это в жизни бывает, не правда ли? – сказал он, обращаясь к Карелле. – То, что миссис Закс делала у себя в квартире – это ее личное дело и никого не касается.

– Разумеется, – живо подтвердил Карелла. – Мой напарник, как я полагаю, просто удивился, что у вас в связи с этим не возникло никаких подозрений. Ведь человек этот так и не спустился вниз. Вот, собственно, и все.

– Ох, – Циклоп задумался, а потом вдруг признался: – Да, видите ли, я просто и вовсе об этом не думал.

– Значит, для нее это было обычным делом, правильно? – спросил Клинг.

– Я не сказал, что это было для нее обычным делом, как не говорю и того, что это необычно. Единственное, что я могу по этому поводу, сказать, так это то, что если женщине исполнился уже тридцать один год и она желает при этом пригласить к себе в квартиру мужчину, то не мне указывать ей, сколько он там должен пробыть у нее – целый день или целую ночь – это ее личное дело, не имеющее никакого касательства ко мне, сынок.

– Да, я прекрасно вас понимаю, – сказал Клинг.

– Вот и славно, – сказал Циклоп и кивнул.

– Фактически, – сказал Карелла, – парню этому совсем не обязательно было спускаться на лифте, правда? Он ведь мог выбраться через чердак на крышу и перебраться по ней на другой дом.

– Конечно, – тут же согласился Циклоп. – Я говорю только о том, что ни я, ни кто-нибудь другой из работающих в этом доме не должен рассуждать на тему о том, что делают пришедшие к кому-то гости и на сколько они остаются, так же точно, как не касается нас и то, покидают они дом через парадный или черный ход. Да пусть они себе хоть в окно выпрыгивают, нам до этого нет никакого дела. Ты закрываешь за собой дверь квартиры, и никто не должен совать в это носа. Я придерживаюсь именно такой позиции.

– Должен сказать, что я и сам считаю такую позицию правильной, – сказал Карелла.

– Спасибо.

– Да что вы, не за что.

– А как выглядел этот мужчина? – спросил Клинг. – Вы запомнили его внешность?

– Да, я помню, – сказал Циклоп. Он холодно поглядел на Клинга, а потом снова обратился к Карелле. – Найдется у вас карандаш и бумага?

– Да, конечно, – сказал Карелла. Он вытащил из кармана блокнот и изящный золотой карандашик. – Прошу вас, я слушаю.

– Это был высокий человек. Рост его составлял шесть футов и два или три дюйма. Он блондин. Волосы у него совершенно прямые, примерно такие, как у Сонни Тафтса, вы его знаете?

– Сонни Тафтса? – переспросил Карелла.

– Да, совершенно верно, он – знаменитый киноактер. Правда, парень этот совсем на него не похож, просто волосы у него такие же прямые.

– А глаза у него какого цвета? – спросит Клинг.

– Глаз я у него не видел. Он был в темных очках. Сейчас многие носят черные очки и по ночам.

– Да, это верно, – подтвердил Карелла.

– Вместо масок, – добавил Циклоп.

– Вот именно.

– Так вот, он был в черных очках, а кроме того у него был заметный загар, как будто он только что вернулся откуда-то с юга. На нем был легкий плащ, вы же помните, наверное, что в пятницу вечером накрапывал дождик.

– Да, совершенно верно, – сказал Карелла. – А зонтик у него был?

– Зонта не было.

– А не заметили ли вы, какая одежда была у него под плащом?

– Костюм на нем был темно-серого цвета, знаете – такой, типа маренго. Я сужу об этом по его брюкам. Рубашка была белого цвета – ее видно было, потому что плащ был полурасстегнут, – и черный галстук.

– Ботинки какого цвета?

– Черные.

– А не заметили ли вы каких-нибудь шрамов или родимых пятен на лице или на руках?

– Нет, не заметил.

– А кольца или какие-нибудь другие украшения?

– У него было кольцо с зеленым камнем на правой руке, нет, погодите, это была левая рука.

– А еще какие-нибудь ювелирные изделия на нем были? Запонки, булавка для галстука или еще что-нибудь?

– Нет, ничего такого я не видел.

– Шляпа была?

– Не было.

– Бритый? – спросил Клинг.

– Как это понимать?

– Ну были у него усы или борода?.

– Нет, ни усов, ни бороды не было. Он был бритый.

– А сколько ему могло быть примерно лет?

– Около сорока или сорок с небольшим.

– А какой он комплекции? Тяжелый или легковес?

– Он очень крупный человек. И при этом не толстый, а просто крупный, физически развитый. Я сказал бы, что его наверняка можно отнести к тяжеловесам. У него очень крупные кисти рук. Я заметил, что кольцо у него на руке выглядело очень маленьким. Да, он – явный тяжеловес, это я могу сказать совершенно определенно.

– Было у него что-нибудь в руках? Портфель, папка?..

– Ничего не было.

– Он разговаривал с вами?

– Он просто назвал мне номер нужного этажа и больше ничего. Он сказал: “Девятый” и больше ничего не говорил.

– А голос какой у него? Низкий, средний, высокий?

– Низкий.

– А не заметили ли вы у него какого-нибудь акцента или местного диалекта?

– Он сказал при мне всего одно-единственное слово. И звучало это как у любого жителя нашего города.

– Ну ладно, хорошо, – сказал Карелла. – Ты хотел бы задать еще какие-нибудь вопросы, Клинг?

– Нет у меня больше никаких вопросов, – сказал Клинг.

– Вы – исключительно наблюдательный человек, – обратился Карелла к Циклопу.

– Да у меня ведь целый день только одно занятие – рассматривать людей, которых я поднимаю и спускаю в лифте, – ответил Циклоп. – Рассматриваешь их, и как-то быстрей протекает время.

– Мы очень благодарны вам за то, что вы нам сообщили, – сказал Карелла. – Огромное вам спасибо.

– Не за что.

Они вышли на улицу.

– Хитрый старый подонок, – сказал Клинг.

– Но он сообщил нам много интересного, – мягко возразил Карелла.

– Да-да.

– Ведь в результате у нас имеется вполне подробное описание внешности преступника.

– Слишком хорошее, если всерьез подумать об этом.

– Что ты хочешь сказать?

– У этого типа один-единственный глаз, а по возрасту он уже одной ногой в могиле. А тут он выкладывает без запинки такие детали, которые и специально натренированный наблюдатель наверняка не заметил бы. Очень может быть, что он просто придумал все эти детали только для того, чтобы доказать нам, что он еще не совсем бесполезный старик.

– Совсем бесполезных людей просто не бывает, – мягко заметил Карелла. – И это никак не зависит от возраста.

– Весьма гуманный взгляд на человечество, особенно полезный при расследовании уголовного преступления, – едко ответил Клинг.

– А в чем, скажи на милость, перед тобой еще и человечество провинилось?

– Ни в чем. Ты, наверное, считаешь достойным представителем человечества и того типа, который так исполосовал эту Тинку Закс, не так ли? – спросил Клинг.

На это у Кареллы не нашлось ответа.

* * *

Солидное агентство по трудоустройству манекенщиц никогда не ограничивается просто предоставлением клиентам списка девушек, интересы которых оно представляет. Оно отвечает на телефонные звонки, адресованные девушкам, вынужденным метаться по всему городу, посылает нянь к их детям пока матери заняты на работе, обеспечивает их юридической консультацией и следит за тем, чтобы управляемое мужчинами общество ни в чем не ущемляло их профессиональные и не только профессиональные интересы и, в конце концов, является тем местом, где эти красавицы могут спокойно отдохнуть в перерыве между работой.

Арт и Лесли Катлер владели именно таким агентством. Они управляли им с железной предусмотрительностью компьютера и при этом относились к своим подопечным с пониманием хорошего программиста или, если хотите, психоаналитика. Их контора, со вкусом отделанная панелями из орехового дерева, состояла из трехкомнатной квартиры на Каррингтон-авеню в доме, расположенном прямо рядом с мостом, ведущим к Калмз-Пойнт. Вывеска с названием агентства указывала вход. Дальше шла покрытая ковровой дорожкой лестница.

Карелла с Клингом поднялись на второй этаж, не испытав при этом особого восхищения. Там они увидели еще одну табличку, но на ней была изображена только фамилия владельцев фирмы. Они вошли в маленькое фойе, в котором стоял стерильно белый, изумительно изящный столик. За столиком сидела девушка. Она была просто ослепительно красива, как и полагается девушке, посаженной в приемной такого агентства. Ведь первая мысль, которая возникает при взгляде на нее, должна быть примерно такой: “Боже мой, если у них простой секретаршей работает такая красавица, то как же должны выглядеть предлагаемые ими манекенщицы?”

– Да, джентльмены, что вам угодно? – спросила девушка. Голос ее звучал вполне по-светски. На ней были очки в, казалось бы, слишком широкой темной оправе, но резкий контур их, тем не менее, отнюдь не скрывал яркого блеска больших голубых глаз. Макияж на ее лице выглядел вполне невинно, блестели иссиня-черные волосы, а улыбка была самой солнечной из всех, какие только можно себе представить. На эту улыбку Карелла ответил не менее лучезарной улыбкой, той самой, которую он обычно приберегал для встреч с кинозвездами, когда ему случалось видеть их на званых вечерах у губернатора штата.

– Мы из полиции, – сказал он. – Разрешите представиться – детектив Карелла, а это мой партнер – детектив Клинг.

– Да? – только и вымолвила девушка. Казалось, что визит полицейских просто ошеломил ее.

– Нам хотелось бы переговорить с мистером или миссис Катлер, – сказал Клинг. – Они у себя сейчас?

– Они у себя, но по какому вопросу вы хотели бы их видеть? – спросила девушка.

– По вопросу, связанному с убийством Тинки Закс, – сказал Клинг.

– Ах, – выдохнула девушка. – Ах, да. – Она потянулась пальцем к кнопке на внутреннем телефоне, но приостановилась, пожала плечами, глянула на них сияющим полной невинностью взглядом и осведомилась. – Я так полагаю, что удостоверения личности или что там у вас еще может быть, – в полном порядке?

Карелла предъявил ей жетон детектива. Девушка выжидающе уставилась на Клинга. Клинг вздохнул, неохотно полез в карман вытащил из него бумажник, раскрыл его и предъявил приколотый внутри бумажника жетон.

– А знаете? У нас тут еще никогда не бывало детективов, – сказала оправдывающимся тоном девушка и нажала кнопку.

– Да? – послышался мужской голос.

– Мистер Катлер, к вам пришли два детектива, некий мистер Кинг и с ним мистер Коппола.

– Клинг и Карелла, – поправил ее Карелла.

– Клинг и Каппелла, – поправилась девушка.

Карелла решил, что и так сойдет.

– Попросите их пройти прямо ко мне, – сказал Катлер.

– Слушаюсь, сэр, – девушка отпустила кнопку и поглядела на детективов. – Не будете ли вы любезны пройти внутрь? Через загон для быков и сразу же в дверь напротив.

– Через что?

– Загон для быков. Ах, простите, так мы называем нашу главную контору. Это здесь, прямо за этой дверью, бы сами увидите. – В этот момент на ее столе зазвонил телефон. Девушка сделала неопределенный жест в сторону противоположной стены, которая на первый взгляд могла показаться сплошь обитой панелями из орехового дерева, и сняла трубку. – Фирма “Катлер”, – сказала она в трубку. – Одну минуточку, прошу вас. – Она снова нажала кнопку и сказала. – Миссис Катлер, по пятьдесят седьмому вас вызывает Алекс Джемисон, не возьмете ли вы трубочку? – она кивнула, немного послушала и потом повесила трубку.

Тем временем Карелла с Клингом успели обнаружить ручку ореховой двери в ореховой стене. Карелла несколько глуповато улыбнулся девушке – ее глаза продолжали излучать неземное сияние – и открыл дверь.

Загон для быков оказался, как и обещала девушка, прямо за дверью приемной. Это была огромная открытая комната, отделанная теми же ореховыми панелями, что и приемная, и обставленная так же преимущественно белой мебелью. У правой стены комнаты сидела за длинной стойкой женщина, которая, держа телефонную трубку у уха, что-то лихорадочно записывала. Ей было примерно около сорока лет и по фигуре в ней легко было угадать бывшую манекенщицу. Она быстро взглянула на Кареллу с Клингом, которые в нерешительности застыли у двери, и тут же снова продолжила свои записи, не удостаивая вошедших своим вниманием.

За ней на стене были вывешены три огромных графика. Каждый из них был разбит на квадратики два на два дюйма, чем-то напоминая нераскрашенную шахматную доску. Крайнюю левую колонку каждого из этих графиков составлял ряд расположенных одна под другой фотографий. Сам график был разбит по рабочим часам. Графики были покрыты прозрачным плексигласом. Справа от них висел на шнуре фломастер, которым можно было делать записи. Благодаря этому каждая из манекенщиц могла с первого же взгляда увидеть расписание своих работ на целую неделю. Справа от графиков была полочка для писем, разделенная на ячейки и также снабженная фотографиями, однако, чтобы подойти к ней, нужно было пройти через проход в стойке, за которой сейчас сидела женщина, разговаривающая по телефону.

Противоположная стена была покрыта крупными – двадцать четыре на тридцать – черно-белыми фотографиями всех манекенщиц, интересы которых представляло данное агентство. Фотографий этих было около семидесяти пяти. На фотографиях не было ни имен, ни фамилий, но зато под каждым рядом фотографий шла общая широкая полоса из белого пластика, к которой также были прикреплены на шнурках фломастеры, чтобы можно было делать при необходимости легко стираемые записи. Благодаря этому нехитрому приему каждая из манекенщиц, едва войдя в комнату, сразу же могла узнать, куда ей следует позвонить или какие предложения поступали в ее адрес, а заодно и справиться с расписанием уже назначенных работ. Таким образом, едва вы попадали в эту комнату, как у вас немедленно возникало впечатление, что фотографии играют весьма существенную роль в работе самого агентства. Кроме того, у вас возникала странная уверенность в том, что изображенные на фотографиях лица вы уже сотни раз видели до этого и знакомы с ними по рекламным табло и журнальным обложкам. При этом казалось, что сопроводить какую-либо из выставленных фотографий табличкой с именем и фамилией было бы столь же неуместным, как, скажем, прицепить к Тадж-Махалу или Статуе Свободы табличку с их названием. Однако одна стена в этой обширной комнате оставалась ни чем не украшенной. Она просто была сплошь покрыта панелями, в точности такими же, как те, что были в приемной.

– Кажется, я все-таки разглядел здесь ручку двери, – шепотом сказал Карелла, и они направились туда, пересекая зал.

Женщина, которая до этого целиком была поглощена телефонным разговором, соблаговолила заметить их.

– Одну секундочку, Алекс. – сказала она в трубку и, обращаясь к детективам, осведомилась:

– Что вам угодно, не могу ли я вам чем-нибудь помочь?

– Нам нужен кабинет мистера Катлера, – сказал Карелла.

– Да? – сказала она.

– Да. Мы детективы. Нам поручено расследование дела об убийстве Тинки Закс.

– Ах, так. Идите прямо туда, – сказала женщина. – Я – Лесли Катлер. Сейчас я закончу этот разговор и сразу же присоединюсь к вам.

– Благодарю вас, – сказал Карелла.

Сопровождаемый Клингом, он подошел к стене и постучал в то место, где, по его предположениям, должна была скрываться дверь.

– Входите, – услышали они мужской голос.

Арт Катлер был мужчина сорока с небольшим лет с прямыми светлыми волосами, которые он носил на манер Сонни Тафтса. Рост его был по меньшей мере шесть футов и четыре дюйма при мускулистой, мощной фигуре. Он встал им навстречу из-за стола и, улыбаясь, протянул руку.

– Входите, джентльмены, – сказал он глубоким низким голосом. Он так и продолжал держать руку вытянутой, пока Карелла с Клингом не подошли к его столу. Рукопожатие его было сильным и уверенным. – Пожалуйста, рассаживайтесь поудобней, – сказал он, указывая на два кресла, что стояли у него перед столом. – Вы, как я полагаю, пришли сюда в связи с этой несчастной Тинкой, – сказал он с оттенком грусти в голосе.

– Да, – подтвердил Карелла.

– Жуткий случай. Наверняка это работа какого-нибудь маньяка, как вы думаете?

– Я пока ничего не могу сказать, – ответил Карелла.

– Ну, это же наверняка именно так, не правда ли? – настаивал он, обращаясь уже в сторону Клинга.

– Не знаю, – сказал Клинг.

– Вот именно для этого мы и пришли сюда, мистер Катлер, – объяснил Карелла. – Мы хотим узнать у вас как можно больше об этой девушке. Мы исходим из того предположения, что агент должен очень много знать о тех, кого он представля...

– Совершенно верно, – прервал его Катлер, – а особенно это справедливо в отношении Тинки.

– А почему особенно справедливо в отношении нее?

– Видите ли, мы оказывали ей услуги, можно сказать, с первого же дня ее карьеры на этом поприще.

– И каков же этот срок на самом деле, мистер Катлер?

– О, по меньшей мере, лет десять... Ей было всего девятнадцать лет, когда мы внесли ее в свои списки, а ей сейчас... погодите-ка, дайте мне подсчитать, тридцать лет ей исполнилось в феврале, значит, мы сотрудничаем с ней уже одиннадцать лет, так будет вернее.

– А какого числа в феврале? – спросил Клинг.

– Третьего февраля, – ответил Катлер. – Прежде чем подписать контракт с нами, она уже на свой страх и риск выступала в качестве манекенщицы на западном побережье. Однако ничего выдающегося она тогда собой не представляла. Мы ввели ее в большинство значительных журналов, впрочем, мне, пожалуй, перечислять их не стоит. А знаете ли вы, каковы были заработки у Тинки Закс?

– Нет, а сколько она зарабатывала? – спросил Клинг.

– Шестьдесят долларов в час, умножьте теперь эту цифру на восемь – десять рабочих часов в день при шестидневной рабочей неделе и вы получите что-то около ста пятидесяти тысяч в год. Это значительно больше, чем получает президент Соединенных Штатов.

– И притом безо всяких хлопот, – заметил Клинг.

– Мистер Катлер, – сказал Карелла, – а когда вы видели Тинку Закс в последний раз при жизни?

– В конце дня в пятницу, – ответил Катлер.

– Уточните пожалуйста, при каких обстоятельствах вы виделись?

– В пять часов у нее была съемка, а потом часов в семь она зашла сюда узнать, не было ли ей звонков или почты. Вот как это было.

– И были? – спросил Клинг.

– Что – были?

– Ну были звонки к ней?

– Ну этого уж я точно не помню. Обычно тот, кто сидит на телефоне, то есть дежурный, раскладывает почту и расписывает звонки сразу же после их поступления. Вы, возможно, видели фотографии наших моделей у нас на стенах...

– Да, видели, – сказал Клинг.

– Так вот, у нас этим занимается девушка из приемной. Если хотите, я могу у нее справиться, может, она припомнит, что кому пришло в тот день, может быть, она фиксирует это где-то для себя, хотя я и очень сомневаюсь в этом. Как только она положит нужную бумажку в соответствующее отделение на стене...

– А как насчет почты?

– Я не думаю, что она вообще... хотя, погодите минутку... да, мне и в самом деле припоминается, что она получала какую-то почту. Я помню, что однажды застал ее за тем, как она перебирала конверты, когда я вышел из своего кабинета, чтобы поговорить с ней.

– А в котором часу она ушла отсюда? – спросил Карелла.

– Примерно в четверть восьмого.

– Она поехала на очередную съемку?

– Нет, она поехала домой. У нее, как вы, наверное, знаете, есть дочь. Пятилетняя девочка.

– Да, я это знаю, – сказал Карелла.

– Ну, в общем она пошла домой, – сказал Катлер.

– А вы знаете, где она живет? – спросил Клинг.

– Да, знаю.

– И где это?

– На Стаффорд-Плейс.

– Вы когда-нибудь бывали там?

– Да, конечно, бывал.

– Как по-вашему, сколько может уйти времени на то, чтобы добраться отсюда до ее дома.

– Не более пятнадцати минут.

– Значит, Тинка должна была добраться до дома к половине восьмого... если, конечно, она и в самом деле пошла домой.

– Да, я полагаю, что именно так и было.

– А она, уходя, говорила, что направляется отсюда прямо домой?

– Да. Хотя нет, она сказала, что зайдет сначала за пирожными, а уж потом – прямо домой.

– Пирожными?

– Да. Здесь, немного дальше по улице есть кондитерская, где бывают очень вкусные пирожные. Многие из наших манекенщиц берут там пирожные и прочие кондитерские изделия.

– А не говорила ли она вам, что к ней должен прийти в тот день кто-нибудь в гости? – спросил Клинг.

– Нет, она не посвящала меня в свои планы.

– А может быть, эта ваша девушка из приемной лучше осведомлена о том, какие могли быть планы у Тинки Закс на тот вечер?

– Понятия не имею, вам лучше было бы спросить об этом у нее.

– Да, это обязательно нужно будет сделать, – сказал Карелла.

– А каковы были ваши планы относительно вечера в прошлую пятницу? – спросил Клинг.

– Мои планы?

– Да.

– А как прикажете это понимать?

– Вы-то сами в котором часу вышли из конторы?

– А зачем вам может понадобиться это? – спросил Катлер.

– Вы были последним человеком, который видел ее живой, – сказал Клинг.

– Нет, последним человеком, который видел ее живой, был, несомненно, ее убийца, – поправил его Катлер. – И если верить тому, что написано об этом в газетах, то предпоследним человеком, который видел ее живой, была ее дочь. Поэтому я, право, не понимаю, каким образом приход Тинки в агентство и мои планы на тот вечер могут хоть каким-то образом оказаться связанными с ее смертью.

– Очень может быть, что они никак и не связаны, мистер Катлер, – сказал Карелла, – но, я уверен, вы прекрасно понимаете, что мы просто обязаны тщательно проверить любую возможность.

Катлер поморщился, как бы давая этим понять, что враждебность, которую он испытывал по отношению к Клингу, распространяется теперь и на Кареллу. Он помолчал какое-то время, а потом заговорил обиженным тоном.

– Мы с женой присоединились к нашим друзьям, которые уже ждали нас к обеду в “Ле Труа Ша”. – Он помолчал и не без язвительности пояснил. – Это французский ресторан.

– И в котором часу это было? – спросил Клинг.

– В восемь часов.

– А где вы были в девять часов?

– Продолжал сидеть за обеденным столом.

– А в половине десятого?

– Мы пробыли в ресторане до начала одиннадцатого, – со вздохом сказал Катлер.

– А потом чем вы были заняты?

– Неужели и это вам нужно знать? – сказал Катлер, снова брезгливо поморщившись. Детективы не проронили ни слова. Он снова вздохнул и сказал: – Мы прошлись немного всей кампанией по Холл-авеню, а потом мы с женой остановили такси, распрощались с друзьями и отправились домой.

Дверь распахнулась. Лесли Катлер впорхнула в кабинет. Заметив выражение лица своего мужа, она сразу же по достоинству оценила встретившую ее появление тишину и немедленно подключилась к делу.

– Что тут происходит? – спросила она.

– Скажи им, пожалуйста, куда мы отсюда отправились вечером в пятницу, – сказал ей Катлер. – Этим джентльменам, кажется, не терпится поиграть в полицейских и преступников.

– Да вы шутите, – сказала Лесли и тут же поняла, что они отнюдь не намерены шутить. – Мы пошли пообедать с друзьями, – быстро добавила она. – С Маджи и Дениелом Роунетами. Она – одна из наших манекенщиц. А что?

– В котором часу вы вышли из ресторана, миссис Катлер?

– В десять.

– И ваш муж все время был вместе с вами?

– Да, конечно, он был все время с нами. – Обернувшись к Катлеру, она сказала: – Послушай, а у них и в самом деле есть право проделывать все это? Может, нам стоило бы пригласить Эдди?

– А кто такой этот Эдди? – спросил Клинг.

– Наш адвокат.

– Адвокат вам не понадобится.

– Вы недавно работаете детективом? – внезапно спросил у Клинга Катлер.

– Что вы хотите этим сказать?

– Я хочу этим сказать только то, что ваши приемы ведения допроса оставляют желать лучшего.

– Да? И в каком же это отношении? Чего же, по-вашему, недостает в моем подходе, мистер Катлер?

– Я бы это определил, как отсутствие деликатности.

– Это уже становится забавным.

– Очень рад, что мне удалось все же позабавить вас.

– А может, вам покажется еще более забавным тот факт, что лифтер дома семьсот девяносто один по Стаффорд-Плейс описал нам внешность мужчины, которого он поднимал в лифте к Тинке именно в тот вечер, когда было совершено убийство, и что описание это полностью совпадает с вашей внешностью? Как, интересно, это обстоятельство отразится на вашем чувстве юмора, мистер Катлер?

– Я и близко не подходил к дому Тинки в этот вечер!

– Все это еще предстоит проверить. Надеюсь, что вы не станете возражать против того, чтобы мы встретились и поговорили с вашими друзьями, с которыми вы обедали в тот вечер, просто для полной уверенности.

– Секретарь даст вам их телефон, – холодно бросил Катлер.

– Благодарю вас.

Катлер многозначительно поглядел на часы.

– Мне предстоит деловой ленч, – сказал он. – Так что, джентльмены, если у вас больше...

– Я хотел бы задать несколько вопросов вашей секретарше, относительно телефонных звонков к Тинке, – сказал Карелла. – А кроме того, мне хотелось бы, чтобы вы поподробнее рассказали нам о круге знакомств Тинки и о ее друзьях.

– Ну, в этом вопросе вам, пожалуй, сможет помочь моя жена, – Катлер мрачно поглядел на Клинга и добавил: – Я не собираюсь выезжать из города. Кажется об этом вы всегда предупреждаете подозреваемых, не так ли?

– Вот именно. Так что лучше вам действительно не выезжать из города, – сказал Клинг.

– Берт, – как бы мимоходом бросил Карелла, – я полагаю, что тебе нужно срочно поехать в участок. Гроссман пообещал сообщить по телефону результаты криминальной экспертизы сразу же после полудня. Одному из нас обязательно нужно там быть.

– Да, конечно, – сказал Клинг. Он направился к двери и, уже взявшись за ручку, обернулся. – Мой партнер наверняка покажется вам более деликатным, чем я, – сказал он и вышел.

Карелла, оценив обстановку, только удрученно вздохнул.

– А не могли бы мы именно сейчас поговорить с вашей секретаршей, миссис Катлер? – спросил он.

Глава 3

Когда в два часа дня Карелла покидал рекламное агентство, он не мог похвастаться, что сведения, которые ему удалось там собрать, слишком-то отличались от того, что он уже знал о Тинке Закс. Секретарша, по-прежнему излучавшая всем своим существом доброжелательность и искреннее желание оказать всяческое содействие, не смогла, однако, припомнить ни одного из поручений, сделанных по телефону для Тинки Закс в день ее трагической смерти. Она запомнила только, что все поручения были личного порядка, а некоторые из них были от мужчин, однако, имен этих мужчин она припомнить не смогла, как, впрочем, не смогла она припомнить имен и женщин, звонивших в тот день. Одним словом, она не смогла вспомнить буквально ни одного человека из тех, кто пытался дозвониться к Тинке в тот день.

Карелла поблагодарил ее за оказанное содействие, а потом посидел немного с Лесли Катлер, все еще продолжавшей пылать негодованием из-за грубого обращения Клинга с ее мужем. Карелла попытался составить список мужчин, с которыми Тинка могла быть знакома. Однако и это оказалось пустым номером, поскольку Лесли сразу же объявила ему, что Тинка, в отличие от большинства других манекенщиц агентства (слово “манекенщица” уже начинало действовать ему на нервы), никогда не распространялась относительно своих личных дел, никогда не позволяла никому из мужчин заезжать за ней в агентство, никогда не говорила о мужчинах, играющих хоть какую-то роль в ее жизни, даже с другими манекенщицами (да, слово это и впрямь раздражает его). Сначала Карелла склонен был думать, что Лесли не желает давать ему информацию из-за дурацкого поведения Клинга в начале разговора. Но, расспросив ее поподробней, он пришел к выводу о том, что она и в самом деле абсолютно ничего не знает о личных делах Тинки. Даже в тех редких случаях, когда она с мужем оказывалась приглашенной к Тинке домой, это был очень простой обед на троих, без кого-либо постороннего. Девочка Энни обычно в таких случаях спала в детской. Окончательно покоренная любезностью Кареллы, которая так выгодно отличалась от грубого поведения Клинга, Лесли даже предложила ему ознакомиться с рекламным проспектом агентства, посвященным специально Тинке Закс. Такие проспекты обычно рассылаются всем фотографам, рекламным агентствам, художественным руководителям и, вообще, предполагаемым клиентам агентства. Он взял этот проспект, поблагодарил ее и откланялся.

Потом, сидя за гамбургером и чашкой кофе в закусочной, расположенной всего в двух кварталах от участка, Карелла вынул этот проспект из конверта и невольно снова вспомнил, как чудовищно выглядела прекрасная Тинка Закс, когда он видел ее в последний раз. Рекламный проспект, если и помог ему в чем-то, так только в том, что показал что Тинка всегда фотографировалась одетой. Она, например, никогда не рекламировала купальных костюмов или нижнего белья и это было весьма примечательной деталью, которая тем не менее ничем не могла помочь ему в расследовании. Он снова упрятал рекламку в конверт, допил кофе и направился в участок.

В участке его встретил пылающий яростью Клинг.

– Послушай, Стив, что это за номера ты выкидываешь? – сразу же начал он.

– Вот рекламный проспектик на Тинку Закс, – спокойно сказал Карелла. – Пожалуй, его стоит на всякий случай приобщить к делу.

– Меня не интересуют никакие рекламные проспекты. Почему ты не отвечаешь на мой вопрос?

– Я предпочел бы не разговаривать сейчас на эту тему. Гроссман звонил?

– Да. Единственные отпечатки пальцев, которые им пока что удалось добыть, принадлежат убитой. Правда, они еще не обследовали кухонный нож и ее записную книжку. Но ты только не пытайся увести меня в сторону, Стив. Я, черт побери, имею право выяснить у тебя, почему ты так себя ведешь.

– Берт, мне совсем не хочется сейчас вступать с тобой в споры. Давай просто оставим это, ладно?

– Нет, не ладно.

– Нам придется вместе работать над этим делом и очень может быть, что работа нам предстоит довольно долгая. И мне совсем не хочется начинать сотрудничество с...

– Да, все это верно, но я тоже не позволю, чтобы ты вдруг отсылал меня в участок только потому, что кому-то не понравились мои вопросы.

– Никто не приказывал тебе идти в участок.

– Стив, ты выше меня по званию и ты сказал мне, чтобы я вернулся в участок, и это по существу являлось приказом. И я хочу знать, почему ты это сделал?

– Да потому, что ты вел себя как последний дурак, удовлетворен?

– А я так не считаю.

– В таком случае тебе следовало бы отступить хотя бы на шаг и поглядеть на себя со стороны.

– Ты же сам, черт побери, говорил, что показания этого старика заслуживают доверия! Вот и прекрасно! А тут мы входим в этот кабинет и видим человека, внешность которого нам только что так подробно описали! Так чего же ты еще ожидал от меня? Что я поднесу ему чашечку кофе на подносе?

– Нет, я ожидал, что ты сразу же обвинишь его в убийстве...

– Я никого ни в чем не обвинял!

– ..а потом в наручниках приведешь его сюда и посадишь в камеру, – насмешливо продолжал Карелла. – Вот чего я дожидался от тебя.

– Я задавал ему вполне разумные и оправданные вопросы.

– Ты задавал их злобным тоном, подозрительно, враждебно и притом чисто по-любительски. Ты обращался с ним как с преступником с самого начала, не имея на это абсолютно никаких оснований. Этим ты сразу же заставил его перейти к обороне вместо того, чтобы разоружить его. Да будь я на его месте, я бы просто врал тебе только ради того, чтобы позлить тебя. Ты сразу же превратил в нашего врага человека, который вполне мог быть нам другом и мог оказать нам немалую помощь. А все это означает, что если в последующем мне понадобится какая-то информация о профессиональной жизни Тинки, то мне придется на коленях вымаливать ее у человека, который благодаря тебе имеет все основания ненавидеть полицию.

– Но ведь его внешность полностью совпадает с описанием старика! Любой задал бы ему...

– Так какого черта ты не задавал их в приличной форме? Потом можно было бы спокойно сопоставить его показания с показаниями тех, с кем, по его словам, они обедали, и уж только после этого работать над полученным материалом? И чего ты добился всем этим? Да ровным счетом ничего, черт побери. Ну ладно, ты задал мне вопрос и я ответил тебе на него. А сейчас у меня полно работы и я не могу себе позволить тратить время на дурацкие выяснения отношений. Теперь ты понял, почему я отослал тебя в участок? Вот и прекрасно. Ты успел проверить алиби Катлера?

– Да.

– Значит, он все-таки был с этими людьми в ресторане?

– Был.

– И подтвердилось то, что они вышли из ресторана примерно в десять часов, а потом еще прогуливались по улицам?

– Да, подтвердилось.

– Следовательно, Катлер не мог быть тем мужчиной, который вместе с Циклопом подымался к Тинке.

– Если только Циклоп не спутал что-нибудь со временем.

– Такое предположение тоже имеет право на существование и нам нужно будет проверить все еще раз. Но проверка эта должна быть проведена без твоих безапелляционных обвинений.

– Да никого я ни в чем не обвиняю!

– Ты вел себя так, как будто обвиняешь! Кем, черт побери, ты воображаешь себя, гестаповцем? Ты просто не имеешь права являться в контору человека, не имея за спиной ничего, кроме предположений и сразу же...

– Я действовал так, как я умею! – сказал Клинг, – и если тебе это не нравится, можешь валить ко всем чертям!

– Оказалось, что умения твоего недостаточно, – сказал Карелла, – а кроме того, мне не хочется пока что идти к чертям.

– Я потребую у Пита, чтобы меня освободили от работы с тобой, – сказал Клинг.

– Он этого не сделает.

– Почему не сделает?

– Потому что, как ты сам только что сказал, я старше тебя по званию и я хочу, чтобы ты занимался этим делом.

– В таком случае не пытайся снова проделывать такие штуки со мной, я тебя серьезно предупреждаю. Ты подрываешь авторитет должностного лица перед посторонними и если попытаешься сделать это еще...

– Если бы тебя действительно заботила честь мундира, то ты испытал бы неловкость задолго до того, как мне пришлось заставить тебя уйти.

– Послушай, Карелла...

– Ах, теперь уже Карелла, а не Стив, так, да?

– Нечего обращаться со мной как с мальчишкой, запомни! Плевать мне, какое там у тебя звание. Ты просто запомни, что я не позволю наступать мне на мозоли.

– И никому не позволишь, правда?

– Да, именно так. Никому не позволю.

– Хорошо, запомню.

– Иначе придется тебе это напомнить, – истерически выкрикнул Клинг и пулей вылетел из дежурки.

Карелла грохнул ладонью по столу так, что подпрыгнул стоявший на нем телефон.

Детектив Мейер Мейер вышел из мужского туалета, застегивая молнию на брюках. Он оглядел пустой коридор и, слегка наклонив голову, прислушался как прогрохотали ноги Клинга по ступенькам лестницы, ведущей на первый этаж. Когда он вошел в дежурку, то застал Кареллу, сидевшим за столом с бессильно вытянутыми перед собой руками и глядящим в даль ничего не видящим взглядом.

– Из-за чего тут поднялся весь этот шум? – спросил Мейер.

– Да так, ничего, – отозвался Карелла. Он все еще кипел от сдерживаемой ярости и слова эти бросил коротко, явно не желая поддерживать разговор.

– Опять Клинг? – спросил Мейер.

– Опять Клинг.

– Господи, – сказал Мейер. Он покачал головой, но больше не добавил ни слова.

* * *

Этим вечером по пути к дому Карелла остановился у дома Тинки Закс. Он предъявил свой жетон патрульному полицейскому, который дежурил у ее двери, а затем зашел в квартиру в надежде найти там что-то такое, что позволило бы ему составить представление о тех мужчинах, с которыми могла бы быть знакома Тинка Закс, переписку, какие-то записи, записную книжку с адресами – и вообще, хоть что-нибудь в этом роде. Маленькую Энни еще в субботу временно поместили в детский приют, а потом передали под опеку Харви Сэдлера, адвоката Тинки, с тем, чтобы она побыла с ним до приезда из Аризоны отца девочки. Карелла прошел по коридору мимо комнаты Энни, то есть именно тем путем, которым должен был идти убийца, бросив по дороге беглый взгляд сквозь приоткрытую дверь на ряды кукол, выставленных на книжных полках, а затем направился в спальню Тинки. Постель стояла незастеленной – залитые кровью простыни и одеяло были сняты и направлены в криминологическую лабораторию Гроссмана. Окна оставались незавершенными, потому что на занавесях и портьерах также при осмотре обнаружили пятна крови их тоже взяли на анализ. Из окон теперь можно было свободно наблюдать за рекой Дикс и за медленно передвигающимися по ней буксирами. За окном стремительно темнело и эти быстро надвигающиеся сумерки как бы служили напоминанием о том, что на улице еще только апрель. Карелла включил свет и, стараясь не наступать на очерченный мелом силуэт женского тела, сделанный на толстом зеленом ковре, покрывающем пол комнаты, направился к овальному туалетному столику у стены. Столик, похоже, служил Тинке заодно и письменным столом. Карелла уселся там на пуфик и принялся разглядывать и сортировать бумаги, рассыпанные по его поверхности. Явный беспорядок указывал на то, что детективы из отдела убийств уже просматривали бумаги, но по-видимому, не сочли их достойными внимания. Тяжело вздохнув, он взял конверт с яркой окантовкой – “авиа”, повертел его в руках, прочел обратный адрес. Письмо это было от Денниса Закса, бывшего мужа Тинки. Отправлено оно было из Рейнфилда, штат Аризона. Карелла вытащил из конверта письмо и принялся читать его.

“6 апреля, вторник. Дорогая моя Тинка!

Я сижу здесь прямо посреди пустыни и пишу тебе это письмо при мигающем свете керосиновой лампы, прислушиваясь к завываниям ветра за полотняными стенками моей палатки. Все остальные уже давно уснули. Никогда я не чувствовал себя так безнадежно оторванным от шумного города, и от тебя.

Программа Оливера, по которой мы сейчас работаем, раздражает меня с каждым днем все сильнее и сильнее, но все это, наверное, просто потому, что я отлично знаю, что приходится испытывать сейчас тебе, и поэтому все остальное кажется мне мелким и незначительным, по сравнению с твоей героической борьбой. Да и кому может быть интересно выяснять, действительно ли хохокамы пересекали пустыню на своем пути из Древней Мексики? И кому какая разница, разыщем мы тут их следы или нет? Единственное, в чем я абсолютно уверен, так это в том, что мне сейчас страшно недостает тебя, что я с глубочайшим уважением отношусь к тебе и молю бога за успех твоего предприятия. Надеюсь я только на то, что все твои мучения скоро закончатся и отношения наши опять станут такими, какими они были с самого начала, до того, как начался весь этот кошмар и наша любовь разлетелась вдребезги. Я позвоню на Восток в субботу. Прими заверения в самой искренней любви к Энни... и к тебе.

Деннис.”

Карелла вновь аккуратно сложил листок письма и спрятал его в конверт. Таким образом ему удалось сейчас узнать, что Деннис Закс находился последнее время в пустыне, работая над каким-то проектом, связанным с какими-то хохокамами (черт их знает, кто они такие), и что он, судя по письму, по-прежнему питает самые нежные чувства к своей бывшей жене. Однако наряду с этим он узнал также, что Тинка, оставаясь одна, по словам того же Денниса, “ведет героическую борьбу” и в связи с этим испытывает адские “мучения”. Что это могут быть за мучения? Что это за борьба? И что собственно за кошмар, на который ссылается Деннис в своем письме? А очень может быть, что именно сама борьба и является кошмаром и мучением. Деннису Заксу позвонили сегодня утром в Аризону из детского приюта и, скорее всего, он сейчас уже в пути на Восток. Догадывается он или нет, но по прибытии ему предстоит ответить на массу вопросов.

Карелла опустил письмо в карман пиджака и принялся просматривать остальные разбросанные по столу бумаги. Тут были счета за электричество, за телефон – в основном, за разговоры по городскому телефону, – а также счета многих местных торговых фирм. Попалось ему и письмо от женщины, которая занималась уборкой в квартире Тинки. В нем сообщалось, что больше она не сможет работать у нее, потому что вместе с семьей возвращается на Ямайку. Было письмо от издателя модных журналов, извещавшее Тинку о намерении снимать целый ряд выставок мод, в которых предполагалось использовать Тинку вместе с несколькими другими манекенщицами, что должно было состояться этим летом. Издатель просил уведомить, найдется ли у Тинки Закс свободное время на летний сезон. Карелла бегло просмотрел эти бумаги и сложил их на овальном столике. В одном из ящичков стола он нашел ее записную книжку с адресами.

В этой маленькой книжечке в красной кожаной обложке оказалось масса имен, адресов и телефонных номеров. В основном, это были мужские имена. Карелла внимательно изучил каждое имя, несколько раз пролистав книжку от начала и до конца. Большинство этих имен были самыми заурядными и часто встречающимися, вроде Джоджей, Франко или Чарли, другие оказались более редкими, как например, Клайд или Адриан, встречались и вовсе экзотические: Рион, Динк, Фритц. Но ни одно из этих имен ему лично ни о чем не говорило. Карелла наконец захлопнул книжку и опустил ее в карман пиджака, а потом занялся остальными бумагами, но среди них он не нашел ничего интересного. Разве что наброски какого-то стихотворения, написанного почерком Тинки:

Когда я задумываюсь о том, что есть Я,

И чем я могла бы быть,

Я дрожу от страха.

Я пугаюсь ночи,

Но кое-как проталкиваюсь сквозь день,

Стараясь не задумываться

О таящихся во мраке чудовищах.

Почему они...

Он свернул и этот листок с наброском и тоже спрятал его в карман. Потом он поднялся с пуфика, подошел к двери и, окинув напоследок комнату внимательным взглядом, выключил свет. По коридору он направился к выходной двери. Последний бледный луч умирающего дня пробирался сквозь окно детской и выхватывал из темноты восковые личики кукол Энни, расставленных рядами на книжных полках. Он вошел в детскую и осторожно снял одну из кукол с верхней полки. Повертев куклу в руках, он вновь поставил ее на место и тут вдруг узнал еще одну куклу – именно ту, которую Энни держала в руках, когда он разговаривал с ней в субботу. Он потянулся и снял ее с полки.

* * *

Патрульный полицейский, который был поставлен на пост у дверей квартиры, был не на шутку удивлен, когда увидел как взрослый серьезный мужчина, а кроме того, еще и детектив, пробежал мимо него с куклой под мышкой. Карелла вбежал в лифт, нажал кнопку, а затем стал лихорадочно искать что-то в записной книжке Тинки. В голове у него промелькнула мысль, не лучше ли было позвонить сейчас в дежурку и сообщить, куда он направляется, а возможно, и призвать Клинга на помощь при проведении ареста. Но тут ему припомнилось, что Клинг сегодня рано ушел из участка. Это опять возродило в нем прежнюю злость. Да ну его к черту, решил он, и, выйдя на улицу, бегом бросился к своему автомобилю. Мысли метались у него в голове, обгоняя одна другую. “Подумать только, какая жестокость, какая скотская, звериная жестокость! Удастся ли все-таки провести арест одному? Господи, подумать только, ребенок слушал, как убивали его мать! Может, мне все-таки следовало бы позвонить в участок и позвать на помощь Мейера, но что если этот тип приготовился смыться? Подумать только, он наносил ей один удар за другим...”

Он сел в машину. Кукла девочки лежала рядом с ним на переднем сиденье. Он снова глянул на имя, записанное в книжке Тинки. “Ну”, – подумал он. – “Что будем делать? Пошлем за помощью или справимся сами?” И он нажал на педаль газа.

Он припарковал машину у нужного дома и вышел из нее, оставив куклу на переднем сиденье. Он справился о фамилиях жильцов, список которых был вывешен в холле. Нужный ему человек фигурировал в этом списке. Быстрым шагом он стал подниматься на третий этаж. На площадке второго этажа он вытащил из кобуры револьвер.

На площадке третьего этажа он остановился и огляделся. Судя по надписи на почтовом ящике, ему нужна была тридцать четвертая квартира. Она оказалась в самом конце коридора и, подойдя к ней, он приложил ухо к двери, прислушиваясь к тому, что творилось внутри. До него доносились приглушенные голоса мужчины и женщины. “Нужно вышибить дверь”, – решил он. У него сейчас было достаточно оснований для ареста. Оставалось вышибить ногой дверь, ворваться в квартиру и, если возникнет потребность, открыть огонь. Преступнику некуда будет деваться. Он отодвинулся от двери, изучающе осмотрел ее, затем отступил еще немного и с размаху нанес сильный удар ногой туда, где, по его расчетам, должен был находиться замок.

Дерево двери не выдержало удара, замок оказался сорванным с удерживающих его шурупов, и дверь распахнулась. Не раздумывая ни секунды, он бросился внутрь, держа наготове револьвер в правой руке. Он увидел красивую брюнетку, сидящую скрестив ноги на диване лицом к двери. Лицо ее отражало крайнее изумление. Но где же мужчина, голос которого он слышал из-за двери. Где?..

Он быстро повернулся, вдруг сообразив, что квартира расположена по обе стороны от входной двери и что, следовательно, мужчина может оказаться вне поля его зрения, где-то справа или слева от него. Естественно, что сначала он глянул вправо – дело в том, что левшой он не был и револьвер держал в правой руке. Здесь-то он и совершил ошибку, которая могла стоить ему жизни.

Мужчина находился слева от него. Карелла услышал, как тот приближается, но было уже поздно. Он даже успел боковым зрением разглядеть силуэт человека с прямыми светлыми волосами как у Сонни Тафтса, а потом что-то твердое и тяжелое ударило его в лицо.

Глава 4

В комнате не было никакой мебели, если не считать деревянного стула, стоявшего справа от двери. Стена, противоположная двери, имела два окна, но окна эти были плотно занавешены портьерами зеленого цвета. Размерами комната была примерно пятнадцати футов в длину и футов двенадцать в ширину. Радиатор отопления был расположен по центру одной из пятнадцатифутовых стен.

Часто мигая, Карелла вглядывался в окружающий его полумрак.

Из-за окон до него доносился шум ночного города и в узкую щель портьеры он мог разглядеть мигающие огни рекламы. Он понятия не имел, который может быть сейчас час, и попытался взглянуть на запястье левой руки, но тут же обнаружил, что рука его с помощью наручников прикована к радиатору центрального отопления. Наручники были его собственными. Кто бы ни был человек, который приковал его к радиатору, действовал он явно в спешке и в крайнем раздражении – зубчики наручника буквально впились в кожу его руки. Второй наручник был защелкнут на стойке радиатора. Часы его исчезли, как, впрочем, и револьвер, бумажник и запасные патроны. С него даже умудрились снять ботинки с носками. Голова болела просто жутко. Правой рукой он попытался ощупать голову и обнаружил, что щека и висок его покрыты засохшей кровью. Он осмотрел стойку радиатора, на которой был защелкнут второй наручник, затем попытался заглянуть и за радиатор, чтобы определить, каким образом он прикреплен к стене. Если окажется, что крепление его расшатано, то...

Он услышал, как в дверной замок вставляют ключ. Внезапно до него дошло, что он ведь остался жив, но осознание этого факта не только не вызвало в нем прилива радости, а, наоборот, заставило его испытать страх. С чего это вдруг им понадобилось оставлять его в живых? А что если тот, кто открывает эту дверь, решил зайти сюда только для того, чтобы исправить это упущение?

Ключ повернулся в замке. Включенная под потолком лампочка залила комнату ярким светом. В комнату вошла крупная брюнетка. Это ее он разглядел на диване, когда так храбро и безрассудно вышиб дверь. В руках у нее был поднос и по комнате распространился аромат кофе. Правда, аромат этот он почувствовал как только она вошла, – аромат кофе и запах ее духов.

– Привет, – сказала она.

– Привет, – отозвался он.

– Хорошо выспались?

– Просто отлично.

Она оказалась очень рослой и крупной женщиной. Тогда, на диване, она показалась ему намного меньше ростом. Сложение и фигура ее были вполне типичными для девиц, выступающих в шоу-бизнесе – рост около ста восьмидесяти сантиметров, весьма объемистый бюст, выпиравший из простенькой кофточки, и широкие мощные бедра, обтянутые мини-юбкой. Ее длинные и стройные ноги с сильно развитыми икрами и узкими лодыжками – походили на ноги профессиональных танцовщиц. Она была в домашних туфлях. Она затворила за собой дверь ногой, сделав это совершенно беззвучно, а потом с мягким шелестом этих шлепанцев направилась к нему через комнату.

Движения ее были заторможенными. В ней было что-то сладострастное и это подчеркивалось медлительностью ее движений. Казалось, она прекрасно понимала притягательность своего роскошного тела. В каждом ее жесте присутствовало знание того, что кем бы она ни была – домохозяйкой или шлюхой, смертной грешницей или святой – мужчины все равно будут пытаться завладеть этим телом и несомненно преуспеют в этом, и так будет повторяться долго, и пощады ей не будет ни от кого. Она была жертвой и поэтому двигалась с настороженностью человека, неоднократно встречавшего удары в прошлом и постоянно ожидающего нападения со всех сторон. Нос у нее когда-то был исправлен пластической операцией, но операция эта была сделана давно, и он снова начал утрачивать приданную ему благородную форму и теперь казался просто сломанным кем-то. И это тоже придавало ей вид жертвы. Рот ее был ярко накрашен. Это был рот шлюхи или куколки. Чувствовалось, что рот этот не знал никаких ограничений в выборе слов и, конечно же, делал все, что его заставляли делать.

– Я принесла кофе, – сказала она. Произнесла она это шепотом.

Он приглядывался к ней по мере того, как она приближалась. Он чувствовал, что она с равным успехом способна убить человека или поцеловать его, и снова ему пришел на ум вопрос, ради чего они оставили его в живых.

Тут он впервые увидел пистолет, который лежал на подносе рядом с кофе. Девушка взяла пистолет и, направив его ствол ему в живот, держала теперь поднос одной рукой.

– Назад, – скомандовала она.

– Куда еще дальше?

– Послушай, не пытайся заговаривать мне зубы, – сказала она. – Делай то, что я тебе говорю.

Карелла отодвинулся назад, насколько позволяла ему прикованная рука. Девушка присела и пододвинула ему поднос. Юбка ее при этом задралась немилосердно. Однако лицо ее продолжало хранить мрачную серьезность. Пистолет оказался тридцать восьмого калибра. Предохранитель на левой его стороне был снят и пистолет мог выстрелить, когда она пожелает.

Девушка снова выпрямилась во весь рост и, пятясь, отошла к стоявшему у двери стулу. Пистолет ее все время был направлен на него.

Кофе оказался крепким и горячим.

– Ну, нравится? – спросила она.

– Кофе отличный.

– Я сама его готовила.

– Спасибо.

– Позже я принесу тебе мокрое полотенце, – сказала она. – Чтобы ты мог стереть кровь. Вид у тебя просто ужасный.

– А кроме того здесь не очень-то жарко, – сказал Карелла.

– Ну и что, а кто приглашал тебя сюда? – спросила девушка. Она, по-видимому, хотела было улыбнуться, но передумала.

– Да, не приглашал никто, это уж точно, – он снова пригубил кофе.

Она внимательно следила за всеми его движениями.

– Стив Карелла, – сказала она. – Да?

– Совершенно верно. А как тебя зовут? – Вопрос этот он задал совершенно естественно, без паузы, однако она не попалась в эту ловушку.

– Детектив второго разряда, – продолжила она. – Восемьдесят седьмой участок полиции. – Она помолчала. – А где это?

– По другую сторону парка.

– Какого парка?

– Парка Гровер.

– А, этого, – сказала она. – Это очень приятный парк. Он, можно сказать, самый красивый парк во всем этом проклятом городе.

– Да, – подтвердил Карелла.

– А знаешь, я ведь спасла тебе жизнь, – сказала она самым обычным тоном.

– Правда?

– Да. Он хотел убить тебя.

– Меня удивляет, что он не выполнил своего намерения.

– Не горюй, может он еще сделает по-своему.

– Когда?

– А тебе что – не терпится?

– Да нет, можно и повременить. – В комнате воцарилась тишина.

Карелла снова отхлебнул порядочный глоток кофе. Девушка продолжала пристально вглядываться в него.

– А который сейчас может быть час? – спросил он.

– Около девяти. А в чем дело? У тебя свидание с кем-нибудь?

– Просто я думаю о том, сколько может пройти времени, пока меня хватятся, вот и все, – сказал Карелла, внимательно следя при этом за выражением ее лица.

– Только не рассчитывай запугать меня, – сказала она. – Меня уже невозможно запугать.

– А я вовсе и не собирался запугивать тебя.

Девушка лениво почесала ногу, а потом сказала:

– У меня есть к тебе несколько вопросов.

– Только я не уверен, что стану отвечать на них.

– Станешь, – заверила она его. Тон ее был спокойным, уверенным и таящим смертельную угрозу. – Станешь, это я тебе гарантирую. Раньше или позже, но обязательно ответишь.

– В таком случае, надеюсь, что это будет как можно позже.

– Не пытайся умничать со мной, у тебя ничего не получится.

– А я уже успел прийти к одному неглупому выводу.

– К какому же?

– Я, например, считаю, что меня потому и оставили в живых, что вы не знаете ответов на эти вопросы.

– А может, тебя оставили в живых только потому, что я захотела этого, – сказала девушка.

– А чего ради?

– А у меня никогда в жизни не бывало такой игрушки, как ты, – сказала она и впервые с момента появления в этой комнате она улыбнулась. Улыбка ее также явно таила в себе смертельную угрозу.

Карелла почувствовал, как волосы зашевелились у него на голове. Он облизал губы и пристально поглядел на нее, она ответила таким же прямым и тяжелым взглядом, продолжая при этом улыбаться.

– Вопрос о твоей жизни и смерти решаю я, – сказала она. – Если я скажу ему убить тебя, он тут же это сделает.

– Но ты не скажешь ему этого, пока не получишь ответов на интересующие вас вопросы, – сказал Карелла.

– О, ответы мы обязательно получим. У нас в запасе масса времени, чтобы вытащить их из тебя. – Улыбка сошла с ее лица. Она сунула руку за ворот кофточки и бездумно почесала грудь. Потом она снова вперила в него свой взгляд и спросила. – Как ты сюда добирался?

– Я добрался сюда на метро.

– Это вранье, – сказала девушка. В голосе ее не было и капли торжества. Она просто равнодушно констатировала факт, а потом пояснила. – Внизу стояла твоя машина. Документы лежали в отделении для перчаток. А кроме того, за передним стеклом была бумажка, в которой говорилось что-то вроде того, что машина поставлена здесь офицером полиции, находящимся при исполнении служебных обязанностей.

– Ну что ж, не отрицаю, я действительно приехал сюда на машине.

– Ты женат?

– Да.

– Дети есть?

– Двое.

– Девочки?

– Девочка и мальчик.

– Значит, это ты для своей девочки припас куклу, – сказала она.

– Какую куклу?

– А ту, что была у тебя в машине. Она лежала на переднем сиденье.

– Да, – сказал Карелла. – Я приготовил ее для дочки. Завтра у нее день рожденья.

– Он принес эту куклу сюда наверх. Она сейчас в гостиной. – Она помолчала немного. – А тебе хотелось бы подарить своей дочке эту куклу?

– Да.

– И ты хотел бы снова увидеть свою дочку?

– Да.

– Тогда отвечай на все вопросы, которые я задаю тебе и перестань мне вкручивать мозги болтовней о метро и о прочем.

– А какие у меня гарантии?

– Гарантии чего?

– Того, что меня оставят в живых.

– Я твоя гарантия.

– А почему я должен тебе верить?

– Ты должен теперь доверять мне, – сказал девушка. – Ты ведь теперь – мой. – И она снова улыбнулась и снова Карелла почувствовал, как холодок страха пробежал у него по спине.

Она поднялась со стула, почесала живот, а потом направилась в его сторону, все теми же осторожными шагами, как будто ожидала, что в любой момент ее могут ударить, и готовилась к тому, чтобы стерпеть этот удар.

– У меня не очень-то много времени в запасе, – сказала она. – Он должен скоро вернуться.

– И что тогда?

В ответ она только пожала плечами.

– Кто знает, что ты здесь? – внезапно спросила она. Карелла не ответил на ее вопрос. – Как ты вышел на нас?

Он опять промолчал.

– Кто-нибудь видел, как он выходил из Тинкиной квартиры?

Карелла продолжал молчать.

– А как ты сам определил, куда тебе нужно прийти? – Карелла только отрицательно покачал головой.

Она стояла сейчас всего в трех футах от него, но ему все равно было не дотянуться до нее. Пистолет свободно болтался в ее руке. Она вновь направила на него пистолет.

– Хочешь чтобы я застрелила тебя? – спросила она самым обыденным голосом.

– Нет, не хочу.

– Я выстрелю тебе в пах, тебе это понравится?

– Нет.

– Тогда отвечай на мои вопросы.

– Ты вовсе не собираешься меня застрелить, – сказал Карелла. Он не сводил глаз с ее лица. Пистолет действительно был направлен ему в пах, но он старался не глядеть на ее палец, лежавший на спусковом крючке.

Девушка придвинулась к нему еще на шаг. Карелла сидел на корточках у радиатора, лишенный возможности подняться и выпрямиться, потому что рука его была прикована к стойке у самого пола.

– Я с удовольствием это сделаю, – объявила девушка и внезапно нанесла ему удар рукоятью пистолета.

Он почувствовал резкую боль, когда пистолет всей тяжестью обрушился на его челюсть. Голова его откинулась назад.

– Ну как, нравится? – спросила девушка. Он ничего не ответил. – Значит, не нравится, да, детка? – она помолчала. – Как ты разыскал нас? – И снова он не ответил.

Она быстро шагнула ему за спину с тем, чтобы он не успел увернуться от удара сзади и не смог ударить ее ногой, как он собирался это сделать, поджидая, когда она окажется от него на достаточно близком расстоянии. Удар пришелся ему по уху, и он почувствовал, что ушная раковина у него надорвана. Он в ярости обернулся к ней, пытаясь ухватить ее свободной правой рукой, но она легко уклонилась от него и снова зашла спереди. Следующий удар пришелся по лицу и рассек ему правую бровь. Лицо ему залила кровь из свежей раны.

– Ну? Что ты теперь скажешь? – спросила она.

– Скажу одно: пошла ты к чертовой матери, – сказал Карелла, и девушка снова взмахнула пистолетом.

На этот раз он считал, что сумеет перехватить ее руку. Но оказалось, что она только сделала ложный выпад и его рука только рассекла воздух, в то время как она легко уклонилась вправо. Прикованная рука заставила его свалиться на пол. Падая, он попытался опереться на свободную руку, в то время как браслет наручников на левой руке от рывка еще сильнее впился ему в запястье. Удар настиг его в тот самый момент, когда его правая рука коснулась пола. Он почувствовал, что удар этот пришелся по затылку. От страшной боли в глазах у него потемнело. “Держаться, держаться любой ценой”, – приказал он себе. К горлу подступила тошнота. Он поднес правую руку ко рту и в этот момент последовал новый удар, который отбросил его спиной на радиатор. Задыхаясь от бессильной злобы, он уставился на свою истязательницу. Губы ее искривила язвительная усмешка, из приоткрытого рта вырывалось тяжелое дыхание. Она снова взмахнула пистолетом, но он уже был слишком слаб, чтобы увернуться от удара. Он попытался заслониться от него правой рукой, но и рука его не послушалась.

– Кто его видел? – спросила она.

– Н-н-е-е-т... – только и способен был прошептать он.

– Сейчас я перебью тебе нос, – сказала она. Голос ее доносился откуда-то издалека. Он попытался опереться о пол, но пол упорно уходил у него из-под руки. Комната вертелась перед глазами. Он попытался сосредоточиться, глядя на девушку, но и она вертелась вместе с комнатой. Он только ощущал резкий запах ее духов и видел, что пистолет по-прежнему зажат в ее руке. – Я сейчас сломаю твой нос, мистер.

– Н-н-е-е-т.

– Да, – сказала она.

– Нет.

На этот раз он не разглядел и пистолета. Он только ощутил жуткую боль от ломающихся костей. Голова его запрокинулась назад и ударилась о радиатор. Мучительная боль на мгновение вернула ему сознание. Правой рукой он ощупал нос, но в этот момент новый удар обрушился ему на затылок и тут сознание снова почти полностью оставило его. Он тупо улыбнулся: она не позволит ему жить, но и умереть ему она не даст. Она не даст ему окончательно потерять сознание, но и не даст ему прийти в себя настолько, чтобы оказаться способным к обороне.

– А теперь я выбью у тебя все зубы, – сказала она. Он слабо покачал головой. – Кто сказал тебе, как разыскать нас? Лифтер, да? Этот одноглазый подонок? – Он не отвечал. – Хочешь, чтобы я повыбивала тебе зубы?

– Н-нет.

– Тогда говори.

– Нет.

– Ты должен мне все рассказать, – сказала она. – Ты – мой.

– Нет, – сказал он.

Последовало молчание. Он знал, что пистолет снова обрушится на него, и попытался поднять руку, чтобы прикрыть ею зубы, но рука ослабла настолько, что отказывалась подчиниться его воле. Он полулежал, опираясь плечом на радиатор, его левая рука, распухшая и пульсирующая от боли, была схвачена зубчатым браслетом, кровь из раны на лбу и разбитого носа стекала по лицу. И он бессильно и покорно дожидался удара по зубам, не имея ни сил, ни даже желания сопротивляться.

И тут он вдруг почувствовал ее губы на своих губах. Она впилась в него горячим поцелуем. Потом так же неожиданно она отстранилась и поглядела на него.

– Утром тебя найдут мертвым, – прошептала она. И тут он окончательно потерял сознание.

* * *

Автомобиль был обнаружен во вторник утром на дне глубокого оврага по ту сторону реки Харб примерно в пятидесяти милях от города в редко заселенном районе соседнего штата. Краска его почти полностью обгорела от жаркого пламени, но по остаткам ее можно было все-таки прийти в выводу о том, что это был “Форд” зеленого цвета с регистрационным номером РИ 7-3461.

Труп на переднем сиденье также обгорел и обуглился. По более сохранившейся нижней его половине можно было сказать, что это труп мужчины, однако лицо его и туловище обгорело до неузнаваемости, волосы и одежда выгорели полностью, а кожа стала черной и обугленной. Руки его были в типичной “позе боксера”, которая наступает в результате посмертного сжатия мышечных тканей, пальцы были скрючены как когти. Золотое обручальное кольцо на среднем пальце левой руки сохранилось, однако огонь, уничтоживший кожу и мышечные покровы, закоптил его до черноты. На торчащих наружу пружинах переднего сиденья был обнаружен служебный револьвер тридцать восьмого калибра системы “Смит-и-Вессон” вместе с металлическими деталями сгоревшей кобуры.

Во рту трупа не было ни одного зуба. В обгоревших остатках того, что могло быть бумажником, был обнаружен жетон детектива за номером 714-5632.

Звонок в главное управление полиции позволил местной полиции установить, что жетон этот принадлежал детективу второго разряда Стефану Луису Карелле.

Глава 5

Тедди Карелла молча сидела в своей гостиной и следила за губами лейтенанта Питера Бернса, который в этот момент говорил ей о том, что ее муж мертв. Крик остановился у нее в горле; она даже чувствовала, как судорожно перехватывает у нее горло от этого рвущегося наружу крика, и в какой-то момент ей показалось, что дышать больше нечем. Она поднесла руку ко рту и плотно зажмурила глаза, чтобы больше не следить за этими губами, произносящими столь страшные слова, чтобы не получать еще одно подтверждение тому, что она знала со вчерашнего вечера, когда муж ее не вернулся домой к ужину.

Нет, она так и не закричала, хотя крик этот и метался у нее в душе. Она почувствовала, что теряет сознание. Она чуть было не соскользнула со стула на пол, но в этот момент увидела лицо лейтенанта прямо над собой, ощутила его заботливые руки на своих плечах. Она только кивнула в ответ и попыталась улыбнуться сочувственно, чтобы показать ему, что она понимает, как трудно было ему прийти сюда с такой неприятной миссией. Слезы безудержно катились по ее лицу, ей было просто необходимо, чтобы муж пришел сюда и утешил ее, но тут ей неожиданно стало ясно, что муж ее уже больше никогда не придет и не утешит ее. Осознание этого факта потрясло все ее существо, беззвучный крик раздирал ее душу и не находил выхода.

А лейтенант тем временем заговорил снова. И снова ей нужно было следить за его губами. Она сидела на стуле, совершенно окаменев, судорожно сжимая сложенные на коленях руки. Она думала о том, что хорошо, что сейчас детей нет дома, но, господи, как ей потом сказать им об этом.

– А пока что, Тедди, – говорил он, – я сделаю для тебя все, что смогу, я говорю это от себя лично, и я полагаю, что ты сама знаешь, как много Стив означал для меня, да и для всех нас. И если только мы хоть чем-нибудь сможем тебе помочь, то мы с Хэрриет сделаем все, что в наших силах. Впрочем, я думаю, что тебе этого не нужно объяснять. Ты и сама это прекрасно знаешь.

Она кивнула.

– Есть версия, что он просто стал жертвой несчастного случая, – говорил лейтенант. – Но мы, Тедди, очень сомневаемся в этом, мы этому просто не верим, мы считаем, что это не могло быть всего лишь несчастным случаем, да и с чего бы вдруг ему переезжать на тот берег и колесить там, в другом штате, да еще в пятидесяти милях отсюда?

Она снова кивнула. Глаза у нее застилало слезами и она уже едва могла видеть его губы.

– Тедди, я очень любил этого парня. И я предпочел бы двадцать раз подставить собственную грудь под пулю, чем сидеть вот так вот в этой комнате и говорить тебе об этом. Я очень сожалею о случившемся, Тедди. Поверь мне – это и для меня самое настоящее горе.

Тедди сидела на стуле, совершенно окаменев от свалившейся на нее катастрофы.

* * *

Детектив Мейер Мейер вышел из дежурки в два часа пополудни и, перейдя улицу и миновав низенький каменный забор, углубился в аллеи парка. Стоял мягкий апрельский день, солнце ярко сияло над его головой, щебет птиц доносился до него с робко зеленеющих деревьев.

В одной из дальних аллей ему удалось разыскать незанятую скамейку, где он и сел, скрестив ноги. Одну руку он опустил на спинку скамейки, а вторая безвольно лежала у него на коленях. Поодаль от него играли мальчишки и девчонки. Одни ходили, взявшись за руки, шепча друг другу на ухо свои полудетские секреты, другие гонялись со смехом друг за дружкой, старики прогуливались по аллеям, не отрывая глаз от своих умных книг.

Жизнь шла своим чередом. Мейер Мейер сидел на скамейке и тихо оплакивал своего друга.

* * *

Детектив Коттон Хейз зашел в кино. На экране шел какой-то модный вестерн. Лихие ковбои перегоняли скот, тысячное стадо мелькало перед глазами зрителя, орали залитые потом могучие парни, лошади вставали на дыбы, оглушительно щелкали бичи. Индейцы носились по прериям бешеным галопом, окружая фургоны, свистели градом сыплющиеся стрелы и копья, в ответ раздавались ружейные залпы, люди падали, стонали раненые. Была там также и сцена схватки в местном салуне. В воздухе летали стулья и бутылки, женщины визжали и прятались где попало, юбки у них задирались, мелькали кулаки. Одним словом, действие развивалось красочно, увлекательно и шумно.

Когда на экране замелькали заключительные титры, Хейз вздохнул, поднялся со своего места и вышел по центральному проходу зала на улицу, так, кажется, и не осознав, чем все это кончилось там, на экране.

Уже смеркалось. Город вокруг него оживленно шумел. И все это, вместе взятое, никак не могло помочь ему избавиться от засевшей в мозгу мысли о том, что Стив Карелла мертв.

* * *

Энди Паркер, который при жизни Стива Кареллы терпеть его не мог, решил провести эту ночь в постели с девкой. Избранницей его стала профессиональная проститутка и он получил право на ее тело, пригрозив просто арестовать ее, если она ему откажет. Девушка эта занималась проституцией в районе всего только неделю. В первые же дни коллеги по профессии отвели ее в сторонку и потом показали ей примерно всех переодетых сотрудников полиции нравов, а также и местных полицейских, чтобы она не совершила трагической ошибки и не предложила по ошибке своих услуг одному из них. Однако Паркер к тому времени уже более двух недель был в отпуске по болезни и поэтому о его профессии ее не предупредили. Вот она и подошла к этому парню в баре Эйнсли, посчитав его достаточно пьяным. И прежде чем бармен успел подать ей знак, она уже произнесла профессиональным тоном хорошо заученную фразу: “Не желаешь ли поразвлечься, детка?” И тут же совершила следующую ошибку, сразу же объявив ему, во что это развлечение ему обойдется. Паркер без слов принял ее предложение и вышел с ней из бара, в то время как бармен делал ей за его спиной предупредительные знаки. Девушка только успела подумать, какого черта он там так размахался руками. Единственное, что она твердо знала, так это то, что ей сегодня попался клиент, который сразу же решил всю ночь пользоваться ее услугами. Она и не подозревала, что на этот раз клиент ее является стражем закона.

Она привела Паркера в снятую с этой целью комнату на Калвер-авеню. Паркер действительно был уже очень пьян – он начал пить в полдень, сразу же после того, как весть о смерти Кареллы дошла до их дежурки – но все-таки он был еще не настолько пьян, чтобы у него вылетело из головы твердое правило – он не может арестовать проститутку, пока она не продемонстрирует ему свои “интимные места”. Он дождался того момента, когда она разделась догола, а потом предъявил ей свой жетон и предложил на выбор – отправиться в полицию, где ей грозила трехлетняя отсидка в тюрьме или провести приятно часок-другой с отличным парнем.

Девушка, которая уже встречала на своем пути отличных парней вроде Паркера, работавших в полиции нравов и получавших с проституток солидный навар, тут же решила, что ей просто придется поработать сверхурочно и бесплатно, и потому коротко кивнула в знак согласия и, не медля, разлеглась перед ним на постели. Вскоре, к своему крайнему изумлению, девушка обнаружила, что клиент ее вовсе не склонен заниматься любовью, как это было принято называть среди ее коллег, а просто хочет поговорить с ней.

– Ну какой смысл во всем этом, скажи пожалуйста? – сказал он и, не дожидаясь ее ответа, продолжал. – Такой сукин сын, как этот Карелла, оказывается вдруг ни за что ни про что зажаренным в собственном соку в собственном автомобиле, а стоит копнуть – сразу же окажется, что сделал это какой-то другой сукин сын. Ну, какой смысл может быть во всем этом? Да знаешь ли ты, что мне приходится видеть буквально каждый день, знаешь ли ты, что нам всем ежедневно приходится видеть. Так скажи – можем ли мы после этого оставаться людьми? Этого сукина сына просто сожгли, а он всего лишь выполнял свою работу. Ну, скажи, можно после этого оставаться человеком?

– Еще бы, конечно, я сразу поняла, какой ты хороший! – сказала девушка, которой он уже успел порядком надоесть.

– Грязь, отбросы, и это каждый день, – сказал Паркер. – Каждый день с утра до вечера ты находишься в дерьме. Да знаешь ли ты, что когда я возвращаюсь домой, то меня просто мутит от всей этой вони и грязи. Ты знаешь, где я живу? Я живу в Маджесте, в доме с газонами и с садом. В моей квартире четыре комнаты и еще кухня, у меня, как ты сама видишь, очень хорошая квартира. У меня там и телевизор, и приемник, и чего там только нет, а к тому же я еще состою в клубе любителей классики. У меня сочинения всех выдающихся писателей. Правда, у меня обычно не остается времени на чтение, но все эти книжки стоят у мена на полках. Можешь сама посмотреть, если не веришь. В одном доме со мной живут милые и порядочные люди, не такая рвань, как тут.

– Послушайте, мистер...

– Заткнись! Заткнись и помалкивай, если тебя не спрашивают! Так мне еще и платят за то, чтобы я разгребал все это дерьмо, я должен копаться во всех сточных канавах и это называется моей работой. Мои соседи по дому знают только то, что я работаю детективом, они даже уважают меня за это, они заискивающе поглядывают на меня. Но они не знают, что мне изо дня в день приходится с утра до вечера и с вечера до утра копаться в дерьме, пока я не начинаю задыхаться от этой вони и смрада. Их детишки, разъезжая на велосипедах во дворе, при виде меня кричат: “Доброе утро, детектив Паркер”. Так вот, это я – детектив. Понимаешь, они просто насмотрелись всяких дурацких фильмов по телеку. Для них я – тот самый парень, который всегда вооружен револьвером. Тот самый храбрец. А теперь погляди только на то, что произошло с этим сукиным сыном Кареллой, и попытайся объяснить мне, какой во всем этом смысл?

– Понятия не имею, о ком это ты тут говоришь, – сказала девушка.

– Нет, ты все-таки скажи мне, какой может быть во всем этом смысл? – твердил Паркер. – Народ! Господи, чего бы только не мог я порассказать об этом народе. Ты бы просто не поверила, когда бы услышала, что я мог бы о них рассказать.

– Конечно. Послушайте, мистер, я ведь работаю. Если вы хотите, то давайте, а если нет, то нет. Потому что, если вы здесь...

– Заткнись, паршивая шлюха, и не командуй здесь.

– Я никому не позволю...

– Я могу просто посадить тебя и сделать тебя несчастной на всю жизнь, сучонка. Твоя жизнь и смерть в моих руках и не забывай этого.

– Ты пьян, – сказала девушка. – Я даже не думаю, что ты вообще способен...

– Не твое дело, на что я способен. А кроме того, я совсем не пьян. – Он покачал головой. – Ну, хорошо, допустим, я пьян, но кому может быть до этого дело? Ты думаешь, мне интересно, какая ты? Да ты для меня – ничто, даже меньше, чем ничто.

– В таком случае, что же ты тут делаешь?

– Заткнись, – сказал он и замолк на некоторое время. – Понимаешь, по утрам детишки кричат мне “Доброе утро”, – сказал он.

Потом он замолчал надолго. Глаза у него были закрыты. Девушка решила, что он заснул и попыталась соскользнуть с постели, но он тут же схватил ее за руку и рывком вернул на место рядом с собой.

– Оставайся тут.

– Ладно, – согласилась она. – Только послушай, давай поскорей покончим с этим делом, ладно? Честное слово, мистер, у меня еще вся ночь впереди и мне нужно хотя бы покрыть расходы на комнату.

– Он был хорошим полицейским, – вдруг заявил Паркер.

– Кто?

– Он был хорошим полицейским, – снова сказал он, а потом резко перевернулся на живот и зарылся лицом в подушку.

Глава 6

В половине восьмого утра в среду, то есть через день после того, как обгорелый остов машины был обнаружен в соседнем штате, Берт Клинг снова вернулся к дому на Стаффорд-Плейс, надеясь еще раз поговорить с Эрнестом Месснером по прозвищу Циклоп. Когда он вошел в парадную, в вестибюле никого не оказалось.

Если в день гибели Клэр Таунсенд он впервые почувствовал себя страшно одиноким, если в тот день, когда он сжимал в объятиях ее безжизненное тело на полу разгромленной после всей этой перестрелки книжной лавки, он вдруг почувствовал себя совершенно одним, брошенным в холодном, чужом и бессмысленно жестоком мире, то сейчас он испытывал чувства удивительно похожие на те, что он испытал тогда и вместе с тем совершенно другие.

Стив Карелла был мертв. Последние слова, которые он сказал этому человеку, бывшему некогда его другом, были очень злыми словами. И теперь он не мог взять их обратно, он не мог теперь запросто зайти к умершему и принести свои извинения трупу. В понедельник, разозлившись, он ушел из участка намного раньше окончания рабочего дня, а вечером того же дня Карелла встретил смерть. И теперь душу его вновь охватила безмерная тоска и щемящее чувство собственной беспомощности, однако на этот раз к чувствам этим примешивалось страстное желание свести счеты – ради Кареллы или ради Клэр – он уже и сам не мог толком определить. Он знал, что у него нет разумных оснований винить себя в том, что произошло, но и от чувства вины он никак не мог избавиться. Да, ему обязательно нужно еще раз переговорить с Циклопом. Может, тот скажет еще что-нибудь, что было пропущено при первом разговоре. А может быть, в понедельник Карелла еще раз встретился с ним и тогда выяснилось что-то такое, из-за чего он выбежал из дома, решив продолжить расследование в одиночку.

Дверцы лифта раздвинулись. Но в кабинке был другой лифтер.

– Я разыскиваю мистера Месснера, – сказал Клинг этому лифтеру. – Я из полиции.

– Его тут нет, – ответил лифтер.

– А он говорил нам, что работает в ночную смену.

– Ага, верно, но его нет.

– Так ведь сейчас всего только половина восьмого, – сказал Клинг.

– Я и сам знаю, который сейчас час.

– Ну хорошо, а вы можете сказать мне, где он?

– Он живет где-то в городе, но адреса его я не знаю.

– Спасибо, – сказал Клинг и вышел из здания.

Час был довольно ранний и улицу еще не запрудили толпы “белый воротничков”, спешащих к метро и к автобусным остановкам. Клинг быстро шагал, посматривая по сторонам в поисках будки телефона-автомата. День обещал быть погожим – в городе уже почти целую неделю стояла отличная погода. На следующем углу он разглядел дверь открывшейся уже аптеки, рядом с дверью висела табличка с надписью “Телефон-автомат”. Он вошел в аптеку, нашел телефон и погрузился в справочник.

Эрнест Месснер по прозвищу Циклоп проживал в доме номер 1117 по Гейнсборо-авеню в Риверхеде, неподалеку от здания суда графства. Прямо рядом со зданием проходила линия городской железной дороги и дом постоянно сотрясало от подъезжающих и отходящих от станции поездов, да и сама улица была на этом участке довольно шумной. Но тем не менее это был вполне приличный район для жителей со средним доходом. А дом Месснера, похоже, был самым новым в целом квартале. По низким ступенькам Клинг поднялся на крыльцо и вошел в вестибюль, где легко отыскал в списке жильцов фамилию Месснера, и зашагал по лестнице на седьмой этаж. Было начало девятого, но казалось, что жители дома еще не пробудились от ночного сна.

Немного запыхавшись, он добрался до площадки седьмого этажа, постоял там немного, а потом двинулся по коридору, разыскивая квартиру 7А. Она оказалась рядом с лестничной клеткой. Он позвонил.

Никто не откликался. Он позвонил снова. Он уже в третий раз потянулся к кнопке звонка, как тут дверь соседней квартиры распахнулась, и молоденькая девушка вылетела из нее, глядя на часы. Она чуть было не столкнулась с Клингом.

– О, здравствуйте, – сказала она растерянно. – Извините, пожалуйста!

– Да что вы, прошу вас. – И он снова потянулся к звонку.

Девушка пробежала мимо него и начала уже спускаться по лестнице, но вдруг остановилась и обернулась в его сторону.

– Вам нужен мистер Месснер? – спросила она.

– Да.

– Его нет дома.

– А вы откуда знаете?

– А он вообще не возвращается до девяти, – сказала она. – Он, видите ли, работает по ночам.

– А он один живет в квартире?

– Да, один. У него несколько лет назад умерла жена. Он уже очень долго здесь живет, я его помню с самого раннего детства. – Она снова посмотрела на часы. – Ой, я ведь опаздываю. А кто вы собственно, такой?

– Я из полиции, – сказал Клинг.

– Очень приятно, – сказала она. – А я – Марджори Горман.

– А не могли бы вы сказать мне, где его можно найти?

– А вы не ездили к его дому? Он работает в каком-то шикарном доме...

– Да, я как раз оттуда.

– И его там не было?

– Нет.

– Это странно, – сказала Марджори. – Но хотя, если хорошенько подумать, то должна сказать, что мы и в прошлый вечер не слышали его.

– Как это не слышали?

– Телевизор не был включен у него. Стены здесь очень тонкие, понимаете? И поэтому, когда он бывает дома, то нам слышно, что телевизор у него работает.

– Правильно, но ведь он отсутствует по ночам.

– Нет, я говорю о том, что мы его слышим до того, как он уходит на работу. А на работу он не уходит до одиннадцати часов вечера. На смену он заступает в полночь.

– Да, я знаю.

– Ну вот, собственно и все, что я вам могу сказать. Послушайте, мне в самом деле уже нужно торопиться. Поэтому, если вам хочется поговорить со мной, вам придется проводить меня до станции метро.

– С удовольствием, – согласился Клинг и они зашагали вниз по лестнице. – А вы уверены, что не слышали включенного телевизора в его квартире вчера?

– Абсолютно уверена.

– А когда он обычно включает его?

– Да он у него работает постоянно, – сказала Марджори. – Он ведь живет совершенно один, бедняга. И нужно же ему хоть как-то убивать время.

– Да, наверное, вы правы.

– А зачем вы хотели увидеться с ним? – Она говорила с явным риверхедским акцентом и это несколько снижало впечатление от ее чистенькой и приятной внешности. Она была высокой стройной девушкой и было ей на взгляд лет девятнадцать. На ней был темно-серый костюм с белой блузкой, каштановые волосы были зачесаны за уши, в ушах поблескивали сережки с маленькими жемчужинками.

– Мне нужно было его кое о чем спросить, – сказал Клинг.

– Наверное насчет убийства Тинки Закс?

– Да.

– Он мне уже рассказывал об этом совсем недавно.

– А когда это было?

– О, этого я сразу не скажу – нужно подумать. – Они выбрались уже из дома и шагали теперь по улице. У Марджори были длинные ноги и шла она очень быстро. По правде сказать, Клингу даже нелегко было поспевать за ней. – Сегодня у нас какой день?

– Среда, – сказал Клинг.

– Среда? Господи, как летит время. Должно быть, это было в понедельник. Да, совершенно верно. В понедельник я вернулась домой из кино и вышла вниз выбросить мусор, а он как раз стоял у мусорного ящика. Там мы и поболтали немножко. Он говорил тогда еще, что ожидает прихода детектива.

– Детектива? Какого?

– Как это – какого?

– Ну сказал он вам, какого именно детектива он ждет? Фамилии его он не называл?

– Нет, кажется, нет. Он говорил, что в тот день – это был понедельник, правда? – он уже разговаривал утром с какими-то детективами, а потом сказал мне, что несколько минут назад ему позвонили и сказали, что сейчас к нему приедет еще один детектив.

– Он именно так и сказал? Сказал, что к нему едет какой-то другой детектив? Не из тех, что разговаривали с ним утром?

– Ох, знаете, я не могу ручаться, что он говорил об этом именно такими словами. Возможно, это мог оказаться и один из тех детективов, с которыми он разговаривал утром. Тут я не могу сказать вам ничего определенного.

– А фамилия Карелла вам ничего не говорит?

– Нет, – Марджори подумала. – А что она должна мне говорить?

– Не называл ли мистер Месснер именно эту фамилию, когда говорил о детективе, который едет к нему?

– Нет, не думаю. Он только сказал, что ему позвонил какой-то детектив и больше ничего. Он был очень горд этим. Он сказал, что наверное им нужно, чтобы он снова описал внешность человека, которого он поднимал в лифте к ее квартире. К квартире убитой девушки. Бр-р-р, от этого даже мурашки по спине бегают, правда?

– Да, – сказал Клинг. – Бывает иногда. – Они успели уже добраться до станции городской подземки и остановились у самой нижней ступеньки. – Значит, вы говорите, что было это после обеда в понедельник, да?

– Нет. Это было в понедельник поздним вечером, вот как бы я сказала.

– А в котором часу?

– Примерно в половине одиннадцатого. Я же говорила вам, что я уже успела вернуться из кино.

– Давайте-ка уточним и расставим все по своим местам, – сказал Клинг. – Значит, в понедельник в половине одиннадцатого мистер Месснер выбрасывал мусор и в это время он сказал вам, что только что к нему позвонил детектив, который сказал ему о том, что он направляется к нему! Так?

– Да, так. – Марджори поморщилась. – Было уже довольно поздно. Я хочу сказать, что время было уже позднее для деловых визитов. Или вы там у себя работаете допоздна?

– Ну, вообще-то, да, но... – Клинг с сомнением покачал головой.

– Послушайте, я и вправду должна бежать, – сказала Марджори. – Я с удовольствием поболтала бы с вами и дольше, но...

– Я бы попросил вас задержаться еще на пару минут, если можно...

– Да, но мой босс...

– Я позвоню ему позже и все объясню.

– Но вы не представляете себе моего босса, – и Марджори выразительно закатила глаза.

– А не можете ли вы уточнить еще одну деталь, не говорил ли вам что-нибудь об этом детективе мистер Месснер уже после того, как он увиделся с ним. То есть я хочу сказать – уже после того, как этот детектив побывал у него.

– Да я, собственно, и не видела его больше после того вечера.

– Вчера вы его совсем не видели?

– Нет. Ну, вообще-то по утрам я его никогда не вижу, понимаете, потому что я ухожу на работу раньше, чем он возвращается. Но я частенько заглядываю к нему по вечерам, просто так, чтобы потрепаться немножко. Кстати, даже моя мама отметила это. Она сказала, что Циклоп – мы так его называем, и все его тут так зовут и он не возражает – так вот, она сказала, что Циклоп, наверное, выехал куда-нибудь за город.

– А он часто выбирается за город?

– Да нет, не думаю, но кто его знает? А может, он решил немного поразвлечься и подышать чистым воздухом? Послушайте, мне и в самом деле пора...

– Хорошо, не буду вас больше задерживать. Огромное спасибо, Марджори. Если вы скажете мне, где вы работаете, то я с удовольствием позвоню и...

– О, да ну его к черту. Я просто расскажу ему, что произошло, поверит – хорошо, а не поверит, пусть делает что хочет. Я все равно собираюсь смыливаться оттуда.

– Ну что ж, еще раз – огромное спасибо.

– Не за что, – ответила Марджори и стала подниматься на платформу.

Клинг какое-то время постоял, задумчиво глядя ей вслед, а потом полез в карман за мелочью. Он зашел в кафетерий на углу, отыскал там телефонную будку, назвал себя телефонистке и попросил ее разыскать ему телефон вестибюля в доме Тинки на Стаффорд-Плейс. Она сообщила ему нужный номер, и он его тут же набрал. К телефону подошел мужчина.

– Попросите, пожалуйста, к телефону смотрителя дома.

– Смотритель у телефона.

– Говорит детектив Клинг из восемьдесят седьмого полицейского участка, – сказал Клинг. – Я сейчас занимаюсь расследованием...

– Кто? – спросил смотритель.

– Детектив Клинг. А с кем я разговариваю?

– Я смотритель этого дома. Эмманюэль Фабер. Можно – Мэнни. Значит, вы говорите, что вы детектив?

– Совершенно верно.

– Господи, да когда же вы наконец дадите нам хоть минуту передышки?

– А в чем дело?

– Что вам там больше нечего делать, как только звонить сюда?

– Я кажется вам еще не звонил, мистер Фабер.

– Ну, может, и не вы, но все равно. Телефон этот, можно сказать, звонит постоянно как проклятый.

– А кто еще вам звонил?

– Детективы, а кто же еще.

– Детективы? Какие детективы? Когда они вам звонили?

– Да прошлой ночью.

– Когда?

– В понедельник. В понедельник вечером, можно сказать, уже ночью.

– Значит, вы говорите, что детектив звонил вам в понедельник ночью?

– Да, ему хотелось узнать, где он может отыскать Циклопа. Так мы тут называем одного из наших лифтеров.

– И вы сказали ему?

– Конечно сказал, а как я мог не сказать.

– А кто это был? Он назвал вам свою фамилию?

– Назвал, какой-то итальянец.

Клинг насторожился.

– А не помните случайно, фамилия его была не Карелла? – спросил он.

– Вот, вот.

– Карелла?

– Да, он так и сказал.

– А в котором часу он звонил вам?

– О, этого я точно сказать не могу. Но было это вечером.

– И он сказал вам, что его фамилия Карелла.

– Совершенно верно, детектив Карелла, так именно он и сказал. А в чем дело? Вы знакомы с ним?

– Да, – сказал Клинг. – Я знаком с ним.

– Ну так в чем дело, спросите у него самого. Он вам все и расскажет.

– А все-таки, нельзя ли уточнить, в какое время он вам звонил? Это был ранний вечер или поздний?

– А что это должно значить – ранний, поздний? – спросил Фабер.

– Было это до обеда?

– Нет, конечно, после обеда. Он позвонил, наверное, часов в десять. А может и позже.

– И что именно он сказал вам?

– Ему нужен был домашний адрес Циклопа, он сказал, что ему нужно срочно задать тому несколько вопросов.

– А о чем?

– Об убийстве, конечно.

– Он так и сказал вам? Он сказал вам примерно следующее: “Мне нужно задать Циклопу несколько вопросов по поводу убийства?”

– “...по поводу убийства Тинки Закс”. Вот как он сказал, если хотите знать.

– Значит, он сказал вам: “Говорит детектив Карелла, мне нужно узнать...”

– Да, да, именно так он и сказал, да это был Карелла...

– “...узнать адрес Циклопа-Месснера, чтобы задать ему несколько вопросов по поводу убийства Тинки Закс”.

– Нет, не совсем так.

– А как же? – Он не называл фамилии.

– Но вы же только что сказали, что он называл фамилию. Он же говорил, что речь идет об убийстве Тинки Закс? Вы сказали...

– Да, вы правы. Но я совсем не о том.

– Послушайте, а о чем же...

– Он не называл фамилии Циклопа.

– Ничего не понимаю.

– Ему хотелось узнать адрес нашего одноглазого лифтера, потому что, как он сказал, ему нужно было задать несколько вопросов относительно убийства Тинки Закс. Вот это он и сказал мне.

– Значит, он спросил у вас о нем, называя его просто одноглазым лифтером?

– Совершенно верно.

– Вы хотите сказать, что он не знал его фамилии?

– Ну, этого я не могу сказать. Он просто не назвал ее и в этом я уверен.

– Алло? – сказал Клинг. – Мистер Фабер, вы слушаете?

– Да, я вас все еще слушаю.

– А как, по-вашему, почему детектив Карелла не назвал вам фамилии Циклопа?

– Ну, понимаете ли, я сказал ему его адрес и уже собирался повесить трубку, как он спросил меня, как пишется эта фамилия. Он хотел знать, как правильно записать ее себе. Может быть, он не точно запомнил ее.

– И что вы ему на это сказали?

– Я сказал ему, что фамилия лифтера Месснер. А потом продиктовал по буквам М-Е-С-С-Н-Е-Р и еще раз повторил адрес – дом номер 1117 по Гейнсборо-авеню в Риверхед.

– И что потом?

– А потом он поблагодарил меня и повесил трубку.

– А у вас, сэр, не создалось впечатления, что он не знал фамилии Циклопа, пока вы не назвали ее ему?

– Ну, тут я ничего не могу утверждать с полной уверенностью. А может ему хотелось уточнить, как она пишется.

– Это верно, но у вас он спрашивал об адресе просто одноглазого лифтера, разве не так?

– Правильно.

– А если он знал фамилию, то почему же он не назвал ее, справляясь о нем?

– Ну, тут вы просто прищучили меня. Кстати, а как ваша фамилия? – спросил смотритель.

– Клинг. Детектив Клинг.

– А я – Фабер, Эмманюэль Фабер. Но все зовут меня Мэнни.

– Да, я знаю. Вы уже говорили мне.

– Да? Ну ладно. – В разговоре возникла небольшая пауза. – Так у вас ко мне все, детектив Клинг? – проговорил наконец Фабер. – Мне еще нужно натирать полы тут в вестибюле, а кроме того...

– У меня еще пара вопросов, – сказал Клинг.

– Ну ладно, но не могли бы вы?..

– У Циклопа в тот понедельник была обычная его смена с двенадцати ночи и до восьми утра, правильно?

– Да, это так, но...

– А когда он пришел и заступил на работу, он ничего не говорил о том, что встречался с детективом.

– Нет, – сказал Фабер.

– Он не упоминал о нем вообще? Он даже не сказал...

– Нет, он просто не пришел в тот день на работу.

– Как это?

– Дело в том, что он не приходил на работу ни в понедельник, ни вчера, – сказал Фабер. – Мне пришлось взять другого человека, чтобы тот заменил его на работе.

– А пытались вы как-нибудь связаться с ним?

– Я дожидался его до половины первого вместе с тем лифтером, которого он должен был сменить, а потом позвонил к нему на квартиру. Если говорить честно, то я звонил туда трижды, но он не подходил к телефону. Тогда я позвонил еще одному лифтеру. И пока тот не вышел, мне самому пришлось дежурить у лифта. К тому времени было уже два часа ночи.

– А вчера Циклоп звонил вам?

– Нет.

– И сегодня он тоже не звонил вам?

– Нет.

– И вы тем не менее считаете, что он придет сегодня на работу, да?

– Он должен прийти сюда к двенадцати ночи, но я уже и не знаю теперь, что и думать.

– Будем надеяться, – сказал Клинг. – Премного благодарен вам, мистер Фабер. Вы очень помогли следствию.

– Всегда готов, – сказал Фабер и повесил трубку.

Клинг несколько минут просидел в кабинке телефона-автомата, пытаясь увязать воедино все то, что он сейчас услышал. Кто-то позвонил в десять вечера в понедельник Фаберу и, назвав себя детективом Кареллой, спросил об адресе одноглазого лифтера. Карелла отлично знал, что лифтера звали Эрнестом Месснером по прозвищу Циклоп. Он не стал бы говорить о нем, как об одноглазом лифтере. Но самое главное здесь то, что он вообще не стал бы дозваниваться к смотрителю. Если бы ему и в самом деле понадобился вдруг адрес этого человека, то, зная его фамилию, он проделал бы простейшую операцию, которую сегодня утром проделал Клинг. Он просто справился бы об этом в телефонном справочнике и нашел бы там адрес Эрнеста Месснера. Это – проще простого. Нет, человек, который звонил Фаберу, никак не мог быть Кареллой.

В понедельник примерно в половине одиннадцатого вечера Марджори Горман встретила Циклопа у мусорного ящика перед домом и тот сказал ей, будто к нему должен приехать детектив. Это могло означать только одно, что этот “детектив Карелла” успел уже позвонить Циклопу и сказать, что сейчас заедет к нему. И вот теперь выясняется, что Циклоп вдруг исчез.

Клинг вышел из телефонной будки и зашагал в сторону дома на Гейнсборо-авеню.

У тамошней смотрительницы не оказалось ключа от квартиры Месснера. Мистер Месснер, по ее словам, вставил собственный замок в дверь, как, впрочем, и остальные жильцы ее дома, и естественно, у нее нет теперь ключа от его квартиры, как, впрочем, и ключей от всех остальных квартир. Более того, она не допустит того, чтобы Клинг воспользовался отмычкой. Кроме того, предупредила она его, если он попытается противозаконно проникнуть в квартиру мистера Месснера, то она немедленно подаст в суд на городские власти. Клинг попытался объяснить ей, что посодействовав ему в этом вопросе, она избавит его он необходимости тащиться в центр города и выписывать там ордер на обыск, а потом снова возвращаться сюда. На это она заявила, что ей плевать, куда он будет ходить и зачем, но что если вдруг мистер Месснер придет домой и обнаружит, что она здесь в его отсутствие напустила полную квартиру полицейских, то хотелось бы ей знать, на кого он в таком случае подаст в суд?

Клинг объявил, что в таком случае он немедленно едет в центр за ордером на обыск.

Смотрительница на это сказала, что он может идти себе на здоровье, куда ему заблагорассудится.

Час ушел у Клинга на то, чтобы добраться до центра, двадцать минут – на получение ордера на обыск и еще час на то, чтобы снова вернуться в Риверхед. Имеющиеся у него отмычки не подошли к замку Циклопа и поэтому ему пришлось просто вышибить дверь ногой.

Квартира оказалась пустой.

Глава 7

На вид Деннису Заксу было около сорока лет. Это был высокий загорелый мужчина с массивными плечами атлета и легкой тренированной походкой. Он без промедления отворил дверь своего номера в отеле “Кейпстан”, едва раздался звонок в дверь.

– Детектив Клинг? Входите, пожалуйста, – сказал он.

– Спасибо, – сказал Клинг. Он внимательно вгляделся в лицо Закса. Глубоко посаженные голубые глаза ярко выделялись на загорелой коже. Крупный с горбинкой нос как-то не соответствовал маленькому, почти женскому рту. Кроме того, мужчине явно не мешало бы побриться. Волосы его были каштанового цвета.

Маленькая Энни с куклой на коленях сидела на диване в дальнем конце гостиничного номера. Она смотрела по телевизору детскую передачу. Когда вошел Клинг, девочка только мельком глянула на него и снова уставилась в телевизионный экран.

– Садитесь, пожалуйста, – сказал Закс. – Выпьете что-нибудь?

– Я на работе, – сказал Клинг.

– Ох, простите, пожалуйста. Тогда, может быть, что-нибудь безалкогольное? Пепси или кока-колу? В холодильнике наверняка найдется что-нибудь.

– Нет, спасибо, – сказал Клинг.

Мужчины сели в кресла. Со своего места Клингу открывался широкий вид из окна на парк и на высящиеся за ним небоскребы. Небо над городом сверкало нетронутой голубизной. Закс сидел напротив него и был ярко освещен падающим из окна светом.

– Мистер Закс, в детском приюте мне сказали, что вы прибыли в город поздним вечером в понедельник. А могу я поинтересоваться, в каком именно месте Аризоны вы находились?

– Видите ли, большую часть времени я нахожусь в пустыне, а свободное от полевых работ время мы проводим в маленьком городке по названию Рейнфилд, вы когда-нибудь слышали о таком?

– Нет.

– Ну вот. Да я, собственно, и не удивляюсь этому, – сказал Закс. – Городишко этот расположен на самой границе пустыни – там одна гостиница, один гараж, один универсальный магазин, вот, собственно, и все.

– А чем вы занимались в пустыне?

– Мы занимаемся там раскопками. Я думал, что вам уже известно это. Я нахожусь там в составе археологической экспедиции, возглавляемой доктором Оливером Тасмитом. Мы пытаемся проследить маршрут продвижения хохокамов по Аризоне.

– Хохокамов?

– Да, это слово из языка индейцев пима и означает оно “те, которые исчезли”. Хохокамами называют племя, которое в древности жило в Аризоне, вы никогда не слышали о таком?

– Нет, боюсь, что я ничего о них не слышал.

– Ну что ж, в этом нет ничего удивительного. Одним словом, происхождение их можно, по-видимому, отнести к территории древней Мексики.

– Нет, я этого не знал.

– Ну это, собственно, не так важно. Проблема заключается в том, что археологам не известен путь, по которому передвигались хохокамы, следуя из Мексики в Аризону, а оттуда – к Снейктауну. Вот сейчас мы и ведем археологические раскопки в поисках материалов, которые могли бы подтвердить эту гипотезу.

– Понятно. Должно быть, это очень увлекательная работа.

В ответ Закс только пожал плечами.

– Разве это не так?

– По-видимому, вы правы.

– Я что-то не улавливаю энтузиазма в вашем голосе.

– Видите ли, мы пока что не можем похвастать особыми успехами. Мы просидели там уже около года, а сколько-нибудь значительных находок так пока и не обнаружили, и к тому же... одним словом, все это начинает уже действовать на нервы. Мы проводим по четыре дня в неделю на раскопках в пустыне, а в Рейнфилд возвращаемся поздним вечером в четверг. В Рейнфилде деться буквально некуда, а ближайший приличный город находится за сотню миль от него. Вот и начинает заедать рутина и монотонность.

– А почему вы работаете только четыре дня в неделю?

– Вы имеете в виду – почему мы находимся в пустыне не все пять дней? По пятницам мы обычно составляем отчеты, производим обработку собранных материалов. Приходится выполнять много канцелярской бумажной работы, а это удобнее проделывать в гостинице.

– Когда вам стало известно о смерти вашей жены, мистер Закс?

– В понедельник утром.

– И до этого времени вам ничего не сказали?

– Понимаете ли, получилось так, что телеграмма пролежала какое-то время в гостинице Рейнфилда. Я думаю, что она пришла туда в воскресенье, но меня в отеле не было и поэтому я не смог получить ее.

– А где вы были в это время?

– В Фениксе.

– И что вы там делали?

– Ну, посидел в баре, сходил на какое-то шоу. Как вы уже, наверное, поняли, Рейнфилд мне ужасно осточертел.

– Вы ездили туда с кем-нибудь?

– Нет.

– А как вы добирались до Феникса?

– На поезде.

– И где вы там остановились?

– В отеле “Ройял Сэндз”.

– И с какого и по какое время вы там пробыли?

– Ну, значит, так. – Я выехал из Рейнфилда в четверг довольно поздно. Я спросил у Оливера – это доктор Тарсмит – понадоблюсь ли я ему в пятницу и он сказал, что не понадоблюсь. Думаю, что он понимал, что нервы у меня на пределе. Должен сказать, что в этом смысле он довольно чуткий человек.

– Понятно, и, значит, поэтому он освободил вас от всего на пятницу?

– Совершенно верно.

– И не требовал никаких отчетов?

– Я взял материалы с собой в Феникс. Работа состоит в упорядочении записей, а потом их еще нужно перепечатать на машинке, ну, и прочие мелочи. – И в Фениксе вам удалось справиться с этой работой?

– Да, удалось.

– Хорошо. А теперь не объясните ли вы мне некоторые детали, мистер Закс...

– Да?

– Вы говорите, что выехали из Рейнфилда поздним вечером...

– Верно, я успел на последний уходящий поезд.

– И в котором часу вы прибыли в Феникс?

– Где-то после полуночи. Я по телефону предварительно заказал себе номер в гостинице.

– Так, понятно. А в котором часу вы покинули Феникс?

– Мистер Клинг, – внезапно заговорил совсем иным тоном Закс, – мы тут с вами просто ведем беседу или у вас имеются какие-то основания, чтобы задавать мне все эти вопросы.

– Мне просто любопытно, мистер Закс. Я знаю, что отдел по расследованию убийств выслал в ваш адрес телеграмму, и мне не совсем понятно, каким это образом вы получили ее только в понедельник утром.

– Ну, это другое дело. Но я ведь уже объяснил вам все. Я только к этому времени вернулся в Рейнфилд.

– А из Феникса вы выехали в понедельник утром?

– Да, я сел в поезд примерно в шесть часов утра. Дело в том, что я боялся опоздать к отходу “джипа”.

– Понятно. Но когда вы пришли к себе в гостиницу, там вас уже ждала телеграмма.

– Совершенно верно.

– И что же вы предприняли тогда?

– Прежде всего я позвонил в аэропорт Феникса и справился о расписании вылетающих оттуда самолетов.

– И что они вам сказали?

– Они сказали, что есть самолет, который вылетает оттуда в восемь утра и который прибывает сюда в половине пятого дня – тут у нас разница в часовых поясах на два часа.

– Да, я знаю. И вы взяли билет на этот рейс?

– Нет, не на него. Было уже почти половина седьмого, когда я дозвонился до аэропорта. Может, и была еще возможность вовремя добраться до Феникса, но весьма сомнительная, а кроме того, мне пришлось бы еще и брать напрокат машину. Дело в том, что в Рейнфилде поезда ходят не очень часто. – Так что же вы все-таки предприняли?

– Я заказал билет на восемь тридцать. Но это был не прямой рейс. Самолет совершил посадку в Чикаго, я сделал там пересадку и прибыл сюда примерно в пять утра.

– Это была ночь с понедельника на вторник?

– Да, конечно.

– А когда вы взяли из приюта дочь?

– Вчера утром. Сегодня ведь среда, да?

– Да.

– Знаете, как-то теряешь представление о времени, когда приходится метаться из конца в конец по всей стране, – сказал Закс.

– Да, бывает.

На телевизионном экране мелькали кадры какого-то мультфильма. Энни сидела, целиком погруженная в приключения его героев.

– Мистер Закс, а не согласились бы вы ответить на несколько вопросов, касающихся вашей жены.

– Да, пожалуйста.

– Но ребенок...

– Она, по-моему, слишком поглощена мультиком. – Он бросил взгляд на девочку. – Хотя, может, вы и правы. Пожалуй, нам лучше перейти в другую комнату.

– Да, я думаю, так было бы лучше, – согласился Клинг.

Закс поднялся и провел его в смежную комнату. Наполовину распакованный чемодан стоял раскрытым на ночном столике возле кровати.

– Простите за страшный беспорядок, – сказал он. – Но я тут все время в беготне, то туда, то сюда. С самого приезда у меня не было ни минутки свободной.

– Представляю себе, – сказал Клинг. Он сел на стул подле кровати, а Закс примостился на краешке постели и наклонился вперед, приготовившись слушать. – Мистер Закс, как давно вы пребываете с вашей женой в разводе?

– Три года. Это – официально, а разъехались мы еще за год до этого.

– А сколько лет вашему ребенку?

– Энни? Ей пять лет.

– А есть у вас другие дети?

– Нет.

– Вы как-то так сказали, “Энни”, что я подумал...

– Нет, Энни у нас единственный ребенок, больше детей у нас не было.

– Следовательно, если я не ошибаюсь, вы разошлись с женой примерно через год после того, как у вас родилась дочка.

– Правильно. Собственно, если быть совершенно точным, то мы разошлись через четырнадцать месяцев после ее рождения. Ей тогда было четырнадцать месяцев.

– А почему это произошло, мистер Закс?

– Что – почему?

– Почему вы разошлись?

– Ну вы, наверное, знаете как это бывает, – Закс пожал плечами.

– Нет, не знаю.

– Ну это, я полагаю, вопрос чисто личного порядка.

В комнате вдруг как-то явственно стала ощущаться нависшая тишина. Клинг совершенно отчетливо слышал работу телевизора в соседней комнате, где вдруг неожиданно и некстати раздались аплодисменты.

– Я конечно понимаю, что разводы всегда имеют глубоко личные причины, мистер Закс, и тем не менее...

– Это и в самом деле наше личное дело.

– Да, я понимаю это.

– И поэтому я предпочел бы не обсуждать его тут с вами, мистер Клинг. Кроме того, я не совсем понимаю, каким образом подобная информация могла бы способствовать... расследованию убийства моей жены.

– Боюсь, что мне предоставлено право решать, что может способствовать расследованию, а что нет, мистер Закс.

– Словом, у нас были проблемы чисто личного порядка и давайте ограничимся этим.

– Но что же это все-таки за личные проблемы?

– Мне не хочется говорить о них. Просто мы не могли продолжать нашу совместную жизнь, вот, собственно, и все.

– Был ли в этом замешан другой мужчина?

– Конечно, нет!

– Простите, но я полагаю, что вам должно быть ясно, сколь важную роль мог бы сыграть такой мужчина в деле об убийстве.

– Простите, пожалуйста. Да. Естественно. Само собой разумеется, это весьма важно. Но, поверьте, дело тут было совсем не в этом. Никакой мужчина не был примешан к нашим отношениям. Просто... мы не сумели общими силами справиться с проблемой, а поэтому... поэтому мы решили что нам лучше не жить вместе. Вот так, в общих чертах, у нас это и произошло.

– А что это за личная проблема, которую вы не могли решить?

– Она не может представлять для вас никакого интереса.

– А все-таки?

– Моя жена мертва и теперь это не может ей помочь, – сказал Закс.

– Я сейчас здесь именно потому, что ваша жена умерла, – сказал Клинг.

– Но это тем не менее означает, что если у нее и были какие-то проблемы, то совершенно естественно...

– Так, значит, это у нее были проблемы? Не у вас?

– Это была наша общая проблема, – сказал Закс. – Мистер Клинг, я не намерен отвечать на подобные вопросы. Если вы станете настаивать на том, чтобы я отвечал, вам придется арестовать меня, а я, в свою очередь, воспользуюсь услугами адвоката и тогда посмотрим, к чему это приведет. А пока этого не сделано, я просто отказываюсь разговаривать с вами, если вы будете продолжать гнуть свою линию. Простите, но иного я не могу вам предложить.

– Хорошо, мистер Закс, но может быть, вы в таком случае не откажетесь сказать мне, было ли решение о разводе обоюдным.

– Да, мы развелись по обоюдному согласию.

– И чья это была идея? Ваша или ее?

– Моя.

– А почему?

– Я не могу ответить на это.

– Вам, разумеется, известно, что супружеская неверность признается в этом штате единственным уважительным основанием для развода.

– Да, мне об этом известно. Но супружеской измены тут не было. Просто Тинка поехала в Неваду и там получила развод.

– И вы тоже ездили вместе с ней в Неваду?

– Нет. У нее там хватало влиятельных знакомых. Она ведь сама с Запада. Она родом из Лос-Анджелеса.

– А она брала с собой в поездку ребенка?

– Нет. На время ее отъезда Энни оставалась со мной.

– А вы поддерживали связь после развода, мистер Закс?

– Да.

– Каким образом?

– Ну, прежде всего я посещал Энни. Мы сохранили равные права на ребенка – об этом мы договорились еще до развода. Оказавшись отрезанным от мира в Аризоне, я, правда, не имел возможности видеть ее в последний год. Но обычно я довольно часто встречаюсь с ней. А кроме того, я постоянно поддерживаю телефонную связь с Тинкой... вернее – поддерживал связь с ней, кроме того я писал письма. Нет, мы продолжали поддерживать довольно тесную связь.

– Могли бы вы назвать свои отношения дружескими?

– Я по-прежнему любил ее, – неожиданно сказал Закс убитым голосом.

– Понимаю. – И снова в комнате воцарилась мрачная тишина.

Закс сидел, отвернувшись в сторону.

– А не можете вы представить себе, кто бы мог ее убить? – спросил Клинг.

– Нет.

– Неужели вы совсем никого не подозреваете?

– Нет, никого.

– А когда вы в последний раз связывались с ней?

– Мы почти каждую неделю писали друг другу письма.

– А она в своих письмах не выражала какой-нибудь тревоги, не писала, что ее что-то беспокоит?

– Нет.

– А не сообщала она вам о каком-нибудь своем знакомом, который мог бы?..

– Нет.

– Когда вы писали ей в последний раз?

– Где-то на прошлой неделе.

– А не могли бы вы припомнить точно дату письма?

– Наверное это было числа пятого или шестого. Но точно я не могу вам сказать.

– Это письмо вы отправили ей авиапочтой?

– Да.

– В таком случае она должна была получить его перед смертью.

– Да, я полагаю, что она его получила.

– Она обычно хранила ваши письма?

– Не знаю. А в чем дело?

– Мы не сумели обнаружить их в ее квартире.

– Ну, значит, она не хранила их.

– А вы ее письма храните?

– Да.

– Мистер Закс, нет ли среди знакомых вашей жены человека, который соответствовал бы следующему описанию внешности: рост шесть футов и два или три дюйма, плотного телосложения, возраст тридцать с чем-то или около сорока, светлые прямые волосы, которые...

– Я понятия не имею, с кем могла встречаться Тинка после нашего развода. Мы вели с ней каждый свою жизнь.

– Но вы же продолжали любить ее.

– Правильно.

– Почему же в таком случае вы разошлись? – снова спросил Клинг и Закс снова не ответил на его вопрос. – Мистер Закс, поймите, это может оказаться весьма важным.

– Это не так.

– Проявляла ваша жена склонность к лесбиянству?

– Нет.

– А вы – к гомосексуализму?

– Нет.

– Мистер Закс, уверяю вас, что бы это ни было, но нас это нисколько не удивит. Поверьте мне, мистер Закс, и постарайтесь отнестись ко мне с доверием.

– Вы уж извините, пожалуйста, но это абсолютно не представляет для вас никакого интереса. Это – наше личное дело и касается только Тинки и меня.

– Ну что ж, будь по-вашему, – сказал Клинг.

– Вы уж не сердитесь и извините.

– А вы бы все-таки подумали. Я прекрасно понимаю, что вы сейчас расстроены, но...

– Не о чем тут думать, просто есть на свете такие вещи, которые я никогда не стану обсуждать с посторонними и вообще с кем бы то ни было, мистер Клинг. Весьма сожалею, но я считаю, что это мой долг по отношению к памяти Тинки.

– Я понимаю, – сказал Клинг, подымаясь. – Благодарю вас за то, что вы потратили на меня столько времени. Я оставлю вам свою визитную карточку на тот случай, если вам припомнится что-нибудь полезное для нас.

– Хорошо, – сказал Закс.

– А когда вы теперь намерены возвратиться в Аризону?

– Право, не знаю. Теперь на меня свалится сразу столько дел. Тинкин адвокат советует мне задержаться здесь хотя бы до конца месяца, пока не будут утрясены имущественные вопросы, а тут еще нужно будет пристроить куда-нибудь Энни... Дел тут невпроворот.

– А осталось какое-то имущество? – спросил Клинг.

– Да.

– И значительное?

– Нет, не думаю.

– Понятно, – Клинг замолчал, как бы желая еще что-то сказать, но, видимо, передумал, а потом решительно протянул руку на прощанье. – Еще раз позвольте поблагодарить вас, мистер Закс, – сказал он. – Я буду поддерживать с вами связь.

Закс проводил его до двери. Энни, по-прежнему с куклой на коленях, продолжала смотреть телевизор.

* * *

Вернувшись в дежурное помещение участка, Клинг приготовил бумагу и карандаш, а потом позвонил в аэропорт и попросил, чтобы ему сообщили расписание всех рейсов на город Феникс, штат Аризона, а также обратных рейсов. На сбор этой информации у него ушло минут двадцать, а на то, чтобы расположить полученные данные в хронологическом порядке – несколько больше.

Внимательно изучив расписание рейсов, он пришел к выводу, что Деннис Закс мог успеть вылететь из Феникса еще поздним вечером в четверг или сесть, например, на самолет, вылетающий из Феникса ранним утром в пятницу. Оба эти рейса давали ему достаточно времени, чтобы прибыть сюда и попасть в квартиру Тинки к половине десятого вечера. В таком случае, вполне естественно, что он мог, совершив убийство своей бывшей жены, следующим же утром улететь обратно в Аризону, а в понедельник утром получить в Рейнфилде телеграмму, извещающую его об этом убийстве. Да, такая возможность была, может, и весьма сомнительная, но все же была. А что касается более темных волос – Циклоп совершенно определенно утверждал, что у посетителя волосы были светлые – то при современных красках для волос...

“Нет, следует действовать методично и не сваливать все в общую кучу”, – подумал Клинг. Он снова пододвинул к себе телефонный справочник и принялся терпеливо выяснять все о двух интересующих его рейсах из Феникса. Связавшись с авиакомпаниями, обслуживающими эти рейсы, он попросил помочь ему выяснить, вылетал ли из Феникса некто Деннис Закс или вообще кто-нибудь с его инициалами поздним вечером в четверг или одним из утренних рейсов в пятницу и не прибывал ли он одним из обратных рейсов за время уик-энда. Представители авиакомпаний проявили по отношению к нему и понимание, и выдержку.

Однако ни в той ни в другой компании Деннис Закс или человек с инициалами “ДС” не числился в списке пассажиров вплоть до понедельника, который пришелся на 12 апреля. В этот день компания “Америкен Эйруэйз” продала ему билет на рейс номер шестьдесят восемь, который вылетал из Феникса в восемь тридцать утра в понедельник. При этом они добавили, что мистер Закс обратного билета до сих пор не заказывал.

Клинг поблагодарил представительницу компании и повесил трубку. И все-таки Закс мог слетать туда и обратно до понедельника, воспользовавшись для этого вымышленным именем. Однако проверить это не представлялось возможным, а единственный человек, который мог бы его опознать, числился в пропавших без вести с вечера двенадцатого апреля.

* * *

Собрание состоялось в кабинете лейтенанта Бернса в пять часов этого же дня. На нем, помимо самого Бернса, присутствовало еще пять детективов. Мисколо принес кофе, однако они рассеянно прихлебывали его, обратив все свое внимание на Бернса, который в данный момент проводил собственное расследование, что было делом неслыханным.

– Мы собрались здесь, чтобы обсудить события второй половины дня минувшего понедельника, – сказал им Бернс. Тон у него был предельно деловой, а лицо – совершенно невозмутимым. – Здесь передо мной лежит график работы на понедельник двенадцатого апреля. Из него следует, что Клинг, Мейер и Карелла дежурили с восьми утра и до четырех дня, причем Мейер должен был сидеть в дежурке на подхвате. Сменить их должны были Хейз, Уиллис и Браун, из которых Браун должен был оставаться в дежурке. Все совпадает?

Присутствующие подтвердили это кивками.

– Коттон, ты в котором часу пришел сюда? – Хейз стоял, прислонясь к полкам у стены и потягивая из стакана чай. Он был единственным из присутствующих здесь детективов, который выбрал вместо кофе чай.

– Я пришел сюда где-то около пяти, – сказал он.

– Стив еще находился здесь?

– Нет.

– А как у тебя, Хол?

– Я, Пит, пришел сюда немного раньше, – сказал Уиллис. – Мне нужно было сделать несколько звонков.

– В котором часу это было?

– В половине пятого.

– Стив все еще находился здесь?

– Да.

– Ты разговаривал с ним?

– Да.

– О чем?

– Он говорил, что вечером собирается вместе с Тедди сходить в кино.

– А еще о чем?

– Да вроде бы больше ни о чем.

– Я тоже разговаривал с ним, Пит, – сказал Браун. Из всех присутствующих он один был негром. Сейчас он сидел на деревянном стуле чуть справа от стола Бернса, держа в своей огромной ручище картонный стаканчик с кофе.

– И что же он говорил тебе, Арт?

– Он сказал, что по дороге домой ему еще придется заехать куда-то.

– Он сказал, куда?

– Нет.

– Ну, хорошо, теперь давайте расставим все по своим местам. Из пришедших на смену трех человек он видел только двоих и при этом не сказал им, куда он направляется. Так?

– Да, так, – сказал Уиллис.

– А ты еще был здесь, когда он уходил, Мейер?

– Да, я сидел тут и составлял отчет.

– Он что-нибудь говорил тебе?

– Он попрощался со мной, а потом еще немного похохмил насчет того, что, дескать, я добиваюсь повышения. Ну, понимаете, это по поводу того, что смена уже пришла, а я все сижу и вкалываю.

– Что еще говорил он?

– Больше ничего.

– А раньше, во время рабочего дня? Особенно насчет того, что он собирается куда-то заехать?

– Нет, ничего, вроде, не говорил.

– А с тобой, Клинг?

– Нет, со мной он тоже ни о чем не говорил.

– Ты был здесь, когда он уходил?

– Нет.

– А где ты был тогда?

– Я уже был на пути к дому.

– В котором часу ты ушел отсюда?

– Примерно в три часа.

– А почему так рано? – В комнате воцарилось молчание. – Почему так рано? – повторил свой вопрос Бернс.

– Мы поругались.

– Из-за чего?

– По чисто личным делам.

– Человек мертв, – резко сказал Бернс. – А это означает, что теперь не может быть чисто личных дел.

– Он отослал меня обратно в участок, потому что ему не понравилось, как я вел себя во время дознания. Ну, я, естественно, и разозлился, – Клинг снова помолчал. – Вот из-за этого мы и поругались.

– И поэтому ты ушел отсюда в три часа?

– Да.

– Даже несмотря на то, что ты должен был работать вместе с Кареллой по делу об убийстве Тинки Закс, я правильно тебя понял?

– Да.

– А было тебе известно, куда он собирался пойти после того, как ты ушел отсюда?

– Нет, сэр.

– А не говорил ли он, что собирается допросить еще кого-нибудь или просто встретиться еще раз с кем-то?

– Говорил только насчет лифтера. Он сказал, что неплохо было бы еще разок перепроверить его.

– Для чего?

– Чтобы уточнить время, указанное им.

– И ты считаешь, что именно туда он направился?

– Я не знаю, сэр.

– А сам ты поговорил с этим лифтером?

– Нет, сэр, я не смог отыскать его.

– Он числится в пропавших без вести с вечера понедельника, – сказал Мейер. – В соответствии с отчетом Берта, он ждал тогда к себе человека, который позвонил к нему и назвался Кареллой.

– Эта верно? – спросил Бернс.

– Да, – сказал Клинг. – Только я не считаю, что это был Карелла.

– А почему не считаешь?

– Я все объяснил в своем отчете, сэр.

– Мейер, ты читал этот отчет?

– Да.

– И каковы твои впечатления?

– Я согласен с мнением Берта.

Бернс встал из-за стола. Потом он подошел к окну и постоял там, сцепив за спиной руки и уставившись невидящим взглядом на улицу.

– Он что-то нашел, – сказал он как бы про себя. – Это совершенно точно. Он что-то нашел или нашел кого-то и именно поэтому был убит. – Он резко обернулся в сторону собравшихся. – И ни один человек из всех вас, черт побери, не знает, куда он отправился. Даже тот, кто, как считается, работал над этим делом вместе с ним. – Он снова вернулся на свое место за столом. – Клинг, останьтесь. Остальные могут идти.

Все заторопились к выходу и только Клинг, смущенный и растерянный, остался стоять у стола лейтенанта. Тот сидел в вертящемся кресле, которое было сейчас повернуто чуть в сторону от Клинга и поэтому Клинг не мог понять, куда он смотрит. Впрочем, ему казалось, что шеф смотрит сейчас просто в пространство, а вернее, никуда не смотрит.

– Я полагаю, что тебе известно, что Стив Карелла был моим большим другом, – сказал Бернс.

– Да, сэр.

– Большим другом, – повторил Бернс. Он на какое-то мгновение умолк, продолжая глядеть куда-то мимо Клинга, просто вдаль, а потом сказал. – Ну как ты мог позволить ему поехать одному, Клинг?

– Я уже говорил вам, сэр. Мы с ним поссорились.

– И только поэтому ты позволил себе уйти с работы в три часа, когда тебе, черт побери, прекрасно известно, что смена должна прийти не раньше шестнадцати сорока пяти. Ну как можно назвать такое поведение, Клинг?

Клинг молчал.

– Я увольняю тебя из этого проклятого участка, – сказал Бернс. – Мне уже давно следовало бы это сделать. Одним словом, я подаю рапорт о твоем переводе, а теперь убирайся отсюда к чертовой матери.

Клинг повернулся и направился к двери.

– Нет, погоди минуту, – сказал Бернс.

Теперь он чуть развернул кресло в направлении Клинга. Выражение его лица было страшным – казалось, что он вот-вот заплачет, но слезы не могут вырваться наружу, сдерживаемые охватившей его злостью.

– Надеюсь, вы, Клинг, и сами знаете, что я не вправе полностью отстранить вас от работы. Да, конечно, вам это хорошо известно. Это может сделать только комиссар полиции или его заместители, которые являются гражданскими лицами. Но полицейского можно отстранить от службы, если он нарушает законы или устав или когда он совершает уголовно наказуемые деяния. Лично я считаю, что вы повинны и в том, и в другом. Вы нарушили и закон, и устав, покинув место работы и направившись домой в то время, как должны были находиться здесь и выполнять свои служебные обязанности. Кроме того, вы совершили уголовное преступление, вынудив Кареллу поехать куда-то в одиночку, в результате чего он был убит.

– Но, лейтенант, я...

– Если бы я имел право лично, своим решением, отобрать у вас револьвер и жетон детектива, Клинг, то я сделал бы это немедленно, можете мне поверить. Но, к сожалению, это не в моей компетенции. И тем не менее, не пройдет и двух минут после того, как вы уберетесь отсюда, как я свяжусь по телефону с шефом детективной службы, чтобы попросить его об отстранении вас от работы вплоть до окончания полного расследования. Я попрошу его также ходатайствовать об этом перед комиссаром полиции. Я сделаю все, чтобы добиться вашего отстранения, Клинг, и я его добьюсь, даже если мне придется просить об этом самого мэра. Я добьюсь того, чтобы в результате тщательного служебного разбирательства вас привлекли к ответственности. Я сам подам заявление об этом. В конце концов, я добьюсь того, чтобы вас вышвырнули из полиции. Уж это я вам обещаю совершенно точно. А теперь убирайтесь с глаз моих.

Клинг молча подошел к двери, открыл ее и вошел в дежурку. Он опустился там за свой стол и некоторое время сидел там, уставившись взглядом в пространство. Потом он услышал, как зазвонил телефон на столе Мейера, как Мейер снял трубку.

– Да? – сказал Мейер. – Да, Пит. Хорошо. Хорошо. Ладно, я обязательно скажу ему. – Потом он услышал, как Мейер положил трубку.

Мейер поднялся со своего места и подошел к его столу.

– Это звонил лейтенант, – сказал он. – Он приказал мне принять дело об убийстве Тинки Закс.

Глава 8

Сообщение, поступившее по телетайпу в участок незадолго до десяти часов в четверг, содержало следующую информацию:

ПРОПАВШИЙ БЕЗ ВЕСТИ ТРЕБУЕТСЯ ДЛЯ

ДОПРОСА В СВЯЗИ С ДЕЛОМ ОБ УБИЙСТВЕ XXX

ЭРНЕСТ МЕССНЕР ОН ЖЕ ЦИКЛОП МЕССНЕР XXX

БЕЛЫЙ МУЖЧИНА 68 ЛЕТ XXX РОСТ 6 ФУТОВ XXX

ВЕС 170 ФУНТОВ XXX ПОЛНОСТЬЮ ЛЫСЫЙ XXX

ГЛАЗА ГОЛУБЫЕ ЛЕВЫЙ ГЛАЗ ОТСУТСТВУЕТ И

ПРИКРЫТ ЧЕРНОЙ ПОВЯЗКОЙ XXX В ПОСЛЕДНИЙ

РАЗ ВИДЕЛИ ПОДЛЕ ДОМА 1117 ГЕНСБОРО АВЕНЮ

РИВЕРХЕД 12 АПРЕЛЯ В ДВАДЦАТЬ ДВА ТРИДЦАТЬ

XXX СВЕДЕНИЯ СООБЩИТЬ ОТДЕЛУ ПРОПАВШИХ

БЕЗ ВЕСТИ ИЛИ ДЕТЕКТИВУ 2 Р МЕЙЕРУ МЕЙЕРУ

ВОСЕМЬДЕСЯТ СЕДЬМОЙ УЧАСТОК ХХХХХХ

Это извещение детектив Мейер Мейер вытащил из стоявшего в дежурке телетайпа, и, читая его, подивился тому, что детективы из отдела по розыску пропавших без вести лиц решили почему-то вставить слово “полностью” перед словом “лысый”. Мейер, который и сам был лысым, счел такое определение излишним, надуманным и к тому же унизительным. Лично он считал, что лысый человек это и есть человек, у которого нет волос на голове. Вообще нет. Можете убедиться – они просто отсутствуют. Тогда, скажите на милость, зачем это человек, составлявший этот бюллетень (Мейер живо представил его себе – волосы торчат во все стороны, широкие черные брови, длиннющие усы и густая черная борода), решил перед словом “лысый” вставить слово “полностью”, как бы для того, чтобы еще больше унизить всех тех, у кого не было на голове растительности. В раздражении Мейер схватил с полки толковый словарь и принялся рыться в нем, отыскивая нужное слово. Вот оно:

ЛЫСИНА, ы, ж. 1. Место на голове, где выпали и не растут более волосы, а также место, где не растет шерсть... 2. Прогалина в растительном покрове – Лысины во всходах. 3. Белое пятно в шерсти на лбу у животного – Теленок с белой лысиной.

ЛЫСЫЙ 1. Имеющий лысину (в 1 знач.) Лысая голова, л, старик. 2. Лишенный растительности. Лысая гора.

ЛЫСЫЙ БАРСУК, то же, что медоед.

ЛЫСЫЙ ОРЕЛ (диал.), то же, что белоголовый орел.

Мейер поставил словарь на место, ворчливо отметив про себя, что быть не полностью лысым это примерно то же, что девушке быть наполовину беременной. И все же этот волосатый подонок, который составлял бюллетень, по-видимому прав, называя Циклопа “полностью лысым”. Следовательно, если вдруг и сам Мейер в один прекрасный день умудрится пропасть без вести, его опишут точно таким же образом. И все-таки это копание в словаре оказалось не таким уж и бесплодным. В дальнейшем он будет иметь право считать себя человеком, у которого просто не хватает на голове некоторого количества волос. Впрочем, это как повернуть. Словарь допускает разную трактовку. А что, если у него просто белое пятно на голове, как у теленка? А еще лучше – как у орла. Решено, отныне он будет зваться Лысым Орлом. Звучит совсем неплохо – Лысый Орел – гроза преступного мира, защитник обиженных, униженных и оскорбленных!

– Берегись Лысого Орла! – неожиданно произнес он вслух, и Артур Браун удивленно глянул на него из-за своего стола. К счастью, тут на выручку Мейеру пришел телефонный звонок. Он поспешно снял трубку. – Восемьдесят седьмой участок, – сказал он.

– Это говорит Сэм Гроссман из лаборатории. Кто у телефона?

– У телефона Лысый Орел, – сказал Мейер.

– Да?!.

– Да.

– В таком случае считай, что с тобой говорит Волосатая Обезьяна, – сказал Гроссман. – Что это там с вами? Весенняя лихорадка?

– Весеннее солнышко влияет на всех, – сказал Мейер, глядя на залитое дождем окно.

– Клинг на мете? Мне нужно кое-что сообщить ему по делу связанному с убийством Тинки Закс.

– Сейчас этим делом занимаюсь я, – сказал Мейер.

– Да? В таком случае ты, может, действительно займешься делом или ты предпочитаешь парить под облаками, высматривая добычу?

– Считай, что ты сейчас моя добыча, – сказал Мейер и расхохотался.

– Послушай, я вижу, что и в самом деле выбрал неподходящее время для звонка, – сказал Гроссман. – Ну ладно, может, попозже у тебя найдется свободная минутка, вот тогда ты и позвони мне сам. Ладно? Я...

– У Лысого Орла не бывает свободных минуток, – объявил Мейер. – Так что там у тебя? Есть что-нибудь новенькое?

– Я звоню по поводу кухонного ножа. Это предполагаемое орудие убийства. Согласно этикетке, его нашли у самой двери в спальню, видимо, этот тип бросил его, убегая.

– Верно. Так что же с ним?

– Ничего особенного.

Разве только то, что он полностью совпадает с теми ножами, которые были найдены у нее на кухне, а следовательно, скорее всего принадлежал ей. Ножи из одного набора. Я хочу этим сказать, что убийца не пришел к ней со своим ножом, если такая подробность может вам пригодиться.

– Значит, он просто взял этот нож из целой кучи таких же ножей, которые хранились у нее на кухне, так?

– Нет, я так бы не сказал. Я полагаю, что нож этот уже был у нее в спальне.

– Зачем ей мог понадобиться кухонный нож в спальне?

– Я считаю, что она пользовалась им, когда разрезала лимон.

– Да?

– Да. На туалетном столике у нее стоял чайник с чаем и тут же лежали два разрезанные пополам лимона. На подносе были обнаружены остатки лимонного сока, а также мелкие царапинки, оставленные ножом. Мы склонны сделать вывод, что она принесла из кухни поднос с чаем, лимоны и нож, чтобы разрезать их. А потом она разрезала прямо на подносе лимоны и выдавила их в чай.

– Пока что для меня все это дело как китайская грамота, – сказал Мейер.

– Ну в том, что я говорю, нет ничего сложного. Пол Блейни проводил медицинское обследование. Он утверждает, что обнаружил остатки лимонной кислоты на левой руке женщины, то есть на той руке, которой она придерживала лимон. Резала же она правой. Все проверено, Мейер. Она не была левшой.

– Ну хорошо, будем считать, что она попила чайку перед тем, как ее убили, – сказал Мейер.

– Совершенно верно. На стакане, который стоял на ночном столике у постели, мы обнаружили принадлежащие ей отпечатки пальцев.

– А какие отпечатки были обнаружены на ноже?

– Там не обнаружено ни чьих отпечатков, – сказал Гроссман. – А вернее было бы сказать, что мы нашли там чьи угодно отпечатки. Они там все спутаны и наложились один на другой, да к тому же еще все там смазано.

– А удалось найти что-нибудь интересное в ее записной книжке? В отчете Клинга говорилось...

– Та же самая картина, нам не удалось обнаружить ни одного четкого отпечатка. А кроме того в квартире не найдено буквально ни гроша денег. Я, например, считаю, что убийца ее к тому же еще и ограбил. – Угу, значит, так, – сказал Мейер. – И это все?

– Да, все. Ты разочарован, да?

– Я, по правде говоря, рассчитывал на то, что хотя бы вам удастся что-нибудь найти.

– Весьма сочувствую.

– Ну, что поделаешь. – Гроссман некоторое время молчал, а потом решился. – Мейер? Ты считаешь, что убийство Кареллы связано с этим?

– Не знаю, – сказал Мейер.

– Мне очень нравился этот парень, – сказал Гроссман и повесил трубку.

* * *

Харви Сэдлер был не только адвокатом Тинки Закс, но и старшим партнером в адвокатской конторе “Сэдлер, Мак-Интайр и Брукс”, которая располагалась в центре города на Фишер-стрит. Мейер приехал туда за несколько минут до полудня и там выяснилось, что Сэдлер как раз собирается отправиться в Ассоциацию молодых христиан. Мейер сообщил ему, что он приехал за тем, чтобы узнать, оставила ли Тинка Закс завещание. Подтвердив, что завещание такое и в самом деле имеется, Сэдлер осведомился, не согласится ли Мейер поехать вместе с ним в ассоциацию и тогда они смогли бы поговорить обо всем по дороге. Мейер заверил его, что он с удовольствием составит ему компанию и оба вышли на улицу в надежде поймать такси.

Сэдлер оказался мужчиной лет сорока пяти, могучего телосложения, с грубыми чертами лица. Он охотно рассказал Мейеру, что некогда играл полузащитником за Дармут. Правда было это еще в 1940 году, но он играл вплоть до призыва в армию. А теперь вот старается поддерживать спортивную форму, дважды в неделю по понедельникам и четвергам играя в гандбол в клубе при Ассоциации молодых христиан. Во всяком случае, это хоть как-то помогает поддерживать спортивную форму. Правда, гандбол не может компенсировать того, что ему приходится сидеть за столом по восемь часов в день.

Мейер сразу же заподозрил намек. Уже несколько недель как он особенно чувствительно относится к собственному весу. Началось это после того, когда он узнал, что именно имеет в виду его четырнадцатилетний сын, называя его “Старый Криска”. Небольшое расследование помогло установить, что на школьном жаргоне это означает “толстяк” – достаточно неуважительное прозвище, хотя, возможно, и с примесью симпатии. Он наверняка выпорол бы сына за это, если бы жена его Сара, не заявила, что, может, мальчик не так-то уж и не прав. “Мы ведь не замечаем, что толстеем понемножку, – сказала она Мейеру, – и тебе наверняка не помешало бы немного позаниматься в гимнастическом зале при главном управлении полиции”. Мейер, чье детство прошло под издевательства инаковерцев, уж никак не ожидал подобного удара со стороны того, чьи пеленки когда-то портили ему жизнь. Он подозрительно взглянул на Сэдлера, как на лазутчика вражеского лагеря, а потом неожиданно ему пришло в голову, что сам-то он, если глянуть со стороны, скорее всего просто типичный еврей, помешанный на своем еврействе. Просто нормальный маньяк.

Его подозрения как относительно себя, так и относительно Сэдлера, несколько рассеялись, когда он попал в раздевалку Ассоциации молодых христиан, в которой стоял точно такой же запах, который мог бы стоять и в раздевалке Ассоциации молодых евреев, если бы таковая имелась в этом городе. Как-то сразу убедившись в том, что ничто в мире не рассеивает столь успешно подозрительность и предубежденность, как запах мужской раздевалки при спортивном зале – раздевалки, которой свойственна атмосфера грубоватой мужской дружбы, товарищества и взаимовыручки, Мейер прислонился к шкафчикам раздевалки в ожидании того, когда Сэдлер переоденется в свои гандбольные шорты и продолжит свой рассказ о завещании Тинки.

– Она оставила все своему бывшему мужу, – сказал Сэдлер. – Именно таково ее желание.

– И ничего не оставила дочери?

– Только в том случае, если Деннис умрет раньше Тинки. На этот случай она назначила опекуна, доверив ему распоряжаться имуществом до ее совершеннолетия.

– А Деннис знает об этом?

– Понятия не имею.

– А была ему отослана копия завещания?

– Во всяком случае, я ее не отсылал.

– А сколько экземпляров завещания вы отослали Тинке?

– Две копии. Оригинал его хранится у меня в сейфе.

– Это она сама потребовала, чтобы ей отослали две копии?

– Нет. Но мы обычно отсылаем по две копии завещаний всем завещателям. В большинстве случаев люди любят иметь у себя под рукой запасной экземпляр на тот случай, если возникнет необходимость поправок, а второй, как правило, держат в сейфе своего банка. По крайней мере, такова практика.

– Мы весьма тщательно обыскали квартиру Тинки, мистер Сэдлер, но так и не нашли копии ее завещания.

– В таком случае, можно предположить, что она и в самом деле отослала ее своему бывшему мужу. И ничего странного я тут не вижу.

– Неужели?

– Видите ли, отношения между ними сохранялись самые дружественные. А кроме того, он ведь действительно является единственным наследником. И легко можно предположить, что Тинка желала поставить его об этом в известность.

– Ага, – задумчиво произнес Мейер. – А насколько велико это наследство?

– Ну все, что у нее имеется – это картина.

– Как это понимать?

– Я имею в виду картину Шагала.

– Простите, я все-таки не понимаю.

– Я говорю о картине художника Шагала. Тинка приобрела ее несколько лет назад, когда она начала наконец зарабатывать хорошие деньги. Я полагаю, что сейчас эту картину можно оценить примерно в пятьдесят тысяч долларов.

– Это вполне приличная сумма.

– Верно, – сказал Сэдлер. Он уже облачился в шорты и сейчас старательно натягивал перчатки, всем своим видом показывая, что ему пора выходить на площадку. Однако Мейер решил игнорировать все эти намеки.

– А как насчет всего остального имущества? – спросил он.

– А это и есть ее имущество.

– Как это?

– Картина Шагала и составляет содержание ее завещания или ту часть его, которая представляет собой значительную ценность. А остальное – это мебель, кое-какие ювелирные изделия, предметы туалета и прочие мелочи, но, уверяю вас, все это не представляет собой сколько-нибудь значительной ценности.

– Погодите, мистер Сэдлер, я чего-то тут не понимаю. Насколько мне известно, Тинка Закс зарабатывала около ста пятидесяти тысяч долларов в год. Неужели вы всерьез утверждаете, что к моменту своей смерти все ее имущество или капитал оказались вложенными в картину Шагала, которая оценивается в пятьдесят тысяч долларов. Как такое могло произойти?

– Не знаю, но именно так обстоят дела.

– И чем вы можете объяснить это?

– Ничего не могу вам сказать. Я ведь не был консультантом по вкладыванию ее капитала, я был всего лишь консультирующим ее юристом.

– Но в качестве такового вы ведь наверняка попросили ее определить состав ее имущества при составлении завещания, правда?

– Правильно.

– Ну, и как же она сама определила его?

– Именно так, как я и сказал вам только что.

– А когда это было, мистер Сэдлер?

– Завещание было составлено двадцать четвертого марта.

– Двадцать четвертого марта? Это означает, что всего лишь около месяца назад?

– Правильно.

– А были у нее какие-нибудь причины, чтобы составить завещание именно в это время?

– Об этом мне ничего не известно.

– Я спрашиваю о том, не было ли у нее проблем со здоровьем или еще чего-нибудь?

– Выглядела она вполне здоровой.

– А не была ли она напугана чем-нибудь? Не показалось ли вам, что она предчувствует какую-то беду или угрозу жизни?

– Нет, ничего такого я не заметил. Она нервничала, это было заметно, но при этом отнюдь не выглядела напуганной.

– А почему она нервничала?

– Этого я не знаю.

– Вы у нее не спрашивали о причине волнения?

– Нет, не спрашивал. Она пришла ко мне за тем, чтобы составить завещание, и я помог ей составить его и оформить должным образом.

– А приходилось вам до этого оказывать ей какие-либо услуги юридического порядка, перед тем, как составить это завещание?

– Да. У Тинки был дом в графстве Мейвис и я занимался оформлением бумаг, когда она решила продать его.

– И когда это было?

– В прошлом октябре.

– Какую сумму получила она от продажи этого дома?

– Сорок две тысячи пятьсот долларов.

– Дом был заложен?

– Да. Пятнадцать тысяч было внесено на уплату ссуды. Остальное же пошло Тинке.

– Двадцать... – Мейер помолчал, производя подсчет в уме. – Это двадцать семь с половиной тысяч. Они должны были остаться у Тинки на руках. Я правильно говорю?

– Да, верно.

– Они были получены наличными?

– Да.

– Так куда же они делись, мистер Сэдлер?

– Именно этот вопрос я задал ей, когда мы составляли завещание. Меня они интересовали и с точки зрения налогов, и в связи с завещанием – вопрос о том, кому достанутся в наследство деньги, вырученные от продажи дома, мог оказаться спорным. Однако она сказала мне, что истратила их на личные расходы.

Сэдлер помолчал.

– Мистер Мейер, я занимаюсь здесь всего дважды в неделю и, поверьте, мне очень трудно бывает выкроить время для занятий спортом. Я надеялся...

– Я постараюсь не очень задерживать вас, но еще одну минуточку. Просто я не могу даже вообразить, что же могла Тинка сделать со всеми этими весьма солидными суммами, которые попадали ей в руки. Если верить вашим словам, то она была буквально без цента в момент своей смерти.

– Видите ли, я могу сообщить вам только то, что она сама говорила мне о своем финансовом положении. И состав ее имущества я внес в завещание с ее слов.

– А мог бы я ознакомиться с текстом ее завещания?

– Разумеется. Но оно находится у меня в сейфе, в помещении конторы, а я туда не намерен возвращаться сегодня. Если вы сможете зайти ко мне завтра...

– Я надеялся, что смогу ознакомиться с ним до того...

– Заверяю вас, что я честно изложил вам содержание завещания. Как я уже объяснял вам, я был у нее всего лишь консультирующим юристом, а никак не советником по размещению капиталов.

– А был у нее такой советник?

– Этого я не знаю.

– Мистер Сэдлер, а вы вели дело о ее разводе?

– Нет. Она впервые обратилась ко мне за помощью, когда занялась продажей дома. До этого я вообще не был знаком с ней и поэтому не знаю, кто консультировал ее по делу о разводе.

– И последний вопрос, – сказал Мейер. – Упомянут ли в завещании в качестве наследника кто-нибудь еще помимо Денниса и Энни Закс?

– Нет, они названы в нем в качестве единственных наследников, – сказал Сэдлер. – И притом Энни становится наследницей только в том случае, если отец ее умрет раньше Тинки.

– Благодарю вас, – сказал Мейер.

* * *

Вернувшись в участок, Мейер тщательно проверил отпечатанный на машинке список всех личных вещей, которые были обнаружены в квартире Тинки Закс. В описи не фигурировало ни копии завещания, ни чековой книжки, однако полицейский из отдела убийств, составлявший этот список, внес в него ключ от личного сейфа в банке, пометив, что он валялся на столе в квартире убитой. Мейер позвонил в отдел убийств и спросил об этом ключе. Выяснилось, что он сейчас находится в отделе выморочного имущества. Ему сказали, что если возникла в том необходимость, ключ можно взять там под расписку. Он немедленно поехал в главное управление и там ему вручили маленький конвертик с ключом. На конверте было напечатано название банка. Оформив должным образом получение ключа, он попросил в близлежащем суде ордер на право допуска к содержанию сейфа. В сопровождении судебного исполнителя Мейер отправился на метро в центр города. Когда они вышли из метро, шел проливной дождь, но они скоро добрались до Первого Северного банка на углу Филлипс и Третьей-авеню, что было в нескольких кварталах от дома Тинки.

Банковский клерк снял металлический ящичек с полки, уставленной точно такими же ящиками, и поинтересовался у Мейера, не желает ли он исследовать его содержимое в приватной обстановке, после чего провел его и судебного исполнителя в маленькую комнатку, где помещались стол и стул, а также висела привязанная на веревочке шариковая ручка. Мейер отпер металлический ящик.

В нем оказалось всего два документа. Одним из них было официальное письмо фирмы, занимающейся продажей предметов искусства, с оценкой полотна Шагала. В письме этом сухо сообщалось о том, что полотно Шагала было подвергнуто экспертизе, которая установила, что данная картина несомненно принадлежит кисти Шагала и при настоящем состоянии рынка может быть оценена по рыночным ценам в сумму от сорока пяти до пятидесяти тысяч долларов.

Вторым документом было завещание Тинки. Содержание его полностью совпадало с тем, что сообщил ему Сэдлер. Единственное, чего он не сказал ему, так это то, что согласно завещанию, опекуном Энни, в случае смерти Денниса Закса, назначался Арт Катлер.

Мейер долгое время раздумывал над тем, намеренно ли Сэдлер не сказал ему об этом или нет.

Потом он попытался прикинуть, сколько же денег успела заработать Тинка за одиннадцать лет работы манекенщицей, если она получала примерно сто пятьдесят тысяч в год, и попытался сообразить, каким это образом все ее имущество могло представлять собой всего лишь картину Шагала, которая к тому же теперь оказалась залитой ее же собственной кровью.

Выглядело это довольно подозрительно.

Глава 9

Пол Блейни проверял и перепроверял полученные им данные, сопоставляя их с заключением криминологической лаборатории относительно состояния обгорелого остова машины. Поначалу лишь одна вещь не вызывала у него никаких сомнений. Было совершенно ясно, что где бы не было так обезображено тело Стива Кареллы, это никак не могло произойти внутри машины. Состояние самого трупа было, безусловно, ужасным – даже смотреть на него было трудно без содрогания. За годы работы медицинским экспертом ему не раз случалось иметь дело с ожогами самых разных степеней. В данном случае было очевидно, что тело подвергалось воздействию пламени в течение нескольких часов. Лицо было совершенно неузнаваемым, кожа на нем почернела и заскорузла, зубы – все до одного – куда-то исчезли. Кожа на туловище тоже обгорела и полопалась, все волосяные покровы оказались уничтоженными в огне, да и мышечные ткани во многих местах выгорели, обнажая обуглившиеся кости. Для того, чтобы тело дошло до его нынешнего состояния внутри автомашины, пожар должен был бы продолжаться по меньшей мере несколько часов. Однако по заключению лаборатории автомобиль, загоревшийся в результате взрыва бензобака, горел интенсивно и пожар длился очень недолго. Блейни пришел к выводу, что тело было подвергнуто воздействию огня где-то в ином месте и лишь потом помещено в автомобиль с намерением имитировать смерть в результате пожара, произошедшего от взрыва бензобака.

В обязанности Блейни, разумеется, не входило доискиваться до истоков преступления и разгадывать намерения преступников, и все-таки он никак не мог понять, зачем кому-то могло понадобиться тратить зря столько времени и сил. Ведь всем и каждому, особенно в преступном мире, должно быть ясно, что при пожаре автомобиля просто невозможно окончательно уничтожить намеченную жертву. Поэтому, будучи человеком весьма обстоятельным, он снова и снова возвращался к своим исследованиям, предпринимая одну попытку за другой. Причем все его старания никак не связаны были с тем, что труп на этот раз принадлежал полицейскому, да еще такому полицейскому, которого он хорошо знал. Труп, лежавший перед ним на операционном столе, вовсе не ассоциировался в его представлении с человеком, которого ранее звали Стивом Кареллой. Просто он столкнулся с патологической загадкой.

И загадка эта никак не поддавалась решению. Целый рабочий день в пятницу она не давала ему покоя.

Берт Клинг сидел в полном одиночестве в дежурном помещении, когда зазвонил телефон. Он снял трубку.

– Детектив Клинг. Восемьдесят седьмой участок полиции.

– Берт, это говорит Пол Блейни.

– Привет, Пол, как поживаешь?

– Спасибо, отлично. Кто там у вас занимается делом Кареллы?

– Мейер сейчас занят им. А в чем дело?

– Можно позвать его к телефону?

– Сейчас его нет здесь.

– Ты, знаешь, я полагаю, что дело у меня к нему весьма важное, – сказал Блейни. – Не мог бы ты сказать, где мне поймать его?

– К сожалению, я не знаю, где он.

– А если я передам тебе, в чем дело, то ты сможешь как-нибудь сообщить ему об этом еще сегодня вечером?

– Конечно, – сказал Клинг.

– Я тут занимался посмертным вскрытием, – сказал Блейни. – Я весьма сожалею, что никак не мог ранее связаться с вами, но дело в том, что результаты вскрытия и последующих анализов оказались довольно противоречивыми, а в таких случаях приходится быть очень осторожным с выводами. Мне не хотелось давать заключение, которое могло бы направить вас по ложному следу, ты понимаешь, о чем я говорю.

– Да, конечно, – сказал Клинг.

– Вот в этом-то и дело. И теперь, если у тебя достаточно времени, мне хотелось бы объяснить, как я поэтапно пришел к своим выводам. Хочу заявить тебе сразу же, что сейчас я абсолютно уверен в полученных результатах. Ты, наверное, и сам понимаешь, насколько это важно, и поэтому мне совсем не хотелось бы, чтобы создалось впечатление, будто мои выводы построены на догадках или неподтвержденных предположениях и уж, во всяком случае, не в таком серьезном деле.

– Я подготовил карандаш и бумагу, – сказал Клинг. – Выкладывай, что там у тебя.

– Ну, во-первых, сравнительный анализ состояния автомобиля и трупа указывает на то, что тело обгорело где-то в ином месте и подвергалось воздействию огня весьма продолжительное время и лишь после этого было перемещено в автомобиль, где его и обнаружили. На этот счет у меня имеются новые лабораторные данные, которые полностью подтверждают сделанный мною вывод. Я направил в лабораторию образцы посторонних включений, которые были обнаружены мной в обугленных мышечных тканях. Анализ подтвердил, что эти включения представляют собой кусочки древесного угля. Следовательно, это позволяет прийти к заключению, что тело было обуглено в пламени огня, поддерживаемого дровами, а вовсе не в пламени вспыхнувшего бензина, как это было бы в случае, если бы тело обгорело при пожаре автомобиля. Я мог бы высказать предположение, что тело было сунуто головой в очаг.

– А почему ты так думаешь?

– Верхняя половина тела обгорела весьма значительно, тогда как ниже пояса ткани сохранились почти нетронутыми. Я пришел к выводу, что верхняя половина тела была сунута в очаг и подвергалась воздействию огня в течение нескольких часов, а, возможно, и в течение целой ночи. Более того, я рискну утверждать, что человек этот был убит до того, как тело его было подвернуто воздействию огня.

– Он был убит раньше?

– Да, я проверил его дыхательные пути в надежде разыскать там примеси горения, а также провел анализ крови на наличие карбоксигемоглобина. Наличие того или другого указывало бы на то, что жертва была жива, когда попала в огонь. Однако ни того, ни другого мне обнаружить не удалось.

– В таком случае, как же он был убит?

– Тут мне пока приходится ограничиться предположением, – сказал Блейни. – Сохранились некоторые признаки гематомы и, кроме того, раздроблены кости основания черепа. Но все эти признаки могли возникнуть и после наступления смерти или в результате воздействия огня, поэтому я не считаю себя вправе утверждать с полной определенностью, что смерть наступила в результате тяжелого удара по голове, хотя предполагать это у нас есть все основания. Давай поэтому пока ограничимся утверждением того бесспорного факта, что он был мертв до того, как его сунули в печь.

– В таком случае, зачем им могло понадобиться совать его туда?

– Чтобы изменить тело до неузнаваемости.

– Ладно, продолжай.

– Как тебе наверняка известно, у трупа отсутствовали зубы, что делало невозможным опознание трупа по карточкам дантиста. Вначале я полагал, что зубы выпали под воздействием огня, но проведя тщательное обследование, я нашел мелкие осколки кости в верхней челюсти. И сейчас я твердо убежден в том, что зубы были выбиты перед тем, как засунуть тело в печь. И сделано это было, как я полагаю, с тем, чтобы затруднить опознание тела.

– Что ты хочешь этим сказать, Блейни?

– Может, ты разрешишь мне сначала закончить? Мне очень не хотелось бы, чтобы потом возникла какая-нибудь путаница.

– Да, да, пожалуйста, – сказал Клинг.

– На обгорелом туловище совсем не осталось волос. Все они были уничтожены огнем. Само собой разумеется, что на черепе тоже не сохранилось волос, поскольку, как я уже указывал, тело было засунуто головой в очаг. Однако вследствие проведенного обследования мне удалось обнаружить сохранившиеся волосяные сумки в жировом слое на туловище, даже в тех местах, где эпителий был полностью разрушен. Иными словами, хотя в огне погибли сами волосы, мне удалось обнаружить явные признаки того, что волосы все-таки росли там. Однако мне не удалось обнаружить таких следов на черепе.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Этим я хочу сказать прежде всего то, что человек, труп которого был обнаружен в автомобиле, был лыс.

– Что?!

– Да, лыс, и в этом для меня не было ничего удивительного. У него были достаточно атрофированные внутренние органы и даже состояние его частично сохранившихся мышечных тканей указывало на то, что человек этот несомненно был весьма преклонного возраста. Более того, поначалу меня несколько удивило то, что один глаз сохранился в черепе, а второй был совершенно уничтожен огнем, я имею в виду левый его глаз. Поэтому я тщательно обследовал левую глазную впадину и пришел к выводу, что в ней уже много лет не было глаза. Зрительного нерва и его канала просто не оказалось, а кроме того сохранились рубцы на мышечной ткани, которые указывают на то, что глаз был удален оперативным путем много лет назад.

– Циклоп! – выкрикнул Клинг. – О, господи, да ведь это Циклоп.

– Кем бы он там ни был, – сказал Блейни, – но это наверняка не Стив Карелла.

* * *

Он лежал совершенно голый на полу рядом с радиатором. До него доносился стук дождевых капель, там, за окном, однако в комнате сейчас было довольно тепло и он не испытывал особенных неудобств. Вчера девушка немного ослабила браслет наручника на его руке и теперь зубцы его не так впивались в руку. Нос у него по-прежнему был распухшим, но сильная пульсирующая боль утихла, кроме того девушка обмыла его ранения и пообещала даже побрить его, как только ссадины на лице немного подзаживут.

Он был голоден. Он уже знал, что девушка принесет ему еду, как только начнет темнеть – она всегда так делала. Плотно его кормили один раз в сутки и всегда – в сумерках. В это время она приносила ему поднос с едой и следила за тем, как он ест, разговаривая при этом на самые разные темы. Два дня назад она показала ему свежие газеты, прочитав вслух некоторые весьма для него интересные материалы. Он при этом никак не мог избавиться от странного чувства нереальности происходящего. Помещенная в газете фотография, его фотография была сделана еще в то время, когда он был простым патрульным. Выглядел он на ней очень юным и очень наивным.

В заголовке статьи говорилось о том, что он мертв.

Сейчас он напрягался, пытаясь расслышать звук ее шагов. Но никаких звуков из соседней комнаты не доносилось. В квартире царила полная тишина. Он решил было, что она ушла куда-нибудь и вдруг неожиданно для себя почувствовал, как сердце его сжалось. Он снова поглядел на окно, за стеклами которого постепенно темнело. Дождь монотонно стучал по стеклам. Откуда-то снизу доносился шум уличного движения, слышно было как покрышки машин шелестят по мокрому асфальту. В углах комнаты постепенно сгущался полумрак. Неоновая реклама ярко и призывно вспыхнула за окном. Он ждал, напряженно прислушиваясь, но не мог различить ни звука.

По-видимому, он снова задремал. Разбудил его звук поворачиваемого в замке ключа. Он уселся, при этом прикованная к радиатору рука оказалась у него за спиной. В проеме двери появилась знакомая фигура. На девушке был коротенький шелковый халатик, туго стянутый поясом на талии. Халат был ярко-красного цвета, черные туфли на тонком каблуке делали ее еще выше. Она закрыла за собой дверь и поставила поднос на пол прямо у самого входа.

– Привет, детка, – прошептала она.

Свет она не включила. Вместо этого она подошла к одному из окон и отдернула занавеску. Пол комнаты сразу же залило зеленым светом рекламы, однако скоро неоновая надпись погасла и комната снова погрузилась в темноту. Он слышал ее дыхание. Реклама за окном вспыхнула снова. Девушка стояла у окна в своем красном халате, а зеленый свет за ее спиной освещал ее длинные ноги. Потом реклама снова погасла.

– Проголодался, детка? – прошептала она и, быстро приблизившись, чмокнула его в щеку.

Она хохотнула своим коротким горловым смешком и отошла от него к двери. Пистолет ее лежал на подносе рядом с кофейником. Справа от пистолета на бумажной тарелочке лежал бутерброд.

– Считаешь, что мне по-прежнему может понадобиться эта штука? – она взяла пистолет и направила на него.

Карелла промолчал.

– О нет, не думаю, – сказала она и снова рассмеялась своим глубоким смехом, который на этот раз не показался ему отвратительным.

– Почему я до сих пор жив? – спросил он.

Он был сейчас очень голоден, запах крепкого кофе дразнил его ноздри, но он уже научился не выпрашивать у нее еды. Вчера он попросил ее об этом, и тогда она нарочно на целый час оттянула кормежку, разговаривая с ним о разных мелочах, и только после этого неохотно пододвинула к нему поднос.

– А кто сказал тебе, что ты живой? – спросила она, – Ты мертв. Я же показывала тебе газеты, разве не так? Ты сейчас мертв.

– А почему бы тебе и в самом деле не убить меня?

– Ты слишком ценен для этого.

– А как ты пришла к этому выводу?

– Ты знаешь, кто убил Тинку.

– В таком случае было бы разумнее убить меня.

– Нет, – она энергично потрясла головой. – Нет, детка. Нам нужно выяснить, каким образом ты узнал это.

– А какая разница?

– О, разница очень большая, – сказала она. – Нас очень беспокоит этот вопрос, на самом деле беспокоит. Он очень волнуется из-за этого. Он считает, что где-то им была допущена ошибка и, сам понимаешь, ему просто необходимо выяснить, в чем она состоит. Дело в том, что если ты смог это узнать, то есть вероятность того, что еще кто-то рано или поздно придет к тем же выводам, как-то докопается до этого. Если только ты сам не расскажешь нам, в чем тут дело. Понимаешь? И тогда он сможет принять меры к тому, чтобы никто об этом не догадался. Ни один живой человек. Никогда.

– Но мне нечего сказать вам.

– Тебе есть что рассказать нам, – сказала она, а потом улыбнулась. – И ты обязательно все нам расскажешь. Ты проголодался?

– Да.

– Ах, какая жалость, – сказала она.

– А кто это был в сгоревшем автомобиле?

– Лифтер из того дома. Месснер, – она снова улыбнулась. – Это была моя идея. Так мы убиваем одним выстрелом двух зайцев.

– Каким это образом?

– Видишь ли, я решила, что было бы неплохо избавиться от Месснера на тот случай, если это он вывел тебя на нас. Кроме того мне пришло в голову, что будет хорошо, если все будут считать тебя мертвым. Это даст нам какой-то запас времени на работу с тобой.

– Но если именно Месснер дал мне какие-то сведения, то зачем же вам теперь возиться со мной?

– Видишь ли, тут вообще возникает много вопросов, на которые мы не находим ответов, – сказала она. – А кофе отлично пахнет, правда?

– Да, – сказал Карелла.

– Тебе холодно?

– Нет.

– Если холодно, я могла бы принести одеяло.

– Нет, спасибо, мне и так хорошо.

– А то я подумала, что в такую дождливую погоду ты мог немного продрогнуть.

– Нет.

– А ты недурно выглядишь голым, – сказала она.

– Спасибо за комплимент.

– Я тебя накормлю, ты не беспокойся, – сказала она.

– Да, я знаю, что ты это сделаешь.

– Но сначала о тех вопросах, которые, как ты знаешь, так беспокоят его. Очень может быть, что он в конце концов распсихуется и пошлет к черту все это дело. Честное слово. Но мне хочется иметь тебя, а вообще-то, я не очень уверена, что смогу и дальше удерживать его. Разумеется, если ты будешь продолжать упорствовать. Честное слово.

– Месснер мне помог, – сказал Карелла. – Он описал мне его внешность.

– Значит, это хорошо, что мы его убили, правда?

– С вашей точки зрения – да.

– Вот и хорошо, но это все-таки не дает ответа на те вопросы, о которых я говорила.

– Какие вопросы?

– Ну, возьмем, к примеру, такой – откуда тебе стало известно его имя? Месснер ведь мог только описать тебе его внешность, но откуда тебе стала известна его фамилия? Или, например, адрес?

– Они были записаны в Тинкиной записной книжке. Там было и имя, и адрес.

– А описание его внешности там тоже было?

– Я не понимаю, о чем ты.

– Прекрасно ты все понимаешь, детка. Если в записной книжке Тинки не было описания его внешности, то как, скажи на милость, ты мог связать сделанное Месснером описание внешности с записью в книжке? – Карелла не отвечал. Девушка снова улыбнулась. – Я совершенно уверена в том, что описания внешности в ее книжке не могло быть, так ведь?

– Да, не было.

– Вот и хорошо, я рада, что ты наконец сказал правду. Дело в том, что эту ее записную книжку мы нашли в твоем кармане после того, как ты так бесцеремонно вломился сюда, и поэтому прекрасно знаем, что никаких описаний внешности в ней не было. Ты проголодался?

– Да. Я здорово проголодался, – сказал Карелла.

– Я покормлю тебя, не бойся, – снова сказала она. После некоторой паузы она спросила. – Так как же ты установил фамилию и адрес?

– Просто повезло. Я перепроверял все эти имена в ее книжке. Действовал по принципу исключения, вот и все.

– А это – уже новая ложь, – сказала она. – Как мне хотелось бы, чтобы ты говорил мне только правду. – Она взяла пистолет с подноса, свободной рукой подняла с пола поднос и скомандовала. – Отодвинься.

Он отодвинулся, насколько позволяла прикованная к радиатору рука. Она подошла к нему и, присев, поставила перед ним поднос.

– А у меня под этим халатом ничего нет, – сказала она.

– Я вижу.

– А я знаю, что ты видишь, – ухмыляясь, сказала она, а потом поднялась и быстро направилась к двери. Там она уселась на стул, закинув ногу на ногу, при этом короткие полы халата высоко задрались. – Валяй, – сказала она, взмахом пистолета указывая на поднос.

Карелла налил себе чашку кофе, быстро отхлебнул от нее и с нетерпением откусил кусок от бутерброда.

– Вкусно? – спросила девушка, наблюдая за его действиями.

– Да.

– Я это все сама приготовила. Ты должен признать, что я проявляю о тебе большую заботу.

– Разумеется, – сказал Карелла.

– Я хотела бы еще лучше о тебе заботится, – сказала она. – Но почему только ты все время врешь мне? Неужели ты думаешь, что врать – это хорошо?

– Я не врал тебе.

– Вот ты сказал, что тебе просто повезло, когда ты на нас вышел, что тебе это удалось сделать методом исключения. Это означает, что ты не мог знать, что тебя здесь ожидает, когда ты сюда заявился, правильно? Ты должен был просто рассчитывать на то, что застанешь здесь одного из тех, кто записан в Тинкиной книжке, и потом уже сравнишь его внешность с описанием Месснера.

– Совершенно верно.

– Тогда, почему ты сразу же вышиб дверь? Почему у тебя в руке был револьвер? Понимаешь, что я хочу сказать? Это означает, что ты уже знал все до того, как ты пришел сюда. Ты знал, кто тут сидит. Вот ты и скажи, как это получилось.

– Я уже сказал тебе – простое везение.

– Ну, делай, как знаешь. Но мне так хотелось бы, чтобы ты начал говорить правду. Ты закончил?

– Нет еще.

– Скажи когда кончишь.

– Хорошо.

– Мне еще нужно многое сделать.

– Ладно.

– Я говорю о том, что мне многое еще предстоит сделать с тобой, – пояснила она.

Карелла продолжал жевать сэндвич, прихлебывая кофе. Он старался не смотреть на нее. Сейчас она сидела, нетерпеливо постукивая носком по полу и держа в руке пистолет.

– Ты боишься? – спросила она.

– Чего?

– А того, что я могу с тобой сделать.

– Нет. А мне следует этого бояться?

– Я ведь могу еще разок переломать тебе нос, не веришь?

– Верю. Ты вполне можешь это сделать.

– Или, например, я могла бы сдержать свое обещание и повыбивать у тебя все зубы. – Она улыбнулась. – А знаешь, это ведь была моя идея – повыбивать у Месснера все зубы. У вас же там производят опознания по карточкам дантистов, правда?

– Да, это верно.

– Вот я и подумала об этом. И посоветовала ему это сделать. Он потом сказал, что это – великолепная идея, вот как.

– У тебя всегда в запасе много великолепных идей.

– Да, мыслишки мне приходят в голову совсем недурные, – сказала девушка. – Так ты напуган, а?

– Нет.

– На твоем месте я была бы напугана. Честное слово. Я бы ужасно боялась.

– Самое худшее, что вы можете сделать со мной, это просто убить меня, – сказал Карелла. – А поскольку я уже все равно мертвый, то какая тут разница?

– Люблю юмористов, – сказала девушка, однако при этом она не улыбнулась. – Можно не убить, а сделать кое-что похуже.

– И что же это?

– Можно подкупить тебя.

– Я неподкупен, – сказал Карелла, улыбаясь.

– Неподкупных нет, – сказала она. – Я могу сделать так, что ты будешь умолять нас разрешить тебе рассказать все, что тебе известно. Честное слово. Я тебя серьезно предупреждаю.

– Я уже рассказал тебе все то, что мне самому известно.

– Вот-вот, – сказала она, укоризненно качая головой. – Ну ты уже, наконец, закончил?

– Да.

– Пододвинь-ка мне поднос.

Карелла толкнул в ее направлении по полу поднос. Девушка нагнулась за ним и, присев, подняла его с пола. Потом она снова вернулась к двери и уселась на стул, закинув ногу на ногу. И снова принялась постукивать носком туфли по полу.

– Как зовут твою жену? – спросила она.

– Тедди.

– Хорошее имя. Но ты скоро забудешь его.

– Не думаю, – спокойно возразил Карелла.

– Да, ты забудешь ее имя и ее саму ты скоро забудешь.

Он только отрицательно покачал головой.

– Ручаюсь тебе, – сказала она. – Через неделю ты не в состоянии будешь вспомнить и свое собственное имя.

В комнате надолго воцарилась тишина. Девушка сидела совершенно тихо, только тихонько постукивала носком туфли по полу. Зеленый неоновый свет то заливал комнату, то гас, погружая все в темноту. Мгновения яркого света и густой темноты чередовались, усиливая впечатление нереальности происходящего. Когда в очередной раз комната наполнилась зеленым сиянием, Карелла увидел, что девушка поднялась со своего места. Оставив пистолет на стуле, она медленно пошла к Карелле. Свет снова погас, а когда он загорелся вновь, оказалось, что она стоит почти рядом с ним. Она умела двигаться удивительно бесшумно даже на своих высоких каблуках.

– Так что же мне с тобой сделать? – спросила она.

– Ничего.

– А что бы ты хотел сделать со мной?

– Ничего, – ответил он.

– Ничего, да? – Она улыбнулась. – А ты, детка, полюбуйся.

Она развязала поясок, стягивавший ее халат на талии. Полы его сразу же разошлись, обнажая грудь и живот. Неоновый свет озарил ее тело и моментально погас. В этом неверном мигающем свете он увидел, как в немом кино, что девушка движется по направлению к выключателю у двери. Полы ее распущенного халата развевались в такт шагов. Она включила верхний свет, а затем таким же неспешным шагом вышла в центр комнаты и стала прямо под лампой. Полы своего легкого халата она небрежно откинула назад, красный шелк закрывал теперь только руки и спину. Яркий маникюр на ее руках казался лоскутками красного халата на ее пальцах.

– Ну, что ты на это скажешь? – спросила она. Карелла промолчал. – Неужели ты и от такого откажешься?

– Да, – сказал он.

– Врешь!

– Я говорю правду, – сказал он.

– Да я за одну минуту могу заставить тебя забыть ее, – сказала она. – Я умею такое, что тебе и не снилось. Так хочешь или нет?

– Нет.

– Можешь получить в любой момент, – сказала она и запахнула свой халатик, туго стянув его поясом. – Только учти, что я не люблю, когда мне врут.

– Я не вру тебе.

– Мистер, вы же совершенно голый лежите тут передо мной, так что позвольте мне знать, врете вы или нет. – Она расхохоталась и, подойдя к двери, распахнула ее, а потом снова повернулась в его сторону. Когда она заговорила, низкий голос ее звучал очень серьезно.

– Послушай-ка, детка, – сказала она. – И слушай меня внимательно. Ты теперь мой, поймешь ты это наконец? И я могу сделать с тобой все, что мне заблагорассудится, не забывай этого. Я тут тебе только что пообещала, что через неделю ты будешь ползать у меня в ногах, целовать мои ноги и молить меня о том, чтобы я разрешила тебе рассказать все, что тебе известно. А как только ты все это мне расскажешь, я тебя просто выброшу, детка, я выброшу тебя изломанного и никому не нужного в придорожную канаву, так-то детка, и, поверь мне, тебе захочется оказаться на месте того, кого они нашли мертвым в обгоревшей машине. Можешь быть уверен, именно так все и будет, – она помолчала. – Подумай об этом, детка, – сказала она и, выключив свет, вышла из комнаты.

Он услышал звук проворачиваемого в замке ключа. И тут его внезапно охватил страх.

Глава 10

Автомобиль был найден на дне глубокого оврага чуть в стороне от дороги номер 407. Дорога здесь была извилистой и узкой, представляя собой редко используемую транспортную связку между городками Миддлбартом и Йорком, к которым вели другие, более широкие и ухоженные шоссе. Четыреста седьмая представляла собой разукрашенное выбоинами и трещинами шоссе, которым преимущественно пользовались подростки и молодежь, причем по ночам, в поисках укромных местечек, где можно было бы пообжиматься. Въезды на нее были в большинстве своем грунтовые, узкие и покрытые грязью, за исключением одного-единственного места, где ответвление вело к карьеру, в котором добывался гравий. Тут и сама дорога была немного пошире. Вот на дне этого карьера и была обнаружена машина, внутри которой нашли сильно обгоревший труп владельца или пассажира.

На всей четыреста седьмой был один единственный дом, стоявший примерно в пяти с половиной милях от карьера. Дом этот был выстроен из местного дикого камня и бревен – довольно неуклюжее строение с крытой террасой, обращенной в сторону озера, в котором якобы водилась форель. Дом окружала редкая березовая рощица и заросли кустарника. Два небольших кизиловых деревца стояли по обе стороны входа, почки на их ветвях вот-вот готовы были распуститься. Дождь на некоторое время перестал, но над озером все равно клубился легкий туман, заметный издалека, сразу при повороте к дому. С веток огромного раскидистого дуба тяжело капали крупные капли. Во дворе было тихо, и звук падающих с дуба капель слышен был совершенно отчетливо.

Детективы Хол Уиллис и Артур Браун поставили машину на пригорке и прошагали под кроной этого истекающего влагой дуба к парадной двери дома. Дверь была выкрашена зеленой краской. В нижней половине ее имелась огромная бронзовая ручка, а на верхней был прикреплен – тоже бронзовый – дверной молоток. Запертый висячий замок болтался на клямке, грубо приколоченной к двери. Однако клямка эта была сорвана, по-видимому, ломиком. На дверной краске остались следы от работы ломиком, гвозди были грубо вырваны. Уиллис толкнул дверь и они вошли внутрь.

В воздухе стоял тяжелый запах дыма и еще чего-то горелого. По лицу Брауна прошла судорога. Задыхаясь от отвращения, он вытащил из заднего кармана платок и прикрыл им нос и рот. Уиллис попятился к выходу и чтобы сдержать подкатившую к горлу тошноту, выскочил на свежий воздух. Браун бегло осмотрел огромный каминный очаг у дальней стены комнаты и, выйдя на крыльцо, взял Уиллиса под локоть.

– Есть какие-нибудь сомнения относительно происхождения этой вони? – спросил Уиллис.

– Какие тут сомнения, – ответил тот. – Это – самый настоящий запах горелого мяса.

– Как ты думаешь, противогазы у нас в машине найдутся?

– Понятия не имею. Нужно будет порыться в багажнике.

Они снова вернулись к машине. Уиллис достал ключи и неторопливо отпер багажник. Браун принялся рыться в куче набросанных там вещей.

– Здесь свалено все, что угодно, пожалуй, за исключением разве что кухонных раковин, – проворчал он. – Вот это, например, что такое?

– Это мое, – сказал Уиллис.

– Не возражаю, но что это?

– Это шляпа. А чем это еще может быть по-твоему?

– В жизни не видал такой шляпы, – сказал Браун.

– Несколько недель назад мне пришлось работать переодетым.

– И кого же ты из себя изображал?

– Я был переодет сторожем.

– И где же?

– На курином рынке.

– Да, ну и шляпку ты себе подобрал, – сказал, посмеиваясь, Браун.

– А что – вполне приличная шляпа, – сказал Уиллис. – И нечего издеваться над моей шляпой. Все покупательницы, которые подходили ко мне посоветоваться, где найти им курицу получше, буквально все до одной обращали внимание на мою шляпу и очень хвалили ее.

– Это безусловно, – сказал Браун. – Очень представительная шляпа.

– Ты нашел, наконец, противогазы?

– Тут есть всего один. Другого я не нахожу.

– А этот в комплекте?

– Да, он в полном порядке.

– Так кому же идти? – спросит Уиллис.

– Я его возьму, он мне и по размеру подходит, – сказал Браун.

– Мне тогда остается нацепить на голову разве что пожарную каску.

– А что? Можно попробовать, – сказал Браун, посмеиваясь. – Почему бы и не попробовать? Валяй, Хол. – Он достал противогаз, отряхнул его от налипшего мусора, протер носовым платком и натянул маску на голову.

– Очки не запотевают? – спросил Уиллис.

– Вроде бы все в порядке.

Браун чуть оттянул маску, с силой выдохнул воздух, потом сделал глубокий вздох и сказал: “Все в порядке”, после чего направился к дому. Он был человеком могучего телосложения – рост шесть футов и четыре дюйма, вес – двести двадцать фунтов, мощные плечи и грудь, длинные крупные руки. Кожа у него была очень темного оттенка, почти черная, волосы вились мелким барашком. Кроме того у него были широкие ноздри и толстые губы. Одним словом, он очень походил на типичного негра, каковым он и являлся в действительности. При этом он совсем не походил на тех очень милых красавцев-негров, которых так любят изображать белые в рекламных проспектах или в телерекламах. Он, собственно, походил, прежде всего, на самого себя. И именно таким он нравился своей жене Каролине, таким его любила его дочь Конни. По их мнению, внешность его была самая подходящая, а что важнее всего – именно таким он нравился самому себе. Хотя, если честно говорить, в настоящий момент выглядел он не очень-то привлекательно: противогаз закрывал все его лицо, да еще на спину был подвешен баллон с кислородом. Он вошел в дом и остановился прямо у двери, осматривая комнату. Он сразу же обратил внимание на две параллельные полосы, которые тянулись по полу поперек комнаты. Он пригляделся к ним повнимательнее. Полосы были черные и шли на одинаковом расстоянии друг от друга. Поразмыслив, Браун понял, что они оставлены каблуками. Он выпрямился и направился к камину, у которого полосы кончались. Он старался не прикасаться ни к чему – ни к решетке камина, ни к вещам, которые были расположены рядом с ним – этим займутся ребята из криминологической лаборатории. Однако в том, что следы эти оставлены каблуками ботинок того человека, тело которого протащили по комнате от взломанной двери к камину, он был теперь совершенно уверен. Как ему стало вчера известно, тело Месснера было обожжено на огне, поддерживаемом с помощью дров. Ну что ж, камин этот несомненно, отапливался дровами, а запах, который они с Уиллисом обнаружили здесь, чертовски походил на запах горевшего человеческого тела. А тут еще и эти следы, оставленные на полу каблуками, следы, ведущие прямо к камину.

Единственным нерешенным вопросом оставался все-таки вопрос о том, действительно ли в каминном очаге было обожжено тело Эрнеста Месснера или кого-нибудь другого. Однако на этот вопрос он пока не мог ответить с полной определенностью. А кроме того, очки его противогаза уже начинали запотевать. Он вышел на свежий воздух, снял маску противогаза и предложил Уиллису съездить в Миддлбат или в Йорк, чтобы поговорить там с агентами по продаже недвижимости и выяснить у них, кому принадлежит дом с используемым не по назначению камином.

* * *

Элейн Хиндс была маленькой рыжеволосой женщиной, голубоглазой и с очень ярко окрашенными ногтями. Она явно была поклонницей мужчин небольшого роста и внешность Хола Уиллиса произвела на нее неотразимое впечатление, так как именно он считался самым низкорослым детективом во всем восемьдесят седьмом участке. Совершенно обалдев от столь неожиданного визита в принадлежащую ей контору по торговле недвижимостью двух детективов, один из которых показался ей просто душкой, она уселась в кресло-качалку, закинула ногу на ногу и с улыбкой прикурила от любезно поднесенной Уиллисом спички, нежно проворковав “благодарю вас”, и лишь после этого попыталась сообразить, о чем это он спросил ее. Она вытянула перед собой ноги, потом снова закинула одну ногу на другую и только тут наконец припомнила.

– Значит, вас интересует дом на четыреста седьмой?

– Да. Не могли бы вы сказать нам, кто является его владельцем – спросил Уиллис.

Впечатление, которое он произвел на мисс Элейн Хиндс, не осталось для него незамеченным, а кроме того он подозревал, что на эту тему ему предстоит еще не один разговор с Брауном. Много лет назад он убедился в том, что ему на роду написано вечно быть жертвой того, что он называл “эффектом контраста” – необъяснимого явления, в результате которого он производил неизгладимое впечатление на крупных женщин. Ему так ни разу и не удалось добиться свидания у девушки ниже пяти футов и девяти дюймов. А одна из его подружек достигала роста пяти футов и одиннадцати дюймов без туфель и была при этом безнадежно влюблена в него. Именно поэтому сейчас он никак не мог понять, что могла найти привлекательного хрупкая и миниатюрная Элейн Хиндс в мужчине, рост которого составлял всего пять футов и восемь дюймов, причем обладающем фигурой профессионального танцора и руками крупье. Нужно сказать, что в прошлом он служил в морской пехоте, был великолепным дзюдоистом, но ведь мисс Хиндс никак не могла знать об этом, равно как и о том, что среди мужчин он по праву мог считаться настоящим гигантом, способным свернуть любую шею одним движением руки – или, если точнее, – то почти любую. Так что же все-таки она нашла привлекательного в нем? Будучи полицейским весьма сознательным, он искренне надеялся на то, что это не отразится отрицательно на ходе расследования. А пока что он в свою очередь не смог удержаться от того, чтобы не обратить внимания на то, что ноги ее, которые она, подобно засмущавшейся девице, все время ставила то так, то эдак, были очень даже ничего себе.

– Дом этот принадлежит в настоящее время миссис и мистеру Джерому Брандту... не хотите ли чашечку кофе или еще чего-нибудь? Вода уже кипит у меня в соседней комнате.

– Нет, благодарю вас, – сказал Уиллис. – А не могли бы вы сказать, с какого...

– А вы, мистер Браун?

– Нет, большое спасибо.

– А с какого времени Брандты проживают там?

– Да они, собственно, и не живут там. Можно сказать, что они там и не бывают.

Элейн Хиндс снова закинула ногу на ногу, потом сняла ее и близко придвинулась к Уиллису, как бы намереваясь открыть ему какую-то очень интимную тайну.

– Они приобрели этот дом с тем, чтобы отдыхать в нем летом, – сказала она. – Графство Мейвис просто великолепно для отдыха, как вы, наверное, сами понимаете. Тут столько живописных озер и горных ручьев, да и океан почти что рядом, можно сказать, из любой точки графства рукой подать. У нас здесь по статистике ежегодно выпадает значительно меньше дождей, чем...

– А когда они приобрели этот дом, мисс Хиндс?

– В прошлом году. Я полагала, что они переедут сюда ко Дню поминовения, но он так и простоял запертым всю зиму.

– Вот этим-то, наверное, и объясняется то, что дверь оказалась взломанной, – заметил Браун.

– Господи, неужели дверь в доме взломана? – воскликнула Элейн. – Ах, какая неприятность, – и, откинувшись на спинку стула, она снова закинула ногу на ногу.

– Мисс Хиндс, а как по-вашему, окрестные жители могли знать о том, что дом в настоящее время пустует?

– Да. По-моему, об этом тут все знают. А вам нравится работа в полиции?

– Да, нравится, – сказал Уиллис.

– Должно быть это жутко интересно.

– Однако иногда требуется просто адское терпение, – со значением сказал Браун.

– Да, это можно понять, – согласилась Элейн.

– Значит, если я правильно понимаю обстановку, – сказал Уиллис, бросив быстрый взгляд на Брауна, – дорога номер четыреста семь проходит по слабо заселенным местам и очень редко используется по назначению. Вы тоже так полагаете?

– О, конечно, – сказала Элейн. – Дорога номер сто двадцать шесть и короче и удобней, а кроме того, сейчас неподалеку от Миддлбарта и Йорка построена новая автострада. Честно говоря, большинство местных жителей избегают пользоваться четыреста седьмой. Возможно, вы и сами убедились в этом. Ведь вы уже успели побывать там?

– Да, мы там побывали. Скажите, можно ли считать, что все соседи осведомлены о том, что дом сейчас пустует и что проходящая мимо него дорога используется весьма редко?

– Вы совершенно правы, мистер Уиллис, я убеждена, что это именно так, – горячо подтвердила Элейн.

Несколько озадаченный подобной горячностью, Уиллис покосился на Брауна.

– Мисс Хиндс, а что за люди эти Брандты? Вы знакомы с ними?

– Да, конечно, ведь это я оформляла им покупку дома. Джерри занимает довольно высокий пост в компании “ИБМ”.

– А жена?

– Мэкина – женщина примерно пятидесяти лет, она года на три-четыре моложе Джерри. Очень милая женщина.

– Они – солидные люди, как вы думаете?

– О, весьма солидные и респектабельные, – с готовностью подтвердила Элейн. – Господи, да конечно же, они люди очень солидные.

– Скажите, а вам было бы известно, если бы они приезжали сюда, скажем, в прошлый понедельник?

– Ну я не знаю. Хотя, впрочем, я думаю, что они обязательно позвонили бы мне, если бы собрались приехать. Дело в том, что ключи от их дома хранятся у меня здесь в конторе. Считается, что на мне лежит ответственность за организацию надлежащего ухода за домом и если возникает необходимость...

– Но они так и не звонили вам и не говорили, что приедут?

– Нет, не звонили, – Элейн немного помолчала. – Скажите, а может это иметь какое-нибудь отношение к обнаруженному на четыреста седьмой обгорелому остову машины?

– Да, мисс Хиндс, это связано именно с этим.

– Господи, ну как могут быть Джерри или Мэкина хоть как-нибудь связаны с этим?

– А вы считаете, что это абсолютно исключено?

– Вне всяких сомнений. Я, правда, не виделась с ними уже довольно продолжительное время, но мы очень тесно сотрудничали, когда я занималась оформлением их покупки в прошлом году, в октябре. И, поверьте, это действительно очень милая семейная пара. Да и вообще все это выглядело бы весьма несуразно при таких деньгах.

– А они достаточно богаты, как вы считаете?

– Дом обошелся им в сорок две с половиной тысячи долларов. И, прошу заметить, всю сумму они внесли сразу же наличными.

– А у кого они купили этот дом?

– Вы-то наверняка ее не знаете, но готова держать пари на что угодно, что ваша жена ее отлично знает.

– Я не женат.

– В самом деле? – Так у кого же они его купили? – спросил Браун.

– У манекенщицы, которую зовут Тинка Закс. Вы знаете ее?

* * *

Если до этого у них не было особых оснований для выводов о том, что обнаруженное в обгоревшем автомобиле тело принадлежало Эрнесту Месснеру, то теперь у них появилось то связующее звено, которое позволяло собрать воедино множество разрозненных фактов и событий, совершенно исключая вероятность возможного совпадения.

1) Тинка Закс была убита в квартире на Стаффорд Плейс в пятницу девятого апреля.

2) Эрнест Месснер работал лифтером в том же доме и в ночь убийства находился на своем рабочем месте.

3) Эрнест Месснер подымал в своем лифте мужчину к ее квартире, а потом подробно описал его внешность полицейским.

4) Эрнест Месснер бесследно исчез в понедельник вечером двенадцатого апреля.

5) На следующий день обгорелый труп был обнаружен в разбитой и обгоревшей машине на дороге номер 407, соединяющей города Миддлбарт и Йорк в графстве Мейвис.

6) Судебно-медицинский эксперт пришел к выводу о том, что тело, найденное в автомобиле, подвергалось воздействию древесного огня в каком-то ином месте и только после этого было помещено в разбитый и обгоревший автомобиль.

7) В окрестностях дороги номер четыреста семь стоит один только дом, который расположен в пяти с половиной милях от того места, где был обнаружен остов разбитого автомобиля.

8) В доме были обнаружены несомненные признаки того, что совсем недавно в камине разжигали огонь, и кроме того, в помещении явно пахло горелым мясом. Помимо этого на полу остались следы от каблуков, которые несомненно указывали на то, что кого-то тащили волоком к каминному очагу.

9) Дом этот прежде принадлежал Тинке Закс и только в октябре прошлого года был продан ею новым владельцам.

Из всего этого можно было сделать вывод, что убийца Тинки Закс знал о том, что его опознали и привез сюда свой ужасный груз, чтобы избавиться от человека, который видел его. Логично также было сделать вывод о том, что убийца Тинки знал о наличии пустующего дома в графстве Мейвис и привез туда тело Месснера с намерением обжечь его до полной неузнаваемости. Отсюда следовало, что убийце было известно, что Тинка является владелицей указанного выше дома или по крайней мере была ею вплоть до октября прошлого года. Оставалось, правда, несколько вопросов, на которые следовало бы найти ответы, но с точки зрения нормальных обывателей, довольствующихся информацией из газет, это были второстепенные и не играющие особой роли вопросы, на которые, как им казалось, легко сможет дать ответы любая исправно работающая полиция в любой точке земного шара. Полицейских из восемьдесят седьмого участка продолжали интересовать такие, например, детали, как конкретный ответ на вопрос, кто все-таки убил Эрнеста Месснера, интересно им было бы выяснить также, кто именно взял жетон детектива и револьвер, принадлежащие Карелле и подбросил их в остов сгоревшего автомобиля, а заодно уж их волновал и такой небезынтересный вопрос, как – жив ли до сих пор сам Карелла и, если жив, то где он мог бы находиться?

Впрочем, считается, что именно мелочи жизни отравляют человеку существование.

Клингу, например, в данное время не давали спать расписания авиарейсов.

Сознание того, что он оказался отстраненным от данного дела, ничего не изменило: он по-прежнему продолжал ломать голову над проблемой этих рейсов и над тем, что, как ни крути, Деннис Закс все-таки имел возможность вылететь сюда из Феникса и успеть вернуться обратно, уложившись в отрезок времени между вечером четверга и утром понедельника. Этой же ночью он со своей квартиры заказал междугородный разговор, выяснив предварительно название и номер телефона отеля, расположенного в Рейнфилде, штат Аризона. Местная телефонистка связалась с Фениксом и сообщила ему, что единственный отель в Рейнфилде находится на Мейн-стрит и принадлежит он мэру Пайэлду. Затем она спросила, будет ли он разговаривать по этому номеру. Клинг прекрасно понимал, что если его отстранят от исполнения служебных обязанностей, это будет означать, что у него отберут служебный револьвер, жетон детектива, а кроме того – прекратят выплату жалования вплоть до окончательного решения вопроса. Поэтому он поинтересовался, сколько будет стоить такой разговор. Телефонистка сказала, что это обойдется ему в два доллара десять центов за первые три минуты разговора и по шестьдесят пять центов за каждую последующую минуту. Клинг прикинул в уме эти цифры и попросил, чтобы его соединили.

Мужчина, который ответил на телефонный звонок, отрекомендовался Уолтером Блаунтом, управляющим отеля.

– С вами разговаривает детектив Берт Клинг, – сказал Клинг. – Мы сейчас заняты расследованием дела об убийстве и мне хотелось бы в связи с этим задать вам несколько вопросов, если позволите. Я сейчас говорю с вами по междугородному.

– Да, пожалуйста, мистер Клинг, – сказал Блаунт.

– Ну, для начала – известен ли вам некий Деннис Закс?

– Да, я его знаю. Он является постояльцем нашего отеля и состоит в составе археологической экспедиции доктора Тарсмита.

– Были ли вы на работе неделю назад вечером в четверг восьмого апреля?

– Я практически постоянно нахожусь на своем рабочем месте, – сказал Блаунт.

– Можете ли вы назвать время, когда мистер Закс в тот день возвратился в ваш отель из пустыни?

– Ну, так прямо назвать вам точное время я затрудняюсь. Однако обычно они возвращаются примерно в семь или восемь часов вечера. Примерно так оно было и в тот раз.

– Можете ли вы утверждать, что примерно в это время они возвратились в отель восьмого апреля?

– Да, я ведь уже сказал, что именно так оно и было.

– Видели ли вы мистера Закса покидающим ваш отель в этот вечер и в какое время это имело место?

– Да, он вышел из нашего отеля примерно в половине одиннадцатого и пошел на железнодорожный вокзал.

– Он был с чемоданом?

– Да, он нес чемодан.

– А не сказал ли он вам, куда он направляется?

– Я полагаю, что он направлялся в “Ройал Сэндз” в Фениксе. Он просил меня заказать ему предварительно номер в этом отеле, поэтому у меня есть все основания предполагать, что направлялся он именно туда, как вы считаете?

– И вы лично заказывали ему там номер, мистер Блаунт?

– Да, сэр, я сделал это лично. Одноместный номер с ванной с вечера четверга и до полудня воскресенья. Номер стоил...

– А в котором часу мистер Закс вернулся в понедельник утром?

– Приблизительно в шесть часов утра. Тут его уже ждала телеграмма, ему сообщали, что убита его жена. Я так полагаю, что вы и звоните в связи с этим делом. Он немедленно позвонил в аэропорт, а потом сразу же пошел на поезд, отъезжающий из Феникса, пожалуй, не успев даже распаковать свои вещи.

– Мистер Блаунт, Деннис Закс говорил мне, что он разговаривал по телефону со своей бывшей женой не реже одного раза в неделю. Не могли бы вы подтвердить это?

– Да, конечно, он и впрямь звонил на Восток очень часто.

– А как часто, не могли бы вы уточнить?

– По меньшей мере раз в неделю. А иногда – даже еще чаще.

– А насколько чаще?

– Ну, за последний месяц-два или что-то около этого, он, бывало, звонил ей по три, а то – и по четыре раза в неделю. У него на эти звонки уходило чертовски много времени, и счета приходили ему за эти звонки на довольно-таки изрядную сумму.

– И все эти звонки были адресованы его жене?

– Нет, звонил он не только ей.

– А кому еще?

– Я не знаю, с кем именно он разговаривал.

– Но он всегда заказывал телефон жены или вел разговоры и по другим номерам в этом городе?

– Он обычно звонил только еще по одному телефону.

– А не могли бы вы подсказать мне номер этого телефона, мистер Блаунт?

– Нет, я его, пожалуй не припомню, но у меня тут есть счета, в которых он указан. Это не номер телефона его жены, потому что номер жены я уже запомнил наизусть, дело в том, что он постоянно звонит по нему с того самого дня, как они приехали сюда год назад. А второй телефонный номер я не помню, он начал звонить по нему сравнительно недавно.

– А когда он начал звонить по этому номеру?

– Я так полагаю, что с февраля.

– И как часто он по нему звонил?

– Обычно раз в неделю. – А вы могли бы назвать мне этот номер?

– Да, конечно, только для этого мне придется свериться со счетами.

Клинг принялся ждать. В трубке слышались потрескивания. Рука его, сжимавшая трубку, вспотела.

– Алло, – услышал он, наконец, голос Блаунта.

– Слушаю?

– Номер телефона – СЕ 3-1402.

– Благодарю вас, – сказал Клинг.

– Не за что, – ответил Блаунт.

Клинг опустил на аппарат трубку и терпеливо выждал несколько секунд, не снимая с нее руки. Потом он снова снял трубку, дождался гудка и сразу же набрал номер СЕ 3-1402. Прошло шесть длинных гудков, пока на другом конце провода заговорил женский голос.

– Кабинет доктора Леви, – сказала трубка.

– Это говорит детектив Клинг из восемьдесят седьмого участка полиции, – сказал он. – Это служба ответов?

– Да, сэр, совершенно верно.

– Так как вы сказали, чей это телефон?

– Доктора Леви.

– А как его имя?

– Джейсон.

– А не могли бы вы сказать, где бы я мог найти самого доктора?

– К сожалению, сэр, он выехал за город на уик-энд. Он пробудет там до утра понедельника. – Телефонистка немного помолчала. – Имеет ли ваш звонок отношение к делам полиции или же вы обращаетесь, желая попасть на прием?

– Это – чисто полицейское дело, – сказал Клинг.

– Ну, в таком случае прием у доктора начинается в понедельник в десять часов утра. И если вам нужно позвонить ему, то вы наверняка сможете...

– А какой у него домашний телефон? – спросил Клинг.

– Домашний телефон вам ни в чем не поможет. Дело в том, что он и в самом деле уехал за город на уик-энд.

– А вам известно, куда именно?

– Нет, я, к сожалению, не знаю этого.

– И все-таки, скажите, пожалуйста, мне его домашний телефон, – попросил Клинг.

– Вообще-то я не имею права давать домашний телефон доктора. Просто я могу попытаться дозвониться к нему, хотя я и совершенно точно знаю, что дома его нет. Но если вам так нужно, я все-таки позвоню туда и если доктор вдруг окажется на месте, то я попрошу его тут же позвонить вам. Назовите мне, пожалуйста ваш номер, хорошо?

– Мой номер – РО 2-7641.

– Благодарю вас.

– Но я попросил бы вас в любом случае потом перезвонить мне – независимо от того, застали вы его дома или нет, ладно?

– Да, сэр, я обязательно так и сделаю.

– Спасибо.

– Простите, а как вы сказали ваша фамилия?

– Клинг. Детектив Берт Клинг.

– Хорошо, сэр, благодарю вас, – сказала она и повесила трубку.

Минут через пять она позвонила ему. Она сказала, что пыталась дозвониться к доктору домой и вышло именно так, как она и предполагала, – никто не подошел к телефону. Она еще раз сообщила ему часы приема доктора и снова посоветовала позвонить ему в понедельник утром, а потом повесила трубку.

Теперь ему предстоял очень долгий уик-энд.

* * *

Тедди Карелла долго просидела совершенно неподвижно в своей гостиной после того, как лейтенант Бернс распрощался и вышел. Она сидела, бессильно опустив на колени руки и не замечая, что за окном темнеет, а по углам сгущаются сумерки.

“Мы теперь совершенно определенно знаем, – убеждал ее лейтенант, – что человек, тело которого мы нашли в сгоревшем автомобиле, не был Стивом. Это был труп человека, которого звали Эрнестом Месснером и теперь это доказано с полной очевидностью. Пойми, Тедди, мне хочется, чтобы ты одной из первых узнала об этом. Но, с другой стороны, я хочу чтобы ты сознавала, что это еще не означает, что Стив непременно жив. Мы пока что просто ничего не знаем более конкретно, хотя работаем в этом направлении. Пока что здесь можно усматривать всего лишь то, что теперь нельзя утверждать наверняка, что он умер”.

Лейтенант замолчал. Она продолжала пристально вглядываться в его лицо.

“Об этом мне стало известно еще вчера, – продолжил он, – но я еще не был окончательно уверен в полученных данных и, не желая пробуждать напрасных надежд, самым тщательным образом перепроверил все факты. Видишь ли, Тедди, обработка материалов вскрытия пока еще не завершена, но, раз уж мы поначалу решили, что это тело Стива, то мы довольно здорово нажали на них, на лабораторию, то есть. Во всяком случае, оказалось, что это – не он. Я хочу сказать, что это не Стив. Тут я целиком и полностью могу положиться на мнение Пола Блейни, он блестящий специалист своего дела, а кроме того, нам оказывает всяческое содействие, понимаешь – содействие – главный медицинский эксперт. И сейчас я совершенно уверен в этом и сразу же пришел сюда сказать об этом тебе. А что касается остального, то работа у нас идет полным ходом, и как только хоть что-нибудь станет известно наверняка, я тебя сразу же поставлю об этом в известность. Вот, собственно, и все, Тедди. Мы стараемся изо всех сил”.

Она поблагодарила его и предложила ему кофе, от которого он вежливо отказался, сказав, что его уже заждались дома и ему просто необходимо бежать. Он еще раз поблагодарил ее и выразил надежду на то, что она на него за это не обидится. Она проводила его к двери. Возвратясь, она прошла мимо детской, в которой Фанни смотрела телевизор, а потом и мимо детской спальни, где уже глубоким сном спали близнецы. Вернувшись в гостиную, она выключила свет и уселась рядом со старым пианино, которое Карелла купил по случаю всего за шестнадцать долларов и бесплатно доставил домой, воспользовавшись услугами знакомого мебельщика, жившего рядом с участком. Он утверждал, что всегда мечтал научиться играть на пианино и может начать брать уроки музыки теперь.

Известие, сообщенное лейтенантом, клокотало внутри нее, но она боялась верить этому, – а что, если это всего лишь временный подарок судьбы, которая сразу же отберет его обратно? Следует ли ей говорить об этом детям? А что если потом ей вторично придется говорить им, что отец их мертв? “А что это такое? – спросила тогда при первом случае Эйприл. – Это значит, что папа теперь никогда не вернется с работы?”. На это Марк сердито обернулся в сторону сестры и злобно выкрикнул: “Замолчи, дура!”, а потом убежал в свою комнату, чтобы мать не увидела его слез.

Нет, им нужна надежда. Они имеют право знать, что им еще есть на что надеяться. Она поднялась со стула, пошла на кухню, написала записочку в блокноте для записи телефонов, оторвала листок и понесла его Фанни. Фанни с некоторым страхом следила за ее приближением, ожидая каких-то новых неприятностей. В эти дни лейтенант не приносил добрых вестей. Тедди подала ей записочку и Фанни быстро пробежала ее глазами.

“Разбудите детей. Скажите им, что отец их может быть, еще жив”.

Фанни быстро глянула на нее.

– Слава тебе, господи, – прошептала она и опрометью бросилась в комнату к детям.

Глава 11

Патрульный пришел в дежурное помещение утром в понедельник и остановился там за перегородкой, терпеливо дожидаясь пока Мейер не обратит на него внимания. По знаку Мейера он отворил дверцу и подошел к его столу.

– Вы наверняка еще не знаете меня, – сказал он. – Я – патрульный Ангиери.

– Помнится, мы уже встречались где-то здесь, – сказал Мейер.

– Я чувствую себя немного глупо, обращаясь к вам по такому вопросу, который вам уже наверняка известен. Но жена моя настояла на том, чтобы я обязательно пошел к вам.

– А в чем дело?

– Видите ли, я здесь в участке работаю всего шесть месяцев и должен признаться, что это – мой первый участок. Я вообще новичок в полиции.

– Угу, – сказал Мейер.

– И если вам уже известно об этом, то просто не обращайте внимания, ладно? Просто жена сказала, что возможно вы не знаете об этом, а это может оказаться важным.

– Ладно, так о чем это вы? – очень терпеливо спросил Мейер.

– Я – о Карелле!

– И что же о Карелле?

– Как я уже говорил вам, я – новичок в этом участке и я еще не очень-то знаю всех детективов по фамилиям, но позднее я узнал его по фотографии, напечатанной в газете, хотя снимок этот был сделан еще тогда, когда он был простым патрульным. Во всяком случае это был точно он.

– Что вы хотите сказать, Ангиери? Мне кажется, что я не совсем понимаю, о чем вы толкуете.

– Он нес куклу, – сказал Ангиери.

– Все равно ничего не понимаю.

– Я стоял на посту в коридоре, понимаете? У той квартиры. Я имею в виду квартиру, где была убита Тинка Закс.

Мейер сразу же всем телом наклонился в его сторону.

– Так, так, продолжайте, – сказал он.

– Ну вот, в понедельник вечером он зашел туда. Было тогда примерно половина пятого или шесть часов. Он показал мне жетон и вошел в квартиру. А когда он оттуда вышел, то мчался как угорелый и в руках у него была кукла.

– Значит, вы утверждаете, что вечером прошлого понедельника Карелла заходил в квартиру Закс?

– Совершенно верно.

– Вы в этом уверены?

– Полностью, – Ангиери сделал паузу. – Значит, вы не знали об этом, да? Вот видите, оказывается, моя жена была права. – Он снова немного помолчал. – Она вообще всегда бывает права.

– А что вы там говорили насчет куклы?

– Кукла, знаете, – такая детская кукла? Ну, такая, с которыми играют дети? Большая такая. С белокурыми волосами, понимаете?.. Надо же, кукла!

– Значит Карелла вышел из этой квартиры, неся в руках детскую куклу?

– Совершенно верно.

– И было это в понедельник вечером?

– Так точно.

– А сказал он вам что-нибудь?

– Ничего не сказал.

– Кукла, – проговорил Мейер с обалдевшим видом.

* * *

Было ровно девять часов утра, когда Мейер подъехал к дому Тинки Закс на Стаффорд-Плейс. Он быстро переговорил с Манни Фабером, смотрителем этого дома, и потом поднялся на лифте на четвертый этаж. В коридоре уже давно не было постового полицейского. Он прошел по коридору и открыл дверь в квартиру, воспользовавшись принадлежавшим ранее самой Тинке ключом, который был передан в распоряжение участка клерком, ведавшим в суде выморочным имуществом.

В квартире его встретила мертвая тишина. Он сразу же мог бы сказать, что в этой квартире побывала смерть. Даже тишина в пустой квартире может звучать по-разному, но когда ты многие годы в поте лица своего добываешь свой хлеб, работая полицейским, то тебе бывает не до поэтических софизмов. А вообще-то в квартире, из которой обитатели ее выехали на все лето, тишина совсем другая, чем в той, которая простояла пустой всего один день и когда известно, что хозяева ее вернутся сюда к вечеру, как обычно. А тишина в квартире, которой коснулась смерть, совершенно особая и ее безошибочно распознают те, кто хоть раз в своей жизни имел возможность смотреть на лежащий на полу труп. Мейер знал эту тишину смерти и прекрасно понимал ее, хотя он и не смог бы перечислить ее признаки. Квартира, в которой не гудит и не шумит ни один из бытовых электрических приборов, не стучит о раковину капающая из крана вода, т, к, краном уже давно не пользовались, наглухо замолк телефон, не тикают давно остановившиеся часы – все это составные части этой мертвой тишины, но отнюдь не все ее целое. Это лишь отдельные признаки абсолютной тишины дома, где побывала смерть. Настоящая тишина дает себя чувствовать сразу и заключается она отнюдь не просто в отсутствии привычных шумов. Она как-то необъяснимо касается чего-то глубинного и это чувство захватило Мейера сразу и целиком, как только он переступил порог квартиры.

Солнце яркими потоками било сквозь стекла закрытого окна, в столбах света плавали невесомые пылинки. Он тихо прошел по квартире, как бы боясь спугнуть затаившуюся здесь тишину. Проходя мимо детской, он заглянул в раскрытую дверь и увидел множество кукол, выставленных рядами на книжных полках. На низких полках, навешенных прямо под подоконниками были целые ряды кукол. Одетые в разноцветные нарядные платья, они смотрели на Мейера немигающими стеклянными глазами, сияя бессмысленными улыбками и ярким румянцем на щечках. Немые рты их были полураскрыты, как бы пытаясь сказать что-то, за алыми губками сверкали ряды ослепительно белых, ровных зубов. Нейлоновые волосы – черные, рыжие, светлые и серебристые – были причесаны на самый различный манер.

Он все еще продолжал рассматривать эту своеобразную выставку, когда услышал в двери звук вставляемого ключа.

Звук этот заставил его вздрогнуть. В этой тихой квартире он прозвучал громовым раскатом. Мейер явственно различил щелканье замка и скрип поворачиваемой дверной ручки. Он успел проскользнуть в детскую комнату, пока входная дверь еще не открылась. Быстрым взглядом он окинул комнату – книжные колки, кроватка, шкаф и ящик с игрушками. Он слышал в коридоре быстро приближающиеся шаги. Мейер, не раздумывая, отворил дверцу шкафа и вытащил револьвер. Тяжелые шаги приближались. Он скрылся в шкафу и прикрыл за собой дверцу, оставив небольшую щель. Затаив дыхание, он притаился в темноте.

Мужчина, который вошел в комнату, был высокого роста, широкоплечий и с узкой талией. Он остановился на мгновение в дверях, как бы почувствовав присутствие здесь еще одного человека. Казалось, он даже принюхивается к чужому запаху. Потом, однако, как бы решив пренебречь голосом своей интуиции, он быстро направился к книжным полкам. Остановившись перед одной из них, он принялся снимать с нее кукол. Брал он их явно без разбора, просто собирая в охапку. Так он набрал их уже штук семь или восемь и направлялся было к двери, когда Мейер толчком ноги отворил дверь шкафа.

Мужчина испуганно обернулся и уставился на него широко открытыми глазами. Выглядел он довольно глупо, продолжая сжимать в руках целую охапку кукол. Сначала он всматривался в лицо Мейера, потом перевел взгляд на направленный на него револьвер, а потом снова уставился в лицо Мейера.

– Кто вы такой? – спросил он.

– Разумный вопрос, – сказал Мейер. – Положите-ка этих кукол. Да поживее, кладите их на кровать, вон туда.

– Что вы себе?..

– Делайте, что вам приказано, мистер! Мужчина подошел к кровати. Он облизал губы, еще раз глянул на Мейера, а потом бросил на постель кукол.

– Повернитесь лицом к стене, – сказал Мейер.

– Послушайте, да какого черта вы тут?..

– Расставь ноги пошире, наклонись к стене и обопрись на нее ладонями. Пошевеливайся!

– Ладно, полегче. – Мужчина наклонился и оперся руками о стену.

Мейер быстро, но тщательно обыскал его – похлопал рукой по груди, карманам, провел рукой по поясу и внутренним поверхностям ног. Потом он отступил от него на шаг и скомандовал:

– Теперь повернись ко мне лицом. Руки поднять вверх.

Мужчина обернулся с поднятыми вверх руками. Он снова облизал губы и посмотрел прямо в глаза Мейеру, потом перевел взгляд на револьвер в его руке.

– Что вы здесь делаете? – спросил Мейер.

– А мне интересно, что здесь вы делаете?

– Я – офицер полиции. Отвечайте на мои вопросы...

– Ну, ладно, ладно, все в порядке, – сказал мужчина.

– Не вижу, что здесь, по-вашему, может быть в порядке.

– Я Деннис Закс.

– Кто?

– Деннис...

– Муж Тинки?

– Ну, собственно, бывший муж.

– Где ваш бумажник?.. Не двигаться! Руки не опускать! А теперь обопритесь снова на стену. Выполняйте!

Мужчина сделал, как ему было приказано. Мейер нащупал бумажник в правом заднем кармане его брюк и сверился с лежавшим в нем водительским удостоверением. Удостоверение было выписано на имя Денниса Роберта Закса. Мейер вернул бумажник хозяину.

– Ну, ладно, можете опустить руки. Так что вы здесь делали?

– Моя дочь попросила принести ей несколько ее кукол, – сказал Закс. – Вот я и зашел сюда за ними.

– А как вы вошли сюда?

– У меня есть ключ от квартиры. Ведь я когда-то, как вам наверное известно, жил здесь.

– Но, насколько мне известно, вы разведены с вашей супругой.

– Совершенно верно.

– И у вас все равно имеется ключ от этой квартиры?

– Правильно.

– А она знала об этом?

– Да, конечно, знала.

– И больше вам ничего не нужно было в этой квартире? Просто куклы и ничего больше, да?

– Да.

– А ваша дочь не говорила о какой-либо определенной кукле?

– Нет, она просто сказала, что любит своих кукол и попросила принести их.

– А какие из них вы бы сами предпочли?

– Я? То есть как это предпочел? Чтобы я предпочел какую-то куклу...

– Да, вы. Скажите, вы имели в виду какую-нибудь определенную куклу?

– Я? Куклу?

– Совершенно верно, мистер Закс. Именно вы и именно куклу.

– Нет. Я просто не понимаю вас. Вы что, в самом деле говорите сейчас о куклах?

– Да, да. Я говорю именно о них.

– Ну ладно, а почему это я вдруг должен по-вашему отдавать предпочтение какой-нибудь из кукол. Тут их так много. Может быть, дочь и предпочитает какую-то, но я...

– Вот как раз это я и пытаюсь у вас выяснить.

– Ничего не понимаю.

– Ну ладно, оставим это. – Закс раздраженно поморщился, а потом бросил взгляд на лежавших на кровати кукол. Он растерянно постоял, потом пожал плечами и только после этого спросил:

– Ну ладно, так я могу их взять?

– К сожалению, я не могу разрешить вам этого.

– Почему не можете? Ведь куклы эти принадлежат моей дочери.

– Нам предстоит еще тщательно осмотреть их, мистер Закс.

– Кукол? И что вы рассчитываете найти у них?

– Пока я и сам не знаю, что именно. Но здесь может обнаружиться что угодно.

Закс снова бросил недоуменный взгляд на кукол, потом он обернулся к Мейеру и долго молча с не меньшим недоумением рассматривал его.

– Я надеюсь, что вы и сами понимаете, что разговор у нас получился более чем странный, – сказал он наконец.

– Да, разумеется, но жизнь вообще не простая штука – она полна загадок и неожиданностей, – сказал Мейер.

– Но мне еще придется тут поработать, мистер Закс. Поэтому если у вас здесь нет никаких иных дел, то я был вы вам весьма признателен, если бы вы освободили помещение.

Закс только молча кивнул в ответ. Он бросил прощальный взгляд на кукол, вышел из комнаты, быстрым шагом прошел по коридору и захлопнул за собой дверь. Мейер подождал немного, прислушиваясь. Как только он услышал, что за Заксом захлопнулась дверь, он тут же бегом бросился в коридор, отсчитал про себя до десяти, а затем осторожно приоткрыл дверь квартиры, оставив щелочку, шириной не более дюйма. Выглянув в эту щелку, он увидел Закса, стоящего в ожидании лифта. Видно было, что тот зол как черт. Лифт поднялся не сразу и он сердито несколько раз нажимал на кнопку вызова, а потом начал нервно прохаживаться по площадке. Он даже однажды бросил взгляд на якобы закрытую дверь Тинкиной квартиры, но сразу же обернулся в сторону лифта. Когда лифт наконец остановился на его этаже, он с упреком бросил лифтеру: “Что это вы там так долго возились?” – и вошел в кабинку.

Едва за ним захлопнулась дверца лифта, Мейер немедленно вышел из квартиры, быстро запер за собой дверь и помчался вниз по лестнице черного хода. Он спускался, прыгая через две ступеньки, задержавшись лишь на мгновение у железной противопожарной двери, ведущей в вестибюль. Он осторожно приоткрыл эту дверь и в щелку разглядел лифтера, который уже стоял у входа, скрестив руки на груди. Мейер быстро пересек вестибюль, успев глянуть на распахнутую дверь свободного лифта, а затем проскочил мимо лифтера и выбежал на улицу. Закс уже сворачивал за угол и Мейер припустил за ним. Завернув за угол, он увидел Закса садящимся в такси. У Мейера не оставалось времени, чтобы добраться до своей собственной машины. Он помахал рукой проезжающему мимо свободному такси и командным тоном полицейского бросил водителю: “Следуйте за тем такси”, с огорчением подумав о том, что ему придется теперь подавать счет за проезд, хотя знал почти наверняка, что отдел мелких накладных расходов опротестует этот счет. Таксист быстро оглянулся на Мейера, как бы желая поглядеть, что это за тип здесь раскомандовался, а потом, не говоря ни слова, двинулся вслед за машиной Закса.

– Вы что – полицейский? – наконец не выдержал он.

– Ага, – сказал Мейер.

– А кто этот, что впереди?

– Бостонский Душитель, – сказал Мейер.

– Да ну?

– Неужели я стану обманывать вас?

– А все-таки – вы собираетесь платить за проезд или потом объявите себя еще кем-нибудь?

– Я уплачу вам по счету, – сказал Мейер. – Только старайтесь не упустить его, ладно?

Было уже около десяти часов, и улицы были забиты транспортом. Идущее впереди такси упорно продвигалось в сторону центра. Миновав центр, оно продолжило движение по прямой. Таксист Мейера, не отставая, двигался следом. Шум на улице стоял невероятный – клаксоны машин, визг тормозов, шуршание шин, переругивание водителей и шум переходов. Мейер сидел, чуть наклонившись вперед, сосредоточив все свое внимание на идущей впереди машине и не обращая внимания на стоящий вокруг него гам.

– Кажется, он останавливается, – сказал таксист.

– Хорошо, остановитесь и вы корпусов на шесть сзади него, – сказал Мейер.

На счетчике такси стояло восемьдесят пять центов. Мейер достал из бумажника долларовую бумажку и подал ее водителю, как только машина остановилась у обочины. Закс уже успел выбраться из машины и направлялся сейчас к одному из домов в самом центре квартала.

– И это все, на что способен расщедриться город в качестве чаевых? – спросил таксист. – Пятнадцать центов чаевых за рейс стоимостью восемьдесят пять центов?

– Город тут ни причем, – мрачно ответил Мейер.

Он бросился бегом по улице и подбежал ко входу в дом как раз в тот момент, когда стеклянная дверь захлопнулась за Заксом. Выждав короткую паузу, он вошел внутрь, но не увидел Закса – по всей вероятности, лифты здесь помещались в самом дальнем углу вестибюля. Когда он туда добрался, то увидел, что шкала с указателями этажей работала только на одном включенном лифте. На ней поочередно зажигались цифры – три, четыре, пять. На пятерке движение остановилось. Судя по почтовым ящикам, на пятом этаже располагалось шесть квартир. Он начал было изучать их, пытаясь угадать нужную, но тут голос за его спиной произнес:

– Полагаю, что мы ищем квартиру доктора Джейсона Леви.

Мейер быстро оглянулся и увидел Берта Клинга.

Личный кабинет доктора Джейсона Леви был выкрашен хирургически белой краской и единственным ярким пятном был здесь большой настенный, легко читаемый календарь. Стол его тоже был столом делового человека, серо-стальная его поверхность была завалена медицинскими журналами, книгами, рентгеновскими снимками, рекламными проспектами различных фармацевтических фирм и прочими аналогичными вещами. Да и сам доктор выглядел строгим и деловым человеком – в очках с толстыми стеклами, с пышной гривой седых волос, с огромным носом и тонкими губами. Он сидел за этим своим столом, поглядывая попеременно то на детективов, то на Денниса Закса и как бы выжидая, кто же все-таки из них заговорит первым.

– Нам хотелось бы знать, что привело вас сюда, мистер Закс, – сказал Мейер.

– Я пришел сюда на прием в качестве пациента, – сказал Закс.

– Это – правда, доктор Леви?

Леви ответил не сразу. Но в конце концов он покачал своей тяжелой головой.

– Нет, – сказал он. – Это не правда.

– Ну что ж, по-видимому вам придется еще раз попытаться ответить на мой вопрос, мистер Закс, – сказал Мейер.

– Мне нечего вам сказать, – ответил Закс.

– А зачем вам потребовалось еженедельно звонить сюда доктору Леви из Аризоны? – спросил Клинг.

– А кто вам сказал, что я звонил ему?

– Мистер Уолтер Блаунт, управляющий отеля “Пауэлл” в Рейнфилде.

– Он солгал вам.

– А зачем ему могла понадобиться такая ложь?

– Этого я не могу знать, – сказал Закс. – Если вам это так нужно, съездите туда и спросите у него самого.

– Нет, зачем же? Мы пойдем менее сложным путем, – сказал Клинг, – доктор Леви, вам звонил из Аризоны мистер Закс примерно один раз в неделю?

– Да, – сказал Леви.

– Вот видите, получается некоторое расхождение в высказанных мнениях, – заметил Мейер.

– А с какой целью он звонил вам? – спросил Клинг.

– Не отвечайте на этот вопрос, доктор!

– Деннис, что вы хотите утаить этим? Она ведь мертва.

– Вы – доктор, а это значит, что вы не обязаны отвечать на их вопросы. Доктор – это все равно, что священник. Они не смеют принуждать вас выдавать...

– Деннис, она умерла.

– Связаны ли были эти ваши звонки с вашей женой? – спросил Клинг.

– Нет, – сказал Закс.

– Да, – сказал Леви.

– Следовательно, Тинка была вашей пациенткой, доктор, это так?

– Доктор, я решительно запрещаю вам говорить этим людям хоть что-нибудь относительно...

– Она действительно была моей пациенткой, – сказал Леви. – Я начал проводить с ней курс лечения в начале года.

– В январе?

– Да. Это было пятого января. Более трех месяцев тому назад.

– Доктор, клянусь вам именем моей покойной жены, если вы не прекратите этого разговора, я немедленно обращусь к медицинским властям, чтобы...

– Глупости! – сердито рявкнул Леви. – Ваша жена мертва! И если это поможет хоть в какой-нибудь степени в розысках ее убийцы...

– Ничем вы им не поможете! Все вы только того и добиваетесь, чтобы очернить память о ней и это неизбежно произойдет в процессе скандального уголовного разбирательства.

– Мистер Закс, – спокойно сказал Мейер, – не знаю, известно вам это или нет, но жизнь и смерть вашей жены уже и без того являются предметом уголовного разбирательства.

– По какому вопросу она к вам обратилась, доктор? – спросил Клинг. – С каким заболеванием она к вам обратилась?

– Она заявила, что с Нового Года она приняла твердое решение обратиться наконец к врачу за квалифицированной медицинской помощью. Решение это и в самом деле было довольно драматичным, право.

– Я просто не мог оставаться рядом с ней больше! – вмешался Загс. – Я ведь человек, а не какая-то чугунная тумба! Это было выше моих сил. Именно поэтому нам и пришлось разойтись. Но я совсем не виноват в том, что с ней происходило.

– Никто вас в этом и не обвиняет, – сказал Леви. – Ее болезнь носила затяжной характер и началась она задолго до того, как она встретилась с вами.

– А чем она была больна, доктор? – спросил Мейер.

– Не говорите им!

– Деннис, я просто обязан это сделать...

– Ничего вы не обязаны делать! Пусть будет все так, как есть. Пусть в памяти людей она сохранится прекрасной и очень милой женщиной, а не... – Деннис оборвал себя.

– А не кем? – спросил Мейер. В комнате воцарилась тишина. – А не кем? – повторил Мейер свой вопрос. Леви тяжело вздохнул и сокрушенно покачал головой:

– ..а не закоренелой наркоманкой.

Глава 12

В тот же день ближе к вечеру, воспользовавшись недолгим затишьем в комнате для дежурных, они принялись читать составленный доктором Леви “Дневник пациента”:

5 января. Пациентку зовут Тина Карин Закс. Она разведена и имеет пятилетнюю дочь. Она живет в нашем городе и ведет активную трудовую жизнь, что и является причиной столь длительного нежелания обратиться за врачебной помощью вплоть до настоящего момента. Однако она заявила, что на Новый Год она приняла окончательное решение и твердо намерена избавиться от своего порока. Она употребляет наркотики с семнадцати лет и за это время у нее выработалось стойкое привыкание к героину.

Я разъяснил ей, что на основе собственной практики я пришел к выводу о том, что из всех известных методов лечения наилучшие результаты дают те, при которых лечение ведется с применением морфина или метадона, представляющих собой наилучшие заменители любых наркотиков или их комбинаций. Я сказал ей при этом, что лично я отдаю предпочтение курсу лечения с использованием морфина.

Она спросила меня, очень ли болезнен будет процесс лечения. По-видимому она уже пробовала самостоятельно прекратить прием наркотиков и испытала при этом так называемый процесс “ломки”, выдержать который у нее не хватило ни сил, ни воли. Я сказал, что ей предстоит пройти весьма неприятный период отвыкания, который характеризуется обычными при этом симптомами – тошнотой, приступами рвоты, поносом, слезотечением, расширением зрачков, насморком, зевотой, “гусиной кожей”, сильным потовыделением, причем вне зависимости от того, какой из методов лечения мы изберем. При использовании для лечения морфина процесс этот будет более болезненным, но зато больной может ожидать вполне ощутимых результатов лечения примерно через неделю. Что же касается метадона, то с его помощью процесс отвыкания проходит легче, но растянется примерно на месяц.

Она сказала, что должна подумать, и что она обязательно позвонит мне и сообщит о принятом решении.

12 января. Я уже утратил надежду на то, что когда-нибудь увижу Тинку Закс или услышу о ней, но сегодня она неожиданно приехала сюда и спросила у медицинской сестры, не смогу ли я уделить ей минут десять. Я ответил, что смогу, и ее провели в мой кабинет, где мы проговорили с ней более сорока пяти минут.

Она сразу же сказала, что никак не может прийти к окончательному решению и хочет поподробнее поговорить со мной на эту тему. Работает она, как она уже объясняла мне при первом визите, манекенщицей. Снимки ее печатаются в лучших журналах мод и получает она самые высокие гонорары, поэтому она опасается того, что лечение и связанное с ним расстройство здоровья могут привести к тому, что она не сможет выполнять свою работу и вообще поставят под угрозу всю ее карьеру. На это я возразил ей, что в связи с ее пристрастием к героину правильнее было бы считать, что карьера ее заведомо обречена на неудачу, а высокие ее гонорары проскальзывают сквозь пальцы, поскольку значительную часть своих доходов ей все равно приходится тратить на наркотики. Замечание мое не очень-то пришлось ей по вкусу и поэтому она, переменив тему, заговорила о том, что помимо чисто материальных выгод работа ее доставляет ей много других радостей – всемирная известность, слава, признание и прочее. Я попросил ее честно ответить мне, действительно ли хоть что-то в этом мире может приносить ей радость помимо героина. Тут она по-настоящему разозлилась и чуть было вообще не покинула мой кабинет.

Однако она быстро взяла себя в руки и заявила, что я просто не в состоянии понять, каково ей приходится, что мне следует учесть тот факт, что наркотиками она злоупотребляет с семнадцати лет, с того самого дня, когда она впервые сделала затяжку марихуаной в компании на пляже в Малибу. Потом она в течение года продолжала курить марихуану, ни разу не соблазнившись попробовать что-либо “настоящее”, пока один из фотографов не уговорил ее понюхать героин, что произошло вскоре после того, как она стала делать первые шаги в профессии манекенщицы. Он к тому же попытался сразу же после этого изнасиловать ее, в результате чего она чуть было не оставила свою новую карьеру. Однако это несостоявшееся изнасилование не отбило у нее охоту к курению марихуаны и от нюханья героина, пока кто-то из ее знакомых не предупредил ее о том, что вдыхание наркотика наверняка приведет к тому, что она испортит себе нос. А поскольку нос этот был частью ее лица, а лицо это, по ее расчетам, должно было принести ей состояние, она решительно отказалась от нюханья наркотиков.

Шприцем для подкожных инъекций она воспользовалась впервые в обществе мужчины, хронического наркомана. Случилось это на одной из квартир в северной части Голливуда. К сожалению эта первая проба завершилась для нее тем, что нагрянула полиция и оба они были арестованы. В то время ей было всего девятнадцать лет и ей удалось выйти на свободу, отделавшись условным приговором. На следующий же месяц она перебралась в наш город, твердо решив никогда больше не баловаться наркотиками. Этому решению, по ее мнению, должно было способствовать и то обстоятельство, что теперь между нею и ее прежними друзьями лежали три тысячи миль. Но почти сразу же после ее прибытия сюда, она обнаружила, что здесь так же легко раздобыть наркотики, как и в Лос-Анджелесе. Более того, не прошло и нескольких недель, как она начала сотрудничать с агентством “Катлер”, и тут оказалось, что денег ей выплачивают столько, что этого с избытком хватает не только на поддержание вполне приличного уровня жизни, но и на приобретение наркотиков. И тогда она сама начала вводить подкожно наркотики в богатые мягкими тканями части своего тела. Это привело к тому, что довольно быстро она отказалась от подкожных влияний и перешла на внутривенные. С той поры она и вводит себе внутривенно наркотики и теперь ее можно с полным основанием считать законченной хронической наркоманкой, безнадежно увязшей в этом пороке. Изложив все эти обстоятельства, она поинтересовалась, реально ли в ее положении надеяться хоть как-то освободиться от этого тяжкого порока? Берусь ли я вылечить ее? Как теперь ей просыпаться по утрам без твердой уверенности в том, что у нее имеется в запасе необходимая ей доза? На это я ответил, что преследующие ее сейчас опасения и страхи – обычная картина для всех наркоманов, которые собираются подвергнуться курсу лечения. Должен сказать, что это мое заверение она восприняла без особого энтузиазма.

Она пообещала подумать над тем, что я ей сказал и после этого распрощалась со мной. Я совершенно искренне считал, что больше я ее никогда не увижу.

20 января. Сегодня Тинка Закс начала курс лечения.

Она избрала для себя курс лечения с помощью морфина (хотя она и понимала, что курс этот является более трудным) поскольку она не хочет ставить под угрозу свою дальнейшую карьеру, что могло бы произойти в том случае, если курс лечения затянется – весьма забавное опасение в устах того, кто поставил свою карьеру под угрозу еще до того, как начал ее. Я еще до этого говорил ей, что я предпочел бы госпитализировать ее на несколько месяцев, но она решительно отказалась от стационарного лечения и сказала, что если вопрос ставится таким образам, то она вообще откажется от моих услуг. Я сказал ей на это, что не берусь гарантировать стойких результатов, если она не ляжет в клинику и не будет находиться под постоянным наблюдением. Однако она твердила, что будет надеяться на лучшее, и никому, и никогда не позволит запереть себя ни в какую чертову больницу. Наконец мне удалось вырвать у нее согласие на то, что она будет проходить курс лечения в домашних условиях и по крайней мере несколько первых дней будет находиться под постоянным наблюдением. Это совершенно необходимо на той стадии, когда период “ломки” особенно мучителен. Я предупредил ее о том, что в этот период она должна воздерживаться от незаконного приобретения наркотиков и вообще от всяких связей с наркоманами или с торговцами наркотиками. Курс, избранный нами, достаточно суров и мы должны строго выполнять его. Для начала мы будем вводить ей 1/4 грана морфина четыре раза в день – за двадцать минут до приема пищи. Доза эта будет вводиться ей подкожно, а морфин будет даваться в растворе тиамина гидрохлорида.

Искренне надеюсь на то, что процесс отвыкания у нее закончится к исходу двух недель.

21 января. Выписал Тинке торазин от мучающей ее тошноты и белладонну с пектином от поноса. Симптомы проявляются в весьма резкой форме. Прошлой ночью она так и не смогла уснуть. Я дал распоряжение дежурящей круглосуточно на ее квартире сестре ввести ей сегодня вечером перед отходом ко сну трехграновую дозу нембутала, а затем, если она все равно не сможет заснуть, ввести ей дополнительную дозу в полтора грана.

Тинка уделяет огромное внимание поддержанию физической формы своего тела и это обстоятельство должно работать на нас. Она обладает весьма красивой внешностью и у меня нет никаких сомнений в том, что как манекенщица она просто великолепна, хотя я никак не могу понять, как ее фотографы до сих пор не догадались о ее пороке. Да и как ей самой удается не “клевать носом” перед камерой? Она весьма следит за тем, чтобы на ногах ниже колен и на руках ниже локтя не осталось никаких знаков, однако, что касается внутренней поверхности ее бедер (она сказала мне, что никогда не рекламирует нижнего белья или купальных костюмов), то они буквально усыпаны следами инъекций.

Продолжаем прием морфина по 1/2 грана четырежды в день.

22 января. Снизил дозу морфина до 1/2 грана дважды в день и два укола по 1/4 грана. Симптомы по-прежнему проявляются в весьма резкой форме. Она отказалась от всех съемок, оповестив агентство, что в связи с менструальным периодом у нее высыпала сыпь – весьма распространенная среди манекенщиц жалоба. Она отказывается от пищи. Прописал ей витамины.

23 января. Резкость симптомов начинает снижаться. Теперь мы производим вливание по 1/8 грана четырежды в день.

24 января. Перешли на прием кодеина по одному грану дважды в день, перемежаемые введением подкожно 1/8 грана морфина дважды в день. Сегодня Тинка пришла в мой кабинет в половине восьмого утра перед завтраком для того, чтобы ей сделали первый укол. Затем она приходила снова в половине первого и в половине седьмого. Последний укол я сделал ей лично у нее на квартире в половине двенадцатого ночи. Она постоянно пребывает в состоянии тревоги. Чтобы избавить ее от этого, я прописал ей прием 1/2 грана фенобарбитала на ночь.

26 января. Сегодня Тинка Закс не пришла ко мне на прием. Я несколько раз звонил к ней на квартиру, но никто не подходил к телефону. Я не решился звонить в ее агентство, чтобы там не догадались, что она проходит у меня курс лечения. В три часа я переговорил с няней ее дочери. Она как раз только что забрала девочку из группы, которую та посещает. Однако няня сказала, что не знает, где сейчас может находиться миссис Закс и рекомендовала обратиться за справками в ее агентство. Я снова позвонил на квартиру в полночь. Тинки все еще не было дома. Няня сказала, что я разбудил ее. По-видимому, она не видела ничего необычного в том, что ее работодательница отсутствует. В ее обязанности входит забирать девочку из группы после занятий, а потом проводить с нею столько времени, сколько потребуется. Она сказала, что миссис Закс часто вообще не возвращается ночью и что в таких случаях она должна утром отвести девочку в группу и затем снова зайти за ней в половине третьего. Однажды миссис Закс отсутствовала так, по ее словам, трое суток. 4 февраля.

Сегодня Тинка снова появилась в моем кабинете. Ужасно извинялась и объяснила свое отсутствие тем, что ей пришлось выехать по работе в другой город. Они там якобы готовили рекламу изделий из твида и для этого потребовалось производить все съемки на фоне леса. Я обвинил ее в том, что она говорит не правду, и в конце концов она призналась в том, что вовсе не выезжала из города, а провела всю эту неделю в квартире одного из своих калифорнийских знакомых. В ходе дальнейшего разговора она вынуждена была признаться также и в том, что этот ее калифорнийский друг является хроническим наркоманом и под конец выяснилось, что как раз он-то и был тем самым мужчиной, вместе с которым она была арестована в возрасте девятнадцати лет. Он приехал в этот город в сентябре прошлого года почти без денег и слонялся, не имея крыши над головой. Она на первое время снабдила его деньгами и позволила ему проживать в ее доме в графстве Мейвис, пока она не продала этот дом в октябре. Потом она помогла ему снять квартиру на Четвертой Южной улице и с тех пор изредка видится с ним.

Было совершенно очевидно, что она вновь стала принимать героин.

Она выразила свое крайнее сожаление случившимся и заявила, что более чем когда-либо полна решимости избавиться от своего порока. Когда я спросил у нее о том, намерен ли этот ее знакомый по-прежнему оставаться в этом городе, она подтвердила, что это именно так, но тут же добавила, что он обзавелся уже приятельницей и более не нуждается в старых знакомых для компании или для приобретения наркотиков.

Мне удалось вырвать у Тинки обещание, что она больше никогда не увидится с этим человеком и не станет искать встречи с ним.

С завтрашнего дня мы снова начинаем курс лечения. Па этот раз я настоял на том, что сестра будет находится при ней постоянно по меньшей мере в течение двух недель. И нам снова придется начинать с самого начала. 9 февраля За прошедшие пять дней нам удалось добиться значительного прогресса. Прием морфина снижен до 1/8 грана четырежды в день, а с завтрашнего дня мы начинаем подмену морфина кодеином.

Сегодня Тинка впервые заговорила со мной о своих отношениях с мужем в связи со своим решением избавиться от порока. Он, по-видимому, работает археологом в какой-то экспедиции, находящейся где-то в Аризоне. Она поддерживает с ним довольно тесную связь. Так, например, по ее словам, она только вчера звонила ему и сообщила, что начала проходить курс лечения и надеется на полное выздоровление. Она знает, что он по-прежнему любит ее. Она уверена в том, что если бы не ее порок, они ни за что не расстались бы.

Она говорит, что он не подозревал о ее порочном пристрастии даже спустя год после того, как у них родился ребенок. Факт этот весьма примечателен, поскольку ребенок еще во время внутриутробного развития через кровь матери успел привыкнуть к героину и мог по праву считаться законченным наркоманом с момента своего рождения. Деннис и семейный детский врач предположили, что девочка страдает детскими коликами и поэтому непрерывно плачет по ночам, ее рвет и при этом она ведет себя крайне беспокойно. Только одна Тинка понимала, что дочь ее испытывает мучения от процесса отвыкания, который получил название “ломки”. Несколько раз у нее возникал соблазн сделать ей потихоньку укол героина и избавить ее тем самым от мучений, но она все-таки удержалась от этого, а ребенок естественным путем избавился от мучений, что бы сразу попасть в бурные события развода родителей.

Тинка сумела объяснить наличие у нее шприца для инъекций, который как-то нашел у нее Деннис, приступами аллергии, вызываемыми у нее некоторыми разновидностями нейлона, из-за чего доктор, якобы, и прописал ей кое-какие антиаллергенты. Но ей так и не удалось объяснить, куда постоянно деваются крупные суммы денег, снимаемые ею с их общего банковского счета, как не смогла она объяснить позже происхождение и назначение трех пластмассовых прозрачных пакетиков, наполненных белым порошком, которые он обнаружил в глубине ящика ее туалетного стола. В конце концов она призналась в том, что она наркоманка и что наркотики употребляет регулярно в течение семи лет. Но тут же, правда, она заявила мужу, что ничего плохого в этом не видит, поскольку у нее достаточно средств, чтобы оплачивать эту свою привычку. Он, черт побери, и сам прекрасно знает, что деньги на их совместную жизнь зарабатывает в основном она, так какого черта он к ней цепляется?

В ответ он наградил ее увесистой пощечиной и объявил, что завтра же с утра они пойдут к врачу.

Однако к следующему утру Тинка исчезла. Вернулась она домой только через три недели, измученная и какая-то растерзанная а, вернувшись, объявила Деннису, что провела это время в компании трех цветных музыкантов из какого-то клуба в центре города, причем все они были наркоманами. Она так и не смогла припомнить, что именно они проделывали все вместе. За это время Деннис успел проконсультироваться с врачом и поэтому стал убеждать Тинку, что наркомания – излечимая болезнь и что имеется несколько способов избавиться от нее. Лечение при этом дает почти стопроцентную гарантию исцеления. “Не смеши меня, – объявила ему на это Тинка. – Я ведь совершенно законченная наркоманка, которая уже прошла все стадии, но дело не только в этом. Дело в том, что занятие это мне нравится, а если тебе не по душе то, как я себя веду, то ты может проваливать к чертовой матери!”

Шесть месяцев спустя он потребовал развода. За это время он не раз предпринимал безнадежные попытки докопаться до человека, которого он когда-то сделал своей женой, до женщины, которая, что там не говори, была матерью его ребенка, разглядеть былую Тинку за тем скотским образом, который предстал теперь его глазам и который имел одну-единственную страсть – героин. Расходы их возрастали с угрожающей быстротой. Она никак не могла бросить свою работу, потому что отказ от дальнейшей карьеры лишил бы ее тех огромных сумм, которые требовались ей на приобретение наркотиков. Поэтому ей приходилось носить туалеты, приличествующие знаменитой манекенщице, продолжать жить в роскошной квартире, разъезжать по городу в нанятом лимузине, питаться в лучших ресторанах и присутствовать на многочисленных церемониях – и все это в то время, когда главным и единственным ее стремлением по-прежнему оставалось непреодолимое желание добыть побольше героина. Работала она как каторжная, причем часть ее больших заработков уходила на поддержание легенды о красивой и преуспевающей женщине, а все остальное шло на покупку героина для себя и для своих многочисленных друзей.

А друзья эти постоянно возникали вокруг нее. Иногда она исчезала на целые недели, соблазнившись пригрезившейся ей мелодией, которая слышалась только одной ей, мучительно стремясь к одобрению таких же точно людей, страдающих тем же самым пороком, очарованная дружеской атмосферой этого придуманного общества, анонимностью сборищ наркоманов, в которых рубцы от уколов не были позорным клеймом, а пристрастие к наркотикам отнюдь не считалось тяготеющим над тобой проклятием.

Он ушел бы от нее значительно раньше, но серьезную проблему представлял собой ребенок. Он понимал, что не может доверить заботу об Энни ее матери, но забрать ее с собой в археологическую экспедицию он тоже не мог. Он вдруг понял, что если вопрос о пристрастии к наркотикам будет поднят на процессе о разводе, ему тут же поручат опеку над девочкой. Однако при этом Тинкина карьера будет разрушена до основания, а кто может знать, как все это в дальнейшем отразится на судьбе Энни? Поэтому он пообещал Тинке, что он ни в коем случае не коснется ее наркомании на процессе, если только она разрешит ему нанять ребенку постоянную и ответственную няню. Тинка тут же с полной готовностью согласилась на это условие. Вообще-то она считала себя буквально образцово-показательной матерью, которая изредка подвержена наркотическим срывам. Однако, если Денниса успокоит наличие нанятой няни и если он сдержит свое слово и не упомянет о неприятном для нее деле в ходе бракоразводного процесса, она с радостью согласится на все прочие условия. Так было достигнуто взаимное согласие.

Деннис же, несмотря на его якобы неизменную любовь к жене, несмотря на свою якобы постоянную заботу о благополучии дочери, все-таки согласился предоставить первую ее судьбе, а вторую обрек на постоянное пребывание с матерью-наркоманкой. Что же касается Тинки, то она была рада тому, что муж ее будет работать в тысячах миль от нее. Он успел надоесть ей своими пуританскими взглядами до такой степени, что она просто никак не могла теперь понять, как она вообще согласилась выйти замуж за такого скучного человека. Потом она решила, что это каким-то образом было связано с ее романтической мечтой бросить в один прекрасный день наркотики и начать новую жизнь.

“Именно этим ты сейчас и занята”, – сказал я ей тогда. Она с готовностью подтвердила это, гордо сверкнув глазами.

12 февраля. Тинка наконец избавилась от зависимости в морфине, а дневную дозу кодеина мы сохранили; два раза в день по одному грану и два раза – по 1/2 грана.

13 февраля. Сегодня мне по междугородному позвонил Деннис Закс. Он просто хотел знать, как проходит лечение его жены и попросил у меня разрешения впредь справляться о состоянии ее здоровья один раз в неделю – эти звонки он будет делать либо по четвергам, либо по пятницам, так как в остальные дни недели они работают всей экспедицией в пустыне. Прогноз мой был весьма положительным, и я выразил надежду, что процесс отвыкания, по-видимому, будет завершен к двенадцатому числу.

14 февраля. Снизил дозу кодеина до 1/2 грана дважды в день. Дважды в день назначен прием тиамина.

15 февраля. Прошлой ночью Тинка, воспользовавшись тем, что сестра вздремнула, выскользнула из квартиры. Домой она так и не возвратилась и я не имею представления о том, где бы она могла находиться.

20 февраля. Местонахождение Тинки по-прежнему неизвестно.

1 марта. Постоянно звонил ей на квартиру. К телефону подходит гувернантка, присматривающая за Энни, но от Тинки по-прежнему нет никаких вестей.

8 марта. Сегодня, в полном отчаянии, я дозвонился в агентство “Катлер” и спросил у них, не знают ли там, где может находиться Тинка Закс. Меня попросили назвать себя, и я ответил, что являюсь врачом, который лечит Тинку от аллергической сыпи (придуманная самою Тинкой ложь). Мне сказали, что она на Виргинских островах, где делают серию снимков, и вернется она оттуда не ранее двадцатого марта. Я поблагодарил их и повесил трубку.

22 марта. Сегодня в моем кабинете появилась Тинка. Поездка, по ее словам, выпала совершенно неожиданно, она согласилась на нее и в спешке забыла сказать мне об этом.

Я ответил ей, что считаю, что она говорит мне не правду. Ну ладно, сказала она тогда. Она действительно просто уцепилась за эту неожиданно предоставившуюся ей возможность сбежать от меня и от лечения. Она сама точно не могла сказать, почему она это сделала, но говорила, что ее внезапно охватила паника. Она знала, что через несколько дней, максимум, через неделю, ей перестанут вводить даже тиамин, а что ей делать после этого? А как она протянет хоть один день, если ей так ничего и не дадут?

А тут позвонил Арт Катлер и предложил ей поездку на Виргинские острова. Весть эта проблеснула для нее как последний лучик надежды, а воспоминания о песчаных пляжах довершили дело. Но тут, по случайному совпадению, позвонил этот ее друг из Калифорнии и когда она сказала ему, куда она собирается поехать, он объявил, что сейчас же принимается за упаковку вещей и встретит ее на месте.

Я тогда спросил у нее, а что за отношения связывают ее с этим “другом из Калифорнии”, который, как мне кажется, несомненно повинен в двух ее последних срывах. “Что вы мне все твердите про срывы?” – взорвалась она и тут же поклялась мне, что не прикасалась к наркотикам все время пока ее здесь не было. А друг ее из Калифорнии и в самом деле был просто другом и ничего больше.

“Но вы ведь говорили о том, что он – наркоман”, – сказал я ей.

“Да, совершенно верно, он самый настоящий наркоман”, – подтвердила она. Но при этом он, по ее словам, даже ни разу не заговаривал о наркотиках за все те дни, что они там пробыли. А, кстати, она добавила, что если хотите знать правду, то она теперь абсолютно уверена в том, что ей удалось окончательно распроститься со своим пороком. Собственно, только для того, чтобы сообщить об этом, она и зашла сегодня сюда ко мне – просто сказать о том, что нет никакой необходимости продолжать дальнейшее лечение. “Я, – говорит, – ничего не принимала: ни героина, ни морфина – ничего за все время, что пробыла на Виргинских островах, а это означает, что я окончательно излечилась.

“Вы говорите не правду”, – сказал я ей. “Пусть так”, – говорит она. И принялась разглагольствовать, что этот ее друг из Калифорнии спас ее от тюрьмы тогда, много лет назад. Он, ни минуты не колеблясь, объявил задержавшим их полицейским, что он – толкач, а признаться в том, что ты торгуешь наркотиками, было и благородно и опасно, а он еще сказал при этом, что силой заставил Тинку сделать себе укол. Вот поэтому она тогда и отделалась всего лишь условным приговором, а сам он пошел за решетку. Естественно, что с тех пор она перед ним в неоплатном долгу. И вообще, она не видит ничего худого в том, чтобы провести вместе с ним какое-то время, пропадая неделями на съемках, а не носиться день и ночь как угорелая с модельерами, фотографами, не говоря уж об издательнице лесбийского журнала, которая, как на зло, всю дорогу не давала ей покоя.

Я тогда спросил у нее, неужели этот ее калифорнийский друг неожиданно разбогател.

– С чего это вы так решили? – спросила она меня.

– Но ведь если верить тому, что вы о нем рассказывали, то он не имел ни денег, ни квартиры, когда приехал сюда.

– Так оно и было, – подтвердила она. Тогда я спросил у нее, откуда же у него появились средства не только на постоянное приобретение наркотиков, но еще и на каникулы на Виргинских островах.

Тогда она призналась в том, что оплачивала эту его поездку. Человек этот спас ее от тюрьмы, так неужели она не вправе оплатить ему проезд и номер в отеле?

Но я этим не ограничился. Задавая новые вопросы, добился того, что она рассказала мне наконец всю историю. Она начала высылать ему деньги уже несколько лет назад, но не потому, что он просил ее об этом, а просто потому, что она сама считала себя обязанной хоть что-то для него сделать. То, что он солгал при аресте, позволило ей переменить место жительства и начать новую жизнь. И самое малое, что она, по ее словам, могла сделать для него за проявленное благородство, так это изредка высылать ему немного денег. Да, да, это именно она пригласила его составить ей компанию на островах и не было никаких ночных звонков его, которые якобы так неожиданно совпали с намечавшейся поездкой. Более того, она оплатила дорогу и гостиничный номер не только для него, но и для его приятельницы, о которой он еще раньше отзывался как об очень милой молодой женщине.

“И никакого героина и вообще ничего”, – напомнил я ей ее слова.

Тут сразу же начались слезы, оправдания, злость. Героин, оказывается, все же был! И было его там столько, что весь остров можно было засыпать им по колено, и весь этот героин оплатила она. Героин там был утром, днем и ночью. Просто удивительно, что она там не свалилась прямо на съемках. Сонливость же свою она объясняла воздействием непривычно яркого солнца и жарой. В бедре у нее постоянно была воткнута игла. Да, героина там было вволю и она вволю насладилась им. “Вот вам вся правда, которую вы так жаждали получить, – закончила она. – И чего же еще вы от меня хотите?”

Я ответил, что хочу вылечить ее.

23 марта. Она обвинила меня в том, что я пытаюсь убить ее. Она сегодня объявила мне, будто я предпринимаю эти попытки с нашей первой встречи, поскольку я сразу понял, что у нее не хватит сил, чтобы перенести ломку и что лечение, таким образом, неизбежно сведется к ее смерти.

Ее юрист, по ее словам, занят сейчас составлением завещания, которое она завтра же подпишет. Лишь после этого она наконец начнет проходить назначенный мною курс лечения, хотя лечение это, она уверена, приведет ее к смерти.

Я попросил ее в ответ на это прекратить болтать глупости.

24 марта. Сегодня Тинка подписала свое завещание. И сегодня же она показала мне написанное этой ночью стихотворение, которое так и осталось незаконченным. Я спросил ее, почему же она не закончила это стихотворение. Она же сказала, что не могла его закончить, поскольку и сама не знает, чем все это завершится. “А чем бы вам хотелось, чтобы все это завершилось?” – спросил я ее.

“Я хочу вылечиться”, – ответила она мне. “В таком случае вы, безусловно, вылечитесь”, – сказал я ей на это.

25 марта. Мы снова приступаем к курсу лечения.

27 марта. Мне опять позвонил Деннис Закс из Аризоны и справился о состоянии здоровья своей жены. Я сказал ему, что с ней произошел рецидив и нам пришлось заново начинать курс и что мы теперь надеемся достигнуть полного выздоровления не позднее 15 апреля. Он спросил меня, может ли он хоть чем-нибудь помочь Тинке. На это я ответил, что единственным человеком, который может хоть чем-нибудь помочь Тинке, является сама Тинка.

28 марта. Лечение продолжается: 1/4 грана морфина дважды в день 1/8 грана морфина дважды в день.

30 марта. 1/8 грана морфина четырежды в день. Прогнозы весьма обнадеживающие.

31 марта. 1/8 грана морфина дважды в день. Один гран кодеина дважды в день.

1 апреля. Сегодня Тинка призналась в том, что начала закупать героин про запас, пронося его по секрету в квартиру, и что не может удержаться и принимает его каждый раз, как только сестра отвернется. Я разразился потоком упреков. На это она рассмеялась и сказала: “С первым апреля”.

Полагаю, что на этот раз у нас есть все шансы довести дело до успешного конца.

2 апреля. Один гран кодеина четырежды в день.

3 апреля. Один гран кодеина дважды в день, и 1/2 грана кодеина дважды в день.

4 апреля. 1/2 грана кодеина четырежды в день.

5 апреля. 1/2 грана кодеина дважды в день и дважды в день тиамин.

6 апреля. Тиамин четырежды в день. С сегодняшнего дня отказались от услуг медицинской сестры.

7 апреля. Тиамин трижды в день. Мы движемся к успеху! 8 апреля. Тиамин дважды в день.

9 апреля. Сегодня она сказала мне, что уверена в том, что ей удалось избавиться от порока. Наши мнения относительно этого совпадают. Потребность в уколах у нее окончательно пропала. Теперь впереди у нее счастливая и радостная жизнь.

Это была последняя запись в докторском дневнике, потому что именно в этот день была убита Тинка Закс.

Мейер искоса глянул на Клинга, чтобы удостовериться, что тот тоже дочитал страничку до конца. Клинг кивнул и Мейер захлопнул тетрадку.

– Он отнял у нее сразу две жизни, – резюмировал склонный к философским обобщениям Мейер. – Ту жизнь, которую она уже кончала и ту, которую она едва успела начать.

В этот вечер Пол Блейни во второй раз за четыре дня доказал, что он не зря ест хлеб. Он позвонил в участок, чтобы сообщить о том, что окончательно завершил и обработал материалы вскрытия Тинки Закс, обнаружив на внутренних поверхностях ее бедер множественные мелкие рубцы. У него абсолютно нет сомнений, что рубцы эти образовались из-за постоянных внутривенных вливаний, вследствие чего он пришел к выводу о том, что убитая женщина была наркоманкой.

Глава 13

Когда он очередной раз валялся в беспамятстве, она сковала при помощи наручников обе руки у него за спиной, связав кроме того кожаным поясом ноги его у лодыжек. Сейчас он лежал совершенно раздетый прямо на полу и дожидался ее появления, постоянно убеждая себя, что он не нуждается в ней, и сознавая одновременно, что ждет ее с огромным нетерпением. В комнате было очень тепло, однако его била дрожь. Кожа его зудела, но почесаться он не мог из-за скованных за спиной рук. Он уже трое суток не умывался и не брился, и все-таки единственное, что беспокоило его – это почему она до сих пор не появляется, что могло задержать ее.

Он лежал в темноте, стараясь изо всех сил не отсчитывать секунды.

Наконец девушка вошла в комнату. На этот раз она была совершенно голой. Свет она включать не стала. В руках у нее был знакомый ему уже поднос, но сейчас на нем не было никакой пищи. Слева на подносе лежал пистолет, а рядом с ним – маленькая картонная коробочка, коробок спичек, странно выгнутая ложка и прозрачный полиэтиленовый пакетик.

– Привет, детка, – сказала она. – Ты уже соскучился по мне?

Карелла не ответил.

– Ты уже заждался меня, правда? – спросила она. – Что это с нами сегодня, неужели ты со мной и разговаривать не желаешь? – она усмехнулась своей неприятной усмешкой. – Не бойся, детка, – сказала она, – сейчас ты у меня поправишься, как только получишь свою дозу.

Она опустила поднос на стоящий у двери стул и направилась к нему.

– Сначала мы с тобой немножко побалуемся, – сказала она, – Ты хочешь, чтобы я с тобой побаловалась немножко?

Карелла не отвечал.

– Да ты со мной и разговаривать не желаешь, значит, мне, наверное, лучше просто уйти. В конце концов, почему я должна...

– Нет, не уходи, – сказал Карелла.

– Значит, ты все-таки хочешь, чтобы я осталась?

– Да.

– Но ты сам должен сказать мне об этом.

– Я хочу, чтобы ты осталась здесь.

– Ну, так-то лучше. А чего тебе хочется, детка? Хочешь, чтобы я с тобой побаловалась тут немножко?

– Нет.

– А чего же тебе хочется, детка? – Он не ответил. – Ну, знаешь ли, ты сам должен сказать мне об этом, – проговорила она, – иначе я не смогу этого сделать.

– Я и сам не знаю, – сказал он.

– Ты что – не знаешь, чего тебе хочется?

– Не знаю.

– Тебе приятно смотреть на меня, когда на мне ничего не надето?

– Да, выглядишь ты хорошо.

– Но тебя это совсем не интересует, правда?

– Правда.

– А что же тебя интересует? – И снова он не ответил. – Ну, должен же ты знать, что интересует тебя. Неужели ты не знаешь этого?

– Нет, не знаю.

– Ай-яй-яй, – укоризненно сказала она и, поднявшись, направилась к двери.

– Ты куда идешь? – быстро спросил он.

– Просто набрать в ложку немного воды, детка, – успокоила она его. – Не бойся, я сейчас вернусь.

Она взяла с подноса ложку и вышла из комнаты, не закрыв за собой дверь. Он услышал, как на кухне из крана пошла вода. “Скорее, ради бога, – подумал он. – Поторопись. Нет, не нужна ты мне, оставь, наконец, меня в покое, черт побери, оставьте меня в покое!”

– А вот и я, – сказала она.

Она сняла со стула поднос, взяла с него полиэтиленовый пакетик и уселась на стул. Содержимое пакетика она высыпала в ложку, а потом чиркнула спичкой и поднесла ее под ложку.

– Сейчас мы сварим это, – пояснила она. – Сейчас мы нашему детке сделаем наку. Ты сейчас весь зудишь, небось, от нетерпения, правда, детка? Не бойся, я тебя не брошу в беде. Так как же зовут твою жену?

– Тедди, – сказал он.

– Погляди-ка, – сказала она, – значит, ты все еще помнишь ее имя! Ну, как тебе не стыдно. – Она задула спичку, открыла картонную коробочку и достала оттуда шприц и иглу к нему. Из той же коробочки она достала кусочек ваты и, используя ее в качестве фильтра, залила мутную беловатую жидкость из ложки в шприц. Покончив с этим, она улыбнулась. – Ну вот, теперь для нашего детки все готово.

– Я не хочу этого, – неожиданно сказал Карелла.

– Послушай, детка, не ври мне, пожалуйста, – спокойно возразила она. – Уж я-то знаю, как тебе хочется. Так как, ты говоришь, зовут твою жену?

– Тедди.

– Значит, Тедди. Ай-яй-яй, ну что ж, – сказала она.

Из той же коробочки она вынула небольшой резиновый жгут и подошла к Карелле. Положив шприц на пол, она обернула жгут вокруг его руки чуть повыше локтевого сустава.

– Как зовут твою жену? – спросила она.

– Тедди.

– Ты хочешь этого, детка? – Нет.

– Ах, так? Ну и прекрасно, – сказала она. – А мы как раз сегодня получили новую партию. Товар – что надо! Да ты просто горишь от нетерпения... Как зовут твою жену?

– Тедди.

– И у нее такая же красивая грудь, как у меня? Карелла промолчал.

– Ах, да, – тебя это совсем не интересует, правда ведь? Тебя теперь интересует только то, что сейчас в этом шприце, разве не так?

– Нет, не так.

– Товар достался нам самого высокого класса, детка. Не какая-то там мура, куда намешано что угодно, за это я ручаюсь. Высший класс. Хотя я просто ума не приложу, как мы теперь будем добывать товар, после того, как эту сучку отправили на тот свет. Честное слово, ему не стоило убивать ее. Зря он это сделал.

– А почему он это сделал?

– А вот вопросы, детка, здесь задаю я. Так ты все еще помнишь, как зовут твою жену?

– Помню.

– И как же?

– Тедди.

– В таком случае мне, наверное, лучше уйти. А этот шприц мне и самой пригодится. – Она подняла шприц с пола. – Так уходить мне или нет?

– Поступай как хочешь.

– Послушай, если я сейчас выйду из этой комнаты, – сказала она, – это будет означать, что до утра я сюда не вернусь. Для тебя эта ночь будет очень долгой, детка. Ты думаешь, что выдержишь целую ночь без иглы? – Она помолчала. – Ну, так хочешь ты или нет?

– Оставь меня в покое, – сказал он.

– Нет, и не надейся – мы тебя в покое не оставим. Очень скоро, детка, ты выложишь нам все, что тебе известно. Ты во всех деталях расскажешь нам, как тебе удалось выйти на нас. А расскажешь ты нам все потому, что если ты этого не сделаешь, мы оставим тебя тут в этой комнате, пока ты не захлебнешься в собственной блевотине. А теперь, скажи-ка, как зовут твою жену?

– Тедди.

– Не может быть.

– Да. Ее зовут Тедди.

– Так как же я тебе сделаю укол, если память у тебя такая хорошая?

– Вот и не делай мне его.

– Прекрасно, – сказала девушка и направилась к двери. – Спокойной ночи, детка. Утром увидимся.

– Подожди.

– Да? – Она снова повернулась к нему. Лицо ее ровным счетом ничего не выражало.

– Ты забыла снять жгут, – сказал Карелла.

– Гляди-ка, и самом деле забыла, – сказала девушка. Она снова подошла к нему и освободила руку от стягивающей ее резины. – Ладно, можешь тут демонстрировать силу воли, сколько тебе угодно. Поглядим, насколько тебе это поможет. Утром, когда я вернусь, ты тут будешь по полу кататься. – Она быстро нагнулась и поцеловала его в губы. – Ах, – тяжело вздохнув, сказала она, – и зачем ты только заставляешь меня так тебя мучать?

Она вернулась к двери и теперь укладывала в картонную коробочку жгут и кусочки ваты, потом она положила на поднос спички, ложку, шприц и прочее.

– Ну что ж, желаю тебе спокойной ночи, – сказала она и вышла из комнаты, заперев за собой дверь.

* * *

Ответный звонок детектива Тони Крислера из полицейского управления Лос-Анджелеса раздался только в девять часов вечера. Телефон весело трезвонил на столе Мейера, как бы напоминая, что там у них, на западном побережье сейчас всего шесть часов вечера.

– Ну и задали вы мне работы на целый день, – сказал Крислер. – Это всегда бывает трудно – копаться в давно закрытых делах.

– Но удалось вам найти хоть что-нибудь? – спросил Мейер.

– Знаете, честно скажу вам, если бы не убийство, расследованием которого вы сейчас занимаетесь, я бы просто плюнул на все и прекратил поиски.

– Значит, вы что-то нашли? – терпеливо спросил Мейер.

– Истории этой уже лет двенадцать. Неужели вы считаете, что тут могут обнаружиться какие-то следы?

– А что делать, если у нас вообще ничего нет? – сказал Мейер. – Вот мы и решили попробовать.

– А кроме того эти междугородные разговоры ведутся не за ваш счет, а за счет города, так ведь? – сказал Крислер и расхохотался.

– И это верно, – сказал Мейер после приличной паузы, в глубине души рассчитывая на то, что за этот разговор как раз заплатят власти Лос-Анджелеса.

– Ну, в общем, дело обстоит так, – сказал Крислер, когда оба они насмеялись вволю, – с этим арестом вы были совершенно правы. Мы действительно взяли их за нарушение, предусмотренное статьей 11500 нашего штата. Фамилия у девчонки была тогда, правда, не Закс, она у нас числится как Тина Карин Грейди. Как вы полагаете, это вам подходит?

– Скорее всего, она у вас проходит под своей девичьей фамилией, – сказал Мейер.

– Я тоже так решил. Их прихватили на квартире в северной части Голливуда с двадцатью пятью пакетиками героина, что по весу составляет более одной восьмой унции, хотя в нашем штате это не играет никакой роли. Здесь у нас нет нижнего предела, ниже которого наступала бы административная ответственность. У нас, если тебя прихватили с любым количеством порошка, который при анализе окажется наркотиком, ты автоматически предстаешь перед судом. У вас там немного иначе все, я знаю.

– Совершенно верно, – подтвердил Мейер.

– Во всяком случае, парень этот уже прочно сидел на игле, у него рубцы были на обеих руках. А эта девчонка – Грейди – выглядела совсем свеженькой и такой хорошенькой, что просто трудно было понять, что у нее могло быть общего с таким типом. Она заявила, что и не подозревала, что имеет дело с наркоманом, заявила, что он пригласил ее к себе на квартиру, а затем насильно сделал ей укол. У нее и в самом деле не нашли следов от уколов, за исключением одного-единственного на руке в районе...

– Погодите-ка минутку, – сказал Мейер.

– Да? В чем дело?

– Значит, вы говорите, что эта девушка утверждала, что он силой заставил ее сделать укол?

– Да. Она говорила, что он сначала напоил ее допьяна.

– А это не он потом подтвердил ее алиби?

– А как вы себе это представляете?

– Ну, не заявил ли этот мужчина, сам, добровольно, что он является толкачем и что это он насильно сделал ей укол?

Крислер опять заразительно расхохотался.

– А видели ли вы когда-нибудь наркомана, который объявил бы себя толкачом, а потом был бы готов мотать срок за распространение наркотиков? Да вы шутите!

– Эта девушка говорила своему врачу, что этот человек спас ее от тюрьмы.

– Вранье чистейшей воды, – сказал Крислер. – На суде она одна и говорила. Ей удалось убедить судью в своей невиновности, поэтому ей и дали условный срок.

– А что произошло с этим мужчиной?

– Ему вынесли обвинительный приговор и отправили в тюрьму Соледад, где ему предстояло отсидеть от двух до десяти лет в зависимости от дальнейшего поведения.

– Значит, вот почему она постоянно посылала ему деньги. Вовсе не потому, что была благодарна ему за благородный поступок, а потому что чувствовала себя виноватой перед ним.

– Ну, не так уж она была и виновата, – сказал Крислер. – Черт побери, ведь девчонке было всего девятнадцать лет. А потом, что тут можно сказать с полной уверенностью? Может, он и в самом деле заставил ее сделать укол.

– Весьма сомневаюсь. Она нюхала кокаин и курила марихуану с семнадцати лет.

– Да? Ну, мы об этом ничего не знали.

– А как звали этого мужчину? – спросил Мейер.

– Фритц Шмидт.

– Фритц? Это что – кличка?

– Нет, это его настоящее имя. Фритц Шмидт.

– У вас есть какие-нибудь свежие данные о нем?

– Его выпустили после четырех лет отсидки. Характеристика тюремной администрации отличная, да и после выхода из тюрьмы он не доставлял нам никаких хлопот.

– А не могли бы вы сказать, он по-прежнему все еще проживает в Калифорнии?

– Этого я не знаю.

– Ну хорошо, огромное спасибо, – сказал Мейер.

– Не за что, – сказал Крислер и повесил трубку.

Фритца Шмидта не было ни в одном из телефонных справочников города. Однако, судя по записям, сделанным доктором Леви, Тинкин друг из Калифорнии прибыл сюда только в сентябре. Вовсе не рассчитывая на положительный результат, Мейер позвонил в справочную городской телефонной станции и, отрекомендовавшись снявшей трубку девушке детективом, занятым важным делом, попросил у нее справиться, нет ли некоего мистера Фритца Шмидта среди еще не внесенных в справочник абонентов.

Ровно две минуты спустя Мейер и Клинг уже успели покинуть помещение дежурки, предварительно пристегнув к поясам кобуры с револьверами.

Девушка снова появилась в его комнате в двадцать пять минут десятого. Пистолет на этот раз она держала в руке и была одета. Она мягко прикрыла за собой дверь, но зажигать свет не стала. Какое-то время она молча приглядывалась к Карелле при свете проникающей сквозь неплотно прикрытую занавеску уличной рекламы.

– А ты весь дрожишь, детка, – сказала она наконец. Карелла не ответил ей. – Слушай, а какого ты роста? – спросила она.

– Шесть футов и два дюйма.

– Нужно будет подобрать для тебя что-нибудь подходящее.

– С чего это вдруг такая забота обо мне? – спросил Карелла. Он весь обливался потом и при этом его знобило. Ему немыслимо хотелось сорвать сковывающие его наручники, освободиться от пут на ногах. Однако он отлично знал, чем можно легко и быстро прекратить терзавшие его мучения – ведь он только что сам отказался от лекарства.

– Никаких забот, детка, – возразила она. – Нам нужно одеть тебя, потому что мы забираем тебя отсюда.

– А куда вы меня забираете?

– Просто увозим отсюда.

– Куда?

– Не бойся, – сказала она. – Перед этим мы вкатим тебе такой укол, что ты будешь на верху блаженства.

И вдруг он почувствовал, что его охватывает радость. Он только боялся, чтобы радость эта не отразилась на его лице, старался сдержать улыбку, продолжая вопреки всему надеяться на то, что она не просто поддразнивает его. Дрожа всем телом, лежал он на полу, а девушка, наблюдавшая за его реакцией, рассмеялась.

– Ну как, понимаешь, как трудно приходится тем, кто не может вовремя уколоться?

Карелла промолчал.

– А знаешь, что бывает при передозировке героина? – внезапно спросила она.

Бившая его дрожь только на какой-то момент прекратилась, но тут же возобновилась с новой силой. Ему чудилось, что слова ее носятся по комнате, отражаясь от стен – “передозировка, передозировка героина... знаешь, знаешь... что?” – Так знаешь или нет? – не унималась она.

– Знаю.

– Тебе не будет больно, – сказала она. – Это тебя убьет, но боли не будет никакой. – Она рассмеялась. – Ты только вообрази, детка. Представляешь, сколько наркоманов сейчас в этом городе? Двадцать тысяч, двадцать пять, как ты думаешь?

– Не знаю, – сказал Карелла.

– Ну, будем считать, что двадцать, ладно? Я люблю круглые цифры. Значит, двадцать тысяч наркоманов и все они в тоске мечутся по городу, думая лишь о том, где бы им раздобыть очередную порцию, а тут мы тебе безо всяких хлопот закатим такую дозу, что доброму десятку их хватило бы на неделю, не меньше. Ну, и что ты на это скажешь? Это, можно сказать, царский подарок, детка.

– Спасибо, – сказал Карелла. – А чего вы хотите... – начал было он, но вынужден был остановиться, потому что зубы у него стучали. Он немного переждал. А потом глубоко вздохнул и предпринял новую попытку. – А чего вы хотите добиться моей смертью?

– Мы этим обеспечим твое молчание.

– Как?

– Ты единственный человек в мире, который знает кто мы такие и где мы находимся. Ты умрешь и с тобой умрет это знание.

– Нет...

– Да. Да, детка.

– А я говорю, что это не так. Вас все равно найдут.

– Вот-вот.

– Правда.

– А как они это сделают?

– Так же, как я.

– Понятно. Это невозможно.

– Если я обнаружил вашу ошибку, то...

– Никакой ошибки тут не было, детка. – Она сделала паузу. – Всего-то тут и было, что девочка, которая играла с куклой.

В комнате воцарилось молчание.

– Эта кукла сейчас у нас, детка. Мы нашли ее в твоей машине, помнишь? Это очень хорошая кукла. И наверняка очень дорогая.

– Это – подарок для моей дочери, – сказал Карелла. – Я уже говорил...

– Своей дочери ты не стал бы дарить чью-то чужую куклу, так ведь? Нет, детка, подержанную куклу ты дарить бы не стал. – Она рассмеялась. – А несколько минут назад я догадалась заглянуть под платьице этой кукле. Так что, детка, считай, что для тебя все кончилось, на этот раз можешь мне поверить. – Она обернулась в сторону неплотно прикрытой двери и крикнула, – Фритц, поди-ка сюда и помоги мне!

* * *

Сверившись с надписями на почтовых ящиках, они узнали, что Фритц Шмидт занимает тридцать четвертую квартиру. По лестнице они неслись, прыгая через ступеньки и на ходу доставая свои служебные револьверы. Достигнув третьего этажа, они двинулись по коридору, поглядывая на номера квартир. Мейер приложил ухо к двери, оказавшейся в самом конце коридора. За дверью стояла тишина. Отодвинувшись от двери, он кивнул Клингу, а потом при его поддержке ударил ногой примерно в то место, где должен был находиться дверной замок. От удара замок с треском вырвало, и дверь широко распахнулась. С револьверами наготове они ворвались в квартиру – впереди Мейер и буквально в шаге позади него – Клинг. Оказавшись в квартире, они как по команде развернулись в стороны – Клинг вправо, Мейер влево.

Из двери, находившейся справа, к ним выбежал мужчина. Это был человек высокого роста с прямыми светлыми волосами и плечами профессионального борца. Едва бросив взгляд на детективов, он сразу же сунул руку за отворот своей куртки. Однако ни Мейер, ни Клинг не склонны были выяснять, что он пытается достать оттуда. Выстрелили они почти одновременно. Обе пули ударили в широченную грудь мужчины, удары эти швырнули его спиной на стенку, и он сполз по ней на пол, напрасно шаря по стене рукой в поисках опоры, и в тот же момент в двери появилась девушка огромного роста с пистолетом в руке. Выражение крайнего испуга на ее лице как-то странно соседствовало с застывшей на лице улыбкой – могло показаться, что она уже давно дожидается их и даже рада их появлению.

– Поберегись, она накачана до предела! – успел выкрикнуть Мейер, но девушка тут же развернулась в сторону комнаты, из которой она вышла и направила пистолет на что-то лежавшее на полу. В какую-то долю секунды Клинг успел разглядеть человека, распростертого на полу рядом с радиатором. Человек этот лежал спиной к двери, но Клинг каким-то внутренним чутьем понял, что это – Карелла.

Ни секунды не колеблясь, действуя чисто импульсивно, он выстрелил – это был первый случай в его практике, когда он стрелял человеку в спину. Пуля ударила девушку где-то между лопатками. Пистолет в ее руке тоже выстрелил, однако пуля Клинга на какое-то мгновение опередила этот выстрел, и это заставило ее промахнуться. Когда Клинг вбежал в комнату, она из последних сил старалась приподняться. Пистолет ее был направлен в сторону Кареллы, но Клинг успел ударить ногой по ее руке, сжимавшей пистолет. Пистолет снова выстрелил и снова мимо. Она, однако, не выпустила его из руки, упорно направляя его в сторону Кареллы. С криком “Дайте мне прикончить этого подонка!” – она попыталась снова спустить курок.

И на этот раз Клинг выстрелил первым. Пуля его вошла ей в лоб прямо над правой бровью. Пистолет ее выпалил еще раз, когда она валилась навзничь, пуля срикошетила от радиатора и, пролетев всю комнату, разбила оконное стекло.

Мейер оказался рядом с Клингом.

– Спокойно, спокойно, – сказал он.

Клинг ни разу не плакал с того трагического дня, когда почти четыре года назад была убита Клэр, но сейчас, стоя посреди освещаемой вспышками неонового света комнаты перед истекающим кровью телом девушки и лежащим на полу около радиатора Кареллой, абсолютно раздетым и беспомощным, он безвольно опустил руку с зажатым в ней револьвером, а потом вдруг начал всхлипывать, сначала потихоньку, а потом все сильнее и сильнее.

Мейер обнял его за плечи.

– Спокойно, – снова сказал он. – Все уже кончилось.

– Кукла, – прошептал неожиданно Карелла. – Найдите куклу.

Глава 14

Кукла выглядела довольно внушительно. Рост ее составлял примерно сантиметров семьдесят пять, если считать от макушки до носков ее лакированных туфелек. На ней были беленькие носочки, просвечивающее на свету платьице, под которым виднелось нарядное бельецо, поверх платьица была надета коротенькая безрукавка из черного бархата с выпущенным кружевным воротничком. То, что с первого взгляда можно было принять за позолоченную брошку, было каким-то устройством, прицепленным у нее на груди, чуть пониже воротничка.

Фирменное название этой куклы было Болтунья. В ее пластмассовом тельце размещались две батарейки для электрического фонарика, которые удерживались на месте при помощи простой пластмассовой же защелки. Сразу же над этими батарейками, крышка которых была окрашена в телесный цвет, размещалось маленькое затянутое сеткой отверстие, за которым скрывалось миниатюрное электронное устройство, закрепленное на груди куклы. Именно из-за этого устройства кукла и получила свое фирменное название. Дело в том, что устройство это было крошечным и упрощенным до предела магнитофоном.

Брошка, которая располагалась под воротничком куклы, была рычажком, который приводил в действие звукозаписывающее устройство. Для записи ребенку нужно было просто повернуть рычажок против часовой стрелки, дождаться сигнала и начать разговаривать и говорить до тех пор, пока снова не прозвучит сигнал, а потом снова поставить рычажок в центральное положение. Для того, чтобы воспроизвести только что записанное, нужно было повернуть рычажок по часовой стрелке. Записанный текст будет повторяться потом вплоть до того момента, пока рычажок снова не поставят в центральное положение.

Когда детективы повернули рычажок по часовой стрелке, они услышали записанными на пленку три различных голоса. Один из них принадлежал, вне всяких сомнений, Энни Закс. Он был очень четким, потому что кукла лежала прямо на коленях у девочки в ту ночь, когда было совершено убийство ее матери. Она успокаивала свою куклу, держа ее у себя на коленях: “Не бойся, Болтунья, пожалуйста, не бойся. Там ничего нет, Болтунья, ты не бойся”, – повторяла она.

Второй голос был слышен менее четко, потому что доносился он через тонкую стену, которая отделяла детскую от комнаты ее матери. Последующий анализ, сделанный в полицейской лаборатории, показал, что звукозаписывающее устройство, несмотря на примитивность и компактность, оказалось весьма чувствительным и способно было записывать слова, произнесенные на расстоянии двадцати пяти футов от микрофона. Но и при этом условии второй голос наверняка не записался бы так четко, если бы Энни не сидела, прижавшись к разделяющей комнаты стене. И конечно же, ничего не получилось бы, если бы, особенно под конец, слова, произносимые в соседней комнате, не выкрикивались во весь голос.

Всей пленки от одного сигнала до другого хватало на девяносто секунд. На протяжение всей этой записи было слышно, как Энни успокаивала свою куклу. “Не бойся, Болтунья, пожалуйста, не бойся...” Накладываясь на этот тоненький голосок, звучал испуганный голос Тинки Закс, ее матери. Вначале произносимые ею слова были почти неразличимыми, можно было только понять, что она говорит их испуганно и нервно, потом шли одни сплошные стоны, однако четких слов разобрать было нельзя. Однако позднее, когда Тинка все более приходила в отчаяние, а убийца преследовал ее с ножом в руке, она стала кричать все громче, и в этих выкриках можно было разобрать отдельные слова. “Не надо! Умоляю! Прекрати!”, но слышалось все это на фоне детского голоска, слова налагались на слова Энни, смешивались с ними.

Третий голос принадлежал мужчине. Он был совершенно неразборчив и на пленке выглядел просто шумовым фоном. Только один раз можно было различить: “Сука!” – а потом сразу же следовал детский голосок и стоны Тинки. В самом конце можно было среди этих стонов уловить совершенно четко почти целую фразу: “Фритц, перестань, не надо, Фритц, умоляю тебя, перестань, Фритц!”, после этого уже оставался только голос Энни и все менее разборчивые моления Тинки о пощаде.

В самом конце, Тинка, как бы собравшись с силами, еще раз выкрикнула имя убийцы “Фритц!”, а потом голос ее пропал и вовсе. После этого слышен был снова только голосок Энни: “Не плачь, Болтунья, пожалуйста, не надо плакать”.

В полном молчании оба детектива снова и снова прослушивали запись. Потом они проследили за тем, как санитары скорой помощи выносили на носилках Кареллу. После него, тоже на носилках, вынесли к санитарной машине и Шмидта, который все еще дышал.

– Женщина мертва, – сказал медицинский эксперт.

– Да, я знаю, – сказал Мейер.

– А кто застрелил ее? – спросил полицейский из отдела убийств.

– Это я сделал, – сказал Клинг.

– Мне нужно будет запротоколировать ваши объяснения.

– Ты останься тут с ними, – сказал Мейер Клингу, – а я постараюсь побыстрее добраться до больницы. Может быть, этот сукин сын захочет перед смертью сделать последнее заявление.

* * *

“Я не собирался убивать ее. Она очень радовалась, когда я пришел, все время смеялась и шутила, потому что воображала, что ей удалось соскочить с иглы.

Я сказал ей, что она просто дура и что у нее ничего из этого не выйдет.

Последний укол я сделал себе в три часа дня и голова у меня уже раскалывалась. Я сказал ей, что мне нужны деньги на новый укол, а она вдруг объявляет, что впредь вообще не желает иметь никакого дела ни со мною, ни с Петрис – так зовут эту девчонку, с которой я сейчас живу. Да она просто не имела права так вести себя со мной, да особенно в то время, когда мне так срочно нужна была доза. Она же видела, что я готов был на стену лезть от муки, а сама сидела спокойно и попивала свой чаек со льдом. Она заявила, что больше не хочет содержать меня и не собирается тратить больше половины своих заработков на героин для меня. Я сказал ей, что она обязана это делать. Я из-за нее провел четыре года за решеткой в Солидад, и все из-за этой сучки, а теперь я – что, не могу получить с нее за это! Она сказала, что покончила со мной и мне подобными. Она сказала, что теперь она завязала навсегда. “Понимаешь ты, – сказала она. – Я бросила все это”!

Я умру, да? Я... Я взял... Я взял нож с ее подноса. Я не собирался убивать ее, просто мне срочно нужен был укол, неужели она не видела и не понимала этого? Господи, мы ведь так хорошо проводили с ней время. Я ударил ее ножом. Я не знаю сколько ударов ножом я ей нанес.

Я должен умереть, да? Там еще картина упала со стены – это мне хорошо запомнилось... Я забрал все деньги, которые лежали в ее записной книжке, там было четыре бумажки по десять долларов. Я выбежал из ее комнаты и бросил там где-то нож. Наверное, где-то в холле. Я так думаю, но точно не помню. Я еще сообразил, что на лифте мне нельзя спускаться, это я еще сообразил очень здорово. Поэтому я сразу побежал наверх и через чердак выбрался на крышу, а потом перелез на крышу соседнего дома и уже из него вышел на улицу. Я тогда купил на эти сорок долларов двадцать пакетиков. А потом мы с Петрис здорово накачались. Да, было очень здорово...

До сегодняшнего дня я просто не знал, что Тинкин ребенок находился тогда в квартире, потому что только сегодня вечером Петрис случайно включила эту чертову говорящую куклу.

Если бы я тогда знал, что девочка сидит в соседней комнате, я, может быть, убил бы и ее”.

Фритц Шмидт так никогда и не подписал продиктованного им признания, потому что он умер ровно через семь минут после того, как сделавший запись полицейский принялся перепечатывать текст.

* * *

Лейтенант стоял в стороне, пока двое полицейских из отдела убийств проводили дознание Клинга. Они посоветовали ему воздержаться от всяких заявлений до приезда Бернса, а теперь, когда он наконец появился здесь, приступили к привычной процедуре. Казалось, что Клинг просто не может перестать плакать. Этим обстоятельством он приводил их в немалое смущение – подумать только, взрослый мужик, полицейский, что ни говори, а тут просто разревелся. Глядя на лицо Клинга, Бернс решил просто помолчать.

Полицейских из отдела убийств звали Карпентером и Колхауном. Они были очень похожи друг на друга. Бернс подумал, что он еще ни разу в жизни не встречал работающих парами полицейских из этого отдела, которые не выглядели бы как пара близнецов. А может, это, так сказать, марка этой их довольно необычной профессии, решил он. Время от времени он поглядывая на них, он вдруг понял, что никак не может запомнить, кто из них Карпентер, а кто – Колхаун. Даже голоса их звучали совершенно одинаково.

– Давайте начнем по порядку – ваше имя, фамилия, звание и номер жетона, – сказал Карпентер.

– Бертран Клинг, детектив третьего разряда, жетон номер 74579.

– Какого участка? – спросил Колхаун.

– Восемьдесят седьмой участок полиции, – он все еще продолжал всхлипывать, а слезы непрерывно катились по его щекам.

– Выражаясь технически, вы совершили убийство, Клинг.

– Но это убийство оправданное, – сказал Колхаун.

– Не влекущее за собой ответственности, – поправил его Карпентер.

– Оправданное, – повторил Колхаун. – Согласно статьи 1054 УК.

– Нет, неверно, – сказал Карпентер, – не влекущее ответственности, согласно статье 1055 УК. Убийство не влечет за собой ответственности, если оно совершено служителем властей в ходе производства ареста лица, которое совершило преступные действия и пытается после этого уйти от ответственности. Значит, не влекущее за собой ответственности.

– А совершала эта баба уголовное преступление? – спросил Колхаун.

– Да, – сказал Клинг. Он кивнул. Потом неловко попытался вытереть катящиеся по щекам слезы. – Да. Да, она совершала преступление. – Слезы продолжали катиться.

– Объясните это.

– Она... она стреляла в Кареллу. Она пыталась убить его.

– Вы сделали предупредительный выстрел?

– Нет. Она находилась спиной ко мне и она... она направляла пистолет на Кареллу, поэтому я выстрелил в ту же секунду, когда вошел в комнату. Я так думаю, что этим первым выстрелом я попал ей между лопаток.

– А что было потом?

Тыльной стороной ладони Клинг снова попытался вытереть глаза.

– А потом... потом она выстрелила снова, а я ногой ударил ее по руке, и пуля прошла мимо. А когда она... когда она приготовилась снова выстрелить в него, я, я...

– Ты убил ее, – закончил за него Карпентер спокойно.

– Это не влечет за собой ответственности, – сказал Колхаун.

– Совершенно верно, – согласился с ним Карпентер.

– А я именно это и говорил с самого начала, – сказал Колхаун.

– Она уже совершила преступление путем похищения и лишения свободы работника полиции, черт побери. А потом она еще дважды стреляла в него. Если это не считается уголовно наказуемым деянием, то я готов изжевать и проглотить все кодексы этого дурацкого штата.

– Тебе совсем не о чем беспокоиться.

– Но придется все-таки предстать перед судом присяжных. Дело это решит суд присяжных, Клинг. Тут твои права точно те же, что и у всех обычных граждан.

– И все-таки тебе нечего бояться, – сказал Колхаун.

– Она же хотела убить его, – просто сказал Клинг. Слезы его вдруг как-то сразу пропали. Он окинул полицейских из отдела убийств таким взглядом, будто впервые увидел их. – Я не мог допустить такое еще раз, – сказал он. – Только не повторить это снова.

Ни Карпентер, ни Колхаун не могли, конечно, сообразить, о чем это он, черт его побери, говорит. Понял это Бернс, но он не испытывал желания пускаться в разъяснения.

– Забудь обо всех расследованиях, про которые я говорил раньше, – сказал он, подойдя к нему. – Просто иди домой и постарайся хорошенько отдохнуть.

Теперь оба полицейских из отдела убийств не могли взять в толк, о чем это, черт его побери, говорит Бернс. Они обменялись многозначительными взглядами, почти одновременно пожали плечами и списали все на присущую восемьдесят седьмому участку эксцентричность.

– Ну ладно, – сказал Карпентер. – Я так полагаю, что нам тут больше нечего делать.

– Я тоже так думаю, – сказал Колхаун. Затем, увидев, что самообладание, кажется, наконец вернулось к Клингу, он решился легко похлопать его по плечу и пошутить. – Старайся все-таки не попадать в тюрьму, договорились?

Но ни Бернс, ни Клинг не улыбнулись в ответ. Колхаун и Карпентер неловко откашлялись и вышли из комнаты, так и не попрощавшись.

* * *

Она сидела в темноте больничной палаты и глядела на накаченного успокоительными лекарствами мужа, ожидая того момента, когда он наконец откроет глаза, все еще не решаясь окончательно поверить в то, что он жив, и одновременно моля бога о том, чтобы к нему вернулось здоровье.

Врачи пообещали ей безотлагательно начать лечение ее мужа. Ей объяснили, что очень трудно определить время, за которое у человека может появиться зависимость от наркотиков, главным образом из-за того, что героин, поступающий на рынок нелегальным путем, содержит в себе различные примеси, а это существенно влияет на продолжительность процесса возникновения зависимости. Правда, Карелла уже сказал им, что первый укол ему сделали в пятницу поздним вечером, а значит, воздействию наркотиков он подвергался чуть более трех суток. Они выразили мнение, что если Карелла никогда не пользовался наркотиками до этого, то это не так-то уж и страшно. Если брать качество поступающего наркотика в среднем, то возникновение зависимости наступает в ходе двух-трех недель и лишь после этого человек становится хроническим наркоманом. Во всяком случае они сразу же приступят к стимуляции процесса отвыкания и выразили уверенность в том, что лечение даст положительные и стойкие результаты. Они объяснили ей также, что в случае с Кареллой не наблюдается симптомов зависимости, характерных для настоящих наркоманов, тут они пустились в пространные объяснения того, какие бывают психические отклонения, говорили о том, что разные люди обладают разной сопротивляемостью организма, и только после этого один из врачей вдруг полушепотом спросил ее, не наблюдалось ли в прошлом, чтобы Карелла вдруг проявил интерес к наркотикам.

В ответ Тедди энергично отрицательно покачала головой. В таком случае все обстоит просто отлично, заверили они ее. Они просто уверены, что все быстро утрясется. Она тоже может полностью быть уверенной в этом. Что касается его носа, то завтра будет произведено более тщательное обследование. Пока что им не удалось установить точной даты нанесения травмы и пока еще неизвестно, начали ли срастаться поврежденные кости. В любом случае они берутся восстановить его внешность, хотя не исключено, что для этого может потребоваться хирургическое вмешательство. Во всяком случае она может быть уверенной в том, что будет сделано все, что в их силах.

А пока что – нет ли у нее желания посмотреть на него?

И вот сейчас она сидела в полумраке больничной палаты. А когда он наконец открыл глаза, то казалось, удивился, увидев ее здесь. Потом он улыбнулся и прошептал: “Тедди”.

Она счастливо улыбнулась в ответ и легонько коснулась кончиками пальцев его лица.

– Тедди, – повторил он. А потом он произнес очень странные слова. – Это так тебя зовут, – сказал он. – Видишь, я не забыл этого.

В палате было темно и ей плохо были видны его губы, поэтому она решила, что, должно быть, просто неверно прочла выговариваемые им слова.

Content

Эд Макбейн
Кукла

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14