Анна МАЛЫШЕВА

ОТРАВЛЕННАЯ ЖИЗНЬ

Посвящаю моему мужу

Глава 1

– Саня, это тебя!

Девушка вздрогнула и поспешила закрыть кошелек.

Она едва успела бросить его на стол, туда, откуда его взяла. В ту же секунду в комнату заглянул Федор:

– Тебя какая-то мадам к телефону. Ты будешь с ней говорить?

– А кто это? – Саша чувствовала, что щеки у нее полыхают. Никогда в жизни она не рылась по чужим карманам и кошелькам… И вот на двадцать восьмом году жизни пришлось. Но парень, казалось, ничего не заметил. Он пожал плечами:

– Я не спросил кто. Она тебя по фамилии назвала. Так ты подойдешь или сказать, что дома нет?

Саша вышла на кухню и взяла телефонную трубку. Женский голос, который она услышала, был ей незнаком.

– Мне нужна Александра Мордвинова.

– Я Мордвинова. А вы, простите…

Закончить фразу она не успела. Женщина напористо перебила:

– Вы меня не знаете, впрочем, я вас тоже. Знакомые мне сказали, что вы берете на реставрацию картины. Это так?

– Я, в общем… – Саша запнулась. С самого утра ее занимали совсем другие мысли. О работе она думала меньше всего.

– Так да или нет? – раздраженно переспросила женщина.

– Я бы взяла, – нерешительно подтвердила Саша. – А что у вас такое?

Но женщина, не вдаваясь в подробности, сказала, что подъедет через час, привезет картину, тогда они обо всем и поговорят. Напоследок она высказала довольно странную просьбу:

– Только я вас прошу, чтобы при нашем разговоре не было посторонних.

Саша промямлила «хорошо», и абонентка отключилась. Девушка положила трубку. Спустя минуту она поймала себя на том, что все еще стоит на месте, бессмысленно уставясь в окно. Да, в полном смысле слова – бессмысленно. Ей было так горько, что она даже мыслей своих начала бояться. И причиной тому был вовсе не этот звонок.

– Ну, кто это звонил? – спросил Федор.

Она не ответила, продолжая смотреть в окно. Девушка слышала, как Федор шарит на полке с посудой, наливает себе воды из-под крана, жадно пьет, с грохотом ставит чашку обратно и выходит. Слушая эти звуки, она внезапно ощутила нечто новое – это была ненависть! В эту минуту Саша так его ненавидела, что хотела только одного – чтобы он ушел.

И парень будто услышал ее немую просьбу – через некоторое время хлопнула входная дверь. Он не сказал, когда его ждать, не сообщил, куда пошел…

Девушка помолилась про себя, чтобы он вообще не возвращался. И тут же испугалась этого желания.

Саша встретила Федора полтора года назад. Это было в Питере, Саша заканчивала учебу в Академии художеств и собиралась возвращаться домой, в Москву. А Федор только что поступил на отделение ваяния. Он приехал из Архангельска и при первой же встрече сообщил Саше, что в его семье все – потомственные резчики по моржовой кости.

Точно так же, как у его прославленного земляка, Федота Ивановича Шубина. Теперь-то Саша знала, что он соврал, но все же прощала его. Разве так уж важно, какие у парня были предки, если сам он, несомненно, талантлив.

Они познакомились в студенческой столовой, случайно оказавшись за одним столиком. Если бы не эта случайность, вряд ли бы они вообще узнали друг о друге. Разные специализации, разные курсы, и жили они в разных частях города. Федор – на Васильевском острове, в общаге. А Саша не только не жила в общежитии, она там вообще старалась не показываться. Бытовая неустроенность, грязь, теснота, тараканы, постоянные пьянки… Она снимала комнату на набережной Фонтанки. Родители ей присылали деньги. Саша то и дело собиралась подзаработать, начать продавать свои картины на Невском…

Но тут же отговаривала себя – там своих художников полно. Да и зачем заниматься ширпотребом, если и без этого можно прожить? Федор, когда услышал эти рассуждения, полностью ее поддержал:

– Куча народу вообще непонятно на что существует, и ничего! Не помирают!

Сам он тоже существовал «непонятно на что». Уж ему-то из Архангельска не присылали ни копейки.

Сейчас Саша уже хорошо представляла тамошнюю обстановку. Деревянная «историческая» развалюха на Соломбале. Прокисшие от старости дощатые полы. Отец, бывший рыбак, давно потерявший от пьянства человеческое подобие, теперь – инвалид-пенсионер. Мать – иссохшая женщина с опухшей щитовидкой и выкаченными яростными глазами.

И жена… Да, ребенок и жена.

Но в те первые недели их знакомства ни о жене, ни о ребенке не было и речи. И вообще, родной город, по словам Федора, был чудом из чудес, и он обещал Саше, что они непременно туда отправятся.

Вместе. К тому времени они уже все делали вместе, Вместе жили в комнате на Фонтанке, вместе покупали пироги с картошкой и клюквой, вместе ходили в кино и музеи. Федор был моложе ее всего на год, но Саша держала себя с ним немного покровительственно, почти по-матерински. Она и сошлась с ним больше из жалости, чем из любви. С любовью, как она думала до этого, было уже покончено.

Первую любовь она пережила в Москве, в последнем классе школы. Второй роман – на первом курсе Академии художеств. Окончился он нервным срывом, абортом и похуданием на пять килограммов. После этого Саша пережила еще несколько увлечений – более или менее серьезных, но уже без таких последствий. И как раз незадолго перед тем, как она встретила Федора, девушка решила бросить все эти глупости и вплотную заняться учебой, а также самой собой. Постриглась, выкрасила в медный цвет свои от природы каштановые волосы. Впервые в жизни купила себе помаду. Как ни смешно, но все художницы почти не пользовались косметикой. А если уж пользовались, то с таким чисто русским размахом, что страшно было смотреть. Саша готовила дипломную работу, строила планы на будущее и очень мало внимания обращала на парней. Но Федор…

Он показался ей большим ребенком – наивным, нежным, неприспособленным к жизни. Даже в его внешности было что-то детское: слабо вздернутый нос, сонные синие глаза и эта вечная вопросительная улыбка. И детская беспечность. Деньги, когда они у него появлялись, Федор запихивал в самый дырявый карман, в морозы выбегал на улицу без шапки и шарфа, вечно где-то забывал ключи, куртку, сигареты, зажигалки… Но, как ни странно, это не раздражало Сашу. Она сама была почти равнодушна и к порядку, и к деньгам. Девушка радовалась, что встретила близкую душу. Ни с одним мужчиной ей не было так легко и радостно. Федор был нежен, внимателен, охотно подчинялся и, казалось, полностью попал к ней в зависимость. Кроме того, при всей своей непрактичности, Федор па удивление хорошо готовил. Саша только рот разинула, когда он за один вечер наквасил два ведра капусты, засолил горбушу и сварил щи. Сама она хозяйством почти не занималась, но тут проняло и ее. Они готовили по очереди, а когда денежный перевод от родителей запаздывал и не на что было сготовить настоящий обед – перебивались пирожками из кулинарии. Вместе ходили на занятия, вместе возвращались. Если у Федора занятия заканчивались раньше, он ждал Сашу напротив академии, на набережной, у сфинксов. Сашины подружки смеялись, но в душе и завидовали.

– Все у вас хорошо, только поздно… – как-то сказала Саше одна ее сокурсница.

– Почему «поздно»? – удивилась Саша. Она решила, что подружка намекает на ее возраст. Но сейчас, в двадцать шесть, девушка чувствовала себя куда моложе, чем в шестнадцать. Она необыкновенно похорошела, и это всем бросалось в глаза.

– Ну, почему… – ядовито усмехнулась та. – Ты через пару месяцев уедешь в свою Москву, а ему тут еще лет пять париться. Или ты решила под конец нагуляться?

Слово «нагуляться» больно резануло ей слух. Значит, так это выглядит со стороны? «А как это может выглядеть? – спрашивала она себя. – Действительно, как сошлись, так и разбежимся…» Но стоило только всерьез задуматься, что скоро придется расстаться, как стало очень горько. Саша и не представляла, что до такой степени привязалась к Федору. И ей страшно было подумать, что любовь – вот она, но только придется от нее отказаться…

Однако Федор быстро разрешил все ее муки. Когда Саша намекнула, что скоро ей придется уехать в Москву, он на секунду задумался, а потом заявил, что поедет с нею.

– Если хочешь, конечно, – добавил он.

– А как же учеба? – Саша все еще не понимала, что он говорит серьезно.

– Ну, подумаешь… В Москве куда-нибудь поступлю, – беспечно отмахнулся он.

У Саши сразу появились сомнения и вопросы.

Если Федор едет с нею, то жить у родителей им будет нельзя. Там тесновато, да и как они отнесутся к такому прибавлению? Значит, нужно снять квартиру. Для этого нужны деньги, да и вообще, надо как-то зарабатывать на жизнь… Кто же будет это делать?

Она или Федор? И потом… Раз уж их отношения приняли серьезный характер, то как им быть?

Оформлять официально их отношения и регистрироваться в ЗАГСе или жить так?

Она посоветовалась с Федором только насчет последнего вопроса, и он тут же ответил, что с удовольствием распишется в ЗАГСе, а «можно жить и так». Наступило лето. Саша успешно защитила дипломную работу, упаковала несколько ящиков со своими вещами и отправила их в Москву. А затем они с Федором уселись на утренний поезд, и через восемь часов Саша увидела, наконец, лица своих родителей.

Однако особой радости на их лицах не заметила. Конечно, мать обняла Сашу, отец ее поцеловал… Но оба держались как-то скованно. Им очень мешал Федор, который ни на шаг не отходил от Саши и, по обыкновению, улыбался.

– Я вам говорила по телефону… Это – Федя. – Девушка и сама глуповато заулыбалась.

Родители все же взяли себя в руки. Только поздним вечером, когда Федор удалился в ванную, мать доняла ее расспросами:

– Он что – надолго здесь обоснуется? У вас что – всерьез?!

– Да. – Саша взглянула на отца, ожидая хоть от него поддержки, но тот явно избегал ее взгляда. Дела были плохи, и девушка впервые поняла, что Федор здесь и впрямь лишний. – Но он ведь будет жить в моей комнате.

– Ты уже не маленькая, – подал голос отец.

– Это что за архангельский сувенир? Здоровый детина, кто его будет кормить?!

– Он устроится на работу! – защищалась Саша.

– Куда его возьмут без прописки?

– Ну, почему без… – нерешительно произнесла она. И тут скатилась лавина. Мать, уже не понижая голоса, поклялась, что этот парень пропишется здесь только через ее труп! А отец добавил:

– Мы не так богаты, чтобы подарить ему полквартиры! Другой у нас нет!

– Ну почему «подарить»… – Саша уже плакала. – Вы и не заметите…

– Не заметим, как ,он подаст на развод и отсудит себе комнату! – отрезал отец. – Нет, милая, живите вместе, если уж так хотите… Но мы его не пропишем.

Я сам с ним на этот счет поговорю. Пусть не рассчитывает!

Федор вел себя на удивление спокойно. Казалось, его ничуть не трогало такое негативное отношение ее родителей. К Сашиному удивлению, он продолжал обнаруживать хозяйственные таланты.

В частности, застеклил балкон – один, без посторонней помощи. После этого отец его почти зауважал, но мать по-прежнему держалась твердо. Она или не говорила с ним, или цедила сквозь зубы «заправьте постель», «уберите за собой», «закройте окно» и тому подобное.

Через месяц Федор засобирался в Архангельск.

Сашу он с собой не брал – не было денег. Его поездку финансировали Сашины родители. Они дали денег на билет с великой радостью – надеялись, что парень обратно не вернется. Но не прошло и десяти дней, как Федор появился в Москве и уже официально, при родителях, сделал Саше предложение. Она ответила «да», стараясь не видеть, какие при этом глаза у матери. Отец к тому времени уже соблюдал нейтралитет. Он успел заметить, что руки у будущего зятя золотые, а значит, тот прокормит себя и жену.

Молодые прожили с родителями до самой зимы.

Федор прописался – и не через труп тещи, как было обещано, а самым обычным образом, без уголовщины и членовредительства. Саша нажала на отца, тот – на жену, и заявление о прописке в конце концов подписали все. Федор устроился работать на малое предприятие, изготавливавшее деревянные двери и окна.

Ни о какой учебе, ни о каком ваянии уже и речи не было. Зато он зарабатывал достаточно, чтобы снять, наконец, отдельную квартиру.

Только теперь Саша поняла, что значит свобода. Она больше не зависела от родителей – жила отдельно, на деньги мужа. И наконец-то почувствовала себя взрослой. Угнетало ее лишь одно – она никак не могла заработать денег сама. Из Питера прибыли два ящика с ее студенческими картинами.

Ни одну из них Саше пока не удалось продать. Их не брали на реализацию в художественные салоны.

Ими не заинтересовались частные коллекционеры.

Стоять на улице и продавать картины самой… Может, Саша пошла бы и на это, но она прекрасно понимала, что в таком случае нужно выставить что-то попроще, подоходчивей. Например, зимний закатный пейзаж – алый, будто кровь. Или речку с березками. Об этом ей как-то намекнул и отец. Дочь грустно ответила:

– Ты, пап, прямо как Хрущев.

– А что Хрущев? – обиделся отец.

Саша рассказала ему известный эпизод о том, как Хрущева привели на выставку и подвели к полотну Фалька. «Что это?» – спрашивает Никита Сергеевич. «Обнаженная» Фалька", – отвечают сопровождающие. Генсек поморщился: «Что ж он какую-то голую Фульку нарисовал… Неужели бабы получше не нашлось? И вообще, нарисовал бы лучше что-то возвышенное. Например.., лес в зимнем убранстве!»

До «леса в зимнем убранстве» Саша унижаться не собиралась. Всю весну она упорно работала, надеясь, что рано или поздно картины начнут продаваться. Но никакого заработка не было. Только пару раз ей случайно подкинули работенку – какие-то хорошие знакомые родителей получили наследство. Среди прочих предметов старины они унаследовали также и картины. И вот, чтобы поддержать начинающую художницу, они принесли ей на реставрацию пару пейзажиков конца девятнадцатого века. Картины были очень посредственные, нестоящие, и работы с ними было не много. Но заработала Саша почти триста долларов, и это ее подбодрило. Она могла хотя бы заплатить за свои краски, холсты и подрамники… Ведь живопись – удовольствие очень дорогое.

– Ничего, – утешал ее Федор. – Как-нибудь перебьемся.

Саша счастливо прижималась к нему и закрывала глаза. Прошел год, как они жили вместе, и она поражалась – неужели ей и дальше будет так же хорошо?! Она гладила его темно-русые, очень густые волосы и шептала: «Мальчик мой послушный, мальчик мой золотой… Давай отложим денег, съездим к твоим родителям? Нехорошо, что мы еще незнакомы». Федор смущенно улыбался и говорил:

– Да они у меня совсем простые… Могут, знаешь, что-нибудь этакое сказать.

– Ну и пусть!

– Нет, не пусть. Ты моего батю не знаешь! – И Федор, произнося эти слова, был уже не похож на мальчика. Его лицо будто темнело, и он старался перевести разговор на другую тему. Саша уже понимала, что жизнь у него дома была не сахарная. Но чего он боится теперь? Ведь он же стал москвичом, приедет домой на правах гостя. А гостей обычно стараются не обижать. Но она не хотела расстраивать его лишний раз и больше не упоминала об Архангельске.

Архангельск сам напомнил о себе. Как-то в начале мая в их съемной квартирке зазвонил телефон.

Саша взяла трубку и услышала, что мать каким-то очень торжественным голосом ее поздравляет.

– Что случилось? – поразилась Саша. Она ясно услышала в голосе матери то ли злорадство, то ли какую-то истерическую ноту…

– Ах, «что случилось»? – все так же неестественно и почти весело переспросила мать. – Да вот, пришла нам повестка из нарсуда. Не желает ли Феденька платить алименты?

– Что… Мама, ты о чем? – заикнулась от неожиданности Саша.

Через час мать сама приехала к ней со злополучной повесткой. Ее прислали из районного нарсуда, и в ней сообщалось, что Агапову Федору Сергеевичу надлежит уплатить алименты в пользу Агаповой Веры Васильевны в связи с таким-то решением архангельского нарсуда от… Был указан один из тех весенних дней прошлого года, когда Саша и Федор были так счастливы вместе.

– Он разведен, – сообщила мать, убедившись, что дочка выучила повестку наизусть. – Ты хоть знаешь, у него мальчик или девочка? Господи Боже мой, еще и алиментов вам не хватало! А я что-то такое предчувствовала! Ну ты и дура! Надо было хоть в паспорт ему заглянуть перед свадьбой!

Мать в сердцах прихлопнула повестку ладонью и загремела чайником. Саша сидела будто деревянная и ничего не понимала. Мысли ворочались как-то тяжело, и она никак не могла осмыслить того, что случилось. Федор разведен? У него есть ребенок? Но почему он ей ничего не сказал? Ей казалось, что никаких тайн между ними нет, что муж – именно тот человек, с которым она может быть откровенна… Так почему же он молчал, что у него есть жена и ребенок?!

Слава Богу, мать не дождалась, когда зять вернется с работы. Они разминулись всего на час. Федор долго звонил, а потом, открыв дверь своим ключом, увидел Сашу все в том же положении, в каком ее оставила мать, – на кухне за столом с повесткой в руках.

– Это что – для тебя так важно? – сердито спросил он, когда узнал, что случилось.

– Да… А ты как думал? – Саша едва двигала онемевшими губами. – Неужели ты был женат?

– Как видишь.

– И когда же вы развелись? И.., почему?

– Развелись весной, когда я тебя встретил. Я послал ей письмо и подал в суд. Она согласилась на развод. А почему? Да потому, что у нас с тобой все началось всерьез, – отрезал он. – Что же мне прикажешь? Обманывать ее? Развелся, и все тут.

– Но у вас ребенок? Один или…

Федор неохотно раскрыл и эту тайну. Ребенок есть. Мальчик пяти лет, названный в честь дедушки Сергеем. Оказалось, что Федор женился сразу после армии. Жена в это время была уже беременна от него, и вскоре после свадьбы родился ребенок.

– Но зачем ты скрывал? – с болью спросила Саша.

– Ну, хотя бы затем, чтобы ты не ревновала попусту. – Федор уже понял, что криком Сашу не возьмешь, и заговорил, как обычно, ласково. – Ведь я жену не любил. Можно сказать – никогда не любил. Знаешь, как ребята после армии женятся? Ошалеют за два года без баб, ну и… Бросаются на первую встречную. Глупо, конечно. А люблю я только тебя!

Ближе к ночи Саша немного пришла в себя. Конечно, радости от таких новостей не было, но ей казалось, что она поняла замысел мужа. В самом деле, к чему ей мучиться и ревновать, к чему думать, что разбила чью-то жизнь? Ведь это ничего бы не изменило. Только один момент ее немного смущал, и она поделилась с Федором своими мыслями:

– А почему же повестка на алименты пришла только сейчас? Ведь вы развелись год назад?

И тут он ее по-настоящему поразил. Она снова увидела это темное, будто незнакомое, очень жесткое лицо. И услышала несколько грязных ругательств. Выругавшись, Федор зло добавил:

– Она, сука, обещала на алименты не подавать.

Я же ей.., сказал – потом привезу денег. Нет, не вытерпела…

– Феденька… – пробормотала Саша.

Он увидел ее глаза и притих. Разделся и, ни слова не говоря, отвернулся и уснул. Саша не спала до утра.

Федор начал платить алименты. Сходил в нарсуд, сказал, что нигде не работает и трудовой книжки не имеет. Ему назначили алименты в размере четверти средней зарплаты. Это было куда меньше, чем он бы платил из своей настоящей зарплаты.

Саша только удивлялась – оказывается, в этом человеке было куда больше практицизма, чем ей казалось до сих пор. Сейчас он был вовсе не похож на того наивного, провинциального мальчика. Федор огрубел, становился то резким, то замкнутым.

Иногда Саша даже боялась заговорить с ним – настолько он уходил в себя. Она чувствовала, что счастье уходит между пальцев, как вода или мелкий песок. Старалась его удержать, но все было как в кошмарном сне – ни сил, ни воли, ни надежды.

Девушка пыталась забыться в работе, но и тут дела никак не продвигались. Часто, работая над очередным эскизом, она вдруг замирала и опускала кисть.

Что толку стараться, если эта картина все равно никому не нужна? Ее никто не купит. Напрасный перевод денег, холста и красок.

Семейную пару доконал августовский обвал рубля. Через неделю на предприятии, где трудился Федор, произвели радикальное сокращение штатов. Его, как самого молодого и неопытного, уволили первым.

В те же дни осталась без работы и Сашина мать.

– Ну, теперь на твои картины надежда плохая, – заметила она при встрече с дочерью. – Вы хоть что-нибудь отложили?

Они не отложили ровным счетом ничего. Большая часть заработка Федора уходила на уплату за квартиру. Остальное подчистую тратилось на продукты и разные необходимые вещи.

– Ну и прекрасно, – язвительно заметила мать, узнав про это. – Ничего другого я и не ждала. Что ж, теперь все сядем отцу на шею. А если еще и его уволят… Не знаю, что будем делать. Хоть вешайся!

Однако Федор проявил поразительные деловые качества. Прежде всего он встретился с квартирной хозяйкой и заявил, что прежнюю цену они платить за аренду не могут. Так что если она согласна получать тысячу рублей в месяц – они останутся. А если нет – сейчас же съедут. Пусть попробует найти других жильцов. И хозяйка согласилась на эти новые условия.

– А где мы возьмем эту тысячу? – жалобно спрашивала Саша.

– Пока в долг поживем, а дальше посмотрим, – отвечал Федор. – Я с твоими родителями жить не могу! Хватит, я все-таки не мальчик! Пусть сперва научатся уважать других людей.

Саше все было внове – и эти речи, и эта крайняя нужда в деньгах. Она хотела хоть как-то поправить положение. Бегала по знакомым, которые занимались продажей картин. Но все жаловались на кризис, и никто, как и раньше, ничего у нее не покупал. Девушке удалось найти только одну работу, и это опять была реставрация. Антиквариат, несмотря на скачок курса доллара, в первое время не подорожал, и многие вложили деньги в предметы старины. Саша отреставрировала несколько русских натюрмортов прошлого века, и ей заплатили в валюте.

– Вот если бы и дальше так! – обрадовалась она. – На свои картинки я уже не надеюсь… Ну и Бог с ними! Хоть как-нибудь бы заработать!

Но потом в течение двух месяцев не было никаких заказов. Федор устроился на продуктовый склад охранником за какие-то мизерные деньги.

Саша несколько раз унюхивала, что от него пахнет спиртным. Но у нее духу не хватало его упрекать.

Она видела, что он совсем извелся, воем на свете недоволен и на нее старается не смотреть. «А если я ему надоела? – со страхом думала она. – Бросит и уедет… Хотя нет. Куда же ему ехать?! В свою гнилую избу?!»

К тому времени Федор уже полностью раскрыл перед нею все неприглядные стороны своей архангельской жизни. Она узнала, что легенду о потомственных резчиках по кости он выдумал для красоты. Если в его семье и было что-то потомственное, то разве что алкоголизм. Саша узнала, что бывшая жена Федора живет вместе с его родителями в той же избе, потому что она круглая сирота и больше ей идти некуда. И что жизнь у этой молодой женщины, наверное, очень горькая. Но тем не менее Федор говорил о ней всегда с ненавистью.

– Почему ты так ее ненавидишь? – спросила как-то Саша. – Что она тебе сделала? Это же ты ей жизнь сломал, а не она тебе!

– Заткнись! – внезапно сорвавшись, заорал он и вскочил со стула. – Что ты в этом понимаешь, прошмандовка драная! Еще мне мораль читать будешь?! Подохни, удавись!

После этой омерзительной сцены Саша долго дрожала противной мелкой дрожью и никак не могла успокоиться. Не было речи ни о каких извинениях.

Да и как она могла предъявлять к мужу претензии, если по-прежнему не могла заработать денег себе на жизнь? А Федор хоть какие-то деньги, но все же приносил домой. И можно было как-то жить, но вчера…

Вчера на квартиру к Сашиным родителям явился судебный исполнитель. Он заявил, что уполномочен произвести опись, оценку и продажу имущества в пользу Агаповой Веры Васильевны.

– Какую еще опись? – Сашина мать оторопела, она даже и возразить ничего не смогла.

– По закону если алименты не платятся полгода, то надлежит описать имущество, – пояснил судебный исполнитель – совсем еще молодой парень с прыщеватыми щеками и подбритым затылком.

– Да он же платит! – вмешался Сашин отец. – Подождите, я ему позвоню…

Сашин отец никакого вразумительного ответа по телефону от Федора не получил. Федор удивился, подумал, помолчал и велел гнать этого нахала исполнителя в шею. Но это было не так-то просто сделать.

Парень уже взялся за работу. Он прошел в комнату и придирчиво осмотрел телевизор.

– Будем описывать! – решительно повторил он.

– Так он платил алименты или нет? – в отчаянии спрашивала Сашина мать.

Выяснилось, что Федор уплатил алименты всего за первые три месяца после развода. Так что к настоящему дню он был должен больше чем за год. Им не занимались раньше по простой причине – его дело переходило от одного исполнителя к другому, а один раз даже потерялось.

– У нас очень большая текучка кадров, зарплата маленькая, – пояснил парень, аккуратно нашлепывая бумажную печать на телевизор.

– Вы что – продавать наши вещи будете? – спросила, только сейчас поняв происходившее, мать.

– Будем, в пользу жены и ребенка.

– Ведь это же наш собственный телевизор! – закричала женщина. – Мы его покупали.

– А я этого не знаю, – равнодушно ответил парень. – Если можете представить документы, что аппаратура ваша, то пожалуйста…

Он описал также музыкальный центр и холодильник и удалился, дав только один совет – пусть злостный алиментщик немедленно явится в нарсуд и уплатит задолженность. Сегодня или завтра. А послезавтра может быть уже поздно.

– Какой позор, какая мерзость! – кричала мать, позвав к телефону Сашу. Федор отказался с нею разговаривать и предупредил жену – если ее родители явятся к ним, он их просто не пустит в квартиру. – У нас дома все обшлепано печатями! Дожили! Да ты с ума сошла! С кем ты связалась?! Его сыну всего пять лет, и что же это получается – еще тринадцать лет сюда будет приходить милиция и наше барахло описывать?! Вот что, пусть выписывается отсюда к черту! Немедленно с ним разведись! Детей у вас нет!

Можете жить и так! Господи, о чем я думала, когда согласилась прописать этого урода!

Саша разрыдалась и положила трубку. Федор тем временем уже застегивал куртку, готовясь куда-то уйти.

– Ты ничего не хочешь мне сказать? – спросила Саша.

Он ничего не хотел говорить. Хлопнул дверью и ушел. Вернулся за полночь, выпивши, молча разделся и лег в постель. Саша не знала, как ему спалось.

Она, как часто бывало в последнее время, никак не могла уснуть. Горечь подступала к самому горлу, душила ее, выжимала слезы из глаз. Ей было жаль себя, жаль родителей. Саша даже не задавалась вопросом, почему Федор так отнесся к алиментам. Он все равно ничего бы не ответил. А может быть, обругал бы ее. «Надо что-то придумать. – Саша беспокойно ворочалась с боку на бок. – Так жить нельзя, мы уже столько должны квартирной хозяйке… Нужно платить ей, нужно найти денег на алименты… Где их взять?»

Утром она все-таки решилась поговорить с Федором, потребовать, чтобы он разобрался с алиментами и не впутывал в это родителей. Федор выслушал ее и спокойно ответил, что все уплатит сегодня же.

– Откуда у тебя столько денег? – недоверчиво спросила Саша. – Я посчитала, что ты должен не меньше трех миллионов.

– Ну и заплачу.

– Сегодня?

– Сегодня!

В это время зазвонил телефон, и Федор вышел взять трубку. А Саша бросилась к столу, где он оставил свой кошелек. Открыла его… Там было всего около ста рублей. Он опять соврал! Он и не собирался платить долги! Да, это был черный день, и едва ли не самый черный в ее, жизни. И даже то, что какая-то неведомая женщина собиралась дать ей работу, не утешало Сашу. Много ли заработаешь реставрацией?

Все равно слишком скоро наступит день, когда они опять окажутся без денег. К тому же кое-что насторожило ее в этом неожиданном предложении.

Теперь, когда Федор ушел, девушка собралась с мыслями. Она взглянула на часы. Женщина обещала прийти через час, но назначенное время уже прошло. Она опаздывала, а может, вовсе передумала?

Возможно, все даже к лучшему. Что за странное условие – чтобы Саша была дома одна? "А если картина краденая? – подумала девушка. – Этого еще не хватало! Но зачем же тогда обращаться ко мне?

Для такой работы у воров есть специальные мастера, которые только этим и занимаются. Посторонних людей они не впутывают. А может, кто-то хочет меня обокрасть?!" При этой мысли она едва не рассмеялась, и ей неожиданно стало легче. И в это время в дверь позвонили.

Саша вышла в прихожую и на секунду приникла к дверному глазку. То, что она там увидела, ее немного успокоило. На площадке стояла невысокая и на первый взгляд молодая женщина, прилично одетая, с большим плоским пакетом под мышкой. Женщина только подняла руку, чтобы повторить звонок, как Саша отперла дверь.

– Это я вам только что звонила, – негромко сказала гостья, быстро оглядывая Сашу с ног до головы. – Можно войти?

– Пожалуйста. – Саша отступила назад, пропустила женщину и заперла за нею дверь. – Проходите в комнату.

Только теперь она как следует рассмотрела визитершу. «Прилично одетая» – так можно было сказать, только очень поскромничав. Саше бросился в глаза черный, отороченный соболем жакет, блестящие перчатки из тонкой кожи, бриллиантовые серьги. Дама распространяла вокруг себя облако свежих, весенних ароматов. Лицо этой женщины было очень умело подкрашено, так что ее точный возраст Саша определить не сумела. «Скорее всего, ей уже за тридцать. – Саша старалась не разглядывать ее в упор. – А может, и под сорок. Когда есть деньги, возраст уже не так важен…»

Дама тем временем брезгливо озиралась по сторонам. Она стояла посреди комнаты, будто не решаясь пройти дальше или присесть. В квартире было не убрано. В последнее время Саша окончательно запустила домашнее хозяйство.

– Вот сюда. – Она указала гостье на кресло.

– Спасибо. – Та взглянула на кресло, но не двинулась с места. – Лучше дайте мне ножницы.

Получив их, дама ловко разрезала бечевку, скрепляющую пакет, сняла слой оберточной бумаги, потом размотала холстинку… Все это она побросала на пол, себе под ноги. У нее в руках оказалась очень просто обрамленная картина небольшого формата, примерно сантиметров тридцать на пятьдесят.

– Взгляните-ка! – Дама поднесла картину к окну. – Возьметесь сделать или нет?

Саша подошла и взглянула на картину через плечо гостьи. Первое же, что она отметила, – картина в плохом состоянии. Было непонятно: то ли художник сам неумело покрыл ее лаком, то ли доверил это какому-то недоучке, но только густой, кое-как наляпанный слой лака потемнел, растрескался и совершенно изуродовал полотно. Особенно пострадал нижний левый угол картины. Там почти ничего нельзя было разглядеть. Вся картина была написана очень темными, глухими красками. Это был пейзаж, изображающий какую-то сельскую местность под низким, грозовым небом в летний день, незадолго до сумерек. Заросший пруд, покосившийся деревянный дом, дорожка между кустов малины… Только ягоды краснели, будто огоньки.

Все остальное сливалось в одну сплошную серость и желтизну.

– Ну как? – спросила дама каким-то странным осипшим голосом. И в этой короткой фразе Саша уловила главное – картина даме очень дорога. Сама же она не нашла в ней никаких необыкновенных достоинств. И во всяком случае, полотно очень портила безобразная, варварская лакировка.

– Это можно поправить, – авторитетно сказала Саша.

– Вы беретесь? Когда вы сделаете?

Дама все еще не выпускала картину из рук, будто боясь с нею расстаться. Она прижимала шероховатую раму к своему собольему жакету, и руки у нее чуть подрагивали. Перчаток она так и не сняла. Теперь, когда Саша близко увидела ее лицо, девушка была уверена – даме едва ли не за сорок. Но она была красива – такая красота не скоро увядает.

Смугловатая, черноглазая, стройная, вся будто выточенная, холеная – дама держалась очень прямо, ничем не обнаруживая своего возраста. В этой женщине не было ничего случайного. Она выглядела законченным произведением искусства.

– Когда? – нетерпеливо переспросила женщина.

Саша еще раз взглянула на картину и пожала плечами:

– Ну, скажем, дня через три. Сниму лак, просушу, обезжирю, покрою заново… Это много времени не занимает.

– Нет, поправьте не только лак, – встрепенулась женщина. – Вы видите, тут темное пятно? – И она указала на нижний левый угол полотна. – Мне нужно, чтобы вы вернули картине первоначальный вид.

– Конечно. – Саша слегка пожала плечами. – Это само собой разумеется. Да, я сделаю все дня за три.., нет, для подстраховки, за четыре.

– Прекрасно, пусть будет даже неделя. – Дама наконец выпустила картину из рук, поставив ее на подоконник. Отряхнула перчатки, раскрыла сумочку и достала оттуда бумажник. – Вот задаток двести долларов. Когда закончите – еще столько же. Вас это устроит, надеюсь?

Саша не нашлась что сказать. Сумма была не очень большой, но и не маленькой. Маститый реставратор взял бы больше. Но сейчас, когда все цены и ценности сместились… Еще в августе она бы поторговалась. Сейчас же она была рада и этому. Но дама приняла ее молчание за несогласие и достала еще одну бумажку:

– Хорошо, триста долларов, а когда закончите – еще триста.

– Я согласна. – Саша взяла деньги, сложила их и сунула в карман джинсов. – Оставьте свой телефон, я через неделю вам позвоню.

Дама снова порылась в сумке и извлекла оттуда сложенный лист бумаги. Развернув его, она сказала, что просит Сашу подписать договор. Прочтя этот странный документ, Саша изумилась: дама оценивала картину ни больше ни меньше как в десять тысяч долларов. И в случае утраты или необратимой порчи картины реставратор обязан был вернуть ее стоимость.

– Но это же несоразмерно! – начала было Саша. – Чье это полотно? Почему вы его так высоко оценили? По крайней мере, кто автор?

И тут дама удивила ее еще больше.

– Кто автор – вам знать не обязательно, – бросила она. – В России эта картина стоит именно столько! А на Западе даже больше. Ее можно продать, а потом сказать, что вас обокрали. Вы будете подписывать договор? Если нет – я забираю картину.

Саша взяла было ручку, но тут же бросила ее:

– Простите, но я никогда не работала на таких условиях! Ну а вдруг меня действительно обокрадут?!

Что мне тогда делать? Повеситься? Я и без того в долгах, эта квартира мне не принадлежит. Откуда я возьму такие деньги?

– Понимаю, вы торгуетесь. – У дамы как-то странно заблестели глаза. В ее руках снова появился бумажник. – Вот! – Она протянула Саше еще две стодолларовые бумажки. – Пятьсот – до, пятьсот – после, – отчеканила она. – Не знаю, кому в Москве платят больше. Да еще за такую чепуховую работу!

Саша взяла деньги, еще раз перечитала договор и в конце концов подписала его. В графу «Исполнитель» она внесла свое имя, фамилию, отчество и данные паспорта. В графе «Заказчик» не значилось ничего.

– Я впишу свое имя потом. – Дама сложила договор и спрятала его в сумочку. – Ну что ж, удачи вам.

Она направилась к выходу, но Саша остановила ее:

– А как же ваш телефон?

– Я вам позвоню сама, – бросила та и нетерпеливо дернула плечом:

– Ну, позвольте мне выйти, я и так опаздываю.

Заперев за женщиной дверь, Саша поняла, что она даже имени ее не знает. «Ну и история… – Саша все еще не могла опомниться после этого визита. – Она ведь даже не представилась. Вроде бы не хамка, просто богатая женщина. Мое имя знает, этого ей достаточно… Почему?..»

Она и сама не понимала – то ли оскорбилась таким отношением, то ли ее позабавили странные манеры заказчицы. «Зато она прекрасно знает, что ей нужно, и здорово торговалась в мою пользу!»

Саша достала из кармана купюры, пересчитала, даже понюхала их, посмотрела на свет. Но доллары были самые настоящие, никакой фальши она не заметила. Девушка вернулась в комнату и положила деньги в картонную коробку, стоявшую в углу стола.

Здесь она хранила документы, записные книжки, а также деньги на хозяйство. "Теперь-то можно уплатить алименты, но где же Федор? – раздраженно подумала она. – Черт бы его взял, когда нужно – где-то шатается. Глаза бы на него не глядели!

Вот, представляю, как он удивится, когда я дам ему денег и пошлю в суд! Пусть после этого попробует на меня накричать!"

Потом ее мысли приняли другое направление. Ей показалось жалко отдавать Федору такие деньги. Но что оставалось делать? Ведь страдают ее родители, а уж такого допускать нельзя. «И почему всегда приходится думать о других? – измученно спросила себя Саша. – Тысяча долларов! Пустяковый заказ, а потом – такие деньжищи! О Господи, да я в жизни таких денег не видела! Хотя бы костюм себе купить приличный… Духи. Мне скоро двадцать восемь, а я все еще бегаю в джинсах, как подросток!» Саша сегодня особенно остро почувствовала свою заурядность, когда рядом с нею стояла эта нарядная, надушенная, ухоженная женщина. И ведь она была намного старше Саши, а выглядела куда эффектней!

– Ладно, посмотрим, – неизвестно кому сказала Саша и повернулась к картине. – Все-таки тысячу долларов быстро не истратишь.

Она перенесла картину на большой мольберт, включила верхний свет и внимательно осмотрела холст. Прежде всего, она обратила внимание, что оборотная сторона холста оказалась покрытой густым слоем бурой пыли. Сперва девушке даже показалось, что это холст такого цвета. И, только перепачкавшись в пыли и несколько раз чихнув, Саша поняла, в чем дело.

– И эта дама прижимала ее к себе, – фыркнула девушка. – Господи, в каком же сарае висело этакое сокровище?

Она осторожно протерла картину влажной тряпочкой – с лицевой стороны и с изнаночной. Слегка подсушила, а потом с трудом сняла раму. Рассохшееся дерево слегка треснуло.

– По крайней мере, в том сарае было сухо, – буркнула Саша. – А то бы все сгнило. Может, там было даже слишком сухо. Уж эти мне богатые коллекционеры! Повесят картину куда попало, а потом удивляются, что картина умирает!

Она задумалась, как поступить дальше. Снять копию или ограничиться парой снимков? В конце концов махнула рукой – цвет на картине неинтересный, так что, даже если фотография его исказит, беды не будет. Она хорошо помнила завет своего академического преподавателя, который обучал их технике и технологии живописи. «Прежде чем приступать к реставрации, постарайтесь сделать копию, – говорил студентам мэтр, лысый розовый человек. – Мало ли что может случиться? Потом хотя бы сможете все восстановить».

Саша достала свой «Кодак» – обыкновенную «мыльницу», с которой она почти не расставалась в Питере. Сделала побольше свет, нашла нужный ракурс и сделала пару снимков полотна. Потом приступила к основной работе. Еще раз осмотрела картину, изучила фактуру. Картина была написана маслом, судя по всему – густым, почти неразведенным. В углу, как показалось девушке, была проставлена подпись – черная закорючка. И дата. Взяв лупу, Саша еще раз осмотрела это место, то и дело поминая недобрым словом того, кто так залакировал полотно. Желтый лак мешал его как следует рассмотреть. Наконец Саше удалось определить, что в углу черной краской обозначены две цифры – «76». Подпись не поддавалась расшифровке. "О Боже! – Саша не верила своим глазам. – Картина семьдесят шестого года! Ей всего двадцать два, а выглядит она… Итальянцы пятнадцатого – шестнадцатого веков и те сохранились лучше! Вот что значит люди десятилетиями учились смешивать краски, прежде чем их допускали к работе! А у нас все просто! Краски продаются в любом магазине.

Сплошная химия, вот все и желтеет, темнеет, получается Бог знает что…"

Посокрушавшись еще немного, Саша надела резиновые перчатки, взяла поролоновую губку, смочила ее растворителем, слегка отжала и приступила к работе. Провела губкой один раз, другой. Лак был наляпан таким толстым слоем, что это не произвело никакого эффекта. Но Саше показалось, что краски стали ярче. "А все-таки ничего, симпатичная работа, – подумала она, разглядывая картину. – Чья она, интересно? Мадам держалась за нее; как за Врубеля или Шагала. Это кто-то наш, советский. Или эмигрант? Местность-то наша, русская.

Похоже, средняя Россия или Подмосковье".

Она основательно пропитала губку растворителем и тщательно промазала картину – сверху донизу. Процесс пошел, но очень медленно. Саша вздохнула, отложила губку, сняла перчатки и закурила, отойдя к окну. Она решила выждать пару минут, чтобы лак растворился, а потом снять его окончательно. Девушка курила и смотрела в окно.

Хотя ноябрь только начинался, морозы стояли нешуточные. В темном небе висел огрызок убывающей луны. Во дворе, под фонарем, металась поземка. Саша вспомнила, что Федор убежал из дому в одной куртке из поддельной кожи, даже без шапки. И ей стало его жаль. «Где он сейчас носится, бедный? – подумала она даже с какой-то нежностью. – И не знает, что я уже решила все проблемы… Нет, эту даму мне просто Бог послал!»

Она погасила сигарету и вернулась к картине. Оглядела ее и осталась довольна результатом.

Лак, судя по всему, совсем размягчился. Достаточно было нескольких взмахов губки, чтобы снять его окончательно. Саша снова надела перчатки, вооружилась губкой, смочила ее, провела по холсту один раз, другой, третий… И вскрикнула, отскочив от мольберта.

На профессиональном жаргоне то, что произошло, называлось «зажарить картину». Саше никогда не случалось ни делать этого, ни видеть, и поэтому она была совершенно потрясена. Краски темными ручейками стекали по холсту, собирались внизу мольберта и медленно капали на пол. Девушка опомнилась, бросилась к полотну, но не знала, что делать, как остановить этот процесс. Подхватив на палец каплю краски, она с ужасом вгляделась, растерла ее, понюхала.

– Да что же он делал! – плачущим голосом воскликнула она. – Чем же он писал!

Толстый слой лака помешал ей своевременно определить, какими именно красками написана картина. И только сейчас она увидела, что писали ее не маслом! Под лаком скрывалась густая гуашь.

Эта краска на водной основе, и ее лаком никогда не покрывают. Но ею и на холсте не пишут! Саше и в голову прийти не могло, что столкнется с этой предательской краской, иначе даже не притронулась бы к растворителю, вообще бы не взялась за реставрацию.

К тому времени, когда все эти мысли вихрем пронеслись в се голове, картина была уничтожена почти полностью. От нее осталось только несколько желтоватых и серых пятен. Да еще в углу, куда растворителя попало меньше, издевательски красовалась подпись художника и год создания картины.

И это было все.

Медленно, едва владея пальцами, Саша сорвала перчатки, бросила их на пол. Краска все еще продолжала капать – гуашь, казалось, радовалась, что ее выпустили на свободу из-под лакового плена. Но девушка даже не думала, чтобы как-то зафиксировать краску. Катастрофа была необратима.

Сейчас Саше лезли в голову совсем другие мысли.

Она вспомнила об авансе, о тех деньгах, которым пять минут назад так радовалась. А также и о договоре… Договор. У нее даже не осталось экземпляра. Но она помнит весь текст. «В случае утраты или необратимой порчи картины…» Да уж, порча необратимая. «Где я возьму десять тысяч долларов?!»

При этой последней мысли Саша встрепенулась и постаралась взять себя в руки. И думать нельзя, чтобы отдать такие деньги! Их не только нет, их даже взять негде! Ну не бросаться же родителям в ноги, не просить же их продать квартиру! С них достаточно того горя, которое они уже пережили. Им до слез жалко холодильника и телевизора, а здесь речь идет о квартире!

Саша пошла на кухню и вынула из холодильника бутылку с остатками перцовки. К ним недавно приходили друзья, и осталось немного водки. Саша никогда в жизни не употребляла водку – самое крепкое, что она пила, было вино. Но тут она храбро глотнула прямо из горлышка. Горло перехватил огонь, но она заставила себя сделать еще один глоток. Через минуту ей стало жарко. И, как ни удивительно – уже не так тяжело. «Ничего, я нарисую эту дрянь заново», – мелькнуло в голове спасительное решение. Саша с сомнением посмотрела на бутылку. На донышке плескались остатки водки, и она решительно допила все. Теперь ей было море по колено. "Уж такую фигню я нарисую за час! – Она с грохотом поставила бутылку на стол и упала на табуретку. – Подумаешь, великий художник… Ничего страшного! Десять тысяч долларов! Какая лажа!

Да я даже не знаю, кто он такой!"

Как все стало легко и как все смешно! Теперь она не упрекала мужа за то, что он возвращался домой пьяным. Конечно, ему тоже было нелегко.

И как его обвинять за то, что он хотел забыться хоть на пару часов? "Пусть только возвращается поскорее! – сказала себе Саша. – Я сделаю ужин, мы посидим, как раньше, поболтаем… Я ему все расскажу. Я так давно ничего ему не рассказывала!

А завтра с утра пораньше я сдам пленку на проявку, сделаю отпечатки по срочному тарифу… Через два часа фотографии будут у меня на руках. Куплю нужные краски, это стоит копейки, гуашь дешевая. Холст возьму тот же самый, только почищу его. И нарисую картинку заново! Подумаешь, к вечеру управлюсь! А насчет лака… Что ж, положим и лак, если этой дуре так хочется. Тоненький красивенький слой. И пошла она тогда со своими соболями, бриллиантами и договорами! Как будто она что-то понимает в искусстве! Даже и не заметит, что картинка-то свежая! Еще, может, подкинет деньжат за особо удачную реставрацию!"

Саша даже засмеялась – так хорошо она все придумала! Она никогда не напивалась, а сейчас в одиночку выпила почти полбутылки водки. Кружилась голова, горели щеки, и стены кухни слегка плыли у нее перед глазами. Она пожевала кусочек сыру, выкурила сигарету, попыталась налить себе чаю… Потом бросила эту затею, с трудом приплелась в комнату и одетая упала на постель. Теперь ей хотелось только одного – как можно скорее уснуть. Она забыла обо всем: о злосчастной картине, о деньгах и о том, что хотела дождаться Федора.

Глава 2

Ее разбудил телефонный звонок. Саша с трудом разлепила глаза и выбралась из постели. По дороге на кухню она несколько раз натыкалась на стены, но так и не сообразила зажечь свет. За окнами было темно – то ли продолжался вечер, то ли еще не рассвело…

– Алло, – вяло сказала она. И оживилась, услышав голос мужа:

– Ну, куда ты пропал?!

Включив свет, она взглянула на большие настенные часы. Они показывали половину восьмого.

И конечно, это было утро, ведь вчера она уснула часов в десять. Сообразив все это, Саша заговорила совсем другим тоном. – А, ну прекрасно, – с издевкой произнесла она. – Ты звонишь, чтобы меня успокоить?

– Я звоню, потому что… – начал Федор, но сам себя оборвал:

– Да плевал я на все это! Можно подумать, что ты беспокоилась!

– Да, вот возьми и подумай! – Саша еще раз взглянула на часы. Такого у них еще не бывало.

Трезвый или полупьяный, ласковый или сердитый, но муж возвращался ночевать всегда.

– Да ничего страшного, – немного сбавил тон Федор. – Переночевал на работе, с ребятами. Вот сейчас заступил на вахту.

– Раньше ты позвонить не мог?

– Мог, но не хотел.

Саша замолчала. Она слышала в трубке его дыхание. Федор, несколько раз глубоко вздохнув, наконец выдавил:

– Мне, если честно, вообще хотелось уйти. Навсегда. – Он выдержал очень значительную паузу, ожидая какой-то реакции на это слово. Не дождавшись, уже сердито продолжал:

– Что это за жизнь?

Я же соврал тебе вчера. У меня нет денег, чтобы заплатить эти чертовы алименты. Ну нет, и все. Что ж мне теперь – воровать? А если честно, сбежал от твоих родителей. Не хотел, чтобы они опять на меня орали. Они приезжали вечером?

Саша молчала. Она могла произнести всего несколько слов, чтобы порадовать мужа. Могла успокоить его, сказать, что не надо расстраиваться, что деньги она достала, что все еще будет хорошо… Но, закусив губу, Саша молчала, глядя в темное окно.

Федор еще что-то говорил, но она почти не вслушивалась в его слова. Она только теперь полностью опомнилась ото сна и ясно вспомнила все, что случилось вчера вечером. Деньги, кабальный договор, уничтоженная картина. Да, картина. Было в этой картине что-то, что ее тревожило и сейчас.

Саша опять взглянула из часы. Скоро откроется ближайшая к дому фотомастерская, она пойдет и закажет фотографии. Потом начнет работать… Да, все было так, все правильно, но что-то выбивалось из этих планов. Она пришла в себя от голоса мужа.

Тот почти крикнул:

– Да ты уснула там, что ли?!

– Нет, все хорошо, – откликнулась Саша, только затем, чтобы он отвязался. – Мне вчера принесли на реставрацию картину, и я сейчас буду работать.

– Да? Ну, удачи. Я вернусь к восьми, не беспокойся.

Он добавил, что любит ее, подождал ответного признания, но Саша опять ушла в себя. В эту минуту было нечто, что волновало ее куда больше, чем эти привычные слова «я тебя люблю». Она положила трубку.

Снимки с картины были готовы к полудню.

И еще в фотомастерской, разглядывая их под сильной лампой, Саша увидела, наконец, то, что не давало ей покоя. Темное пятно! Конечно, качество снимков было неважное, и картина на них выглядела еще более темной, чем была в действительности… Но пятно и здесь бросалось в глаза. На снимке оно выглядело так, будто левый нижний угол картины чем-то замазали.

Саша сложила снимки в сумку и торопливо вышла на воздух. Мороз все еще держался, и он отрезвил ее, окончательно прояснив все мысли. Теперь девушка отчетливо понимала, в каком положении оказалась. Конечно, она могла бы повторить погубленную картину – на том же холсте, такими же красками, в той же манере. Ничего трудного она тут не находила, ведь во время учебы в академии ей приходилось копировать полотна великих мастеров, и это получалось у нее очень хорошо. А что здесь? Ничего сложного. Если бы не это пятно…

Принимая картину в работу, Саше и в голову не пришло спросить заказчицу, что замазано в углу картины. Она решила, что здесь слишком густо положен лак, а если его снять, краски проявятся сами собой. Она не могла и предполагать, что уничтожит лак вместе с красками. И теперь могла бы повторить всю картину… За исключением нижнего левого угла. Что было нарисовано там, об этом Саша даже догадываться не могла. Нарисовать что-нибудь в том же сельском роде? Например, куст, стог сена или просто траву? Но это значило играть в лотерею. Художник мог изобразить там что угодно.

В конце концов, там могла скрываться даже человеческая фигура, если на то пошло! Разве можно нарисовать ее наобум?

Сашу трясло, но она списывала это на мороз и на непривычное состояние похмелья. Но даже дома, после горячего чая, дрожь не прошла. Девушка боялась даже подойти к погубленной картине. Краем глаза она видела этот несчастный холст, который сейчас выглядел как простая грязная тряпка, натянутая на подрамник. Наконец Саша заставила себя повернуться к нему. Как ни горька была правда, нужно было смотреть ей в лицо.

Прежде всего девушка осмотрела весь холст с лупой, выискивая хотя бы малейшие следы въевшейся краски, пытаясь угадать, что могло скрываться в левом нижнем углу. Беда была еще в том, что пятно занимало примерно четвертую часть картины. Но Саше ничего не удалось разглядеть.

Она перевернула холст и осмотрела изнанку. Остатки пыли и паутины – больше ничего. Девушке хотелось плакать, но она заставляла себя держаться.

"Если бы хоть название узнать, – говорила она себе, продолжая исследовать холст, хотя и не надеялась что-нибудь найти. – Может быть, все это дело называется «Пейзаж перед грозой» или «Старая дача».

А может, просто «Лето». Хотя бы узнать, были в этом чертовом пятне человеческие фигуры или нет?!

Если нет, я бы еще рискнула. А что? Пустила бы по всему углу травку, кустики всякие… – Но девушка тут же одернула себя:

– Сейчас, кустики! Ведь заказчица сказала, что я должна вернуть картине первоначальный вид! Первоначальный! И она говорила это, обращая мое внимание на пятно… Значит, для нее это было важно. Значит, я не могу нарисовать там Бог знает что. Она же наверняка знает, как выглядела эта картина, что на ней изображено. Картина-то еще не старая. Наверняка есть люди, которые видели ее в неиспорченном виде, без лака. Может, даже она сама ее тогда видела! Если ей лет сорок, а картине двадцать два – то тогда этой даме было уже восемнадцать! О, черт… А если у нее есть снимки с этого полотна? А может, еще и сам художник жив.

Если дама так высоко ценит эту картину, то уж во всяком случае не за красоту! И уж она-то обязательно выяснит, что я нарисовала картину заново!"

Но хотя Саша и убивалась, одна здравая мысль ей все-таки в голову пришла. Она тщательно скопировала подпись художника, сохранившуюся в правом нижнем углу. "Если сохранились снимки или наброски, то я ведь тоже могу на них посмотреть!

Главное – выяснить, кто он такой, этот пейзажист!"

Настроение у нее от этой идеи не улучшилось, но сидеть сложа руки и ждать, когда с нее потребуют десять тысяч, Саша тоже не собиралась. Она отыскала записную книжку, раскрыла ее на букве "Ю" и набрала номер, по которому не звонила года три.

– Юлия Борисовна? – немного смущенно сказала девушка, услышав знакомый хрипловатый голос. – Это Саша, Саша Мордвинова.

В трубке раздалось протяжное изумленное восклицание, а потом женщина весело сказала:

– Ну, спасибо, что совсем не забыла! Ты в Москве, я слыхала? Чем занимаешься?

Саша чувствовала, что ее заливает горячая волна стыда. Юлия Борисовна, кандидат искусствоведческих наук, шесть лет назад совершенно бескорыстно, не взяв с Сашиных родителей ни копейки, подготовила девушку к экзаменам по всем устным и письменным дисциплинам. Саша познакомилась с ней еще в художественной школе, где Юлия Борисовна читала детям историю искусств. Но в последнее время Саша совсем о ней не вспоминала. Она знала, что женщина живет одна, в обществе серого кота Маси, что, кажется, живется ей трудно и уж, во всяком случае она будет рада звонку. Но как-то… Руки не доходили ей позвонить. Саша не могла выбрать повод, чтобы попросить о встрече. Ей стыдно было думать, что и вспомнила-то она об этой женщине только из корысти. Если кто и мог опознать художника по его подписи, то только она.

– Может, выкроишь время и заедешь в гости? – говорила тем временем женщина. – Рассказала бы, как живешь. Ты, наверное, изменилась? Я тебя хотя бы узнаю?

Саша поторопилась принять приглашение. Юлия Борисовна обрадовалась, сказав, что и сегодня, и завтра с утра до вечера будет дома.

– Может быть, сегодня? – попросила девушка.

У нее не хватило духу сказать, что она соскучилась.

Может, это и не было бы враньем, но звонила-то она не поэтому. Договорились на четыре часа. Сама купила цветы, конфеты и бутылку красного вина.

Она помнила, что Юлия Борисовна предпочитала грузинские красные вина всем остальным напиткам.

* * *

Серый кот с достоинством вышел из кухни и остановился, глядя на Сашу. Та ахнула и присела, чтобы его погладить:

– Жив! Надо же! Юлия Борисовна, сколько же ему лет?

– Ну, по человеческим меркам пятьдесят – еще не вечер, – засмеялась женщина.

Саша выругала себя – самой хозяйке было около пятидесяти, и вопрос про кота оказался довольно бестактным.

– Проходи, дай я на тебя посмотрю! – Хозяйка провела Сашу в столовую и усадила в скрипучее плетеное кресло. – Изменилась, изменилась… Когда же мы виделись? Года три назад? Ты более женственной стала… Пополнела, что ли? Нет, не знаю!

Саша смущенно улыбнулась:

– Просто вышла замуж.

– Неужели? – воскликнула женщина. – Представь, Санечка, что я тоже!

Хозяйка очень изменилась за три года. Она всегда была худощавой, немного растрепанной женщиной.

И то, что она не замужем, почему-то определялось с первого взгляда. Вид был какой-то незамужний – точнее сказать невозможно. Настоящего цвета ее коротких волос никто не знал – Юлия Борисовна красила их в радикальный черный цвет. Цвет остался прежним. Но сейчас Юлия Борисовна была тщательно причесанной, с умело наложенным макияжем, одета в серую шелковую блузку и узкие, стального цвета брюки. На ее запястьях позванивали серебряные, украшенные нефритами браслеты. И самое главное, впервые на Сашиной памяти, от Юлии Борисовны пахло духами. Причем какими-то очень резкими.

– Вот здорово, – пробормотала Саша. – Я вас поздравляю!

– Ну, в моем возрасте это уже считается чем-то даже неприличным, – усмехнулась Юлия Борисовна. – И тем не менее я вышла замуж. Моя мама никак не может опомниться. Ей-то уже за семьдесят, она и меня записала в бабушки.

Юлия Борисовна поставила в воду принесенные Сашей цветы, распечатала конфеты, подхватила бутылку и унесла ее на кухню. Там послышался тихий короткий разговор, после чего слабо хлопнула тугая пробка, и Юлия Борисовна вернулась уже с откупоренной бутылкой. Саша поняла, что в квартире, кроме них и кота; кто-то есть. Значит, на кухне сидит ее муж. Но Саша не решилась об этом спросить.

Она по старой привычке немного робела перед учительницей. Хотя теперь-то они могли держаться на равных – обе с высшим образованием, обе замужем… Но Саша все-таки смущалась. Больше всего ее стесняло то, что надо было как-то заговорить о деле. В сумке у нее лежал клочок бумаги, на который она перенесла подпись неизвестного художника. Когда же его подсунуть? Сидеть здесь до вечера она не могла себе позволить. Заказчица дала ей неделю, это хорошо. Но если Саша и за неделю не узнает, что нарисовать на месте темного пятна?

Тогда – катастрофа. Что будет, Саше даже подумать было страшно. Что перед этим все судебные исполнители на свете и даже алименты!

Видно, она глубоко ушла в свои невеселые мысли, и хозяйка заметила это:

– Санечка, что-то случилось? У тебя грустный вид… Родители здоровы?

– Да, спасибо, – встрепенулась девушка. – Я так, о работе вспомнила.

– А чем ты занимаешься?

Вместо ответа, Саша открыла сумку и протянула женщине клочок бумаги:

– Вот чем. Или, вернее, кем.

Она с замиранием сердца ждала, что скажет Юлия Борисовна. Та внимательно разглядела клочок бумаги и слегка пожала плечами:

– Охота же тебе возиться с такой чепухой.

С этими словами она вернула Саше бумажку. Девушка взволнованно переспросила:

– Так что вы об этом думаете?

– Ничего, – ответила та. – У меня о нем не очень высокое мнение. Впрочем, кому что нравится.

Саша с трудом скрывала торжество. Значит, она не ошиблась в своих расчетах, Юлия Борисовна знала, кому принадлежит подпись! А женщина тем временем продолжала:

– Вот уж не думала, что будет спрос на его картины? Он что, опять вошел в моду? Я слышала, что он уже не работает… Зачем он тебе нужен, Санечка? Ты что же – копируешь его?

Последние слова она произнесла с таким нескрываемым презрением, что Саша не выдержала:

– Разве он так плох?

– А что в нем хорошего? – Юлия Борисовна распечатала пачку сигарет и угостила гостью. Затянувшись пару раз, она небрежно закончила:

– Нет, не спорю, что лет пятнадцать назад он как-то был заметен. Но пардон, тогда многие изображали из себя гениев. И только на том основании, что их не выставляли. Корзухин – как раз из таких.

– Он жив? – цепко спросила Саша.

Юлия Борисовна еще больше удивилась, услышав ее вопрос:

– Господи, Санечка, да тебе ведь лучше знать!

Он еще не старый, наверное, жив… Я с ним знакома не была и картин его почти не видела. Ты же им занимаешься! Кстати, если не секрет, почему ты за него ухватилась?

Но Саша предпочла не отвечать. Она узнала главное – фамилию художника. Узнала также, что специалисты о нем слышали. И знала, к кому обратиться, чтобы найти его адрес. Она была знакома с хозяевами довольно популярного художественного салона. Уж они-то знали всех: и живых и мертвых. Возможно, фамилию по одной подписи и не сказали бы, но адрес этого Корзухина у них должен быть. Девушка только улыбнулась и развела руками:

– Я тоже не в восторге от его картин. Но думаю, они получше моих.

Это дало ей возможность перевести разговор на другую тему. Поговорили об академии, о том, как трудно в нынешних условиях завоевать популярность. Юлия Борисовна слушала очень сочувственно и наконец вздохнула:

– Беда, если молодому художнику никто не помогает. Санечка, а чем занимается твой супруг?

Саша рассказала и об этом. Она не скрыла ни того, что Федор бросил учебу, ни того, что в Архангельске у него остались жена и сын. Пожаловалась на то, что не хватает денег платить алименты. Она ожидала прежних, сочувственных слов, но Юлия Борисовна ее поразила. Она смотрела на Сашу сощурившись, и в ее глазах мелькало какое-то странное выражение. Как будто она изо всех сил себя сдерживала, а между тем хотела прервать ее и что-то сказать. Наконец, когда Саша замолкла, женщина сухо произнесла:

– Да, практичный молодой человек.

Саша не поняла и переспросила.

– Что же тут непонятного, – отчеканила та. – Обеспечил себя жильем, московской пропиской.

Ну, Бог с ним, таких деятелей полно. Но ты, Саша, как ты решилась на такое? Ты говоришь, что счастлива, а о той женщине, которую он бросил, не думаешь? – Она помолчала, раздавила в пепельнице окурок и жестко докончила:

– Я бы на твоем месте не могла спать спокойно.

Девушка оторопела. Уж чего-чего, а такой нотации от Юлии Борисовны она не ожидала. Если бы перед ней сидела не бывшая учительница, она бы нашлась с ответом. Но перед этой женщиной она робела. В конце концов Саша сделала вид, что не расслышала последних слов, и принялась усиленно гладить кота, который давно уже к ней ласкался. Они допили вино почти в полном молчании.

С кухни время от времени доносились какие-то звуки – стук посуды, свисток вскипевшего чайника…

Это тоже начинало раздражать Сашу. «Чем читать мораль, лучше бы представила меня мужу, – зло подумала она. – Неужели она его стыдится? Нет, училка остается училкой. Никакого такта, никакого понимания!» Девушка в последний раз погладила кота и встала:

– Жалко, но мне уже пора. Спасибо за приглашение, у вас, как всегда, было хорошо.

Юлия Борисовна тоже встала, настойчиво пытаясь поймать взгляд гостьи:

– Ты что, Саша, обиделась?

«Ну, уж этого я тебе не покажу!» – поклялась про себя девушка. И посмотрела в лицо хозяйки с самой ясной, солнечной улыбкой:

– На что, Юлия Борисовна? Просто мне пора, Корзухин не ждет! – И она значительно помахала бумажкой с подписью, прежде чем спрятать ее в сумку. – Передайте от меня привет супругу. Его, кажется, сегодня нет дома?

И надо было видеть, как поджала губы хозяйка.

Она проводила Сашу до двери и натянуто улыбнулась, пожелав всего доброго… И только в лифте девушка позволила себе расслабиться. Она почувствовала, что на глаза набегают слезы, но не стала их сдерживать. Почему все думают, что Федор женился на ней из-за прописки?! Она выбежала из подъезда и с наслаждением вдохнула морозный воздух.

Ей стало легче, и она приказала себе забыть об этом неудачном визите. Впрочем, в чем-то он был очень даже удачным!

Саша взглянула на часы. Почти половина шестого. Это было самое лучшее время, чтобы застать в художественном салоне кого-то из владельцев.

К вечеру они обычно приезжали туда. Это были муж и жена – Ирина и Павел Житные. Саша познакомилась с ними в Питере, куда они приезжали покупать картины на одном из аукционов. Их свел преподаватель из академии. Картины самой Саши хозяев салона не заинтересовали. Но они были молодой супружеской парой, очень разговорчивые, очень общительные. И Саша несколько раз встречалась с ними, после того как вернулась в Москву.

Картины Саши их по-прежнему не интересовали…

Но это не мешало хорошим отношениям. Саша не заискивала перед ними, чтобы они купили у нее что-нибудь, и наверное, эта ее независимость нравилась.

В салоне-магазине оказалась одна Ирина. Павла, как сказала она, вообще нет в Москве – поехал во Псков, «за добычей».

– Ты по делу или просто так? – спросила Ирина, зорко оглядывая посетительницу. Убедившись, что у Саши нет при себе никакой картины, она кивнула:

– Кофе будешь? Я как раз собираюсь выпить чашечку. Весь день мотаюсь, как собака, и хоть бы похудела…

Пройдя в свой крохотный кабинетик на задворках магазина, Ирина вздохнула и опустилась в старое, обтянутое порыжевшей кожей кресло. Мебель предательски заскрипела под ее весом. Ирина толстела день ото дня и ничего не могла с этим поделать. Ее разносило, несмотря на все диеты, которых она придерживалась. Но даже при чудовищных габаритах, которых она достигла этой осенью, лицо у этой белокурой женщины оставалось милым, обаятельным и казалось не оплывшим. Саша расставляла чашки, кипятила чайник и насыпала кофе. Хозяйке лень было сделать лишнее движение. Все, на что оказалась способна Ирина, – это распечатать пачку печенья для диабетиков. Саша откусила кусочек, ощутила на языке пресный вкус мюсли и положила печенье обратно на тарелку.

Ирина снова вздохнула:

– Не нравится? Мне тоже. Ем всякую дрянь.

А толку никакого. За последний месяц, представь, я прибавила… – И тут же она осеклась:

– Ты что, торопишься куда-то?

А Саша и в самом деле сидела как на иголках.

Она изо всех сил старалась это скрыть, но, как видно, ничего не получилось.

– Да нет, не тороплюсь. – Саша, наконец, решилась. – Ира, у меня к тебе вопрос. Ты когда-нибудь занималась картинами Корзухина?

Ирина слегка нахмурилась:

– Дай Бог памяти… Я такого и не знаю. А что, новый гений объявился? Так он еще не скоро начнет продаваться. – Она спокойно дожевала свое безвкусное печенье и пояснила:

– Даже если он закончил на пятерки нашу академию – это все равно ему славы не прибавит. А кто он вообще, такой?

– Если он и заканчивал академию, то очень давно, – разочарованно ответила Саша. – Ему уж, наверное, за сорок. Был довольно популярен в начале восьмидесятых. Неужели не знаешь?

Вместо ответа, Ирина взяла телефонную трубку и сделала Саше знак подождать. Девушка знала – Ирина терпеть не может, если ее упрекают в неосведомленности. Она интересовалась каждым мало-мальски заметным именем в художественной среде. Но то, что она не знала Корзухина, говорило уже о многом. Саша от волнения покусывала губы: «Значит, его картина никак не может стоить десять тысяч баксов! Заказчица меня обманула! Но что мне делать? Осмеять ее?! Но я ведь подписала, что обязуюсь вернуть ей деньги в случае порчи картины… Значит, я признала, что для меня картина таких денег стоит. Дура я, дура! Беспросветная идиотка! Надо было сразу позвонить Ирине, о чем я только тогда думала!»

Ирина тем временем окончила короткий телефонный разговор. Она удовлетворенно положила трубку, и девушка насторожилась:

– Ты что-то выяснила?

– Кое-что, – кивнула та. – Картины этого Корзухина есть у одной моей знакомой, Альбины. Если хочешь – отправляйся туда, она тебе их покажет.

Кстати, стоят они смешные деньги. Она отдает штуку за пятьдесят – шестьдесят долларов. Сама понимаешь – Альбина с такой цены ничего себе уже не берет. Ей просто жаль его несчастную жену. – Ирина сделала короткую паузу и закончила:

– Ты сделаешь доброе дело, если что-то купишь. Потому что ни одной картины еще не продано, а жена этого Корзухина чуть ли не с голоду помирает. У нее всего-то парочка натюрмортов да какой-то пейзажик двадцать на пятнадцать сантиметров… Ну, так дать тебе адрес и телефон?

У Саши перехватило дыхание.

– Чей?

– Альбины, чей же? Да что с тобой сегодня? – Ирина изумленно глядела на девушку. – Тебе плохо? Глотни водички!

Но Саша отказалась и от воды, и от лекарств, которые в изобилии оказались у хозяйки салона. Она записала адрес галереи, где нашлись картины Корзухина, и как бы между прочим спросила:

– Он что же, умер?

– Я поняла, что да, – кивнула Ирина. – Иначе, наверное, сам бы продавал свои картинки.

А может, просто спился или попал в дурдом. Но ты меня удивила, честное слово! Назвать московского художника, о котором я и понятия не имею… Долго же ты его искала! Скажи на милость, Корзухин какой-то…

Саша поблагодарила ее и, выйдя на улицу, поймала такси. Ей нужно было торопиться. Первый день, отпущенный ей по условиям договора, близился к концу, а она все еще была далека от своей цели.

Ее грела только одна надежда – может, тот пейзаж, который висит в галерее, окажется копией того, который она уничтожила? Ведь часто бывает, что художник выполняет несколько картин на одну тему.

А если нет… Тогда, решила Саша, она найдет жену Корзухина, а через нее попытается что-то узнать о нем самом. И если только он жив – Саша поклялась дать ему даже не шестьдесят, а сто, двести долларов! Только бы он повторил свое произведение – заново, для нее!

Крохотный магазинчик в переулках возле Старого Арбата был заметен издалека. Его единственная, маленькая витрина была щедро иллюминирована. А в ней на черном бархатном постаменте красовалась освещенная фиолетовыми лампами статуя Венеры Милосской. Это должно было информировать публику, что здесь продаются предметы искусства. Саша неодобрительно оглядела статую, потянула на себя тяжелую дверь. Забрякал колокольчик, потянуло теплом, и девушка оказалась в небольшой квадратной комнатке, где не было ни прилавков, ни кассы, ни продавцов. Единственным предметом мебели была длинная кушетка, обтянутая фиолетовым потертым бархатом. На кушетке сидела женщина, почти такая же полная, как Ирина. Это было настолько курьезно, что Саша не удержалась от улыбки.

Женщина читала какой-то журнал и едва подняла глаза, чтобы оглядеть посетительницу. Саша догадалась, что это и была хозяйка салона. Но в отличие от молодой, хорошенькой и белокурой Иры Альбина была вовсе не молода, не хороша собой, а голову ее венчало старомодное пегое украшение в виде пучка. Саша прошлась вдоль стен, где были тесно развешаны картины. Мимоходом она отметила, что здесь по большей части висит страшное барахло. У Ирины выбор был куда лучше. Наконец хозяйка обратила внимание на Сашу и отложила свой журнал:

– Вам помочь? Чем вы интересуетесь?

– Корзухиным, – ответила Саша. – У вас должны быть три картины, кажется?

– Есть, есть, – кивнула та, сразу переходя на более доверительный тон:

– Это не насчет вас звонила Ира? Я так и подумала! За весь день ни одна живая душа не зашла, можете себе представить?

А ваш Корзухин там, в уголочке.

И она показала куда-то вниз. Чтобы разглядеть эти картины, Саше пришлось согнуться пополам. Прежде всего она рассмотрела пейзаж. И убедилась, что ничего общего между ним и погубленной картиной нет. Сдерживая разочарование, она осмотрела и натюрморты. Нет, этот художник ей не нравился и уже не имел шансов понравиться никогда! И Саша с раздражением думала, что здесь, в этом пошлом магазинчике, среди ширпотреба, ему самое место!

Альбина тем временем вяло расхваливала товар:

– Он ведь уже не работает, так что других поступлений не будет. Если вы интересуетесь восьмидесятыми годами – лучше Корзухина даже искать нечего.

– Ну, так уж и нечего? – выпрямилась Саша. – А сколько стоят эти картины?

– Ну… – Альбина быстро покусала незажженную сигарету и решительно заявила:

– Все три отдам за двести долларов! И только потому, что жена его страшно нуждается.

– А он сам? – поинтересовалась Саша.

– Он? – Альбина чиркнула зажигалкой, затянулась и поморщилась:

– Он уже полгода в бегах. То ли в бегах, то ли с ним что-то случилось… У жены нет сил его искать.

– То есть он жив? – обрадовалась Саша.

– Может, и жив, – кивнула та. – Ну, что, берете?

– Н-не знаю… – Девушка изобразила колебание, снова и снова разглядывая картины. – Я бы еще посмотрела другие его работы. У жены они есть?

Можно узнать ее координаты?

Как она и ожидала, Альбина не обрадовалась этой просьбе. Может, она и не брала себе ничего с корзухинских картин, но продать их ей все-таки хотелось.

Однако Альбина достала записную книжку и продиктовала Саше телефон, причем добавила:

– Она чуточку не в себе, так что вы поосторожнее. Она, знаете, ревновала его к каждому столбу.

Еще решит, чего доброго, что вы его любовница, у которой он прячется. – Женщина коротко хохотнула. – Так что вы скажите Кате, что это я вас послала. Запомнили? Ее зовут Катя.

Саша позвонила жене художника из уличного автомата. Номер не отвечал. Она звонила по этому номеру весь вечер, уже вернувшись домой, вплоть до глубокой ночи. Федор даже забеспокоился. Он спрашивал, кого это ищет Саша, что это за дрянь стоит на мольберте, почему на полу черные пятна и воняет растворителем? Саша не отвечала. Она сказала только, что нашла работу и просит ей не мешать. А потом, воспользовавшись тем, что муж вышел в ванную, достала из коробки деньги и пересчитала их. Задумалась, отложила в сторонку стодолларовую купюру, добавила к ней несколько сторублевок. Первую зеленую сотню она разменяла сегодня днем, перед визитом к Юлии Борисовне. Остальные деньги девушка спрятала обратно в коробку. После чего опять набрала номер, который уже выучила наизусть. И неожиданно ей ответили.

– Алло, извините, что так поздно, но я от Альбины, – преувеличенно вежливо заговорила Саша, услышав женский голос. – Мне нужна Екатерина Корзухина.

И женщина, как-то сдавленно ахнув, спросила:

– Неужели вы ничего не знаете?!

– Что-то случилось? – Саша крепче прижала трубку к уху. – С ней что-то…

И женщина сбивчиво начала рассказывать, что «Катенька» и «Артемушка» были убиты две недели назад, а квартира подожжена, но, слава Богу, ей не дали сгореть полностью и даже вот опять подключили телефон.

– Вы понимаете, почему подожгли квартиру? – взахлеб объясняла она. – Хотели инсценировать просто пожар, а они сгорели. Отравили их, несчастных моих, уложили в постели, на кухне открыли газ и зажгли на столе свечку. Если бы в кухне накопился газ, все бы рвануло от свечки! Может, весь подъезд бы сгорел! Однако газ был отключен, за него почти год не платили, Катенька нигде не работала, все время болела. А свечка в конце концов опрокинулась, ну и загорелась скатерть…

Далее женщина подробно описала последствия пожара.

– Все картинки, все бумажки, какие были, вся постель – все пропало, все испорчено… Бумаг-то у них было много, да еще эти краски проклятые. А что не сгорело – в руках рассыпается. Я вот тут вожусь весь день, уже столько мусора вытащила. Да, все хорошие вещи в мусор превратились, а хорошего у них и так-то было не много… А монтер только к вечеру пришел, подключил телефон. – Она вздохнула и совсем уже другим, сдавленным голосом произнесла:

– Катя с Артемом уже десять дней как похоронены. А мне все кажется, что они здесь. Вроде должны быть здесь…

И тут женщина, до этого говорившая как-то неестественно быстро, неожиданно всхлипнула. Саша слушала ее и все яснее понимала – отчего бы ни умерли Корзухины, но их нужно оставить в покое.

Как и эту женщину, которая то ли смеется, то ли плачет и явно слегка помешалась от горя. Кто она такая? Чья-то родственница? Мать? Но чья? И кто этот Артем, про которого она все время говорит?

Саша с ужасом поняла, что ни у кого не узнала даже имени художника. Только его фамилию…

А ведь Альбина должна была знать это имя! Впрочем, она могла бы знать и о том, что хозяйка картин погибла… И все-таки она этого не знала.

– А вы кто? – уже сквозь обильные слезы спросила ее женщина. Было слышно, как она сдерживает частые всхлипы. – Катина подружка? Я не расслышала…

– Я… Да, – неожиданно для себя самой солгала Саша. – А кто это погиб с Катей? Ее муж?

– Да что вы, сын! – воскликнула женщина. – Сын, мальчик, хорошенький такой, ему всего восемнадцать было, а в армию не взяли, потому что болел, остеохондроз у него был и малокровие. Но вы же его сами видели, наверное?

Саше стало дурно от собственного вранья. Она хотела остановиться, сказать, что просит прощения, что все это не правда, положить трубку… Но она не могла этого сделать. Не могла до тех самых пор, пока у нее не будет на руках денег, чтобы расплатиться с клиенткой. Или.., готовой картины.

– Так я не поняла, кто вы? – уже тревожно допытывалась женщина. – Как это вы сказали?

Муж с ней погиб? А вы что, не знаете, что Иван полгода как из дома ушел? Почему вы о нем спросили?

Саша молчала. Она не знала, как ответить, чтобы успокоить эту женщину. И проклинала свою глупость. Она уже и в самом деле хотела сознаться в обмане и попросить прощения, как вдруг женщина тихо, но очень отчетливо проговорила:

– А, вот это кто. Как же я, дура старая, не догадалась. Катя же мне про вас говорила. – Она чеканила все слова совсем без интонаций, будто отбивала телеграмму. – И у вас еще наглости хватает звонить.

Тварь. Тварь.

И бросила трубку.

Глава 3

Из-за своей новой работы Федор вставал рано.

Обычно уже в шесть часов утра звонил будильник.

Потом Саша сквозь дрему слышала, как шумит вода в ванной, шкварчит яичница на сковородке, свистит чайник. Федор всегда забывал снять свисток с носи-ка чайника. Так что сразу за свистком раздавалось громкое короткое ругательство, и наступала тишина – это Федор срывал свисток и обжигался сильной струей пара, которую уже ничто не сдерживало.

Тут обычно просыпалась и Саша. Она лежала с закрытыми глазами, ожидая, когда муж уйдет. И только потом засыпала снова.

Но в это утро все было по-другому. Девушка проснулась оттого, что Федор легонько потряс ее за плечо:

– Саня, откуда эти деньги?

Спросонья она не поняла, что случилось. Потом увидела, что муж держит в руке стодолларовую бумажку. Саша вздохнула:

– А, это твои алименты.

– Мои алименты?! – Он не верил своим глазам, снова и снова разглядывал деньги. – Ты что, заняла у кого-то?

– Зачем? Я их заработала. – И Саша поглубже залезла под одеяло. Она надеялась, что расспросы на этом закончены, но Федор, видно, думал иначе. Он сдернул с нее одеяло и, тряхнув девушку за плечи, заставил ее сесть.

– Ну, ты что?! – возмутилась Саша. – Мне же холодно!

– Где ты их взяла? – Федор чуть ли не тыкал ей в глаза бумажкой. – Откуда? Я, по-твоему, альфонс?! Значит, ты заняла для меня деньги, чтобы заплатить алименты? Не могла ты их заработать!

Ты же ничего делать не умеешь!

Такого оскорбления он ей еще не наносил. Саша сразу ощетинилась, всю сонливость как рукой сняло. Она вспылила:

– А, ну конечно, я же бездарность, я никто, а ты потомственный скульптор! И все же я их заработала! Вон, полюбуйся! – И она указала на мольберт, где стояла изуродованная картина:

– Мне заплатили за реставрацию! И мне заплатили куда больше, чем сто долларов, если хочешь знать!

Федор молча смотрел на нее. Она видела, что он ей не верит, и не могла понять почему. Взгляд у него был какой-то странный. В нем было все: растерянность, злоба и даже… Саше показалось, что муж чего-то испугался.

– Ну что ты ко мне прицепился? – уже спокойнее сказала она, выбираясь из постели и накидывая на плечи халат. – Я не могу принять заказ на реставрацию? Ведь я же это делала, и ты не удивлялся.

В чем дело-то?

– В чем? – почти так же спокойно спросил муж.

Но это было какое-то жуткое, ненатуральное спокойствие.

– А дело в том, что ты мне отомстила.

То, что Саша услышала вслед за этим, было так дико, что она никак не могла завязать пояс своего халата. Руки у нее тряслись, но она с бессмысленным упорством теребила узел, который все время распадался. Федор тем временем объяснял, что он все понял. Что Саша решила отомстить ему за то, что он не ночевал дома. Что она той ночью встретилась с одним из своих московских дружков, поразвлекалась с ним да еще и деньги за это взяла. И что Саша может не тыкать его, Федора, носом в эту линялую тряпку, которую она для отвода глаз поставила на мольберт. Там нечего реставрировать, этот холст осталось только выкрасить и выбросить! Последних слов Саша не выдержала. Она истерически засмеялась – резко, гортанно – и сама испугалась этого странного смеха. Зажала рот ладонью и бросилась в ванную. Запершись в ванной, она наконец разрыдалась.

Ей было уже все равно – возьмет муж эти деньги или бросит ей в лицо. Уплатит он алименты или ее родители останутся без телевизора и холодильника. Восстановит она картину или нет… И все, что будет потом, ее тоже не волновало, или, по крайней мере, Саша так думала сейчас. «Жизнь отравлена! – Она всхлипывала, пыталась остановиться, но у нее ничего не получалось. Саша умылась ледяной водой, на миг умолкла, но тут же зарыдала с новой силой. – Все отравлено, и так быстро! И так ужасно! Значит, я урод, я не могу приспособиться к семейной жизни, мне всегда это говорила мама… Я думала, это не правда, я думала, что стоит встретить человека, которого я полюблю… И я все выдержу, у нас все будет хорошо, долгие годы, а не пару месяцев, всегда! И ничего, ничего не получилось! Я его.., ненавижу! Не надо было жениться, это не для таких уродов, как я и он…»

Федор уже несколько минут стучал в дверь ванной, но Саша ему не открывала. Она уже не плакала. Сидела на холодном бортике ванной, пустив в раковину сильную струю воды, и рассматривала свои потрепанные, испачканные краской тапочки.

Она решила сидеть так, пока муж не уйдет. Но Федор стучал все сильнее:

– Пусти! Открой, что ты там делаешь?

– Ничего! – мрачно ответила Саша.

– Пусти меня! – Федор опять заколотил в дверь. – Я еще не побрился!

– Подумаешь, – бросила девушка. – Сторожу бриться не обязательно.

Федор стукнул в дверь еще раз, выругался, и минут через десять Саша услышала, как за ним захлопнулась входная дверь. Она посидела в ванной еще немного, опасаясь, что это только уловка и муж может вернуться. Ей вспомнились его рассказы о том, как отец ревновал мать и в такие минуты избивал ее всем, что под руку попадет, – от сапога до сковородки с жареной картошкой. Мать Федора, однако, спуску мужу не давала, так что затяжные драки были обычным явлением в их семье. "Так Федор и меня может избить, – подумала Саша, прислушиваясь к наступившей тишине. – А если еще и напьется…

Нет, как это ни глупо звучит, а надо было слушать маму. Неужели она в нем это с самого начала разглядела? Правду говорят, любовь слепа. Приревновал к пустому месту, дурак! А я-то, идиотка, думала, что он мне спасибо скажет за эти деньги!"

Однако, выйдя из ванной, Саша обнаружила, что деньги Федор унес. Это разозлило ее еще больше:

«Значит, покричал он для проформы, чтобы не благодарить! Конечно, у него бы язык отсох сказать мне спасибо! Он не альфонс, извольте видеть! Если бы он еще алименты из этих денег заплатил, а то возьмет и пропьет!»

Она взглянула на часы. Ей давно уже не приходилось вставать в такую рань. Глаза резало – не то с недосыпа, не то от слез. Девушка прямо в халате улеглась на постель, укрылась до подбородка и закрыла глаза. Она уснула незаметно для себя и проснулась, когда в комнате было совсем светло.

Саша встала, выпила чаю, постояла немного перед проклятой картиной и еще раз убедилась, что она уничтожена бесповоротно… Непосвященный человек и впрямь мог принять этот холст за простую грязную тряпку. Девушка рассмотрела сделанные с картины снимки и положила их в сумку. Подумав немного, положила туда же оставшиеся деньги. У нее осталось всего шесть дней до визита заказчицы.

Конечно, можно плакать, убиваться, можно было на все наплевать и ждать приговора… Но Саше было легче чем-то заниматься. Особенно сейчас. Невыносимо оставаться в этой квартире. Они с Федором никогда не были здесь счастливы. Даже в то время, когда денег еще хватало, родители примирились с зятем, а Саша надеялась, что сумеет зарабатывать на жизнь своим искусством. "А где мы были счастливы? – спросила себя девушка, взглянув на уличный градусник и одеваясь потеплее. – У моих родителей?

Ну, уж только не там. В Питере, на Фонтанке?" Да, те времена вспоминались ей как что-то светлое, милое, беззаботное. Но девушка сама себе признавалась, что та жизнь была в чем-то игрушечной. Они играли в мужа и жену, играли в то, что ведут хозяйство, играли, что собираются пожениться… «Пока не доигрались!» Саша почувствовала, что на глаза опять наворачиваются слезы, и запретила себе даже вспоминать о прошлом.

Она достала записную книжку и открыла ее на странице, куда записала телефон магазина Альбины.

Она помнила, что на двери магазинчика было обозначено, что он открывается в десять утра. Судя по всему, хозяйка уже должна быть там. И Саша не ошиблась в своих расчетах. Альбина не только оказалась на месте – она сразу вспомнила вчерашнюю посетительницу и с живым интересом воскликнула:

– Ну как, встречались с Катериной? Как она там, еще не совсем с ума сошла?

Саша предвидела эти расспросы. Она честно передала содержание своего вчерашнего телефонного разговора. Альбина выслушала ее, не прервав. Даже когда Саша замолчала, Альбина продолжала молчать. Наконец она медленно произнесла:

– Ну, насчет того, что их отравили, я сомневаюсь. Кому они нужны? А вот оставить свечку и угореть от дыма они вполне могли… Катя сама могла бросить на пол сигарету, а там уж… Свечка или окурок, какая разница! Бедный мальчик! А я ничего и не знала… – Она помолчала еще, как бы обдумывая услышанное, и затем неожиданно предложила:

– Знаете что? Давайте съездим туда! Вы же интересовались Корзухиным!

– Зачем? – удивилась Саша. – Там все сгорело, и нас туда вообще вряд ли пустят.

– Вы что, сумасшедшей тетки испугались? Чепуха! У них вся семейка по женской линии с придурью! – подбодрила ее Альбина. – Это Катина тетка, да и то, кажется, не родная. Жила в том же квартале и отравляла бедной женщине жизнь, ходила в гости, советы давала. Черт, неужели она теперь стала наследницей?

Последняя догадка, неизвестно почему, окончательно завела Альбину. Она сказала, что выезжает максимум через час и если Саша хочет взглянуть, как жил ее любимый Корзухин, – это последняя возможность. И Саша скрепя сердце согласилась подъехать к магазинчику Альбины к назначенному часу, чтобы оттуда отправиться на квартиру Корзухина.

Ровно без пяти минут одиннадцать она открыла дверь магазинчика. Альбина была готова выходу.

Сегодня на ней был тяжелый синий балахон, плечи украшала пестрая вязаная шаль, а голову – все тот же уродливый пегий пучок. Увидев Сашу, она взмахнула огромной лакированной сумкой:

– Не проходите, ждите на улице, я сейчас запру!

Альбина вышла на улицу без пальто, что очень удивило Сашу – мороз стоял крепкий. Но оказалось, что у нее неподалеку припаркована машина.

Это был иссиня-черный «крайслер», новенький, но очень грязный. Альбина уселась за руль, Саша рядом, и занялась прогреванием мотора. Все это время она молчала, поджав губы и явно о чем-то задумавшись. Саше тоже не хотелось разговаривать. Она чувствовала себя очень неуютно. С одной стороны, Саша знала – сейчас ей предоставится возможность узнать еще что-то о Корзухине и его картинах. И эта возможность может оказаться последней. С другой стороны, ей вовсе не хотелось ехать туда, где совсем недавно случилась трагедия. «Я буду вынюхивать, высматривать, расспрашивать ту полоумную тетку… – подумала Саша. – А зачем? Картины, как та сказала, уничтожены. А тетка, чего доброго, узнает мой голос и опять примется меня проклинать. Интересно, за кого она меня приняла?»

Машина тронулась с места, и Альбина тут же заговорила:

– А скажите, Саша, почему вы так интересуетесь этим художником? Вы, между прочим, первая из его поклонниц, с которой я встретилась.

– Неужели он так плох? – уклонилась от прямого ответа Саша.

– Да вовсе не плох, – согласилась Альбина. – Но я бы не сказала, что и хорош. Лет через сто он будет представлять какой-то исторический интерес.

Старые картины все равно покупают, даже если они паршивые, вы это сами знаете. Но сейчас… Все его забыли. Он жил Бог знает на какие средства, потихоньку спивался, конечно… Измучил жену, довел до болезни сына. Они были счастливы, когда он от них сбежал. Где вы раньше были, поклонница? – И она рассмеялась своим отрывистым, резким хохотком.

Успокоившись, Альбина добавила:

– А в общем он был неплохим художником. Только каким-то надломленным. Работал через пень-колоду, особо себя не утруждал. Когда-то подавал большие надежды…

Но нет хуже несостоявшихся гениев! Все они, как правило, спиваются или еще хуже.

– А как он пропал? – Саша жадно ловила каждое ее слово. – Почему ушел из дома?

– Ну, это было уже не в первый раз, – пояснила Альбина. – С ним такое и раньше случалось. Исчезнет на месяц, на два. Потом является без гроша, ободранный, говорит, что ездил в Крым или в Среднюю Азию. Никаких картин не привозил, а говорил, что работал. Подработает на какой-нибудь халтуре и запьет. Проспится – и опять нормальный человек.

Катя, несчастная женщина, его любила. – Эти слова Альбина произнесла серьезно, без своей обычной насмешливой интонации. – Она только и мечтала, чтобы он бросил живопись, нашел нормальную работу. Она даже была согласна, чтобы он при этом пил, представляете?!

– А он? – спросила Саша.

– А он был не согласен, – кратко ответила Альбина и снова надолго замолчала.

Дорога не заняла много времени. Они проехали по Садовому кольцу, свернули на длинную улицу, застроенную серыми сталинскими домами, и Альбина припарковалась у какого-то супермаркета.

– Вылезайте, нам сюда. – Она кивнула на дом, где располагался магазин. – И гляньте-ка на шестой этаж – там нигде окна не обгорели?

Саша вылезла на тротуар и задрала голову, обозревая верхние этажи дома. На стенах не было заметно следов копоти. Но три окна на углу были приоткрыты, и это в такой-то мороз!

– Думаю, вон та квартира? – указала она Альбине, которая как раз заперла машину.

– Да. – Та тоже подняла голову и взглянула на окна. – Что эта старая дура наврала? Сильного огня не было!

Они вошли в дом, и старый, затхло пахнущий лифт поднял их на шестой этаж. Здесь Саша тоже легко определила, где именно жил художник. На площадке было три двери. Две – железные, аккуратно обитые дерматином, чистенькие. И третья – деревянная, выкрашенная малиновой краской, с выщербленным косяком.

– Значит, дверь ломали. – Альбина провела пальцем по косяку, из которого торчали свежие щепки. – Что же она, старая, так и живет с открытой дверью?

Значит, воровать нечего?

Альбина нажала кнопку звонка, но звука не последовало. Тогда женщина постучала. В конце концов из-за двери им ответил встревоженный женский голос. Саша узнала его – он принадлежал той самой женщине, с которой она говорила накануне вечером.

– Кто это? – тревожно спрашивала женщина. – Я никого не вызывала!

– Я Катина подруга, – громко крикнула Альбина. – Откройте, я все объясню.

– Не знаю никакой подруги, – испуганно отозвался голос.

– Она мне в магазин отнесла картины мужа!

Деньги хотите получить?

При слове «деньги» в замке повернулся ключ.

И через минуту Альбина и Саша уже стояли посреди разоренной комнаты и оглядывались по сторонам. Катина тетка прежде всего узнала их имена, а потом представилась сама:

– Нина, а если хотите по отчеству, то Нина Дмитриевна. Катя мне что-то говорила про картины, но я точно всего не помню. Так вы их продали?

– Да, – ответила Альбина, и Саша удивленно на нее посмотрела. Она не поверила, что Альбине за один вечер удалось сбыть с рук залежалый товар. Почему тогда она так ответила? Ведь ей придется отдать деньги!

– Продала и принесла деньги, – солидно пояснила Альбина. – Кому их теперь отдать? Вам?

Тетка протянула было руку, но тут же нерешительно ее опустила:

– А я не знаю. Может, и не мне.

– Как – не вам? – все тем же солидным, начальственным тоном переспросила Альбина. – Вы же наследница?

– Не знаю. – Тетка совсем растерялась. – Я наследница с Катиной стороны. А мне сказали, что, может, сам Иван вернется, тогда он и получит…

А если у него есть родственники…

– Так Иван же пропал!

– Ну и что? Все равно неизвестно, умер или жив!

Свидетельства о смерти у меня нег, значит, по закону он жив! Так, может, вдруг теперь вернется? – И Нина Дмитриевна быстро вытерла глаза костяшкой согнутого пальца. – Бессовестный! Ни на похороны не явился, никуда… Будто это его не касается.

– Ну, если вы его еще ждете, тогда конечно, – пожала плечами Альбина. – Я бы на вашем месте от денег не отказывалась. Или вы хотите, чтобы они Ивана дожидались?

Тетка наконец решилась. Она взяла деньги и, отвернувшись к окну, пересчитала их. Саша успела заметить только, что это были сторублевые купюры и было их совсем немного. Куда меньше, чем их эквивалент – двести долларов, который Альбина просила за три картины Корзухина. Но Саша опять промолчала. Она вообще старалась говорить поменьше, чтобы тетка не узнала ее по голосу. До сих пор этого не произошло, но Саша решила не искушать судьбу. Нина Дмитриевна вовсе не показалась ей сумасшедшей или даже просто глупой. Назвать ее старухой тоже язык не поворачивался, хотя женщине было явно за шестьдесят. Наверное, еще лет десять назад она была привлекательной. Сейчас же это была седая, опрятная, чуть полноватая женщина, очень уютная, с удивительно голубыми глазами.

Нина Дмитриевна тем временем сосчитала деньги и спрятала их в карман теплой вязаной кофты.

Она даже не спросила, сколько именно картин продала Альбина. То ли ей было все равно, то ли она эти деньги считала незаслуженным подарком судьбы. Альбина же продолжала командовать:

– Вот что, Нина Дмитриевна, вы мне покажите, что еще от Ивана осталось. Я, может быть, возьму на реализацию. Им, – она вздохнула, – уже все равно эти картины не нужны… Даже как память об отце. А вам деньги не помешают. Ну, хотя бы квартиру отремонтировать.

– Да ничего почти не осталось. – Тетка развела руками. – Все, что не сгорело, пожарные залили какой-то липкой пеной. Вон там, в комнате, идемте…

Она провела их в комнату рядом с кухней. Здесь не было видно следов огня. Саша только удивлялась – что же именно сгорело и где? Тетка будто услышала ее мысли:

– Кухня обгорела. Слава Богу; в комнаты огонь не дошел. А картины – вот они.

Альбина первая приблизилась к холстам, грудой наваленным в углу. Она наклонилась, попробовала поднять верхний холст и тут же брезгливо отдернула пальцы:

– Что это за гадость?

– Я же говорила, та самая пенка пожарная, – пояснила тетка. – Они все облили, чтобы возгорания опять не произошло.

– Так картины же не горели!

– Ну и что? Туда могли искры попасть, а потом опять загорелось бы. – Нина Дмитриевна вздохнула, – Вообще, когда я сюда вчера пришла убираться, мне показалось, что сгорело все. Конечно, сейчас я вижу, не все. Только кухня. Но вы сами посмотрите – этой пеной все вещи испортили. Ну, не отнесешь же в химчистку диван или картины…

Женщина обращалась главным образом к Саше.

Альбина ее не слушала. Преодолев брезгливость, она, не обращая на них внимания, копалась в залежах холстов и бумаги. Саша не выдержала и тоже подошла к картинам.

Постепенно им удалось разлепить картины и эскизы. Их оказалось довольно-таки много. Куда больше, чем ожидала найти Саша. Состояние картин было ужасным. Пена подействовала на них как растворитель. Альбина молчала и хмурилась. Саша старалась изо всех сил сдерживать эмоции. Она не хотела показывать, какое значение эти картины имеют для нее. Наконец все было разобрано, и она смогла рассмотреть каждую картину в отдельности. Прежде всего она убедилась в том, что гуашь действительно была одним из любимых материалов Корзухина. Пользовался он ею умело и довольно необычно. В том числе писал ею на холсте. О долговечности своих картин художник явно не заботился. Его больше волновал мгновенный эффект, оригинальное впечатление. Жанры он выбирал тоже самые разные. Каких только тем не было! Городские и сельские пейзажи. Натюрморты. Портреты.

Не было только того, что искала Саша. Ни один из пейзажей не был даже отдаленно похож на тот, который был ей нужен. Она вздохнула и отошла в сторонку. Альбина бросила на нее быстрый взгляд:

– Что, ничего по душе не пришлось?

– Я еще подумаю, – уклончиво ответила Саша.

– Ну, думайте, думайте, – пожала плечами Альбина. – А я себе кое-что отберу. Хотя бы это, это и вот еще парочку натюрмортов.

Она отложила в сторону картины, наименее поврежденные пеной. Нина Дмитриевна только вздыхала:

– Боже мой, если бы вы раньше их купили! Катя так мучилась без денег… Вы же знаете, она почти не работала.

– Знаю, – грубо ответила Альбина. – Только мне-то не надо нотаций читать! У нее вообще никто ничего не покупал, только я взяла несколько картин на реализацию. И то, считайте, из жалости.

– И все же вы их продали, – весьма кстати заметила тетка. – Что за судьба у нее была, никаких радостей… Все хорошее случалось не вовремя. А вы, девушка, тоже хотели что-то купить?

– Да, я бы что-нибудь взяла. – Саша не могла больше отмалчиваться, это было бы невежливо. – Скажите, а других картин здесь нет? Картин или набросков, этюдов?

– Нет, все тут. – Тетка развела руками. – Разве вам этого мало? Неужели правду говорят: надо, чтобы художник умер, тогда его картины будут продаваться?

– Сами же говорите, что Иван жив, – бросила Альбина. Она не теряла времени даром и отобрала еще несколько картин. Саша заметила, что в основном это были натюрморты и пейзажи, то есть самый ходовой товар. На портреты Альбина даже не смотрела. А между тем Саша не могла не признать – портреты у Корзухина были весьма интересные.

«Вот по ним уже можно судить о нем как о художнике, – подумала Саша. – Я сказала бы даже, что он был очень оригинальным портретистом. Ну, вот хотя бы это…»

Картина, на которую она обратила внимание, изображала худую белокурую женщину. Женщина сидела на стуле в углу пустой комнаты, сложив руки на коленях, и смотрела прямо перед собой пустыми светлыми глазами. Казалось, она задремала – сидя, не закрыв глаз, или глубоко задумалась.

– Это Катин портрет, – вмешалась Нина Дмитриевна, увидев, что Саша рассматривает картину. – Он его года три назад нарисовал. На ее день рождения. Я его продавать не буду, себе заберу на память. – И она горестно вздохнула:

– Я-то думала, что вообще ничего продать не удастся. А тут, смотрите-ка, покупатели набежали… Ну, вы тут сами смотрите, когда выберете, позовете. А я на кухню пойду. Окно не закрывайте, пусть проветривается.

Вон как гарью воняет.

Она сняла со спинки стула синий рабочий халат, накинула его поверх кофты и вышла. Вскоре за стеной раздался шорох веника, скрежет совка. Альбина зябко поежилась:

– Старуха выстудила всю квартиру. Ну, что вы задумались, Саша? Не понимаю вас. Выбор есть, неужели ничего не понравилось?

Саша указала на портрет жены художника:

– Мне портрет понравился, но его тетка не продает. Скажите, а почему вы покупаете картины Корзухина? Надеетесь, что появится спрос?

Альбина, понизив голос, заговорщически пояснила:

– Теперь-то, может, появится. Когда предложение кончается, спрос обычно появляется. И честно говоря, покойница слишком дорого просила за картины. Тетка-то задаром отдаст. Ну, здесь можно будет что-то выгадать. Катя просто не понимала нынешней ситуации. Ну и что, что Корзухина покупали в восьмидесятых годах? Сейчас-то его забыли. Скромнее надо было быть, меньше запрашивать, тогда бы я у нее многое купила. Видите, как она жила? Ни мебели, ничего. По-моему, на одной каше существовали.

– Вы думаете, он сам никогда не вернется? – перебила ее Саша. Альбина начинала вызывать у нее отвращение. «Стервятница, – подумала Саша. – Тетка верно сказала: надо умереть, чтобы тебя стали покупать…»

– Иван-то? – легко откликнулась Альбина. – Никогда не вернется, будьте уверены. Катя ведь в розыск только что не подавала, а так искала везде.

Ну, сумасшедшая она была, что с нее взять! Честно говоря, это он ее довел. Когда-то была обыкновенная, нормальная женщина, нормальнее многих.

И Альбина неожиданно, широко перекрестилась.

Саша даже вздрогнула.

– Пойду спрошу газеты, надо картины переложить, – сообщила ей хозяйка магазина. – А вы, Саша, быстро ориентируйтесь, выбирайте себе что-нибудь. А то потом, глядите, тетка опомнится и цену взвинтит!

И она вышла из комнаты. Саша еще раз посмотрела на портрет Кати. Сумасшедшая? Может быть.

Слишком напряженная поза, слишком пустые глаза. А может, это всего лишь художественное преувеличение. Девушка стала смотреть другие портреты.

На нескольких из них был изображен подросток с ярко-голубыми глазами, совсем как у Нины Дмитриевны. Наверное, это и был Артем, который погиб вместе с матерью. У Саши тоскливо сжалось сердце. Мальчик смотрел на мир спокойно и весело, и глаза у него были совсем живые, не то что на портрете Кати. Она поспешила перейти к другим картинам. В основном Корзухин рисовал женщин и детей.

Одни портреты удались ему лучше, другие – хуже.

Было видно, что художник работал очень неровно.

С чем это было связано? С его пьянством, исчезновениями из дома, с каким-то внутренним надломом, о котором упоминала Альбина?

Один портрет увлек Сашу так, что она просто не могла от него оторваться. Он был написан маслом на холсте и лаком не покрывался. Картина изрядно запылилась да и пострадала от пены… Но Саша уже не обращала на это внимания. Что-то поражало ее в этом портрете, а что – она никак не могла понять.

На картине была изображена молодая девушка – худенькая, с неразвитой подростковой грудью, узкими плечами. Ее смуглая кожа казалась еще темнее в контрасте с легким белым сарафаном. Блестящие черные глаза с голубыми белками, полные смеющиеся губы, тонкая золотая цепочка на худых, выпирающих ключицах… Девушка была изображена на природе, на ярком дневном солнце. Она сидела на посеревшем от дождей бревне, неловко подогнув босые ноги, щурясь от солнца. А солнца в тот день, наверное, было много – зеленая яркая трава так и блестела.

Саша взяла картину и подошла с ней к окну. Она не могла оторвать глаз от лица девушки – таким живым, таким необычным оно ей показалось. "Да, это настоящее… – подумала она. – Оказывается, он мог и так рисовать… Странно, что все его забыли.

Какого же года картина?" Она увидела в углу уже знакомую подпись и разобрала две цифры – «76». И тут ее словно окатила горячая волна. Эта трава, это толстое, выщербленное топором бревно, на котором, наверное, кололи щепу для самовара… Она уже видела его! Там, на уничтоженной картине, среди кустов малины… Оно лежало там, но было нарисовано в другом ракурсе! И год написания картины «76». А вот день другой. На уничтоженной картине солнце закрывали мглистые, грозовые тучи. А на этой неба вовсе не было видно, но по яркому солнечному свету ясно: на небе – ни облачка.

У девушки от волнения задрожали руки. Она и сама не понимала, почему так разволновалась. Она узнала местность, но как ей это поможет? Ведь на этой картине не было больше никаких пейзажных деталей. Только трава. Что скрывалось за темным пятном на уничтоженной картине, Саша так и не узнала.

– А, вот это у него ничего себе получилось! – раздался у нее за плечом голос Альбины. Саша так и подскочила, она забыла обо всем на свете. – Приличный портрет, но мне не подходит, надо что-нибудь более нейтральное. – Альбина вернулась с ворохом старых газет и теперь очень ловко перекладывала отобранные картины бумагой и сворачивала их в рулоны. – Я вам вот что советую – предложите тетке за нее рублей триста, а если не согласится – торгуйтесь. Ловите момент, такое может больше не повториться.

Саша не ответила ей. Не выпуская из рук портрета, она вышла на кухню. Нина Дмитриевна возилась, собирая обгоревшие тряпки в черный мусорный мешок.

– Я выбрала, – сказала Саша, показывая женщине картину. – Сколько вы за нее хотите?

Нина Дмитриевна выпрямилась и взглянула на портрет:

– А… Ну, сколько дадите.

И тут Саша не выдержала. Она понимала, что говорит во вред себе, но не могла сдержаться, так и понеслась:

– Да как же вы не видите, что это замечательная картина? Почему вы так небрежно к ней относитесь? Много я, правда, дать не могу, но я сама художница, и мне обидно, что наш каторжный труд ценится так дешево!

Нина Дмитриевна виновато улыбнулась:

– Милая, да я же в этом не разбираюсь… А насчет художников… Вы уж меня простите, но когда год за годом видишь, как этот ваш замечательный художник сводит племянницу с ума… Издевается над ребенком… – У нее перехватило горло, и она больше не улыбалась. Закончила женщина с трудом: Начинаешь все это ненавидеть. А картина, наверное, правда хорошая. Берите, если нравится. Я не знаю, сколько она стоит.

Саша молча полезла в карман куртки, достала кошелек и чуть было не вынула оттуда стодолларовую бумажку. Она с трудом остановила себя – деньги тратились слишком быстро, а могли понадобиться очень скоро… Девушка выгребла все рубли. Их оказалось чуть больше тысячи. Она посчитала деньги и протянула их Нине Дмитриевне. Та опешила:

– Что-то много!

– Берите!

Нина Дмитриевна нерешительно взяла деньги и снова взглянула на портрет:

– Да, много их у него было.

– Портретов? – уточнила Саша.

– Баб!

В это время на кухне появилась злая как черт Альбина. Она, конечно, слышала, как Саша рассуждала о ценах на картины Корзухина. Поэтому была готова торговаться, протягивая женщине жалкую сумму за отобранные ею семь картин:

– Я вначале думала взять их на реализацию, но сейчас вижу, вам срочно нужны деньги. Тут такой бардак, надо делать ремонт!

Саша сразу же поняла ее замысел. Альбина испугалась, что Нина Дмитриевна и впрямь одумается, заупрямится и поднимет цены, и тогда ей придется заплатить за картины больше, чем за взятые на реализацию. Альбина решила рассчитаться немедленно, чтобы к ней больше не было никаких претензий. Но Нина Дмитриевна была не из тех женщин, кто умеет постоять за свои интересы. Она взяла деньги и рассыпалась в благодарностях:

– Спасибо, мне и правда нужны деньги… Не знаю, как быть с ремонтом, у меня и у самой ремонта не было… Честно говоря, просто на жизнь не хватает. Вы меня так выручили!

Женщина все еще благодарила, а Альбина уже шла к выходу. Она была зла и даже не попрощалась. Саша не стала ее догонять. Ей не хотелось проводить с этой хищницей даже лишних пять минут, не то что ехать вместе в машине. Как видно, Нину Дмитриевну тоже стесняло присутствие Альбины. Как только та захлопнула за собой дверь, женщина сразу оживилась:

– Она и в самом деле Катина подружка? Какая-то грубая. А вы Катеньку лично знали?

Саша покачала головой.

– А Ивана?

– Нет, я никого не знала. – Саша взяла газету и стала заворачивать портрет. – Я в магазине увидела одну его картину, и мне она понравилась.

Захотелось посмотреть что-то еще. Может, вы помните, у него в семьдесят шестом году был пейзаж…

Но Нина Дмитриевна не дала ей договорить, замахав руками:

– В семьдесят шестом году я его еще не знала! Они с Катей поженились в семьдесят восьмом.

Я Ивана впервые увидела на свадьбе.

Саша подавила вздох разочарования. Она-то рассчитывала узнать у тетки, по крайней мере, где Иван провел лето семьдесят шестого года. Если бы удалось найти тот уголок… И тут ее осенило. Конечно, тетка Кати могла этого не знать. Но ведь есть же у самого Ивана Корзухина родственники!

Может быть, это дача его родителей?! Она прервала женщину, которая в этот момент сокрушалась о том, что как раз на днях должна была отмечаться фарфоровая свадьба Кати и Ивана, двадцатилетний юбилей супружеской жизни.

– Хотя какой уж тут юбилей, – горестно заключила женщина. – В этот день принято стол сервировать новым фарфором. А у них не то что фарфора, стола нормального не было! Все расшатанные, краской испачканы… А жених уже полгода как в бегах, о Господи… А невеста…

– Простите, – Саше наконец удалось вставить слово, – у Ивана есть родственники?

– Есть, наверное, кто-то, – неуверенно сказала женщина. – Но я с ними незнакома.

– Как? – удивилась девушка. – Иван с Катей были женаты двадцать лет, а он вас даже с родней не познакомил?

– Ну, если бы он был нормальным человеком, то познакомил бы, – обиженно сказала тетка. – А он то что-то скрывал от нас, то сам скрывался. Вроде бы хороший мужик, добрый… И в то же время – дрянь!

А Саша давно уже прикусила язык. Она вспомнила, что Федор тоже не познакомил ее с родителями и, судя по всему, даже не собирался это делать.

Впрочем, его в чем-то можно было понять – ведь бывшая жена жила с его родителями. Не встречаться же всем вместе! Но что, в таком случае, скрывал от жены Иван?

– А сколько им было лет, когда они поженились? – спросила Саша.

– Они ровесники, – охотно сообщила женщина. – Обоим было по двадцать. Иван только из армии пришел, а через год всех начали в Афган отправлять! И как он радовался, что смерти избежал!

А ведь хотел получить отсрочку, поступал в институт… Слава Богу, что не поступил! А то закончил бы – и отправили бы его… Прямо туда, на смерть.

Нина Дмитриевна оживилась. Было видно, что ей давно никому не доводилось изливать душу. Она обмахнула тряпкой табурет и придвинула его к Саше:

– Садитесь, я попробую чай найти.

Но Саша от чая отказалась. Она слушала и пыталась сопоставить факты. Значит, Иван написал обе картины в семьдесят шестом году, в том самом, когда его забрали в армию. Тетка сообщила, что Ивана забрали в осенний призыв. Значит, картины написаны перед армией. Ивану было всего восемнадцать!

Саша была поражена. Для восемнадцатилетнего художника картины были очень сильные. Но почему потом, в более зрелом возрасте, начался явный спад?

Почему? Быть может, тогда, в юности, художника что-то вдохновляло? То, что исчезло потом? Может быть, любовь? Та девушка в белом сарафане?

«Такой портрет нельзя написать, не влюбившись в модель, – подумала Саша. – Он был влюблен, и он хорошо ее знал. Тут ошибиться нельзя. ТАК нарисовать случайного человека невозможно».

– Значит, он женился сразу, как только вернулся из армии домой?

– Да, почти сразу.

– А они с Катей были знакомы раньше?

– Нет, они на улице познакомились. Можете себе представить, он в тот момент был немного того, подвыпивши, – понизив голос, рассказывала женщина. – Но Катя не придала этому значения. Она мне потом говорила, что он ей сразу понравился.

Веселый такой, симпатичный… И руки не распускал, вел себя вежливо. А много ли дурочке надо?

Конечно, она влюбилась. И ведь не было никакой нужды жениться, она только через год после свадьбы забеременела. Я сама ей советовала – узнай его получше, прежде чем связываться на всю жизнь!

– Ну, в конце концов, можно и развестись! – воскликнула Саша.

Но Нина Дмитриевна возразила:

– А это для кого как. Для таких, как она, никакого развода не существует. Любовь на всю жизнь.

Иначе разве бы она стала с ним мучиться?

Саша поняла: ей пора уходить. Она так ничего и не узнала.

– Ну, спасибо вам.

– Уходите? – Женщина явно не хотела, чтобы Саша уходила. – Ну что ж… Если захотите еще что-то купить – пожалуйста. Лучше я вам продам, чем этой Альбине.

– Скажите, – обернулась к ней Саша. – А чья это была квартира – Ивана или Кати? Они всегда тут жили?

Женщина пояснила: квартира была Катиных родителей, что Катя тут родилась и выросла, что после свадьбы Иван тоже тут поселился, а где он жил раньше – она не знает. Но где-то в Москве, это точно.

А вот в каком районе, неизвестно. Нина Дмитриевна попрощалась и заперла за Сашей дверь. Слабо щелкнул единственный уцелевший после взлома замок.

Спустившись во двор, девушка огляделась по сторонам и, увидев женщину с коляской, пошла к ней.

Саша не ошиблась – женщина жила в этом доме и рассказала, как найти ЖЭК и паспортный стол. Не узнав, что хотела, от тетки, Саша решила действовать в другом направлении. Она пришла в ЖЭК, ей повезло – как раз были приемные часы. Выстояв небольшую очередь к паспортистке, Саша изложила ей свою просьбу.

– А, это где был пожар? – вяло спросило существо в каштановых кудряшках. – Так там все погибли.

– Но Иван Корзухин жив, и он до сих пор там прописан, – втолковывала ей Саша. – Мне нужно узнать, где он был прописан раньше.

– Зачем? – все так же вяло спросило существо.

– Он художник, а я – журналистка. – Саша решила приврать, чтобы добиться хоть какого-то результата. – Хочу написать о нем статью, мне нужно знать, где он родился, вырос, кто его родители, друзья, где прошло его детство.

Существо задумалось, а потом посоветовало Саше обратиться в милицию, к начальнику регистрационной службы или в тамошний адресный стол. Уж там-то все знают.

– А у вас разве нет сведений? – Саша теряла терпение. – Он здесь прописывался, вы же должны были записать, откуда он прибыл!

Существо тряхнуло своими кудряшками и гневно заявило, что ничего такого не записывало! Саша и сама поняла, что сглупила. Девице не больше двадцати пяти лет. Не могла же она сидеть в паспортном столе в пятилетнем возрасте, когда прописывался Иван Корзухин! Но видно, в мозгу кудрявой девицы все-таки сдвинулось какое-то заржавелое колесико. Она встала, распахнула огромный допотопный шкаф и по пояс исчезла в нем. Через пять минут на свет появилась картонная белая папка, а оттуда – разграфленный листок. Девица, нахмурившись, изучала его. Потом ткнула пальчиком:

– Ну вот. Корзухин Иван Андреевич, пятьдесят восьмого года рождения, – он?

Саша подтвердила, что он, он ей и нужен. Девица сообщила, что Корзухин прежде был прописан в центре, в Подколокольном переулке. Назвала номер дома и квартиры. Саша торопливо записала все в записную книжку. Потом протянула паспортистке большую коробку конфет, купленную в булочной по дороге в ЖЭК. Возможно, именно эта коробка и произвела нужное магическое действие, так как Саша не только не прятала от девицы коробку, а, наоборот, выставляла ее напоказ.

Саша вышла на крыльцо ЖЭКа, погладила подвернувшуюся под руку кошку и задумалась. Ей ничего не оставалось, как ехать по этому адресу и попытаться найти людей, которые знали Ивана до армии. Должны ведь найтись старожилы! Девушка взглянула на часы. Половина третьего. Как раз то время, когда ровесники Ивана в основном на работе. Но старики должны быть дома. А старики могут знать и помнить даже больше, чем сорокалетние люди. Во всяком случае, прошлое имеет для них куда большее значение.

Глава 4

Дом, который был ей нужен, не выходил на Подколокольный переулок, а располагался в глубине двора, и Саша долго искала его. Прохожих здесь почти не было, и спросить дорогу было не у кого.

Наконец, девушка увидела старушку, возвращавшуюся из церкви на углу, и та довела ее до самого подъезда.

– Вам на второй этаж. – Старушка с любопытством оглядела Сашу. – Вы не из собеса?

– Нет… Я ищу родственников одного моего знакомого.

Старушка спросила фамилию знакомого. У Саши радостно подпрыгнуло сердце, когда старушка воскликнула:

– А, так вы художника ищете!

– Да! Вы его знали?

– Я его замечательно помню! – обрадовала ее старушка. – Только у него никого из родственников в квартире не осталось.

– Где же они?

– Они свои две комнаты продали. Давно, лет пять уже.

Сопровождая Сашу на второй этаж, старушка рассказывала, что теперь в той квартире живет одна семья и они завладели квартирой на самых законных основаниях, так как там много народу, а было у них всего-навсего две комнаты. Напоследок, уже у самой двери, она дружелюбно посоветовала девушке не терять времени даром: художник здесь не появлялся давным-давно. После чего старушка медленно поползла дальше, вверх по лестнице.

Саша стояла перед высокой двустворчатой дверью, аккуратно выкрашенной в экономичный коричневый цвет. Судя по всему, люди здесь жили небогатые – на железную дверь денег у них явно не хватило. Это немного ободрило девушку, и она решилась нажать кнопку звонка. Послышался заливистый лай, потом он смолк, и собака принялась скрестись о порог с внутренней стороны.

– Фу, Мики, фу! – звонко крикнула за дверью женщина. Ее голос быстро приблизился, и она спросила:

– Кто там?

Саша, путаясь и запинаясь, попыталась объяснить, кто она такая и почему пришла. Она по-прежнему держалась версии о журналистке, которая пишет статью о художнике Иване Корзухине. Ее легенда, видимо, произвела впечатление, потому что загремел засов, щелкнул замок, и на лестницу вылетела маленькая черная собачонка.

– Куда? – закричала женщина и тут же обреченно махнула рукой:

– Да черт с тобой, гуляй, засиделась…

И Сашу впустили в прихожую.

– Не разувайтесь, у нас грязно, – бодро сказала женщина. – И куртку тоже не снимайте. У нас холодно. Вчера была авария, отопление отключено.

Сама она была закутана как эскимос. Грязноватый белый свитер с огромным воротом, доходившим до нижней губы. Теплые пушистые гамаши. Вместо тапочек – валенки с отрезанными голенищами. На плечах – пуховый платок. Саша последовала ее совету и раздеваться не стала. Она сразу почувствовала промозглую сырость, а когда выдохнула на пробу воздух, возле ее рта заклубился пар.

– Да, да, сами видите, – кивнула женщина, заметив этот эксперимент. – Пойдемте чай пить, я как раз вскипятила. Вот сюда, в мою комнату.

Она провела Сашу в комнату и усадила подальше от окна, чтобы не дуло. Придвинула к ногам девушки электрообогреватель. Другой обогреватель стоял у дивана, где женщина, видимо, с удобством проводила время Работал телевизор, показывали какой-то детский приключенческий сериал. Женщина щелкнула пультом, и экран погас.

– Вот так и живем, – сказала та, высвобождая подбородок из воротника свитера. – А вы, значит, хотите написать статью об Иване? Лучше поздно, чем никогда.

– А почему вы думаете, что уже поздно? – спросила Саша.

– Да потому, что он спился, – прямо сказала женщина. – До армии – ни капли не пил. А потом как дал жару! И между прочим, до армии он писал такие картины, что глаз не отвести. Хотя нигде этому не учился. Так просто рисовал, ради удовольствия. Не продавал их, а раздаривал. Мне тоже дарил.

Она вздохнула и налила гостье чаю, придвинула печенье:

– Грейтесь. Паршивый выдался ноябрь, я сама болею, и дети все больны. Так о чем вы хотели спросить?

– А что же случилось после армии? – осторожно поинтересовалась Саша, принимаясь за чай. – Почему он стал спиваться?

– Потому что решил всерьез заняться живописью, а всерьез у него не получалось, – пояснила та, укутывая заварочный чайник. – Стал искать, кому бы картины показать. Из знающих людей.

А его никто не хвалил. Никто! Парень расстраивался, метался… Стал в себе сомневаться. Ну и давай зашибать. Компенсировать неудачи, так сказать. Он ведь сразу после армии женился. Девица – Бог знает кто. Уехал от родителей. И все равно сюда бегал. Сядет во дворе с алкашами и…

– Я вижу, вы его очень хорошо знали!

– Вместе выросли, – грустно сказала женщина и вдруг спохватилась:

– Кстати, меня зовут Люся.

Саша тоже представилась. Хозяйка секунду испытующе смотрела на нее и вдруг предложила:

– Выпить хотите?

Такое предложение в свете рассказа про алкашей звучало пугающе. Но Саша не стала отказываться. В комнате, несмотря на два обогревателя, было очень холодно. Потолки здесь были высокие, метра четыре, и воздух, не успев нагреться, сразу остывал. Люся нагнулась и откуда-то из-под дивана выхватила водочную бутылку на четверть литра:

– Единственное средство не помереть в такую стужу. Вы не думайте, что я злоупотребляю. Так, жизнь заставляет.

Она вынула из буфета две стопочки и разлила водку.

– Закусывать особо нечем, я не была в магазине. Вот дети из школы вернутся, тогда что-нибудь принесут. Я, дура, так радовалась, когда мы всю эту квартиру заняли! Представьте, какая роскошь – четыре комнаты, кухня пятнадцать метров, кладовка!

Ну а что теперь? И месяца не проходит, чтобы не было какой-то аварии. То в подъезде батарею рванет, то у нас труба потечет, то проводка начнет искрить… Безобразие. Лучше в новом доме жить, но поймите, такие хоромы бросать жалко…

Саша, выросшая в двухкомнатной хрущобе, ее прекрасно понимала. Выпив, Люся раскраснелась и стала еще разговорчивей:

– Значит, будете писать об Иване. Здорово! Вы, главное, не пишите, что он был алкоголиком. И так о нем никто хорошего не скажет. Да разве в том беда, что он выпивал?

– А в чем? – Саша для вида вынула блокнот и ручку. – Скажите, а вы не замечали в нем никакого… Надлома, что ли?

– Армия его сломала, – подтвердила Люся. – Он вернулся совсем другим. В первые дни я ничего не замечала. Ну, я тогда была занята собой, у меня как раз роман бурный раскручивался… Мне казалось, он был такой, как всегда. Но потом…

Женщина задумалась и сказала, что особенно ей запомнился один вечер. Это было вскоре после того, как Иван вернулся из армии. Телефон висел в коридоре, на стене возле ванной комнаты. Он был приколочен намертво, а под ним стоял табурет. И эта система была очень неудобна – разговоры слышали все соседи. Так что обычно уходили с телефонной трубкой в ванную и прикрывали за собой дверь. Закрыть ее плотнее не позволял провод, так что обрывки разговоров все равно было слышно.

– Мне как раз очень нужна была ванная, у меня свидание намечалось, хотела голову помыть, – рассказывала Люся. – А Иван засел там с телефонной трубкой и говорит, говорит… Ну, я сперва сидела у себя в комнате, потом стала по коридору ходить.

Наконец не выдержала, стукнула в дверь, приоткрыла ее и говорю: «Ваня, заканчивай, мне ванная нужна». Я, конечно, шепотом сказала, чтобы меня в трубке не услышали. Но, знаете… Он тоже меня не услышал. Сидит на скамеечке, трубку перед собой держит и не говорит, а просто молчит. И в трубке молчат, гудков нет. А Иван весь в слезах.

Люсе тогда было шестнадцать лет. Иван, вернувшийся из армии, представлялся ей таким взрослым и солидным, что она глазам своим не поверила. Как он мог плакать! Девочка выскочила в коридор и решила, что ей это привиделось. Но потом она услышала, как в раковине зашумела вода, и наконец парень вышел – весь красный, с припухшими глазами. Он как будто только сейчас ее увидел.

– Он мне сказал: «Как ты выросла, Люська!» – У женщины слегка сел голос, и вряд ли это было от простуды. – Так странно это сказал… А я ему ответила: «Чего же ты хотел, два года прошло!» Он кивнул и ушел к себе. А через час, когда я уже собралась и вышла во двор, увидела его. Он сидел с алкашами на лавочке, курил, и глаза у него были мутные.

Женщина, не спрашивая разрешения, налила Саше еще стопку водки, а затем и себе. Она выпила, уже не вспоминая ни о какой профилактике от простуды, и сбросила с плеч платок. Саша к водке не притронулась. Она помнила, как у нее болела голова, и предпочитала простудиться.

– И что было потом? – спросила она, увидев, что Люся погрузилась в воспоминания.

– Потом? – встрепенулась та. – Потом он женился и уехал жить в другой район. Сюда приходил редко. И, честно говоря, лучше бы вообще не приходил. Нет чтобы помочь родителям, наоборот! Еще и деньги у них выпрашивал.

Она рассказала, что комнату, освободившуюся после Ивана, его родители умудрились сохранить за собой и сдавали ее. Эти деньги были для них большим подспорьем. Во всяком случае, они могли чем-то помочь сыну. А помощь ему требовалась постоянно.

– Придет, попросит денег будто бы на краски и тут же все пропьет, – вздохнула Люся. – Я им .уже говорила: «Тетя Наташа, дядя Андрей, хватит, вы же сами его спаиваете!» Ну, родители есть родители, им не втолкуешь. А потом Иван вообще перестал приходить. Только звонил иногда. Так что я больше ничего и не знаю.

– И его жену не видели? – уточнила Саша.

– Никогда.

– А почему же говорите, что она «Бог знает кто»?

– Да потому, что эта цаца даже не соизволила познакомиться с его родителями! – зло сказала Люся. – Вы можете такое представить! Ну ладно бы молодые жили в Сочи, а родители в Норильске! И то люди как-то знакомятся! А тут – один город, на метро бы денег хватило! И она ни разу, ни разу, понимаете, сюда не пришла! Она же в душу старикам плюнула! – И Люся немедленно налила себе еще стопочку и выпила. Она не закусывала, но следов опьянения не было заметно. Разве что разгорающийся на щеках румянец да излишняя быстрота речи. Саша попыталась ей возразить:

– А у меня другие сведения. Родственница Кати мне сказала, что это сам Иван не хотел знакомить жену со своими родителями.

– Соврала эта родственница, – резко бросила Люся. – Иван никогда бы так себя не повел! Надо было знать этого парня! Валите с больной головы на здоровую! – Тут она спохватилась и уже мягче сказала:

– Извините, мы с вами слишком многое разворошили, я что-то разгорячилась… Ведь его родители мне были как родственники. Я в раннем детстве вообще думала, что соседи – тоже члены нашей семьи. Потом только мне объяснили, что они нам не родные. Представляете теперь, какие тут были отношения? В коммуналках это редкость, но бывало и такое.

– А почему они уехали отсюда? , – поинтересовалась Саша.

– Потому, что нам с мужем повезло, – охотно пояснила женщина.

Она рассказала, что, после того как вышла замуж, осталась жить в этой квартире. В их семье было теперь пять человек – бабушка, отец, мать, сама Люся и ее муж. Через год родился ребенок.

Через два года – еще один.

– В одной комнате жили старики, в другой – мы с мужем и детьми, – с каким-то веселым ужасом рассказывала она. – Что тут было! Содом и Гоморpa! Я как-то заболела пневмонией, так мне из больницы не хотелось уходить! По сравнению с домом там было так тихо, так чисто!

Семья стояла в очереди на получение квартиры, но дело никак не двигалось. Все говорили: надо сунуть взятку, а лишних денег не водилось. И тут умерла бабушка Люсиного мужа, она завещала внуку однокомнатную квартиру.

– Мы предложили тете Наташе и дяде Андрею разменяться. Зачем им две комнаты, они все равно жили в одной. И они согласились. Уехали в ту квартиру и сейчас там живут.

Люся продиктовала гостье адрес стариков Корзухиных. И попросила передать им привет:

– Проклятье какое-то! Так замоталась, что нет времени к ним в гости заехать. Бабушка моя сейчас совсем не встает, она в соседней комнате лежит.

Родители еще работают. Да еще эта шавка, ее ведь тоже не бросишь, бабушка сама ее даже из квартиры выпустить не сможет. Ну как я из дома выйду?

Осмелевшая Саша попросила показать картины, которые, по словам Люси, ей дарил Корзухин. Она с замиранием сердца ждала, что увидит желанный пейзаж. Ведь картины явно были написаны до армии… Люся провела ее в другую комнату и показала небольшой картон, заключенный в рамочку. На рисунке был изображен букет полевых цветов в глиняном кувшине.

– Я их нарвала на даче, а Иван нарисовал, – пояснила Люся.

– На какой даче? – стремительно повернулась к ней Саша.

– Не помню, – задумалась женщина. – Ездили куда-то в гости… Я с подружками, Иван с друзьями.

Куда же это мы такой компанией отправились?

Женщине удалось вспомнить одно – у кого-то из девчонок был день рождения. Она хотела пригласить очень много народу, и родители предложили отметить праздник на своей даче. Молодежь охотно согласилась. Но где находилась та дача, как они туда добирались – этого Люся вспомнить не могла.

– Мне было лет тринадцать – четырнадцать, – извиняющимся тоном произнесла она. – Столько впечатлений… О дороге я как-то и не думала, за меня думали старшие. Но если вам так нужно, я могу у подружек узнать. Может, кто-то помнит?

Саша попросила обязательно это сделать. Попутно она выяснила, что у родителей Ивана дачи никогда не было. Девушка оставила Люсе свой телефон и попросила позвонить, как только та вспомнит что-то, относящееся к тому давнему празднику. Она поблагодарила женщину и попрощалась с нею.

Когда девушка вышла на улицу, было уже темно. Саша совсем вымоталась, замерзла и очень хотела есть. Возле метро купила себе булочку с сосиской и тут же проглотила ее, стоя под навесом палатки, который совсем не спасал от пронизывающего ветра. "Куда теперь? – Саша достала носовой платок и вытерла пальцы. Ей очень мешал рулон с картиной, который то и дело приходилось перекладывать из руки в руку. – Ехать к его родителям? Если кто-то и знает, где он сейчас находится, то только они… Но почему же Катя не обратилась к ним? Даже если они не были знакомы?

Ведь ее муж пропал! А она даже не пыталась его найти, не заявила в милицию. А если он в самом деле погиб? Если потерял документы, если труп не опознали? Неужели ей не приходило в голову хотя бы то, что ему нужна помощь? Меня, постороннего человека, это волнует, а ее – не волновало?"

Девушка отыскала таксофон и попробовала дозвониться до родителей Ивана. Номер был занят.

Саша побродила по подземному переходу, рассмотрела все киоски, опять позвонила. Тот же эффект.

Наконец девушка решилась ехать без предупреждения. Она больше не могла ждать.

Дорогу Саша знала только приблизительно. Выйдя из метро, она долго блуждала, умудрилась сесть не на тот автобус, потом полчаса дожидалась другого, чтобы вернуться на исходную позицию и начать все сначала… Нужный дом нашла только спустя два часа. В транспорте ее изрядно помяли, Саша замерзла и уже ничего не соображала. Она как автомат шла к намеченной цели и даже думать боялась о том, что родителей Корзухина не будет дома или они поменяли квартиру и куда-нибудь переехали.

Но они были дома. Саша позвонила в дверь, а когда мужской голос спросил, кто там, измученно повторила свою версию о журналистке, разыскивающей художника Корзухина. Ей открыли не сразу. За дверью несколько минут перешептывались, и наконец женский голос испуганно спросил, кто именно ее сюда направил. Саша назвала имя Люси, и дверь тут же распахнулась.

– Так вы сегодня были в Подколокольном? – взволнованно спросила пожилая женщина, одетая в теплый спортивный костюм. – Проходите, пожалуйста. Как вас зовут? Меня – Наталья Семеновна.

Хозяева сразу увидели – девушка замерзла настолько, что ей трудно говорить. Сашу пригласили в комнату, усадили за стол и через пять минут вручили большую чашку горячего чая. Она сделала два глотка и поняла, что засыпает. У нее не было сил начинать уже привычное вранье, и она спросила прямо, как можно найти самого Ивана.

– Если бы мы знали! – всплеснула руками женщина. – Он в очередном путешествии.

– Но его нет уже полгода. Не слишком ли долго длится путешествие? – Саша сделала еще один глоток и с трудом разлепила слипающиеся глаза. – Вы не пытались его искать?

– Пытались, – ответил мужчина, который представился как Андрей Викторович. – Подали заявление в милицию и даже по телевизору его фотографию показывали. Чего нам это стоило! Оказывается, столько людей пропадает, чтобы показать их фотографии, стоит огромная очередь…

– Но никто нам не позвонил, – упавшим голосом сообщила женщина. – Я так надеялась на телевидение…

– А в милиции сказали – если бы это был ребенок! А то – взрослый мужчина, да еще часто куда-то уезжал. Сказали – мы ищем, а вы ждите. Может, сам вернется. Мы и ждем.

Саша поставила на стол пустую чашку.

– Я так надеялась, что вам что-то известно. Но вы знаете, что две недели назад погибли его жена и сын?

Женщина взглянула на нее с ужасом:

– Что? Что вы говорите?

– Они погибли, я сегодня была у них на квартире. Там сейчас тетка Кати, вашей снохи. Она даже не знала, есть ли у Ивана какая-то родня. Я не верила, что вы до сих пор не были знакомы. Но Люся сказала, что так и есть.

– Так они погибли?! Правда?! – перебила ее женщина и присела на скрипнувший диван. – Господи… Да как же это произошло?

Саша рассказала то, что узнала от Катиной тетки, но призналась, что подробностей не знает.

– Их отравили?! – прошептала женщина. – Пытались поджечь квартиру? Господи, да что там было воровать?! У них же ничего не было, Иван не зарабатывал…

– Наташа, выпей свое лекарство, – настойчиво сказал муж, подсовывая ей налитый до половины стакан. Наталья Семеновна, давясь, выпила лекарство, и по комнате сразу разошелся острый запах камфары.

Женщина сильно побледнела и машинально поглаживала левый бок. Саша видела, что эти люди и в самом деле ничего не знали ни о снохе, ни о внуке. Такое казалось ей почти невероятным, но приходилось в это поверить.

– Нас так и не познакомили, – прошептала Наталья Семеновна, возвращая мужу стакан. – Я видела Артема только на фотографии, Иван как-то принес показать… Когда были похороны? Где их похоронили? – И, вдруг повысив голос, с визгливой ноткой произнесла, обращаясь к мужу:

– Это все ты, ты! Говорил – успеем, познакомимся, пусть они сделают первый шаг! Вот, теперь будем на кладбище знакомиться! Ну ладно, пусть она была не подарок… Но чем был мальчик-то виноват?!

Андрей Викторович вышел на кухню и загремел посудой. Наталья Семеновна закрыла глаза ладонью.

Дышала она тяжело, и Саша видела, что женщина с трудом удерживается от слез. Если бы не посторонняя в доме, она бы разрыдалась. Но Саша не могла так просто встать и уйти. Слишком долго она добиралась до этих людей.

– Простите за навязчивость, – тихо сказала она, дождавшись, когда женщина на нее посмотрит. – Но меня очень интересует прошлое вашего сына.

Особенно – до армии.

– До армии! – горестно повторила та. – До армии мы были счастливы. Что я еще могу сказать?

Она поколебалась и наконец сняла с полки альбом с фотографиями. Подозвала Сашу и усадила ее рядом с собой на диван:

– Вот, смотрите. Ване шестнадцать… Это их всем классом водили в фотоателье. Глаза у него на самом деле синие, ярко-синие. Но тут получились карие.

У него на всех цветных снимках так. А тут ему уже семнадцать, он с друзьями в походе. А это – перед самой армией, летом…

Саша впервые увидела Корзухина. И у нее опять сжалось сердце, так же как и перед портретами Артема. Мальчик с фотографии смотрел на нее такими же наивными, доверчивыми, светлыми глазами, как и Артем. Худенький, скуластый, растрепанный и очень симпатичный. Саша рассматривала снимки и ловила себя на мысли, что не представляет этого мальчика взрослым, пьющим, несчастным.

Примерно такое же чувство она испытала, когда впервые узнала о том, что ее любимый Солдат из фильма «Старая, старая сказка» – Олег Даль – в обыденной жизни горький алкоголик. Она никак не могла в это поверить.

– Может, если бы не эта Катя, у него вся жизнь сложилась бы по-другому, – будто про себя сказала женщина.

– Почему вы так думаете?

– Потому что он ее не любил. Женился назло, только чтобы отомстить. А может, хотел как-то заглушить боль, не знаю.

Саша вопросительно взглянула на женщину, и та пояснила:

– История-то простая. До армии у Вани была девушка, и он ее просто боготворил. – Наталья Семеновна вздохнула. – А потом… Два года разлуки…

Когда он ушел в армию, ей было всего шестнадцать.

Для него это оказалась настоящая любовь, а для нее, я думаю, просто игра в любовь. Она очень удивилась, когда Иван, вернувшись из армии, захотел с ней встретиться… Сказала, что не ждала его и нарочно ему туда не писала, чтобы он ни на что не надеялся.

Представьте, какой это был удар! Сильный мужчина перетерпел бы такое. Может, перестал бы верить женщинам, уважать женское постоянство… Но Иван-то был еще не мужчина, а уж насчет силы воли…

Женщина прикусила губу и замолчала. Саша ждала затаив дыхание, но Наталья Семеновна вдруг захлопнула альбом:

– А потом он запил, как-то мимоходом женился, ну а дальше жизни уже не было. Не хочу вам показывать его недавние фотографии. Вы его просто не узнаете.

– Вы знали его первую девушку?

Женщина покачала головой:

– Нет.

– Как?! Получается, что он вас вообще ни с кем не знакомил?

– Получается так, – согласилась она. – Может, это звучит дико, но я его даже понимаю. В нем была какая-то невероятная застенчивость… Даже робость, я бы сказала. Он так охранял свои чувства, так их скрывал, что даже нам боялся представить эту свою любовь… Ну а что касалось Кати… О покойниках плохо не говорят, но я только повторю его собственные слова. Иван нам так и сказал: «Она не стоит того, чтобы ее вам представлять».

– И целых двадцать лет вам было достаточно этих слов?! – не поверила Саша. – Даже после того, как родился ваш единственный внук?!

Женщина промолчала. Что она думала об этом – трудно было понять. Саша поняла одно – ей очень неприятно касаться этой темы.

– Что ж. – Девушка подумала секунду и достала сверток с картиной. – У меня есть еще один вопрос.

Взгляните, может, узнаете девушку или местность?

Женщина с любопытством рассмотрела холст и сразу определила, что это работа ее сына:

– Да, он так рисовал до армии. Я вижу, тут и дата есть? Наверное, это та самая его возлюбленная.

Что ж, она его стоила… Красавицей ее не назовешь, но есть что-то поважнее красоты. И какая молоденькая! Совсем ребенок!

– Вы даже имени ее не знаете?

– Как же, знаю… Постойте, как же ее звали, ведь я слышала неоднократно, когда он ей звонил… – Наталья Семеновна задумалась и потом нерешительно сообщила, что девушку звали как-то на "Л":

– Лиза, Лена, Лариса… Что-то в этом роде. Сами понимаете, это было двадцать два года назад… Целая жизнь прошла.

Саша задала вопрос, на какой даче мог быть написан этот портрет. Определенного ответа девушка не ждала, но тут ей неожиданно повезло. Наталья Семеновна сказала, что последнее лето перед армией сын проводил в городе, но часто ездил на дачу к этой девочке. Адреса она не знает, но поезд туда уходил с Ярославского вокзала.

– Это какое-то захолустье, собственно, и не дача, а деревенский дом, – пояснила она. – Насколько я поняла, там не было ни сада, ни даже огорода. Так, росло что придется.

– Ваш сын привозил оттуда какие-нибудь этюды? – поинтересовалась Саша, сворачивая портрет и упаковывая сверток в газету.

– Может, и привозил, но только у нас совсем нет его старых картин. Когда Иван женился, он все увез на новую квартиру. Если сам не уничтожил, то все этюды там. Продать-то он почти ничего не мог.

Саша поняла, что больше ничего узнать не удастся. Она взглянула на часы и со вздохом поднялась:

– Что ж, мне пора. Спасибо за рассказ…

– Вы рассчитывали узнать больше, верно? – спросила женщина, провожая гостью до порога. – Но знаете, мы с мужем и сами рады бы знать о своем сыне побольше… Он скрывал от нас все. Буквально все. Наверное, не хотел расстраивать?

Саша сказала, что, конечно, так оно и было, и попрощалась. Андрей Викторович так и не вышел из кухни. Дверь была прикрыта, и оттуда доносилось громкое бормотание радио.

Она с удовольствием взяла бы такси, но, чтобы это сделать, надо было где-то поменять доллары.

В этом окраинном районе обменных пунктов было мало, и Саша не наткнулась ни на один, который работал бы в такое время. Пришлось трястись в ледяном автобусе, потом ехать в метро. Домой она добралась к десяти часам вечера. Ее терзали голод и мысли о муже. Саше очень хотелось, чтобы его не было дома, и в то же время ее мучил вопрос: уплатил он алименты или ее родителям придется расстаться с описанным имуществом?

– Уплатил! – вместо привета, сказал ей Федор, подсовывая под нос квитанцию из нарсуда.

Саша внимательно прочитала ее и вернула обратно. У нее не было настроения ни хвалить мужа, ни поздравлять его. Денег ей было уже не жаль – покой, во всяком случае, дороже. Она только и сказала:

– Надо сообщить родителям.

– Уже.

– Ты им звонил?

– Нет, это они мне звонили на работу, поливали грязью. А когда я сказал, что ты дала мне денег на алименты, они не поверили.

Саша хотела что-то ответить, но Федор, что-то пробормотав, не дожидаясь ее ответа, развернулся и исчез на кухне.

– Что? – переспросила Саша, заглядывая к нему.

– Тебе звонила какая-то дама, – бросил Федор не оборачиваясь. Он сидел за столом, уткнувшись в старый хозяйский приемник, и безуспешно пытался настроить его хоть на какую-то станцию.

– Дама? – Саша произнесла это таким убитым тоном, что он не выдержал и взглянул на нее:

– Ну да. А что?

Саша была уверена, что звонила заказчица, хотела узнать, как продвигается работа. Если бы заказчица наткнулась на нее, Саша, может быть, не выдержала бы и выложила ей всю правду. Сегодняшний день вымотал ее. Она побывала в стольких местах, нашла всех родственников художника…

А результат – почти нулевой. Единственным достижением можно было считать покупку картины.

Да и то от этого легче не стало. Надо было найти ту девушку, на даче у которой бывал восемнадцатилетний Иван. А как ее найдешь, если она знает только ее имя?

– Чего хотела эта дама? – обреченно спросила Саша.

– Хотела, чтобы я позвал тебя, – хмыкнул Федор. – Да что ты так на меня смотришь? Больше она ничего не сказала. Да! Она ведь представилась! Какое-то имя… Нерусское.

– Нерусское? – удивилась Саша.

– Сейчас, сейчас… – Федор поморщился и вдруг выдал:

– Альбина!

Саша не успела ничего сказать. Зазвонил телефон, и Федор первым снял трубку. Послушав, он подозвал Сашу:

– Это опять она. Новая подружка завелась?

Услышав Сашин голос, Альбина взволнованно воскликнула:

– Наконец-то! Где вы ходите, тут такое случилось!

– А в чем дело? – удивилась Саша. – И как вы нашли мой телефон?

Альбина коротко пояснила, что связалась ради этого с Ириной Житной.

– Я вам звоню из той самой квартиры, где мы сегодня были, – огорошила она Сашу. – Хорошо бы вам сюда подъехать.

– О Боже, я так устала, только что порог переступила, – измученно сказала Саша. – Да что там случилось? Почему вы там?

Альбина сказала что-то в сторону – видимо, кроме нее в квартире был кто-то еще. Саше послышался мужской голос, но она решила, что ей показалось.

Но в следующий миг она уже забыла и о голоде, и об усталости. Альбина сообщила, что часам к шести она, сидя в своем магазинчике, приняла решение опять навестить Катину тетку и купить еще какие-нибудь картины. Видимо, за день она успела произвести кое-какие коммерческие расчеты и убедилась, что в сложившейся ситуации картины Корзухина можно выгодно продать. А покупала она их сейчас буквально за копейки.

– Я приехала сюда и увидела, что дверь открыта. Постучалась, вошла… А тетка лежала в комнате, Мертвая, вся в крови.

– Умерла? – ахнула Саша.

– Убита!

После короткого молчания Альбина сказала, что Саша должна приехать и дать свидетельские показания.

– Тут милиция, – жалобно сказала Альбина. – Они еще не скоро уйдут. Саша, вы меня поймите!

Я оказалась в пустой квартире с трупом, вызвала милицию, должна была как-то объяснить свое присутствие. Подтвердите хотя бы, что утром мы были здесь вместе! Подтвердите, что я покупала картины и хотела купить еще!

Саше послышался мужской голос. Альбина заговорила тише:

– Ведь я ушла отсюда первая, а вы еще оставались с ней. Я так и сказала, они все знают. Вы тоже свидетель, не одна я! Господи, и чего ради меня сюда принесло! Приедете?

– Приеду, – еле выдавила Саша и положила трубку.

Федор пытался помешать ей уйти, во всяком случае, он хотел знать, куда это она собралась на ночь глядя.

– Если хочешь, поехали вместе, – бросила Саша.

И он неожиданно согласился.

* * *

– Нет, это не она! – заявила женщина, одетая очень странно – тапки на босу ногу, платок, прикрывающий огромные красные бигуди, и наглухо застегнутая длинная дубленка. Эта дама была первой, кто обратил внимание на Сашу, когда она в сопровождении Федора вошла в квартиру.

Здесь было полно народу. Милиционеры в форме, человек в грязном белом халате, какой-то мужчина в штатском… Саша озиралась, не зная, к кому обратиться. Дверь была не заперта, да и запирать ее было не на что – замок окончательно сломали.

– Это не та! – Дама в дубленке упорно обращалась к мужчине в штатском. Тот, наконец, взглянул на Сашу и спросил, что ей здесь нужно. Девушка объяснила, почему она явилась, и ей предложили присесть где-нибудь и подождать.

Саша так и сделала. Альбину она не видела, но из соседней комнаты доносился ее голос. Судя по тембру, кто-то умудрился довести до слез несгибаемую торговку картинами. Саша чуть не порадовалась этому, но тут же осеклась: «Может, скоро и мне придется плакать. Но где же тело? И как это случилось?» На Федора, видимо, подействовала обстановка. Он сразу притих, бросал по сторонам косые взгляды и, судя по всему, жалел, что решил сопровождать жену.

Саша тем временем прислушивалась к тому, что говорила дама в дубленке и бигуди. Она поняла, что это была соседка по этажу и давать показания она вызвалась совершенно добровольно. Показания снимали в другой комнате, а Саша с мужем устроилась в коридоре, на допотопной деревянной скамеечке. Но дверь была открыта, и девушка не только все слышала, но даже кое-что видела. И очень жалела, что сразу не познакомилась с этой дамой.

Соседка знала на удивление много и рассказывала очень интересные вещи.

– Это не та, – говорила дама, указывая на Сашу. – Ту бы я сразу узнала. Она явилась как раз перед тем, как убили Катю и Артема, буквально накануне. Я все видела, потому что пошла выносить мусор. Видела, как та женщина позвонила им в дверь, как открыл Артем и впустил ее.

«Странно, – подумала Саша, внимательно прислушиваясь к ее словам. – Почему ее спрашивают о Кате с Артемом? Ведь убили Нину Дмитриевну?»

Но все выяснилось уже при следующих словах свидетельницы:

– И та женщина тоже хотела покупать картины, а на другой день оба убиты. И тут явились эти покупательницы – и в тот же вечер Нину убили. Но это не те. Они даже не похожи на ту, которая первый раз приходила. Та была куда интересней.

Мужчина, разговаривающий с ней, обернулся к Саше – женщина в очередной раз ткнула в ее сторону пальцем. Тут он догадался встать и плотно закрыть дверь. Продолжения разговора Саша уже не слышала. Она томилась в ожидании, приглядывалась, прислушивалась и никак не могла понять, что же именно здесь случилось. В комнате, где хранились картины, щелкал фотоаппарат, мертвенно сверкала вспышка. «Наверное, тело все-таки там, – подумала Саша. – За что ее было убивать? Неужели кто-то позарился на деньги, которые она выручила за картины?»

Наконец ее пригласили в комнату, там сидела всхлипывающая Альбина. Саша крепко сжала локоть мужа и шепнула, чтобы он остался в коридоре. Увидев Сашу, Альбина сипло сказала:

– Вот она может подтвердить, что я ушла первая!

– Да, так и было, – растерянно подтвердила Саша. – Но я до сих пор не знаю, что случилось…

Альбину попросили уйти в коридор, но не разрешили уехать домой. Теперь ее глухие всхлипывания доносились из-за прикрытой двери. Она не останавливалась ни на минуту. В другое время Саша ни за что бы не поверила, что непробиваемую Альбину можно довести до такого состояния.

– Паспорт у вас с собой? Позвольте? – вежливо обратился к ней мужчина в штатском. Саша протянула ему паспорт, он посмотрел и вернул обратно. – Ну что ж, Александра Юрьевна, расскажите про ваши сегодняшние приключения, – неожиданно весело заговорил мужчина.

Саша, нервно запинаясь, рассказала, что она художница, интересуется творчеством Ивана Корзухина, узнала, что его картины находятся у жены, позвонила, наткнулась на тетку, от нее узнала про гибель Кати и Артема… Потом приехала, поговорила с Ниной Дмитриевной и купила одну картину. Закончив рассказ, она развела руками:

– Я не знаю, что еще вам рассказать. Что же все-таки случилось?

– Женщину ударили по голове, потом добили, ударив несколько раз об батарею, и обокрали квартиру.

– Да что тут было красть?!

– Как «что»? Картины!

Саша даже привстала со своего стула:

– Украли картины?! Все?!

– Даже эскизы, все, до последней бумажки, – подтвердил следователь. – Я сам ни одной картины этого художника так и не увидел. Вы тоже торгуете картинами?

– Нет, я для себя покупала. – Саша поняла, что ее приравняли к Альбине, и даже обиделась.

– Но вы разбираетесь в живописи?

– Я закончила Академию художеств в Питере.

Следователь уважительно качнул головой (или изобразил уважение):

– Тогда конечно. И что же, этот художник Корзухин и впрямь-таки открытие? Что это вокруг него столько шуму? Третьяковку давно не обкрадывали, а вот Корзухина обокрали.

– Я сама ничего не понимаю! – призналась Саша. – Я думала, что никто его картинами вообще не интересуется! Многие художники даже имени его не слыхали! Вы говорите, что картины украли.

Да тетка продала бы их недорого, даром отдала бы, если на то пошло! Неужели из-за них ее убили? А деньги?

– Деньги-то оказались при ней, – машинально ответил следователь и вдруг спохватился:

– Кстати, о деньгах. Я спрашивал вашу знакомую, сколько же она заплатила за картины. Она назвала сумму полторы тысячи рублей, за семь картин. Это правда?

Саша молча кивнула.

– Это что, был аванс? – настойчиво интересовался следователь.

– Это была вся сумма, – со сдержанной злостью ответила Саша. – Альбина просто решила ковать железо, пока горячо.

– А вы за свою картину сколько дали?

– Тысячу рублей. Больше не могла, я сама без работы. А по совести сказать, эта картина стоит куда больше. Во всяком случае, будет стоить больше.

Следователь кивнул:

– Ясно. Значит, картины все же имели какую-то ценность? А то я удивился, зачем же их украли, если цена их полторы тысячи рублей за семь штук. Получается двести рублей за штуку. Что-то дешево!

– Простите, вы ведь сказали, что денег у нее не взяли? – перебила его Саша. Этот факт очень волновал ее. Следователь подтвердил, что деньги найдены в кармане кофты, в которую была одета Нина Дмитриевна.

– Как ужасно! – тихо сказала Саша. – Какое-то злосчастье вокруг этих картин! Когда их пытались продать – никто не брал. Семья художника умирала с голоду. А когда Катя с Артемом и вправду умерли, на картины набросились… Даже до убийства дошло!

– Набросились-то еще раньше, – сообщил ей следователь. И когда Саша непонимающе взглянула на него, пояснил, что накануне того дня, когда погибли жена и сын художника, к ним в гости явилась какая-то дама и просила продать одну из картин. Когда же жена Корзухина ей отказала, дама изобразила, что ей стало дурно, и попросила принести воды. За те две минуты, пока хозяйка отсутствовала, визитерша украла картину.

– Откуда вы это знаете? Ведь Катя умерла!

Оказалось, что в тот же вечер, когда картину украли, женщина пожаловалась на это соседке – – той самой, которая сейчас давала показания. Соседка заявила, что в тот вечер она не поверила Кате.

«Кому его картины нужны! Катя и сама хотела их продать, да никто и даром не брал! Я тогда решила, что у Кати очередное обострение… У нее случалось. Она была не совсем в себе. Сойдешь с ума от такой нищеты!» Но когда Екатерина Корзухина вместе с сыном была отравлена, соседка вспомнила их разговор. Она еще долго колебалась – верить в рассказ об украденной картине или нет? Но сегодняшнее происшествие убедило ее в том, что Катя говорила правду.

– Но почему же Корзухина не продала ей картину? – задумчиво произнесла Саша. – Ведь они страшно нуждались…

– По словам соседки, Екатерина Корзухина объясняла это тем, что мужу был очень дорог этот пейзаж, – вежливо пояснил следователь.

– Пейзаж? – У Саши перехватило горло.

Глава 5

Следователь больше не задерживал Сашу. Он еще раз уточнил, во сколько ушла из квартиры Альбина и во сколько сама Саша. Саша не только помнила точное время, она даже назвала свидетельницу своего ухода – женщину с коляской, которая объясняла ей дорогу в ЖЭК.

– А зачем вам понадобился ЖЭК? – поинтересовался следователь.

Саша честно призналась, что хотела отыскать самого Ивана Корзухина и в ЖЭКе получила адрес, где он был прописан раньше. Следователь, как ни странно, не стал настаивать на более подробных объяснениях. Он сказал Саше, что на днях вызовет ее, чтобы она подписала свои показания, и выключил диктофон.

– Ну, все? – нервно спросил Федор, когда Саша вышла в прихожую. – Пошли отсюда. Уже половина первого ночи!

Федор подхватил ее под руку и вытащил на лестничную площадку. Она понимала его беспокойство, муж наверняка не выспится и отправится на работу с больной головой. Но Саша думала не об этом. С того момента, как она услышала об украденном пейзаже, все мысли вертелись вокруг него.

«Поговорить бы с соседкой. – Она взглянула на две соседские двери. – Она видела ту даму, которая украла картину… Кажется, и я ее видела!» Саша колебалась. Ей очень хотелось узнать, как выглядела женщина. Но время было позднее, соседка могла лечь спать, а Федор настойчиво тянул Сашу вниз.

Она пошла за ним.

У подъезда ее догнала Альбина. Альбина так и набросилась на нее, даже не успев отдышаться.

– О чем он вас спрашивал? – возбужденно спросила она.

– Наверное, о том же, что и вас, – бросила девушка. Она видеть не могла эту даму. При одном взгляде на хозяйку магазина в ней поднялась глухая ненависть – застарелая, давно известная вражда художника и торговца. И хотя самой Саше не удалось еще продать ни одной своей картины, она заранее знала, что при продаже будет обманута. Пример покупки картин Ивана Корзухина очень подействовал на нее.

Но Альбина не отступала:

– Про меня спрашивал?

– Я сказала, во сколько вы ушли, не волнуйтесь.

– Да плевать мне на это! – перебила та. – Он спрашивал о картинах? Вы сказали, какие именно картины я купила? Я-то сказала, что вы купили один портрет!

Саша пожала плечами:

– Да я толком и не видела, что вы купили. Семь картин, но какие? Я следователю то же самое сказала. Ну а в чем дело?

– Да в том, что картины украли! Мне велели предоставить купленные картины в распоряжение следствия. Вплоть до его окончания. Вы представляете?

Меня приняли за воровку! Если бы вы вспомнили, что именно я покупала, тогда другое дело. Я же расплачивалась при вас! Украли-то другие картины – оставалась там дрянь завалящая!

Федор молча слушал Альбину, он был в каком-то остолбенении. Судя по всему, он никак не ожидал, что его жена замешана в таком запутанном деле.

Саша не выдержала:

– Если там оставалась дрянь завалящая, зачем же вы вернулись их купить?

Альбина гневно выдохнула пар, развернулась и отправилась к своей машине. Разумеется, подвезти их до дому она не предложила.

– Кто это такая? – спросил Федор, когда синий «крайслер» исчез за поворотом.

– Стервятница, – коротко ответила Саша и добавила, что очень устала и хочет спать.

Только усталость спасла ее от объяснений с мужем. Саша отговорилась тем, что у нее уже язык не ворочается, нырнула в постель и закрыла глаза. Она слышала, что Федор бродит по квартире, будто забыв, что завтра ему рано вставать и что ему надо выспаться. «Наверное, уже сомневается, что я провела время с любовником, – думала Саша, чувствуя, что мысли начинают странно путаться сквозь дрему. – Кому я нужна… Кому были нужны картины… Пейзаж…»

И вдруг ясно увидела перед собой кусты малины, где уже начинали наливаться ягоды. Между кустами светлела дорожка, и по этой дорожке она пошла к серому от времени бревенчатому дому, вдыхая жаркий, влажный июльский воздух. Стремительно темнело – надвигалась летняя гроза, небо чернело с каждой секундой. В темном окне показалась белая тень. Тень подняла руку, слабо махнула, будто приглашая в дом, и снова исчезла в темноте.

Саша долго давила то на одну кнопку звонка, то но другую, и все безуспешно. То ли соседей Кати Корзухиной не было дома, то ли они еще спали.

Было десять часов утра.

Саша вскочила с постели сразу после того, как Федор ушел на работу. Она твердо решила расспросить соседку. Ей не давала покоя пришедшая ночью в голову мысль, что дама, укравшая у Кати пейзаж, и заказчица, которая принесла ей картину на реставрацию, – одно и то же лицо "Если она украла картину, то понятно, почему оценила ее так дорого. По крайней мере, для нее она имела большую ценность!

Но ясно одно: эта дама – не профессиональная воровка! У нее, конечно, нет нужды воровать! Украла она потому, что картину ей не хотели продать ни за какие деньги!" И если до вчерашнего вечера Саша боялась, что с нее потребуют десять тысяч долларов, то теперь она начала бояться за свою жизнь "Катя с Артемом были убиты! Эта же дама могла их отравить! Подсыпать какой-нибудь дряни в чайник!

Но чтобы поджечь квартиру… Для этого она должна была вернуться! Это такой риск! Нужно иметь очень серьезную причину! Неужели все дело в этом проклятом пейзаже?!"

Саша снова нажала кнопку звонка и уже было собралась уходить, когда за дверью послышался сонный женский голос:

– Сейчас, подождите…

Лязгнули замки, и дверь чуть-чуть приоткрылась. Саша обрадовалась, увидев лицо разыскиваемой женщины, соседки, да еще в тех же красных бигуди. Видимо, женщина не снимала их всю ночь.

– Вы к нам? – удивленно спросила женщина и вдруг узнала Сашу:

– Я вас вчера видела. Вы приезжали!

– Мне нужно с вами поговорить, впустите, – умоляюще сказала Саша. – Очень нужно!

Женщина заколебалась, оглянулась, немного успокоилась.

– Ладно, заходите, только тихо, муж еще спит, – сказала она, впуская Сашу в квартиру.

Хозяйка провела девушку на кухню. Квартира была точной копией той, где жили Корзухины. Но у Корзухиных не было ремонта чуть ли не со времени постройки дома. Здесь же все сияло чистотой, новенький кухонный гарнитур, дорогой и безвкусный. Над кухонным столом в фальшивой «бронзовой» раме висел «роскошный» натюрморт рыночного производства. "Уж могла бы поддержать соседку и купить у нее приличную картину, – подумала Саша, взглянув на это роскошное убожество в рамке. – Хотя корзухинские картины выглядят бледно по сравнению с такой «прелестью».

– Квартиру-то опечатали, – сообщила соседка, включая электрический чайник и принимаясь срывать с головы бигуди. Она бросала их в пустую миску, и бигуди звонко щелкали о фарфор. Она причесалась несколькими яростными взмахами щетки, и у нее над макушкой взвилось пышное каштановое облако. – Кстати, меня зовут Валентина Георгиевна.

Саша представилась и объяснила, что она художница, недавно заинтересовалась творчеством Корзухина, ей импонирует его манера письма, а тут вокруг него закипели такие страсти.

– Неужели все картины украли? – спросила она.

– Все-все, – кивнула Валентина Георгиевна. – Мне ли не знать!

– А вы что – все его картины видели?

Женщина усмехнулась и объяснила, что она живет здесь уже двадцать пять лет. Была знакома с Катиными родителями, а когда Катя вышла замуж, стояла в первых рядах у подъезда и кидала в новобрачных конфеты, «чтобы жизнь казалась слаще».

Женщина насыпала себе и гостье кофе, налила кипяток, сделала глоток и наконец окончательно проснулась.

– Конечно, я видела его картины, я ведь часто к ним заходила, – вздохнула она. – Я ему говорила: «Ваня, напиши что-нибудь посимпатичнее, я у тебя первая куплю!»

– А он?

– Он только улыбался. Симпатичный мужик, хотя и с придурью, как все они… – Валентина Георгиевна выразительно округлила глаза. – Семейка подобралась та еще. Даже Артемка был ненормальный. Никогда не гулял, ничем, кроме книжек, не интересовался. Потому и вырос такой больной, заморенный.

Женщина охотно поведала, что часто поддерживала нищих соседей. То денег им займет, то хлеба, молока купит, если Иван опять в бегах, а Катя больна. И все бескорыстно. О какой корысти речь, если денег у них никогда не полилось, а картины Ивана ей были не нужны?

– А раньше их никогда не обкрадывали? – поинтересовалась Саша.

– Никогда. По-моему, воры просто так в квартиру не полезут. Ну, что с них взять? Даже на дверь посмотришь, и сразу ясно – живут какие-то нищие.

– А Катя вам не говорила, какую именно картину у нее украли?

Женщина завела глаза к потолку и задумчиво произнесла:

– Да чепуху какую-то очередную… Пейзаж, она сказала. Что-то на тему деревни… Не помню я эту картину.

– Не помните? – разочарованно переспросила Саша. Конечно, она не рассчитывала, что соседка способна в мелочах припомнить похищенную картину. Но девушка надеялась, что та запомнит хоть какие-то детали. Однако соседка покачала головой и снова принялась за свой кофе.

– Нет, не видела я этого пейзажа. Да честно говоря, если бы и видела, то не запомнила бы. И почему его украли? Ничего стоящего Ваня все равно нарисовать не мог. Или мог, но не хотел, – поправилась она.

– Почему же Катя не продала эту картину? – поинтересовалась Саша. – Ведь ей, наверное, предлагали хорошие деньги?

– Ага, Катя говорила, что покупательница предлагала двести долларов, а потом пятьсот. Но я, честно говоря, решила, что Катя мне мозги пудрит.

За пятьсот можно картину приличную купить, какая дура будет отдавать такие деньги за неизвестного Корзухина? Кто его знает? Кому он нужен?

Валентине Георгиевне больше не требовались наводящие вопросы. После вопроса о деньгах она необыкновенно оживилась и сама поделилась всеми своими впечатлениями. Рассказала, как трудно жили Катя с Артемом, каким никудышным мужем и отцом был Иван. Еще раз повторила, что в последнее время у Кати даже хлеба было не на что купить, так что рассказ о пятистах долларах за картину действительно казался выдумкой больной женщины. Наконец она дошла до событий того вечера, когда погибли Катя и Артем.

– Я выносила мусор на улицу в контейнер. Когда шла обратно, лифт уже не работал, он у нас каждый час ломается. Пешком перла на шестой этаж.

Остановилась передохнуть на площадке и случайно посмотрела наверх, вижу, у Катиной двери стоит какая-то дама и жмет на звонок. Я ей крикнула, что звонок давно перегорел и чтобы она стучала.

Она на меня посмотрела… – Валентина Георгиевна презрительно поджала губы. – Как на вошь какую-то. Бывают такие дамочки, ничего из себя не представляют, только мужья у них богатые, а уж корчат рожи…

Судя по рассказу, дама выглядела шикарно. Даже обидевшись на нее за презрительный взгляд, Валентина Георгиевна не могла обойти тот факт, что женщина все же красивая, стройная и одета великолепно.

– На ней была коротенькая шубка – я уж не разглядела, то ли из темной норки, то ли из соболя. Не из кролика, во всяком случае. В ушах – вот такие камешки! – Валентина Георгиевна жестом изобразила серьги. – Можно сказать – на каждом ухе по хорошей машине, если на деньги пересчитать! На голове – круглая шапочка, из того же меха, что и шубка.

Саша уже плохо владела собой. Она все больше убеждалась, эта дама – ее заказчица. Когда Валентина Георгиевна добавила, что сначала ей показалось, что дама не русская, так как внешность имела «довольно южную», у Саши не осталось никаких сомнений. Это была она, ее заказчица!

– А часов в десять вечера ко мне приплелась Катя, – возбужденно рассказывала Валентина Георгиевна. – Вот именно – приплелась, по стеночке пришла, лицо даже не бледное, а синее какое-то. Я даже хотела «скорую» вызвать, но она сказала, что не надо, само пройдет.

Катя рассказала, что только что у нее была женщина, которая очень интересовалась картинами Ивана и хотела купить один из пейзажей. Но муж, по словам Кати, очень дорожил именно этим пейзажем и всегда держал его отдельно, обернутым в старый холст. Катя показала его гостье только потому, что та так восхищалась творчеством Корзухина, она хотела увидеть все картины! Дама попросила продать эту картину, но Катя ей отказала. Покупательница надбавила цену, но Катя стояла на своем, объяснив, что продаст любую картину, кроме этой.

Дама страшно разволновалась, побледнела, схватилась за сердце, сказав, что ей нехорошо. Попросила принести воды, чтобы запить таблетку. Катя вышла из комнаты и через пару минут вернулась со стаканом. Дама выпила воду, никакой таблетки не приняла, вернула стакан, поблагодарила ее и торопливо ушла. Она больше не стала торговаться, что очень удивило Катю. Но ей и в голову не пришло, что такая шикарная дама украдет картину. Только минут через десять после ее ухода, наводя порядок среди разбросанных по комнате картин, Катя поняла, что картина пропала. Она все перерыла, но картину не нашла.

– Катя у меня полчаса просидела, и я видела, что ей все хуже и хуже, – вздохнула соседка. – Говорила, вызовем «скорую». Нет и нет, ни в какую!

Пошла к себе, сказала, что сын один. Носилась она с ним как с младенцем, а парню-то уже восемнадцать было!

Валентина Георгиевна почувствовала запах гари часа через три. Обычно в это время она уже спала – был второй час ночи. Но в тот вечер Катя ее задержала, и она сильно запозднилась со стиркой.

Она лежала в постели с журналом, который читала на сон грядущий. Накинув халат, открыла входную дверь и долго принюхивалась, высунув голову на площадку. Валентина Георгиевна подумала, что хулиганы подожгли почтовые ящики – такое случалось. Но, спустившись этажом ниже, Валентина Георгиевна убедилась, что дыма там куда меньше, чем на шестом. Тогда она подошла к соседским дверям и поняла, что горит квартира Корзухиных. Она начала стучать, кричала, разбудила на подмогу мужа, вызвала пожарных. Они и взломали дверь.

– Горело на кухне. Я сама не видела, меня туда не пустили, уже потом сказали, – вздохнула женщина. – Скатерть сгорела, стол обуглился, газеты, тряпки… Если бы огонь в комнаты пошел, то взорвались бы все эти ацетоны и растворители – конец был бы всему этажу, сгорели бы, как цыплята в духовке. Стены-то здесь деревянные. И перекрытия все на дранке, бетона нет. Пожарные все пеной залили и успокоили – не возгорится.

Когда пожарные ворвались в квартиру, то подумали, что они отравились дымом, но когда их вынесли из квартиры и стали оказывать первую помощь, то обнаружили, что Катя с Артемом уже мертвы.

– Следователь сказал, что погибли они примерно в одно время, где-то за час до пожара. Отравление каким-то сильным лекарством? Катя была сердечница, но сильных лекарств не принимала. Да, честно говоря, у нее на сильные лекарства и денег-то не было, они же дорогие. Так, пила то корвалол, то валидол, то валокардин. И у меня ничего такого нет, я и не дала бы ей что попало! Меня же потом следователь допрашивал – я ему всю свою аптечку вывернула, он все посмотрел. Да и какой мне расчет травить Катю?! И потом, как могла я Артемке что-то подсыпать, если он к нам уже полгода как не заходил? К ним я в тот вечер тоже не заходила. Короче, ясное дело, что их отравили, а квартиру подожгли. И я Богу молюсь, что не оплатила Кате счета за газ, потому что если бы газ был подключен – прощай, весь подъезд! Уж рвануло бы всерьез! Вот ведь гадина какая, это же надо додуматься – поджечь квартиру!

Саша уточнила: она считает, что квартиру подожгла та самая дама, которая украла картину? Разве она сюда возвращалась? Получается, что квартира загорелась почти через пять часов после ее визита!

А умерли Катя с Артемом через четыре часа!

– Откуда мне знать? Я у глазка не торчу, у меня свои дела есть. Может быть, и вернулась. Да вам-то какое дело? Что вы все так выспрашиваете?

Вопрос был резонный. Как ответить на него, чтобы не вызвать подозрений? Она отговорилась тем, что тоже боится ограбления, а может, чего похуже.

Ведь она купила картину Корзухина, а если за ними идет такая охота… Валентина Георгиевна выслушала ее без особого доверия, но все же смягчилась:

– Да, времена настали страшные. Вы бы поставили хорошую железную дверь, тогда будете спать крепче.

– Обязательно поставлю, – сказала Саша. Она попрощалась с Валентиной Георгиевной, и та не стала ее задерживать.

Выйдя на лестничную площадку, Саша бросила взгляд на опечатанную дверь квартиры Корзухиных.

Ей вспомнилась Катина тетка и то, за какие гроши она соглашалась продать картины Ивана. "Неужели с ней нельзя было договориться? – подумала Саша. – Не верю. Значит, договариваться не собирались, а пришли убить. Ни один хозяин художественного салона так бы не поступил! В любом случае попытались бы купить картины подешевле, но не убивать. Значит, обычные воры? Но для них картины Корзухина никакой ценности не имеют, а кроме того, квартира нищая, это и впрямь видно даже по двери. Они бы сюда не полезли.

Но кто это мог сделать? Откуда такая бессмысленная жестокость? Они даже не полезли в карман, где были деньги. Охотились только за картинами".

Саша спустилась во двор и медленно пошла к метро. Она больше не собиралась рыскать по всему городу, выискивая людей, которые могли бы видеть уничтоженный пейзаж. Саша уже убедилась, что это очень трудно и, скорее всего, вообще невозможно. Девушка приняла другое решение. Если заказчица будет предъявлять ей претензии, Саша прямо в лицо скажет, что происхождение картины ей известно. "Пусть предъявляет претензии, у меня тоже появились претензии! Она принесла мне краденку да еще, возможно, убила Катю с Артемом!

А если это не так – пусть докажет!"

У Саши была еще одна идея – не дожидаться визита клиентки вообще, а пойти к следователю и рассказать все, что знает. Ведь он тоже ищет эту женщину, судя по описанию – ту самую. И в принципе Саша не должна молчать. Она продумала и такой вариант: когда заказчица позвонит, сообщить об этом следователю, и женщину арестуют, когда та придет за картиной.

В последнем варианте Сашу пугало то, что в ее квартире устроят засаду. А в первом – что заказчица может не испугаться угроз и расправиться с Сашей, как расправилась с матерью и сыном Корзухиными, а может, и с Ниной Дмитриевной. Но после долгих раздумий Саша выбрала первый вариант. «Все это слишком щекотливое дело, – подумала она. – Зачем я приехала на квартиру Корзухиных? Как докажу, что не знала, что мне принесли краденку? И почему я сразу не сказала следователю, что эта картина, возможно, у меня?»

Саша решила устроить так, чтобы при очередном визите заказчицы в квартире находился кто-то еще.

«Назначу встречу на вечер, когда Федор будет дома, или попрошу приехать родителей. Уж при посторонних-то она не посмеет меня убить!»

Дома она прежде всего развернула купленную картину и внимательно ее рассмотрела. Сашу немного удивляло то, что следователь ничего не сказал ей насчет этой покупки. Альбине было приказано сдать все купленные картины до окончания следствия.

"Почему же мою картину не велели принести? – Девушка рассматривала портрет. – Неужели мне доверяют? Вряд ли. Хотя, конечно, Альбина личность более подозрительная. Она торгует картинами, а я нет. Ей они были нужны в большом количестве, для перепродажи. А я купила один портрет, для себя.

У нее были мотивы украсть. В сущности, она так и сделала! Заплатить такую смехотворную цену за семь картин – это почти воровство!"

Сегодня портрет казался ей еще интересней. Ведь Саша уже знала – это та самая девушка, в которую был влюблен молодой художник. Та самая, которая через два года даже встретиться с ним не захотела.

Из-за которой, возможно, он и спился, назло которой женился, из-за которой вся его жизнь пошла вкривь и вкось. Мать Корзухина сказала, что в этой девушке есть что-то большее, чем просто красота.

И Саша была с ней согласна. В шестнадцать лет эта девушка красавицей еще не была. Но возможно, потом… Потом…

– Боже, какая я дура, – прошептала Саша, глядя на портрет. Девушка на картине смеялась, будто соглашаясь с ее словами. – Это же она и есть!

Она попыталась вспомнить лицо заказчицы. Конечно, со времени написания портрета прошло двадцать два года, целая жизнь! Женщина очень изменилась. Сейчас ей было тридцать восемь, как и предположила Саша. Лицо приобрело определенные, даже резковатые черты. Дразнящая и лучезарная улыбка исчезла, взгляд черных глаз стал твердым, тускловатым и непроницаемым. Бриллианты, соболя, умело наложенная косметика – как далеко она ушла от своего белого полотняного сарафана и тонкой цепочки на шее! Но это была она, заказчица, воровка и, возможно, убийца!

Эта догадка совсем подкосила Сашу. Она тупо глядела на портрет, пытаясь понять хоть что-то.

«Мать Ивана говорила, что дача принадлежала этой девушке. Значит, заказчица должна знать, что находится в левом углу, под темным пятном. Мне ее не обмануть…» Потом мысли приняли другое направление, и Саша задумалась, зачем понадобилась женщине эта картина. Двадцать лет назад она оттолкнула художника, который ее написал, и две недели назад пошла на то, чтобы украсть эту картину у нищей жены этого художника? Почему она не купила свой портрет, тот самый, на который сейчас глядела Саша? Не заметила портрета? Он ее не интересовал? Для нее был важнее общий вид деревенского дома?

Она так ушла в свои мысли, что чуть не проворонила телефонный звонок. Саша едва успела добежать до кухни и схватить трубку. Она думала, что абонент уже отключился, но услышала чуть севший женский голос, который назвал ее имя и попросил ее к телефону.

– Я вас слушаю, – сказала Саша и тут же сообразила, кто это звонит. Голос был слишком характерный. – Люся, это вы?!

– Ага. – Женщина сипло вздохнула. – Я совсем простужена, не могу громко говорить… Саша, я насчет ваших вчерашних вопросов о дне рождения на даче.

– Неужели удалось что-то узнать?

– Удалось, – подтвердила Люся. – Конечно, я сама не вспомнила, но позвонила старым подружкам, и они мне все подробно рассказали.

Люся сообщила, где находился тот дачный поселок. Саша даже записывать не стала – с первых же слов Люси она убедилась, что дом находится совсем не в той стороне. А когда Люся дошла до описания самого дома: «Первый этаж каменный, второй – деревянный, то есть это скорее даже мансарда…» – Саша ее прервала:

– Большое спасибо, мне вполне достаточно.

– Да? – удивилась Люся. – Ну ладно. Да, я тут еще кое-что нашла.

И сообщила, что после ухода Саши она все время думала об Иване, так что даже с ужином опоздала. И, второпях чистя картошку, Люся вдруг сообразила, что последний раз ремонт в квартире делали еще до того, как Иван ушел в армию. Она имела в виду, конечно, ремонт общих помещений – кухни, ванной, коридора. В комнатах жильцы сами делали ремонт. А вот в прихожей с тех пор обои не переклеивались, дверные косяки не красились…

Саша все еще не понимала, почему Люся об этом рассказывает, когда услышала:

– Я это все к чему говорю? На стене, где раньше висел телефон, сохранились записанные номера.

Карандашные, конечно, стерлись, а вот те, которые ручкой писали, остались. И на косяке ванной тоже.

Такое частенько случалось. Потому что не всегда находился под рукой листок бумаги, а записать чей-то телефон было нужно. Особенно если разговор был важный. А такие разговоры всегда велись в ванной комнате, чтобы никто не слышал.

– Я сама сколько телефонов нацарапала на косяке! – смущенно призналась Люся. – Конечно, из-за этого взрослые ругались, но нам было наплевать, конечно, в молодости мы никого и ничего не боялись. Иван тоже кое-что записывал. Я вчера эти номера переписала. Все стены с лупой облазила, а муж фонариком светил, там свет плохой. Кое-какие телефоны я опознала – они мои, я даже вспомнила чьи. А есть штук пять незнакомых, думаю, это Иван нацарапал. Вам они не нужны? Может, найдете его друзей. Нормальных друзей, а не здешних алкашей.

Они-то его давно забыли, все мозги пропили.

Саша сказала, что, конечно, ей очень нужны эти телефоны. И Люся с готовностью их продиктовала.

Три номера были без комментариев, под одним значилось имя «Денис», а под другим – «Лариса».

– Как? – переспросила Саша, записав этот номер. – Лариса? А девушку, с которой он дружил до армии, звали не Ларисой?

Люся призадумалась и сказала, что она с этой девушкой была не знакома. Лучше спросить у Ивановых родителей. Может, и Лариса, кто знает? Саша поблагодарила Люсю и попрощалась. Люся заливисто закашлялась и повесила трубку.

«Что толку от этих номеров? – Саша просмотрела номера телефонов. – Зачем они мне?» Она представила ситуацию, что звонит некоей Ларисе и натыкается в ее лице на свою заказчицу и что сообщает, как именно ее нашла. Реакция заказчицы? Сашу даже передернуло. "Если у нее в самом деле богатый муж…

Наймет какую-нибудь сволочь, чтобы избить меня или убить. А может, и сама не побрезгует мною заняться. Уж она-то не допустит, чтобы ее обвинили в воровстве или в убийстве! Получается, что я все это раскопала! О Господи!"

Все поиски правды вдруг показались ей такими жалкими и сомнительными. А надвигающаяся опасность – такой реальной! Осталось всего четыре дня, чтобы придать картине первоначальный вид! Это спасло бы Сашу от расплаты по договору. А расплата была неизбежной.

– Надо работать, – сказала она себе. – Надо делать хоть что-то! Скопирую хотя бы фотографию, пока руки не опустились… А уж там…

Она подошла к мольберту, очистила старый холст и достала коробку с гуашевыми красками. Саша почти не пользовалась ими, и поэтому работа мало-помалу поглотила все ее внимание. Копируя картину по фотографии, она так увлеклась, что забыла даже о том, чего ради этим занимается. Работа доставляла ей удовольствие. Она работала весь день, до самого вечера, и только пару раз оторвалась от холста, чтобы выпить чаю. Делала пару глотков и снова возвращалась к мольберту.

В седьмом часу вечера копия была готова. Вся, за исключением нижнего левого угла. Как он ей осточертел! Саша закрыла глаза и быстро помолилась, чтобы случилось чудо, чтобы ей хоть привиделось, что должно быть в том углу! Открыла глаза, взглянула на картину и вздохнула:

– Все это хорошо, Сашенька, и копируешь ты неплохо… Но чудес не бывает, и десять тысяч долларов тебе взять негде. Придется сдавать заказчицу милиции. Туда ей и дорога!

* * *

В тот же день в половине восьмого вечера в подъезд, где располагалась квартира Корзухиных, вошел мужчина в легоньком, не по сезону, плаще.

На первом и втором этаже было темно, но мужчина уверенно поднимался по лестнице, будто знал наизусть все ступеньки. Лифт, как обычно, не работал, и это тоже его не удивляло.

Поднявшись на шестой этаж, мужчина остановился у деревянной двери, машинально потянулся к звонку, но тут же отдернул руку. Он полез в карман, достал связку ключей и уже собирался было открыть верхний замок, как вдруг его внимание привлекли печати. Он наклонился, рассматривая их, и тут за его спиной хлопнула дверь соседской квартиры.

– Иван?! – раздался голос соседки Валентины Георгиевны. – Это ты, что ли?!

Мужчина уронил ключи, и они с лязгом ударились о кафельный пол. Он посерел и схватился за косяк, ненароком содрав одну из бумажных печатей. Соседка выбежала на площадку и схватила его за рукав:

– Да ты чего?! Еще не хватало, чтобы и ты помер! Заходи к нам!

Валентина Георгиевна тащила мужчину к себе, а тот упорно не отпускал косяк своей квартиры. Единственное, что он мог произнести. – это какой-то странный звук, похожий на стон. Соседка ахнула:

– Господи, да ты пьян, что ли, совсем спился?!

Животное. Ей-богу! Только мычит!

Но от Ивана не пахло спиртным Она бесцеремонно заставила его дыхнуть и быстро в этом убедилась. Валентина Георгиевна все-таки впихнула его к себе в квартиру, провела на кухню и усадила за стол. Ее муж услышал шум и вышел взглянуть, кто это. Сам он весь день не покидал квартиры – лежал с тяжелым гриппом и даже ходил с трудом.

– Иван! – произнес он так, будто увидел привидение. – Ты уже знаешь?..

Он не успел договорить: жена быстро прижала палец к губам, показывая, чтобы муж молчал. Тот сориентировался, взглянул на Ивана и предложил выпить за встречу водки. Сам он лечился от гриппа медовухой – во всяком случае, он так называл это зверское питье Валентина Георгиевна готовила его так: на треть стакана наливала водки, на треть – кипятку и клала две столовые ложки меду. Все это тщательно размешивалось.

– Выпей, выпей, – ласково попросила Валентина Георгиевна. – Ну, можно немножко за встречу, а?

В другое время она бы ни за что не предложила ему водки. Но сейчас ей надо сказать ему о смерти жены и сына… Однако Корзухин неожиданно отказался от водки.

– Нет, – с трудом произнес Иван, и его качнуло на стуле.

Они смотрели, во что он превратился за те полгода, пока отсутствовал. Иван и раньше не отличался здоровым видом, но сейчас перед ними была какая-то тень прежнего человека. Впалые щеки, остановившийся взгляд, серая кожа… Появились залысины. Волосы сильно поседели и отросли почти до плеч. Вид был очень неопрятный, кроме того, Иван явно был серьезно болен. Валентина Георгиевна нерешительно взглянула на мужа, который как раз допивал медовуху, и начала:

– Ваня, что я тут должна тебе сказать… Ты только это.., мужайся, ладно? Знаешь, ведь тут у тебя не все в порядке. Ты ничего еще не слышал?

Тот молча смотрел на нее. В этом взгляде не было ничего – ни вопроса, ни удивления.

– Печати на квартире видел? – перебил Валентину Георгиевну муж.

Иван кивнул.

– Понял, что случилось?

Никакой реакции.

– Да помолчи ты! – прикрикнула на супруга Валентина Георгиевна. И мягко, осторожно сказала, что в его квартире сейчас пусто, никого нет. Катя и Артем…

– Умерли? – вдруг перебил ее Иван.

Валентина Георгиевна кивнула и неожиданно расплакалась. Она и сама не могла объяснить, почему расплакалась. То ли ей вспомнилась свадьба Кати и Ивана, то ли пришли на память Катя и Артем, какими они были в последние годы – голодные, больные, заброшенные, то ли ей стало жаль этого раздавленного жизнью, постаревшего человека, который принял такое страшное известие, можно сказать, равнодушно.

Муж бросился к ней и вывел в спальню. Вернувшись на кухню, он прикрыл за собой дверь и, уже не спрашивая, налил Ивану полстакана водки.

– Выпей, – повелительно сказал он. – Выпей, выпей, ничего, тебе надо. А я расскажу, что тут у нас случилось.

Иван взял стакан, понюхал и с грохотом опустил его на стол. Его лицо исказила мука, он сглотнул и прошептал:

– Не буду! Не могу!

– А, завязал? Может, зашился или что-то принимаешь?

Не дождавшись ответа, сосед сам приготовил себе еще одну порцию медовухи. Он пил ее весь день и к вечеру напивался в стельку.

– Твои умерли двадцать седьмого октября, – сдержанно сообщил он, протягивая Ивану сигареты.

Тот взял одну и закурил, бессмысленно глядя в стол. Слушает он или нет – невозможно было догадаться. Но соседа это не волновало. Он считал своим долгом рассказать Ивану, как погибли его жена и сын. И он это делал – обстоятельно, не упуская ни одной детали. Он рассказал и про то, что у Кати украли картину. Описал со слов жены воровку, посетовал, что вот какие времена, даже дамы в соболях и бриллиантах воруют. Что уж говорить о тех, кто победнее! Рассказал, что пожар удалось потушить в самом начале благодаря бдительности Вали, так что квартира Ивана, можно сказать, в прежнем виде.

Надо ему пойти к следователю и заявить о себе, мол, вернулся, чтобы сняли печати.

– Еще есть одна неприятная новость, – продолжал сосед, уже с трудом ворочая языком. – Тетку Катину тоже убили. Ее-то – вчера вечером. Весело мы тут живем, да?

– А ее за что? – глухо спросил Иван. Он пристально смотрел на пьяного соседа.

– Откуда я знаю за что? Обокрали. Все твои картинки украли. Все вынесли – подчистую.

Неожиданно Иван поднялся из-за стола. Не обращая внимания на крики соседа, вышел из квартиры, подошел к своей двери и сорвал все печати. Бумажки он бросил на пол. Сосед в панике восклицал:

– Квартира опечатана! Это же против закона!

– Это моя квартира, я имею право туда войти, – мрачно ответил Иван. Это была самая длинная фраза, которую он произнес за весь вечер.

Дверь за ним захлопнулась, сосед махнул рукой и вернулся к себе. Целый час они с женой обсуждали, как же им быть. Сообщить следователю, что Иван Корзухин вернулся? Пойти к Ивану, чтобы не оставлять его там одного? Мало ли что он может над собой сделать! Кончилось тем, что Валентина Георгиевна набрала номер его телефона. Иван почти сразу взял трубку, а услышав ее голос, коротко попросил оставить его в покое, так как он ложится спать. Женщина опустила трубку и растерянно пробормотала:

– Что за человек… Какой бесчувственный!

А человек, которого она обвиняла в бесчувствии, сидел в это время за расшатанным, испачканным масляной краской столом и плакал, не зажигая света. Он не всхлипывал, не причитал, не рвал на себе волосы. Слезы текли сами собой, он даже не замечал их, пока не дотронулся до щеки ладонью и не удивился, почему она мокрая. Света он так и не зажег. Но в квартире было не очень темно – над проспектом тянулись высоко подвешенные фонари, и их оранжевый свет достигал окон шестого этажа.

Мужчина ясно видел, как разорена и неуютна его квартира. В ней почти не осталось мебели, а то, что осталось, надо бы выбросить на помойку. Шторы на окнах распадутся в клочья – стоит только попытаться их задернуть. В углу валялся истоптанный до основы коврик – жалкий остаток прежнего уюта.

Иван помнил этот коврик. – когда он женился на Кате, коврик был совсем новенький. Он висел над Катиной кроватью, потом перекочевал на пол, рядом с кроватью. На нем играл маленький Артем – мать запрещала мальчику выползать за пределы коврика, боялась, что он простудится. И Артем послушно сидел на ковре, тихо двигал с места на место игрушки и беззвучно шевелил губами. Это был на удивление спокойный ребенок, болезненный, но вовсе не капризный. Вспомнив о сыне, мужчина ударил кулаком по столу, так что столешница оглушительно затрещала. Дерево совершенно рассохлось.

– Что же она сделала! – прошептал Иван, глядя куда-то в темный угол. – Как у нее рука поднялась!

Если бы знать, если бы она мне сразу сказала, что так будет!

Он встал и медленно прошел по комнатам, зажигая свет. Дольше всего он задержался на кухне, рассматривая закопченный потолок, прогоревший стол, груды мусора и рваных мокрых тряпок. Подошел к плите, чиркнул спичкой, открыл одну конфорку. Газа не было. Иван задумчиво глядел на конфорку, пока не вскрикнул – догоревшая спичка обожгла ему пальцы.

Боль как будто окончательно привела его в себя – мужчина закрыл конфорку и огляделся по сторонам.

Поднял валявшуюся на полу ножку от табуретки и принялся разгребать груду мусора. Он пересмотрел все до последней рваной тряпки, до черепков битой посуды, разгреб даже пепел, проглядывая каждый комок и разбивая его в пыль. Не найдя ничего, на чем бы стоило остановить внимание, мужчина так же тщательно обыскал все комнаты. Он проглядывал все закоулки, поднимал матрацы с постелей, отдергивал занавески, шарил под шкафом, снял даже крышку с бачка унитаза. Совершенно вымотанный, Иван вернулся в комнату, откуда начал поиски. Снял трубку с телефона, убедился, что аппарат исправен, и по памяти, не сверяясь ни с какими записями, набрал номер. Он еще ни разу по нему не звонил, но узнал давно и помнил наизусть.

– Лариса, – сказал он, услышав ответ. – Это я.

Знаешь… Я больше не могу. Я вернулся. Делай теперь, что хочешь.

Женщина ответила не сразу. Она глубоко вздохнула, будто ей не хватало воздуха, а потом прошептала что-то бессвязное. Но в следующий миг она уже справилась с собой и вполне внятно переспросила:

– Это ты, Ваня? Это ты?!

– Что ты с ними сделала? – спросил он, будто не слыша ее.

– Ваня, клянусь тебе…

– Что ты сделала с моим сыном? – повторял он без гнева, каким-то невероятно спокойным тоном.

– Ваня, клянусь, что я его даже не видела в тот вечер! – воскликнула женщина. – Я сама узнала только что… Это ужасно, ужасно, но говорю тебе, что я ничего не знала!

Она захлебывалась от волнения, а мужчина слушал ее все с тем же каменным, безразличным выражением лица. Когда она на миг замолчала, Иван отрывисто бросил в трубку:

– Я все знаю, зачем ты клянешься?

– Но…

– Мне все рассказали. Ты была здесь, соседи видели тебя и сразу опознают, если увидят еще… Ты была здесь в тот вечер. Ты обокрала их. Обокрала, а потом убила.

Вместо ответа, в трубке послышались рыдания.

Женщина пыталась что-то сказать, но не могла справиться с собой. Иван с отвращением произнес:

– Лара, Лара, зачем эти крокодиловы слезы? Кажется, мы хорошо друг друга знаем.

– Я клянусь тебе, клянусь… – захлебнулась та. – Я пальцем их не коснулась! Я унесла картину только потому, что…

Он бросил трубку и, когда через несколько минут телефон зазвонил, даже близко к нему не подошел.

Глава 6

Женщина долго слушала гудки, а потом медленно, как во сне, положила трубку. Ей не хватало воздуха, на висках выступила испарина. Она с трудом добралась до окна, повернула ручку, потянула на себя раму… Окно открылось легко – рама была новенькой, ее поставили совсем недавно. Морозный воздух побежал в душную комнату. Женщина глотала его жадно, закрыв глаза, облизывая пересохшие губы. «Сейчас я упаду, – подумала она, опираясь на подоконник. – А если… Туда, а не сюда?!»

Она открыла окно еще шире, встала на подоконник коленями. Всего пятый этаж… Но в старинном доме были очень высокие потолки. Здешний пятый этаж равнялся панельному седьмому. Женщина смотрела вниз, в глубину узкого переулка, заметенного вчерашней ночной метелью, еще не истоптанного дочерна – прохожих здесь было мало.

Стояла такая тишина, что она слышала шаги собаки, бегущей в конце переулка.

«Только отпустить руку и наклониться… – Она смотрела вниз и уже не чувствовала ни дурноты, ни холода. – Только чуть-чуть наклониться». Снег казался розово-желтым от света фонарей. Но она знала: под снегом черный, грязный лед. Если туда упасть…

– Ларка!

Она оглянулась и вскрикнула – колено заскользило по гладкому мраморному подоконнику, вспотевшая ладонь не удержала оконную раму… Но ее уже сорвали с окна, встряхнули и отбросили к стене. Женщина ударилась локтем, но, вместо того чтобы сморщиться от боли, улыбнулась. Улыбка вышла жалкая и вместе с тем воинственная. Так она улыбалась всегда, когда удавалось разозлить его или напугать.

– С ума сошла? – Мужчина с грохотом закрыл окно и даже задернул занавески, будто это как-то могло отвлечь женщину от искушения выброситься. – Что ты там делала? – Он подошел к ней вплотную, взял за плечи и попытался заглянуть ей в глаза. – Что? Опять решила поиграть в самоубийство?

– Я просто дышала воздухом, – сквозь зубы ответила она. – В комнате нечем дышать.

Он выпустил ее, и женщина зажмурилась, увидев занесенную ладонь. «Если он ударит меня, я все скажу, – быстро поклялась она. – Ни минуты молчать не буду!» Но удара не последовало. Он нежно провел ладонью по ее щеке, и она закричала, будто это прикосновение в самом деле причинило ей боль.

– Истеричка! – Он сам сорвался на крик. – Больная! Я сдам тебя в психиатрическую клинику!

– Да, сдай! – Она вырвалась и отбежала к двери. Обернулась и с ненавистью бросила:

– Лучше сразу в морг!

Лариса пыталась выдержать его взгляд. Он смотрел на нее так, что ей сделалось страшно. Женщину душили рыдания, она понимала, что у нее самая настоящая истерика и лучше всего не сдерживаться, кричать, стучать ногами, что-нибудь разбить… Но она плотно сжимала губы и не отводила глаз от лица мужа. И вдруг ее встряхнуло с ног до головы, будто судорога прошла по ее телу, она коротко, звонко вскрикнула и упала.

Женщина пришла в себя очень быстро. Она лежала в спальне на постели, одетая, в туфлях. Рядом никого. Она повернулась, уткнулась лицом в подушку и тихо заплакала. Слезы приносили ей облегчение. Ей казалось, что она выплакивает душу – самую черную, самую горькую часть души. И потом, умывшись холодной водой, она чувствовала себя какой-то чистой, обновленной. Но такое состояние длилось в течение нескольких часов, не больше. Правда, если муж бывал в отъезде, такое блаженное состояние могло продлиться и несколько дней.

Они поженились двадцать лет назад, в семьдесят восьмом году. Все говорили, что они очень красивая пара. Но Лариса знала, что это вранье, что друзья так говорят, чтобы она держалась бодрее и не разревелась в самый ответственный момент. Живот у нее был такой большой, что его не скрывал широкий фасон свадебного наряда: свободная туника кремового цвета, а сверху – просторный белый пиджак из плотного японского крепдешина. Но эти ухищрения не скрывали живот. Невесту, кроме того, выдавала походка. Она ходила переваливаясь с боку на бок, как уточка. Лариса в тот день была очень бледна. Пудрой и румянами пользоваться ей было нельзя из-за аллергии. А во время беременности у нее от косметики стала шелушиться кожа. Лариса прикрывала лицо пышным букетом гладиолусов.

К вечеру она так устала, что расплакалась при всех, прямо за свадебным столом. Ее увели в пустую комнату на задворках ресторана, уложили на жесткую кушетку, и Лариса больше к гостям не выходила. Она смутно слышала, как они смеются, как играет музыка, как тамада говорит длинные красивые тосты. В тот день ей хотелось умереть, и она поражалась, почему и в самом деле не умерла, – такая была тоска, такая боль, такое отвращение к Денису… Она отчетливо понимала, что ненавидит его, что мать уговаривала ее выйти замуж, желая ей счастья, из лучших побуждений. Не могла предвидеть, какая жизнь будет у дочери… Ей не надо было слушать уверений матери в том, что любовь – не главное, что главное – уважение и доверие. Тем более, что ни доверия, ни уважения Лариса к жениху не испытывала.

Она его боялась. Боялась с того момента, как увидела впервые. Это случилось в квартире ее родителей, когда ей было шестнадцать лет. Денис пришел к ее старшей сестре. Вика заканчивала школу, и родители обещали купить ей все, что она только пожелает, если аттестат будет без троек. Вика выложилась и в результате добилась того, что у нее за весь год не было ни одной тройки. Убедившись в том, что дочь готова ко всем экзаменам, мать подняла своих знакомых, и кто-то свел ее с Денисом.

Тот мог достать все – от джинсов «Ливайс» до косметики «Пуппа», от итальянских туфель до кроссовок «Адидас». Парень когда-то учился в институте иностранных языков, но диплома, по-видимому, не имел – так же, как и определенной профессии.

Собственно, и парнем-то его трудно было назвать – молодому человеку подкатывало уже под тридцать.

Мать сообщила ему Викины пожелания, вкусы и размеры, и Денис назначил день, когда придет к ним на квартиру с товаром. Но никто не предполагал, что Денис станет в их квартире частым гостем.

Лариса увидела его мельком в полутемном коридоре, когда он здоровался с матерью и вполголоса говорил, что принес обалденные туфли – как раз к выпускному балу. Сама Лариса в тот момент обходилась вовсе без обуви – шлепала босиком на кухню за лимонадом. Май стоял такой жаркий, что она уже бегала в парк загорать. Загар прилипал к ней немедленно и держался долго. Лариса с детства была смуглой и теперь выглядела так, будто уже отдохнула на море. На ней был коротенький халатик, застегнутый всего на пару пуговиц и в придачу немного драный. Мать, увидев дочку в таком виде, возмущенно цыкнула:

– Оденься, как не стыдно!

– Да ничего, ничего! – заулыбался Денис. – Это и есть ваша выпускница?

Мать вздохнула, прикрывая за Ларисой кухонную дверь:

– Эта заканчивает только через год. Что с ней будет? Ничем вообще не интересуется. Конфету в рот и на улицу гулять – вот и вся радость!

– Ребенок! – сочувственно поддакнул Денис.

Лариса слушала этот разговор, остановившись посреди кухни. Она и сама не знала, почему так оробела, даже испугалась. Ее насторожил взгляд гостя – тот смотрел так, будто ощупывал ее грудь, живот, голые ноги… Лариса долго не решалась выйти из кухни, боялась, что опять попадется ему на глаза.

В тот день Вике купили отрез розового шифона – на платье – и грандиозные белые туфли, из-за которых сестры чуть не подрались. Лариса умоляла, чтобы ей дали надеть эти туфли – хоть один разок, на день рождения подруги. Вика стояла на своем – туфли впервые будут надеты на выпускной бал, никаких дней рождений. Лариса так расстроилась, что даже всплакнула. Она и думать не могла, что ей еще не раз придется плакать из-за Дениса. Сейчас, вспоминая о тех слезах – слезах избалованной девочки, родительской любимицы, – женщина горько улыбалась.

Денис стал появляться у них в доме С периодичностью раз в неделю. Он всегда что-то приносил к чаю, познакомился с отцом, распил с ним бутылку армянского коньяка и стал своим человеком. Лариса поддразнивала сестру, что она подцепила такого великовозрастного кавалера, ведь Денис был на десять лет старше Вики! Но та пожимала плечами:

– А с чего ты взяла, что он из-за меня ходит?

– А из-за кого же тогда?

– Может, из-за тебя!

Лариса смеялась и крутила пальцем у виска. Но Денис и вправду никогда не заходил к Вике в комнату, никогда не оставался с ней наедине. «Потому что хорошо воспитан, – комментировала мать. – А то начнутся обжиманцы, потом не расхлебаешь!»

Зато, с разрешения родителей, Денис несколько раз сходил с Викой в театр. Это никаких возражений не вызывало.

Однако вскоре Вика под секретом призналась сестре, что они ходят вовсе не в театр.

– А куда? – испуганно спросила Лариса.

– В ресторан!

Вика расписала ей прелести ресторана «София», там все знают Дениса, какой он солидный, щедрый, как его уважают, как умеет ухаживать за дамами…

Лариса только ресницами хлопала и наконец задала вопрос, который давно ее мучил:

– Ты что, замуж за него собираешься?

– А он мне не предлагал пока… – сдержанно ответила сестра.

– А если предложит?

– Вот тогда и посмотрим! Он меня пару раз поцеловал, и то в щечку!

Денис вел себя очень корректно, казалось, не собирался ни жениться на Вике, ни обольщать ее.

Мать насторожилась и пыталась понять – чем все это кончится? Денису – не восемнадцать лет, в его возрасте простых прогулок под ручку уже недостаточно. Больше всего она боялась, что Денис пригласит Вику к себе на квартиру или она по глупости предложит ему прокатиться на дачу. А чем увенчается такая поездка – нетрудно догадаться.

Дача была куплена только что, этой весной, за сущие гроши. Ее продавала какая-то дальняя родственница, которая поняла, что своими слабыми силами ничего она с этим запущенным участком не сделает. Родители девушек, напротив, решили, что как-нибудь справятся с землей – объединенными усилиями, при помощи двух дочерей. «Пусть девчонки работают, нечего шататься без дела по улицам», – сказала мать.

Так или иначе, а дачу купили. Лариса там еще не была – ее просто не брали с собой. Причина была простая – девочка в третьей четверти получила несколько троек, и мать велела непременно их исправить. Лариса сидела над учебниками и могла только воображать – какая она, эта дача? Ей представлялся красивый деревянный домик, похожий на сказочную избушку. Яблони в цвету, палисадник с золотыми шарами… А уж когда Вика, вернувшись с дачи, сообщила, что там и пруд есть, Лариса вообразила целое поместье. Позже она увидела, что «прудом»

Вика называла заросшую тиной, гнилую зеленую лужу, которая не высыхала даже в самое жаркое лето. Яблонь не было и в помине, кусты малины состарились и плодоносили вяло, дом разваливался, стоило ветру подуть сильнее… Участок был сырой, место топкое, и росли там одни сорняки.

Она впервые попала туда в середине июля. К тому времени Вика выдала ей уже немало своих сердечных тайн. Лариса знала, что Вика побывала на даче вместе с Денисом и, уж конечно, без сопровождения родителей. Что они целовались в машине, потом в саду, а в дом попасть так и не смогли. Не нашли ключа, хотя Вика точно знала, что родители прятали ключ под балку под крышей. Запасной ключ был в городе, у мамы. А лезть в грязное, заколоченное изнутри окно Денис отказался.

– Вы целовались и больше ничего? – недоверчиво спрашивала Лариса.

Вика говорила, что она еще не сошла с ума, чтобы позволить ему что-то большее. Вот если он сделает предложение – она посмотрит… Однако предложения Денис не делал, лето шло, и Вика все чаще не ночевала дома.

Зато Лариса томилась от скуки и жары, почти не выходя из своей комнаты. Она все-таки не смогла исправить троек, и мать наказала ее так строго, как никогда в жизни. Ей было сказано, что никаких нарядов, никаких развлечений этим летом ей не будет.

Вика пусть развлекается – парень у нее приличный, и девочка заслужила отдых – в аттестате всего пять четверок. А Ларисе придется серьезно подумать, как жить дальше.

Карантин с нее сняли только после долгих уговоров Вики. Та говорила, что уж на дачу-то Ларису можно вывезти.

– А кто ее туда повезет? – буркнула мать, которая понемногу поддавалась на уговоры. Ей самой было жаль младшую, любимую дочку.

– Мы с Денисом, он же на машине, езды всего час, – ляпнула Вика и прикусила язычок. Родители до сих пор не знали, что старшая дочь наведывается на дачу в обществе своего поклонника. Предполагалось, что Денис даже не знает, по какой дороге ехать на эту дачу.

– Ну ладно, – сдалась мать. – Только чтобы вы там не пили!

Вика поклялась, что такого безобразия не будет, пообещала, что они всей компанией прополют сорняки… Это окончательно смягчило мать. Ни она, ни отец еще не были в отпуске, а на даче по-прежнему царило запустение. Мать дала окончательное согласие, и Лариса поскакала гладить свой прошлогодний белый сарафан.

Погода на другой день выдалась будто по заказу – ослепительное солнце, свежий ветерок, немного смягчающий жару. Лариса сидела на заднем сиденье красного «Москвича», тихонько повизгивала от счастья и жмурилась, чувствуя, как ресницы еще больше загибаются от ветра. Все окна в машине были открыты. За рулем сидел Денис, рядом с ним – Вика. Волна ее черных, завитых и надушенных материными духами волос то и дело хлестала Ларису по лицу. В воскресенье машин в центре почти не было, и Денис ехал «с ветерком». Однако ехали не долго – через пять минут машина свернула в какой-то кривой переулок.

– Куда это мы? – спросила Лариса.

– Заберем одного мальчика, – оживленно обернулась к ней Вика. – Это мой одноклассник, он художник, я тебе про него говорила!

Машина въехала во двор и остановилась. Денис взял на колени японский транзистор и принялся крутить колесико настройки. Вика по-хозяйски перегнулась через его колени и нажала на клаксон.

– Сейчас он будет, – сказала она, просительно улыбаясь Денису.

– Да ради Бога, ради Бога, – равнодушно откликнулся он. – Черт, все какая-то совковая попса попадается…

Наконец он поймал Сюзи Куатро и успокоился. В этот миг из подъезда выбежал парень с картонной папкой под мышкой и каким-то холщовым мешком.

– Вот он! – взвизгнула Вика. – Ваня, сюда!

Парень сперва сунул на заднее сиденье свой мешок, а потом уселся сам, прижимая к груди папку.

– Он меня сегодня нарисует! – кокетливо сказала Вика, обращаясь только к Денису.

Если она и хотела вызвать ревность, то ничего не достигла. Денис только кивнул, пожал Ивану руку и осведомился, не пора ли ехать. Он держался покровительственно, и немудрено – ведь Ивану и Вике было всего по восемнадцать лет, а Ларисе – еще на два года меньше. И девушке очень хотелось, чтобы Денис куда-нибудь испарился, не мешал, не пытался сойти за своего. Он ужасно ее раздражал – Лариса постоянно чувствовала на себе его взгляд. Какой-то странный, оценивающий взгляд, будто она была вещью, одной из тех, которыми он торговал.

– Знакомьтесь, – сказала Вика, поворачиваясь назад. – Моя сестра Лариса. Это – Ваня. Вань, покажи ей свои рисунки.

– Да я ничего с собой не взял, – пробормотал он, в доказательство пытаясь открыть папку. При этом он мазнул Ларису по щеке краем картона и, сразу смутившись, принялся извиняться.

– Да ничего, – весело сказала Лариса. Наконец-то было с кем поболтать. – Ты и в самом деле хорошо рисуешь? Вика про тебя говорила.

– Да не то чтобы хорошо… – начал Иван.

– И не то чтобы рисуешь… – передразнила его Вика и добавила:

– Ваня, скромность мужчин не украшает. Уверенней надо быть, тверже!

Она завладела транзистором и принялась подбирать музыку по своему вкусу. Сюзи Куатро уже отпела, и теперь из динамика доносился знакомый битловский мотив. Лариса повернулась к Ивану:

– Представляешь, предки купили дачу еще весной, а я туда еду первый раз!

– Знаю, – кивнул он. – Зато я уже там был.

– По-моему, все уже там были, кроме меня, – вздохнула Лариса. – Там хорошо?

Парень пожал плечами и сказал, что, во всяком случае, там тихо. И есть что рисовать. Он сообщил, что успел нарисовать пару этюдов в разных уголках участка и общий вид дачи.

– Я экспериментирую, – взахлеб рассказывал он. Стоило ему заговорить о рисовании, как вся застенчивость куда-то исчезла. – Нарисовал пейзаж гуашью на холсте.

Лариса покачала головой, сделав вид, что понимает, насколько это смелый эксперимент. На самом деле для нее было все одно – что гуашь, что акварель, что масляные краски… Но ей не хотелось показаться дикой и глупой. Иван встретился с ней взглядом и вдруг запнулся.

– Ну, ну? – подбодрила его девушка. – Очень интересно! Гуашью на холсте…

– Да как будто ты что-то в этом понимаешь! – резко бросила ей старшая сестра. – Ваня, впустую тратишь порох!

Лариса почувствовала, что краснеет. Краснела она ужасно – даже грудь покрывалась розовыми пятнами.

Девушка прикусила губу и с ненавистью уставилась на затылок сестры. В этот момент она хотела высказать ей все. Сказать, что Вика тоже впустую тратит порох, потому что Денис все равно на ней не женится. Сказать, какими глазами смотрит на нее Денис, когда они одни. Как он смотрит на нее, как улыбается… Лариса знала, что сестра в Дениса не влюблена, что она рассматривает его как солидного, очень привлекательного жениха. И все же Вика расстроилась бы… Может, даже заплакала бы при всех. Лариса на секунду представила такой исход дела и сразу успокоилась. Она никогда не злилась долго, хватало пустяка, чтобы привести ее в хорошее настроение.

Сейчас это сделал Иван. Пока девушка молчала, он не отрывал от нее взгляда. А когда Лариса слегка повернула голову, воскликнул:

– А я и тебя нарисую! Знаешь, давай прямо сегодня!

– Ты же собрался Вику рисовать, – все еще хмуро ответила Лариса.

Но Вика томно протянула, что она никуда не торопится. Пусть Лариса позирует сколько хочет. Ведь она так ленива, это занятие – как раз для нее!

– Можно подумать, что вы с Денисом в это время будете пропалывать сорняки! – огрызнулась Лариса.

В ответ на эту дерзость Денис неожиданно засмеялся, Вика неуверенно заулыбалась, глядя на него… И больше к Ларисе не придиралась.

Дача девушку разочаровала. Последние пять минут она волновалась, часто выглядывала в окно и спрашивала, далеко ли еще. Она сбросила сандалии прямо в машине, сказав, что иначе обязательно их потеряет, пусть уж лучше они лежат здесь… Но, ступив босыми ногами на влажную, холодную траву, оглядевшись по сторонам, Лариса приуныла.

– Не нравится? – Вика стояла рядом с машиной, воздев руки и взбивая растрепанные кудри. – Мне тоже не нравится. Такое глухое место! Разве это дача?!

И в самом деле, никакого дачного поселка тут не было. Он начинался километра на два дальше.

А здесь всего пять-шесть заброшенных деревенских домов – какие-то выселки, даже деревенькой назвать трудно. Лариса заявила, что ни за что бы не осталась тут ночевать.

– Ужас! Кричи не кричи, никто не услышит! – Она огляделась еще раз, вздохнула и отправилась осматривать участок. Краем глаза она отметила, что Иван потащился за ней со своей папкой и мешком.

Она свернула за угол дома и неожиданно обернулась.

Иван едва не налетел на нее и от смущения глупо заулыбался.

– Значит, ты здесь уже был? – спросила Лариса.

– Был пару раз.

– С ней? – Лариса сорвала длинную травинку, придирчиво осмотрела бледный кончик стебля и ожесточенно принялась его грызть. – Иван неловко пояснил, что Вика так расписала ему прелести здешней природы, что он просто не мог отказаться.

– У нас с родителями дачи нет, у знакомых тоже. – Он все больше путался и запинался. – А я все время хотел порисовать что-то в деревне… На природе. Короче, не в Москве.

– Да ладно, нечего оправдываться. – Лариса ткнула обглоданным стеблем прямо ему в лицо. – Вы были здесь вдвоем?

– Нет, это Денис нас привозил. Я тут рисовал, а они…

Тут Иван снова запнулся. Лариса не стала дожидаться ответа. Бросила травинку, повернулась и пошла дальше, делая вид, что очень внимательно рассматривает участок. За спиной постоянно слышались шаги – парень не отставал ни на шаг.

– О Боже! – сказала девушка, зайдя в самый дальний угол участка. – Это что-то первобытное!

Зачем нужна такая дача?

Но Иван увидел бревно, валявшееся посреди запущенной, заросшей травой грядки. Он обошел его кругом, затем положил на землю свою громоздкую поклажу.

– Садись, – неожиданно решительно сказал он.

– Куда это? – растерялась Лариса.

– На бревно. Вот сюда. – Парень схватил ее за руки и почти насильно усадил посреди бревна. Лариса почувствовала, что пальцы у него горячие и сухие.

«А у Дениса всегда влажная ладонь, – почему-то подумала она. – Наверное, они уже целуются».

– Ну, села, – сказала она, не делая ни малейшей попытки вырваться и глядя Ивану в глаза. Только теперь она увидела, какие они синие. Синие, с бирюзовым, веселым оттенком.

– Вот и сиди, – грубовато сказал он, отпуская руки. Казалось, он нарочно себя раззадоривает, чтобы не робеть. – Я буду тебя рисовать!

– Как, прямо сейчас? – воскликнула девушка. – Ну нет! У меня, наверное, нос блестит, и я растрепанная… Где моя сумка? О, черт… – Она встала:

– Осталась в машине. Дай я хоть схожу припудрюсь!

– Сядь на место! – прикрикнул он, начиная устанавливать этюдник. – Ты же не фотографироваться будешь. Может, я вообще абстракционист?

Ты не подумала, что мне все равно, блестит у тебя нос или нет?

Об этом Лариса и в самом деле не подумала.

Хуже того, она не знала, что такое абстракционист.

Поразмыслив, девушка пришла к выводу, что это нечто непривлекательное, иначе зачем Иван ее этим припугнул? Пока она обдумывала этот вопрос, Иван окончательно устроился на раскладной брезентовой табуретке и зачиркал по бумаге карандашом. Лариса поняла, что сопротивляться поздно, – ее уже рисуют.

– Ну ладно, – смирилась она. – А как мне сесть? Может, я повернусь в профиль? Так интересней.

– Сиди, как сидишь.

Лариса обиделась. Никто не разговаривал с ней так. Она решила не обращать на Ивана никакого внимания, уставилась на траву и принялась рассматривать ползающих там жучков. На первый взгляд в траве никого не было, но после того, как Лариса глядела туда полчаса, она увидела, что там живет и движется целый мир. "А те, наверное, пошли в дом, – думала она, чувствуя, как высокое солнце начинает припекать ей голову. – Вон какая-то букашка лезет прямо ко мне. Интересно, кусается она или нет?

А этот все чиркает своим карандашом… Может, я пить хочу? Или вообще в туалет? Хоть бы спросил…

А те, наверное, целуются…"

– Не горбись так, – попросил ее Иван. Вернее, даже не попросил, а небрежно пробурчал, так что Лариса с трудом разобрала слова. Тут она не выдержала:

– Слушай, я устала! Пойдем погуляем, а потом вернемся.

– Свет уйдет. – Иван посмотрел на небо.

– Да куда он уйдет! Ни одного облачка!

Парень вздохнул – он видел, что объяснять долго, а спорить бесполезно. Лариса уже встала и отряхивала свой запачканный белый сарафан.

– У Вики была сумка с бутербродами, там есть лимонад к пиво, – сообщила она. – Пойдем поедим?

Они обогнули дом и обнаружили, что входная дверь отперта. Лариса толкнула ее и вздрогнула от длинного, ржавого скрипа:

– Будто у зубного врача, даже зубы заболели! Ты уже был в доме?

Иван ответил, что в дом никогда не заходил. Они вошли в захламленные сени и убедились, что здесь сумки с продуктами нет. Сени вели в большую комнату с низким, просевшим потолком из серых досок.

Видно было, что комнату пытались прибрать, но так и бросили это занятие. Из окон открывался вид на малинник и гнилой, зеленый от ряски пруд. Лариса вздохнула:

– Ой, наверное, комарья здесь – тучи… Не стоит оставаться до вечера. А где же они?

В дальнем углу колыхалась от сквозняка темная ситцевая занавеска. Пока Лариса оглядывалась, Иван прошел туда, отодвинул занавеску и тут же ее задернул. Ларису поразило его лицо – оно будто окаменело.

– Что… – начала она, но Иван в три шага оказался рядом, крепко взял ее под руку и потащил в сени. Только там ей удалось вырваться.

– Да пусти, что ты все время Меня таскаешь!

Кто там?

– Твоя сестра, – шепотом ответил он.

Лариса почувствовала, что и ее лицо каменеет.

Она слабо шевельнула губами, но Иван подтолкнул ее к двери:

– Идем, идем. Наверное, сумка в машине.

Так оно и было. Они ясно увидели сумку в окошко «Москвича», но дверцы были заперты, стекла подняты. Лариса ни о чем не спрашивала парня. Да и как спросить о таком? Она догадывалась, что Вика была за занавеской не одна. С кем она там была – вопрос ненужный. А вот чем они занимались…

Она снова сидела на бревне, но уже не чувствовала жары. Пить и есть тоже расхотелось. Лариса вяло рассматривала траву у себя под ногами и думала, что Вика ей врала, что, наверное, кроме поцелуев, было что-то еще.

«Мне она никогда правды не скажет, – подумала девушка. – Я ведь могу проболтаться родителям. Как же ей не противно! С таким… Таким…»

– Ты давно знаешь Дениса? – резко спросила она, поднимая голову.

Чирканье карандаша не прекратилось ни на секунду. Иван спокойно ответил:

– Недавно. Нас Вика познакомила.

– А что ты о нем думаешь?

– Ничего.

– Совсем ничего? – У Ларисы не было никаких сомнений. Иван просто не хочет с ней откровенничать. – Не может быть! Должно же у тебя появиться хоть какое-то мнение о человеке!

– Оно появилось, – сдержанно ответил Иван.

– И какое оно?

Молчание. Лариса снова опустила голову, но тут Иван отложил карандаш:

– Ты переживаешь за сестру?

Девушка только плечами пожала. Она и сама не знала, что тут сказать. Переживать за Вику глупо – та не просит ни помощи, ни советов. Наоборот, всегда подчеркивает, что она уже взрослая и Лариса – ребенок. Но и наплевать на то, с каким человеком связалась Вика, девушка не могла.

– Она хочет выйти за Дениса замуж, – сказала Лариса, немного помолчав. – Вот если выйдет, тогда буду переживать. Он мне совсем не нравится. Не хватало еще, чтобы такой тип стал членом нашей семьи! И так постоянно у нас торчит!

– А она не выйдет за него замуж, – уверенно сказал Иван.

– Почему?! – оторопела Лариса.

– Потому что он женат.

Девушка секунду смотрела В его синие, но уже совсем невеселые глаза и вдруг рассмеялась:

– Послушай, ты шутишь?!

– Ничуть. Он сам мне сказал.

– Тебе?! – Она вскочила. – А почему тебе, а не ей?!

– Да потому, что я мужчина. Я его прямо спросил, он мне прямо ответил. Если бы она его спросила – он бы, наверное, тоже ответил правду.

Иван коротко рассказал, что, когда они в прошлый раз ехали на дачу. Вика попросила высадить ее у продовольственного магазина – забыла купить хлеба. Пока девушка отсутствовала, Денис стал копаться в сумке, проверяя, не забыто ли еще что-нибудь. Когда он нагнулся, из нагрудного кармана его рубашки выскользнуло гладкое золотое кольцо.

– Я его машинально спросил, что это за кольцо, хотя сам уже все понял. А он посмотрел на меня… Я видел, что ему не хотелось ничего объяснять. Но думаю, он не боялся, что я что-нибудь ляпну Вике. Сказал что-то пошлое. Вроде того, что позолота очень быстро слезает с супружеских цепей.

Спрятал кольцо, а я… Я ему ничего не сказал…

– И ей ничего? – возмущенно перебила Лариса.

– И ей.

– А, вот она эта ваша мужская солидарность, – издевательски воскликнула девушка. – Нашел с кем сговориться! С такой мразью! Я этого фарцовщика видеть не могу! Он же лысый, ты только приглядись – у него уже лысина на макушке! Он ее зачесывает, чтобы не видно было! Он же мерзкий!

И девушка неожиданно расплакалась. Она и сама не знала почему. Лариса чувствовала такую горечь, будто ее только что тяжело оскорбили. И презирала Вику за то, что она лебезит перед негодяем, который, наверное, над ней смеется… А Дениса – за то, что он вообще существует на свете.

Она плакала до тех пор, пока не почувствовала, что Иван гладит ее по голове. Это окончательно добило ее. Слезы сразу высохли, и она выпрямилась:

– Я не ребенок, нечего меня утешать! Пусть Вика делает что угодно, мне плевать!

– Мне тоже, – честно сказал Иван.

Еще пять минут назад Лариса бы возмутилась, услышав такое заявление. Вика представила Ивана как своего друга и одноклассника. А ему, оказывается, плевать на нее? И все, что этому парню нужно, – так это чтобы его отвезли на природу? Но теперь, наплакавшись, Лариса и сама почувствовала, что ей безразлична дальнейшая судьба сестры. Если она сделает глупость – тем хуже для нее! Может, та перестанет шпынять ее по самому ничтожному поводу? Во всяком случае, станет сдержаннее!

– Есть все-таки хочется. – Лариса тщательно вытерла слезы и улыбнулась:

– И пить тоже; Слезами не напьешься! Знаешь что? Мне все равно, чем они там занимаются. Пойду и попрошу ключи от машины.

Иван хотел что-то сказать, но она развернулась и побежала к дому. Нарочно погромче хлопнула дверью, нарочно что-то запела, вбегая в большую комнату. Она не хотела подкрадываться. Если им есть что скрывать – пусть скрывают быстрее!

– Вика! – крикнула она, подойдя к самой занавеске.

Секунду ей никто не отвечал, потом послышался сдавленный и ненатурально спокойный голос сестры:

– Что тебе нужно? Гуляй.

– Я и гуляю, но ужасно пить хочу, – пояснила Лариса. – Дайте ключи от машины, там лимонад заперт.

– Попей воды, – сердито ответила Вика.

– А где вода?

– Здесь – везде!

Лариса не ожидала такого ответа. Она помялась у занавески, борясь с искушением внезапно отдернуть ее. Вот крику-то будет! Вот взбесится Вика, вот покраснеет ее женатый ухажер! Но она не сделала этого. Хмуро осведомилась, где же все-таки вода, и получила ответ, что Ваня все знает. Ей пришлось уйти.

Вика только сказала, чтобы они не скучали.

– Гады. – Лариса вышла на крыльцо, сорвала лопух и обмахнула горящее лицо. – Сволочи.

– Ты их видела? – спросил Иван. Он стоял у ступенек, будто на посту, и вовсе не собирался заходить в дом.

– Я их слышала. То есть только ее. Она сказала, чтобы мы попили из лужи.

Лариса вздохнула:

– Ладно, любовь любовью, шутки шутками.

А пить я хочу ужасно. Где эта лужа?

– Она, наверное, имела в виду колодец. Пойдем, покажу.

Иван повел ее сквозь малинник. По пути Лариса обрывала яркие, но еще твердые, кислые ягоды малины и набивала ими рот. Она старалась не отстать от Ивана, но все-таки задержалась у одного куста. На нем ягоды были крупнее и, казалось, слаще, чем на других. Она увлеклась сбором малины и поэтому вздрогнула, увидев, что Иван вернулся и стоит рядом.

– Я сейчас, – кивнула она, продолжая обирать куст.

– Не торопись, колодец засыпали, – сообщил Иван.

– Да? – разочарованно протянула она. – Какая же дура моя сестрица… Наверное, оттуда и пить было нельзя. Хочешь?

Она показала парню горсточку малины, и он послушно, как маленький, раскрыл рот. Лариса осторожно высыпала туда ягоды, стараясь не касаться ладонью его губ.

– Кисло? подношение. спросила она, когда он прожевал – Ужасно, – согласился он.

– А этот гад сказал бы, что из моих рук все сладко, – задумчиво припомнила Лариса. – Как-то я налила ему спитого чаю. Меня так ругали… Я, оказывается, должна была ради него бегать мыть чайник, заваривать по новой… А он сказал, что из моих рук все кажется этим.., нектаром. – Она вздохнула и добавила:

– Я ему, между прочим, нравлюсь.

Иван не ответил. Он молча обирал ягоды с куста и, казалось, не слушал Ларису. А она рассказывала, как Денис появился у них в доме, как начал ухаживать за Викой, но всегда смотрел своими наглыми глазками только на нее, на Ларису…

– Хочешь?

Иван показал ей полную горсть. Лариса засмеялась. Она заметила, что парень очень торопился нарвать побольше ягод – срывал даже зеленые.

– Это есть нельзя, – сказала она.

– Тогда я выброшу.

Он уже сделал резкое движение, будто хотел высыпать ягоды, но Лариса закрыла глаза:

– Ну, давай!

Она открыла рот и в ту же секунду почувствовала мягкие и горячие его губы на своих губах. На вкус они были как малина – кислая, недозрелая малина этого долгого июля. Лариса приоткрыла глаза, увидела его лицо совсем близко. Он целовал ее жадно и неловко, и она вдруг подумала, что, может быть, ее он целует первую.

– Пусти, – прошептала она, отвернувшись в сторону. Он се вовсе не держал, но ей нужно было хоть что-то сказать. – Я тебя знаю два часа. – Лариса вытерла губы тыльной стороной ладони и вдруг ахнула:

– Всю малину… Все подавил!

Малина, которую собрал Иван, валялась у них под ногами. Половина ягод и в самом деле была незрелая, белая или бледно-розовая.

– Лариса… – Он взял ее за плечи.

Девушка поняла, что сейчас он снова будет ее целовать, – достаточно было взглянуть в его глаза.

Она задергала плечами, будто плясала цыганочку, и вдруг развеселилась:

– Ну ты даешь! Ты всех целуешь подряд, сразу, да? Как только познакомишься?

– Не всех! – выдохнул он и притянул ее к себе.

Она не вырывалась. Мир, который скрывался за ее закрытыми веками, был огненно-красным, горячим, солнечным. В детстве она любила смотреть на солнце, закрыв глаза, и удивлялась – почему веки у нее такие красные? Ведь в зеркале они нормальные! Она стояла с закрытыми глазами и вдруг начинала смеяться. Родители пугались. Они не понимали, что ее смешит. А Лариса смеялась от радости. В какой-то момент ей вдруг начинало казаться, что она попала в другой мир – красный, огненный мир, где всегда светит солнце, где все смешно и непонятно.

Она и сейчас начала улыбаться, но целоваться и улыбаться одновременно было очень трудно. В конце концов Лариса прыснула от смеха, уткнулась лбом в грудь Ивана и пробормотала:

– Слушай, а ты дурак!

Он тоже смеялся, и смех у него в самом деле был какой-то дурацкий. Лариса посмотрела на него и захохотала от души:

– Видел бы ты себя! Ты что – влюбился?!

– Ага! – просто ответил он.

– Серьезно?

– Нет, шучу!

И тут Лариса резко оборвала смех и повернулась в сторону дома:

– Слышал?

Их звали – нетерпеливый визгливый голос Вики доносился из-за угла:

– Ларка! Ларка, Ваня! Где вы там?! Идите есть!

…Сообща решили, что устраиваться в доме не стоит. Лариса брезгливо сказала, что там ужасно грязно и неуютно и, наверное, водятся всякие гады (тут она очень выразительно посмотрела на Дениса). Тот сидел красный и злой и сказал, что он может вообще не есть. Вика позвала на помощь Ивана, они вытащили из дома расшатанный столик и поставили его перед крыльцом. Постелили большой лист чистой бумаги – его пожертвовал Иван. Стульев не было. Каждый подходил, брал что хотел и располагался где хотел. Лариса взяла огурец, кусок колбасы без хлеба и уселась на крыльцо. Иван сел на нижнюю ступеньку, возле ее ног. Время от времени Лариса, незаметно для всех, легонько упиралась ему в спину пальцами ног и начинала его щекотать. Иван смеялся с набитым ртом. Наверное, со стороны все это выглядело по-дурацки, потому что Вика в конце концов раздраженно заметила:

– Больше вам делать нечего, да?

– А что прикажешь делать? Мы кушаем, – ангельским голосом ответила Лариса.

Денис открыл пиво и присосался к горлышку бутылки. Вика протянула ему бутерброд, но он будто не заметил ее руки. «Поссорились. – Лариса исподволь посматривала на них, не переставая щекотать Ивана. – Слава тебе Господи! Может, Вика поумнее, чем я думала…»

– Доедайте скорее, и поехали! – Вика бросила бутерброд обратно в общую кучу. Она тоже не стала есть.

– Куда это? – лениво спросила Лариса.

– В город! Уже поздно!

– Да мы только что приехали, – возразил Иван. – Я еще только начал рисовать.

– Чем же вы занимались два часа? – ядовито спросила Вика.

– А вы чем? – немедленно парировала Лариса.

Тут Денис сделал какой-то особенно большой глоток и закашлялся. Но Вика даже не двинулась, чтобы похлопать его по спине. Ларисе стало ясно, что размолвка произошла серьезная. Она готова была визжать от счастья! Наверное, Вика отшила этого гада, и он больше никогда, никогда у них не появится!

– Так вы едете? – Вика начала укладывать в сумку остатки еды. И тут Лариса собралась с духом и все тем же ангельским тоном попросила не убирать еду.

– Нам еще пригодится, – сказала она. – Вы поезжайте, если хотите. А мы тут останемся.

Вика бросила на нее убийственный взгляд, но он пропал впустую. Лариса занималась тем, что ловила на крыльце лягушку.

– Вы не можете тут остаться, – ледяным голосом сказала Вика.

– Почему? До станции дойдем пешком, а билеты стоят копейки. – Лариса по-прежнему занималась лягушкой. Казалось, она с ней и разговаривала.

Лягушка во всем с ней соглашалась, во всяком случае, ни слова не возразила.

– Вы сейчас же соберете свои манатки и поедете с нами. – Вика упаковала последний бутерброд и взглянула на Дениса:

– Ты готов?

Тот молча пошел к машине. Как только он скрылся за калиткой, Лариса шепотом спросила сестру:

– Что случилось? Вы поссорились?

– Собирайтесь! – зло бросила Вика.

– Ну, поссорились вы, а мы-то здесь при чем?

На нас-то что злость срывать? Мы останемся. Ваня будет меня рисовать.

– Немедленно собирайтесь! – сказала Вика. Такого злого, серого лица Лариса у нее никогда не видела. Сестра будто постарела лет на двадцать. Было видно, что она изо всех сил старается сдерживаться, но Лариса поняла – Вика близка к истерике.

– Он обидел тебя? – Иван встал со ступеньки. – Что он сделал?

– Ничего. Мы просто едем домой. – Вика взяла сумку со стола. – Да, что-то еще нужно сделать…

Ваня, вот ключ, запри дверь. Что же еще… Забыла…

Она нервничала – Лариса видела, что Вика места себе не находит. Кусает губы, бессмысленно оглядывается, теребит в руках сумку. Что с ней? Она подошла к Вике и уже серьезно спросила:

– Да что случилось-то? Почему мы не можем остаться? Еда есть. Лимонад, правда, выпили, но должна же быть вода в колодце? Ой, я забыла, что его засыпали…

– Вик, а зачем засыпали колодец? – спросил Иван, который в этот миг боролся с неподатливой дверью.

– Не было здесь никакого колодца. – Вика смотрела, как он пытается повернуть в замке ржавый ключ.

– Как? – Иван повернул к ней раскрасневшееся от усилий лицо. – Был же! Кто его засыпал?

– Ваня, не будь таким идиотом. – Вика бесцельно заглянула в сумку и закрыла ее. – Не было колодца. Я хозяйка, мне лучше знать.

– Был, в том углу! – Иван махнул рукой в сторону малинника. – Да что ты мне говоришь, я его даже рисовал! Яма, а над ямой – двускатная крыша, в ней – дверца на одной петле… Она еще скрипит ужасно. Я же рисовал его Я воду оттуда брал!

Но Вика его не слушала. Повернувшись, медленно пошла по дорожке, унося с собой тяжелую сумку и такое же тяжелое молчание. Лариса посмотрела ей вслед и присвистнула, покрутив пальцем у виска:

– Рехнулась. Ваня, что это с ней? Злая как мегера!

– Не знаю, что с ней. – Иван сунул ключ под карниз. – Но в прошлый раз колодец там был.

Глава 7

…Лариса подняла голову с подушки. Где-то в глубине квартиры звонил телефон. Лариса ждала, что муж возьмет трубку, потом ждала, что к телефону подойдет домработница. Звонки прекратились, и женщина опустила голову на подушку, снова закрыла глаза. «Что это мне почудилось, будто ночь прошла… Денис, наверное, уехал и до утра не вернется, – подумала она. – А Светлана придет только завтра в девять. Я одна. Боже мой, я всегда одна. Зачем, зачем я здесь живу?! Развестись с ним, потребовать, чтобы купил мне квартиру, хотя бы самую плохую, на окраине… Все равно, где жить, только чтобы его не видеть!» Но Лариса знала, что никогда не уйдет. Ей просто не к кому было идти.

И все мысли о том, чтобы жить одной, – тоже самообман. Она боялась одиночества больше всего на свете. Да что там одиночества! Боялась даже остаться одна в пустой квартире.

«Моя брачная ночь… – Лариса повернулась на спину и уставилась в потолок. – Я лежала вот так же, пузом вверх… Ох, какой он был огромный, этот живот… А как ребенок там колотился! Я лежала совсем одна, Денис, слава Богу, так напился, что лег в другой комнате. Как я ненавидела нашу первую двухкомнатную квартиру! Мне везде чудилась та женщина. Ведь они жили там вместе до того, как…»

Лариса слышала, как по переулку медленно проехала машина. Наверное, водитель отыскивал какой-то дом. В конце переулка взвизгнули тормоза, а потом все затихло. "Какой гололед… – Она выключила свет. Глаза опухли от слез, и в темноте им было легче. – А если бы я выбросилась из окна?

Вот бы Денис разозлился! Да, именно разозлился, расстраиваться особо не стал бы. Господи, если я надоела ему – почему он со мной не разведется?

Зачем я ему? Чтобы мучить? Чтобы иметь официальную жену, помимо своих любовниц? Зачем, зачем я ему нужна, я ведь даже детей иметь не могу!"

Как обрывок дурного кошмара, перед ней мелькнула залитая кровью постель, искаженное лицо мужа, который с похмелья никак не мог сообразить, где стоит телефон… Носилки, капельница, больница, чьи-то грубые холодные руки, чьи-то лица, белое, белое, белое отчаяние…

Выкидыш случился в первую ночь после свадьбы.

Конечно, никто из гостей не воображал, что молодые проведут эту ночь как-то особенно романтично.

Слишком большой был живот у невесты, слишком дурно она себя чувствовала, да и жених напился вдрызг. Но такого кровавого исхода никто не предвидел. Лариса помнила, с каким лицом сидела возле ее больничной койки мать. Она что-то говорила, пыталась утешить дочку, объясняла, что будет еще ребеночек, что расстраиваться не нужно…

– Он точно умер? – спросила Лариса, искоса глядя на нее.

– Да, Ларочка.

– Семимесячные дети живут. Ведь ему было почти семь, почему же он умер?

– Он мертвенький родился, Ларочка. – Мать отворачивалась, чтобы Лариса не видела ее слез. – Ну, всякое бывает… Немножко не доносила… Следующий будет нормальный.

– А этот? Этот был какой? – Лариса резко села и тут же опустилась на подушку – сильно закружилась голова. Она потеряла много крови, прежде чем ее довезли до больницы, и теперь медленно восстанавливала силы. – Он был уродом?

Мать с возмущением это отрицала. Главным аргументом было то, что и у Ларисы, и у Дениса был отрицательный резус крови. У таких супругов уроды не рождаются. Вот если бы Лариса вышла за мужчину с положительным резусом… Тогда риск был бы очень высок. Лариса в который раз слушала этот рассказ, но думала вовсе не о будущих детях. Ей впервые пришло в голову, что мать не слишком приглядывалась к будущему зятю. Главным было для нее совпадение резусов. Это успокоило ее и решило все дело. Ведь с тех самых пор, как Лариса родилась, у матери не было покоя от мысли, какие будут внуки. Она удивлялась, откуда взялся в семье этот отрицательный резус. И она сама, и Вика, и отец – все нормальные. Мать со страхом слушала истории про несчастных уродцев, которые рождались у подобных женщин, и была запугана настолько, что строго предупредила дочь – прежде чем собираться выйти замуж, узнать, какой у будущего мужа резус, иначе придется делать аборты и усыновлять ребенка из детдома.

Теперь-то Лариса знала, что мать сильно преувеличила опасность. Что она могла бы родить нормального ребенка от человека с другим резусом. Да что там – нормального! Просто родить ребенка! Раньше эта мысль маячила где-то на заднем плане. Теперь она превратилась в манию. Ей было тридцать восемь. У нее имелся муж. У нее был постоянный любовник, а также такой, с которым она встречалась от случая к случаю. После того как у нее случился второй выкидыш – это произошло, когда ей был двадцать один год, – врачи сказали, что надежда на новую беременность очень мала. Но она ждала. Все эти годы ждала, хотя уже ни во что не верила.

Об Иване она вспоминала так часто, что мысли о нем превратились в нечто привычное. Что-то вроде утренней или вечерней молитвы. Вроде умывания, завтрака, своего лица в зеркале. Иногда ее поражала мысль – если она так часто, ежедневно думает об этом человеке на протяжении двадцати лет, значит, любит его? Но почему же она не поняла этого раньше? Тогда, тем летом, не правдоподобно далеким летом семьдесят шестого года?

* * *

…Это Лариса уговорила его остаться на даче. Вика в последний раз крикнула, чтобы они поторопились, Иван пошел было за ней, но Лариса перехватила его за руку:

– Пусть едут. Не могу я видеть этого типчика.

– Слушай, а ты хоть знаешь, как до станции добраться? – растерянно спросил Иван.

– Не знаю. Беги возьми у нее продукты и спроси дорогу! Ну?!

Лариса легонько толкнула его в спину, и он помчался к машине. Вернулся Иван минут через десять.

Лариса все это время боялась, что Вика с Денисом уговорят его ехать в Москву и сейчас придут за ней.

Одна она тут не останется. Но Иван вернулся с сумкой с продуктами. Он смущенно улыбался:

– Слушай, задерживаться долго нельзя. Вика сказала, что она без тебя домой не вернется.

– Да, мать ей устроит скандал… – задумчиво протянула девушка. – А куда же она пойдет, если не домой?

– Не знаю. Она сказала, что будет ждать тебя у вашего гастронома в семь вечера. И чтобы ты была там в семь как штык.

Лариса вяло махнула рукой и прислушалась к шуму отъезжающей машины. Когда стало ясно, что «Москвич» обратно не повернет, она взяла сумку и потащила продукты за угол дома, туда, где Иван ее рисовал. Они поели, сидя рядом на бревне. И надо же, когда они остались вдвоем, аппетит у них разыгрался нешуточный. При Денисе и Вике даже есть не очень хотелось. Иван открыл бутылку лимонада, сбив крышечку о край бревна:

– Прошу, мадам!

Лариса напилась и сощурилась на солнце:

– Ну что, твой свет не ушел?

– Пока сгодится. Ты хочешь позировать? – загорелся парень.

– Еще бы! Ты же нарисуешь мой портрет? И подаришь мне, да? – Лариса щурилась, и на этот раз рассматривала не траву, а смотрела прямо в лицо Ивана. – Слушай, а кем ты хочешь стать потом?

Прямо так и будешь художником?

– Надо учиться, – вздохнул тот, принимаясь за работу. – Знаешь, это уже после армии будет ясно.

Лариса запнулась и посмотрела на него уже без улыбки. Она совсем забыла про то, что Ивана могут забрать служить в армии. И удивилась, почему ей так неприятно было об этом вспомнить? Никогда в жизни ее не волновало, когда кого-то из двора провожали в армию. Подумаешь, есть о чем говорить!

Он же все равно вернется через два года! Но тут она всерьез расстроилась.

– И ты должен служить? – спросила она.

– А куда я денусь? Здоров, зрение в порядке…

Пойду, конечно.

– Можно подумать, тебе туда хочется, – фыркнула она.

– Не хочется…

Иван прикусил кончик карандаша и уставился на ее лицо изучающим взглядом. Лариса уже знала этот взгляд. Так он смотрел, когда она становилась для него просто моделью. Наверное, красивой моделью, но все же ей было неприятно, когда он изучал, какой длины у нее нос, каково расстояние между глазами… Она не выдержала и огрызнулась:

– А по-моему, армия ребят отупляет! Вот вернешься оттуда тупым солдафоном с вонючими сапогами – кому ты будешь нужен?!

– Я там рисовать буду, – спокойно заметил он, снова опуская взгляд на бумагу. – Тем, кто хорошо рисует или стихи пишет, нечего бояться в армии.

Буду стенгазету выпускать или плакаты оформлять.

Ничего страшного, в стройбат не пошлют.

Лариса надулась. Теперь она сердилась на себя.

Как можно так набрасываться на человека! И какое ей, в конце концов, дело, пойдет он служить или останется под крылышком у папы-мамы? Как будто она – его девушка! Последняя мысль заставила ее задуматься еще серьезнее. Ну хорошо, допустим, что сегодняшние поцелуи – просто игра.

Мало ли с кем целуешься! Ее интересовало совсем другое…

– Слушай, а какой у тебя резус крови? – спросила она как бы между прочим. Ответа она ждала затаив дыхание. Она держала в голове объяснение матери, какого мужа следует выбирать. И хотя Ивана в роли мужа девушка себе не представляла – все равно вопрос о резусе имел большое значение.

– А зачем тебе? – удивленно переспросил Иван.

– Так, интересно. Какой?

– Положительный, группа первая. – Он снова начал грызть карандаш, изучая ее лицо. И вдруг испуганно спросил:

– Лариса, что случилось?

Она попыталась улыбнуться, но улыбки не получилось. «Господи, что со мной… – Лариса все-таки растянула губы в насильственной улыбке, чувствуя, что это вышло фальшиво и вовсе не обмануло парня. – Неужели я в него втюрилась? Господи… Два, нет, три часа его знаю! И ничего особенного в нем нет! Ну, целовались, ну, малину ели, ну, рисует он хорошо… Что еще-то?!» Она справилась с собой только потому, что Иван, еще раз посмотрев на ее лицо, больше ни о чем не стал расспрашивать. Видимо, понял, что девушку лучше оставить в покое и дать время прийти в себя.

Иван рисовал долго. Солнце давно уже перешло на другую сторону неба, тени сместились со своих полуденных мест и протянулись через лужайку. Было очень душно. Лариса изредка обмахивала пылающее лицо лопухом – своим любимым летним веером. Она устала, но пощады не просила. За два часа позирования девушка успела передумать о многом.

Мать считала ее легкомысленной, а сестра говорила, что Ларка пороху не выдумает, умок у нее легонький. Лариса с ней не спорила. Но и дурочкой себя не считала. Девушка задумывалась о себе и окружающих людях, о самой жизни куда серьезнее и чаще, чем могли подумать ее родные. Что с ней происходит сейчас, она толком не понимала. Но хорошо усвоила одно – она хочет увидеть Ивана еще раз.

И не один раз. Ей хотелось видеть его как можно чаще. «Влюбилась я или нет – какая разница? С ним хорошо. На его месте другой бы решил, что я его клею, раз попросила остаться на даче вдвоем. Я бы сейчас уже отбивалась от парня на каких-нибудь дровах. А этот? Поцеловал два раза, а теперь рисует. Нет, с ним можно хорошо лето провести… А там… Кто знает? Может, буду ему в часть открытки „С Новым годом!“ посылать?»

– Скажи, – Лариса вытянула ноги и со вздохом потянулась, – ты скоро закончишь мой портрет?

– А? – Он поднял отсутствующий взгляд и вдруг опомнился:

– Черт, ты же солнечный удар получишь! Все, хватит! Я тебя специально посадил на солнце, чтобы лицо осветить. У тебя, понимаешь, такое лицо, что оно яркого света не боится.

Он собрал папку, сложил походную табуретку и этюдник в мешок. Лариса упрашивала, чтобы он показал портрет, но Иван наотрез отказался:

– Тебе не понравится.

– А, так ты все-таки этот… – разочарованно протянула девушка. – Абстракционист?

И тут он захохотал. Отвернувшись от нее, согнувшись в три погибели, парень отмахивался и твердил:

– Нет, нет, не бойся… Черт, как ты это смешно сказала!

Успокоившись, он пояснил, что портрет находится в начальной стадии, что он хочет написать Ларису в красках, маслом на холсте, и на этот раз никаких экспериментов с материалами ставить не будет.

– Хочу, чтобы портрет жил долго, – заявил он. – А когда экспериментируешь, никогда не знаешь, сколько протянет такая картина.

– Значит, ты еще должен меня рисовать? – Из его рассуждений на живописные темы Лариса уловила самое главное для себя.

– Конечно. И желательно – как можно скорее. –Он тряхнул свой мешок и с сожалением заметил, что теперь-то Денис ни за что их сюда не отвезет.

– Да уж, после того, как его сегодня отшили! – подхватила Лариса. – Думаю, что он вообще к нам никогда не сунется!

Но она ошиблась. Вечером, когда она вернулась в Москву и встретилась у гастронома с Викой, сестрами было решено, что они соврут родителям. Договорились, что расскажут, будто только сейчас обе вернулись с дачи, Денис высадил их около гастронома и поехал домой. Однако врать вовсе не понадобилось. Они переступили порог собственной квартиры и сразу же услышали голос Дениса. Девушки растерянно переглянулись. Такой поворот событий они не предусмотрели.

– В чем дело? – тревожно спросила мать, разглядывая их с ног до головы, будто ища каких-то видимых повреждений. – Что у вас случилось? Денис говорит, что вы поссорились.

– Зачем же он тогда сюда явился? – проворчала Вика.

– Тише! – испуганно одернула ее мать. – Иди на кухню и прежде всего извинись.

– Но, мам, ты даже не знаешь, что случилось, а требуешь, чтобы я перед ним извинялась! – возмущенно и очень громко сказала Вика.

Лариса радостно ее поддержала:

– И вообще, его сюда никто не приглашал!

Она осеклась, увидев Дениса. Он стоял на пороге кухни, небрежно уперев руки в бедра, – в своей любимой позе киногероя. Загорелый, плотный, очень коротко остриженный – совсем не по моде того года, как сейчас вспоминала Лариса. А вот одет, как всегда, модно и со вкусом – бежевые брюки, свежая рубашка стальною цвета, с короткими рукавами, плетеные кожаные туфли. Что, в конце концов, было неприятного в этом человеке? Лариса не понимала. Она знала одно – когда ей приходится подавать ему руку, когда он чмокает ее своими мясистыми губами, ей хочется завизжать, будто на руку вскочила крыса.

– Нет, это я должен извиниться, – очень любезно сказал Денис, слегка поклонившись девушкам.

Поклон был ироничный, но мама этого не заметила. Она залепетала, поглядывая то на дочек, то на гостя:

– Нет, нет, Денис, они еще глупые девчонки, особенно Лариса… Лара, иди к себе в комнату. Не путайся под ногами.

Девушка с удовольствием исполнила этот приказ.

Она хлопнула дверью и весь вечер подслушивала, пытаясь угадать, о чем говорят на кухне. Пришел с работы отец и тоже присоединился к ним. Лариса слушала стук чайных чашек, свист закипающего чайника, шум воды в раковине. Ей становилось грустно. Кажется, никто там не ссорился. Пили чай, беседовали… А ее не звали. «Хотя я бы сама не пошла, пока он там», – подумала Лариса. Она стянула свой испачканный землей и травой белый сарафан, кинула его на пол и улеглась в постель. Кожа на лице горела – ее все-таки обожгло солнцем. Хотелось пить, но девушка облизывала губы и терпела. Она лежала на спине, прикрыв глаза, слушая, как тонко воет заблудившийся в углу комар. Перед ней возникало лицо Ивана, и она улыбалась, слегка растягивая потрескавшиеся от солнца губы. «Ну и что, пусть он уйдет в армию, – легко подумала она. – Все равно же вернется. И потом, когда это еще будет! Только осенью!»

Ей казалось, что осень – это совсем другая эпоха. Впереди было целое лето…

* * *

…Его призвали в сентябре. Лариса его не провожала – день был будний, и ей пришлось сидеть на занятиях в школе. Она хорошо помнила то утро.

Помнила, каким золотым и холодным был тот день.

Как жали новые, только что купленные у Дениса туфли. Как учительница астрономии вешала на гвоздик карту звездного неба и карта постоянно срывалась. И как ей не верилось, что Иван уехал. Ларисе казалось, что сегодня, как всегда, они встретятся в пять часов у гастронома, на углу ее улицы. Что он обнимет ее и вдунет ей в ухо какое-то ласковое слово. Что они пойдут гулять по центру, пиная легкие, сухие листья, что будут целоваться везде, где будет меньше прохожих, на каждом углу, за каждой церковью… Девушка подняла руку и глухим голосом попросилась выйти. Астрономичка разрешила. Лариса побежала в туалет, уселась на подоконник, приоткрыла рассохшуюся раму и несколько минут глотала ледяной воздух вперемешку со слезами.

Тяжелее всего было то, что перед расставанием они поссорились. Лариса ссориться не хотела, все вышло случайно. Когда Иван показал ей готовый портрет, девушка пожала плечами:

– Не знаю. Я тут на себя не похожа.

И она отшатнулась, увидев, как он на нее взглянул. Лариса боялась вообще хоть что-то говорить о его картинах, о живописи вообще. Она знала, что ничего в этом не понимает и никогда не поймет.

Есть люди без музыкального слуха, и музыка для них – набор звуков. Есть люди без художественного чутья. Картина для них – это всего лишь зеркало. Чем точнее оно отражает – тем лучше. Иван горячился, объясняя это, а Лариса пожимала плечами.

– Ну и что? Ты меня из-за этого разлюбишь? – спросила она, когда он в очередной раз отчитал ее за дурной вкус к живописи.

Иван сказал, что не разлюбит ее никогда. Просто ему было бы куда легче, если бы Лариса хоть немножко интересовалась живописью. Он сказал, что если Ларисе не понравился портрет – пусть он останется у него. Лариса согласилась и забыла об этом портрете. Зато дни, когда она позировала, остались у нее в памяти навсегда.

Они приезжали на дачу через день, а если могли – то каждый день. Сколько Иван сделал этюдов!

Вполне достаточно, чтобы написать сто портретов!

Потом он перешел на краски. Лариса научилась сидеть почти неподвижно. Она загорала, спустив с плеч бретельки своего белого сарафана. Иван сказал, чтобы она всегда позировала в нем. Отправляясь на дачу, они покупали яблоки, брали бутерброды и воду в бутылках. Иван негодовал, что засыпали колодец:

– Вода в нем была хорошая, я ее сам пил и, видишь – не заболел! Кто это сделал?

Лариса спросила у мамы, кто засыпал колодец, но та очень удивилась:

– Как «засыпали»?! Кому это в голову пришло?

Вика! Это не вы с Денисом постарались?

– Делать мне больше нечего! – резко ответила Вика. Она стала очень нервной, могла взбеситься по поводу и без повода. – Вообще не помню там никакого колодца. Лара, это все твой Ванька придумал?

– Нет, вы мне объясните, почему же вы засыпали колодец? – не отставала мать. – Как не хотела я, чтобы вы туда без меня ездили! Наворотили Бог знает что, даже не посоветовались! Откуда воду брать для полива?! И главное – зачем вы вообще это сделали! Была хорошая вода, я чай кипятила! Лара, может, это твой приятель засыпал, а теперь на других сваливает? Вика, а может, Денис?

Вика демонстративно заткнула уши и выбежала из кухни. Лариса промолчала. Родители уже знали, что у младшей дочки роман с Викиным одноклассником. Прежде всего они очень придирчиво расспросили об Иване Вику. Та убедила их, что это просто детская игра в любовь, не больше. Потом мама провела с Ларисой серьезную подготовительную беседу. Она объяснила ей, откуда берутся дети, как важно не допустить, чтобы ребенок рос без отца, и что нужно делать, чтобы молодой человек не позволил себе забыться.

– Главное – не давай ему повода распускать руки, – перебила маму Вика. Она тоже присутствовала при этой нравоучительной беседе. Мать считала, что старшей дочке полезно послушать все это еще раз. Первый раз ее просветили, когда она стала встречаться с Денисом.

– Никто рук не распускает, – уныло ответила Лариса.

Ей было не по себе. Слишком уж прямые и медицинские объяснения оскорбляли ее. Все это не имело никакого отношения к ней и Ване. Какие-то вымышленные опасности, придуманные взрослыми мерзости… Какая уж тут любовь!

Через месяц после того, как Иван ушел в армию, она написала ему короткое письмо. Писала, что ждет ответа, что учится так себе, что к Новому году у них в школе хотят устроить грандиозную дискотеку, что Денис приходит очень редко… Иван ответил через месяц, и письмо у него было какое-то глупое. Он намекал на то, что ему здесь не до дискотек. Что Лариса, конечно, может развлекаться, но ему почему-то не верится, что она его еще помнит. Письмо было таким занудным и унылым, что девушка засмеялась: «Ну и дурак! Значит, армия его все-таки изменила! Стал тупым и темным, как солдатский сапог!» Странно, но она уже не скучала.

– С глаз долой – из сердца вон, – комментировала это излечение от любовного недуга Вика. – Я никогда не думала, что у вас с Ванькой может быть что-то всерьез.

– И слава Богу, – говорила мать. – Я, конечно, его не видела… Но все равно, можно найти кого-нибудь получше. Я уверена, что после армии на твоего красавчика с синими глазами ты не захочешь смотреть. Он же, сама говорила, совсем простой. Вернется оттуда серая деревенщина – еще поплачешь.

Денис и в самом деле приходил редко. Все реже и реже. Вика неохотно выходила ему навстречу.

Всем уже было ясно – и этот роман окончен. Мать вздыхала, но ничего не говорила. Было видно, что она немного огорчена такой развязкой. Денис был очень завидным женихом… Лариса тоже вздыхала, но по другой причине. Ей ужасно хотелось сказать Вике, что Денис женат. Эта тайна просто распирала ее, не давала дышать, девушка поеживалась, будто от щекотки. «Вот если бы я сказала, Вика бы сразу его отшила! А вдруг она все уже знает?!»

Эта мысль ее подстегнула, и, не выдержав, она прямо спросила об этом сестру.

– Я знаю. – Та сидела возле окна и пришивала к своему новогоднему наряду серебристую розу из крахмального газа. – Он мне сказал.

– Сам сказал? – немного разочарованно переспросила Лариса, присаживаясь у ног сестры и упираясь спиной в батарею. – Или ты его спросила?

– Спросила. – Сестра перекусила нитку и рассеянно посмотрела на розу. И вдруг взяла ножницы, отпорола ее и принялась пришивать в другом месте.

– А когда ты узнала? – Лариса видела, что Вика разнервничалась. Но сестры любили поддразнивать друг друга. Они с детства соперничали, стремились одна другую превзойти, а если не удастся – уязвить.

До сих пор побеждала Вика. Теперь Лариса видела, что та расстроена, и потеряла боевой задор.

– Летом, – кратко ответила Вика, не отрываясь от шитья.

– А, знаю. Это в тот день, когда я впервые поехала на дачу? Когда познакомилась с Ваней? Вы с Денисом из-за его жены поругались?

Вика еще ниже наклонилась над платьем, закинула ногу на ногу, чтобы удобнее было шить. Она молча работала иглой, и по ее крепко сжатым губам было ясно – она не ответит. Лариса лукаво взглянула на нее, потом на дверь… И еле слышно прошептала:

– Слушай, а у тебя с твоим Денисом что-то было?

Молчание, мерное мелькание иглы. Лариса испугалась, увидев, что сестра втыкает иглу куда попало, не глядя.

– Смотри, где шьешь! – воскликнула она. Но было поздно. Вика вонзила иголку себе в бедро.

На коже показалась капля крови. Девушка даже не вскрикнула. Она сбросила на пол недошитое платье и вышла в ванную. Через минуту сестра вернулась, благоухая йодом. Больше Лариса ни о чем ее не спрашивала. Ответ был уже не нужен.

* * *

Вика вышла замуж в марте следующего года. Парень, за которого она выходила, был совершенно не знаком ни Ларисе, ни родителям. Вика просто известила всех о дне свадьбы и только после этого привела в гости жениха. Она сделала это так уверенно, с такой железной решимостью, что даже мама не сказала, что этого человека надо узнать получше.

Той же весной переписка между Иваном и Ларисой окончилась. Последнее письмо девушка написала на Новый год. Она специально расписала яркими красками, как встретила праздник, как было весело, как много она танцевала… Иван ответил открыткой к Восьмому марта. Открытку он нарисовал сам. На зеленой лужайке сидел грустный черный щенок с букетом цветов. Лариса прочла банальное поздравление, с минуту подумала, почему же летом Иван был куда умнее… А может, ей так казалось? Девушка поставила открытку в сервант, всем на обозрение, и забыла сперва о ней, а потом и о нем… А летом, когда она сдала последний выпускной экзамен (на тройку), снова появился Денис.

Его никто не ждал. Лариса распахнула дверь, увидела здоровенный букет роз, ахнула, хлопнула в ладоши и осеклась. Букет опустился, из-за него показалось лицо Дениса.

– Ой, – сказала девушка. – А никого дома нет.

– Ты ведь есть. – Денис галантно вручил ей цветы и поцеловал руку. После этого трудно было его прогнать. Да и зачем? Лариса уже не чувствовала того отвращения, которое он внушал ей прежде. Она и сама не знала, почему все так изменилось. Провела гостя на кухню, поставила чайник, на этот раз сделала свежую заварку. Денис молча смотрел, как она хлопочет, и улыбался. Наконец Лариса поставила цветы в воду и обернулась к нему;

– А по какому случаю букет?

– Ну, ты же школу закончила, – напомнил он. – Или нет? Неужели выгнали из последнего класса?

– Не выгнали, хотя зря… – рассмеялась Лариса.

– Куда будешь поступать?

– Не знаю. Мама говорит – надо отдохнуть.

И Денис горячо ее поддержал. Лариса просто поразилась, услышав, что Денис много о ней думал и даже составил проект летнего отдыха Ларисы.

– На вашей даче нечего делать, – деловито говорил он. – Честно говоря, зряшная покупка, выброшенные деньги. Слишком далеко, и никаких удобств.

Я решил так: покупаю две путевки в Крым. Отдельные номера, люкс – заметь себе! Никаких приставаний, не беспокойся! Ты у себя, я у себя! Встречаемся только за обедом и ужином!

– Фантастика, – с любопытством заметила девушка. – А какой же тебе расчет везти меня в Крым и спать в разных комнатах?

Она немного щеголяла своим цинизмом, который за последний год стал очень моден среди ее одноклассников. Денис как будто не заметил этого подкопа. Он пояснил, что отдыхать все равно нужно, а одному ехать – неохота.

– Возьми свою жену, – посоветовала Лариса. – Или ездить с женой считается неприличным?

Денис поднял на нее глаза и сдержанно объяснил, что с женой он расстался.

– Да ну? – прищурилась девушка. – Когда же?

Почему?

– Год назад, – тем же сдержанным тоном ответил он. – Она ушла от меня. Уехала. Да собственно говоря, мы не были женаты официально. Я всегда знал, что это – не та женщина, которая мне нужна.

– Зачем же носил кольцо?

Денис удивленно спросил, о каком кольце речь.

Никогда он никакого кольца не носил. Зачем ему этот маскарад? Лариса замолчала. Она и сама понимала, что мужчина, не состоящий в браке, обручального кольца для вида не наденет. Скорее, такое похоже на женщину. «Иван что-то напутал или просто приврал», – подумала она и удивилась – воспоминание об Иване не вызвало никаких чувств. Ни малейших.

Все, что произошло потом, делалось как бы не всерьез. Не всерьез Лариса спросила у мамы, можно ли поехать с Денисом в Крым. Та, как будто в шутку, дала свое согласие. Уже на юге, в один из черных, очень душных вечеров, Ларисе показалось, что Денис слишком засиделся у нее в номере. Они выпили вина, она закурила и чувствовала себя так, будто играет какую-то роль. Когда Лариса ощутила на голом плече его влажноватую, горячую ладонь, то подумала, что продолжает играть роль…

Утром, подняв голову с подушки и увидев рядом мирно сопящего Дениса, она молча вылезла из постели и вышла на балкон. Раскаяния Лариса не чувствовала. Страха за свое будущее – тоже.

Перед тем как уложить ее в постель, Денис жарко клялся в любви, рассказывал, как и когда влюбился в нее, и как долго не мог отвязаться от Вики, и что с его стороны подло было бросить одну сестру, чтобы начать ухаживать за другой – потому-то он долго не появлялся… «Он женится на мне, – думала Лариса, глядя вниз с балкона, на мороженщика, который устроился со своей тележкой у парапета. – Женится как миленький». Она закрыла глаза и повернулась к солнцу. Знакомый алый мир окружил ее, но она почему-то не улыбалась.

Открыв глаза, Лариса увидела, что настоящий мир как-то потемнел, стал проще и грубее. И ей показалось, что она забыла о чем-то важном. Только о чем?

Они поженились в марте следующего года. Свадьба почти день в день совпала со свадьбой Вики. Старшая сестра к ней на торжество не пришла – отговорилась болезнью и прислала в качестве представителя своего мужа.

Иван позвонил в сентябре. Сперва он набрал номер Ларисиных родителей. Те, не вдаваясь в подробности, дали ему номер Дениса. Трубку взяла сама Лариса, но муж был в той же комнате, и она не могла толком ничего сказать… Лариса до сих пор помнила оцепенение, которое охватило ее, когда она стояла с трубкой, прижатой к уху, глядя в телевизор… Иван сперва что-то говорил, потом, слыша ее молчание, стал запинаться. Потом спросил, что случилось.

– Я просто замуж вышла, – сказала Лариса. Ее хватило на четыре слова. Пятое она уже не смогла бы произнести таким спокойным голосом. Денис покосился на нее, но из комнаты не вышел. И она стояла, спокойно глядя на экран, по которому носились футболисты. Стояла и слушала, как Иван плачет А ближе к Новому году, когда Лариса бегала от портнихи к портнихе и домой заскакивала только перекусить, ее остановила в подъезде какая-то женщина.

– Вы – жена Дениса? – спросила она, бесцеремонно ухватив Ларису за рукав шубы.

– Да, – подтвердила Лариса, – а что?

Женщина посмотрела на нее с такой ненавистью, что Ларисе стало страшно. И главное – что она ей сделала? Эту женщину Лариса видела впервые. Пожилая, простоватая, скромно одетая, в расстегнутом коричневом пальто. Задыхаясь, ловя воздух губами, женщина сказала, что теперь видит – ее обманули.

Теперь она не будет молчать, пойдет в милицию.

– Да что случилось? – Лариса прижалась к стене. Она уже всерьез испугалась.

– Он жил с моей дочерью, – наконец прошептала та. – Она пропала. Два года назад, летом, в июле. Два года! Где она?

– Я не знаю. – Лариса все больше убеждалась, что имеет дело с сумасшедшей – Вы лучше его спросите. Он сказал, что она от него сама ушла.

Уехала!

– Он убил ее, убил, чтобы отвязаться! – вдруг закричала та прямо в лицо Ларисе. – Чтобы жениться на тебе!

– Ну что вы… – Лариса попыталась подняться по лестнице, но женщина схватила ее за подол шубы и дернула к себе:

– Не пущу! Сейчас пойдешь со мной в милицию!

Куда вы дели мою дочь?! Он врет, что она уехала!

Куда?! Два года от нее ни слова!

И вдруг она выпустила Ларису и побежала вниз.

Девушка смотрела ей вслед, задыхаясь от страха. Вечером, когда она рассказала мужу об этой встрече, тот фыркнул, а через минуту заметил, что по этой бабе давно дурдом плачет.

– А в самом деле, куда делась ее дочь? – спросила Лариса, уже ложась спать. – Ты говорил, что она уехала? Куда?

Денис ничего ей не ответил и выключил свет.

Через несколько минут, прислушавшись к его дыханию, жена поняла, что он спит. Она лежала с открытыми глазами, глядя в темноту, и думала о женщине, которую никогда не видела. О молодой женщине, которая жила с Денисом до того, как он женился. Которая считала себя его женой и даже, возможно, носила обручальное кольцо. У Дениса не осталось ни одной ее фотографии, ни единой тряпки… Когда Лариса впервые вошла в эту квартиру, ни одна мелочь не указывала на то, что здесь жила молодая женщина. Все было тщательно прибрано, мебель отполирована, ящики для белья пусты. Комната, где стояло трюмо, была похожа на гостиничный номер, из которого только что выехал постоялец. Лариса решила про себя, что именно в этой комнате жила та женщина. К чему мужчине такое огромное зеркало и полочки для косметики? Только через полгода после свадьбы, прибираясь, Лариса залезла за батарею щеткой с длинной ручкой.

И наряду с комьями пыли извлекла оттуда сиреневые трусики, отороченные кружевами. Наверное, их повесили сушиться на батарею, а потом, когда они высохли и упали в щель, про них забыли. Лариса ничего не сказала мужу об этой находке. Она выбросила трусики, заметив только, что они вполне пришлись бы ей впору. Даже имени той женщины она не знала. Но быть может, его знала Вика?

Новый год сестры с мужьями встречали у родителей. Когда до полуночи осталось несколько минут, поднялась страшная суета. Обнаружили, что шампанское еще не вынули из холодильника, а бокалы нужно мыть. Лариса вытащила их из серванта, а Вика, повязав передник, встала к раковине.

Сестры остались на кухне одни, и Лариса решила задать давно мучивший ее вопрос:

– Скажи, Денис ничего тебе не рассказал о своей любовнице? Из-за которой вы поссорились тем летом? Я имею в виду – ничего конкретного? Я пока узнала только, что официально они женаты не были.

Сестра вздрогнула, и послышался мелодичный звон разбившегося хрусталя. Вика посмотрела на осколки, попыталась вынуть их из раковины, но Лариса ее остановила:

– Брось, порежешься! В следующем году уберем!

Ты хотя бы имя ее знаешь?

– Зачем тебе это? – сдавленно спросила Вика.

– Нужно. Я имею право знать, как ее звали.

– Спроси у него сама.

– Ну… – Лариса уклончиво покачала головой. – Предпочитаю окольные пути. Он не любит о ней говорить.

Вика склонилась над раковиной, ополоснула под струей воды уцелевшие бокалы и принялась перетирать их полотенцем. Она никуда не торопилась, хотя до боя курантов оставалась одна минута, не больше.

Когда Лариса хотела взять у нее бокалы и бежать с ними в комнату, сестра неожиданно заговорила.

Она сказала, что ссора вышла из-за пустяка. Что, когда они с Денисом ушли на даче за занавеску и начали там целоваться, усевшись на старый топчан, Вике показалось, что сидеть неудобно. Она улучила момент, отстранила Дениса и вытащила из-под себя белую босоножку без каблука, заляпанную грязью, с порванным ремешком. Она бы отбросила находку в угол, но тут обратила внимание, что босоножка необтоптанная на подошве, совсем новенькая, несмотря на испорченный ремешок. Она сверкала белым лаком, и фасон был самый последний. От старой хозяйки дома такая вещь остаться не могла.

– Очень маленькая нога была у этой женщины. – Вика говорила быстро, щеки у нее лихорадочно пылали. – Тридцать пятый размер, как у ребенка. У мамы – тридцать девятый, у нас с тобой – тридцать седьмой. Я спросила Дениса, чья босоножка. Он вырвал ее и вскочил с постели. Стоял посреди комнаты, а лицо у него было такое, будто…

Из комнаты послышались возмущенные крики, а сквозь них донесся бой кремлевских курантов.

– Ну, прозевали Новый год! – Лариса растерянно посмотрела на бокалы. – Бежим, выпьем со всеми!

Но сестра будто не услышала ее. Она стояла, прижав мокрые бокалы к груди, и как-то странно смотрела на Ларису. Та опешила:

– Ты что? Новый год тебя не касается?

– Знаешь, что он мне сказал? – будто во сне произнесла Вика. – Когда я спросила, не возил ли он сюда женщин… Ведь он знал дорогу, знал, где мы прячем ключ. Я вдруг подумала, что босоножка – какой-то его дамы… Он сказал, чтобы я никогда никому об этой чепухе не говорила. Его так и трясло.

Он сунул босоножку в карман и заявил, что едет в Москву. Лариса, ты его не боишься?

Глава 8

Денис вернулся в половине третьего ночи. Лариса, успевшая задремать, вскочила с постели, заслышав скрежет ключей в многочисленных замках. В первый момент она никак не могла понять, почему лежала на постели в одежде, а вспомнив, закрыла лицо руками. В такой позе и увидел ее муж.

– Все еще бесишься? – Он вошел в спальню, раздвинул дверцы шкафа и принялся раздеваться, методично вешая на плечики пиджак, защемляя манжеты брюк прищепками… До Ларисы донесся запах водки. Но каким бы пьяным Денис домой ни возвращался – одежду он никогда на пол не бросал. И сейчас, в пятьдесят лет, он остался таким же франтом, как в двадцать восемь, когда Лариса впервые его увидела.

– Нет, я уже успокоилась, – ответила Лариса, глядя на него сквозь пальцы. – Где ты напился?

– В клубе… – Он присел на постель, спиной к ней, и устало вытянул ноги.

Женщина видела его облысевший затылок, окруженный венчиком коротко остриженных, седеющих волос. Она опустила руки и подумала, что, если задать ему прямой вопрос, – останется ли этот затылок таким же упрямым и непробиваемым? Или Денис повернется и покажет ей свое лицо?

– Я тут подумал и решил… – вздохнул он, все еще не оборачиваясь. – Тебе надо поехать куда-нибудь отдохнуть. Шикарного курорта не обещаю, ты сама видишь, что в стране творится… Но на Кипр меня как-нибудь хватит. Поедешь?

– Почему бы не поехать? – ответила она. – Тем более, что там я еще не была.

– Ну да! – Денис упал на постель и потянулся.

Рубашку он так и не снял. – Ты сразу начала с самых дорогих мест! Бразилия! Сейшелы! Карибы! Теперь надо быть скромнее.

– Буду, – пообещала она. – Неужели ты думаешь, что мне была очень нужна эта Бразилия?

– Зачем же ты туда ездила?

– Чтобы тебя не видеть.

Высказавшись, Лариса замолчала. Но на мужа эти слова никакого впечатления не произвели. За долгие годы совместной жизни он привык выслушивать такие любезности. Денис полежал немного с закрытыми глазами и, набравшись сил, переоделся в пижаму. Но только он улегся под одеяло и отвернулся, Лариса тронула его за плечо:

– Слушай, что я хочу тебе сказать…

– Завтра! – буркнул он.

– Нет, сейчас же!

– Ну, что опять? – заныл он, поджимая ноги к животу и сворачиваясь клубком. – Чертовский холод… Включи обогреватель! Неужели даже о такой малости я должен просить!

– Я тоже хочу попросить о малости! – крикнула она и сорвала с него одеяло.

Денис сел в постели, глаза у него были мутными и бессмысленными. Видно, в клубе он изрядно перебрал.

– Стерва… – слабым голосом произнес он. – В чем дело? Я думал, ты пришла в себя!

– Да, наконец-то пришла! – Лариса не сводила с него глаз и от волнения почему-то начала улыбаться. – Двадцать лет понадобилось, чтобы прийти в себя! Но ничего, для такой дуры, как я, это совсем немного!

– Ну-ну, – еще слабее откликнулся он. Когда жена повышала голос, Денис морщился. Она видела, что вскоре ему понадобится принести тазик и мокрое полотенце. В последнее время он часто перебирал сверх меры и мучился до утра, выворачиваясь наизнанку. Но женщина не сделала ни одного движения, чтобы прийти ему на помощь.

– Ты помнишь, меня остановила в подъезде мать твоей любовницы? – Лариса увидела, что эти слова не вызвали в нем никаких воспоминаний, и с досадой тряхнула мужа за плечо:

– Да соображай хоть немного! Мы только что поженились, это было накануне Нового года! В семьдесят восьмом году!

– О Боже мой, – заплетающимся языком произнес он. – Какая же ты дура…

– Нет, я была дурой, – зло воскликнула она. – Я была дурой все эти годы, потому что ни разу не пыталась выяснить, куда же пропала та женщина, с которой ты жил! А недавно, всего месяц назад, меня опять остановила ее мать! Она стала совсем старухой, но я узнала ее.

Денис смотрел не на жену, а сквозь нее. Слушал он или нет, было непонятно. Лариса отчаялась увидеть на его лице хоть какой-то намек на то, что он ее слышит и понимает.

– Она нашла нас и здесь, по новому адресу. Остановила меня у подъезда и сказала, что дочь так и не вернулась. Да, она сошла с ума – теперь это стало видно…

– Ну, так что ж тебе еще нужно? – слабо произнес муж. – Что ты хочешь от сумасшедшей?

– От нее – ничего не хочу. А вот от тебя хочу правды. Куда делась ее дочь?

– Слушай, – он все-таки справился с собой и сел, запихнув под спину подушку, – прошло больше двадцати лет с тех пор, как сбежала эта идиотка.

А у тебя все одно на уме.

– Если она от тебя сбежала, почему даже к матери до сих пор не приехала?

" – Откуда мне знать? – страдальчески выдавил он. – Вышла где-нибудь замуж… Уехала на Север…

Утопилась… Черти ее взяли!

– Ее мать сказала, что пойдет в милицию.

И тут он засмеялся – так, что Лариса отшатнулась. Это был какой-то дикий, совсем невеселый, истеричный смех. Она никогда не слышала, чтобы муж так смеялся. Успокоившись немного, Денис заявил, что сумасшедшая старуха уже сто раз была в милиции, сто раз писала на него заявления.

– И я сто раз объяснялся! – уже серьезно сказал он. – Как ты думаешь, сколько крови она из меня выпила? Меня-то почему ты не жалеешь?

– Ты был в милиции по делу об исчезновении той девушки? – удивилась Лариса. – Почему я об этом не знала?

– Потому, что тебя это не касалось. л – Так ее искали? – Лариса ушам своим не верила. – Двадцать два года… И не нашли?

Денис объяснил, что столько лет продолжать поиски бессмысленно. И конечно, он не верит, что Яна, так звали девушку, вышла замуж и где-то живет в далеком городке.

– Я думаю, произошел несчастный случай или ее убили, – совершенно спокойно закончил он свои объяснения. – Иначе она действительно приехала бы к матери.

– Значит, ее убили? – тихо повторила Лариса.

– Я этого не говорил. Я сказал, что думаю так, – подчеркнул Денис. Хмель начал с него сходить.

Его лицо покрылось испариной, в глазах появилось беспокойное выражение, так хорошо знакомое жене.

Она знала эти глаза – они редко бывали спокойны.

Но Лариса еще никогда не видела, чтобы этот человек так быстро трезвел. «Значит, случилось что-то из ряда вон, – подумала он. – Денис изо всех сил старается взять себя в руки…»

– Ну, ладно, "я тебе рассказал все, что знаю об этом. – Он поправил подушку и сел поудобнее. – Не понимаю только, почему это так тебя волнует. Я жил с этой девицей еще до того, как сделал тебе предложение. В чем ты меня упрекаешь? Неужели ревнуешь?

Лариса молча встала с постели, подошла к трюмо, открыла отделение, в котором держала свои драгоценности. Вытряхнула содержимое шкатулки на подзеркальник и, всмотревшись, подняла и показала мужу маленький золотой предмет:

– Видишь?

Он нахмурился, разглядывая золотое кольцо без всяких украшений.

– Ну и что? – спросил он. – В чем дело?

Лариса, нервно улыбаясь, попыталась надеть кольцо сперва на безымянный палец, потом на мизинец.

Показав, что сделать это не удается – кольцо надевалось только до середины верхней фаланги, – она взглянула на мужа. Лицо у него было серое.

– Это се кольцо, – отчеканила женщина. – Твоя Яна носила тридцать пятый размер обуви. Босоножку ты унес с дачи и уничтожил. Но кольцо осталось.

Я думаю, что и руки у нее были маленькие… У ее матери тоже маленькие руки, а пальцы – как y ребенка.

– Какая чушь, – выдавил он. – Где ты его взяла?

– У тебя. В гараже, в банке с гайками и болтами. Оно лежало среди них. Когда мать Яны остановила меня на улице, месяц назад, я поняла, что ее дочь мертва. И что мертва она давно, очень давно. С того дня я начала обыскивать нашу квартиру.

Метр за метром, в любую минуту, когда оставалась одна. Я не знала, что ищу, но не могла сидеть спокойно. Я все время думала о ней. В квартире я ничего не нашла и стала осматривать гараж. Почему ты его не выбросил?

Лариса выше подняла кольцо, оно блеснуло при свете настольной лампы.

– Ты жадный. Я всегда знала, что ты жадный.

Но чтобы настолько… Ведь оно из золота самой высшей пробы. Ты не поскупился, когда его покупал, но когда надо было его выбросить… Тут тебя одолела жадность. Ты снял его с живой Яны или с мертвой?

– Дура… – прошептал он, не сводя глаз с маленького золотого колечка. – Какая же ты дура… Ты поверила этой старой идиотке?

– Что же удивительного в том, что дура поверила идиотке? – усмехнулась Лариса. – Да, я верю ей.

Как не поверить? Она потеряла дочь навсегда. Не знаю, почему милиция оставила тебя в покое… Наверное, ты все для этого сделал. Состряпал себе алиби, уничтожил улики… Но ты убил ее.

– Да кого я способен убить? – Он попытался повысить голос, но схватился за горло. Ему стало плохо. С удивительным проворством Денис выскочил из постели и исчез в дверях. Спустя полминуты из туалета донеслись его глухие стоны. Его тошнило.

Лариса устало присела на пуфик возле трюмо и зажала кольцо в ладони. Она и сама не знала, как решилась все сказать. Может, потому, что муж был пьян? В пьяном виде он легче шел на компромисс, часто делал ей уступки. Она сидела и ждала, когда Денис вернется. «Я не боюсь его, – думала она, сжимая кольцо. – Больше я его не боюсь… Господи, я в самом деле была дурой! Как я могла столько лет его бояться?! Я надеялась… Надеялась, что этот человек все-таки сделает мне ребенка… После двух выкидышей я уже не могла рисковать и рожать от мужчины с положительным резусом… А то бросилась бы на первого встречного! Я думала, что рожу ребенка и тут же разведусь… Буду, по крайней мере, не одна… Ах, мама, зачем же ты так меня пугала отрицательным резусом! Я надеялась только на этого человека… А с ним у меня не совпадает кое-что поважнее резуса… Вся кровь, вся душа… Жизнь кончена. Больше надеяться не на что. А значит, и бояться нечего. За кого мне бояться? За себя?»

В ванной зашумела вода. Денис умывался, полоскал горло, шумно отфыркивался. Лариса ждала. Через несколько минут он появился на пороге, делая вид, что все еще вытирает лицо полотенцем, хотя оно давно было вытерто.

– А теперь поговорим серьезно, – сказал он, усаживаясь на постель. – Ты мне устроила хорошую взбучку, моя милая… Не думал я, что живу с такой змеей… Ну, что ты поверила старухе – я не удивляюсь. Фантазия у тебя всегда была богатая, что уж отрицать. Но ты должна запомнить, что я никого не убивал. Ты представляешь меня с ножом в руке? Как, по-твоему, я ее убил? Задушил, как Отелло? Утопил в ванне? Отравил? Что я сделал, безумная ты баба?!

– Не знаю, – ответила она. – Но вы боролись, и это было у нас на даче.

– С чего ты взяла?

– Босоножка была на диване, где ты трахался с Викой, – резко бросила она. – Ты возил Яну к нам на дачу. Где ключ – ты знал, Вика тебе давно показала, вы часто там бывали вдвоем, тайком от всех.

Не знаю, под каким предлогом ты заманил туда Яну.

Знаю, что в доме вы поссорились. Когда порвался ремешок?

– Откуда мне знать? Это же ты все у нас знаешь? – Он изумленно смотрел на жену, будто видел ее впервые. – С ума сойти… Какая-то шлюха потеряла босоножку, а ты уже решила, что я убил Яну… Да я пальцем ее не тронул! Между прочим, родители приучили меня уважать женщин! Скажи – я хоть раз тебя ударил?

Лариса промолчала. Действительно, Денис ни разу в жизни ее не ударил, хотя она много раз доводила его до бешенства. Чего не было, того не было.

– Что еще? – Он мучительно поморщился, преодолевая вновь поднимающуюся тошноту. – А, кольцо… Кольцо я нашел на улице и поднял. Ну куда мне его было деть? Тебе подарить? Зачем тебе, у тебя свое есть. Любовниц с такими маленькими пальчиками у меня нет.

Он сделал попытку улыбнуться, предлагая оценить шутку. Но Лариса молча смотрела на него. Этот неотступный, злой и упорный взгляд начал его бесить. Денис выкрикнул:

– Да, я сунул кольцо в первую попавшуюся банку и забыл о нем! Очень мило, что ты мне напомнила! В условиях кризиса каждая мелочь на счету!

Давай его сюда! Я продам!

– Ну нет! – Женщина еще крепче сжала кулак. – Я отдам его, только не тебе. Я его отнесу в милицию.

Ты говоришь, что уже много раз там был! Так вот, сходишь в последний раз!

Она не успела договорить. Денис соскочил с постели, подбежал к жене и несколько раз наотмашь ударил ее по лицу. Оглушенная звоном пощечин, а еще больше – неожиданностью, женщина оторопела. А он схватил ее за руку, где было зажато кольцо, и попытался разогнуть пальцы.

– Тварь, – вырвалось сквозь его стиснутые зубы. – Сука, бешеная сука… Пусти…

Она закричала. Попыталась оттолкнуть его, но он был тяжелее и сильнее, несмотря на похмельную слабость. Он повалил Ларису на ковер, и только там ей удалось несколько раз пнуть его. Она кричала не переставая и в отчаянии понимала, что переулок глухой, дом старинный, стены – как в бункере, и никто ее не услышит…

– Пусти, пусти… – Он вдруг извернулся и впился зубами в ее кулак. Лариса не выдержала боли и разжала пальцы. Денис схватил кольцо и, задыхаясь, осмотрел его.

– Ну, и чем ты докажешь, что кольцо то самое! – прошипел он. – Обручальные кольца все одинаковые! Размер?! Глупости! Маленькие пальцы были не только у нее! Чем ты докажешь?!

– Ты сам только что это доказал. – Лариса взглянула на него и убрала со лба растрепавшиеся волосы. – Ты собираешься и дальше врать, что не убивал ее? Только что чуть меня не убил!

Денис повертел кольцо и в конце концов сунул его в карман пижамы:

– Ладно, прости, что ударил тебя. Но это было в первый раз, и клянусь – в последний. Ты сама виновата, что довела меня.

– Куда ты спрятал труп? – Лариса будто не слышала его слов. Избитая, жалкая, она ненавидела его, как никогда в жизни. И первый раз в жизни не боялась. – Куда ты спрятал ее после того, как убил?

Поняв, что отвечать он не собирается, она упорно продолжала:

– Ладно, я сама могу догадаться. На даче был колодец, но к моему приезду его почему-то засыпали. Папа с мамой об этом ничего не знали. Вика – тоже. Это сделал ты. А зачем… Могу догадаться.

– Лариса, прости меня, но ты – дурочка, – ласково сказал он. – Колодца на участке не было. Ты могла убедиться в этом собственными глазами, когда миловалась там со своим художником.

– Да, в тот день его уже не было. Но до этого – был. Неужели ты его не заметил?

Денис ответил, что не осматривал участок досконально. Он знает одно – когда им с Викой нужна была вода – они ходили на соседний участок. Вот там действительно был колодец, и вода в нем была нормальная.

– Зачем ты отрицаешь очевидные вещи? – с мукой в голосе спросила она. – Колодец был! И я могу это доказать, даже показать место! Иван нарисовал картину, на которой колодец еще был!

– Был, да сплыл, – спокойно ответил Денис. – Ну, даже если его засыпали, это еще ни о чем не говорит.

– А я хочу, чтобы его раскопали!

После этих слов он задумчиво посмотрел на нее, присвистнул и крутанул пальцем у виска:

– Приехали! Совсем уже! Сама будешь раскапывать?

– Найму людей!

– Ну, тогда поторопись, – почти дружески посоветовал муж. Он явно издевался. – Ноябрь выдался морозный, какой-то будет декабрь? Придется долбить землю ломиком. – И вдруг, наклонившись к самому ее лицу, Денис будто выдул почти беззвучные слова:

– А там все равно ничего нет.

Лариса даже не поняла – правильно ли услышала. С такой улыбкой он выпрямился, так весело крутанул пальцем у виска… И вышел как победитель.

Она слышала, как муж устраивается спать у себя в кабинете. Как носит туда из кухни минеральную воду, из ванной – тазик… Она могла бы ворваться туда, помешать ему лечь, вырвать правду – ведь полуправды она уже добилась. Но сил не было встать с ковра.

Клацнул замок – в их квартире все двери были снабжены замками. Муж заперся на ночь, видимо не доверяя Ларисе. «Боится, что я ворвусь и расцарапаю ему лицо… – Женщина посмотрела на укушенную руку. От зубов Дениса остались две широкие, но неглубокие царапины. – Да, когда я показала кольцо, он испугался… Почему же колодец его не напугал? Неужели я пошла по ложному следу? Но он убил Яну, я уверена! Это было на даче, иначе откуда там босоножка? Откуда появилось кольцо…»

Она вспомнила, что именно рассказывал о кольце Иван. Кольцо выпало из кармана Дениса, когда он вез на дачу Вику и Ивана. Вез на дачу… Значит, взял кольцо из города, чтобы закопать на даче? Абсурд. Зачем везти улику так далеко? Стоит положить золотую вещицу на асфальт у любого пивного ларька – и кольца не будет через полминуты. Причем исчезнет оно бесследно. "Он забыл, что кольцо у него в кармане, – подумала Лариса. – Значит, она уже была мертва? А колодец? В тот день Иван рисовал колодец, значит, он не был засыпан… Чушь.

Что-то не сходится. Значит, он не боится, что я найду колодец. Но зачем тогда я…"

Она поморщилась, будто от боли, вспоминая, как встретилась с той белокурой, голубоглазой женщиной, женой Ивана. Каких трудов ей стоило изображать равнодушие, когда хотелось рассмотреть получше и эту женщину, и квартиру… И чего стоило сохранять спокойствие, когда Лариса увидела свой портрет!

В тот миг она почувствовала нечто похожее на ожог. Невыносимо было видеть, как смеется ей в лицо шестнадцатилетняя девчонка – в самом деле красивая, в самом деле глупая… Лариса делала вид, что рассматривает остальные картины, но ее взгляд все время возвращался к этой. И это было ужасно. Лариса глотала комок, застрявший в горле, и никак не могла его проглотить. Ее почему-то поразило то, что портрет не продан, не уничтожен.

"Неужели он меня помнит? – Ларисе не хватало воздуха, и она чувствовала сильное сердцебиение.

У нее в последнее время пошаливало сердце. – Нужно принять таблетку. Неужели он помнит меня до сих пор?!"

Она убеждала себя, что вспомнила об Иване только тогда, когда ей понадобилось вычислить, в какой стороне участка находился засыпанный колодец. Прошло двадцать два года с тех пор, как его засыпали. Плана участка ни у кого не было. Соседей по даче, которые бы помнили это место, – тоже. Деревенька совершенно вымерла, а дачный поселок до нее еще не дорос. Денис был прав – покупка оказалась зряшная. Родители бывали там всего три-четыре раза в году. Они постарели, часто болели, у них не было сил копать землю, что-то на ней выращивать, ремонтировать дом. Они ничего толком не помнили и, когда дочь спрашивала их про колодец, показывали ей в ту сторону, где Лариса когда-то позировала Ивану. Уж там колодца не было точно. Оставалась Вика… Но Вика уже третий год жила с мужем в Германии и возвращаться не собиралась – по всяком случае, пока у него не закончится контракт.

Разыскивая Ивана, Лариса сперва позвонила по его прежнему телефону. Ответил какой-то ребенок, который Ивана не помнил, но в конце концов сообразил, о ком идет речь. Ребенок дал ей телефон стариков Корзухиных. Корзухины держались очень настороженно, когда Лариса попросила позвать их сына. Сообщили, что Иван живет по другому адресу, и телефон дали с трудом. И только с третьего раза Лариса добилась какого-то результата и обнаружила постоянное местожительство Ивана. Но, поговорив с его женой, она убедилась, что встретиться с ним самим невозможно.

– Его уже полгода нет, а где он – не знаю, – устало сказала Катя.

«А я-то хотела повезти его на дачу…» Лариса покусывала губы, пытаясь сообразить, что же делать дальше. И тут она вспомнила о пейзаже. Катя подтвердила – у нее действительно есть картины мужа.

Она охотно что-нибудь продаст.

Но когда Лариса, приехав к ней, попросила продать пейзаж. Катя неожиданно отказала:

– Нет, только не эту. Я показываю вам эту картину не для продажи, а просто так… Для общего впечатления.

– Но почему? – удивилась Лариса. – Все остальные вы продаете, а эту почему нельзя?

– Эту он запретил продавать, она ему очень дорога. Не знаю почему… – Катя заботливо обернула маленький пейзажик холстом.

Лариса чуть не вырвала картину у нее из рук – ей хотелось рассмотреть пейзаж получше. Она заметила в нижнем левом углу какое-то темное пятно. Будто что-то замазали или случайно заляпали холст. Картина сама по себе ей не понравилась – да ей вообще не нравились картины Ивана… А на свой портрет просто смотреть было больно.

– А вы все-таки продайте мне этот ландшафтик, – попросила Лариса. – Я дам пятьсот долларов.

Катя смотрела на нее широко раскрытыми, выцветшими глазами и была в этот миг очень похожа на аквариумную рыбку – бескровный рот с тонкими губами, изумленный взгляд, желтоватые пряди волос, свисающие на виски, как боковые плавники…

– Нет, – очнулась она. – Иван меня убьет, если умает…

– Он вас бьет? – вырвалось у Ларисы.

Женщина ей не ответила. Поставила картину на подоконник и развела руками, будто сожалея, что не может от нее избавиться. Лариса решилась на последнее средство. «Колодец должен быть за темным пятном! Черт, оно слишком большое, не могу же я перекопать четверть участка… Нужно отреставрировать картину!» Она тоскливо поморщилась и положила руку на левую грудь. Катя встревожилась:

– Что с вами?

– Сердце… Нужно запить таблетку… – Лариса выдавливала слова по одному. Она не слишком верила в свой актерский дар. Но Катя воскликнула:

«Воды?» – и помчалась на кухню. Пока она там была, Лариса успела схватить картину с подоконника и спрятала ее под шубку. Теперь, прижимая руку к груди, она одновременно поддерживала картину, чтобы та не упала на пол. Лариса молила Бога об одном – чтобы женщина не заметила исчезновения холста. Но Катя, вернувшись со стаканом, даже не взглянула на окно.

Гостья сделала глоток и сдавленно поблагодарила:

– Спасибо… Зайду в другой раз, что-то мне нездоровится…

– Отдохните! – предложила Катя, видимо разочарованная тем, что дама ничего не купила.

Но Лариса торопливо попрощалась. Она вышла на лестницу, вызвала лифт и, пока он не поехал вниз, все время ожидала окрика. Но Катя ее не остановила.

* * *

Телефон Саши Мордвиновой попал к ней случайно. Заполучив картину, Лариса стала раздумывать, как найти реставратора, который поможет придать пейзажу первоначальный вид. Она долго, почти две недели не могла решить, как поступить.

Ни один вариант ее не устраивал. Ей не хотелось нести картину в реставрационную мастерскую. Там она могла попасться на глаза слишком многим людям. Лариса очень боялась, что Катя обнаружит пропажу, заявит в милицию и тогда ее попросту обвинят в воровстве, едва она покажет кому-то картину. Лариса решила найти частника, который работает на дому, который уж точно будет не в курсе этой кражи и не пойдет в милицию. «Все они уклоняются от налогов, а значит – предпочтут молчать… – соображала Лариса. – Но где найти частника-реставратора?»

Она вспомнила, как одна из ее знакомых хвасталась, что задешево отреставрировала парочку пейзажиков девятнадцатого века. Лариса позвонила этой женщине, и та подтвердила, что пейзажи реставрировали не в мастерской. И это сделала дочка ее старых знакомых. «Девушка закончила Академию художеств, но, кажется, бедствует, заказов нет. Конечно, она не откажется взять что-нибудь на реставрацию, – сообщила та. – А что вы купили, Лариса?» Однако Лариса уклонилась от прямого ответа. Она только сказала, что приобрела на аукционе какую-то потрескавшуюся дрянь, сделала это сдуру и все еще сомневается – стоит ли выбрасывать деньги на реставрацию. Своей цели она достигла – все оказалось так, как и рассчитывала Лариса. Девушка даже не смогла определить, чья это работа. Даже если услышит про то, что украли картину какого-то Корзухина, – вряд ли подумает на этот пейзаж.

* * *

Обо всем этом Лариса вспоминала, сидя на полу, окоченев от холода и тоски. Укушенная рука болела все сильнее. Лариса знала, что нужно встать, включить электрическую батарею… Сделать хоть что-то, иначе она простудится и ближайшие дни проведет в постели с температурой. Наконец она заставила себя подняться и взглянула на часы. "Пять утра…

Какое ужасное время! – Ее пробирала дрожь. Лариса щелкнула переключателем батареи и села на край постели. – В такое время начинает казаться, что ночь никогда не кончится. Странно, почему?

Ведь до рассвета совсем близко. Какой глухой, темный час, особенно осенью и зимой! Мне почему-то кажется, что, когда я буду умирать, это случится именно в пятом часу утра…"

Она вышла в столовую, сняла телефонную трубку. Наверное, у мужа в кабинете звякнул параллельный аппарат. Лариса постояла, слушая гудки в трубке, но не услышала характерного щелчка, говорящего о том, что Денис подслушивает. Она решилась и набрала номер Ивана. Лариса не слишком рассчитывала, что он поднимет трубку в такое время. Но его голос раздался буквально через несколько секунд:

– Да, слушаю.

– Ты не спишь? – тихо спросила она.

Иван промолчал.

– Ты не хочешь услышать, почему я украла картину у твоей жены? – еще тише продолжала Лариса. – Услышать от меня, а не от соседей?

– Соседи не знают, кому и зачем могла понадобиться моя мазня, – откликнулся он.

Иван разговаривал с ней, и Лариса была рада уже этому. Она воскликнула:

– А мне нужна была твоя мазня, очень нужна! Я предложила Кате пятьсот долларов, но она отказалась. Что мне было делать? Я украла картину. Ты знаешь, какую именно?

– Да. Катя мне сказала.

В первую секунду Лариса не вникла в смысл ответа. Но потом ей вдруг стало жарко. Она почувствовала, что кровь хлынула к ее лицу. «Неужели он сошел с ума? – подумала женщина. – А ведь такое могло случиться… В одну минуту потерять жену и сына… Все потерять… Один, в пустой квартире…»

Но Иван говорил вполне разумно, голос у него был спокойный. Лариса не знала, что и думать.

– Прости, – осторожно сказала она. – Катя погибла в тот вечер, когда я украла картину… Тебя ведь там не было. Что она могла тебе сказать?

– Я там был, – все так же спокойно ответил Иван. – Чему ты удивляешься? По-твоему, я не имею права прийти к себе домой? Ведь это мой дом.

– Но она же сказала мне, что тебя не было полгода! – Лариса не верила ему. – Когда ты туда пришел? После меня?

– Конечно после, ведь картины уже не было.

Я вернулся часов в одиннадцать.

– Как же… – Она задохнулась и едва смогла произнести:

– Как же ты посмел обвинять меня в их смерти?! Ведь ты был там уже после меня!

– А кто же их убил? – еле слышно ответил Иван. – Я-то этого не делал…

Лариса ни о чем больше не спрашивала. Он тоже молчал. Если бы Денис сейчас поднял телефонную трубку в своем кабинете, он бы очень удивился. Но Лариса знала, что муж спит – его отрывистый, частый храп доносился даже через стены и запертые двери.

– Мне нужно тебя увидеть, – прошептала она наконец. – Как можно скорее… Сегодня, сейчас!

Можно я приеду?

– Только не сюда, – после короткой заминки сказал Иван. – Тебя могут увидеть соседи. Давай встретимся в городе.

Лариса назначила время и место, Иван сказал, что придет. Когда она положила трубку на рычаг, до нее вдруг дошло, что она назначила ему место, где всегда начинались их свидания. У гастронома, возле родительского дома. Женщина слабо усмехнулась:

«Инстинкт, привычка… Можно подумать, что не было этих двадцати двух лет… Какой он стал?» И конечно, она имела в виду Ивана, а не гастроном.

* * *

Наутро Денису стоило больших трудов подняться с постели. Проснувшись от звона будильника, он некоторое время соображал, почему оказался на диване в кабинете, а не на супружеской кровати в спальне. Но мало-помалу вспомнил все и схватился за сердце. Нащупав на груди пижамы карман, он вытащил оттуда кольцо. Оно всю ночь давило ему на грудь, и на коже слабо отпечатался маленький кружок. Это зрелище окончательно привело его в себя и заставило выбраться из постели.

Умывшись, Денис заглянул в спальню. Жена еще спала. Она лежала на животе, обняв подушку, и он видел только волну ее спутанных черных волос да смуглую щеку.

– Лара, – негромко окликнул он.

Женщина не шевельнулась. Денис вздохнул, открыл шкаф, достал костюм и свежую рубашку. Одеваясь, он то и дело посматривал на жену, но та лежала в прежней позе. Наконец он не выдержал. Затянув узел галстука, Денис склонился над постелью и тронул женщину за плечо:

– Нечего притворяться, тебя же любой шорох будит. Ты не спишь.

Лариса чуть приоткрыла глаза, но ничего не сказала. Денис опять потрепал ее по плечу – осторожно, нерешительно:

– Помнишь, о чем мы говорили?

– Мы о многом говорили, – еле слышно ответила она.

– Я имею в виду Кипр. Поедешь?

– Почему бы не поехать?

– Так ты согласна? – Он, казалось, удивился. – Тогда я сегодня позвоню в агентство, секретарша завезет тебе путевку.

– Я еду одна? – Лариса по-прежнему смотрела не на него, а в стену.

– Ну как я сейчас брошу магазин? Сама должна понимать, какое время настало. Мне не до отдыха.

Она не ответила, только слегка дернула плечом.

Он понял и отвел руку. Напоследок, уже в дверях, Денис примирительно спросил:

– А признайся честно, ты вчера тоже выпила?

Выпила в одиночку, да? Что это ты плела, дурочка?

Страшно вспоминать.

– Если страшно, не вспоминай, – ответила она и закрыла глаза, давая понять, что разговор окончен.

Денис ушел, столкнувшись в дверях со Светланой. Домработница приходила всегда в одно и то же время, и хозяина обычно уже не было дома. Сегодня он припозднился. Лариса слышала, как они поздоровались, перекинулись парой коротких фраз, и за мужем захлопнулась дверь. Только тогда она отбросила одеяло и пошла в ванную.

Собираясь на встречу с Иваном, Лариса думала о своем туалете больше, чем перед самым торжественным вечером. «Что надеть? Можно поразить его, нацепить что-то сногсшибательное, фигура пока позволяет… Но сам-то он не разбогател, застесняется, зажмется… Нет, мне это не нужно». Но и неряхой тоже выглядеть не хотелось. В конце концов Лариса надела твидовый брючный костюм, сняла с пальцев все кольца, вынула из ушей серьги. «Это ничего не нужно, раньше я нравилась ему и без этого. Из украшений у меня была только цепочка, да и та – Викина. Она изредка разрешала ее надеть… – Женщина слегка надушила ямку на шее и погляделась в зеркало. – Интересно, узнает ли он меня? Последний раз виделись так давно. Его жена меня не узнала, а ведь портрет был прямо перед ней. Я слишком изменилась, и, наверное, не к лучшему… „Корзухин, я тогда моложе, я лучше, кажется, была…“ Никогда не понимала эту сцену из „Евгения Онегина“. Почему Татьяна прогнала Евгения? С ума, что ли, сошла, вцепилась в своего старого генерала?!»

…Но, подъезжая к гастроному и высматривая место для парковки, Лариса поняла, что «Евгения Онегина» вспоминала напрасно. Иван был здесь, и она узнала его.., с большим трудом. Мужчина, похожий на заурядного алкаша, сшибающего на бутылку, терся под козырьком магазина. Он кутался в грязноватый бежевый плащ и трясся от холода.

Лариса остановила машину, высунулась и махнула ему рукой:

– Ваня!

Он замер, глядя в ее сторону, а потом медленно, нерешительно подошел. Что произвело на него такое потрясающее впечатление – новенькая желтая «шкода» или ее хозяйка, – трудно было сказать. Иван остановился возле машины и нагнулся, заглядывая вовнутрь:

– Я бы не узнал тебя…

– Садись, – попросила Лариса. – Ты же простудишься. Почему ты так одет?

Он сел, хлопнул дверцей и зажал руки между коленями. Иван в самом деле окоченел, и Лариса засуетилась, вытаскивая с заднего сиденья пакет:

– Я купила коньяк, не знаю – ты пьешь коньяк? Думала, отметим встречу… Глотни, согрейся!

Он упорно отказывался, а она чуть не заплакала.

Ей самой очень захотелось выпить. Да что там выпить – вдрызг напиться! Только бы не видеть этого изможденного лица, жалких глаз, которые утратили свой веселый бирюзовый оттенок. «Неужели мама была права, когда говорила, что такая летучая красота, как у него, быстро блекнет? Но она же никогда его не видела! Только на фотографиях Викиного выпускного класса… Но там Ваня сам на себя не похож».

Наконец Иван сломался. Он распечатал бутылку, свинтил горлышко и приложился. Сделав два глотка подряд, отер горлышко рукавом плаща и вернул бутылку Ларисе:

– Спасибо… Теперь хорошо.

– Есть нарезка, сыр… Я все купила.

Она потянулась за пакетом, но он ее остановил:

– Я не хочу есть. Господи, как ты изменилась!

Последние слова вырвались у него явно против желания. Он сразу осекся и замолчал. Но Лариса не показала виду, что задета. Она заулыбалась:

– Да, что тут скрывать… Мне ведь тридцать восемь стукнуло, Ванечка. А тебе, значит, сорок.

– Да, сорок, – откликнулся он. И это прозвучало так уныло, что Лариса не выдержала и рассмеялась, на этот раз искренне, от души:

– Ох, Господи, ты это так произнес, что можно подумать – тебе девяносто!

Он тоже улыбнулся, но совсем не весело:

– Какая разница, во сколько умирать? В сорок еще хуже. Обидно, что жизнь вышла такая короткая и бездарная.

– А ты собрался умирать?

Он не ответил. Лариса с минуту смотрела на него, а потом протянула руку и погладила его ледяные, озябшие пальцы:

– Какие мы были дураки, Ваня. Нет, какая я была дура! Может, я такой и осталась… Но теперь-то я знаю, как горько жить, ни на что не надеясь.

Я-то надеяться перестала. Ты, я вижу, тоже… Может, я выгляжу лучше, чем ты. Да какая разница?

Если я скажу, что потерпела полный крах, что моя жизнь тоже кончена, – ты поверишь?

Он тихонько пожал ее пальцы:

– Трудно поверить. Ты такая красивая.

– Все еще?

– Да… – Иван убрал руку и недоверчиво взглянул на Ларису:

– У тебя все есть. Я ведь знал, что ты удачно вышла замуж. Деньги, наверное, водятся…

Зачем же ты украла картину? Тебе никогда не нравилось, как я рисую. И потом, если уж потянуло на воспоминания – могла бы купить у Кати свой портрет. Почему ты позарилась на пейзаж?

– А почему ты именно его не давал продавать? – ответила она вопросом на вопрос.

– А… Из принципа. Понимаешь, у меня ведь никто ничего не покупал. Картины валялись годами, ко многим я привык. А этот пейзаж – самый старый из сохранившихся картин. Я многое уничтожил или раздарил, когда переезжал к Кате после свадьбы. А вот его оставил. Я привык к нему, часто смотрел, вспоминал вашу дачу… Катя знала, что я люблю эту картину, не знала только почему.

Я предупредил ее, чтобы она ее никому не продавала во время моих загулов, когда меня дома нет.

Ну а если я что-то говорил, она слушалась…

– А мой портрет, значит, можно было продавать? – мягко спросила Лариса. – Он тебе дачу никак не напоминал?

– Почему? Напоминал. Только… Я, честно говоря, на тебя злился. Уничтожить портрет не мог. Дарить не хотелось – все равно что тебя подарить…

Вот я и думал: если кто-то захочет купить – продам.

Но никто не позарился. – Он пристально посмотрел на нее. – Ты не ответила на мой вопрос. Почему ты украла пейзаж?

И Лариса рассказала ему все. Напомнила о колодце, рассказала о белой лаковой босоножке, о кольце… И в заключение показала след укуса на своей руке:

– Видишь? Если я ошибалась – зачем он так дрался за это кольцо?

Иван, казалось, лишился дара речи. Было видно, что рассказ его поразил и сейчас он мучительно что-то припоминает. Лариса подождала, когда он хоть что-нибудь скажет, и, не дождавшись, разочарованно спросила:

– Ты мне не веришь? Даже ты мне не веришь, что он убил Яну?!

– Постой… – Иван взглянул на ее руку и дотронулся до ссадин. – Когда, ты говоришь, я увидел то кольцо?

– Тебе лучше знать! Во всяком случае мы еще не были знакомы и колодец не был засыпан. Ты же сам говорил!

– Это было так давно… – пробормотал он. – Возможно, ты права, колодец засыпали неспроста…

Но как же так? Зачем ты украла картину?

– Боже мой, какой же ты дурак! – уже не сдерживаясь, закричала она. – Ты же нарисовал колодец, сам говорил! Мне нужно было узнать точное место, чтобы нанять рабочих!

– И ты за этим украла картину?

– Конечно! Зачем же еще?!

И тут Иван расхохотался. Закрыв лицо руками, раскачиваясь взад-вперед, он твердил:

– Да там же нет колодца! Я сам замазал его!

Я сам!

– Как… Зачем?! Я думала, просто краски потемнели! – Лариса схватила его за руки и заставила взглянуть на себя:

– Там ничего нет?! Зачем ты замазал колодец?!

– Понимаешь… – Иван вытер слезы, выступившие от смеха. – Я молодой был, дурной… Когда уходил в армию, многие картины погубил. Я же ставил всякие эксперименты – писал гуашью на холсте, тушью на промокательной бумаге… Что-то получалось, что-то не слишком… И вот я тогда подумал – мало ли что случится с картинами за два года? Покрою-ка я их лаком! В жизни этого не делал, а тут решил. Купил лак и кисть… Начал крыть гуашь, представь, какой я был болван! Мазал сверху вниз, и тут краски поплыли… Я испугался, стал подтирать и все смазал там, внизу… Как же, помню! Как я испугался! Думал – конец вашей дачке… А потом лак высох, и я вижу – в принципе все в порядке, только вот с колодцем беда. Править? Это надо лак снять, а что тогда получится? Вся картина утечет, это я уже понял. И оставил ее как есть.

Теперь оцепенела Лариса. Она смотрела на мужчину так, что ему стало не по себе. Он разом сник и замолчал. Минуту назад, говоря о своей картине, он ожил и будто помолодел. Теперь перед Ларисой сидел прежний опустившийся человек, который выглядел на все пятьдесят лет.

– Значит, я зря украла картину? – каким-то страшным голосом спросила Лариса. – Зря? Да ты знаешь, чего мне это стоило?! Ты знаешь, как я надеялась на эту мазню?! Боже мой! – Она всплеснула руками. – Ведь я хотела приехать к твоей несчастной жене, извиниться, привезти ей деньги за пейзаж! Но когда я позвонила, мне какая-то женщина сказала, что Катя и Артем погибли, что их убили! И как раз в тот самый вечер, когда я там была! Ты понимаешь, как я испугалась?! Ты говоришь, что меня видели, что мои приметы есть у милиции… Я подумала о том же самом! Да, я украла, так чего же лучше – повесят на меня два трупа и поджог! А тут еще эта женщина что-то сообразила и спросила прямо: это я, что ли, обокрала покойную Катю? Я бросила трубку, когда она начала меня проклинать! Очень мне было весело!

Очень хорошо!

– Так это сделала не ты? – перебил ее Иван. Все это время он глаз с нее не сводил.

– Гад! – Лариса вцепилась в лацканы его дрянного плащика и рванула их так, что где-то треснул шов. – Ты поверил? Ты так и думал? Зачем же ты сюда пришел?! Зачем со мной встретился, говорил про свою несчастную жизнь, зачем ты мне душу мотал?

Она тряхнула его еще раз, оттолкнула и разревелась. Женщина плакала, забившись в угол, отвернув голову от Ивана, и видела, что неподалеку от машины стоят мальчишки и с интересом наблюдают, как нарядная тетенька ссорится с оборванным дяденькой. Лариса глотала слезы и безуспешно пыталась найти носовой платок.

– Прости… – Его голос звучал подавленно и виновато. Сорокалетний человек говорил как провинившийся мальчишка. – Мне соседи так сказали.

Они видели тебя. А Катя… Когда я вошел, она даже не спросила, где я был, что делал полгода. Сразу бросилась, обняла, закричала, что украли мою любимую картину, что она не виновата. Я думал, она с ума сошла. Потом понял, что ее и правда обокрали. Она рассказала, как выглядела воровка, и я, знаешь, сразу понял, что это ты. Кому же еще быть?! Кому нужен был этот пейзаж?! Только я не думал про колодец и не вспоминал о нем. Я, знаешь… Решил, что ты почему-то решила мне отомстить. Хотя, если разобраться, это я должен был портить тебе жизнь, ведь ты меня не дождалась, искорежила мою жизнь.

Лариса слабо всхлипнула, почувствовав прикосновение его руки:

– Прости… Но как ты мог подумать, что это я их убила? – Она повернула к нему заплаканное лицо.

В этот миг женщина уже не думала, хорошо ли выглядит, и не заботилась о производимом впечатлении. – Не понимаю… Где же ты сам был, когда все загорелось?!

– Понимаешь, Катя была в таком состоянии…

Увидел, что дома совсем нет продуктов. О чем я раньше-то думал, дурак? – Он с силой ударил себя по колену. – Всегда, когда уходил, надеялся, что Катя продаст мои картины! Шиш с маслом! Никто ничего не покупал! А я себя успокаивал, что лучше два рта, чем три, что им без меня легче… Я не умею зарабатывать деньги, никогда не умел… Не мог я смотреть на Катю с Артемом, потому и уходил. Жил у разных баб… Можешь альфонсом меня назвать, как хочешь, не ошибешься Халтурил, какие-то гроши зарабатывал… А в этот раз, когда я вернулся, увидел, что у них полная нищета. Я сказал, что сбегаю займу денег у приятеля. – Теперь он говорил сдавленно, невнятно. Видно было, что каждое слово дается с трудом:

– Она не хотела меня – отпускать… Будто знала, что уже не увидимся. Сказала: куда же ты опять уходишь, только пришел, посмотри на сына… Артемка спал. Я велел не будить его, сказал, что скоро вернусь… Ушел не помню во сколько. Наверное, где-то в полдвенадцатого. Задержался у этого приятеля, в самом деле денег занял, да еще выпил, хотя постоянно думал о Катьке, что она голодная, я все время ее лицо вспоминал. Вернулся где-то в два ночи. Смотрю – пожарная машина во дворе, люди стоят, человек пять-шесть. Я подошел ближе, весело так спросил: что случилось, где горит? Они на меня и не оглянулись. Только кто-то… Не видел я кто… Кто-то сказал: пятьдесят третья квартира горит, а трупы, говорит… Трупы только что увезли.

Иван, не спрашивая, схватил пакет, достал коньяк и свинтил пробку. Лариса смотрела, как он пьет – жадно, глотая коньяк будто компот.

– Я стоял и думал… – Иван глотнул воздух, никакой другой закуски ему, как видно, не требовалось. – Стоял и думал: вот он и конец, так оно и должно быть.

И сразу же на тебя подумал. Конечно, я не знал, зачем ты картину украла… Только подумал – одно к одному… Ты вернулась и убила их. Постоял и пошел…

Видишь, какой я герой… Почти три недели прошло, прежде чем опять решился домой пойти. Я боялся.

Всего боялся. А тебя больше всех. Не смерти, а тебя.

Он снова припал к бутылке. Когда Иван отнял ее от губ, коньяку убавилось наполовину. Лариса молча отняла у него бутылку, завинтила крышку и спрятала ее в пакет.

– Ты больше не будешь пить, – твердо сказала она.

– Больше не буду, – согласно прошептал Иван.

– Знаешь, куда мы сейчас поедем? – Она повернула ключ в замке зажигания. – На дачу. Пусть картина испорчена, но ты должен помнить, что был колодец.

– Что ты прицепилась ко мне со своим колодцем? – Иван еле ворочал языком. – Сердца у тебя нет… Я тебе такое рассказываю, а ты…

– У тебя свое горе, у меня – свое, – резко ответила она.

И он больше не пытался возражать. Когда Лариса через пять минут взглянула на него, Иван спал, откинув голову на спинку сиденья, приоткрыв рот.

В машине сильно пахло коньяком – с каждым его выдохом пары становились все гуще. Лариса перегнулась через своего пассажира и пристегнула его ремнем безопасности. У нее было такое чувство, что рядом сидит труп. Во всяком случае, только оболочка прежнего человека. Но выгнать его она уже не могла.

Глава 9

Рыхлое облачное небо так низко нависало над бревенчатым серым домом, что казалось, если встать на крышу, снеговую тучу можно тронуть рукой. На участке не было ни одной протоптанной дорожки – даже летом сюда почти никто не ездил, что уж говорить о таком ледяном ноябре…

Лариса вышла из машины и осторожно щелкнула дверцей. Вокруг не было видно ни души, но женщина почему-то старалась вести себя потише, будто ее кто-то мог услышать. Она сняла перчатку и положила руку на столбик ограды, смахнула спекшуюся снеговую шапку. Женщина и сама не знала, что с ней творится. Она не была здесь двадцать два года.

Последний раз – вместе с Иваном. Тогда он заканчивал ее портрет. Это было в августе, день выдался прохладный, и Лариса замерзла, сидя на бревне в своем белом сарафане. С тех пор она на даче не бывала. Слишком многое происходило в ее семье, в ее жизни. Свадьба Вики, выпускные экзамены, поездка на юг, нелепый, не нужный ей самой роман с Денисом… Беременность, которая тогда казалась ей не подарком судьбы, а наказанием, возмездием… Собственная свадьба, выкидыш, время, когда она пыталась жить «как все» – не любя мужа, не любя себя, пытаясь слепо слушаться мать, которая уверяла: все образуется, главное – не любовь, главное – уважение…

"И вот чем все кончилось. – Женщина поднесла ко рту озябшую руку и дохнула в ладонь. – Иван – алкоголик. Я это вижу. Мой муж – убийца. А я?

С чем осталась я? Неужели даже отомстить Денису нельзя? Нет, иллюзии к черту! Ничего у меня с ним уже не будет. А значит, нечего его выгораживать. Если он убил, он за это ответит. Иначе жизнь на этом свете – ложь и преступление".

Она обошла машину, открыла дверцу с той стороны, где сидел Иван, и отстегнула ремень.

– Приехали, – сказала она, легонько хлопая его по щеке.

Мужчина открыл мутные глаза, с изумлением уставился на Ларису… И вдруг встрепенулся, выглянув наружу:

– Ваша дача… Бог ты мой, сколько я о ней вспоминал!

– Вот-вот, мне и нужно, чтобы ты кое-что вспомнил!

Она вытащила мужчину на снег и за руку, будто ребенка, провела за калитку. Иван шел за ней, крепко сжимая ее пальцы, еще окончательно не проснувшись, растерянно озираясь по сторонам. Лариса провела его через малинник и остановилась на том самом месте, где они когда-то кормили друг друга недозревшими ягодами и где впервые поцеловались.

– Здесь стояла я, а ты пошел искать колодец и тут же вернулся, – сказала она, отпуская Ивана. – Теперь ты меня веди.

Он неуверенно пошел вперед, проваливаясь в сугробы и нелепо подпрыгивая, как ворона на первом снегу. Лариса шла за ним, пока не уперлась ему в спину. Иван остановился посреди снежной полянки. Впереди, метров через семь, виднелись криво всаженные в землю горбыли – остаток старого забора. Здесь кончался участок Ларисиных родителей, а через узенький проулок начинался чужой – совершенно бесхозный.

– На этой полянке был колодец. – Иван посмотрел на снег и приподнял одну ногу:

– Может, я на этом месте стою. Неужели я тебе тем летом не показывал?

– Нет. Тем летом меня интересовали совсем другие вещи. Например, ты.

– Понятно, – жалко сказал он. – Ну, я вышел в тираж… Теперь тебе нужен колодец. Только как ты собралась копать? Земля-то стала каменная, до апреля ее не поднимешь.

– Найму мужиков. Тем более, что мне нужны свидетели, если я найду то, что предполагаю найти.

– Ты всерьез думаешь, что твой Денис убил девушку и спрятал труп в колодец? – Иван помотал головой. – Он что – дурак?! Тут такая глухомань, зарыть тело можно на счет раз-два хоть бы и в лесу.

И никто не будет знать где. По-твоему, он не знал, что исчезновение колодца кто-то заметит? Чепуха!

Даже я – и то бы так не сделал, Господи прости!

Лариса запахнула полы шубки и промолчала. Она и сама начинала сомневаться в своей затее. «Наверное, Иван прав, – думала она, глядя, как он топчется, обозревая полянку. – Засыпать колодец – подвиг нешуточный… И куда-то же надо было спрятать доски, которые колодец накрывали… И у всех сразу бы возникли вопросы – почему засыпали колодец с хорошей водой? С какой целью? Ведь это же подозрительно! А Денис – не дурак. Черт, он же сам мне сказал этой ночью – там ничего нет… И он имел в виду труп. Но кольцо! Кольцо точно Яны, и он испугался, когда его увидел!»

– Вот это место, точно, – сказал Иван, исходив полянку вдоль и поперек. – Когда я рисовал пейзаж, то сел вот здесь. – Он указал на место возле самой ограды. – Прекрасно помню, что крышка от колодца была слева, в самом углу. Значит, тут.

Он выдернул из ограды длинную суковатую палку и воткнул ее в снег. Лариса подошла и задумчиво сощурилась, глядя на отмеченное место.

– Ты собралась копать? – поинтересовался он, будто ожидал, что Лариса сейчас откуда-то вынет лопату и возьмется за работу.

– Найму людей… – Она взглянула на часы. – Уже поздно, скоро стемнеет. Поехали в город. Спасибо тебе за все.

На обратном пути он не спал. Сидел, изредка поглядывая на Ларису, притихший, какой-то забитый.

Уже в городе он решился спросить, есть ли у Ларисы свободное время или она торопится. Может, они поедут куда-нибудь, посидят, поговорят? Пусть она не смотрит, что он так одет. Деньги у него есть, на днях подхалтурил, неделю до этого вообще капли в рот не брал. Лариса ответила не сразу. Она поняла, что ему не хочется с ней расставаться. Во всяком случае, расставаться вот так – после деловой поездки, безобразной истерики Ларисы, ополовиненной им самим бутылки коньяка… И она сказала, что время у нее есть, хотя знала, что быстро пожалеет о таком ответе.

* * *

На обед Денис обычно приезжал домой. С некоторых пор у него начались неприятности с желудком. Особенно это сказывалось после очередной пьянки, так что он стоял перед простым выбором – тянуть минералку у себя в кабинете или , кушать дома постный рисовый супчик. И сегодня, как всегда, он выбрал супчик.

Ему открыла дверь Светлана. Денис удивленно посмотрел на нее – к обеденному времени домработница, как правило, успевала уйти.

– Лариса дома? – Он прошел к вешалке и скинул пальто.

Светлана с готовностью отчиталась: хозяйка еще утром оделась и куда-то уехала, сказала, что вернется вечером, просила ее задержаться и покормить мужа обедом. Денис только кивнул. Он сидел на кухне и хлебал безвкусное варево, приготовленное специально для него, внимательно прислушивался к ощущениям в желудке и предавался философским размышлениям на тему: «Сколько же я вчера выпил?» Домработница грубо нарушила эту идиллию, войдя на кухню и положив на стол какую-то бумажку:

– Вот, я прибиралась в столовой и нашла на подоконнике. Наверное, ваше? Или выкинуть?

– Давайте. – Денис взял листок и прочитал его.

Сперва мельком, но потом так заинтересовался, что отложил ложку и совсем забыл о супе. – Так, заказчик… Ничего нет, неизвестен… Исполнитель:

Мордвинова Александра Юрьевна, паспорт, серия, номер… А это чего? Десять тысяч долларов США…

Давайте их сюда! В случае утраты или порчи картины выплачиваются исполнителем… Неплохо! Нет, это не мое.

Но когда домработница высказала мнение, что, наверное, бумага принадлежит Ларисе Николаевне, Денис поморщился:

– Спасибо, идите, сам разберусь. Идите, идите!

Когда Светлана вышла и прикрыла за собой дверь, Денис углубился в изучение договора. Мало-помалу с его лица исчезло хмурое выражение. Он даже заулыбался, что уже было большим достижением для человека с больным желудком.

– Вот дура… – пробормотал он, складывая листок. На обратной стороне был записан московский телефон и адрес. Он прочитал их и задумался.

Проглотив еще две ложки супа, встал и отправился к себе в кабинет. Светлану он отослал домой, и та ушла, даже не помыв посуду. Денис сказал, что это можно сделать в другой раз. Домработница всем рассказывала, что хозяева у нее хорошие. Жлобы, конечно, но не вредные и работой не перегружают.

Убедившись, что Светлана ничего не забыла и уже не вернется, Денис снял телефонную трубку и набрал номер, записанный на обороте этого фантастического договора. Услышав молодой женский голос, он деловито попросил к телефону Александру Юрьевну.

– Это я, – сказала женщина. – Кто говорит?

– Муж вашей заказчицы, – представился он. – Она сама приболела и просила меня позвонить вам.

Ну что, готова наша картинка?

Женщина будто язык проглотила. Денис раздраженно сообщил, что времени у него мало, так что он – просит ответить четко – «да» или «нет».

– Готова, – твердо произнесла женщина.

– А… Так я заберу ее. Давайте прямо сейчас. – Денис взглянул на часы. – Вы где ее держите? Ах, дома? Ну и ладно. Адрес ваш у меня есть, ждите…

Минут через сорок буду.

Женщина что-то промямлила, но он ее уже не слушал. Уточнил, сколько осталась должна его супруга. Пятьсот долларов? А не дороговато ли? Ну ничего, он человек честный. Если в договоре так сказано – пусть будет пятьсот долларов. И дал отбой.

…Саша повесила трубку и с шумом втянула воздух. В коленях появилась противная мелкая дрожь.

«Я могла сказать, что сегодня четырнадцатое, а мне разрешили работать до семнадцатого… Нет, чем раньше с этим покончу, тем лучше! Все равно мне никогда не узнать, что было в левом углу картины. Пора признаться…»

Она взглянула на часы и бросилась к холсту. Несколько мазков гуашью, несколько минут… Теперь картина была готова. Саша изобразила ровную лужайку – на том месте, содержание которого оставалось для нее загадкой. Может, это было не слишком находчиво, но другого выхода она не видела. Мысли путались. Она думала сперва о том, что гуашь – не масло, сохнет быстро, через сорок минут картина будет готова к перевозке… Потом она подумала, что так и не приняла решения, как себя вести с клиентом. "Я же хотела все рассказать следователю…

Я же хотела, чтобы при встрече были свидетели…

Я ничего не успеваю! Федор на работе, папа на работе, а мама просто не успеет доехать до меня…

Что мне делать?! Что мне теперь делать?! Не открывать ему?!"

Все, до чего она додумалась, это спрятать подальше свой паспорт. Саша припомнила, что паспорт в таких случаях отбирают в первую очередь. Ее отец не так давно попал в подобную историю – ударил на дороге чьи-то потрепанные «Жигули», а водитель оказался психованным офицером, ветераном чеченской войны. В результате, оставшись без паспорта, отданного в залог, папа выплатил офицеру куда большую сумму, чем стоили все его побитые, неказистые, собранные из разных частей «Жигули».

«А эта картинка, в случае чего, обойдется не дешевле „Жигулей“… – Саша пугливо посмотрела на мольберт. – Нет, выглядит она недурно… Совсем недурно. Но это только в том случае, если заказчики сами не ведают, что было в том углу. А если они знают?!»

В любом случае, она решила стоять насмерть. Никаких бумаг не подписывать, утверждать, что восстановила картину, и точка. Если захотят припугнуть ее договором – пускай несут его в суд. А суд пусть докажет, что картина испорчена. Кто сказал, что в левом углу было еще что-то, кроме травы?! Зато картина на месте, а это самое главное!

Саша понимала, что просто подбадривает себя этими рассуждениями, но так ей было легче. Когда в дверь позвонили, она открыла сразу и даже не очень дрожала, поворачивая ключ в замке.

– Добрый день, – сказал Денис, распахивая пальто и демонстрируя под ним дорогой галстук с платиновой прищепкой. Он любил произвести впечатление, а девушка, в свою очередь, произвела впечатление на него. – О, вы такая молоденькая?!

Я-то думал – маститый художник-реставратор…

– Я закончила Академию художеств, – гордо сообщила Саша. Она немного успокоилась. Мужчина не был похож на бандита. Скорее – преуспевающий бизнесмен, во всяком случае, не растерявший после кризиса внешних атрибутов благополучия. Сколько дорогих галстуков и пиджаков еще послужат своим разорившимся владельцам, прежде чем окончательно потеряют шикарный вид!

Денис внимательно оглядел тесную прихожую и уверенно указал на дверь в комнату:

– Здесь картина?

Саша молча провела его в комнату и остановилась у двери, предоставив ему самому сообразить, где находится пейзаж. Денис сразу углядел мольберт посреди комнаты, подошел и прищурился, разглядывая шедевр Корзухина. Саша старалась не очень на него смотреть. Она стояла у дверного косяка, прикрыв глаза, и молилась: "Господи, сделай так, чтобы он ослеп и ничего не увидел!

Господи, сделай так, чтобы он сказал, что все хорошо!"

– Ну что ж, хорошо, – с видом знатока произнес Денис.

Сашу так и пошатнуло. Она подумала, что сошла с ума. А потом – что ей крупно, невероятно повезло! Денис дотронулся пальцем до краски на холсте, убедился, что она сухая, и попросил бумажку, чтобы завернуть картину. Саша с готовностью бросилась шарить по углам и сама упаковала пейзаж в старые газеты.

– Пятьсот долларов, значит… – пробормотал Денис, роясь в карманах. – Хм… Кризис, девушка, кризис! Моя жена немножко погорячилась… Знаете, за тысячу долларов можно купить сто таких картин. Может, будем считать, что мы в расчете? А?

Что? Нет?

Саша ему ни слова не возразила. В эту минуту она хотела одного – чтобы он унес эту проклятую картину и больше о ней не говорил. Однако Денис, на секунду задумавшись, предложил компромисс: он даст за работу ей сто долларов – наличными, новенькой, пахучей бумажкой.

– По старому курсу это триста долларов, милая, – умильно сообщил он. – Ну, не будете же вы пользоваться глупостью моей жены? Не будете, верно? Я так и знал.

Саша взяла стодолларовую бумажку и несмело улыбнулась. Она все еще не верила, что так легко отделалась, но визитер уже шел к двери. На пороге он обернулся, бросил через плечо, что на самом деле очень доволен результатом.

– Миленько вы ее отреставрировали, – любезно сказал он. – Лужаечка такая… Ровненькая. Все как было?

Саше почудилось что-то неладное в этих словах.

Как будто он на что-то намекал. Но, справившись с волнением, она нашла в себе силы сказать, что восстановила картину в ее первоначальном виде.

А если что не так – все претензии не к ней, а к художнику.

– Вот здесь вы так правы, так правы! – воскликнул Денис. – У меня к нему вообще претензий хватает! Ну, доброго вам здоровья! Не вешайте нос. Тяжелые времена пройдут, а хорошие люди останутся. Пока!

Дверь за ним захлопнулась. Саша поглядела на деньги, зажатые в руке, на опустевший мольберт…

И вдруг истерически расхохоталась:

– Портрет, портрет!

Портрет жены визитера все время стоял на самом видном месте – на стуле у окна. Денис даже внимания на него не обратил.

– Так, может, это не она? Не узнать свою жену! – Саша подошла к окну и всмотрелась в темные, почти черные глаза улыбающейся девушки. Но в конце концов она сказала себе, что, возможно, этот человек тогда не был знаком с будущей женой. Иначе как же он мог ее не узнать?

– Одну глупость я все-таки сделала, – вздохнула Саша, вдоволь насмотревшись на портрет. – Надо было забрать у него договор и порвать его.

О чем я думала, дурная голова? Да уж только не об этом…

* * *

Картина, аккуратно упакованная в газеты, весь день простояла в кабинете у Дениса. Он ее не разворачивал и только часто поглядывал в сторону свертка, начиная при этом улыбаться. День выдался удачный во всех отношениях. Он совершил выгодную сделку с реставраторшей («Почему не поторговаться, если тебе это разрешают?»), желудок больше не напоминал о себе, а к концу дня зашел к нему старший менеджер и сообщил, что новая, только что привезенная из Италии зимняя коллекция одежды расходится отлично, вопреки многим мрачным прогнозам.

– Ну и хорошо. – Денис осушил стакан с минеральной водой и облизал губы. – Я поехал домой, если что – звоните.

Он приехал домой в седьмом часу вечера. Жены еще не было, но это его даже устраивало. Довольно улыбаясь, Денис обошел с картиной в руках всю квартиру и наконец присмотрел подходящее место – в спальне, над кроватью. Он залез на постель прямо в уличных ботинках, с удовольствием наступив на подушку Ларисы. Снял со стены и бросил на постель какое-то плетеное соломенное украшение (он никогда его не любил и даже не понимал, что оно изображает). Повесив пейзаж на освободившийся гвоздь, Денис оглядел его и от избытка чувств слегка подпрыгнул на подушке. После чего переоделся в спортивный костюм и отправился в столовую смотреть телевизор.

Ключ в замке зазвенел только в половине десятого. К тому времени Денис уже начал терять терпение. Он смотрел новости, не понимая толком, что ему показывают и рассказывают, улавливая только общий тон – все и везде плохо. Услышав шаги в прихожей, он вышел и встретил жену улыбкой. Это ее так поразило, что она замерла, не успев до конца снять шубку.

– Как провела время? Дай я тебе помогу.

Денис любезно помог ей раздеться и повесил шубку на вешалку. Лариса недоверчиво взглянула на него и сказала, что ужинать совсем не будет, пусть Денис ест один.

– Какой там ужин, у меня опять гастрит разыгрался… – жалобно сказал он. – А ты где-то что-то перехватила, да? В кафе была? В ресторане?

Она не ответила и прошла в спальню. Денис стоял, глядя ей в спину, и с торжеством ожидал своего триумфа. Жена вошла в спальню и прикрыла за собой дверь. С минуту там раздавался стук ее каблуков, потом он затих. Денис подкрался к двери и взглянул на матовое стекло. Он различил только темный силуэт – Лариса стояла перед шкафом с одеждой. Приоткрыв дверь, муж продолжал наблюдать за ней. «Что она там разглядывает в зеркале? – раздраженно думал он. – Ничего, сейчас обернется и увидит картину…»

Она как будто очнулась, расстегнула пиджак и спустила с бедер брюки. Женщина раздевалась медленно, разбрасывая одежду куда попало. Муж всегда ее за это ругал. Оставшись в белье и колготках, Лариса натянула халат и снова застыла перед зеркалом. Она всматривалась в свое лицо, как будто видела его впервые. Подняла руку, поправила волосы, заложила черные пряди за уши и так и застыла с поднятой рукой. Женщина смотрела на себя в зеркало, а видела явно что-то другое. Резко обернулась, не веря своим глазам, уставилась на картину… Денис чуть не застонал от удовольствия – такого выражения на лице своей жены он не видел никогда. Она выглядела так, будто увидела в своей спальне привидение, – расширенные, бессмысленные от ужаса глаза, приоткрытый рот, рука, замершая в воздухе, будто кого-то отгоняющая…

Муж не выдержал и вошел в спальню.

– Ну как? – с видом добродушного папочки спросил он. – Нравится?

Лариса с трудом повернула голову в его сторону.

Она явно хотела что-то сказать и не могла. Муж подошел к ней, нежно обнял женщину за плечи и слегка их сжал:

– Только ты, дурочка моя, слишком много предложила этой реставраторше. Я ей дал сто баксов, и она была довольна до задницы. Ну, молодец я у тебя? Орел? Что ж ты молчишь, душечка? Не нравится картина?

– Ты… – выдавила женщина.

– Кто я? – ласково переспросил он.

– Ты… Дьявол!

Денис рассмеялся, продолжая ласково поглаживать ее плечи:

– Много чести для меня, милая… Я просто забочусь о тебе. Хотела картину своего Иванушки?

Получи картину, я не ревнивый. Сэкономил тебе время и деньги, сам съездил за картинкой, расплатился.

Лариса вырвалась, подбежала к постели и сорвала картину со стены. С минуту она разглядывала ее, а потом воскликнула:

– Но как же…

– Нет колодца? – любезно переспросил Денис. – Но я тебе клянусь, что не просил его замазать! Нет-нет! Девушка выдала мне пейзажик именно в таком виде. Ай-ай-ай… Нехорошая девушка, правда? Уничтожила такую важную улику! Ведь ты же точно знаешь, что я упрятал Янку в колодец! А может, я и художницу эту подкупил, чтобы она травку вместо колодца нарисовала?! Ужас, какой же я злодей! – И вдруг, оставив этот натянуто-галантный тон, Денис заорал:

– Курица безмозглая! Да что ты в башку свою тупую вбила?! Никого я в жизни не убивал, никого! И нету ничего в твоем колодце, ни черта там нет! И забудь! Забудь о нем!

Лариса, казалось, не слышала этого крика, хотя это было невозможно. Она стояла, глядя на картину, и между ее бровей все глубже обозначалась морщинка. "Да, Иван сказал, что сам испортил этот угол, девушка просто не могла восстановить картину… Час назад, когда я еще раз спросила его об этом, он сказал, что, если лак сняли, – картина потекла, и пожалел ту девушку… Как ее зовут?

Саша, да, Александра… Что ж, она выпуталась из этой ситуации, как смогла… А я… Я запуталась совсем".

Денис все еще бесновался, а Лариса, сохраняя внешнее спокойствие, встала на свою многострадальную подушку и повесила пейзаж на гвоздь.

– Ты прав, это намного лучше, чем соломенная лошадь, – спокойно сказала она. – Куда ты ее дел?

А, вот она. Повешу на кухне.

– Если это лошадь, тогда я – Джек Николсон! – фыркнул Денис. Он сбавил тон, увидев, что его крики не производят на жену никакого впечатления.

А женщина, невозмутимо взяв с кровати соломенное чудище, вышла.

Она отсутствовала куда больше времени, чем нужно для того, чтобы повесить на стену соломенную лошадь. Денис, не дождавшись ее, вышел и увидел свет в своем кабинете. Заглянув, он застал Ларису с охапкой белья в руках.

– Что ты тут делаешь? – мрачно спросил он.

– Стелю тебе постель.

– Здесь?

Она не ответила. Наклонилась над диваном, заботливо расправила простыню, взбила подушку, положила одеяло… Со стороны это выглядело так, будто Лариса беспокоится об удобстве мужа. Но Денис не оценил этого, а, напротив, взбесился:

– Я буду спать на кровати, в спальне! Зря копошишься! Слышишь? Убери отсюда белье!

Она как будто не слышала. Расправила пододеяльник, разгладила подушку. Денис подбежал и сбросил подушку на пол:

– Я кому сказал?! Буду спать в спальне!

– Хорошо, – равнодушно ответила женщина, поднимая подушку и отряхивая ее. – Тогда я – здесь.

– В чем дело? – Денис вглядывался в ее невозмутимое лицо. Что-то изменилось в этой женщине, которую, как он думал, успел хорошо узнать за двадцать лет совместной жизни. Сегодня она была куда спокойнее, чем обычно. Раньше, стоило ему повысить голос (а это бывало не так уж редко), как Лариса немедленно отвечала тем же, и через пять минут вовсю бушевал скандал. Но сегодня…

– Где ты была, хотел бы я знать? – сменил он тему. – Ты так и не сказала. Где ты ужинала? С кем?

– Со старым другом. – Лариса все-таки протиснулась к дивану и положила на место подушку. – Если ты хочешь спать – иди в спальню.

– Старый друг? – Денис уселся на диван, всем своим видом показывая, что никуда не уйдет. – Кто же это? Я его знаю?

– Конечно.

– И наверное, ты с ним спишь? – издевательски бросил он. Но глаза у него были беспокойные и вовсе не равнодушные.

Лариса улыбнулась – чуть-чуть. Собственно, это даже трудно было назвать улыбкой. Только в уголках ее рта залегли мелкие морщинки, а брови немного приподнялись. Денис ненавидел эту улыбку.

Жена улыбалась так, когда не желала отвечать на прямой вопрос.

– Ты меня дураком считаешь? – поинтересовался он. – Я прекрасно знаю всех твоих любовников.

Но между прочим, молчу! Не порчу тебе удовольствия! Не изображай из себя святую, дрянь!

– Не буду, – кротко согласилась она. – Ну, я устала. Выбирай – где будешь ложиться? Тут или там?

Что можно было сделать с женщиной, которая будто не слышала его оскорблений, не реагировала на раздраженные крики? Денис помялся еще с минуту и наконец неохотно встал:

– Ладно. Сходи с ума, если желаешь… Спи, с кем хочешь. Но не отравляй мне жизнь, поняла?! Если я еще услышу про Янку, ее безумную мамашу и колодец… Не знаю, что я сделаю! Точно, сдам тебя в дурдом или прибью! Ты слышишь меня?!

Вместо ответа, она показала ему руку, на которой красовались ссадины от его зубов. Лариса все еще улыбалась, она как будто забыла убрать улыбку с лица. Денис понял этот молчаливый ответ и кивнул:

– Вот-вот, но будет еще хуже. Усвоила?

– Вполне, – разжала губы жена. – А теперь иди.

Я уже сплю на ходу.

И стоило ему переступить порог, как она заперлась на ключ.

Денис еще долго не ложился. Его все раздражало, каждая мелочь выводила из себя. Пейзаж над кроватью, запах Ларисиных духов, лужа, которая натекла с ее полусапожек в прихожей. Он бродил по квартире, прикладываясь к бутылке с минеральной водой, останавливаясь под дверью кабинета и чутко прислушиваясь. Но оттуда не доносилось ни звука. Света тоже не было. Или жена в самом деле уснула, или хорошо притворялась.

Наконец он завалился на постель, сделал последний глоток из бутылки с минералкой и взял с ночного столика свой бумажник. Достав оттуда сложенный вчетверо листок плотной бумаги, Денис развернул его и внимательно перечитал. Дочитывая последние слова, он начал улыбаться. И если бы Лариса видела его в этот момент, она бы сразу сказала, что муж задумал какую-то гадость. Только вот крупную или мелкую – неизвестно.

…На следующий день утром они не обменялись ни словом, хотя вместе позавтракали. Дениса так и подмывало спросить, почему это жена так рано встала. Обычно по утрам она любила поваляться.

Спешить ей было некуда, Лариса уже лет восемь не работала. В первые годы перестройки, когда Денис, наконец, вышел из подполья и никто уже не посмел бы назвать его фарцовщиком, он открыл маленький магазинчик импортной одежды. Торговал в основном джинсами, кожаными куртками и прочим ходовым товаром. Тогда Лариса работала у него в магазине продавщицей. Но когда Денис стал называть себя «байером» и несколько раз в год ездил в Италию закупать одежду итальянских кутюрье средней величины, Лариса ушла из магазина.

Не из-за лени – на этом настоял сам Денис. Благосостояние супругов в то время уже повысилось, и теперь ему было неловко, что жена стоит за прилавком и обслуживает покупателей.

Когда за Денисом закрылась входная дверь, Лариса сделала несколько звонков. Она позвонила Светлане – хотела попросить ее не приходить к ним сегодня. Но она опоздала – домработница уже выехала. Через полчаса она уже звонила в дверь.

Хозяйка открыла ей, полностью готовая к выходу, даже шубку набросила на плечи.

– Извините, сегодня ничего делать не нужно; – сказала Лариса.

Светлана смутилась, испуганно глядя на нее, она спросила, что сделала не так. Лариса удивилась:

– Все хорошо… Я спешу, мне надо уехать.

– Вы меня хотите уволить?

– С чего это вы так решили? – Лариса подбросила на ладони ключи. – Глупости. Ну, идемте, идемте, у меня совсем нет времени… Завтра, как обычно, приходите с утра.

Но Светлана, смаргивая проступившие слезы, торопливо объяснила, что, если бы знала, что бумага не принадлежит Денису Григорьевичу, ни за что бы ее не отдала ему…

– А откуда мне было знать? – воскликнула домработница. – Он так в нее вцепился – будто майский клещ! Ой, простите…

– Бумага? – Лариса смотрела на нее с недоумением. И вдруг до нее дошло. Она закусила нижнюю губу. Полночи она пыталась понять, каким образом Денис нашел реставраторшу… И только теперь вспомнила про договор, подписанный с Сашей. Лариса отнеслась к этой бумажке довольно легкомысленно. Собственно, сумма – десять тысяч долларов – была взята ею с потолка и только для того, чтобы девушка серьезно отнеслась к своей задаче.

Подписав договор, Лариса совершенно о нем забыла… «Ну конечно, – подумала она. – Денис нашел и воспользовался… Уж что-что, а пользоваться моментом он умеет, как никто другой!»

– Вы отдали ему договор, и в нем шла речь о картине? – уточнила Лариса.

И когда Светлана подтвердила, что это было именно так, Лариса со вздохом сказала, что не стоит об этом вспоминать. Что случилось, то случилось.

Светлана, немного успокоившись, сказала, что весь вечер мучилась оттого, что отдала хозяину документ, который ему явно не принадлежал.

– Он так и сказал – это не мое…

Лариса с трудом избавилась от нее. Сев в машину, она наконец попрощалась со Светланой и отправилась в дорогу.

Если бы муж следил за ней, он бы убедился, что вчерашнее обвинение насчет любовников прозвучало недаром. Лариса этим утром назначила встречу своему давнему приятелю. Их отношения не были платоническими с самого начала. Она познакомилась с Антоном еще в то время, когда работала продавщицей у мужа в магазине. Мужчина пришел выбрать себе кожаную куртку на меху. Лариса помогала ему, они разговорились, и Лариса без колебаний согласилась с ним встретиться вечером. Муж уехал за очередной партией товара, и ей было одновременно легко без него и немного скучно. С тех пор они виделись по крайней мере раз в месяц. Он был женат, Лариса даже и не думала тогда о разводе. Жизнь втянула ее в накатанную колею, и она легко скользила по ней, не задумываясь, что осталось позади, что ждет ее завтра… Мало-помалу Лариса привыкла к слову «любовник» и не находила в нем ничего безнравственного. Тем более, что отношения у них с Антоном были как у старых супругов – спокойные, ласковые, без африканских страстей и ревности. Он показывал ей фотографии жены и двух некрасивых, угловатых дочек. Внимательно выслушивал ее жалобы на несложившуюся жизнь. Только об Иване она ему никогда не рассказывала. Ни ему и ни кому другому.

Тогда, восемь лет назад, Антон работал в фирме, торгующей стройматериалами. Сейчас он занимался прокладкой коммуникаций в коттеджах и загородных домах. Поразмыслив, Лариса решила обратиться за помощью именно к нему.

Они встретились на улице, неподалеку от офиса его фирмы. В тот день Антон оказался в городе, что уже само по себе было большой удачей.

Чаще всего он пропадал на подмосковных стройках, и даже дозвониться до него было трудно. Лариса издалека узнала его и махнула рукой. Запинаясь о кучи рыхлого, подтаявшего снега, мужчина подбежал к ней, обнял за плечи и чмокнул в щеку:

– Привет. Я всего на десять минут вырвался, ты уж прости. У нас заказчики приехали. Как дела?

Можешь подъехать к обеду? Вместе пообедаем.

Но Лариса остановила его и сказала, что сегодня она сама – заказчик. Ей нужна его профессиональная консультация.

– О! – удивился он, пристально вглядываясь в ее лицо. Казалось, мужчина был немного разочарован. – Вы что, задумали строить дом? Не советую. Подождите немного, пусть ситуация утрясется.

– Нет, дом мне не нужен, – улыбнулась Лариса. – А мне нужна глубокая-глубокая яма.

– Не понял? Бассейн?

Но когда Лариса объяснила ему, в чем дело, Антон окончательно разочаровался. Помявшись, он сообщил, что в том районе, где находится дача Ларисиных родителей, их фирма сейчас никаких объектов не строит… Если гнать технику издалека – выйдет слишком накладно. А долбить землю вручную…

– Неужели никто не захочет подхалтурить? – умильно улыбнулась женщина. – Я хорошо заплачу. Да и яма-то, наверное, будет метров пять-шесть в глубину… Не может быть, чтобы больше.

Разумеется, она ни словом не обмолвилась о том, что она рассчитывает найти в этой яме. Иначе Антон и слушать бы ее не стал. «Вот когда откопают то, о чем я думаю, будет поздно возражать…» Лариса взяла любовника под руку и предложила проводить его до офиса. По дороге они обо всем договорились. Антон обещал выделить ей после обеда двух рабочих с самым необходимым инструментом.

– Но свободной машины у нас сегодня нет, – сокрушенно сказал он.

– Я отвезу их на своей, не беда!

– Ты представляешь, что на обратном пути они будут все в грязи? – засомневался он. Его, казалось, удивляла Ларисина настойчивость.

Но Лариса сказала, что это ее не волнует. Они договорились встретиться сразу после обеда, возле офиса. Антон обещал вместе с Ларисой подъехать на один из объектов и снять оттуда двух рабочих. Лариса осторожно поцеловала его в губы и, улыбнувшись, вытерла с них свою помаду:

– Если увидят, как ты провел эти десять минут, уволят? Или ты часто ходишь весь в помаде?

Следующая встреча у нее была назначена возле дома, который уже был ей знаком. Лариса припарковалась возле супермаркета и минут через десять увидела Ивана – тот бежал к ее машине.

– Тебя издалека заметно, – сказал он, садясь рядом с ней. – Желтых машин – раз-два и обчелся, разве что такси…

Она видела, что он тщательно побрился, причесался, словом, всячески подготовился к встрече.

И вспоминала то, что Иван вчера сказал ей в какой-то грязноватой кафешке, где они провели вечер: «С моей семьей покончено, у меня осталась одна ты». Конечно, тогда он успел изрядно выпить…

Но все равно, таких слов мимоходом не говорят.

Услышав эти слова, она сделала вид, что не придает значения их смыслу, но фраза засела у нее в голове и вертелась полночи. "Осталась одна ты.

Одна ты". Это было грустно, нелепо, совсем ей не нужно – но все же это было правдой.

– Как ты устроился? – спросила она, трогая машину с места. – Мебель какая-нибудь осталась?

– Да все осталось, только кухня сгорела… Я опять все перерыл, думал, хоть одну картину найду. Ничего нет. Все украли.

– И кому это было нужно? – машинально сказала Лариса. И тут же запнулась. «Что я говорю, он же все-таки художник…» Но Иван, казалось, не обиделся. Напротив, он горячо ее поддержал:

– Вот именно! Когда я пытался что-то продать – никто не брал. А тут – мало того, что украли, да еще и тетку Катину убили!

– Как она погибла?

– Несколько ударов по голове, так соседи говорят.

Дверь была взломана. Сейчас действует только один замок, да и тот – на соплях. Живу, считай, открыто… – Он развел руками. – Да у меня и брать нечего.

– А ты не боишься? Вот казалось бы, что и у тетки твоей брать было нечего. А ее все-таки обокрали.

– Ну, теперь-то все вынесли… – Однако он все-таки задумался. – Я бы поставил замок… Да толку-то? Куда мне сейчас одному такая квартира?! Хватит и однокомнатной, мне больше не нужно. Я бы продал эту…

«А деньги бы сразу пропил или потерял и остался бы на улице», – подумала она, не глядя в его сторону. Вчера, в кафе, она убедилась в том, что Иван – законченный алкоголик. Стоило только посмотреть, с какой жадностью он пил. То, что он сперва отказывался от коньяка, еще ни о чем не говорило. Иван сам вчера признался, окончательно захмелев: «Сдерживаться я могу долго… Но уж если выпью хотя бы грамм сто… Тогда дальше меня не остановить!»

И сейчас от него опять попахивало. Слабо, но Лариса чувствовала запах.

– Скажи честно, может, тебе в долг дать? – спросила Лариса. Он внушал ей острую жалость, даже какое-то материнское чувство. Безвольный, беспомощный, слабый, как непутевый ребенок.

– Деньги пока есть, не надо! – отмахнулся он. – А когда кончатся – продам эту квартиру, куплю себе маленькую.

– А тебе разрешат? Следствие еще идет? Слушай, ты сказал, что сорвал печати с двери. Отвечать за это тебе не придется?

Иван сказал, что соседи его тоже предупреждали, но плевал он на всякую ответственность. Это его квартира, неужели человеку нельзя войти в свою собственную квартиру? Со следователем, который вел дело об убийстве его жены и сына, а также Нины Дмитриевны, он еще не встречался.

– Может, он звонил или приезжал, да только меня же все время дома нет.

– А про меня соседи ничего не говорили? – поинтересовалась Лариса.

Нет. Ничего. Но Валентина Георгиевна была твердо уверена в том, что Катина тетка тоже умерла не без, помощи дамы в соболях и бриллиантах.

А уж про саму Катю и Артема и говорить было нечего – тут соседка была полностью уверена в своей правоте – их отравила дама, укравшая картину, а квартиру подожгла, чтобы замести следы.

– Вот дура! – зло сказала Лариса, сворачивая в переулок. – Неужели ее куриных мозгов не хватает, чтобы понять – умерли они через три часа после того, как я ушла! А загорелось еще позже!

– Но ты пойми – как они умерли! – внушительно сказал Иван. – Отравлены! Яд можно было подсыпать в чайник, а чай они могли попить уже поздно ночью…

Ларисе нечего было ему возразить. Она только и сказала, что, если следователь придерживается такой же версии, плохо ей придется.

– А ты скажешь, что приходил домой в тот вечер? – спросила она. – Кстати, ты ничего там не пил, не ел? Мог бы сделать мне алиби – что попил чаю и жив остался.

Иван покачал головой:

– Нечего там было есть. И пить тоже, кроме воды, нечего… Почему я сразу побежал денег занимать? У них же была полная нищета, голодуха страшная. И что я следователю скажу? Он же сразу прицепится: почему я вернулся именно в тот вечер? Где свидетели, что я ушел еще до полуночи?

Где свидетели, что не я подсыпал яду в чайник?

– Кстати, где был яд? – рассеянно спросила Лариса.

Иван этого не знал. Во всяком случае, он был уверен – к нему прицепятся еще больше, чем к Ларисе.

– Ты хочешь скрыть, что был в квартире в тот вечер? – покачала головой Лариса. – Смотри – если это узнают от других, подозревать будут тебя. Скажут, что ты решил очистить квартиру от лишних жильцов, чтобы продать! Меня-то им еще найти нужно, а вот тебя обязательно допросят. Пойми, что ты даешь ложные показания! А это уже статья.

– И что же мне теперь делать? Дам ложные… Уж какие есть.

– Но твой приятель… У которого ты деньги занимал! Он же, наверное, знал, что ты к нему из дома явился?

Оказалось, что приятель этого не знал. Иван ничего ему толком не объяснил – только сказал, что очень нужны и что обязательно отдаст. Ну а кроме того, приятель был, по обыкновению, пьян. Даже если что-то слышал, все уже забыл.

– Да… – вздохнула женщина. – Это могла сделать я. Это мог сделать ты. Но мы-то знаем, что это сделал кто-то еще! И этот кто-то, заметь себе, картины твои не тронул, вообще ничего не украл! Мотивов-то никаких! Получается – позарился на квартиру? Тогда это ты. Или убил их в плане личной мести – тогда это я: мстила жене своего первого возлюбленного, хотела освободить его от семейных уз, чтобы женить на себе! Мотив слабый, но может – я ненормальная?! Мой муж охотно это подтвердит!

Иван протянул руку и накрыл ее пальцы, державшие руль. Лариса удивленно на него покосилась, и тогда он сказал, что раз уж они попали в такой переплет, то им обоим лучше обо всем молчать.

Глава 10

Когда они подъехали к офису строительной фирмы, где работал Антон, он уже стоял на крыльце.

Завидев машину Ларисы, он двинулся ей навстречу, заранее улыбаясь. По мере того как он приближался, улыбка постепенно гасла. Он вовсе не ожидал увидеть рядом с Ларисой пассажира мужского пола.

– Ваня, пересядь назад, – попросила та, открывая дверцу. – Знакомьтесь. Это – Антон. Это – Иван, мой старый друг.

Мужчины пожали друг другу руки и надулись – да так одинаково, что Лариса едва не фыркнула от смеха. Но сдержалась. Она, конечно, не посвящала Ивана в свои отношения с этим человеком. Антон, со своей стороны, никогда и ничего о художнике не слышал. Но мужчины инстинктивно ревновали ее друг к другу и потому особых знаков расположения друг к другу не проявляли.

Почти всю дорогу до стройки они молчали. Говорила одна Лариса, и в основном о погоде («наконец-то потеплело!») и о состоянии дорог («ужасно, ужасно!»).

Потом Иван опять пересел вперед. На заднем сиденье разместились рабочие, предварительно забившие багажник инструментами. Антон довольно холодно попрощался и ушел, на этот раз без традиционного поцелуя.

Теперь в машине нечем было дышать. Если от Ивана слегка попахивало алкоголем, то от рабочих просто разило. Лариса старалась вдыхать воздух через раз и следила за дорогой. Рабочие переговаривались о каких-то расценках, Иван молчал. До дачи добрались часа через полтора, и Лариса сразу провела мужчин на место.

– Вот здесь. – Она вынула из осевшего сугроба жердь, воткнутую вчера Иваном. – Копайте, сколько сможете. Раньше здесь был колодец, но потом его засыпали.

– Клад ищем? – дружелюбно осведомился тот из работяг, который выглядел постарше.

– Вроде того, – усмехнулась Лариса. – Не знаю, как тут дела с электричеством, так что поторопитесь.

– Ну, стемнеет еще не скоро… – Старший поковырял в снегу лопатой. Его напарник сунул руку за пазуху. Лариса поняла, что они решили добавить перед работой еще по стаканчику, шепнула Ивану, чтобы он поглядывал за ними, повернулась и пошла в дом.

Ключ лежал на старом, всем известном месте.

Проржавевший замок долго не хотел открываться, но наконец хрипло каркнул и поддался. Лариса ступила в ледяные сени. Здесь было холоднее, чем на улице, – казалось, в доме был законсервирован недавний мороз. Она подняла воротник шубки и медленно прошла по комнате. Заглянула в закуток, который раньше был завешен ситцем. Занавески давно уже не было в узком дверном проеме. Лариса присела на топчан и задумалась. До нее глухо доносились голоса рабочих – они о чем-то спорили с Иваном, но потом, видно, помирились, потому что затихли. «Наверное, не могли бутылку поделить, – равнодушно подумала Лариса. – Господи, что за странная вещь – время! Кажется, мне вчера было шестнадцать лет, и я носила белый сарафан. И будто минуту назад ела ту кислую малину у него из рук. До сих пор губы сводит оскоминой. И вот я слышу его пропитой голос за окном, и кусты малины засохли и выродились, и я сама ни на что не гожусь… И что же – это все?! Все, что мне было предназначено? Так мелко, так жалко, настолько никому не нужно? Так стоило ли вообще жить…»

Она встала и выглянула в окно. Отсюда были видны спины рабочих. Они, наверное, уже согрелись старым испытанным способом и теперь начали долбить землю ломиками. Лариса видела, что работают они довольно быстро и подгонять их не требуется. Она вернулась к топчану, снова села, потом прилегла. Ее клонило в сон. Во время оттепели у нее всегда болела голова, все время хотелось спать. Лариса лежала с закрытыми глазами, зябко поджав ноги, и слушала, как на подоконник шлепаются увесистые капли с крыши. Казалось, что вовсю шел дождь. В мутном, ни разу не мытом окне размеренно качалась голая черная ветка – будто кто-то махал рукой и все никак не мог попрощаться…

– Лара! Лара! – Иван тряс ее за плечо. – Идем, они хотят, чтобы ты расплатилась.

Она села и ошалело уставилась на него. Потом зажала лицо ладонями и чихнула. В доме, казалось, стало еще холоднее, за окном было темно. В первый момент Лариса ничего не понимала – до нее дошло только, что она дико замерзла и не чувствует собственных ног.

– Вы закончили? – тупо спросила она, пытаясь пригладить волосы.

– Да. Колодец был совсем мелкий. Тут низина, и место топкое, рядом пруд.

– И… Ничего не нашли?

– Ведро дырявое нашли. Ты же не это искала?

Женщина встала, достала кошелек и вышла в комнату. Работяги были там. Они оживленно обсуждали, сколько же надо взять денег за отрыв от основной работы. Слушая их, можно было подумать, что эту основную работу они с кровью от сердца оторвали. Лариса не торгуясь уплатила им, сколько они запросили. Иван безуспешно сигнализировал, мотал головой, показывая, что она платит слишком много, а в конце расчета даже тихонько застонал. Но она не обратила на него внимания.

– Ну, поедем в город? – бодро спросил старший из работяг.

– Езжайте, – согласилась Лариса.

– Так вы нас что – не подкинете? – озадачился он, увидев, что женщина не двигается с места.

– Думаю, вы с меня столько содрали, что вам на тачку хватит. А если хотите ехать электричкой – станция рядом.

Работяги потоптались, переглянулись и в конце концов ушли. Когда за ними хлопнула калитка, Иван гневно повернулся к женщине:

– Им хватило бы и половины! Зачем ты столько заплатила? Знаешь, как приходилось на них давить, чтобы вообще лопатами зашевелили? Последний метр я сам раскопал, пока они перекуривали!

– О Господи… – Лариса никак не могла полностью разлепить веки. – Ничего не соображаю…

И так холодно… Выпить бы чего-нибудь.

Иван с готовностью достал бутылку. Увидев ее, она поморщилась:

– Я чай имела в виду. Мне нельзя водку, я за рулем.

Но, чихнув несколько раз подряд, она переменила мнение. Иван засуетился, «накрывая на стол».

Воды в доме не было ни капли, и найденные в буфете стаканы пришлось протереть снегом. Он поставил на стол бутылку, придвинул к даме единственное яблоко:

– Кушай.

Лариса проглотила свою порцию водки, откусила от яблока и закурила. Ей стало теплее, и мысли постепенно оттаяли. Потраченных денег было не жаль, хотя раскопки не увенчались никаким результатом. «Денис. ведь сказал – там ничего нет. Надо было поверить на слово. – Лариса выпускала дым и смотрела, как Иван примеривается к остаткам водки. – Сейчас все выпьет, это ему на язык помазать… На здоровье! Сопьется года через два окончательно. А пока его еще можно узнать… С трудом, но можно».

Видимо, под ее пристальным взглядом Ивану было неловко пить. Он проглотил водку, поперхнулся и закашлялся. Лариса снисходительно постучала его по спине:

– Зачем ты так торопишься?

– Спасибо… – Он отдышался и попросил у нее сигарету. Теперь Лариса выслушала подробный отчет о раскопках. Кроме ржавого, потерявшего товарный вид ведра да нескольких кирпичей, не нашли ничего. А ниже был только песок, и, разворотив несколько спекшихся желтых слоев, рабочие заявили, что это – дно. Уж ниже этого уровня колодец точно не опускался.

– Ты разочарована? – Иван раскраснелся, обветренное лицо горело. – А я тебе говорил, что он не мог спрятать труп в колодце. Это надо полным психом быть, чтобы так сделать! И потом, почему ты вообще решила, что труп спрятан на даче?

И что этот труп, в конце концов, был? Доказательств-то никаких. Туфля, кольцо – чепуха какая!

Вот если бы эта туфля сохранилась – другое дело.

Ты говоришь, мать этой Яны жива-здорова? Может, встретиться с ней и поговорить толком?

– Жива-то жива, но здорова ли. – Лариса пожала плечами. – А что я ей скажу? Разве она будет со мной разговаривать? Будет кричать, что пойдет в милицию.

Я для нее – жена врага, жена убийцы. Она наверняка считает, что я покрываю мужа.

– Ну и объясни ей, что пытаешься помочь ей найти дочку. По крайней мере, она, может быть, все вспомнит – были у дочери такие туфли в семьдесят шестом году или нет. И насчет размера обуви спроси.

Лариса погасила сигарету в стаканчике из-под водки. У нее слегка кружилась голова и щеки разгорелись. Ей было почти жарко.

– Я не знаю даже имени этой женщины, не то что адреса, – возразила она. – Как ее найти?

– Да очень просто! – раздался голос в сенях. – Охотно дам тебе адресок!

Лариса уцепилась за край стола, хотела вскочить и не могла. В комнату вошел Денис. Он криво ухмылялся, будто это ему стоило Бог знает каких усилий. Иван медленно встал. Он смотрел на вошедшего так, будто из колодца вылез искомый труп и собственной персоной явился на огонек.

– Как ты… – начала Лариса, но муж ее оборвал:

– Опять твои глупые вопросы! Как я сюда попал? А как я сюда попадал раньше? Маразма у меня еще нет, дорогу вспомнил. Ты, наверное, хочешь спросить другое – почему я сюда приехал?

Здрасьте!

Последнее относилось к Ивану. Денис не подал ему руки, да и тот не шевельнулся, даже не кивнул в ответ. Лариса, наконец, опомнилась. Ее затрясло – от промозглого холода в доме, от ярости, от страха – ото всего вместе.

– Явился проверить колодец? Поздно! Мы его раскопали!

Она хотела увидеть, как отреагирует муж. Но тот только присвистнул:

– Видел, видел. И успешно? Нашли что-нибудь?

Я там посветил фонариком и заметил только какую-то старую кастрюлю.

– Ведро, – поправил его Иван.

Тут Денис повернулся к нему и разулыбался, как будто только сейчас его узнал:

– О, сколько зим, сколько лет! Как отслужили?

Пардон, это, кажется, было давно… Все равно, как успехи? Как, по-вашему, выглядит наша Ларочка?

Немножко постарела, уже не та, верно? Или старая любовь не ржавеет?

– Как я тебя ненавижу! – неожиданно для себя самой сказала Лариса. Она говорила спокойно, только голос у нее садился, будто от простуды. – Ненавижу! И себя тоже ненавижу, за то, что угробила жизнь рядом с таким ничтожеством, как ты!

– Конечно, было бы куда лучше угробить ее рядом с таким ничтожеством, как он! – Денис кивнул на Ивана. – Да ты посмотри на него! Мне пятьдесят, я на десять лет его старше, а выгляжу на десять лет моложе, чем он! Какие же у него преимущества передо мной? Ой, прости! Забыл, забыл, первая любовь… Что ж ты за меня замуж вышла, жизнь моя?

– Сам знаешь! – отчаянно крикнула женщина. – Пузо у меня было, на нос уже лезло, вот и вышла!

Мать меня выпихнула за тебя, потому что на любовь ей было наплевать, а я была дурой, ничего не понимала, только плакала! Отнеслись ко мне будто к скотине, все резусы просчитывали, чтобы потомство не испортить! Да пусть бы урод родился, только не от тебя!

Денис немного побледнел. Совсем немного, но Лариса это заметила и поняла, что ей удалось его задеть за живое. К вопросу о потомстве он всегда относился трепетно. Еще несколько лет назад он утешал жену, что у них еще могут быть дети, что она молодая, у нее все впереди… Она знала, что муж тоже переживает, что у них нет детей, нет наследников. По-настоящему переживает или только делает вид – трудно было понять, да она к этому и не стремилась.

– Может, не будешь обсуждать такие вопросы при посторонних? – сдержанно спросил он.

– Иван для меня не чужой! Не такой чужой, как ты!

Такой кривой улыбки она у Дениса еще не видела. «Еще раз попала в точку. – Лариса наслаждалась тем, что ей опять удалось уязвить мужа. – Он же душу из меня вымотал, пока не заставил дать клятву, что я забыла об Иване… Вот, получи, и при свидетеле!»

Иван во время этой супружеской сцены стоял столбом. Он даже сесть не решался и охотнее всего вышел бы на крыльцо. Но Лариса вскочила и взяла его за руку:

– Пойдем отсюда. Пусть он тут копается в земле, если ему неймется.

– Ну, копаться-то вы начали, – брезгливо ответил Денис. – Вас, кажется, Иваном звать? Я уж и забыл, а она, видите, помнит… Где не надо – у нее голова еще работает! Что она вам наплела про колодец? Говорила, что я там зарыл труп своей любовницы?

– Говорила, – оборвала его Лариса. – Я ему все рассказала, и ты не хуже моего знаешь, что это правда! Ты ее убил? Ты спрятал ее тело не в колодце, значит, в другом месте. И я это место найду!

Она потащила Ивана к двери, но ее остановил спокойный, даже излишне спокойный голос мужа:

– Ты мне одно скажи: чего ты добиваешься? Хочешь меня посадить? Так проще всего накатать на меня в налоговую инспекцию. Ты же знаешь все мои коммерческие тайны, у какого бизнесмена их нет!

Чего ты прицепилась к Янке?

Но Лариса нашла в себе силы не слушать его.

Она хлопнула дверью и побежала к своей машине.

На ходу вспоминала, что, кажется, не заперла дверцу, не вынула из замка зажигания ключи… Их могли утащить рабочие, озлобленные отказом подвезти их до города. Их мог забрать Денис, чтобы помешать ей уехать. Но ключи были на месте. Она забралась в машину и поторопила Ивана:

– Ну, где ты там застрял?!

Не услышав ответа, она высунулась из окна и вгляделась в темноту. В слабо освещенных сенях виднелись две тени. Лариса кусала губы, ожидая, когда тени расстанутся. Идти туда и снова ругаться с мужем ей вовсе не хотелось. И о чем он мог говорить с Иваном? Наконец на крыльцо вышел Иван в своем светлом плащике и побежал к машине.

…Только отъехав от дома минут через десять, убедившись, что сзади не появились фары другой машины, Лариса заговорила. Она спросила, что ему говорил Денис, почему пытался его задержать. Вместо ответа, тот показал ей бумажку:

– Это адрес. Адрес ее матери, он же сказал…

Лариса скосила глаза, посмотрела на бумажку и прочла криво нацарапанное женское имя, телефон и адрес, по которому никогда не жил никто из ее знакомых.

– Что это? – удивилась она. – Тамара Константиновна, Сиреневый бульвар, дом… Чей это адрес?

Неужели…

– Он сказал, что лучше тебе самой встретиться с матерью Яны, в домашней обстановке. Может, тогда ты перестанешь выдумывать черт знает что. – Иван неуверенно улыбнулся и поспешил добавить в свое оправдание:

– Я только передаю его слова.

Иван положил бумажку в бардачок и принялся настраивать радио. Машину подкидывало на ухабах, и Ларисе было не до разговоров. Она включила фары дальнего света и до боли в глазах вглядывалась в дорогу. Она молчала, даже рот открывать сейчас стало опасно – можно было прикусить язык. Наконец Иван добился своего – нашел нужную станцию и сделал звук погромче.

– Ты помнишь это? – спросил он.

– Что? – невнимательно откликнулась она. Впереди маячила то ли колдобина, то ли глубокая лужа, и ей было не до музыки.

– Сюзи Куатро, надо же, какое старье крутят…

Эту песню Вика поймала по радио, когда мы в первый раз встретились и ехали на эту дачу… Не помнишь?

Машину подкинуло, а потом косо бросило в оттаявшую колею. У Ларисы резко клацнули зубы.

Иван замолчал – видно, все-таки прикусил кончик языка. Только на ровной дороге Лариса заговорила. Она сказала, что музыку, конечно, вспомнила, но не в ней сейчас дело. Денис повел себя так неожиданно… Но ведь Иван не думает, что Яна жива?

– Ну конечно, если она не объявилась через столько лет, значит, с ней что-то случилось, – уклончиво ответил он.

– А я знаю, что Яна мертва, убита! – резко ответила Лариса. – И Денис приложил к ее исчезновению руку! Иначе зачем он так суетится? Зачем приехал на дачу проверить, раскопали мы колодец или нет? Его это волнует! Если он не виноват, если Яна на этой даче даже не бывала – тогда бы он и не плюнул в эту сторону! Что же я, не знаю его?

Это рационалист до мозга костей! Он делает хорошую мину при плохой игре, но я знаю – когда-нибудь он доиграется!

– Он или мы! – Иван постучал согнутым пальцем по ветровому стеклу. – Следи за дорогой, сейчас слишком скользко…

И они не разговаривали до самой Москвы. Миновав кольцевую дорогу, Лариса попросила Ивана достать карту и найти ей Сиреневый бульвар.

– Ты собралась туда ехать? – удивился он. – Сейчас?

– Вот именно, сейчас. – Она свернула на обочину, остановила машину и отняла у Ивана карту. – Этот гад специально сказал мне адрес, он думает, что я боюсь встретиться с матерью Яны и не поеду туда. А я поеду! Ты со мной?

Иван видел, что Лариса сейчас в таком состоянии, что отказ вызовет настоящий взрыв. Возможно, истерику. Даже в юности Лариса не терпела противоречий, а с возрастом эта черта особенно обострилась. И он поспешил сказать, что, конечно, поедет вместе с ней.

* * *

До последней минуты Лариса сомневалась в том, что муж дал ей правильный адрес. «Если он соврал, тогда это просто издевка, – думала она, поднимаясь по лестнице на последний, пятый этаж хрущевки. – А если сказал правду? Тогда это наглость беспредельная! Или.., хитрость? Но этого я никогда не пойму, если он сам не скажет…»

Она так волновалась, что никак не могла решиться нажать кнопку звонка. Это сделал Иван. В последний момент Ларису одолело малодушие. Сейчас ей больше всего хотелось, чтобы Денис соврал или никого не было дома. Но дверь уже открывали, и сомневаться было поздно.

– Вы к кому? – спросил мужчина, лица которого не было видно в образовавшуюся щель. От незваных гостей его отгораживала наброшенная цепочка.

– Нам нужна Тамара Константиновна. – Лариса сверилась с бумажкой. – Лыгина. Она здесь живет?

– Когда живет, когда не живет… – Мужчина прикрыл было дверь, но тут же распахнул ее настежь. Цепочку он снял. – Пенсию, что ли, ей принесли? Почему так поздно?

Но, увидев Ларисину шубку, он убедился, что вряд ли такая дама разносит пенсию. Лариса не знала, как продолжить разговор, и тогда неожиданно выступил Иван. Он сказал, что они – друзья Яны. Им бы очень хотелось поговорить с ее матерью.

Мужчина оторопел. Приоткрытый рот придавал ему какой-то идиотский вид. Он стоял, переводя взгляд с Ларисы на Ивана, и явно не знал, что ответить. В глубине квартиры послышался какой-то стук. Он оглянулся и вздохнул:

– Ладно, заходите… Кажется, она проснулась.

Наденьте тапочки.

Иван первым вошел в темную комнату, на которую показал хозяин. Лариса пряталась за его спиной.

Ее трясло, и она вовсю ругала себя, ожидая криков, оскорблений, угроз – ведь женщина наверняка узнает ее.

– Не вижу, кто это? – слабо спросил надтреснутый женский голос. Щелкнул выключатель ночника, и в комнате стало светлее.

Лариса сразу узнала эту женщину, хотя впервые видела ее без теплой верхней одежды, платка или шапки. Та сидела на постели, натягивая на плечи серую вязаную кофту, и вглядывалась в лица вошедших.

– Вы ко мне? – растерянно спросила она. – Вы что-то про Яну говорили?

И тут она увидела Ларису. Ее лицо стало серым – почти такого же цвета, как ее потрепанная кофта. Женщина отшатнулась и прижалась спиной к плюшевому коврику, висевшему над постелью.

Подняла руку, слабо махнула, будто отгоняя муху…

Лариса схватила Ивана за рукав:

– Уйдем!

– Ты же сама сюда рвалась, – стушевался тот. – Ну, скажи ей скорее… Скажи, что мы сегодня делали… Хотя бы про туфлю спроси!

– Ты что, не знаешь их? – настороженно спросил мужчина. – Тамара, они сказали, что у них есть новости о Янке… – Видя, что жена не реагирует, он обратился к гостям:

– Подождите минутку, она сейчас успокоится. – И, совсем понизив голос, еле слышно шепнул:

– Три дня, как вышла из больницы… Сами понимаете, из какой. Вы уж поосторожнее с ней, а то опять туда же загремит.

– Это она! – вскрикнула женщина, указывая на Ларису. – Его жена! Зачем ты сюда пришла?! Ее нашли?! Скажи – нашли?!

Лариса отрицательно покачала головой, и женщина сразу стихла. Она не сводила с нее глаз и тоже начала покачивать головой, будто передразнивала гостью. Лариса видела, что если в этом теле и остался какой-то разум, то он держится за свое место очень слабо и в любую минуту может покинуть женщину.

Мужчина указал гостям на стулья в углу:

– Туда садитесь и подождите немного, она сейчас успокоится. Тамара, давай лекарство выпьем? По времени уже пора.

– Нет, не буду, – резко ответила та. – Ты знаешь, Гена, кто это пришел? Жена Дениски!

– Это правда? – Хозяин повернулся к Ларисе, и та молча кивнула. Но, увидев, как изменилось его лицо, поспешила умоляюще добавить:

– Только вы не думайте, что я пришла защищать мужа. Мы с ним.., почти в разводе.

– Какое горе! – пронзительно крикнула Тамара Константиновна. Она вся напряглась, на худой шее вздувалась и дрожала какая-то жила. – Они разводятся, скажите пожалуйста, какая трагедия!

Она засмеялась, и этот смех так дико прозвучал в тишине квартиры, что даже ее мужу стало неловко. Он, видимо, не знал, как держаться с гостями, и предпочитал сохранять нейтралитет. Ненатуральный хохот женщины прервался так же неожиданно, как и начался. Она, закрыв глаза, замолчала.

Иван тем временем все крепче сжимал руку Ларисы и слегка кивал в сторону постели. Та не понимала, что он хочет ей показать.

– Тапочки, – прошептал он, увидев ее недоумение.

Лариса взглянула на половичок возле кровати и увидела крохотные, с виду детские, красные тапочки с синими цветочками. Был это тридцать пятый размер или даже меньший – она не могла с точностью определить. Но, увидев их, немного собралась с мыслями и осторожно начала:

– Извините, что мы пришли… Мы тоже пытаемся узнать что-то о вашей дочери. Вы говорили, что она пропала летом семьдесят шестого года?

Вместо женщины ответил ее муж. Он уточнил:

– В июле она пропала. А что? Вы что-то узнали? Милиция так и не смогла…

– Какое вам до этого дело? – пронзительно крикнула Тамара Константиновна. – Убирайтесь отсюда!

Зачем вы пришли?! На наши слезы посмотреть?! Да будьте вы прокляты – и вы, и ваш Денис!

– Скажите, – Лариса сдерживала себя, старалась не обращать внимания на ее агрессивный тон, – какой размер обуви был у вашей дочери?

И снова ответил мужчина:

– Тридцать четвертый. Тамара, помнишь, она как раз тем летом купила новые туфли? Еще так радовалась, что Денис ей достал ее размер! Это же редкость – модельная обувь тридцать четвертого размера… Знаете, – он повернулся к Ларисе, – ведь Яне приходилось покупать туфли в детском отделе! А уж какие там фасоны, сами понимаете…

– Тридцать пятый, – странным неестественно громким голосом, словно во сне, отозвалась его жена. – Босоножки тридцать пятого размера. Но они были маломерные и как раз пришлись впору…

– Белые, лаковые? – подалась вперед Лариса.

– Да, белый лак… Будто игрушечки, – все так же громко, но спокойно ответила та.

– В последний раз, когда вы ее видели, на, ней были эти босоножки?

Тамара Константиновна открыла рот, чтобы ответить, но внезапно дернулась и закрыла лицо руками. Согнувшись вперед, она с шумом втянула воздух сквозь сомкнутые пальцы и разрыдалась. Ее муж подскочил к постели, Иван с Ларисой переглянулись. Мужчина беззвучно шевельнул губами, и Лариса разобрала слово «Пойдем».

– Нет, – шепотом ответила она. – Теперь я не уйду. Ты понял, что босоножка по виду совпадает с той, которую нашла Вика? И размер тот самый! Господи, если бы Вика была в Москве, я бы ее сюда привела! Сама-то я эту босоножку не видела!

Муж тем временем уложил Тамару Константиновну, поправил ей подушку, укрыл женщину до подбородка и тщательно подоткнул одеяло. Было заметно, что ему часто приходится возиться с ней, будто с маленькой. Выпрямившись, он указал глазами на дверь и тихо сказал:

– Идите на кухню.

Он пришел к ним через несколько минут, предложил сесть за стол. Они с трудом разместились на этой тесной пятиметровой кухоньке, загроможденной старым буфетом и непомерно большим столом.

В газовой колонке слегка покачивался бледный язык голубого пламени, в батарее шелестела горячая вода.

Было жарко, но хозяин сказал, что форточку открывать нельзя – жена недавно перенесла воспаление легких, потому он и забрал ее ид больницы, дома ей все-таки лучше.

– Так Яну нашли или нет? – спросил он, предварительно прикрыв дверь в коридор.

Лариса вкратце рассказала о сегодняшних раскопках, о своих догадках, о кольце, найденном в гараже. Мужчина нахмурился:

– А где кольцо?

– Муж отобрал его.

– Так, понятно. – Мужчина вздохнул. – Яна и правда носила кольцо – с виду обручальное. Купила его сама. Денис, заметьте, не дарил его ей. Они жили вместе два с половиной года. Она чувствовала себя замужней женщиной. А пальчики у нее были – как у куклы. Аккуратненькие, беленькие, тонкие. И сама она была очень миниатюрная. Вы ее видели когда-нибудь? Знали ее, вы же сказали?

Лариса призналась, что соврала – даже фотографий Яны никогда не видела. Хозяин сходил в комнату и скоро вернулся с разбухшим от снимков семейным альбомом. Положил его на кухонный стол и раскрыл в середине:

– Вот. Это она снималась в последний год…

А это – в конце июня, последняя ее фотография.

Ей здесь двадцать лет только что исполнилось, день рождения был двадцать шестого числа… Мы ее в последний раз видели пятого июля, но она нам еще несколько раз после этого звонила. Ведь она жила не с нами, а с Денисом вашим… Уж вы простите, что я так говорю.

Он перелистнул несколько страниц и показал следы от содранных снимков:

– Тут она была с Денисом, даже отдельные его фотографии у нас были. Когда мать поняла, что Яна исчезла, пошла к нему выяснять, где дочка…

А Денис сказал, что дочка уехала с любовником.

Сказал матери – пусть заявляет в милицию, если хочет. И выгнал… Она пришла домой, сразу открыла альбом и молча все его снимки повыдирала. Даже не дала мне Янку отрезать. А ведь мы его считали почти законным зятем, поймите вы это!

Привыкли мы к нему!

До сих пор он держался, но тут у него перехватило горло. Лариса молча рассматривала снимки.

Яна оказалась маленькой, пухленькой блондинкой, похожей на белую кошечку, с наивными, прозрачными, круглыми глазами и совсем кошачьей улыбкой – длинной и извилистой. Так улыбаются домашние ласковые кошки, когда долго гладишь их под подбородком. Ноги и руки у девушки были очень маленькими – казались почти игрушечными.

– Наверное, росту нее где-то метр шестьдесят? – спросил Иван, который тоже внимательно просматривал снимки.

Отец Яны даже с какой-то обидой возразил, что рост у дочки был всего метр пятьдесят четыре сантиметра.

– Она перестала расти лет в двенадцать, а до этого так быстро прибавляла! Что ни год – то восемь – десять сантиметров! Еще в шестом классе на физкультуре стояла вторая по росту. А уже в девятом – предпоследняя.

Отец рассказал также, что Яна прекрасно танцевала, интересовалась музыкой, у нее было бессчетное количество поклонников – она очень нравилась мальчикам. Но вот замуж не торопилась – все перебирала женихов. Ей было семнадцать с половиной лет, когда она познакомилась с Денисом.

– Мать порвала тот снимок, а там хорошо было видно, чем он Янку взял, – сердито сказал мужчина. – Уж так разодет, что, конечно… Все на улице оборачивались. Я как узнал, что он фарцует, сразу был против. Мне хотелось, чтобы Янка нашла себе хорошего рабочего парня, чтобы он ее ценил, уважал, заботился. А тут все наоборот было. Этот – как принц персидский, все ему подай, на подносе принеси да еще кланяйся… Но она никогда не жаловалась. Мать ее всегда спрашивала: «Он же, наверное, помыкает тобой?» А Янка говорила: «Нет, что я скажу, то он и делает…» Конечно, одеваться она сразу стала, одежда новая, как с картинки, и с обувью проблемы исчезли. Кстати, те босоножки белые он тоже ей купил. Да все он покупал, мы на ее наряды больше ни копейки не тратили. Тут надо ему отдать справедливость – не жадный был и все мог достать.

И матери нашей тоже обувь доставал – какую хотите! Хоть финскую, хоть чешскую. У нее ведь тоже нога маленькая, Янка в нее уродилась. Это у меня лыжи – сорок пятый размер ношу. – Мужчина вздохнул и развел руками:

– Да, вроде бы все неплохо шло… Мы к нему привыкли и смирились. Думали ведь, что им недолго до ЗАГСа осталось.

– А почему вы так думали? – Лариса удивленно взглянула на него. – Ведь в жизни как-то наоборот – если люди несколько лет без ЗАГСа вместе живут, им потом расписываться неохота.

– Почему мы так считали? – протянул отец. – Да потому, что Янка-то наша, кажется.., забеременела.

– Что вы! – воскликнула Лариса. – Вы точно знаете?

– В том-то и беда, что я поздно узнал. Она матери только сказала, а та – уже год спустя после того, как Янка пропала, – мне… Сначала они от меня решили скрывать, потому что я и так Дениса терпеть не мог. Боялись, что я пойду и скандал устрою, чтобы он женился скорее… Да разве я пошел бы к нему унижаться? Я так считал: раз Янка сама его выбрала – пусть и живет, пусть и мучается, если ей так нравится жить. Конечно, сейчас я жалею, что так себя поставил. Янка в последний год совсем перестала мне доверять. Только с матерью шепталась.

– Скажите, – неожиданно вмешался Иван. – Если вам показать кольцо – вы сможете его узнать?

Мужчина призадумался и наконец сказал, но неуверенно, что сможет. Он пояснил, что кольцо было гладкое, без украшений, без надписей. Даже пробы он не помнит.

– Но по размеру я его узнаю. Сами видели на фотографиях – какие у нее были пальчики!

Теперь мужчина обращался в основном к Ивану.

Лариса чувствовала, что ей он не доверяет.

– Конечно, я понимаю, что мне Яну никогда не увидеть. Но я знать хочу, что с ней случилось, где она лежит? Похоронить хотя бы по-человечески… – Он говорил еле слышно, чтобы не услышала жена в другой комнате. – Если бы доказать, что Денис к этому причастен… Я бы ничего не пожалел!

Он произнес его имя с такой ненавистью, что Лариса замерла, глядя на него. «И тем не менее они так и не смогли найти дочь! И Денис на свободе, и плевать он хотел на них и на их ненависть! Но может, мне больше повезет. Все-таки босоножку они опознали».

– Скажите, а когда вы забеспокоились и вообще узнали, что Яна пропала? – спросила она.

Видно, этому человеку часто приходилось рассказывать об исчезновении дочери. Он говорил заученно, и в его голосе уже не слышалось следов горечи.

Он на удивление хорошо владел собой, вспоминая о дочери. Казалось, что это несчастье, разрушившее психику его жены, почти не затронуло его самого, будто жена расплатилась за двоих.

– Ну, я же говорил – пятого июля она была у нас в последний раз. Мы точно помним число, потому что у Янки были наши квартирные книжки. Она брала их с собой, чтобы за свет заплатить, и как раз принесла обратно. Там стоит это число – пятое.

А потом, где-то через день, позвонила, сказала, не может найти свой купальник – может, у нас? Мы поискали, перезвонили и сказали, что не нашли. Она позвонила еще раз, на другой день… – Мужчина нахмурился, припоминая. – Опять спросила про купальник – так и не могла его найти. Сказала, что придется новый купить, и сразу повеселела. Она, знаете, вообще была тряпичница. Тут они с Денисом сошлись – душа в душу жили… А до встречи с ним Янка все-таки поскромнее в запросах была.

– Зачем ей понадобился купальник? Она не говорила? Значит, она собиралась куда-то ехать, так получается? Не на балконе же загорать!

– Вот в том-то и беда, что с ней мать говорила, а не я! Я бы узнал, зачем ей эта тряпка понадобилась! – махнул рукой тот. – Но ведь Янка, когда ей что надо от матери было, как раскричится, как поднимет бучу! Найдите ее купальник, и все тут! Какие уж тут разговоры… Своенравная она была, конечно…

Отрицать не буду. И все-таки добрая девочка, хоть жена ее избаловала.

– А ваша жена точно не знает, куда собиралась Яна?

Лариса очень оживилась, услышав про купальник. Ведь сам Денис утверждает, что Яна уехала.

Может, она и вправду собиралась уехать? Куда-нибудь на юг? На море?

– Жена не слышала ни про какое море, – снова помрачнел мужчина. – И вообще, знаете… Мы про этот купальник столько раз в милиции говорили. А результата никакого. Ну, искали ее на курортах, всесоюзный розыск объявляли… Толку-то? Не нашли ее.

– А сам Денис какой день называет? День, когда она исчезла?

– Говорит, что это было двенадцатое число. Будто бы он вернулся домой вечером, а Янки нет, и вещей ее тоже.

– Все вещи пропали?

– Все. Подчистую. Причем зимние тоже, у него же обыск делали, ничего не нашли.

– Это странно… – задумалась Лариса. – Ведь если человек едет на курорт, он не берет с собой зимнее пальто. А если женщина просто решила уйти от сожителя – зачем ей так срочно нужен купальник? Она же два дня его искала, а потом решила купить новый…

– А вы-то пробовали с мужем поговорить? Откровенно? – вдруг спросил ее отец Яны. – Может, вам он правду скажет? Ну, пусть только вам, а вы – только мне! И даже в милицию не сообщим! Я обещаю, что никто не узнает! Он же человек. Должен понять, что мне хотя бы ее могила нужна! Ну что же это – даже горсти праха не осталось! Единственная ведь дочка! Красавица…

И тут у него сдали нервы. Рот задергался, нижняя губа отвисла, лицо исказилось. Он плакал – горькими, мелкими старческими слезами. Иван махнул Ларисе, показывая, чтобы та вышла. Женщина встала и тихо прикрыла за собой дверь. Постояла в коридоре, украдкой заглянула в комнату. Тамара Константиновна лежала все в том же положении, в каком ее оставил муж, – на спине, укрытая до подбородка, с закрытыми глазами. Спала она или нет – трудно было понять. Лариса с минуту смотрела на нее, потом отперла входную дверь и вышла на лестничную клетку.

Она едва успела докурить сигарету, когда вышел Иван. Судя по тому, что дверь за ним никто не запирал, хозяин квартиры все еще не успокоился и был не в состоянии проводить гостя.

– Пошли. – Иван первым начал спускаться по лестнице. Лариса за ним.

В машине он рассказал, чем закончился разговор.

Ему удалось выпросить у старика (а заплакав, этот пожилой, но все еще крепкий мужчина разом превратился в дряхлого старика) фотографию Яны. Ту самую, последнюю, со дня ее рождения.

– Обрати внимание, что у нее на ногах. – Он включил в машине свет и протянул Ларисе снимок. – Те самые босоножки, если не ошибаюсь. Ее отец утверждает, что это те самые.

Лариса вгляделась в девушку на фотографии. Та была снята в полный рост, на балконе, на фоне темной кафельной плитки. Качество снимка было плохое, его явно делал любитель. Но тем не менее Ларисе показалось, что она видит что-то знакомое.

Она вгляделась пристальнее, прикусила губу и прошептала:

– Наша квартира… Первая, которую мы продали. Она жила гам с Денисом еще до меня. Да, и плитка положена не прямо, а уголком, я еще удивилась, когда впервые увидела. Дом был кооперативный, и при отделке квартиры Денис доплатил мастеру, чтобы тот положил плитку покрасивее.

– Ну, подумаешь – ваша квартира, – небрежно, но довольно ревниво фыркнул Иван. – Что ж ты удивляешься? Не знаешь, где жила Яна? И с кем?

– Знаю, но все равно, странно видеть ее улыбающуюся на этом балконе… Если бы ее отец не сказал, я бы не подумала, что она беременна. Ничего не заметно. А может…

Лариса не договорила. Даже сама эта мысль показалась ей нелепой, чудовищной. Денис, который так мечтал о наследнике! Денис, который до сих пор надеялся, что Лариса каким-то чудом, наперекор анализам и словам врачей, родит! И это г Денис мог убить женщину, которая ждала от него ребенка? Да, Лариса много слышала про такие случаи – мужчины пугались ответственности, узнавая, что подруга беременна, пытались выгнать женщину, если не удавалось – пускали в ход руки, случалось, убивали…

Да, появлялся какой-то мотив… Но принять такой мотив у нее не хватало решимости. Как бы дурно она ни думала о муже, Лариса все равно понимала – Денис так поступить не мог.

– Наверное, он просто не знал об этом, – сказала она вслух, вовсе не заботясь о том, что Иван ее мыслей не слышал. Вместо ответа, тот потянул к себе снимок.

– Ты заберешь его? – удивилась женщина.

– А что ты предлагаешь? Оставить его тебе, чтобы Денис отобрал его, как то кольцо?

– Боже… – Лариса разжала пальцы, и фотография упала на пол. – Ты, значит, ни минуты не сомневаешься, что я буду ночевать там? У тебя даже вопроса не возникло?

– А где ты будешь ночевать? – оторопело спросил он. Иван так растерялся, что даже не поднял снимок. – Ну, где? Ко мне пойдешь? Так там соседи… Я всякий раз их вижу, когда домой иду. Они дверь открывают и начинают меня расспрашивать – как себя чувствую. Они как тебя увидят, сразу милицию вызовут!

– Но у меня, между прочим, живы родители. И я могу поехать к ним.

До того как Лариса произнесла эти слова, она вовсе не думала ехать к родителям. Но сейчас ей казалось, что это решение она приняла давно, еще вчера, увидев над своей кроватью пейзаж. Она с улыбкой рассказала Ивану об этом эпизоде и особенно подчеркнула, что па картине отсутствовал колодец:

– Вот, я думаю, обрадовался Денис! Даже тут ему удалось вывернуться, причем за чужой счет! Бедная девушка!

– Это ты о ком? – переспросил Иван.

– Об этой художнице. Я думаю, много неприятных минут она пережила, когда обнаружила, что картину не восстановишь. И знаешь, мне показалось, что она просто переписала ее заново. Вроде то же самое – но все-таки как-то не то. Не совсем то. Все стало таким ярким, новеньким – глядеть приятно.

– Гляди-ка, ты начала разбираться в живописи! – резко бросил Иван. – Ладно, поехали. Подбрось меня до метро, дальше я сам доберусь.

Лариса не спрашивала, что его так обидело – шутливый тон, каким она говорила об уничтоженной картине, или похвала художнице, которая так «ярко» переписала его любимый пейзаж. Высаживая Ивана у метро, Лариса спросила, можно ли ей все-таки оставить себе фотографию. Ведь этим делом занимается она, а не он. Иван пожал плечами:

– Как знаешь. Только, если ты ее потеряешь, не жалуйся.

И хлопнул дверцей, даже не сказав ей до свидания.

Глава 11

Лариса была совершенно права, когда пожалела Сашу. Столько неприятных минут, а точнее – часов, как за последние дни, девушке редко доводилось переживать. Но зато до чего ей было хорошо сейчас, когда она сбросила с плеч эту обузу! Ее уже не пугали мысли об алиментах, о том, что работу найти почти невозможно, что муж становится все неразговорчивее, все больше отдаляется… Все это сейчас казалось ей детским лепетом, сущими пустяками. Она только смеялась в ответ на упреки матери. Та утверждала, что Саша выбросила свою молодость и талант под ноги ничтожеству, то есть Федору.

– Прекрасно вы устроились! – восклицала она. – Он, значит, будет работать себе на водку, а ты – оплачивать еду, квартиру, даже еще алименты за него платить! Очень приятно, замечательная перспектива!

Ну уж теперь, когда ты стала зарабатывать в долларах, он ни за что с тобой не расстанется! У этого паренька цепкая хватка!

– Мама, – улыбалась Саша, едва успевая вставить словечко. – Это был разовый заработок. А сейчас у меня осталось совсем немного денег. Ты лучше порадуйся тому, что твой телевизор останется на месте. Уж теперь я буду следить, чтобы алименты платились вовремя. И Федор будет их платить из своей зарплаты. Уж на это хватит!

Но мать не радовалась. Ее прогнозы становились все мрачнее и мрачнее. Она уже знала о том, что дочь выступает свидетельницей по уголовному делу.

Об этом сообщила ей сама Саша. После того как она ввела в курс дела Федора, казалось нелепым скрывать случившееся от родителей. Отец отнесся к ее рассказу довольно спокойно. Он только поинтересовался, не грозит ли это чем-то самой Саше. Нет? Ну и прекрасно, пусть свидетельствует на здоровье! Но мать, услышав слова «дача показаний», затрепетала.

– И о чем он тебя спрашивал? – испуганно спросила она, когда Саша вернулась от следователя.

Это было на другой день после того, как незнакомый мужчина забрал у Саши картину Корзухина. На душе у нее было так легко, что даже визит к следователю не испортил ей настроения.

– Спрашивал о Корзухине.

– О ком?

– Ну, о человеке, у которого всю родню убили, – со вздохом пояснила Саша.

Мать обладала очень плохой памятью на фамилии и никак не могла усвоить, чью именно картину реставрировала Саша. Она поинтересовалась также, не обвиняют ли в чем-нибудь саму Сашу.

– Ну, мама, в чем меня могут обвинять? – вздохнула девушка. – Эта несчастная женщина, тетка Кати, была убита около пяти часов вечера, как сказал следователь. А я зашла в ЖЭК куда раньше.

Тут ей пришлось объяснять, зачем она ходила в ЖЭК. Мать желала знать все до мельчайших деталей. Правда, чего ради дочь предприняла поиски художника, она все-таки не понимала и считала это причудой, какие бывают у художников.

А Саша не стала рассказывать и объяснять, что испортила картину. Ей было тошно вспоминать об этом. Она даже с мужем на эту тему не разговаривала.

Собираясь к следователю, девушка еще раз обдумала свое поведение. Она понимала, что довольно туманно объясняет, почему заинтересовалась картинами Корзухина, а также его личностью. Требовалось какое-то веское основание, но придумать его Саша не могла. Сказать всю правду? Этого ей хотелось больше всего. Но она понимала, что попала в ловушку, которую сама соорудила. Девушка напрасно ломала голову в поисках выхода: "Если я сейчас скажу, что некая дама принесла мне картину Корзухина, что я узнала эту даму по описанию соседки, а также узнала с ее слов картину… Бог ты мой, как же я объясню, почему молчала столько времени?!

С тех пор как меня допрашивали в первый раз, прошло уже четыре дня! Получается, что я столько времени соображала? Или покрывала воровку? Вот уж этого я нипочем не объясню! Надо было не раздумывать, а брать картину и идти вместе с ней и все рассказать…"

Но от этого шага ее удерживали мысли о договоре, о страховке в десять тысяч долларов… И что уж греха таить – о деньгах, которые следовали ей за работу! Ведь как ни крути, а эти деньги очень ее выручили. Саша все эти дни боялась, что следователь конфискует даже ее гонорар, не говоря уже о картине.

"Я ведь хотела сперва поговорить с заказчицей… Вот и поговорила! Я уверена, что это ее ищут, да только мне, кажется, больше не придется с ней встретиться.

Что же делать? Если вообще о ней не упоминать, получится, что я и в самом деле ее покрываю…"

Но следователь быстро разрешил все эти сомнения. Саша снова рассказала про свой визит к Нине Дмитриевне, подтвердила, что ушла позже Альбины, и едва успела собраться с духом, чтобы рассказать о своей таинственной заказчице, как следователь ее огорошил сообщением:

– Кстати, ваш любимый Корзухин вернулся. Вы же вроде его искали?

– Как… – протянула девушка, не совсем уяснив смысл этих слов. – В каком смысле вернулся?

– В прямом. Сорвал печати с дверей и живет в квартире. Кажется, один. Никак не могу его застать дома, все время он где-то бегает.

Саша смотрела на следователя такими большими глазами, что тот даже улыбнулся:

– Да уж, хорошо живется художникам и артистам… Вечно за ними бегают молоденькие поклонницы.

– Ну, что вы… – смущенно пробормотала Саша. – Я его и не видела ни разу.

Про то, что она видела Ивана на фотографиях, а также про визит к его родителям она не сказала. Да и к чему это было говорить? Куда важнее было упомянуть про свою заказчицу… Саша сделала еще одно усилие, открыла было рот, но тут следователь опять ее удивил:

– Вы знаете, что на картины Корзухина сейчас резко подскочили цены?

– Да? А где же они подскочили? – Саша чувствовала, что вся ее решимость быстро улетучивается. – Их же нигде и не продавали.

– Ну, например, у вашей знакомой они продаются. – Он назвал адрес магазинчика Альбины. – Она, представьте, нашла свидетелей, трех человек, и они показали, что видели приобретенные ею у Нины Дмитриевны картины. Причем в тот самый день, когда они были куплены. И еще до того, как Альбина Рафаэлевна отправилась за картинами во второй раз и нашла труп. Так что картины мы оставили в полном ее распоряжении. Она тут меня со слезами благодарила и клялась, что за всю жизнь спички горелой не украла. Теперь она их пустила в продажу. Не знали? Так сходите поинтересуйтесь новыми ценами. Вы ведь тоже, кажется, что-то купили?

– Да. Портрет молодой девушки. Я думала, что вы его тоже захотите приобщить к делу…

Но следователь только рукой махнул:

– Оставьте его себе, не в портрете дело. Вы же можете доказать, что купили его? И Альбина Рафаэлевна это подтверждает. – Тут он перешел на лирический тон и признался:

– Честно говоря, я в живописи совсем не разбираюсь. Вы мне можете серьезно сказать – неужто этот Корзухин такой ценный кадр?

Саша пожала плечами и сказала, что не может выступить в качестве беспристрастного эксперта.

Кое-что ей нравится, а от некоторых картин Корзухина просто с души воротит.

– Ладно, будем разговаривать с ним самим, – вздохнул следователь и подписал Саше пропуск.

Оказавшись на улице, Саша сперва обругала себя – уж в другой раз точно будет поздно рассказывать о заказчице! Но потом девушка немного успокоилась. Как ни рассчитывай, выходило одно: когда та женщина покинула квартиру Корзухиных, унося с собой картину. Катя и Артем были живы. И они еще долго были живы, если верить соседке. «Так, может, не она убила… – Саша застегнула куртку и намотала на шею испачканный краской, еще питерский шарф. – А что украла… Что же ей было делать, если пейзаж не продавался? Я и сама, когда ходила по Эрмитажу, обдумывала кражу… Как окажусь в пустом зале – ни охранника, ни посетителей, одна я – обязательно захочу что-нибудь украсть. Ей-богу, просто руки чесались. Многие картины там вовсе без сигнализации висят…» Она знала, что пытается усыпить этими рассуждениями свою совесть. Но особого выбора у нее не было.

Прямо от следователя Саша поехала в художественный салон. Но не к Альбине – она очень сомневалась, что там ее ждет теплый прием. Она решила навестить Ирину. Саша думала, что та тоже должна быть в курсе событий, и не ошиблась.

– Знаменитость явилась! – приветствовала ее Ирина, подходя к ней так быстро, как только позволял ее вес. За эти дни она ничуть не похудела.

Зато Саша, и раньше не отличавшаяся полнотой, от переживаний стала похожа на спичку.

– Знаменитость? – удивилась Саша. – В каком смысле? Ты хочешь купить у меня картины? Наконец-то!

Она говорила шутливым тоном. Конечно, Саша вовсе не думала, что ее собственные произведения вдруг поднялись в цене. Ирина ее успокоила:

– Нет, Сашенька, если я у тебя что-то и куплю, то разве что Корзухина. Ты же обзавелась картинкой? Мудро поступила. Мудрее меня. Паша говорит. на фига он нам нужен? А я думаю, нужен. Чем мы хуже Альбинки? Она сейчас на нем такие бабки наваривает…

Так Саша узнала, что следователь сказал ей правду. Те картины, которые Альбине удалось отстоять у следствия, теперь продавались за бешеные деньги.

– Какой-то паршивый натюрморт, самый заурядный, на моих глазах ушел за семьсот… – еле слышно шепнула Ирина. – Шестьсот баксов! А купила-то она их за копейки! Мне, правда, не сказала, за сколько именно, но я же Альбинку знаю! Она себе во вред не купит. Если распродается в таком роде – сможет съездить на курорт отдохнуть. И что это люди вдруг с цепи сорвались? Подавайте им Корзухина. Раньше имени даже не слышали. Говорят, про это убийство в газетах было. Ну, у нас любят, когда кровью пахнет, сразу сбегаются… И тут Альбинка оказалась умнее меня! – Ирина с досадой хлопнула в ладоши. – А я, чистюля, проморгала!

– В самом деле, куда вы все раньше смотрели? – мрачно сказала Саша. – Эти деньги очень бы пригодились его семье. Они и в самом деле дошли до нищеты. Кстати, сам Корзухин, наконец, объявился.

Ирина не знала, что он где-то пропадал, и приняла новость спокойно. Она провела Сашу к себе в кабинетик, поставила чайник и остервенело начала поедать курабье. Саша смотрела, как та жует, и понимала, что Ирина просто не может справиться с собой. Она в очередной раз сорвалась со своей жесткой диеты, и это грозило ей стремительным набором веса. Расправившись с десятком печений, Ирина подняла на гостью влажные, жалобные глаза:

– Да, не могу удержаться. Вот понервничала из-за Альбинки и жру, жру… Всегда у меня так. Другие, наоборот, теряют аппетит, а я как свинья… На меня уже смотреть противно? Верно? Паша пока ничего не говорит, но к вижу, что ему неприятно ко мне прикасаться…

– Ну что ты! – попробовала успокоить ее Саша. – Ты очень симпатичная. А что полновата – так это мужчинам даже нравится.

– «Полновата»… – трагически повторила хозяйка магазина. – Мои сто два килограмма ты называешь полноватостью? Нет, мне, кажется, кранты.

Если я что-то с собой не сделаю – Пашка меня бросит, а я попаду в больницу. Ну, что, продашь мне своего Корзухина? Кстати, он сам ничего не продает?

Саша объяснила, что, кажется, все картины Ивана украдены. А рисует ли он сейчас, едва опомнившись после потери семьи, трудно сказать. С портретом девушки в белом сарафане она пока расставаться не собиралась. Эта картина часто задерживала ее взгляд. Саша смотрела на нее и, как ни странно, ощущала что-то очень похожее на счастье. Она и сама не знала, почему у нее возникло такое чувство. Ведь она выяснила, кто изображен на этой картине. Воровка – как минимум.

Ее отказ продать картину совсем расстроил Иру.

Та запихала в рот сразу два печенья и застыла, пережевывая их и глядя в стол. Проглотив курабье и запив его чаем, Ирина с трудом выбралась из-за стола:

– Жаль, жаль… Я бы тебе хорошие деньги дала, и сразу. Или ты хочешь отнести ее к Альбинке? Та все равно даст меньше.

Саша пообещала, что, как только решит продать картину, – сразу подумает о салоне Ирины. Напоследок хозяйка магазина записала телефон и адрес Корзухина. Она объяснила, что Альбина наотрез отказалась дать ей координаты художника.

– Дура страшная, – пробурчала Ирина. – Можно подумать, если я захочу – не найду. Да и покупать там уже нечего, ты же сама сказала. Но я бы сделала ему заказ на парочку натюрмортов…

И уже у самых дверей магазина Ирина еще раз напомнила Саше:

– Гляди же, будешь продавать картину – неси мне! У тебя я куплю без проблем. А вообще-то ко мне тут уже являлся неприятный молодой человек в штатском и говорил; что, если мне принесут картины Корзухина, чтобы я их взяла на реализацию и переписала данные паспорта у сдатчика. И конечно, чтобы сразу сообщила о нем милиции.

– Слушай, как же так? – Саша изумленно взглянула на нее. – Неужели они думают, что вор понесет картины в худсалоны? Да никогда так не делается!

– Не знаю, о чем они думают, – фыркнула Ирина. – Наверное, за дуру меня приняли. Я ведь могу и не знать, что взяла Корзухина. Верно?

И она лукаво подмигнула, давая понять, как ошибается милиция, принимая ее за дуру. Саша поняла, что следствие особой пользы от Ирины не дождется, и попрощалась.

Еще один день прошел спокойно – так спокойно, как давно не бывало. Это было воскресенье, и у Федора как раз выдался выходной – он отдыхал один раз в две недели. Саша занималась домашним хозяйством и никаких серьезных вопросов не обсуждала. Она стирала, перестилала постель, убирала квартиру, наводила порядок среди своих старых картин. Портрет девушки, который она про себя называла «Лариса на бревне», Саша повесила на почетное место – над рабочим столом. Федор покосился на картину, но не спросил, чья она и как она появилась у Саши. Он вообще редко стал чем-то интересоваться. Иногда девушке даже казалось, что он живет с ней только в силу необходимости – потому что некуда деться. Но она успокаивала себя мыслью, что скоро все изменится. Достаточно одного откровенного разговора. Ведь раньше они так легко понимали друг друга, так разве что-то изменилось сейчас?

У них просто стало мало времени для общения – Федор все время где-то пропадает.

А шестнадцатого ноября, когда муж снова отправился на работу, Сашу навестил уже знакомый ей человек.

Саша еще спала, когда в дверь настойчиво позвонили. Она вскочила, шатаясь с недосыпа, запахнулась в халат и побежала к двери. Посмотрела в глазок и разом пришла в себя, будто холодной водой умылась. На лестничной площадке переминался с ногу на ногу представительного вида мужчина в широком синем пальто. Мужчину этого она знала. Это он забрал у нее пейзаж Корзухина и дал за работу сто долларов.

– Откройте, пожалуйста, – вежливо и терпеливо произнес он. – Я же слышал, как вы подошли.

Можно Александру Юрьевну?

Саша не откликнулась.

– Я вам еще работу принес… – убедительно произнес он. – Посмотрите, пожалуйста. Не возьметесь сделать на прежних условиях?

Девушка углядела у него в руках небольшой бумажный сверток, в котором легко угадывалась небольшая картина. «Ну, не убивать же он меня пришел… – подумала она. – Странно, почему его жена не является?» Девушка понимала, что надо выбирать – или отказаться принимать такого гостя, или не стоять столбом и все-таки открыть ему дверь. Но сделать выбор было очень трудно. Ей ужасно не хотелось пускать его в квартиру. Она-то надеялась, что с картиной и всеми проблемами уже покончено!

И тут визитер со вздохом, который был слышен даже сквозь закрытую дверь, стал разворачивать сверток. Сняв бумагу, он показал дверному глазку картину. Что это был не Корзухин – тут Саша была совершенно уверена. «Что-то знакомое… – подумала она. – Неужели им понравилось, как я отреставрировала тот пейзаж?»

– Ну, девушка, дорогая, – уже со скукой в голосе произнес гость. – Я же не могу тут весь день стоять. Работа вам нужна или нет?

За его спиной неожиданно приоткрылась соседская дверь. Там жила «бабка Верка» – так Саша прозвала еще не старую женщину, обитавшую в квартире напротив. Бабка Верка следила за жильцами по поручению их квартирной хозяйки. Платили ей за это хоть что-то или бабка Верка следила бескорыстно – молодые люди так и не узнали.

Но это создание очень отравляло им жизнь. Соседка постоянно заходила к ним за спичками, за солью, приносила бесплатные газеты, якобы выпавшие у них из ящика, спрашивала, как у них топятся батареи, есть ли горячая вода. При этих визитах она внимательно оглядывала квартиру, оценивая состояние обоев, мебели, – словом, наличие и сохранность хозяйского добра. Сашу это возмущало. «Нас что – за воров принимают?!» – говорила она каждый раз, когда бабка Верка уходила. Федор утешал ее, говорил, что соседка – женщина одинокая, жить ей скучно, она просто страдает от любопытства. И действительно, это любопытство было безмерно. Бабка Верка всегда высовывалась на площадку, когда в дверь напротив кто-то звонил. Она мотивировала это тем, что у соседей должна быть взаимовыручка. Время страшное. Если что случится – пусть хотя бы свидетели останутся… Саша на словах соглашалась с этими страшноватыми прогнозами, а сама думала, что если «останется» только бабка Верка – то пусть уж лучше не будет никаких свидетелей.

Но на этот раз она даже обрадовалась, углядев в дверной щели серую тень соседки. Тем более, что визитер испуганно обернулся к ней и тут же снова уставился в Сашин глазок, решив не замечать соседку. «Открою, – решила девушка. – Он теперь знает, что его заметили. Во всяком случае, не убьет». Саша плотнее запахнула полы халата, пригладила волосы и решительно отперла дверь.

– Наконец-то, – уже вовсе не любезно буркнул мужчина, бесцеремонно отпихивая девушку и проходя в комнату. – Это невежливо, в конце концов!

Получили за работу шестьсот долларов, а теперь не пускаете меня на порог. И сработали-то паршиво!

Саша прикрыла входную дверь, но запирать ее на замок не стала. Она уже видела, что посетитель злится, и это ее вовсе не радовало. «Если что, бабка Верка вызовет милицию, – подумала она, оставляя щель между дверью и косяком. – А то, что она сейчас прилипнет к моей двери и будет подслушивать – это сто процентов».

– У вас какие-то претензии? – довольно твердым голосом спросила она, входя в комнату.

– Да! И большие. Но давайте все-таки познакомимся. – Гость бросил принесенную с собой картину на постель и протянул руку:

– Денис Григорьевич.

Саша не сказала «очень приятно», потому что не знала, сумеет ли правдоподобно соврать. Она только кивнула и спросила, нельзя ли заодно узнать, как зовут его жену. Та ведь тоже не представилась.

– Лариса Николаевна ее зовут, – буркнул Денис, располагаясь в продавленном кресле и брезгливо подбирая полы пальто. – Но для вас это уже не имеет значения. Говорить будете со мной. Как же вам не стыдно, девушка? Обманули доверчивую женщину! Нет, я знаю – моя жена сама виновата. Чересчур беспечна, чересчур наивна. Пора бы ей уже поумнеть. Но вот такая она у меня!.. Но вы-то, в вашем нежном возрасте! Такие, извините, уголовные замашки!

– Но что случилось? Не понимаю! – Саша робко смотрела на его покрасневшее от гнева лицо. – Вы же были довольны…

– Я9 Я-то конечно, – буркнул он, доставая сигареты. – Курите? Не хотите? И не надо.

Он закурил и пояснил, что сам курит редко – только если очень расстроится. А Саша его расстроила. Не думал он, что такая ясноглазая девушка, да еще окончившая такое заведение, как Академия художеств, способна на подлое мошенничество!

Тут Саша не выдержала. Она умоляюще воскликнула:

– Бога ради, скажите прямо – что случилось?

Ваша жена чем-то недовольна? Картиной?

– А как вы догадались? – грубо спросил он. – Конечно недовольна! Вы испохабили произведение искусства, а теперь спрашиваете, в чем дело. Я-то картину в первый раз видел. А она как только увидела ее – в обморок. Пришла в себя, спрашиваю, что случилось. А Лариса говорит, что нет колодца.

Был, понимаете, в левом нижнем углу колодец. А его теперь нет.

Саша никогда так ясно не ощущала, в каком месте находится сердце. Зато сейчас оно заявило о себе и так заколотилось в груди, что резкие болезненные пульсы отозвались по всему телу – в ямке на шее, в запястьях, под коленями. «Колодец… – Сашу слегка затошнило от волнения. – Значит, там все-таки что-то было. Колодец… Откуда же мне было знать! Как я радовалась, и все напрасно!»

А Денис Григорьевич, зло посматривая на нее, продолжал:

– Договор вы подписывали? Подписывали. Могли бы быть повнимательнее. Нет, вам бы все тяп-ляп и деньги содрать. Не думал я, что такая девушка… – Тут он неожиданно замолчал. Саша проследила за тем, куда направлен его водянистый, немигающий взгляд. И с ужасом убедилась, что он смотрит на портрет жены.

– Интере… – Денис не договорил и вылез из кресла. Подошел к картине, уставился на нее.

Саша слабо пискнула – от волнения у нее перехватило горло. Денис резко обернулся:

– А? Что? Что говорите?

– Я говорю, что это тоже Корзухин… – прошептала девушка. – Может, возьмете эту картину?

– Зачем она мне?

– В качестве.., компенсации.

И тут он рассмеялся. Немного успокоившись, резко потер щеку ладонью, будто проверяя, не отросла ли щетина. И заявил, что картина испоганена, безвозвратно испорчена и никакой компенсации, кроме денег, ему не нужно. Тем более он не примет в качестве компенсации такую мазню, как та, что висит на стене. И что Саша подписывала договор и, конечно, должна полностью ответить перед владельцами полотна.

– Но у меня нет денег. – Голос у девушки совсем сел. Ее охватил страх. Если этот тип не соблазнился даже портретом собственной жены… А ведь он узнал Ларису – она это видела.

– У меня тоже нет денег, – бросил тот, продолжая рассматривать портрет жены. – Интересно.

Интересно. Корзухин, говорите? Наш пострел везде поспел. Я его помню совсем мальчишкой. Забавный был парень, пока не спился.

Отвернувшись от портрета, он подошел к Саше и остановился в шаге от девушки. Он стоял так близко, что она ощущала запах его дыхания – запах табака, какого-то лекарства и нездорового желудка. Вблизи он показался ей совсем пожилым – несмотря на загар, ухоженную кожу и элегантную одежду. «А жена-то, наверное, намного его моложе…» – машинально подумала Саша. Особенно выдавали возраст этою человека его глаза. Они были тускловатые, будто запыленные, и начисто лишенные всякой выразительности. То ли усталые, то ли больные, что называется, рыбьи.

Саша первая не выдержала и опустила глаза. Она пробормотала, что денег у нее и вправду нет. Если Денис Григорьевич согласен взять вместо денег ее картины…

– Слушайте, я макулатуру не покупаю, – бросил он, и в его дыхании еще отчетливее послышался запах лекарств. – Квартира ваша?

Саша мотнула головой.

– Что значит – нет?

– Мы с мужем ее снимаем. Послушайте, если вы мне скажете, как выглядел колодец и в каком именно месте – я сразу вам его нарисую. Идет? Вы даже не заметите разницы, я уже научилась работать в манере Корзухина. Договорились?

Но он будто не услышал ее заманчивого предложения и продолжал гнуть свое:

– А, так еще и муж имеется! Ну, так вообще хорошо! Кем же он работает?

– Сторожем… Поймите… – Глаза у девушки мгновенно наполнились слезами. – У нас совсем денег нет.

– А прописаны вы где? – Денис все больше хмурился. – И не пытайтесь на жалость бить!

Деньги брали, картину испортили, что ж теперь плакать? Платить нужно. Значит, эта квартира не ваша?

И тут прозвучал ангельский, сладкий, тягучий голос бабки Верки:

– А в чем дело, можно узнать? Квартира правда не их. Саша, что случилось?

Денис явно не ожидал, что в квартире находится еще кто-то. Саша заметила, что он как будто испугался. Во всяком случае, вздрогнул, и его лицо быстро утратило угрожающее, наглое выражение. Саше сразу стало легче, и она на миг подумала, что он ее просто пугал. Но мужчина тут же взял себя в руки и насмешливо бросил:

– Мамаша ваша?

– Соседка, – сладко представилась бабка Верка. – Сашенька, у тебя глазки хорошие, выйди на секундочку, посмотри, какие у меня цифры на счетчике. Ничего не вижу!

Последние слова были обращены к Денису. Он не посмел остановить Сашу, которая весьма охотно выскочила из комнаты. Бабка Верка прикрывала ее отступление с тыла. Выведя девушку на лестницу, она сразу потянула ее дальше и затащила в свою квартиру. Конечно, показания счетчика, как и предполагала Саша, были простой уловкой.

– Это кто такой? – прошептала соседка, делая страшные глаза и показывая пальцем на дверь.

Саша быстро вытерла слезы и ответила, что это заказчик, которому она не угодила, и теперь он требует денег. Она совсем забыла про свою неприязнь к бабке Верке, в эту минуту она была рада любой защите. Бабка Верка всполошилась:

– Он что же – на квартиру нацелился? Может, милицию позвать? Паспорт-то у тебя где? При себе?

А зачем ты его там оставила, дурочка?!

– Паспорт в сумке, – снова всхлипнула Саша.

Никогда она не чувствовала себя такой глупой и беспомощной.

– А сколько ты ему должна?

Саша только рукой махнула. Если бы она назвала сумму, соседку просто хватил бы удар. И чем она тут поможет? Девушка уже стала понемногу собираться с мыслями и вспомнила о своем намерении рассказать все следователю. "Кажется, наступил такой момент…

Какое мне теперь дело, что обо мне подумает следователь? Что бы ни подумал – все равно это лучше, чем платить такие деньги… А картина-то краденая!"

Эта мысль ее подбодрила. Она глубоко вздохнула и попросила соседку быть начеку.

– Я пойду поговорю с ним, – сказала Саша. – А вы все-таки послушайте на площадке. Если поднимется шум… Тогда вызывайте милицию.

– Главное – ничего не подписывай! – зашептала бабка Верка. – А если он паспорт заберет – отдавай, ничего страшного! Скажешь в милиции, что потеряла, тебе новый дадут…

Она шептала еще что-то, но Саша уже отправилась на «казнь». Бабка Верка проследовала за ней до самой двери квартиры, но дальше не пошла. Девушка чувствовала, что у нее внутри дрожит какая-то натянутая до предела струна. Еще немного – и она порвется. "Сколько же можно мучиться?!

Сколько можно возиться с этой проклятой картиной?! Я больше не могу…" Как она ни храбрилась, в комнату вошла в полуобморочном состоянии.

Денис все еще рассматривал портрет жены. Он казался спокойным. Девушка вошла и первым делом бросила взгляд на свою сумку. Сумка спокойно висела на гвозде за дверью. «Молния» осталась задернутой, и было не похоже на то, что гость там порылся.

– Ну, и сколько там на счетчике? – любезно спросил Денис.

– Не знаю. Мы обсуждали – вызывать милицию сейчас или подождать, – честно ответила Саша.

– И что решили? – равнодушно спросил он.

– Решили подождать. Сперва надо кое-что прояснить.

Саша решительно перешла в наступление:

– Скажите, вы в самом деле думаете, что картина стоит десять тысяч долларов?

– В самом деле, – усмехнулся он. – А вы разве так не думаете? Зачем же тогда подписали договор?

Кто вас заставлял?

– Никто, – согласилась девушка. – Я знаю, что картина хорошая. Я знаю, что действительно испортила ее. Я вам больше скажу – картина была испорчена настолько, что мне пришлось заново ее переписать. Вы этого не знали?

Денис удивленно посмотрел на нее. Казалось, он не ожидал такой откровенности и пытался понять, что это случилось с художницей. Но Саша сумела выдержать его взгляд. Губы у нее дрожали, но она все-таки продолжала:

– Вы мне только одно скажите: как у вас хватает смелости предъявлять ко мне какие-то претензии?

– Смелости? Смелости у меня вообще нет, – засмеялся он. – А вот договор у меня есть.

– И ваша жена тоже поступила очень смело, когда подсунула мне этот договор.

– Почему это?

– Да картина-то ворованная!

Денис смотрел на нее как-то странно, будто ждал продолжения. И Саша выложила ему все, что знала.

Она рассказала, как случайно уничтожила подлинник, как напрасно пыталась узнать содержание темного пятна, как наткнулась на Катину тетку и чем все это кончилось…

– Вот портрет вашей жены. – Саша указала на стену. – Даже если я предъявлю соседям Корзухиных этот портрет вашей жены в молодости – они узнают ее! Вы тоже узнали ее, хоть и не сразу, и даже я узнала – а я-то видела ее один раз, как и соседи Корзухиных. Это она украла пейзаж, ясно как день!

– Ничего не ясно, – нервно перебил ее Денис.

С его губ слетали мелкие брызги слюны, он говорил быстро и лихорадочно. Саша видела, как он взволнован. – Вы что хотите сказать – у нее не было денег купить эту жалкую мазню?!

– Деньги у нее были, да только жена Корзухина не взяла этих денег! Эта картина не продавалась!

– С чего бы это?

– А ваша жена объяснила, как картина оказалась у нее?

Денис промолчал. Он смотрел то на Сашу, то на портрет жены. Глаза у него забегали, они будто очистились от пыли, заблестели. Саша дрожала, но отступать не собиралась. Она с трудом выдавила:

– Ваша жена… Она воровка, при всех своих бриллиантах и соболях. А вы знаете, что ее могут обвинить в двойном убийстве и поджоге квартиры?!

Внезапно гость охнул, согнулся, будто его ударили в живот, и прижал ладони к своему объемному пузу. Саша смотрела на него, ничего не понимая, а он зажмурился. По его лицу струился пот. Денис с трудом выпрямился, нашарил рукой спинку стула и оперся на него. Другой рукой он продолжал нежно поглаживать свой живот.

– Что с вами? – отрывисто и без всякого сочувствия спросила Саша. Ей казалось, что гость пытается разыграть какую-то комедию.

– Ничего… – процедил он. – Воды кипяченой дайте… Ну, что смотрите?! Мне таблетку надо принять.

Саша двинулась было к двери, но буквально через мгновение там показалась рука соседки со стаканом воды. Бабка Верка была не в силах устоять перед искушением и давно проникла в квартиру.

Саша взяла у нее стакан и подала Денису. Тот пошарил в кармане, достал красно-белую коробочку, вытряхнул капсулу и запил ее водой. Но боль, казалось, не проходила. Поймав недоумевающий взгляд Саши, он сдавленно пояснил:

– Минут через двадцать подействует… Господи, что ж меня так… Это все правда?

– Правда, – уже мягче сказала Саша. Она видела, что мужчина и в самом деле болен и очень страдает. – А вы ничего не знали?

– Откуда же… Я думал… Да мало ли что я думал.

Денис тяжело опустился на стул и начал отирать с лица пот. Он тяжело дышал, и Саша видела, он сдерживает стон.

Бабка Верка просунулась в дверь и шепотом предложила вызвать «скорую». Денис, увидев ее, ничего не сказал. Сейчас его уже ничто не волновало. Он ожидал, когда подействует таблетка, и старался поменьше двигаться, дышал часто и неглубоко. Наконец он выпрямился на стуле, недоверчиво прислушался к своим ощущениям и глубоко вздохнул.

Последний раз провел по лбу и шее носовым платком и сунул его в карман.

– Мне пора, – слабым голосом произнес он. – Да… Что же я хотел…

Его взгляд упал на портрет жены. Секунду он смотрел на него, потом повернулся к Саше:

– Продайте мне его.

– Нет, не могу, – покачала головой девушка.

– Почему не можете? Он ничего не стоит.

– Ошибаетесь. После всех этих трагических событий картины Корзухина очень поднялись в цене!

Вы, что, не знаете? Странно! Вы же сами оценили маленький пейзаж в десять тысяч долларов!

Бабка Верка охнула и дернула Сашу за рукав:

– Правда, что ли? А где эта картина? Хоть посмотреть…

Но Денис быстро проговорил:

– Чепуха! Вы продайте! Ну, предположим, за двести? Двести долларов!

Саша рассмеялась:

– Ваша таблетка, наверное, действует не только на желудок? Вы оценили свою картину в десять тысяч, а мою – всего в двести долларов?! Для меня, – она подчеркнула эти слова, – для меня портрет вашей жены стоит очень дорого!

– Ну, сколько? – поморщился Денис.

– Отдайте мне договор, – просто ответила она.

Бабка Верка ничего не понимала. О договоре она слышала впервые. Она продолжала дергать Сашу за рукав и шепотом советовала содрать с нового русского побольше и пригрозить милицией, если он что-то украл. Денис Григорьевич, как ни странно, услышал этот шепот и натянуто улыбнулся:

– Я ничего не крал, дорогая… Как вас там? Да не волнует меня ваше имя! – раздраженно закричал он, увидев, что бабка Верка открыла рот и собралась представиться по всей форме. – Саша, скажите этой бабе, чтобы убиралась!

– Уйдите, – тихо попросила соседку девушка. – Кажется, он согласится. Не бойтесь, он меня не тронет.

Бабка Верка ушла не далеко – только до входной двери. Саша слышала, как она там топчется, и была ей за это очень благодарна. Денис Григорьевич подумал недолго, секунду – не больше. И вынул из кармана договор:

– Берите, читайте. Хотите – порвите, хотите – оставьте себе на память.

Саша, убедившись, что договор тот самый, который она подписала, порвала его на мелкие клочки.

Денис тем временем залез на стул и снял со стены картину. Оглянулся, поднял с пола брошенную им оберточную бумагу и наскоро обернул ею портрет.

– Забыли вашу картину, – презрительно сказала Саша. Она видела, что картина, которую Денис демонстрировал ей в глазок, была всего-навсего дешевой копией «Княжны Таракановой». – И чего ради вы ее принесли?

– Чтобы вы мне дверь открыли, – буркнул Денис, возясь с бумагой. – Слушайте, Саша!

Он смотрел ей прямо в лицо, и девушка удивилась, увидев неподдельную боль в его глазах. И вряд ли эта боль была желудочного происхождения – Моя жена – женщина психически нездоровая, – выразительно сказал он – Но она никого не убивала. Украсть она могла… Тем более, вы говорите, что есть свидетели. А вот убить никогда. И запомните это, милая… Сначала запомните, а потом вообще забудьте о ней. Молчали ведь до сих пор?

Он задохнулся, будто воздух встал ему комком в горле. Саша многое хотела ему сказать. И прежде всего то, что в таких обстоятельствах глупо обращаться к ее состраданию. Ведь всего несколько минут назад он сам запугал ее до смерти! И что ей все равно – больная у него жена или здоровая.

Что милиция ищет эту женщину и покрывать ее по крайней мере опасно. Но она не сказала ничего. Денис посопел ей в лицо, повернулся и ушел.

В прихожей слабо пискнула бабка Верка. Дверь за ним захлопнулась.

Любопытство соседки так и осталось неудовлетворенным. Но Саша, горячо поблагодарив ее, быстро выставила ее за дверь, сказав, что у нее дико разболелась голова и она сейчас ляжет спать. Единственным, что бабка Верка уважала, был чужой сон.

Особенно она следила за тишиной по ночам. Стоило кому-то включить музыку после одиннадцати – бабка Верка грозилась вызвать милицию.

Спровадив соседку, девушка подобрала с пола клочки бумаги – все до единого, отнесла их на кухню и сожгла в пепельнице. Пока они горели, девушка не сводила с них глаз. Перед ней все время возникало страдальческое лицо визитера, его искаженные от боли черты, остановившиеся глаза…

И его взгляд, когда он просил не выдавать жену.

«Он ее, наверное, любит, – подумала Саша, глядя, как корчится в огне почерневшая бумага. – Конечно, эта Лариса такая красивая… И моложе его. Неужели она сумасшедшая? Мне так не показалось… А может, тут вовсе не в любви дело? Какой он противный! Какие уж там чувства… – Саша поморщилась. – Хапуга, сразу видно! Может, и он замешан в эту историю, просто не ожидал, что я дам такой отпор? Господи, что же делать? Теперь уже получается, что я покрываю целую банду?! Но он и в самом деле был потрясен, когда я сказала, что картина краденая…»

Она уже не радовалась, что покончено с проклятым пейзажем и со всеми обязательствами. Саша понимала: даже если сама картина будет окончательно уничтожена, пепел от договора выброшен в форточку, развеян по ветру, – с этой историей с картиной покончено не будет. Она все чаще вспоминала другую картину. Портрет Кати Корзухиной. Ее голубые, пронзительно голубые глаза и выражение какого-то животного терпения на лице. Терпения животного или ангельского. Какими глазами она смотрела на убийцу? Кто погиб раньше – мать или сын? Стоило подумать об этом, и Саше стало трудно дышать, будто она сама погибала в горящей квартире.

"Нет, я не могу больше их покрывать! Если они ни в чем не виноваты – пусть сами докажут это следователю! Не так уж это трудно! Черт, но как же их найдут?! Как, он сказал, зовут жену? Лариса… Николаевна, да, точно! А он сам – Денис Григорьевич.

Хорошо… Уж вряд ли он соврал. Да, у меня ведь есть еще и телефон!"

Саша принесла в кухню блокнот и раскрыла на странице, куда записала продиктованные Люсей телефоны. Она хорошо помнила, что один из телефонов был помечен именем Ларисы. Но вот на имя Денис она раньше никакого внимания не обращала. Теперь же это сразу бросилось в глаза. "Ну и прекрасно! – обрадовалась девушка. – Это он и есть – сам сказал, что в молодости знал Ивана Корзухина! Значит, у Ивана мог быть его телефон!

Сразу две зацепки! Уж милиция сможет их найти…

Если, конечно, они до сих пор там живут". Она еще раз просмотрела номера и сняла трубку. Набрала телефон, который был записан под именем Ларисы, и переждала несколько долгих гудков.

– Слушаю, – сказал низкий мужской голос.

– Извините, можно позвать Ларису?

Задавая этот вопрос, Саша прекрасно отдавала себе отчет, что Лариса вовсе не обязательно живет по прежнему адресу. Тем более, что она вышла замуж и, скорее всего, нужно было звонить по телефону ее мужа. Но мужчина, ответивший ей, очень спокойно сказал, что Лариса как раз только что вернулась из города и сейчас подойдет. Саша облизала губы – от волнения они пересохли. Девушка уже сказала себе, что это, в конце концов, может быть простое совпадение… Но в следующий миг в трубке раздался женский голос, который весело и немного удивленно спросил, кто это говорит. И Саша сказала кто.

Глава 12

Поднимая телефонную трубку, Лариса никак не ожидала услышать голос художницы. Отец сказал, что звонит какая-то женщина, и Лариса решила, что это Светлана. Лариса жила у родителей уже второй день, и ей, конечно, потребовались многие вещи, оставшиеся на квартире у мужа. Поехать туда и забрать их она не решалась. Денис все больше пугал ее, она уже не понимала, как раньше не боялась жить с ним в одной квартире. Вечером того дня, когда она ушла от Дениса, Лариса позвонила Светлане домой и попросила ее собрать две сумки и в назначенное время поднести их к ближайшей станции метро. Лариса хотела подъехать туда и забрать вещи. Назначенный час приближался, и Лариса была уверена, что это звонит домработница.

– Это вы, Александра Юрьевна? – переспросила Лариса. – Да, я, конечно, вас помню… Вы, наверное, хотите получить оставшиеся деньги? Я знаю, что муж вам не доплатил четыреста долларов.

– Мне ничего не надо, – торопливо перебила ее Саша. – Тем более от вас.

Лариса ясно почувствовала в этой фразе упрек или угрозу, но не могла понять, чем это вызвано.

Она сообразила, что художница все-таки обиделась на Дениса, и решила навести ясность:

– Но какие у вас могут быть претензии? Вы, кстати, знаете, что испортили картину? Вы не нарисовали колодец. Я вас не упрекаю, теперь-то мне известно, что эта картина почти не подлежала реставрации. И все-таки я согласна уплатить вам оставшиеся деньги.

– Сегодня у меня был ваш супруг, – перебила ее Саша. – Он пытался шантажировать меня договором и тоже упоминал про колодец, который я не нарисовала.

– Он требовал с вас десять тысяч? – воскликнула Лариса. Ей казалось, что теперь-то она поняла, в чем дело. – Какая наглость! Ни за что не платите, ни копейки! И ничего не подписывайте!

Нет, каков! Мало того, что он просто украл у меня этот договор, еще и денег решил на этом заработать… Александра Юрьевна, я вас очень прошу – забудьте об этом. С мужем я сама разберусь.

– Договор уже порван, – пояснила Саша. – И я звоню вам не поэтому. Скажите, как вышло, что ваш муж не знал, что картина ворованная?

Обвиняя по телефону своего мужа, Лариса говорила очень громко и при этом нервно улыбалась. Эта улыбка всегда появлялась у нее в минуты гнева. Сейчас улыбка медленно гасла, уголки рта постепенно опускались. Женщина слегка отняла трубку от уха, будто оттуда могла выползти ядовитая змея и укусить ее. Такого обвинения она никак не ждала. И от кого?! "Если даже эта девица знает про меня, тогда знают уже все… – подумала она. – Что мне делать?

Срочно звонить Ивану! Неужели он проболтался кому-то?!"

А Саша тем временем продолжала:

– Я встречалась со свидетельницей, которая видела, как вы пришли к Екатерине Корзухиной, жене художника. А сама Катя пожаловалась этой женщине, что вы ее обокрали. И назвала эту конкретную картину. Не надо много ума, чтобы сообразить – речь шла именно о вас. Приметы назывались такие, что…

– Александра Юрьевна! – умоляюще перебила ее Лариса. – Все это не совсем так… То есть почти так… Но у меня были особые обстоятельства! Если бы вы знали, зачем мне нужна была эта картина!

Я бы купила ее за любые деньги, но эта женщина сразу сказала, что не продаст. Что мне было делать?

– А зачем вам нужна была картина? – слегка сбавила свой обвинительный тон Саша. Надо сказать, что этот вопрос мучил ее все время – с тех пор, как она узнала, что иногда и дамам в бриллиантах случается воровать.

– Я не могу сказать по телефону. – Лариса так искусала нижнюю губу, что во рту появился железистый вкус крови. – Скажите… Все уже знают, что это я?

– Наверное, никто, кроме меня, вашего имени не знает, – сдержанно ответила Саша. – Но я не могу больше молчать. Особенно после угроз вашего мужа. Он просил меня, чтобы я никому про вас не говорила. Я думаю, что тут дело не только в воровстве. Вы знаете, что эта несчастная женщина и ее сын были убиты в тот же вечер, как вы там побывали? Отравлены! И это могли сделать только вы!

– Боже мой… – прошептала Лариса. – Вот и вы так думаете… И все будут так думать! Но как же мне оправдаться?! Если бы я могла это сделать – я бы первая пошла к следователю! Да, я знаю, как они погибли… Мне сказала это женщина, которая оказалась в их квартире. Я случайно наткнулась на нее, когда позвонила…

– А что и эта женщина убита – знаете?

– Да, знаю.

– А об этом вы от кого узнали? – резко спросила Саша. – Может, от нее самой?

Лариса чуть не выронила трубку и вскрикнула:

– Ну, уж такого сам Иван не думал!

Саша промолчала. Впервые ей в голову пришло, что художник и эта дама могут быть в какой-то мере сообщниками. Ведь их связывало такое обстоятельство, как любовь. Возможно, старая, возможно, почти забытая… «А если все это делалось ими сообща?! Он все время был где-то рядом, вернулся только после того, как все погибли… И подозрение на него не падает! А эта дама прокололась только однажды – когда ее заметила Валентина Георгиевна! Неужели возможно такое?! И он сам убил жену и сына?!»

– Александра Юрьевна, – тихо сказала Лариса. – Вы слушаете меня? Я ничего этого не делала… Я даже украла почти не сознавая, что делаю.

Я не могу оправдаться, но вы должны мне поверить. Прошу вас… Не говорите про меня никому.

– Вот и ваш муж просит о том же.

– Он просит… Да какое ему дело до меня! – вырвалось у Ларисы. – Я вообще с ним больше не живу! А вы все ему рассказали?

– Да, все, что сейчас сказала вам. Хотите меня убедить, что он ничего не знал?

Лариса сдавленно рассмеялась:

– Уверяю вас, у меня не было ни одного сообщника!

«Уверяй, не уверяй – все равно не поверю, что ты все это сделала одна, – подумала Саша. Она уже очень жалела о том, что позвонила этой женщине. – Надо было сразу связаться со следователем. А бабка Верка будет свидетелем, что мне угрожали! Уж она это с удовольствием засвидетельствует! Может, меня и ругать не будут за то, что я так долго молчала?»

Саша уже хотела положить трубку, когда Лариса неожиданно предложила встретиться.

– Зачем? – насторожилась Саша. – По-моему, все уже ясно.

– Вы даже не представляете, насколько ничего не ясно! – в отчаянии воскликнула женщина. – Ну, я вас прошу! Очень прошу! Я все вам расскажу, а уж после этого, если хотите, сообщите обо мне следователю!

Саша открыла было рот, чтобы отказаться от этой встречи, но женщина добавила, уже не таким просительным тоном, а довольно резко:

– Ваш адрес у меня есть, и я все равно найду возможность с вами поговорить!

– Это угроза? – осведомилась Саша. Теперь она относилась к таким заявлениям довольно спокойно.

Последние испытания успели ее закалить.

– Нет… – И тут Лариса неожиданно для себя самой расплакалась. Саша с изумлением слушала в трубке эти жалкие всхлипы, и перед ней вставала ее заказчица в тот день, когда принесла картину.

Нарядная, благоухающая дорогими духами, самоуверенная… И в то же время как будто чем-то подавленная, почти напуганная. Но Саше тогда и в голову не приходило, что она когда-нибудь сможет довести до слез эту женщину!

– Я вас очень прошу, – вздохнула Лариса, пытаясь выпереть слезы тыльной стороной ладони. На руке отпечатались смазанные тени, а водостойкая тушь оказалась не такой уж несмываемой и едко щипала глаза. – Ну, что мне сделать, чтобы вы меня не боялись? Хотите, я приду на встречу с Иваном? Вы должны понять, что человек, у которого погибли жена и сын, не будет иметь никаких дел с убийцей!

Саша подумала, что это вовсе не бесспорно. Но прикинув все «за» и «против», поняла, что эта дама все равно где-нибудь ее поймает. Уж очень она разволновалась, слишком ей хотелось встретиться…

«А что тут может быть опасного? – подумала Саша. – И потом… Если она и правда придет с Корзухиным…» Девушка призналась себе, что ей очень хочется увидеть этого человека. Когда она его искала, то столько узнала о нем, что он стал ей почти родным. Она хорошо понимала, что того ясноглазого улыбчивого парня уже не существует, и все же вспомнила фотографии, которые показывали ей родители Ивана.

– Хорошо, – после долгих колебаний сказала Саша. – Но мы встретимся в таком месте, чтобы вокруг были люди.

– Кафе подойдет? – быстро спросила Лариса. – Конечно, все за мой счет.

Девушка сказала, что как-нибудь заплатит за себя сама. «Еще не хватало, чтобы она меня подкупала!»

Лариса будто услышала ее мысли и грустно сказала, что о ней почему-то всегда думают хуже, чем она есть. Назначила время, место, осведомилась, удобно ли это для Саши. Попросила обязательно приехать и положила трубку.

– О чем это ты говорила? – спросила Ларису мать. Как только разговор был закончен, она распахнула дверь столовой и вышла. – Какие-то ужасы! Ты никуда не вляпалась?

– Не обращай внимания, мама, это неприятности у одной моей подруги. – Лариса отвернулась, чтобы скрыть следы слез. Ей нужно было умыться, но тогда она неизбежно должна была пройти мимо матери. Однако та не поверила ее объяснению. Она схватила дочь за плечи и властно повернула ее к свету. А увидев жалкие, покрасневшие глаза, испуганно прошептала:

– Я же точно слышала, что ты плачешь… Кто это звонил? Какая еще подруга? Почему же ты ее называла по отчеству?

– Ох, мама. – Лариса сделала попытку улыбнуться. – Мне уже тридцать восемь лет, а ты все еще разговариваешь со мной будто с девчонкой…

– Для меня ты всегда останешься девчонкой! – решительно заявила та. – И всегда будешь делать глупости! Ты до сих пор не объяснила мне, почему ушла от мужа. Что он такого сделал на двадцатом году семейной жизни? Могла бы уже научиться терпимости!

– Мама, иногда терпимость даже вредна… – Лариса силой вывернулась, освободившись от цепких материнских рук, и побежала в ванную. Она долго умывалась, заново пудрилась, но когда решила, что путь открыт, мать ожидала ее в коридоре, на этот раз вместе с отцом. Они были так встревожены, что Лариса не смогла от них отделаться. Они увели ее в столовую, усадили на диван и приступили к очередному допросу.

Первый такой допрос она выдержала вчера вечером, когда явилась и сказала, что будет ночевать в своей бывшей комнате. Родители оторопели и не успели возразить. Но спокойно выспаться ей не дали.

Когда Лариса разделась и нырнула под одеяло, мать вошла, села рядом с постелью и принялась осторожно рассказывать, какие неприятности иной раз выпадают на долю замужней женщины.

– Он что – завел себе любовницу? – спросила тогда мать. Это было первое, о чем она подумала.

Когда Лариса ответила, что на любовниц ей наплевать, мать окончательно уверилась в своей правоте.

– Сволочью оказался, значит… А ты правильно говоришь – плевать на них! – резко сказала она. – Любовницы приходят и уходят, а ты остаешься законной женой!

Вот тут-то Лариса и потрясла ее по-настоящему. Она сказала, что хочет развестись с мужем.

Мать вскочила, заметалась по комнате, включила свет и принялась вглядываться в лицо дочери, будто искала следы побоев или сумасшествия. Лариса даже улыбнулась:

– Разве это такая уж трагедия, мама? Сколько людей разводятся!

– А ты не смотри на других, думай о себе! – сердито сказала та. – Ни одна разведенная женщина еще не была счастлива. Все это только слова. Бабы любят маскировать свои ошибки – якобы они сами добивались развода и свобода им нужней всего.

– А я буду счастлива, когда избавлюсь от него! – горячо сказала Лариса. – Мне раньше нужно было развестись, и я сейчас была бы совсем другой! Да я с кем угодно согласна жить, только бы не с ним!

Тут мать задала ей другой вопрос, она поинтересовалась, уж не сделала ли Лариса глупость и не завела ли сама любовника?! И Лариса, неожиданно для себя самой, выпалила, что любовников у нее аж два!

Причем один постоянный, а второй – нечто вроде гриппа, который является всегда неожиданно и несколько раз в год. Тут поднялась настоящая буря.

Лариса никак не ожидала такой реакции – сама-то она говорила спокойно и даже шутливо. Мать плакала, пила корвалол, хваталась то за сердце, то за голову, то за полотенце, чтобы отхлестать Ларису… Та давно уже вскочила и босая стояла у двери, готовясь в любую минуту убежать.

– Как ты могла! – кричала мать так, что наверняка все соседи тоже оказались в курсе дела. – Откуда ты набралась этой гадости, этого цинизма! Ведь не от меня же, не от отца! И сестра у тебя хорошо живет с мужем! Господи, два любовника! Я не удивляюсь, что Денис тебя выгнал!

Мать ни за что не желала верить, что Денис прекрасно осведомлен о сердечных делах своей жены и относится к ним спокойно. Она кричала, что это невозможно, что ни один нормальный мужчина такого не допустит, и, если Денис делает хорошую мину при плохой игре, – он сам подлец!

– Вот здесь ты попала в точку! – перебила ее крики Лариса. Она дрожала от холода, у нее нестерпимо разболелась голова Больше всего ей хотелось забраться в постель и уснуть, но мать бдительно охраняла подступы к кровати – Он подлец и, возможно, преступник! И я с ним жить никогда не буду! А теперь дай мне выспаться! И соседям, кстати, тоже!

Мать умолкла и только сейчас услышала, что кто-то яростно стучит по батарее. Она сразу поникла, стушевалась и тихо сказала, что разговор будет продолжен завтра. Но Лариса не дала ей такой возможности. Наутро, быстро собравшись, она улизнула из дома еще до тою, как встала родители.

Она решила искать хоть каких-то свидетелей того, что могло случиться с Яной. И начала поиски с той квартиры, где поселилась с Денисом сразу после свадьбы. Судя по тому, что рассказал отец Яны, эта девушка жила там с семьдесят третьего года. Вплоть до своего исчезновения в июле семьдесят шестого.

Лариса вошла в знакомый подъезд без всякого волнения Этот дом не вызывал у нее никаких романтических ассоциаций. И ностальгии по прошлому она тоже не испытывала. Особенно сейчас, когда это прошлое внезапно стало западней. В любую минуту могла раскрыться ловушка, которая захлопнулась давным-давно. Раскрыться и выпустить тень девушки, похожей на белую кошечку. Девушки, чье место заняла когда-то Лариса.

Женщина обратилась к соседям, прошла по всем квартирам в подъезде, поговорила со всеми прежними жильцами, которые оказались в это время дома. Ее тут еще не забыли, они с Денисом уехали отсюда в восемьдесят девятом году – продали здесь двухкомнатную квартиру и купили большую, пятикомнатную в центре. Предполагалось, что одна из комнат все-таки станет детской. Во всяком случае, так говорил Денис. Лариса к тому времени была слишком напугана прогнозами врачей и уже мало верила в свое материнство. Как она и думала, пятикомнатная квартира оказалось для них чересчур большой.

Но, несмотря на то, что женщина потратила на обход подъезда больше трех часов, побывала на всех двенадцати этажах, переговорила с двумя десятками человек, – все было напрасно. В основном она беседовала со старушками-пенсионерками. Когда она спрашивала, не помнят ли они девушку, с которой жил до свадьбы Денис, бабушки смотрели на нее с нездоровым любопытством и сами принимались задавать вопросы. Зачем ей эта девушка? Как поживает Денис? Наверное, хорошо жить в центре? А почему Лариса вдруг сюда приехала? Может, хотят обратно меняться? Лариса измучилась, отвечая на их вопросы, а толку не добилась. Яну никто не вспомнил. Только одна женщина с ногой в гипсе, еще не старая, жившая на первом этаже, неожиданно сказала, что припоминает девушку – симпатичную блондинку. Видела ее несколько раз с Денисом, но это же было сто лет назад… А разве она тут жила?

– Да, целых два года… – вздохнула Лариса. Я понимаю, что глупо спрашивать о том, что было двадцать лет назад. Никто уже таких подробностей не помнит. Но два года она мелькала у вас перед глазами. Неужели вы не заметили, что она тут постоянно живет?

Женщина помялась и посоветовала Ларисе обратиться к соседям по площадке. А когда Лариса объяснила, что те ничего не помнят, та вдруг воскликнула:

– Постойте, ведь там жили Замятины, и они-то должны ее знать! Лиза, кажется, даже дружила с ней, я их видела вместе во дворе. Лиза тогда только родила, и эта блондинка гуляла с ней, катала коляску, когда та бегала в булочную… Только они отсюда давно уже уехали, примерно в те же годы. Им квартиру большую дали.

Лариса всплеснула руками:

– Вот она мне и нужна! Куда они уехали?

Женщина этого не знала, но обещала узнать. Ее муж работал вместе с кем-то из Замятиных в одном НИИ. НИИ развалился, но какие-то контакты у них должны были остаться. Лариса оставила женщине свой телефон, то есть телефон своих родителей. И та твердо обещала на днях позвонить.

Всего этого Лариса никак не могла рассказать отцу и матери. И даже не потому, что боялась обвинить мужа в убийстве Яны. Она знала – ей не поверят. Отец твердил, что у них с Денисом все наладится – нужно только сделать первый шаг. Мать причитала, что Лариса – дура, если упускает мужика, который умеет зарабатывать деньги.

– Он же любит тебя! – воскликнула она, увидев, что дочь сидит будто каменная и обводит пальцем узор на обивке дивана.

Этот последний аргумент тоже не вызвал у Ларисы никакой реакции. Она только едва заметно усмехнулась. Но мать все-таки заметила эту усмешку и вцепилась в дочь:

– Разве нет? Он же с ума по тебе сходил, бегал за тобой как хвостик! Связался с девчонкой, хотя мог найти и покрасивее, и поумнее, и с хорошим характером! Да за него бы любая красавица пошла! Денис и сейчас еще в тираж не вышел!

Подожди, будешь задирать нос и отсиживаться у нас – он найдет себе другую жену.

– Скорей бы, – буркнула Лариса и наконец подняла глаза. – Ты, мама, начинаешь придумывать всякие мифы. Когда это он за мной бегал? Вообще-то Денис ухаживал за Викой.

Мать неестественно засмеялась:

– Ладно, признаюсь тебе. Он сам мне сказал, что сразу влюбился в тебя! Но тебе же было всего шестнадцать… Он просто не решался за тобой ухаживать. И так само собой получилось, что он переключился на Вику. Ну, сама видишь, ничего у них не сложилось, он к тебе тянулся. В конце концов все и встало на свои места. И Вика, кстати, не была в него влюблена.

– Почему ты так думаешь? – возразила Лариса. – Она ужасно переживала, когда он перестал у нас бывать. Я помню тот Новый год… Она шила себе платье и исколола до крови ногу, когда я стала ее расспрашивать о Денисе.

– Ну конечно, у нее заиграло самолюбие, – вздохнула мать. – И все-таки это была не любовь, а детская болезнь. Не любила она его – сама мне потом сказала, когда собралась за Романа замуж.

– Мало ли что мы говорим, когда деваться некуда, – пожала плечами Лариса. – Кстати, от Вички ничего не было? Она не звонила?

Лариса хорошо знала, как уйти от неприятной темы. Стоило упомянуть о письмах и звонках Вики, как мать сразу начинала жаловаться, что старшая дочь совсем их забыла. Пишет раз в год, звонит и того реже. В результате родители совсем не знают, как детям живется в этой Германии. И по внукам соскучились ужасно!

– Ну, не переживай. – Отец, до того безмолвно слушавший перепалку, наконец подал голос. – Они же вернутся в следующем году. У Романа кончается стажировка.

Роман, муж Вики, был семейной гордостью. Кандидат наук, филолог, германист, он готовил диссертацию в Кельнском университете. Параллельно Роман читал лекции по славистике на немецком языке. Университетское руководство пригласило его вместе с семьей, и он увез в Германию радостную Вику и растерянных детей – Зою двенадцати лет и пятнадцатилетнего Артура. Дети уезжали со слезами – в Москве они бросали любимую школу, друзей и только заведенную собаку. Собаку взять с собой не разрешили. Родители тоже отказались взвалить на себя такую обузу, и щенка пришлось просто подарить друзьям. Но вскоре дети прижились на новом месте, выучили язык и, судя но редким письмам, совсем не скучали. Сейчас Артуру исполнилось семнадцать, Зоя недавно отпраздновала пятнадцатилетие.

Лариса воспользовалась тем, что родители ударились в жалобы и воспоминания, и незаметно вышла из комнаты. Когда ее отсутствие заметили, Лариса уже прокралась в коридор и застегивала сапоги.

Мать попыталась ее удержать, но Лариса заявила, что у нее назначена деловая встреча.

– Какие у тебя могут быть дела? – удивился отец, который тоже вышел в прихожую. – Ты же давно не работаешь!

– А вот сейчас занимаюсь одним делом! – отрезала дочь и, не пускаясь в дальнейшие объяснения, захлопнула за собой дверь.

* * *

Светлана уже ждала ее в назначенном месте. Лариса еще издали углядела на снегу две объемистые сумки. Погрузив их в багажник машины, Лариса предложила Светлане сесть в машину. Та замялась:

– Да я не тороплюсь…

– Вы что, боитесь меня? – усмехнулась Лариса. – Кстати, как Денис Григорьевич? Вы видели его утром?

Светлана сказала, что действительно, утром они виделись. Хозяин немного задержался и уехал на работу позже.

– Он мне ничего не сказал, – испуганно добавила она. – А я, наверное, зря об этом упомянула.

Я думала, он должен знать.

Выяснилось, что Светлана просто побоялась забрать без спросу вещи своей хозяйки. Как и все домработницы, она очень остерегалась всего, что могло навести хозяина на мысли о воровстве. Так что она спросила разрешения упаковать для Ларисы Николаевны кое-какие вещи.

– И что? – заинтересовалась Лариса. – Как он реагировал?

Светлана пожала плечами:

– Я не поняла. Но наверное, удивился, что я уже все знаю. Лариса Николаевна, – вдруг решилась она. – Вы что же, совсем ушли?

– Вас это удивляет?

– Ну, мне всегда казалось, что вы так хорошо жили…

И Лариса в который раз подумала о том, как выглядел ее брак со стороны. Оба – не уроды, разница в возрасте с годами почти перестала бросаться в глаза.

И характеры у обоих хоть и не идеальные, но все-таки как-то совместимые. А уж что говорить о материальном благополучии! Благодаря Денису дом у них всегда был полная чаша! «Наверное, многие женщины мне даже завидовали, – подумала она, глядя на растерянное лицо Светланы. Например, она. Еще не старая, старше меня, но моложе Дениса. Симпатичная, не растрепа, в дырявых халатах не ходит, хозяйственная. А что, если она займет мое место?» Эта мысль так ее рассмешила, что Лариса не удержалась от улыбки:

– Знаете, Света, издали многое кажется лучше, чем вблизи. Манекенщицы, например. Старые деревенские дома. Знаете, мой брак был похож… – Она замялась, подыскивая сравнение, и вдруг увидела цветочные киоски возле здания метро. – Да вот на те букеты! Сколько там наверчено целлофана, цветных бантов, все пришпилено, обрызгано, расправлено… А развернешь такой букет, чтобы поставить в воду, и цветы осыпаются, стебли гнутся, к вечеру они гибнут. Стоит только задуматься, что скрывается под шикарными оберчками, и нет никакого желания иметь такой букет… А с виду – прелесть!

Светлана, потрясенная такой образностью, смотрела то на хозяйку, то на букеты. Неизвестно, какой ход приняли ее мысли, но в конце концов она спросила:

– Так вы не вернетесь?

– Вряд ли. – Лариса взглянула на часы. Времени до свидания с Сашей оставалось в обрез, а надо было еще захватить Ивана. – Так вас куда-нибудь отвезти?

Светлана сказала, что она поедет на метро. Она мялась и явно не знала, как вести себя с бывшей хозяйкой. Ее мучили сомнения, и Лариса это видела.

Когда она села за руль, домработница неожиданно открыла дверцу и спросила:

– Скажите, вы не против, если я буду ходить убирать в квартире? Денис Григорьевич теперь совсем один. То есть я хотела сказать, что Денис Григорьевич…

– Если он будет не против – какое же значение имеет все остальное? – улыбнулась Лариса. – Я думаю, что без вас ему никак не обойтись. А у меня теперь своя жизнь, я вам больше не хозяйка. Счастливо!

До Ивана она не дозвонилась. Лариса сделала несколько попыток, с каждым разом перегоняя машину все ближе к кафе, где была назначена встреча. «Да где он шляется!» – с досадой бросила она, в очередной раз вешая трубку. До встречи с Сашей оставалось всего несколько минут. Но Лариса здраво рассудила, что уж если девушка придет, то деваться ей все равно будет некуда. Главное, чтобы пришла!

Лариса поставила машину на стоянку и зашла в кафе. Она не слишком часто где-то бывала и это место знала только потому, что ее сюда приглашал Антон. Кафе было большое, не слишком уютное, безвкусно оформленное, но Лариса знала одну его особенность – столики стояли так далеко друг от друга, что посетители не могли подслушать разговор своих соседей. Это сейчас было для нее самым главным.

Лариса вошла в зал, огляделась, встретилась взглядом с двумя десятками человек – посетители тоже оглядывали ее. Поняв, что Саши еще нет, Лариса выбрала столик у окна. Она сидела будто в витрине, но это ее не смущало. Отсюда она могла видеть почти половину улицы и сразу бы заметила Сашу. Подошла официантка в зеленом фартучке, Лариса попросила принести кофе, пятьдесят граммов коньяку, лимон.

Через сорок минут кофе был выпит, коньяк тоже, от лимона сводило скулы. Лариса запретила себе смотреть на часы. Она сидела, время от времени сжимая кулак так, что острые ногти впивались в ладонь. Лариса старалась думать о чем угодно, только не о Саше, не о том, что эта девушка каким-то образом узнала ее имя, телефон ее родителей, узнала достаточно, чтобы Ларису нашел следователь… Женщина рассматривала прохожих, которых было видно все хуже и хуже – за окном быстро темнело. Кафе было почти полно, но к Ларисе пока никто не подсаживался.

Прошел час, она выпила еще чашку кофе и достала сигареты. За соседним столиком сидела шумная компания – сплошь мужская. Лариса видела, что ее разглядывают, и ей казалось, что до нее даже долетают циничные оценки ее внешности – какая у нее грудь, какие ноги, какое лицо… Она никогда много не пила, но сейчас ей хотелось напиться.

Останавливала одна мысль – она за рулем.

Через полтора часа Лариса заказала ужин и еще сто граммов коньяку. Она решила оставить машину на стоянке на ночь и домой отправиться на такси.

Лариса уже поняла, что Саша, скорее всего, не поверила ей и уже не придет. «Неужели я так похожа на убийцу? – думала она, принимаясь за жареного цыпленка. – Ну, что ж… Тем хуже для меня. Однако Денис оказался рыцарем! Я не ночевала дома, а он явился к девушке и начал ее шантажировать, просил меня не выдавать! Интересно, ему-то какой расчет просить за меня? Честь семьи? Глупости, пустые слова для меня и для него. Никакой семьи у нас нет, а значит, чести тоже. Любит меня? Жалеет?»

Лариса тихонько рассмеялась. Она сама не заметила, как напилась, и все казалось смешным и простым. Смеяться хотелось над всем: над трусливой художницей, над мужем, над Иваном, над собой. В кафе вошла девушка в коротком черном пальто и пестром берете. Девушка была похожа на Сашу, но это оказалась не она.

Лариса встала и пошла к выходу. Она шла и твердила про себя, что ей все осточертело. И какая теперь разница, будет она давать показания или нет? Хорошо, она их даст! И напрасно Денис просил за нее, она в этом не нуждается. «Да как он смел! – твердила про себя Лариса. – Кто он мне такой? Муж? Ничего, скоро он им не будет даже по паспорту… Пусть женится на Светлане, она с Украины, ей позарез нужна московская прописка…»

Она понимала, что напилась. Она плохо переносит алкоголь. А сейчас ей море по колено, и самое разумное – взять такси и попросить отвезти ее к родителям. На миг ей стало так жаль себя, что Лариса едва не расплакалась при всех.

На улице Ларисе стало легче. Она стояла у дверей кафе, ничего не различая перед собой, перекинув через локоть шубку, слушая, как с крыш непрестанно срывается капель. Глаза щипало, голова болела, и Лариса списала все это на внезапное потепление. Она уже подошла к бровке тротуара, готовясь остановить машину, но вспомнила о том, что родители ждут не дождутся, чтобы продолжить воспитательный процесс, и ей стало обидно: «Я, в конце концов, давно взрослая! Почему я всю жизнь кого-то слушалась? Хватит, пора жить своей жизнью… И ничего я не боюсь! Пусть обвиняют в убийстве, как-нибудь оправдаюсь!» Ей вдруг стало хорошо и весело. Лариса прекрасно знала, что сейчас она просто переступает некий порог – она всегда пьянела по одному и тому же сценарию. Сперва – возбуждение, потом – уныние, прилив темных мыслей, тошнота… И вдруг – озарение, веселье, удивительная легкость. «Если я добавлю, то очень пожалею», – подумала она, оглядываясь на двери кафе. Ее взгляд упал на тот столик возле окна, где она только что сидела. Он все еще был не занят. И это будто подтолкнуло ее. Лариса вернулась, снова сдала шубку в гардероб и, зажав в руке номерок, решительно двинулась к своему столику у окна.

– Сто пятьдесят коньяку, – сказала она официантке, которая, завидев ее на прежнем месте, заулыбалась. – Такая паршивая погода… Я решила посидеть еще.

И официантка согласилась, что это было единственное верное решение в данной ситуации.

* * *

Если бы Лариса знала, почему Саша не пришла на встречу, быть может, она лучше бы держала себя в руках. Если Саша и боялась ее, то уже совсем немного. Куда сильнее, чем страх, было любопытство – девушке очень хотелось увидеть Ивана Корзухина. Она тщательно подготовилась к встрече – вымыла голову, погладила свое любимое платье – длинное, широкое, из пурпурной шерсти. Саша купила его в Питере, в секонд-хэнде. Как правило, она одевалась именно в стиле таких магазинов.

Мать ругала ее за это, высказывала, что у Саши невыносимо богемный вид, никакой женственности!

Но у Саши давно уже были свои представления о красоте и удобстве.

Саша как раз занималась подкрашиванием губ и пыталась с помощью спички извлечь из тюбика остатки малиновой помады, когда зазвонил телефон.

Досадливо поморщившись, она взяла трубку:

– Да, слушаю?

Услышав ответ, она так растерялась, что довольно глупо замолчала, вместо того чтобы сказать «добрый вечер». Звонила Юлия Борисовна. Она говорила очень весело и приветливо, будто не помнила, как холодно рассталась со своей бывшей ученицей.

– Сашенька, голубушка, – немного жеманно сказала Юлия Борисовна. – У меня для тебя есть небольшой сюрприз.

– Да-а-а? – наконец выдавила Саша. – Но я вообще-то ухожу… Извините, может, я вам перезвоню вечером?

«Ни за что не перезвоню, – подумала она, не переставая удивляться. – И что это она обо мне вспомнила? Неужели совестно стало? Не верю. Она не из таких». А Юлия Борисовна будто не слышала ее слов, продолжала:

– У меня есть очень интересное предложение. То есть для тебя, Сашенька, это должно быть интересно. Я знаю, что у тебя с деньгами плохо, у всех плохо… Ну, на одну-то хватит.

– О чем вы? – Саша нетерпеливо посмотрела на часы. Ей нужно было выйти через десять – пятнадцать минут. – Я ничего не собираюсь покупать.

– Даже картины своего любимца? – кокетливо переспросила та.

И когда Саша резко переспросила, о чем это Юлия Борисовна говорит, та сказала, что у нее есть картины Корзухина. И добавила:

– Между прочим, выбор большой. Картин около десяти. Будешь смотреть?

Наверное, у Саши очень сел голос, потому что Юлия Борисовна не сразу разобрала, что девушка сказала «да». Тогда женщина намекнула, чтобы Саша поторопилась, потому что могут найтись другие покупатели.

– Приезжай прямо сейчас, – решительно сказала Юлия Борисовна. – Или ты куда-то собиралась?

Мне так послышалось?

Но Саша уже справилась со своим голосом и сказала, что, конечно, приедет прямо сейчас. Положив трубку, она уставилась на тюбик из-под помады, который все это время вертела в пальцах. Начала его раскручивать и вдруг отбросила:

– Да не все ли равно!

Ей уже было ясно, что Корзухина она сегодня не увидит. Вернее, увидит, но только образно говоря. Саша очень хорошо помнила то, что сказал ей следователь. Все картины были украдены в тот вечер, когда погибла Нина Дмитриевна. Все до одной – не осталось ни одного наброска. «Может, это те самые? – спрашивала себя Саша, выбегая в коридор и застегивая куртку. – А если все-таки другие? Да откуда взяться другим, у него же никто ничего не покупал! И Юлия говорит – большой выбор!» Ее трясло, и она с трудом находила пуговицы. Наконец, плюнув на застежку, она схватила с вешалки шарф и выбежала на улицу, сжимая в руке деньги на такси.

* * *

Юлия Борисовна встретила ее так же радушно, как в прошлый раз. Но теперь Саша пугалась этого радушия. Она поняла, что если эта женщина улыбается, то не обязательно от радости встречи. В конце прихожей показался кот. Он посмотрел на Сашу и жалобно мяукнул.

– Объелся, болеет", – пояснила хозяйка. – Ну, проходи, милая, осматривай своего Корзухина.

Я сразу же подумала о тебе. Так и вижу, как ты показываешь мне этот клочок бумаги с его подписью… Надо же, какие нашлись фанаты у этого…

Саша ее уже не слушала. Она вбежала в комнату и застыла. Первым, что она увидела, был портрет Кати.

Пустая комната, женщина, сидящая на стуле, руки на коленях, взгляд – в никуда. Девушка медленно подошла и застыла перед картиной. Юлия Борисовна дышала ей в затылок и наконец сказала:

– Подражает Модильяни, причем бездарно. Ты не находишь?

Саша не ответила, у нее просто не было слов.

Она огляделась и убедилась в том, что картины, расставленные на полу вдоль стен, были из числа тех, что она видела у Нины Дмитриевны. Портрет Артема, набросок московской улицы, еще портреты каких-то неизвестных ей мужчин, женщин и детей, интерьеры каких-то комнат. «Все краденое. – У девушки перехватывало дыхание. – Как же они тут оказались?» Она попыталась справиться с волнением, и вопрос прозвучал довольно обыденно.

Юлия Борисовна улыбнулась:

– Ну, откуда берутся картины… Принесли на реализацию. Так ты будешь что-то покупать? Если нет, посмотри на них в последний раз. Вряд ли эта мазня попадет в музеи, так что ты их больше не увидишь. Разберут по рукам, и с концами.

– А кто вам их принес? – настойчиво интересовалась Саша. – Откуда они?

– Ну, Сашенька, ты что – налоговый инспектор? – Юлия Борисовна опустилась в кресло и достала из кармана блузы сигареты. – Ты что-то слишком пристрастно относишься к Корзухину.

Было бы из-за чего с ума сходить. Неужели он тебе всерьез нравится? Или это какая-то новая мода?

Ничего не понимаю!

Саша в последний раз окинула взглядом картины и убедилась, что не сошла с ума – это были те самые картины. Память у нее была неважная, но уж на это ее хватило.

– А вы знаете, что случилось с женой и сыном Корзухина? – спросила она, глядя на Юлию Борисовну. Та в этот момент искала зажигалку.

Женщина подняла на нее глаза и усмехнулась:

– А, вот в чем дело… Человек трагической судьбы! И тут он подражает Модильяни, того ведь тоже, как известно, при жизни не покупали. И тоже пил как лошадь… Правда, красное вино. Корзухин-то, наверное, предпочитает водку.

– Юлия Борисовна! – Саша не могла больше притворяться спокойной. – Не надо издеваться над несчастным человеком! Может, он сам во всем виноват, но семьи у него больше нет! И кроме жены и сына, в той же квартире была убита родственница его жены. Ее убили, а квартиру обокрали. Красть там было нечего, кроме этих вот картин!

И Саша показала на расставленные по всей комнате полотна. Юлия Борисовна замерла с недонесенной до рта сигаретой. Она тоже осмотрела картины, будто видела их впервые, и медленно, тщательно подбирая слова, спросила, не хочет ли Саша сказать, что эти картины краденые.

– Именно так! – воскликнула девушка. – Откуда они у вас? Кто их принес?!

Юлия Борисовна бросила сигарету на стол, встала и вышла из комнаты. Она отсутствовала пару минут, не больше. Вернувшись, резко заявила, что у нее совсем нет времени, так что Саше лучше уйти.

– Я заявлю в милицию, – дрожащим голосом ответила Саша. – Я должна заявить! Я вас предупреждаю… Хотя, наверное, зря!

Юлия Борисовна не ответила. Она отвернулась к двери, с минуту помолчала, а потом сказала, что Саша либо сошла с ума, либо очень глупо пошутила. Но как бы там ни было, ей лучше всего уйти, причем немедленно. Девушка открыла было рог, собираясь возразить… И замерла. В соседней комнате раздался какой-то стук, будто свалили что-то тяжелое. Юлия Борисовна дернулась и зашептала:

– Ну, чего ты ждешь?!

– В квартире еще кто-то есть? – выдавила Саша.

Вместо ответа, Юлия Борисовна схватила ее за локоть, вытолкнула в прихожую и буквально выпихнула за дверь. Саша подняла руку, собираясь нажать кнопку вызова лифта, но так и замерла, прислушиваясь. В прихожей, уже совсем близко от двери, раздавались два громких голоса, женский и мужской.

Девушка отпрянула от двери и, не дожидаясь лифта, побежала вниз по лестнице.

Она мчалась, перепрыгивая через две-три ступеньки, и, даже оказавшись на улице, не сбавила темп.

Только добежав до остановки, вскочив в первый попавшийся автобус, Саша немного перевела дух. Сердце бешено колотилось, а в ушах все еще звучал тот голос. Мужчина, с которым разговаривала Юлия Борисовна, был зол, а еще вернее – взбешен. Саша не разобрала слов, но интонацию поняла прекрасно.

И была почти уверена – это говорил убийца.

Глава 13

Лариса не помнила, как она попала домой. Ей смутно припоминался какой-то мужчина, который подсел за ее столик в кафе и расспрашивал, почему у нее такие грустные глаза. Вспоминалось, что она никак не могла найти кошелек, чтобы расплатиться за свой заказ, и тогда мужчина расплатился за нее.

Потом – машина, затылок водителя, зеленые цифры, выскакивающие на счетчике… «Значит, мы ехали в такси… – Лариса попыталась лечь поудобнее, но при малейшем движении у нее начинала страшно кружиться голова. – Что же было еще?»

Она слегка повернула голову и тут же встретилась взглядом с матерью. Та уничтожающе посмотрела на дочь и снова склонилась над вязанием. Лариса облизала пересохшие губы и робко спросила:

– А почему ты тут сидишь?

– Потому что ты страшно стонала, – резко ответила мать и наклонилась, чтобы смочить полотенце. Она сделала дочери компресс на лоб и снова села к окну. Лариса поправила полотенце и почувствовала, что волосы и подушка совсем промокли. Видимо, мать давно уже здесь сидела и часто меняла компрессы.

– Тебя привез какой-то тип, – бросила она. снова взглянув на Ларису. – Он даже имени твоего не знал и был пьян.

– Во сколько это было?

– В половине первого ночи.

После этого ответа воцарилось долгое молчание.

Лариса напрасно пыталась подсчитать, где она могла быть после закрытия кафе (в одиннадцать вечера) и до половины первого? Полтора часа выпали неизвестно куда. «Неужели я была в квартире у этого типа?! Я ведь тоже даже имени его не знаю! Или он все-таки представился? Черт, да мне-то что, если я тут же все забыла…»

Лариса поднялась, села и сняла с головы полотенце. Тошнило. Сохло во рту. Болела голова. Покалывала печень. Ее начали мучить угрызения совести.

– Хорошо же ты начинаешь новую жизнь, – едко сказала мать. – От тебя разило коньяком! Похмелиться я тебе не дам, это порочная практика.

Выпей чаю с лимоном.

Лариса накинула халат и поплелась на кухню.

Отец, к ее великой радости, был на работе. По возрасту он давно уже вышел в пенсионеры, но ему удалось зацепиться на прежней работе на полставки. Лариса хорошо понимала испуг своих родителей, когда она ушла от мужа. Кто, кроме Дениса, стал бы им помогать? А он хорошо относился к тестю и теще, поздравлял со всеми праздниками, делал подарки, в основном – деньгами. «На меня-то надежда плохая, – подумала Лариса, садясь за стол. – Даже детей от Дениса нет, значит, и алиментов не будет».

Мать поставила перед нею чашку чаю, нарезала лимон и предложила поджарить яичницу. Но Ларису мутило даже при виде какой-то еды. Мать вздохнула:

– Ты теперь у нас группа риска. Смотри не спейся! Разведенные часто спиваются.

– Ой, мам… – Лариса поморщилась и осторожно отхлебнула чаю. – Это был один-единственный раз, когда я расслабилась. А твой любимый Денис, между прочим, часто приходил пьяный.

– Ну и что? Он мужчина.

Лариса не стала ей возражать и рассказывать, как приятно ухаживать за пьяным мужем в три часа ночи.

Мать и сама кое-что знала о пьяницах. Например, Ларисин дедушка, ее отец, никогда не отказывал себе в рюмке-другой. Лариса в детстве несколько раз видела дедушку совсем пьяным, и он вызывал у нее страх и отвращение. Возможно, поэтому она сама так долго вообще не прикасалась к алкоголю. Что это такое, она узнала только в последние годы.

Лариса пила чай, стараясь не вслушиваться в то, что говорила мать. Ничего приятного услышать она не рассчитывала. Лариса немного пришла в себя и только теперь обратила внимание на кухонные часы.

В первую минуту она никак не могла сообразить, какое именно время они показывают. Мать перехватила ее изумленный взгляд:

– Да, милая, четвертый час. Ты проспала часов тринадцать.

– Неудивительно… – вздохнула Лариса. – Я в последние дни не высыпалась. А.., сумки мои где?

– Ты бы лучше спросила, где твоя машина, – презрительно бросила мать. – Я уверена, что ты и этого не помнишь!

Лариса вздохнула. Теперь она вспомнила почти все. Конечно, в таком состоянии, в каком она покинула кафе, нечего было и думать забрать машину со стоянки. Сумки так и остались в багажнике, так что теперь ей не во что было переодеться. У нее даже смены белья не было. Мысли о вещах постепенно перетекли в денежные расчеты. Она решила уйти от мужа совершенно внезапно, и конечно, в тот миг вовсе не думала о том, сколько денег у нее в кармане, надолго ли их хватит. Вчера в кафе, пока она была в нормальном состоянии, Лариса уже успела обратить внимание, что запасы ее невелики. Долларов четыреста, кредитная карточка, которая, быть может, уже заблокирована – месяц назад она сделала несколько крупных покупок, в том числе купила шубку. "Если бы знала, что придется уйти, не тратилась бы на тряпки… – подумала Лариса. – Да я к тому же не знаю, какие вещи собрала Светлана!

Надо было сказать, чтобы она и картину унесла. Нечего ей там висеть, мало ли что… Вдруг Денис обозлится и уничтожит ее?"

И сама улыбнулась при этой мысли – она-то знала, что муж ни за что не поднимет руку на картину, которая в общей сложности обошлась так дорого!

– Чему ты улыбаешься? – неодобрительно спросила мать. – Прекрасное время для улыбок!

– Ну, мама, мне уже и подумать ни о чем хорошем нельзя? – возмутилась Лариса и встала из-за стола. – Знаешь, я приму ванну.

Она пролежала в теплой воде почти час. В конце концов Лариса совсем пришла в себя и дала себе слово – больше таких приключений не искать. «Самое скверное, что я все-таки не помню, где и как провела полтора часа? А это уже нехорошо…»

– Ее раздумья нарушила мать. Она постучала в дверь ванной и крикнула, что Ларисе звонит какая-то женщина.

– Спроси кто! – ответила дочь.

Мать ушла и через минуту вернулась с известием, что женщину зовут Лиза, а точнее – Елизавета Степановна. Никого с таким именем Лариса не знала и очень удивилась.

– А что ей нужно? – крикнула она.

Еще через минуту выяснилось, что фамилия этой женщины – Замятина и она очень бы хотела лично поговорить с Ларисой. Мать принесла телефон к ванной, Лариса открыла дверь и забрала аппарат к себе.

– Меня нашла наша старая соседка, – сообщил приятный голос. – Она говорит, вы что-то знаете о Яне?

– Да… – уклончиво согласилась Лариса. – Кое-что знаю, но я-то хотела спросить о ней вас.

– Она в Москве? – поинтересовалась та.

Услышав, что этого Лариса не знает, Лиза явно разочаровалась. Ларисе удалось убедить ее в том, что им необходимо встретиться. Лиза мялась, отнекивалась, но в конце концов согласилась. Сказала, что ей очень трудно куда-то подъехать и если бы Лариса сама приехала к ней, это было бы куда удобнее. Лариса записала адрес и договорилась, что будет в назначенном месте через полтора часа.

Лариса немного опоздала. Она решила прежде всего забрать со стоянки свою машину, а это заняло больше времени, чем она рассчитывала. Лариса приехала по указанному адресу и поднялась в лифте на девятый этаж панельного дома. Двери лифта раздвинулись, и она столкнулась с женщиной лет сорока, которая попыталась вкатить в лифт детскую коляску.

– Вы, случайно, не ко мне? – осведомилась женщина с коляской.

Лариса представилась, и та кивнула:

– Я вас не дождалась, мне уже давно пора гулять с ребенком. Вы не против прогулки?

Лариса помогла ей разместить в лифте коляску, и они вместе поехали вниз. Уже на улице Лариса как следует разглядела эту женщину. Высокая, худая, крашеная блондинка, с глубокими морщинками возле рта и глаз. Было видно, что она вовсе не занимается своей внешностью. Волосы у корней отросли и оказались каштановыми, косметики не было вовсе, за исключением помады морковного цвета, от которой женщина казалась еще бледнее.

На уличном свету она выглядела старше сорока лет.

«Неужели это ее ребенок? – подумала Лариса. – Смешно, ведь когда она дружила с Яной – тоже гуляла с ребенком…»

Но вопрос быстро разъяснился. Лиза остановилась, чтобы поудобнее уложить младенца, и гордо заявила, что это ее первый внук.

– Мой сынок постарался, – сообщила она. – Я-то его родила в семьдесят пятом, а он меня осчастливил полгода назад. Боже мой, как время летит!

Кажется, давно ли я его самого в коляске возила!

Она двинулась по двору, толкая перед собой коляску. Лариса пошла рядом. Она не знала, как начать разговор, но Лиза сама ей помогла:

– Так вы тоже ищете Яну? Мне так соседка сказала. Дала ваш телефон, я так обрадовалась, что Янка нашлась!

– Да, ищу. А вы что, тоже ее искали?

Лиза сообщила, что в семьдесят шестом, вскоре после переезда на новую квартиру – вот эту самую, она позвонила Яне. Но Денис сказал, что они расстались и она с ним больше не живет. Ее нового адреса и телефона он сам не знал, по крайней мере, так он ей заявил.

– Вот и все, – вздохнула Лиза. – Мне, конечно, было не до Янки, тем более что ремонт затянулся, и жили мы теперь в разных районах… Я до сих пор не знаю, куда она переехала, может, куда-то поблизости? У вас, вы сказали, тоже ее адреса нет?

– Ее адреса никто не знает с семьдесят шестого года, – вздохнула Лариса. – Она исчезла.

Лиза охнула.

– Как «исчезла»? – прошептала она. – Пропала? С ней что-то случилось или она просто уехала?

– Вот это я и пытаюсь понять.

– Так вы из милиции? – испугалась Лиза. – Постойте… Получается, что ее уже двадцать два года нет?! И вы ее до сих пор не нашли?! Да что же это!

А что Денис говорит?

– Я не из милиции, – грустно возразила Лариса. – А Денис… Ничего он не говорит. Честно говоря, это мой муж.

Это окончательно добило Лизу. Она забыла о коляске, о любимом первом внуке и уставилась на Ларису открыв рот. Та, не выдержав ее взгляда, отвела глаза.

– Не понимаю, – наконец пробормотала Лиза. – Вы же его жена, вы же меня и спрашиваете… Он вам что, ничего не рассказал про Яну?

– Сказал, что не был на ней официально женат.

Что она нашла себе другого и уехала, забрав с собой все вещи. Не оставила адреса. Эго все, что мне удалось из него вытащить. Согласитесь… – Лариса развела руками, – все это очень подозрительно!

Лиза кивнула. Она понемногу овладела собой, взяла коляску за ручку и покатила ее дальше. Но теперь она шла очень медленно, то и дело приостанавливаясь. Ей явно не давала покоя какая-то мысль.

– У меня появились некоторые факты, – продолжала Лариса, подстраиваясь к ее неровному шагу. – Я не буду вам рассказывать, какие именно. Но мне кажется, что Денис врет. Он что-то должен знать о Яне! Я просто не могу с ним больше жить, настолько перестала ему доверять.

– Вы его бросили? – Лиза остановилась.

– Да, я живу у родителей.

Лиза кивнула:

– И правильно! Он мне никогда не нравился!

Скользкий какой-то… Жил с моей подругой и мне глазки строил… Я уж скажу правду, потому что вы от него ушли, вам должно быть все равно. Денис жуткий бабник, вот уж Янка наплакалась! Если сама ушла, то правильно сделала! А что ее родители говорят?

– Ничего не знают. И мать в очень плохом состоянии, думаю, в основном из-за этого. Отец тоже еле держится. Прошло двадцать два года! Столько лет! Сами видите… – Лариса указала на коляску. – У них уже внуки могли быть, а нет даже дочери…

Кстати, это правда, что Яна была беременна?

Лиза поджала морковные жирные губы и значительно кивнула.

– От Дениса? – уточнила Лариса.

– Ну конечно! – Та как будто обиделась за подругу. – Он же у нее был первый, а вы должны знать… Ах, да вы же Янку не знали! Она, может, с виду была легкомысленная. Но в жизни ужасно привязчивая, прямо как собака! И знала ведь, то Денис – мужик дрянь, никогда на ней не женится, а все равно с ним жила.

– Она ею любила?

– Говорила, что любит. – Лиза нагнулась к коляске и поплотнее укутала малыша. – Господи, что за существо… Это я про Васечку. Вы думаете, он такой тихоня? Смотрите, он же не спит, смотрит на нас! Но это только на прогулке. А дома… Даже соседи жалуются – такой крик стоит! Они говорят – лучше бы вы на трубе играли. Ни днем ни ночью покоя нет…

Женщины пошли дальше. Они пересекли узкую проезжую улицу и свернули в длинный сквер. Везде были глубокие лужи – оттепель. Лариса только сейчас обратила внимание, что на Лизе резиновые сапоги. Ее собственные легкие сапожки давно промокли насквозь.

– Но я не верю, что Янка его любила, – горячо сказала Лиза, вкатывая коляску в очередную большую лужу. – Просто никого другого не нашла. И зря! Она же была очень симпатичная, за ней парни бегали.

А он даже не ревновал! Понятно же, что не любил!

«Меня он тоже никогда не ревновал, – подумала Лариса, глядя себе под ноги. Ей было ясно, что теперь простуды никак не избежать. – А говорил, что любит. Я-то ему никогда ничего такого не говорила…» Она так задумалась, что не заметила, что Лиза опять остановилась. Она огляделась по сторонам и заговорщически предложила:

– Покурим? Представляете, никогда не курила, а теперь вот начала. Ужас! Стесняюсь перед детьми, только на прогулке себе позволяю.

Лариса протянула ей свои сигареты. Самой курить не хотелось. После вчерашнего ее все еще мутило. Лиза, выпустив дым, оживленно заговорила, одновременно покачивая коляску:

– Денис одевал ее, будто куколку, всюду за собой водил, развлекал. И в театр ходили, даже в Большой, но чаще в ресторан. Конечно, ей это нравилось. Но вы не думайте, что она была какая-то пустая девчонка! Она мечтала о ребенке, о семье…

Знаете, она так радовалась, когда узнала, что беременна! Это было в апреле. А срок у нее был уже месяца полтора, когда она окончательно убедилась.

Лиза рассказала, что она была первая, кто об этом узнал. От Дениса Яна решила беременность скрыть. Она очень боялась, что он ее заставит сделать аборт.

– Хотела дождаться большого срока. Хотя Денис, с его-то знакомствами, нашел бы платного врача и для такого аборта… По это было бы уже сложнее. И потом, Янка надеялась, что он смирится. Все-таки мужчины дураки, им же по сто раз приходится объяснять, что дети нужны. У вас-то с ним дети есть?

– Нет, – сухо ответила Лариса. Она думала, что Лиза поймет, насколько эта тема для нее болезненна, и не будет говорить о детях. Но Лиза пустилась ее жалеть:

– Да что вы? Сколько же вам? На вид не больше тридцати… Тридцать восемь?! Да быть не может!

Еще не поздно. Будь у нас квартира побольше, я бы сама еще с удовольствием родила. Но у меня уже и так трое, и вот дочка как раз собралась рожать. Они живут отдельно, но все равно – я уже бабушка. Мне не о детях надо думать, а о внуках. А вам сам Бог велел!

Лариса с трудом перевела разговор на Яну, и Лиза пустилась по накатанным рельсам. Ей явно доставляло большое удовольствие вспоминать прежние времена. Она рассказала, что Яна поселилась у Дениса в январе семьдесят третьего года. Что сперва она всем говорила, что вышла за Дениса замуж, и соседи думали, что это правда.

– Она кольцо себе купила, – улыбнулась Лиза. – Обручальное. Наивная душа! Все равно бабки узнали, что они не расписаны. В паспортном столе узнали. Им же все надо знать.

– Яна часто ссорилась с Денисом?

– Часто, – подтвердила Лиза. – Она мне столько жаловалась! Он же был такой придирчивый. То она что-то не погладила, то не так суп посолила, то пыль на полках… Ужасно он придирался, я бы ни за какие деньги с таким не могла жить.

– Нет, я не бытовые ссоры имею в виду. Понимаете, были у них такие конфликты, чтобы… Ну он мог ее, скажем, ударить?

Лиза сделала большие глаза и помотала головой:

– Да что вы! Никогда!

– Точно никогда? Может, она просто вам не жаловалась?

– За ней бы не задержалось, она любила душу выворачивать. Если днем меня не увидит, то вечером звонит и целый час рассказывает, как жизнь. Но вы же не думаете, что Денис ее… Ну, не убил же он ее! – вырвалось у Лизы.

Лариса ничего не ответила. Странно, но ей самой не верилось, что Денис мог избить женщину.

Он ударил ее только один раз, но она сама довела мужа до белого каления.

– А когда вы видели Яну в последний раз, она ничего не говорила о том, что нашла себе другого мужчину? Что хочет уйти от Дениса? – спросила она, когда они прошли сквер до конца и повернули обратно.

Лиза задумалась, несколько минут молчала, потом пожала плечами:

– Слишком давно все это было. Но нет, такого она не говорила.

Конечно, Янка была легкомысленная, с ветерком в голове… И могла на кого-то глаз положить. Но уйти от Дениса с его-то ребенком? Знаете, тут такая храбрость нужна! И потом, кто бы на нее позарился – с чужим-то пузом?!

– А уже было видно?

– Во всяком случае, я видела. Она пыталась скрывать, носила такие широкие яркие блузки, пиджаки… Она же пухленькая была, так что посторонним казалось, будто она просто располнела еще больше. Помню, я еще спрашивала – неужели Денис такой дундук, что не замечает?! Она же с ним каждый вечер в постель ложилась!

– А он что же – ничего не замечал?

– Да уж не помню, как там дело было, – поморщилась Лиза. – Либо заметил, либо она сама сказала… Или не было ничего? Знаете, я тогда уже не о Янке думала! Как раз ордер получили на четырехкомнатную квартиру! Радость какая, можете себе представить?! Мы ведь в двухкомнатной ютились впятером – родители мужа, муж, я и младенец… Ну, и начался этот переезд, каждый вечер паковали коробки… И ребенок был страшно беспокойный, наверное, тоже из-за переезда… Орал по ночам, я не спала ни минуты.

– Жаль. – Лариса взглянула на часы и остановилась. – Я думала, вы мне расскажете что-нибудь важное. Я вас о чем-то хотела спросить, да вот не помню… Что-то про беременность Яны, кажется… – И тут ее озарило. Она даже схватила Лизу за руку:

– Слушайте, если у нее уже был заметен живот – зачем ей был нужен купальник?!

– Купальник?! – изумилась Лиза. – Что за купальник?

– Пожалуйста, вспомните тот июль! Я понимаю, что вы переезжали, но попытайтесь вспомнить! Она ведь не собиралась отдыхать на море, где-то загорать? Верно? Ведь она была беременна! На каком месяце?

Лиза завела глаза к низкому серому небу, пошевелила губами и выдала результат: в июле – на шестом месяце.

– Ничего не понимаю, – честно сказала она. – Почему вы спрашиваете про купальник?

– Родители видели ее в последний раз пятого июля. Потом она им звонила и просила найти ее купальник. Она очень его искала, настаивала, чтобы купальник нашли. Потом сказала, что придется покупать другой. Это было последнее, что услышали от нее отец и мать. А через несколько дней уже никто ничего не знал о Яне.

– Вот дура! – вырвалось у Лизы. – Куда ей с пузом купальник!

Лиза тут же осеклась, заглянула в коляску и поправила одеяльце, которое и так лежало идеально.

Она раскраснелась от волнения, на глазах выступили слезы. Лариса заметила это, когда она выпрямилась и взглянула на нее.

– Не знаю я, что с ней случилось… Но вы о таких вещах спрашиваете, что мне почему-то страшно. Вы-то сами верите, что Яна жива?

Лариса молча покачала головой. Лиза нервно толкнула коляску и быстро пошла вперед. Уже у перехода она резко остановилась и повернулась к Ларисе:

– Если что-то узнаете – не забудьте! Обязательно позвоните мне, хорошо? Бедная Янка… Я и не думала, что все так ужасно!

Лариса поглядела на ее удаляющуюся спину – Лиза шла очень быстро, будто спасаясь от погони.

Если бы не коляска, женщина побежала бы. «Я должна поговорить с мужем. – Лариса снова взглянула на часы. – Только не дома, я боюсь оставаться с ним наедине… Он еще в магазине, надо торопиться».

Она перебежала дорогу, отперла машину и через минуту уже ехала по направлению к центру. Лариса включила печку, и по ногам побежала горячая струя воздуха. Женщина немного согрелась, но у нее по-прежнему зуб на зуб не попадал. И Она винила в этом не холод, а волнение.

* * *

Денис и в самом деле был в магазине. Лариса прошла через торговый зал, поздоровалась со знакомым менеджером и спросила, свободен ли муж.

– Кажется, Денис Григорьевич собирается уезжать, – ответил ей гот. – Но пока у себя.

Открыв дверь кабинета, Лариса убедилась, что муж на месте. Тот как раз стоял перед высоким, до потолка, зеркалом и придирчиво поправлял галстук.

Увидев жену, он остолбенел.

– У меня к тебе пара вопросов. – Лариса, не дав ему опомниться, закрыла за собой дверь и повернула в замке ключ. – Я не займу у тебя много времени.

Денис, наконец, зашевелился. Он оставил в покос галстук и откупорил бутылку минеральной воды.

За день он выпивал три-четыре такие бутылки – в том случае, если снова мучился желудком. Лариса невольно обратила внимание на то, что муж очень плохо выглядит. «Опять у него приступ гастрита, – подумала она. – На нервной почве или после пьянки?» И с радостью подумала, что теперь ей все это безразлично.

– Ты живешь у мамы? – спросил Денис, наполовину осушив бутылку. Он пил прямо из горлышка, хотя стакан стоял рядом на столе.

– Да. Откуда ты знаешь? – Лариса поставила сумку на стол. – Я вообще-то хотела поговорить с тобой о другом.

– Если хочешь развестись, подавай заявление в суд, – мрачно ответил он. – Я не буду иметь ничего против . Да мое мнение никого и не интересует.

Нас быстро разведут.

Лариса была удивлена, услышав такие речи. Муж всегда говорил, что развод создан для неудачников, а себя он считал счастливчиком. Она подозрительно покосилась на него, но Денис опять взялся за минералку.

– Нет, я пришла не за этим, я хочу спросить о другом, – сказала она. – Скажи, ты знал, что Яна была беременна?

Денис чуть не подавился. Закашлялся, зажал рот ладонью и долго еще фыркал, отряхиваясь от пролившейся на пиджак воды. Наконец он выдавил между приступами кашля:

– Какая чушь… Кто тебе наплел?

– Знавшие ее люди, свидетели, говорят, что она была беременна.

– Уже и свидетели пошли… – Он отдышался и застегнул пиджак. – Ты сходишь с ума на почве бездетности – вот что я точно знаю и всегда знал! А что там было с Янкой, меня уже не волнует!

– А меня волнует!

Денис с ненавистью взглянул на нее:

– Извращенка! Мазохистка! Охота тебе копаться в белье моей любовницы!

При этих словах Ларисе вспомнились сиреневые трусики, которые она когда-то обнаружила за батареей. Муж все еще ругался, но она нашла в себе силы улыбнуться:

– Кстати, насчет белья… Куда делся ее купальник? Она все-таки нашла его или нет?

Денис встал из-за стола, молча прошел к двери и отпер замок. Распахнув дверь, он все так же молча указал Ларисе в коридор. Она подняла брови:

– Выгоняешь? Я хочу получить простой ответ на простой вопрос.

– Убирайся отсюда, – процедил он. – Все, я сам подаю на развод! Ты меня достала, поняла?! Ты все-таки достала меня, дура набитая Что ты привязалась ко мне с Янкой, я давно ее забыл! Ревнуешь, что ли?! Так я тебе назову кучу баб, к которым можно по-настоящему ревновать! Если желаешь знать, все мои продавщицы…

– Прошли через этот диван при трудоустройстве. – Лариса спокойно указала на широкий диван, обитый синеватой кожей. Этот предмет обстановки занимал почти треть маленького кабинета. – Подумаешь, новость. Закрой дверь и сядь. Я не уйду, пока ты мне не ответишь. Или ты желаешь, чтобы все твои любовницы узнали о наших делах?

Денис выглядел так, будто его вот-вот хватит удар. Но ему хватило рассудительности, чтобы понять – жена может устроить такой скандал, который будет слышен даже покупателям в торговом зале. Он закрыл дверь, но ключ поворачивать не стал. «Неужели он боится меня? – Лариса с удивлением отметила этот факт. – Боже, какой он желтый, и глаза больные… Может, у него не гастрит, а гепатит?!»

– Ну, что ты хочешь от меня узнать? – Денис не стал садиться, а забегал по кабинету, то и дело натыкаясь на мебель. – Была она беременна или нет? А откуда я знаю? Если и была, то мне не сказала!

– А ты и не замечал? В июле она была уже на шестом месяце! – бросила Лариса.

Денис умоляюще сложил руки:

– Слушай, за какие грехи мне тебя Бог послал?!

Я тебе дал телефон ее родителей специально, чтобы они просветили тебя – я ее не трогал, не убивал! Она сама ушла! Ну, что ты меня подозреваешь?

Даже ее родители – а уж они меня ненавидят – не смогли меня засадить в тюрьму! А уж как старались! Фига! Ну, скажи, какая разница – была она беременна или нет?! Она уехала, бросила меня – вот все, что я знаю!

– А ты, судя по всему, не переживал? – сощурилась Лариса. – Родителям Яны ты сказал, что она исчезла двенадцатого июля. А пятнадцатого повез нас с Викой и Иваном на дачу. И особого горя я что-то в тебе не наблюдала.

– А ты тогда ко мне и не приглядывалась, – вполне резонно ответил он. Теперь в его голосе появился какой-то азарт – он явно вошел во вкус. – Что, разве нет? Я был для тебя просто средством передвижения или доставалой! Нужны тебе туфельки?

Пожалуйста, Денис сделает. Нужно тебя куда-то отвезти? Стоит только позвонить – Денис отвезет! Да вы все мною пользовались, а сами презирали! Тоже мне нашлись интеллигенты! Да твоя мамочка сама всю жизнь пластинки в «Мелодии» продавала, а твой папаша пары книжек не прочитал! Что вы из себя корчили, скажи, пожалуйста?! На каких основаниях?! Ты ведь даже в институт не поступала, мозгов бы не хватило! Только Вика чего-то достигла, да и то за счет мужа! Но я всегда был для вас торгашом.

Думаешь, я этого не знал, не чувствовал? Я что, совсем бревно?

Выкрикнув это, Денис неожиданно сел и закрыл лицо руками. Лариса была поражена. Жалости к мужу она не чувствовала, но то, что он так переживал давнюю обиду, удивило ее. «Не знала, что у него такая тонкая кожа, – подумала она, глядя, как Денис сидит на диване, ссутулившись и спрятав лицо в ладонях. – Неужели плачет? Да нет, просто отдыхает, сейчас опять разорется!» И она не ошиблась.

Когда Денис поднял голову и поглядел на нее, лицо у него было сухое, глаза нормальные. Только кричать он уже не стал. Муж вполне спокойно поинтересовался, откуда она узнала про беременность Яны.

Лариса еле перевела дух:

– Все-таки признаешь? Все-таки ты сам знал?

– Да как не знать, уже было видно. Не слепой же я… Кто тебе сказал?

– Ее мать, точнее, отец. И еще одна женщина, но тебе не обязательно знать кто.

И тут Денис ее удивил своей неожиданной разговорчивостью. Раньше ей казалось, что стоит заговорить о том времени – и у него начисто отшибает память. Он поморщился, глядя в пол, и вдруг выдал:

– А, помню, какая-то девица все звонила по вечерам, когда футбол показывали… Как же ее звали?

Они во дворе гуляли с коляской…

– Это не она, – поспешила разуверить его Лариса. Ей почему-то не хотелось, чтобы Денис имел какие-то претензии к этой женщине. О родителях Яны она просто не могла умолчать – это было бы глупо. – Скажи, разве ты веришь, что Яна могла уйти к другому мужчине, когда была беременна от тебя?

– А почему от меня? – нагло переспросил Денис. – Никакого анализа она не делала, отцовство не установлено.

– Как тебе не стыдно! – оборвала его жена. – Ты был у нее первый, и ни с кем она больше не встречалась!

Денис только отмахнулся и попросил не говорить глупостей. Он вообще не понимает, как это Яна забеременела – он же всегда предохранялся, считал, что это не та женщина, от которой нужно иметь детей.

– Почему это? – зло спросила Лариса. – И по каким параметрам ты вычислил, что я – та самая, от которой нужно иметь детей?! Чего ты за мной бегал? Зачем женился? Что тебя не устраивало в Яне, она же тебя любила, в отличие от меня!

Денис зажал уши, показывая, что она несет вздор. Это был его обычный прием – сделать вид, что не слушает, когда разговор касался неприятной темы. Лариса схватила бутылку минеральной воды и налила себе полстакана. Только теперь она поняла, как хочет пить и есть – ведь утром она только выпила чай.

– Скоро закроемся. – Денис дождался, когда она выпьет воду и немного успокоится. – Мне надо выйти в зал на несколько минут, а потом… Какие у тебя планы на вечер?

– Только не думай, что я куда-то поеду с тобой, – мрачно отрезала жена. – У меня теперь совсем другая жизнь.

– Да Боже меня упаси, я не обольщаюсь, все кончено. – Денис встал и подошел к двери. Уже приоткрыв ее, он обернулся и сказал, что скоро вернется. Пусть Лариса его подождет, в конце концов, им надо обсудить вопрос о разделе имущества.

Это сообщение еще больше остудило гнев женщины. Стоило ей завести разговор о Яне – муж тут же переводил его на развод. И это ее все больше удивляло. «Куда это он торопится? – соображала Лариса, рассматривая бумаги на столе у Дениса. – Неужели уже присмотрел себе другую жену? Любовница вряд ли довела бы дело до развода. Любовницы у него всегда были, не на всех же теперь жениться…» На столе, среди бумаг, стояла серебристая рамочка на подставке. В рамочке – Ларисина фотография, сделанная совсем недавно. Она помнила тот день, когда фотографировалась, – еще бы, ведь это был ее последний день рождения. Денис подарил ей бриллиантовые серьги, повел в ресторан.

Вечер не удался – Лариса была немного простужена, очень не в духе, серьги ей не понравились – слишком топорная работа. И кроме того, она считала, что после тридцати лет уже глупо радоваться тому, что ты постарела еще на год.

Лариса посмотрела на свою фотографию, встретилась с собственным застывшим взглядом, фальшивой улыбкой и в сердцах положила рамочку ничком.

В это время вернулся Денис и застал ее за этим занятием.

– Да, это можешь взять себе, – уже добродушно сказал он. – Все милые реликвии, снимочки, письма – пожалуйста, забирай. Я не так уж сентиментален. Поговорим лучше о квартире. Как быть? Она куплена на твое имя, но ты же понимаешь, киса, что совместно нажитое имущество супругов…

– Считается принадлежащим им на равных долях, если только не затронуты интересы детей, – оборвала его Лариса, наизусть цитируя статью жилищного кодекса. – Знаю. Детей нет, интересов у них тоже нет, это понятно. Я согласна на раздел квартиры пополам.

– Хочешь устроить коммуналку? – Денис снова расположился на кресле, достал из кармана леденец и принялся его сосать, перекатывая от одной щеки к другой. Этот стук и чмоканье раздражали Ларису, но она знала, что мятный леденец отбивает горький вкус во рту, который мучил Дениса во время желудочных приступов.

– Ну, а что ты мне предлагаешь? – спросила Лариса. – Купишь мне квартиру, а сам останешься в этой?

– Я согласен, – невозмутимо ответил он.

Лариса пожала планами. Такой вариант устраивал и ее. И вообще, что здесь было обсуждать? Она сама поражалась, как мало интересовал ее раздел имущества. И как много – прошлое, причем чужое.

– Я тоже согласна, – улыбнулась она – Значит, не поссоримся. Пика я поживу у родителей. А ты все-таки не ответил на мои вопрос.

– Ты слишком много вопросов задаешь, – проворчал он, доставая другой леденец. – Поторопись, мне уже пора ехать.

– Почему ты не хотел жениться на ней?

– Господи, ты опять про Янку?! – воскликнул он. – Да не хотел, вот и все! Спроси любого мужика, почему на одной бабе он женится, а другой сделает ребенка и забывает о ней! И никто тебе не ответит! Может, другая баба в сто раз лучше, но уж прости – она ему просто не нужна!

– Значит, ты все-таки признаешь, что ребенок был твой? – перебила его жена. – Только что сам сказал! Да все это знают, зачем ты отпираешься?!

Чего боишься?! Алиментов уже точно платить не придется!

Денис разгрыз леденец и встал в знак того, что разговор окончен. Лариса поняла, что больше из него ничего вытянуть не удастся – слишком уж неприступный у него был вид. Денис пропустил ее в коридор, задержался на минуту в кабинете, проверяя сигнализацию, потом последовал за ней. Они вышли через черный ход во внутренний двор, где стояла его машин? Денис подкинул на ладони ключи:

– Подвезть?

– Я сама за рулем.

– Да, свою машину тоже можешь оставить себе.

О побрякушках и тряпках я уже не говорю. Как видишь, ты не можешь пожаловаться, что я тебя ограбил. Уж такого удовольствия я тебе, милая, не доставлю. Значит, пока.

Он сделал ей ручкой и собрался сесть в машину, но Лариса ухватила его за рукав:

– Последний вопрос!

– О Господи! – вздохнул он. – Опять про нее?

– Ты купил ей новый купальник взамен потерянного?

– Нет! – В сердцах рявкнул Денис. – И не собирался! Не нужен ей был купальник, поняла ты?!

У нее уже пузо было, даже со стороны заметно!

– Хорошо. – Лариса все еще не выпускала его рукав, хотя видела, что муж взбешен до последней степени. – А на нашу дачу ты ее никогда не возил? Конечно, без Вики? Ведь дача у нас в глухом месте, там даже беременная женщина может позагорать в купальнике, никто на нее пялиться не будет.

– Ты дура, – страдальчески произнес он. – Ладно, вот тебе мое слово – никогда я не возил ее на вашу гребаную дачу! Достаточно тебе?! Доказать ничего не могу, радуйся!

– Ладно, последнее. Куда делись все ее вещи, вплоть до зимних?

– Она их увезла! – крикнул Денис и вдруг с шумом выдохнул воздух:

– Матерь Божья… Ты меня угробишь…

У него опять начался приступ, Лариса сразу это поняла. Денис стоял, согнувшись, опираясь рукой на мокрую крышу машины. Сейчас ему, щеголю, было наплевать на то, что пачкается новенький отглаженный костюм. Лариса почувствовала что-то очень похожее на жалость. Она взяла у него ключи, открыла машину и усадила мужа на заднее сиденье:

– Чего ради ты таскаешься на работу, если болен? Лежи в постели или съезди покажись доктору.

Когда ты начнешь лечиться? Твои обезболивающие таблетки – такое фуфло! Ты опомнишься, только когда заполучишь язву!

Сама того не сознавая, она по привычке говорила как заботливая, немного сварливая жена. Денис смотрел на нее страдающими глазами и только слабо попискивал. Он подавал ей какие-то знаки, и Лариса в конце концов сообразила, что Денис просит отдать ему ключи от машины. Лицо у него взмокло от пота. Ларисе было ясно – он не сможет вести машину. Женщина протянула ему ключи.

– Давай я позову кого-нибудь из магазина, – предложила она. – Тебе нельзя самому садиться за руль.

Денис кивнул. Но когда она отошла на несколько шагов от машины, то услышала хруст крошащегося снега. Лариса обернулась и увидела, что Денис вылез из машины и быстро пересаживается за руль.

– Тебе лучше? – воскликнула она.

Денис не ответил. Через минуту машины уже не было – она вылетела в открытые ворота и исчезла.

Лариса глупо смотрела ей вслед и вдруг засмеялась.

"Он просто-напросто удрал! – Она никак не могла поверить, что у Дениса оказались такие актерские способности. – Но так изобразить приступ… Да, я его недооценивала. Человек тонкой души, артистичный, ранимый, да еще и щедрый, как оказалось…

К тому же – никем не понятый. Да, его можно пожалеть, думаю, что какая-нибудь умная женщина так и сделает".

Вернувшись домой, Лариса прежде всего поела, а затем принялась распаковывать сумки. Она не стала рассказывать матери, что видела мужа и обсудила с ним вопрос о разделе имущества. Лариса понимала, что мать все еще надеется на их примирение.

Она просто сказала, что забрала свои вещи, и мать не стала спрашивать, почему для этого потребовалось столько времени. Зато она с интересом следила, как дочь развешивает одежду в шкафу.

Светлана постаралась. Она уложила не только теплые вещи и обувь. В огромные сумки были битком набиты вечерние платья, которые Лариса И раньше-то почти не носила, а теперь их просто некуда было надеть. Парчовые босоножки, которые она надела всего два раза – ужасно неудобные и жесткие. Несколько пакетов белья, чистого пополам с грязным. Осеннее, страшно измятое пальто, которое Лариса носила года два назад. А то, которое она купила только этой осенью, Светлана не уложила. Лариса только головой качала, глядя на этот развал, а мать, следя за ней, понимала это движение по-своему.

– Вот, посмотри, он же ничего для тебя не жалел! – патетически сказала она, указывая на веши. – У меня за всю жизнь такого гардероба не было! Да если даже он что-то сделал не так – неужели нельзя его простить?

Лариса се не слушала. Она заканчивала разбирать последнюю сумку. Достала со дна пакет, с удивлением увидела там что-то невероятно пестрое. «Ч о это?» Она никак не могла понять, куда она могла надевать такое платье. Но когда развернула пакет, то увидела в нем купальный шелковый халат, резиновую шапочку, пляжные тапочки и купальник. Все это Лариса сложила в один пакет после очередного возвращения с курорта, а Светлана так и сунула его в сумку.

– Нечего сказать, теперь я обеспечена всем необходимым! – с иронией произнесла Лариса, глядя на эти предметы.

Мать тоже заинтересовалась. Она подошла, взяла купальник и с восхищением его осмотрела:

– Какая прелесть… Французский! Знаешь, раньше радовались чему попало, ведь хороших вещей не было. Мы еще можем сказать спасибо Денису, а то бы ходили как чучела. Особенно вы, девчонки. Помнишь, какой купальник Денис подарил Вике?

– – Нет, – рассеянно ответила Лариса. Она расстроилась, глядя на опустевшие сумки. Нужных вещей оказалось так мало! Значит, визита на старую квартиру было не избежать.

– Ну как же… – мечтательно протянула мать. – Я ведь замечательно помню! Ей как раз сшили платье к выпускному, оно ей так шло… Пришел Денис, и я попросила Вику показаться ему в этом платье и новых туфлях. А он посмотрел, поулыбался и сказал, что принес маленький подарок к выпускному. Он выразился так деликатно, что это не показалось неприличным… Все-таки купальник – почти что нижнее белье… Ч-10-то сказал насчет того, чтобы Вика в этом подарке хорошо отдохнула после экзаменов, желательно на море. И достал купальник из «дипломата». Разве это не при тебе было? Странно!

Лариса к тому времени уже заинтересованно ее слушала. Когда мать замолчала, она подбодрила ее:

– Ну и что? Какой был купальник-то?

– Розовый, блестящий такой, будто атлас, но не атлас, конечно, а синтетика. Мини-бикини. Прелесть, на шнурочках, вообще без швов! Кажется, японский.

– Новый или поношенный?

Мать обиделась:

– Ты что – совсем рехнулась?! Стал бы он дарить Вике ношеный! Конечно новый, в таком маленьком фирменном пакетике.

– У Дениса этих пакетиков знаешь сколько было? – возразила Лариса. – Это не показатель…

Что-то не помню я этого купальника. Вика хоть раз его надевала?

Мать задумалась и сказала, что не видела Вику в купальнике. И это очень странно, потому что тогда Вика ужасно радовалась обновке.

– Может, она брала купальник на дачу и забыла его там? – предположила мать. – Ох, эта дача проклятая, совсем не так я ее себе представляла! Никакого толку, только платим за нее налоги. Я там сто лет не была. Все равно, стоило бы съездить поглядеть… Может, ее уже сожгли.

Но Лариса ее не слушала. Она смотрела на себя в зеркальную дверцу шкафа и даже не понимала, кого именно там видит.

– Ты что? – одернула ее мать. – Тебе плохо? У тебя такой вид…

– Нет, – с трудом выговорила Лариса. – Я просто задумалась.

Глава 14

Мать ушла готовить обед на завтра – эта привычка сохранилась у нее еще с допенсионных времен.

Тогда она целыми днями пропадала в своем магазине «Мелодия». Отец уселся перед телевизором. Лариса воспользовалась этим и утащила в свою комнату телефон. Она больше не решалась звонить при родителях – поняла, что родители ее подслушивают.

Первый звонок она сделала Лизе. Разговор получился сумбурный – в трубке все время раздавались крики младенца.

– Голова пухнет, – пожаловалась Лиза. – Ничего не соображаю… Вы опять про купальник?

– Да. Вы можете вспомнить, какого цвета он был? Ведь Яна показывала вам этот купальник?

Лиза попросила ее подождать. Крики удалились и стали глуше – видимо, она унесла ребенка в другую комнату.

– Не помню, – замороченно сказала женщина, когда снова взяла трубку. – Знаете, столько лет прошло… Я и свой-то купальник не помню. Что ты говоришь? – спросила она, хотя Лариса ничего не говорила.

Но оказалось, что вопрос относился не к ней.

Через полминуты Лиза объяснила, что это вмешался муж:

– А он, представьте, помнит! Ничего себе, не ожидала! Говорит, что он меня впервые в этом купальнике целовал, как не помнить… Купальник у меня был синий в какую-то полоску. В белую, кажется, я уже и сама вспомнила. Венгерский, я за ним такую очередину выстояла! А что?

– Ваш купальник меня как раз не интересует, – вздохнула Лариса. – Ну, вы попробуйте вспомнить, хорошо? Если вспомните – перезвоните.

Потом она позвонила родителям Яны. Ей тяжело было набирать этот номер. Визит к старикам оставил у нее горький осадок. Лариса понимала, что она-то ни в чем не виновата, но не могла избавиться от чувства вины перед ними. Трубку взял отец Яны. Когда оп понял, о чем его спрашивают, то сперва крепко задумался, а потом неуверенно сказал:

– Я мужчина, мне такие детали не вспомнить…

Да я, наверное, и не видел этого купальника. Она ведь там жила, у Дениса. Попробую спросить жену.

А это важно?

Когда Лариса сказала, что очень важно, мужчина вздохнул:

– Боюсь, она опять разнервничается. Ну, хорошо, надо, значит, надо.

Он вернулся очень быстро – Лариса не прождала и минуты:

– Тамара помнит. Сразу сказала, розовый.

У женщины перехватило горло. Она сдавленно уточнила:

– Розовый японский купальник, раздельный, на шнурках?

– Пойду еще спрошу. – Отец Яны явно испугался таких детальных подробностей. – Вы мне только скажите – ведь неспроста интересуетесь? Что-то выяснили? Нашли?

В его голосе звучала надежда, и Лариса поразилась этому. Прошло двадцать два года со дня исчезновения дочери, а этот человек все еще цеплялся за каждую соломинку, не верил, что потерял дочь навсегда.

– Кое-что нашла, но говорить об этом рано, – уклончиво ответила она.

Тот снова сходил к жене и, вернувшись, подтвердил все детали, о которых спрашивала Лариса. Та с трудом удерживала трубку. Ее тошнило от волнения и страха. «Значит, он подарил Вике купальник своей любовницы?! Что же это… Как он мог?! И.., куда Вика его дела?» Она поспешно поблагодарила старика, пообещала вскоре перезвонить ему и повесила трубку.

Лариса сидела на краю постели, уперев локти в колени, спрятав лицо в ладонях. У нее не было сил двинуться с места, нахлынула какая-то странная апатия. На миг ей показалось, что она занимается бессмысленным делом – ловит тень человека, исчезнувшею бо! знает когда. Тень, которая то появляется, то исчезает, выплывает в самый неожиданный момент, в самом неожиданном месте. «Но мне ее не поймать. – в отчаянии подумала Лариса. – Сейчас нужно позвонить Денису. Я должна, обязана ему позвонить. Такой тряпичник, как он, должен помнить купальник Яны. Особенно если передарил его… Кажется, теперь я кое-что понимаю. Купальник был новенький. Наверное, был куплен еще тогда, когда Денис не знал о ее беременности. А когда узнал, то понял, что Яне этим летом не загорать, и, чтобы вещь не пропадала…»

Ей почему-то стало жутко. Она встала и поплотнее закрыла дверь, накинула с внутренней стороны крючок. Изумилась, глядя на свою руку – почему она заперлась? Ведь Лариса вовсе не думала этого делать. Вспомнила, что прежде запиралась всегда, когда к ним в дом приходил Денис. Ей казалось, что так спокойнее. По крайней мере, он не откроет дверь ее комнаты, не заглянет, не спросит, как дела… Хотя что уж тут было такого неприятного?! «Нужно было верить первому впечатлению, – подумала она, нерешительно поддевая крючок пальцем. – Мне он никогда не нравился, я боялась его». Она все-таки оставила дверь закрытой. Уселась на постель, набрала номер квартиры и стала ждать ответа. Длинные гудки прервались, и приятный женский голос сказал:

– Алло.

Лариса криво улыбнулась: «Оказывается, он времени даром не теряет… Как и предсказала мама».

– Дениса Григорьевича, пожалуйста, – любезно сказала она.

– Минутку, – так же любезно, совершенно с той же интонацией ответила женщина, и тотчас же возник раздраженный голос Дениса:

– Да, слушаю? Что?

– Я рада, что тебе лучше! – сказала Лариса, недобро улыбаясь. – Знаешь, сегодня я по-настоящему за тебя испугалась… Ты был такой желтый! Но теперь все в порядке? За тобой, кажется, заботливо ухаживают.

– Предположим, – нетерпеливо и немного удивленно ответил муж. – А в чем дело? Мы что, забыли что-то обсудить?

– Да, еще один вопрос, – небрежно подтвердила Лариса. – Про купальник, который был у Яны.

Припомни, пожалуйста, какого он был цвета и фасона. Ты же у нас специалист!

Она не видела лица Дениса, но была уверена – он просто позеленел от ярости. Голос прорывался у него с тугим шипением, как пар из закипающего чайника:

– Боже… Боже… Что ж ты ко мне пристала?! Не знаю! Не помню!

– Розовый купальник, бикини, японский? – помогла ему Лариса. – Не верю, что ты его забыл.

Денис ответил молчанием. Лариса долго ждала ответа, хоть какого-то. Но муж продолжал молчать.

Наконец она не выдержала:

– Ты, наверное, много этих купальников закупил? Один подарил Яне, другой – Вике? Не мог же ты передарить Вике тот же самый? Это как-то не по-джентльменски… Хотя зачем купальник мини-бикини беременной женщине? Вовсе ни к чему.

Денис бросил трубку. Но Лариса не собиралась ему перезванивать. Она уже узнала все, что хотела. Денис был поражен – настолько, что даже не сумел выкрутиться. Она сама подсказала ему выход – заявить, что таких купальников было несколько. И ей пришлось бы поверить ему на слово – действительно, были вещи, которые имелись у него в нескольких экземплярах, особенно купальники накануне отпускного сезона. Но Денис даже не уцепился за эту соломинку. "Я попала в точку! – без всякой радости подумала Лариса, кладя трубку. – Да, когда я заговорю о купальнике в следующий раз, он придумает кучу объяснений.

Но все это будет впустую. Правду он сказал только что – своим молчанием. Уж если он молчит – значит, ошеломлен".

Лариса открыла дверь и отнесла телефон на прежнее место. Родители даже не заметили, что дочь с кем-то разговаривала. Лариса попросила мать об одном – если позвонит Денис, сказать, что ее нет дома. Та пожала плечами:

– Насильно в рай не тянут… Есть будешь? Я только что борщ сварила.

И они устроили поздний ужин – совсем как в старые времена. Обычно бывало так, что завтрашний обед съедался в тот же вечер, когда мать его готовила. Вообще в их семье всегда питались безалаберно, и Лариса удивлялась, как это у них всех здоровые желудки, а пунктуальный Денис мучается с гастритом. Лариса воспользовалась тем, что родители расслабились, вспоминая прошлое, и спросила:

– А что, наверное, на антресолях немало наших старых вещей? Верно, мам? Ты же никогда ничего не выбрасываешь!

– Я ей давно говорю, что пора разобрать все эти пыльные тряпки и многое выбросить, – заметил отец. – Но она не слушает.

– Ну, перестань. – Мать была в мирном настроении. Борщ ей в самом деле удался на славу. – Когда-нибудь эти вещи пригодятся. Можно что-то внукам перешить. Вот погоди, приедут наши «немцы»…

– Да они плевать хотели на эти старые тряпки, – буркнул отец. Он встал из-за стола и пошел досматривать «Новости». Женщины остались на кухне одни, и Лариса пристала к матери:

– Давай разберем антресоли? В квартире дышать нечем, все пропахло нафталином. И наверное, моли много? Я уже заметила… Боюсь за свою шубу. Знаешь, сколько она стоит?!

Этот аргумент сломил сопротивление матери. Она забеспокоилась:

– В самом деле, я как-то не подумала… Ну, шубу можно держать завернутой в газеты или вывешивать на ночь на балкон. А вещи… Их можно и завтра разобрать.

– Сегодня! – настаивала Лариса.

И она сумела поставить на своем – конечно, при поддержке отца. Тот был безумно счастлив, что дочь, едва переехав, сразу занялась хозяйством. Лариса знала, что он-то не терпит лишнего хлама, стремится как можно больше выбросить. А мать вытаскивает из помойного ведра то, что туда бросил муж, и запихивает на антресоли. Туда годами никто не заглядывал.

Тучи пыли, стаи перепуганной моли, разбегающиеся по темным углам пауки – вот что открылось взгляду Ларисы, когда она встала на стремянку и с трудом открыла разбухшую от старости дверцу антресоли. Несколько раз чихнув, Лариса стала стаскивать и бросать на пол узлы, старые рюкзаки, какие-то цветные котомки. Отец ей помогал. Мать не могла видеть этого разорения. Она в это время мыла посуду и громко причитала, что дочь все выбросит, а ведь теперь ей надо быть скромнее, мужа-то нет, может, кое-что и донашивать придется… Но Лариса храбро опустошила все закоулки и перетащила узлы в свою комнату.

– Завтра разберешь, – сказал отец, пожелав ей спокойной ночи.

Но Лариса не могла ждать до завтра. Едва он ушел, как она заперлась у себя в комнате и приступила к поискам. Сколько воспоминаний и нафталина! Пыли и махорки! Какие смешные фасоны! Да неужели она носила вот эти дикие розовые брючки – невообразимый, нелепый клеш с оборками внизу, эти уродливые потрескавшиеся туфли…

И вот коричневая школьная форма с заплатками на локтях – ведь ее поочередно носили обе сестры.

Ларисе часто приходилось что-то донашивать, новые вещи ей стали покупать уже в последнем классе школы.

В основном в узлах хранились детские и подростковые вещи сестер. И неудивительно – ведь обе вскоре после школы вышли замуж и уехали из родительского дома. И все же нашлось кое-что из того лета – лета семьдесят шестого года. Например, тот самый белый сарафан, в котором Лариса позировала Ивану.

Она с волнением подняла и расправила эту посеревшую, в слежавшихся складках тряпицу. Прикинула к себе, повернулась к зеркалу. Сарафан и сейчас был бы ей впору, фигура у нее не расплылась, только грудь стала больше. Лариса подумала секунду, затем аккуратно сложила сарафан и положила его в отдельный пакет. Вещи, предназначенные на выброс (почти все) она бросала в угол. Над этой кучей кружилась моль.

– Ну, вы, жертвы погрома! – сердито сказала Лариса, отмахиваясь от моли, которая мельтешила перед ее лицом. – Вы меня тут за ночь не сожрите, чтоб вам…

Почти тут же ей под руки попалось новогоднее платье Вики – то самое, которое она шила, когда младшая сестра пристала к ней с неприятными вопросами.

Серебристый цветок на плече так слежался, что был похож на дохлого пыльного паука. Платье Лариса тоже отложила в сторону. Ей было трудно выбрасывать все, что имело хоть какое-то отношение к тому лету, к Ивану, ко всему, что сейчас ей заменяло настоящую жизнь. «А ведь я стала жить прошлым… – Женщина стояла по колено в старом тряпье и задыхалась от пыли. – Почему я столько думаю о том лете? Неужели только тогда я была счастлива? Неужели все, что было потом, не имеет для меня значения?»

Розовый купальник, мини-бикини, на шнурках, Лариса вытащила из огромного белого валенка.

В этих валенках отец когда-то ездил на рыбалку Лариса заглянула в них с отчаяния – ведь она перерыла все узлы, но не нашла даже подходящего по материалу розового лоскутка…

"Как он тут оказался? – Лариса осторожно расправила вещь и разложила купальник на своей постели. – Неужели Вика его сюда запихнула?

Странно. Совершенно новенький. Я не помню его, она мне не показывала… Почему? Она всегда хвасталась, когда ей что-то покупали. Это было что-то вроде спорта. Ей нравилось, когда я завидую, начинаю выпрашивать дать поносить…"

Лариса внимательно осмотрела купальник и только теперь заметила то, на что сперва не обратила внимания. Трусики были разорваны сзади – наверху, возле завязки с левой стороны. На розовой блестящей ткани проступали какие-то темные следы. «Трава, – поняла Лариса, поднеся трусики к лампе. – Или грязь… Значит, сестричка все-таки успела его обновить. Впрочем, почему обновить, может, Яна тоже его пару раз надевала. Где же Вика его порвала? Порвала и больше не носила? Но можно было зашить, выстирать… Вика такая мастерица, она умеет так заштопать, что невозможно увидеть, где шов… Странно все это! И почему я ни разу не видела эту вещь?!»

Лариса вышла из комнаты, прихватив с собой купальник. На кухне, сквозь матовое дверное стекло, виднелся свет. Мать еще не спала Она была полуночницей и любила сидеть в одиночестве, пить чай, читать газету… Дочь ее напугала, когда осторожно приоткрыла дверь. Та охнула:

– Господи! Представь, я совсем забыла, что ты у нас живешь! Зачиталась!

Лариса на цыпочках подошла к ней и обняла за шею. Мать довольно проворчала:

– Какие нежности пошли… Прямо как маленькая. Ну, как у тебя там дела? Я уж не заглядываю, чтобы не расстраиваться. Но ты имей в виду, – вдруг заволновалась она, – прежде чем будешь что-то выбрасывать – покажи мне!

– Да уж, – иронически заметила Лариса, – чувствую, что все узлы просто вернутся на антресоли, вместе с молью. Надо все выбросить, мам. А на эту ночь, по крайней мере, отнести вещи на балкон.

Я не смогу спать в комнате, где так воняет нафталином. Кстати, взгляни.

Она нарочно заговаривала мать, чтобы та ничего не заподозрила, и купальник показала с самым простодушным видом. Ларисе стоило больших усилий сдержаться, чтобы не показать свое волнение. Мать нахмурилась и посмотрела на розовую тряпицу:

– Это что? Грязная какая…

– Разве это не Викин купальник?

– Да? – Мать взяла у Ларисы трусики, повертела их и вернула. – Вот это, конечно, надо выбросить. Через столько лет кровь не отстираешь.

– Кровь?! – Лариса расправила трусики и поднесла их к свету. – Разве не грязь? Мне кажется…

– Слушай, ты как маленькая, – вздохнула мать. – Кровь, конечно. Сколько я за вами, мои милые, перестирала… Уж можешь мне поверить на слово, что это такое. Понятно! Вика всегда куда-то запихивала свои трусы и забывала про них. Это ее манера. Я потом никогда не могла отстирать эти пятна. Да что ты так смотришь на меня?!

Но Лариса как раз на нее не смотрела. Она уставилась в стену, все еще сжимая в руке купальник.

Мать рассердилась:

– Совсем ты одурела от нафталина! Выброси, наконец, эти грязные трусы и ложись спать, завтра разберемся! Дай я сама выброшу! – И мать протянула руку.

– Нет, нет. – Лариса быстро отступила к двери. – Я сама, завтра… Спокойной ночи.

Она заперлась в ванной и включила воду. На" брала в белый пластиковый тазик немного холодной воды, опустила туда трусики от купальника.

Пустила воду в ванну, чтобы создать видимость, что моется. Села на бортик и, закрыв глаза, сосчитала до ста. Поболтала трусики в тазу, посидела еще немного. «Надо замочить их на всю ночь, – решила она, увидев, что пока никакого результата нет. – Слишком старые пятна. Но неужели мама права?! Дура, дура я! Надо было отнести их на экспертизу!» Она слишком поздно сообразила это. Но ведь раньше ей просто не приходило в голову привлекать к расследованию кого-то еще, кроме Ивана. А он не был медиком, не был криминалистом.

Лариса выключила воду, отперла дверь и быстро пронесла тазик к себе в комнату. Задвинула его под кровать, легла, накрылась одеялом до подбородка. Она даже раздеваться не стала – так ей было холодно. И отчего? На улице была плюсовая температура, а батареи жарили по-зимнему. Только через полчаса Лариса почувствовала, что согрелась. Ее мучило искушение включить свет, выдвинуть таз и заглянуть в него. Но она запретила себе это делать и повторяла этот запрет про себя, пока не уснула.

* * *

Ее разбудила мать. Рано утром, пока Лариса еще спала, та вошла к ней и потихоньку стала вытаскивать разбросанные вещи в коридор. Но как ни осторожничала мать, Лариса все-таки проснулась.

Та замерла, не успев прикрыть за собой дверь:

– Спи, спи!

– Что ты делаешь? – Лариса села и только сей час обратила внимание на то, что спала в одежде.

Мать тоже удивилась:

– Что это с тобой? Так устала, что не разделась? Нет, ты совсем перестаешь за собой следить.

Ладно, не надо помогать! Я хочу посмотреть, что ты тут выбрасываешь… В коридоре разберу.

Но Лариса уже вскочила. Мать с удивлением наблюдала за ней – Лариса встала на колени перед кроватью и выдвинула из-под нее тазик, в котором мокла какая-то тряпка. Лариса опасливо тронула купальник, и от него в воде расплылось бледно-коричневое пятно. Мать подошла и уставилась на воду.

– Да что это? – воскликнула она. – Ты стираешь по ночам? Или колдуешь?

Лариса двумя пальцами достала купальник и встряхнула его над тазом. Пятна побледнели, но по-прежнему ярко выделялись на ткани. Мать авторитетно заявила:

– Кровь так просто не отстираешь. И охота тебе возиться? У тебя же есть прекрасный купальник! Дай я его выброшу!

– Нет. – Лариса повесила купальник на батарею. – И не трогай его. Он мне нужен. Я теперь и сама вижу, что это кровь.

Мать поморщилась:

– Подумаешь, открытие сделала! Я тебе сразу сказала. Какая уж теперь разница, все равно вещь испорчена. Странно как-то. Почему же Вика не дала мне постирать? Я бы убрала это пятно. И в таком странном месте…

Теперь, когда трусики висели на батарее в расправленном виде, мать заметила, что кровавые пятна располагались в области бедра, у самой верхней кромки.

– Да, место странное, – согласилась Лариса. – Мам, ты не помнишь. Вика в то лето, когда закончила школу, не жаловалась тебе, что поранилась, порезалась? Погляди, ведь эта не та кровь, как ты думала! Она текла вот отсюда! Рана была здесь!

И она показала на себе, проведя пальцем по левому боку, чуть ниже талии. Мать совсем переполошилась:

– Что ты говоришь! Ты видишь, какие крупные пятна! Разве это простая царапина? Так можно и кровью истечь… Нет, я бы помнила, если бы Вика так поранилась… Да и не было с пей ничего такого! Она бы мне сказала! – И, переведя дух, добавила уже куда спокойнее:

– Ох, слава Богу, что все это позади. Ну, если она и порезалась, то все давно зажило. Сколько я с вами намучилась, пока выдала замуж! Только бы у Вики теперь все было хорошо!

По ее тону Лариса поняла, что на младшую дочь она уже махнула рукой – пусть делает, что хочет.

Они позавтракали, и Лариса стала собираться. Мать, как обычно, поинтересовалась, куда та идет.

– Поеду к Денису, заберу оставшиеся вещи, – пояснила та. – То, что собрала Светлана, мне вовсе не нужно. Самое хорошее осталось там.

Мать предложила свою помощь, но Лариса отказалась. Перед уходом она сняла с батареи высохший купальник и уложила его в пакет. Она постаралась сделать это тайком от матери. Она и впрямь могла бы решить, что дочь занялась колдовством. Иначе зачем она с такой бережностью уложила в сумку этот пакетик с окровавленными трусами?!

В этот час еще можно было застать Дениса дома.

Поэтому Лариса торопилась, досадуя на многочисленные пробки. И все равно приехала слишком поздно. Она несколько раз нажимала кнопку звонка, но никто не подошел открыть дверь. «А где же Светлана? – Лариса еще раз нажала звонок. – Обычно она уже здесь». Она была очень разочарована. Конечно, забрать свои вещи она бы не отказалась, но истинная цель ее поездки была другая. Лариса подумала минуту, поглядела на часы. «Ладно, я поеду к нему в магазин. И уж на этот раз ему не удастся прикинуться больным! А вещи все равно заберу».

Она отперла все замки, повернула дверную ручку, но дверь не поддалась. Лариса еще раз дернула ее, но дверь только слабо дрогнула. "Изнутри закрыто на задвижку, – подумала Лариса и вдруг вскинулась:

– Так, значит, кто-то в доме есть!"

– Откройте, – громко сказала она, приникнув к дверной щели. – Денис? Светлана? Кто там есть?

Откройте, это я, Лариса.

Может быть, ей показалось, но Лариса как будто услышала легкий скрип паркета. Будто кто-то поближе подошел к двери и теперь стоял совсем рядом, прислушиваясь.

– Какой смысл прятаться? – так же громко повторила Лариса. – Откройте! Пока это моя квартира, и я имею право… Да кто там?!

Ей не отвечали, и даже паркет не скрипел. И тут женщине стало страшно. Если бы там была Светлана – она бы не стала прятаться. Денис? Но не настолько же он боится жены! Он бы впустил ее, начал ссориться или поразил ее своим вчерашним спокойствием… И в конце концов, ведь она же отпирала дверь! Почему Денис даже не поинтересовался, кто это пришел?!

– Я сейчас вызову милицию, – не очень уверенно сказала Лариса. Она невольно заговорила потише, будто боялась спугнуть того, кто прятался за дверью. – Я немедленно звоню к соседям и вызываю милицию!

Да, теперь она точно слышала этот скрип – кто-то переминался с ногу на ногу. И вдруг слабо звякнуло железо – засов отодвинули. Но Лариса не торопилась браться за ручку. Она стояла оцепенев, не решаясь открыть дверь своей собственной квартиры.

А в прихожей послышались шаги, быстрые, очень легкие шаги. Они удалялись, но человек не убегал, он просто торопливо шел в глубь квартиры. И Лариса, наконец, решилась открыть дверь и вошла.

– Кто здесь? – громко крикнула она, стоя на пороге, не отпуская дверной ручки. В любой момент Лариса была готова выбежать на площадку и поднять крик. – Может, хватит прятаться?!

– Закрой дверь, – глухо ответил из дальней комнаты женский голос. Лариса поймала себя на том, что начинает улыбаться. «Конечно, это новая пассия Дениса! Она теперь живет здесь! Конечно, не желала открывать, поняла, что вернулась жена! Но как эта девка смеет называть меня на „ты“?!»

Она уже ничего не боялась. Захлопнула дверь и, нарочно стуча каблуками, не раздеваясь, прошла в спальню. Именно оттуда донесся голос. Лариса настроилась на воинственный лад. Она и сама не знала почему – то ли ответ был слишком наглый, то ли она все-таки ревновала мужа… Но, войдя в спальню, она оцепенела. Все слова, которые рвались у нее с губ, остались непроизнесенными. На краю постели сидела Вика.

Сестры молчали минуты две, не меньше. Лариса, привалясь плечом к стене, смотрела на сестру и никак не могла понять, кого видит перед собой. А Вика только мельком взглянула на нее и снова принялась рассматривать свои тапочки. Точнее, тапочки были Ларисины, Светлана забыла их уложить в числе прочих вещей. Наконец Лариса опомнилась:

– Ты?! Вы приехали?! Когда же? Почему мама…

– Она не знает, – резко ответила та. – Я приехала одна. – Вика подняла на сестру глаза и медленно встала. Натянуто улыбнулась:

– Ну, поцелуемся?

Лариса подошла и почувствовала, как к ее щеке прикоснулись холодные сухие губы сестры. Она не поцеловала Вику в ответ. Лариса была слишком ошеломлена. Ей все еще казалось, что все это происходит не на самом деле, а будто во сне. Вика отстранилась и вгляделась в ее лицо:

– А ты не меняешься. Все такая же элегантная, свеженькая. Можно подумать, что у нас разница не два года, а лет десять. Невыгодно иметь такую моложавую сестру, как ты! – И она засмеялась – отрывисто, принужденно.

Лариса молча разглядывала ее. Насчет десяти лет разницы Вика преувеличила. Но она и в самом деле выглядела старше своих сорока. Увядшая кожа вокруг глаз, морщинки, желтоватые тусклые зубы… Последний раз Лариса видела сестру два года назад – она приехала в Москву всего на неделю, сестры даже не поговорили толком. Но тогда она выглядела красавицей, сейчас даже сравнить было нельзя.

– Что случилось? – тихо спросила Лариса. – Ты больна?

– Я выгляжу больной? – опять заулыбалась Вика. – Нет, все в порядке. Знаешь, я ведь вчера узнала твой голос по телефону. А ты так и не поняла, с кем говоришь?

Лариса тоже улыбнулась:

– Я просто не ожидала услышать тебя. Даже и не подумала, что этот голос похож на твой. Но погоди… Почему ты приехала на эту квартиру? Знаешь, как соскучились родители?

Вика покачала головой:

– Я сама соскучилась, но… Я ведь приехала на два дня, поэтому решила остановиться у вас. Родители страшно расстроились бы, что я приехала ненадолго и без детей. Вот я и подумала, что лучше им вообще ничего не знать о моем приезде. Тебе так не кажется? Мама сразу начнет плакать. А так… Лучше ничего ей не говори.

Но Ларису не убедило объяснение сестры. Она видела, что Вика смущена, что ей неприятны эти расспросы, но не могла оставить эту тему. Чем больше она вдумывалась в ситуацию, тем яснее становилось – Вика лжет. Прежде всего, Вика терпеть не могла Дениса с тех самых пор, как Лариса вышла за него замуж, она этого и не скрывала. Для того чтобы остановиться у них в квартире, Вике нужен был очень веский повод. А потом – ведь у нее была собственная квартира. Правда, они с Романом, уезжая в Германию, пустили туда жильцов. Но в августе, после того как подскочил курс доллара, жильцы отказались от квартиры – подыскали себе маленькую, подешевле. Родители пытались найти других жильцов, но в настоящее время квартира пустовала. Обо всем этом Вика не могла не знать. Если она сама писала редко, то мать каждые две-три недели отправляла в Кельн по письму.

– Почему же ты не поехала к себе? – Лариса расстегнула шубку и повесила ее в шкаф. Мимоходом она заметила, что там появились Викины вещи – брюки, юбки, свитера… Сестра предпочитала спортивный стиль. «Значит, она и в самом деле обосновалась тут! – Лариса не верила своим глазам. – Наверное, спит здесь, а Денис – в кабинете… Господи, что тут происходит?!»

Вика тем временем обстоятельно рассказывала, что хотела остановиться в собственной квартире, но там совсем не топят, и это в такие-то холода! Конечно, ей пришлось искать другой вариант. Гостиница?

Это дорого, Роман вовсе не зарабатывает золотых гор. Родители? Только расстроятся.

– И я подумала о вас, – закончила она свои объяснения.

Лариса обернулась:

– Про какие холода ты говоришь? Уже три дня оттепель. Когда ты приехала?

Вика запнулась, и глаза у нее стали злые. Лариса смотрела в них и будто возвращалась в прошлое. Сестра смотрела так всегда, если кому-то удавалось уличить ее во лжи. А уж Лариса прекрасно знала этот взгляд.

– Когда ты приехала? – настойчиво повторила она. – Вчера? Раньше? А когда уедешь? Вика, в чем дело? По-моему, ты что-то крутишь.

Та резко выдохнула воздух и села на постель:

– Никто не умеет так доставать, как ты. Ну, хорошо, тут у вас оттепель. А квартира стоит нетопленая всю осень. Там дикий холод, обогревателя нет. Я не могу рисковать здоровьем, ненавижу ездить простуженная. Все? Достаточно?

– Вполне, – ответила Лариса. – Для полной ясности покажи мне свой загранпаспорт и билет на самолет.

– Это еще зачем? Ты заделалась милиционером?

– Покажи паспорт и билет, – повторила Лариса.

– Пошла ты! – Вика процедила эти слова, но было видно, что ей хочется раскричаться. – Не зря Денис сказал, что ты стала стервой! С тобой невозможно общаться! Я тебя два года не видела, а ты только и можешь сказать, чтобы я показала паспорт?! Не узнаешь меня, что ли?

– Не узнаю, – коротко ответила Лариса и вышла из комнаты.

Голова у нее шла кругом. Она прошла по всем комнатам, заглянула во все углы. В кабинете на диване лежала сложенная постель. Значит, Денис спал здесь. На кухне в раковине и на столах громоздились горы немытой посуды. Лариса вспомнила о домработнице. Она видела ее позавчера. Конечно, Светлана могла быть всей душой предана хозяину, могла презирать и ненавидеть хозяйку… Но умолчать о том, что в доме поселилась другая женщина, – на это Светлана была не способна. Да и не верила Лариса в ее горячую неприязнь. «Значит, Вика могла приехать сюда вчера… А судя по грязной посуде, Светлана не появлялась дня два. Неужели он ее рассчитал? Или просто запретил приходить, чтобы она не увидела Вику? Конечно, Денис не будет ничего за собой мыть. А Вика? Она могла бы… Да что это я о посуде?»

Лариса открыла сумку, полезла за сигаретами.

Ее рука нащупала маленький целлофановый сверточек. Купальник! Она вынула его и осмотрела. Да, это была кровь, наполовину отмытая – пятна побледнели, но края оставались по-прежнему четкими и коричневыми. По пятнам шел разрез. Лариса видела теперь, что купальник не разорван, а именно разрезан сбоку, возле шнурка. Разорвать такую ткань очень трудно, и разрыв, во всяком случае, не был бы таким длинным и ровным. «Я должна показать ей купальник и спросить… – Лариса прислушалась к звукам в спальне, ей показалось, что там что-то стукнуло. – Это, в конце концов, удача, что я могу спросить се саму. Денис бы соврал, мать ничего не знает, никто ничего не знает, но Вика должна знать!» И в то же время Лариса понимала, что расспрашивать сестру ей совсем не хочется.

В спальне снова послышался какой-то стук. Лариса насторожилась. Она прошла туда и увидела, что Вика вынимает из шкафа свои веши и бросает их в дорожную сумку. Пустые вешалки качались и с грохотом падали на дно шкафа.

– Ты что же, решила уехать в гостиницу? – Лариса остановилась посреди комнаты. – Это из-за меня? Я не возражаю, живи здесь.

– Ты разрешила? – Вика на миг подняла на нее глаза. – Спасибо. Это, конечно, очень приятно. Значит, какие-то родственные чувства в тебе еще живы. Но сегодня вечером я улетаю.

– Вот как? – Лариса пристально смотрела на ее торопливые, неловкие движения. Вика так нервничала, что никак не могла аккуратно сложить вещи.

Она напихивала их в сумку как попало, «молния» не закрывалась. Лариса, наконец, решилась. Она прицелилась и метнула в сумку пакет с купальником:

– Это тоже твое!

Вика удивленно на нее взглянула, вытряхнула купальник из пакета…

Такого страшного лица Лариса еще не видела.

Искаженный рот, дрожащая щека, напряженный, сумасшедший взгляд… Женщина мгновение смотрела на купальник, а потом перевела глаза на Ларису. Та вскочила:

– Узнаешь?

– Откуда… – пробормотала та. – Откуда ты взяла? Я же выбросила его в ведро… Сама выбросила…

Лариса развела руками:

– Ты же знаешь нашу маму. Она всегда проверяет ведро, прежде чем вынести его на помойку. Наверное, ей было жаль выбрасывать новенький купальник, и она запихала его на антресоли.

Лариса всегда считала, что старшая сестра куда умнее ее. Но сейчас, глядя на совершенно идиотское выражение, появившееся на лице Вики, Лариса стала сомневаться в ее уме. В другое время она бы обязательно подшутила над Викой, поддела ее – довольно едко, но, в сущности, беззлобно. Сейчас ей совсем не хотелось ни шутить, ни издеваться. Она видела, что сестра узнала купальник, вспомнила что-то, связанное с этой вещью. И судя по всему, воспоминания эти были страшными.

– Мама знает? – каким-то механическим голосом произнесла Вика.

«О чем? – пронеслось в голове у Ларисы. – О купальнике? Нет, при чем тут тряпка. Человек не может так испугаться простой тряпки… Она спрашивает о другом… О чем?!»

– Да, я все рассказала маме, – произнесла она, отчеканивая каждую букву.

Вика все еще сидела на корточках перед сумкой.

Когда она услышала ответ сестры, она слегка покачнулась вперед, поднесла к лицу ладони, потерла глаза… Да так и застыла – закрыв лицо, не двигаясь, будто окаменев. Лариса стояла в двух шагах от нее. Ей стоило только нагнуться, коснуться Викиного плеча, чтобы разбить это оцепенение. Но она понимала, что этого простого движения сделать не может. Так же, как не может уже поцеловать мужа. Жить спокойно. Думать, что счастлива.

– Что она сказала? – еле слышно спросила Вика, Она так и не отняла рук от лица. Лариса отошла к зеркалу и присела на пуфик. Теперь она видела сестру со спины. Так ей было легче. Она боялась заглянуть ей в лицо.

– А как ты думаешь, что она могла сказать? – как можно естественней произнесла Лариса. И быстро помолилась про себя: «Господи, сделай же так, чтобы я попала в точку!» – Я с трудом удержала ее от звонка в милицию, – сказала она, едва переводя дыхание.

Вика вздрогнула и выгнулась назад, будто кто-то вытянул се по спине кнутом. Лариса, глядя на нее, по инерции вздрогнула тоже и задела локтем флаконы с духами, стоявшие на трюмо. Стекло зазвенело, и это привело се в себя. «Неужели я и правда думаю, что Вика…» Она не успела додумать эту мысль. Вика обернулась. Лицо у нее было совсем старое, и в этот момент она, симпатичная женщина, показалась безобразной.

– Но как ты узнала? – спросила она, с ненавистью глядя на Ларису. – Денис клянется, что ничего тебе не сказал! Кто? Кто тебе сказал? Почему ты…

Откуда ты это знаешь?!

– Мне никто ничего не говорил. – Лариса сжалась под этим взглядом. – Но я вижу, что больше некому было это сделать. Ты убила Яну.

Вика молчала. Она попыталась было встать, но ноги затекли, и она, слабо охнув, села на ковер, морщась от боли, растирая щиколотки и колени.

Она все еще не сводила глаз с сестры, будто взяла се на прицел и боялась упустить. Лариса, стараясь не глядеть ей в лицо, заговорила:

– Я часто вспоминала о том колодце, который был, да сплыл. Вспомнила, как вы с Денисом вообще отрицали его существование. Л вот Иван подтверждал, и родители помнили колодец. Иван даже нарисовал его… Я вспомнила также о том, как ты пугала меня, помнишь тот Новый год, который мы проворонили на кухне? Ты рассказала мне про белую лаковую босоножку маленького размера, которую вытащила из-под себя на даче. Иван еще раньше рассказал мне о колечке, которое видел у Дениса. О простом обручальном колечке…

Вика слегка дернулась. Но возможно, в этом была виновата затекшая нога.

– Я знала, что до меня Денис жил с другой женщиной, – продолжала Лариса. – Куда она пропала?

Какая она была? Этого он мне не говорил. Зато ее мать преследовала меня. Она сумасшедшая? Да, ее можно так назвать. Но и я в таком случае тоже сумасшедшая. Потому что я поверила ей. В конце концов мне, и вправду показалось, что мой муж – убийца. Ту девушку звали Яна. Ей было всего двадцать лет, когда ее убили. Это было в июле семьдесят шестого года. Конечно, до того, как я в первый раз попала на дачу. Если бы с нами не было Ивана, я бы никогда ничего не заподозрила. Я бы просто не узнала, что где-то на участке был колодец. Но он мне об этом сказал. Колодец был засыпан в те дни, когда пропала Яна. Это нетрудно посчитать даже такой дуре, как я. Ведь ты всегда считала меня дурой, правда?

Вика снова взглянула на нее. На этот раз в ее глазах читалось недоверие. Лариса видела, что ее рассказ поражает сестру, но не очень сильно. И ей становилось все страшнее. Если бы Вика возражала, кричала, скандалила – ей было бы куда легче.

– На момент своего исчезновения Яна была на шестом месяце беременности. Денис это знал. Я узнала о ней не слишком много, но некоторые детали меня удивили. Девушка искала свой купальник и не могла его найти. Это были ее последние слова, когда она звонила родителям, – она просила найти ее купальник. Также они рассказали мне про белые лаковые босоножки тридцать пятого размера и про колечко, которое она купила, чтобы казаться замужней женщиной. Но все эти улики можно было оспорить. Кольцо? Денис просто посмеялся надо мной. Он сказал, что невозможно доказать, чье оно. Босоножка? А кто ее видел, кроме тебя?

Куда вы ее дели? Оставался купальник. Что-то не вязалось в том, что этот купальник потребовался Яне как раз в то время, когда она стала носить просторные блузки и широкие пиджаки – ведь она тщательно скрывала беременность. – Лариса перевела дух и закончила:

– Тебя выдала мать. Мать и наши несчастные, заросшие пылью антресоли. Знаешь, оказывается, это хорошая привычка – ничего не выбрасывать. Когда-нибудь пригодится – золотые слова. Она припомнила, какой подарочек сделал тебе Денис. И удивительно – как раз перед тем, как Яна хватилась своего новенького купальника. Родители Яны детально описали мне купальник своей дочери. Вот тогда я впервые подумала о тебе, Вика. Мне стало очень страшно.

Сестра внимательно смотрела на нее. Ларисе показалось, что та чуть-чуть улыбается, и это ее взбесило.

– Ты все еще считаешь меня дурой? То, что я сейчас говорю, – не детский лепет! Всей правды не знал никто, ее просто не хотели знать! Я собрала ее по крупицам, и теперь я все знаю, я все выяснила сама, мне никто тебя не выдавал! – Она указала на пейзаж, все еще висевший над кроватью, на почетном месте:

– Вот. Убедись, что даже эта картина ничего мне не дала! Я не могла вычислить по ней, где именно был колодец. Ты, наверное, радовалась, когда увидела эту картину?

Вика покачала головой:

– Радовалась? Нет.

– Почему же? Улика уничтожена.

Та махнула рукой:

– Это не улика. Колодец все равно можно было найти, просто копать пришлось бы куда больше. Но это не имеет значения. Трупа там нет.

Лариса вскочила:

– Нет! Я знаю, что нет, я раскопала его! Значит, все правда?! Я не верила, нет, я верила… Я не хотела верить!

Она затопала ногами и неожиданно для себя самой зарыдала. Вика испуганно глядела на этот взрыв.

А Лариса забыла обо всем. Она заливалась слезами, глотала удушливые рыдания, пыталась вдохнуть полную грудь воздуха… Ничего у нее не получалось. Все время, пока она вела поиски, на дне ее души пряталась надежда – все это она выдумала, все это – ее больные фантазии, как выражался Денис – на почве бездетности… Но чем дальше продвигалось ее собственное расследование, тем страшнее ей становилось. Подойдя к последней черте, уже почти зная, кого именно ищет, за кем охотится, Лариса была рада остановиться. И если бы она знала, что Вика здесь, в ее квартире, она бы ни за что сюда не пошла.

– Прекрати, – услышала она голос сестры. – Плакать должна я.

Но прошло еще много времени, прежде чем Лариса подавила истерику. Она сидела уже не у зеркала, а на постели, вытирая лицо краем простыни, глядя на сестру опухшими от слез глазами. А та, принеся из столовой ополовиненную бутылку виски, налила себе изрядную дозу. Расхаживая из угла в угол, она рассказывала. Свой рассказ прерывала глотками, как будто подстегивая себя. Спина у нее по-прежнему была напряжена, будто Вика ждала удара. На сестру она старалась не смотреть.

Глава 15

– Не знаю, часто ли тебе приходилось терять то, чем очень дорожишь? – Вика остановилась у окна и посмотрела виски на свет. Сделав маленький глоток, она продолжала:

– Я-то всю жизнь только этим и занималась. Теряла, теряла… А то, чего мне больше всего хотелось, у меня отнимала ты!

– Я?! – воскликнула Лариса, но осеклась, встретив ледяной взгляд сестры.

– А чему ты удивляешься? Или ты не знала, что сперва Денис ухаживал за мной? – Вика коротко рассмеялась. – А вот что я была влюблена в Ивана – этого ты точно не знала!

Лариса просто не нашлась, что ответить. Конечно, в последнее время ей пришлось часто вспоминать прошлое. Но это последнее сообщение стало для нее настоящим откровением.

– Мы учились с ним в одном классе, оба интересовались живописью, – продолжала Вика. – Только я, в отличие от него, ходила в художественную школу. А он до всего дошел самоучкой. Но, как видишь, он все-таки стал художником. А я осталась никем. Но тогда у меня были какие-то планы и надежды… И прежде всего, я надеялась, что он в меня влюблен. Мне нравилось, что он не такой, как все, – продолжала она, неожиданно меняя тон. Теперь она заговорила мягче, из голоса пропали холодные нотки. – Никогда не грубил.

Казалось, его не интересуют ни выпивка, ни девицы… А все мальчишки из нашего класса только об этом и думали. Прыщеватые морды, засаленные прически, вечное хамство, только и мыслей, чтобы полапать девчонку. С Иваном мне было легко.

Каждый день мы вместе возвращались из школы, нам было почти по дороге. Болтали о чем придется, он провожал меня до подъезда, но наверх никогда не поднимался…

– Что же ты бросила его ради Дениса? – перебила сестру Лариса.

– А что же ты бросила его ради Дениса? – Вика остановилась и насмешливо поглядела на нее. – Молчишь? Не можешь сказать? Я-то могу объяснить, почему ты так поступила. Парень был в армии, тебе стало скучно, глазки состроить некому. А тут Денис со своими подарками и курортами. В чем ты смеешь меня упрекать?! Я, по крайней мере, с Иваном никогда не целовалась, так что нельзя сказать, будто я изменяла ему!

Но Лариса и не собиралась обвинять сестру. Она видела, что та волнуется и уже не пьяна. Едва опустошив бокал, Вика снова брала бутылку и наливала очередную порцию виски. Но походка у нее была твердая, а речь – связная.

– Денис ухаживал за мной. С ним было не скучно. Он знал, как надо держать себя с девушкой, как дарить цветы, как входить с дамой в ресторан, как подать ей карточку… Иван был абсолютным лохом, прости Господи! С ним только в кафе-мороженое ходить, да и то днем, в детское время! И потом…

Меня раздражало, что Иван как-то совсем не интересуется мной как женщиной. Я не имела в виду постель, куда там! У меня был такой страх перед этим… Но хотя бы целоваться мы могли бы! А то непонятно – есть у меня парень или нет? Нам ведь уже было по семнадцать, а ходили как шерочка с машерочкой. Я хотела разогреть его, заставить ревновать…

Насколько удался этот план, Лариса и сама уже знала. Она отчетливо припомнила все значительные взгляды, которые Вика бросала в сторону Ивана.

Особенно в тот день, когда они все вместе отправились на дачу. Ларисе еще тогда показалось, что сестра кокетничает с Иваном, а свои отношения с Денисом как будто выставляет напоказ. Но тогда девушка просто не придала этому никакого значения. Она и сама была изрядной кокеткой, а уж что спрашивать со старшей сестры!

– Он не ревновал, – со странной усмешкой продолжала Вика, присаживаясь на пуфик у зеркала. – Тогда мне стало ясно, что никакой влюбленности с его стороны нет. Что все это – мое личное горе, мои фантазии. Что нужно покончить с этим, и поскорее.

Мы же и раньше встречались втроем – я, он и Денис. Я специально устраивала так, чтобы всем вместе поехать на дачу, чтобы Иван видел, что я все время с Денисом, чтобы он… – Вика махнула рукой. – Не знаю, что думал Иван. А вот что обо мне подумал Денис… Чем равнодушнее был один, тем бессовестнее я липла к другому. Это заходило все дальше. И вот что произошло накануне последнего выпускного экзамена.

В тот день Денис пригласил ее проветриться, проехаться за город на машине. Вика согласилась.

Она и в самом деле слишком долго просидела над учебниками и перестала вообще что-то соображать.

Они покатили на дачу. Устроили небольшой пикничок возле пруда. День был жаркий, и пруд ужасно вонял. Но даже это обстоятельство не портило Вике настроения. Для себя она давно все решила.

Решила, что возиться с Иваном бессмысленно, тем более что осенью он уйдет в армию. А Денис – вот он, рядом. Посторонних глаз опасаться не стоило – места были настолько глухие, что никто их и не увидит.

– Там это и случилось, в доме, на лежанке, за занавеской… – глухо сказала Вика, поворачивая перед собой пустой бокал. – Я представляла все как-то.., возвышенней, что ли? Нет, чище. Я и сама уже не знаю, что себе вообразила. В отличие от тебя, я любила читать и поэтому навыдумывала Бог знает чего. Он встал, помылся из кружки. Все это он проделал на моих глазах. Конечно, ты скажешь, что я могла бы и закрыть глаза, никто не заставлял меня смотреть. Но я смотрела. Мне хотелось плакать, только не от боли и не потому, что я о чем-то жалела. Просто мне показалось, что все стало простым-простым и ждать больше нечего. А это ужасно, когда ждать нечего.

Лариса молча, наклонив голову, слушала сестру. Викин рассказ вызывал у нее очень похожие ассоциации. Она всегда пыталась забыть, как ездила с Денисом в Крым. А теперь очень ясно это вспомнила. И удивилась, что испытывала те же самые чувства, что и Вика. «Или мы с нею так похожи, или это Денис такой бездарный любовник. – Лариса смотрела, как сестра опять взялась за бутылку. – Сейчас она нарежется и уснет… Господи, что же мне с ней делать?»

– Потом мы вернулись в Москву. По дороге я спросила его, почему он никогда не приглашает меня к себе домой. Это, конечно, удивляло. Зачем с такими неудобствами устраивать свидания на даче?

Я прямо спросила – с кем он живет? И он сказал, что живет.., с невестой.

Вика хихикнула, автоматически поднесла к губам пустой бокал, и стекло звонко ударилось о передние зубы. Женщина изумленно подняла брови и мутными глазами посмотрела на бокал. Теперь было очень заметно, что она напилась.

– Это он сказал мне через десять минут после того, как лишил невинности. И знаешь, надо было слышать его спокойный тон! Как будто все так и нужно! Как будто не может быть ничего проще – переспать со школьницей, а потом сообщить, что у него есть невеста. Хотя я сама виновата, сама его соблазняла, и все равно мне было ужасно больно.

– А нам всем казалось, что он вот-вот сделает тебе предложение, – сказала Лариса. Ей хотелось расшевелить сестру, заставить ее говорить дальше. – Странно, зачем же он ухаживал за тобой, будто хотел жениться. Неужели мало было девушек, согласных переспать с фарцовщиком? Да за поношенные джинсы или даже за пару колготок любая школьница была бы его!

Она встала и отняла у сестры бутылку. Вика безвольно отдала ее, даже не попытавшись сопротивляться. Лариса видела – стоит толкнуть сестру, и та упадет. Вика сидела, ссутулившись, обмякнув, даже нижняя губа чуть отвисла. Она была совершенно пьяна.

– Ляжешь? – спросила Лариса. – Я помогу; тебе.

И, помогая Вике перебраться на кровать, Лариса мельком подумала, что сестра опоздает на свой самолет. "Если только этот самолет улетает сегодня.

Что-то не верится!" Она решила порыться в сумке у Вики, как только та уснет. Но, полежав пять минут с закрытыми глазами. Вика неожиданно заговорила опять. Лариса даже не успела высмотреть, где находится ее сумочка.

– Я решила плюнуть на Дениса. Раз он почти женат – зачем он мне нужен?! И в то же время я так боялась, что он увидит, как мне тяжело… Я видела, что для него вся эта история – такой пустяк! И хотела показать, что я и сама ему спуску не дам, что я плевала на все это. Как видишь, я все время пыталась обмануть других, а обманывали меня. Сперва Иван, потом Денис… Мы с ним по-прежнему встречались. Иногда брали на дачу Ивана, он рисовал какой-то глухой угол участка. Никто не интересовался его живописью. Меня тогда больше волновала собственная судьба. Не помню дня, когда Денис подарил мне этот купальник…

– Двадцатого июня, – тихо подсказала Лариса.

Она уселась на постель рядом с сестрой, подсунув под спину подушку. Женщина уже и сама не знала, какие чувства испытывает к сестре. Жалость? Прежний страх? Или отвращение?

– Может быть, тебе лучше знать, – прошептала Вика. – Вот от кого я не ожидала такой сообразительности! Наша милая Ларочка, наша легкомысленная птичка… Когда ты успела поумнеть?

Не дождавшись ответа, Вика продолжала. Она рассказала, что купальник не произвел на нее никакого впечатления. Вообще с тех пор, как Денис рассказал ей про невесту, никакие подарки ее не радовали. Но вещь пришлась кстати – купальник, который Вика носила в прошлом году, был слишком старомоден, выглядел по-детски. И когда через три недели они с Денисом в очередной раз отправились на дачу, на этот раз вдвоем, Вика взяла купальник, чтобы там позагорать.

– Мы приехали, и тут он обнаружил, что забыл купить пиво. Без пива для него и отдых – не отдых. Денис решил съездить на ближайшую станцию, там можно было что-то купить. Туда и обратно – он уложился в сорок минут. Но когда он вернулся, все уже было кончено…

Переодевшись в новый розовый купальник. Вика отыскала местечко на самом солнцепеке, рядом с колодцем. Она улеглась на старое ватное одеяло, закрыла глаза и подставила лицо солнцу. Она лежала так минут пять после того, как вдали стих мотор удалявшейся машины. И вдруг почувствовала, что она уже не одна. Кто-то стоял рядом и смотрел на нее.

– Это был ужас, – тихо сказала Вика. Она, казалось, совсем протрезвела, хотя такое не представлялось вероятным. – Я еще не открыла глаз, но чувствовала, что солнце на меня уже не светит. Она стояла против солнца. Когда я открыла глаза и увидела ее, она показалась мне огромной… Какая она маленькая, я поняла потом, когда попыталась ее поднять…

Невысокая коренастая блондинка в широком ярком платье стояла возле одеяла и пристально рассматривала Вику. Точнее, ее купальник. Вика села, растерянно уставилась на нее, хотела спросить, что ей нужно на чужой даче. Но не успела ничего сказать. Если верить Вике, дело обстояло так: блондинка, не сказав ни слова, резко наклонилась, крепко вцепилась в бретельки купальника и принялась срывать его с Вики.

– Я толкнула ее, – сдавленным голосом продолжала рассказывать Вика. – Я крикнула, что она сумасшедшая. Что я на даче не одна, что я буду кричать… Но она вцепилась в меня, как собака в кость, – сопела, выкатив глаза, и так страшно на меня смотрела. И рвала этот купальник, изо всех сил. А я, дура, никак не могла ударить ее. Только пыталась вырваться, оттолкнуть эту сумасшедшую…

Это было бесполезно.

Наконец Вике удалось отпихнуть девушку и вскочить с одеяла. Все это время она боролась, стоя на коленях и всерьез опасаясь за свое горло – блондинка уже оставила в покое купальник и тянула пальцы к Викиной шее. Но то, что Вика увидела в следующую минуту, окончательно поразило ее.

– Эта дура держала нож! Я увидела нож, только когда он сверкнул на солнце, и даже не поняла… Когда она ударила и по ноге потекла кровь, меня стошнило от страха. И тут я уже не помнила, как схватила ее за руку, как рванула на себя, повалила, как била… Била ее головой о железную цепь. Лежала там ржавая огромная цепь, слишком большая для колодезной. Никто не знал, откуда она и для чего служит…

Вика замолчала. Лариса видела, что ей плохо, но не предлагала помочь. Ей самой было не лучше.

– Ты говоришь, что ничего не помнишь, – сказала она после паузы. – А между тем все очень подробно рассказала. Ни один следователь не поверит, что ты говоришь правду. Ты все прекрасно сознавала, ты сознательно убила ее. Ты же поняла, кто это?

– Нет! – всхлипнула Вика, закрывая лицо и мотая головой. – Клянусь тебе, я не знала! Только потом, когда приехал Денис…

– Когда он приехал, Яна была мертва? – напряженно уточнила Лариса. Она никак не могла осознать, что муж не был причастен к убийству. – Куда вы ее дели?

– Нет, нет, – шептала Вика, отворачиваясь к стене. – Нет, все было не так. Сперва он даже не догадался…

Поняв, что девушка мертва. Вика впала в оцепенение. Она даже не останавливала кровь, которая продолжала сочиться из длинного пореза. Потом опомнилась и наклонилась к колодцу, открыла дверцу… Вика потом сама себе удивлялась, когда вспоминала свои тогдашние действия. Без единого сомнения, ни на секунду не задумываясь. Вика подтащила девушку к дверце и осторожно спустила ее в колодец – головой вперед, подталкивая за ноги. Одна нога зацепилась и долго не пускала тело упасть. Потом оно все же сорвалось, и послышался оглушительный всплеск. До разгоряченного лица девушки долетели крупные брызги воды, и она отшатнулась, будто девушка в последний раз ударила ее.

Вика захлопнула дверцу колодца и упала на нее спиной. Ее трясло, кровь все еще сочилась из ноги, но медленнее. Она обратила внимание, что купальник разрезан и уже ни на что не годится. Сняла его, скомкала, сходила в дом, промыла рану водой из ведра, залепила ее пластырем, который нашелся в аптечке, привезенной родителями. Вместо купальных трусиков надела обычные. Купальник сунула в сумку. Вернулась к колодцу, осмотрела траву. Увидела нож, которым ее ранила блондинка. Обратила внимание, что одеяло и трава в нескольких местах запачкались в крови. Выдрала с корнями окровавленную траву, побросала ее на одеяло, туда же завернула нож. Сперва Вика хотела бросить этот сверток в колодец, но потом почему-то решила, что куда умнее все спрятать в разных местах. Развернула одеяло, с трудом уложила на него ту самую цепь, о которую била головой блондинку. На цепи в нескольких местах виднелась кровь и налипшие светлые волосы. Вику передернуло – пряча следы, она могла забыть о таком важном предмете, как орудие убийства. Тогда это слово впервые пришло ей на ум.

Но это ее не остановило. Она отволокла одеяло к пруду, зашла в воду по колено и утопила сверток. Он сразу ушел на дно, и там что-то глухо чавкнуло. Затем Вика вернулась в дом, остатками воды из ведра смыла с себя оставшуюся кровь и тину. Умылась.

И стала ждать Дениса.

– Ты не веришь мне, – горько сказала Вика, все еще не поворачиваясь к сестре. – А я и в самом деле не сознавала, что сделала. Да, я все помнила, каждое свое движение. Но не понимала – что же все это значит? Эта девушка появилась слишком внезапно, напала на меня, ни слова не сказав. Я даже голоса ее не услышала… Мне казалось, что это все не правда, это сон. И я сидела на крылечке, тупо глядя на калитку, и ждала Дениса. Он задержался – на той станции, куда он ездил, пива не оказалось. Он проехался еще дальше к Москве и потому опоздал минут на пятнадцать. Если бы он успешно сделал покупки, то застал бы меня как раз в тот момент, когда я запихивала Яну в колодец.

Денис ничего не заподозрил, увидев усталое лицо Вики. Он сказал только, что она перегрелась на солнце, что не стоит с непривычки слишком долго загорать. Они выпили пива, съели несколько бутербродов. Странно, но у Вики прорезался хороший аппетит, она даже попросила у Дениса недоеденную корку и тоже проглотила ее. Он подозрительно посмотрел на девушку.

– Денис спросил, не беременна ли я, – всхлипнула Вика. – Сказал, что его невеста, Янка, беременна, на шестом месяце, и жрет ужасно много.

Видишь, как он со мной церемонился? Я сказала, что он может не переживать. Я никогда не доставлю ему хлопот. Он пошел прогуляться по участку и вскоре вернулся. Лицо у него было серое… Он держал в руке белую лаковую босоножку с порванным ремешком. Показывал ее мне и пытался что-то сказать…

Оказалось, Денис нашел босоножку возле колодца. Это из-за нее тело Яны никак не проскальзывало в дверцу – ремешок зацепился за погнутый, выпирающий из доски гвоздь. Только когда он порвался, Яна упала в воду. Денис сразу узнал босоножку. Он тревожно оглянулся, будто ожидая, что сейчас из кустов кто-то появится. Сказал, что это очень странно, но ему кажется, что на даче побывала его невеста Яна. Что в последнее время она стала очень нервной, подозрительной, и он заметил, что она пытается за ним следить. Спросил, не видела ли Вика здесь блондинки, девушки лет двадцати, полной, очень маленького роста. Вика, спокойно глядя на него, кивнула.

– Я тогда же призналась ему во всем. Он не верил, только все держал эту босоножку и глупо на нее смотрел. Я показала ему свою рану. Послала к колодцу. Сама я туда не пошла. Мне было очень плохо, я просто встать не могла. Все дрожало – руки, ноги, даже шея, как у старухи…

Денис вернулся через час. Он был в грязи, брюки промокли. Вика равнодушно посмотрела на него. Он спросил, зачем она сделала это. И понимает ли, чем это грозит – им обоим? Говорил, что их можно обвинить в сговоре и предумышленном убийстве. Но девушка не слушала его. Ей было уже все равно.

– Он взял с меня слово, что я никогда и никому не расскажу про это. Что я буду молчать. Велел мне забыть про колодец, никому не показывать даже места, где он был. Он сказал, что сегодня же вечером приедет сюда, сломает крышку, разберет ее на доски и утопит в пруду. А колодец засыплет. Что я должна молчать, и не дай Бог, если я хоть кому-то, когда-то хоть намеком проговорюсь…

– Так почему же ты рассказала мне про босоножку?! – не выдержала Лариса. – Зачем ты так глупо выдавала себя?!

– Я и не думала никого выдавать. Я просто хотела, чтобы ты поняла, что такое ревность. Чтобы перестала улыбаться, – безжизненно ответила та. – Ты слишком часто улыбалась, даже после того, как вышла за него замуж. Ты даже понять не могла, что это такое – жить с камнем на душе. Ты думала, что вокруг тебя марионетки, стоит им сказать что-то приятное – и все пляшут под твою дудочку…

Родители, Иван, Денис, даже я. Ты была дурой, Лариса. На мою беду, ты поумнела…

– Значит, ты просто-напросто хотела, чтобы я стала сомневаться в муже! Ты хотела отравить мне жизнь! – Лариса с изумлением смотрела на сестру. – А ты не боялась, что я найду труп? Кстати, почему его не оказалось в колодце?

И Вика сказала, что все эти годы сама думала, что Яна до сих пор там. Правду она узнала только несколько дней назад. Уже после того, как совершила непоправимую глупость, страшную ошибку…

– О чем это ты?

Но Вика покачала головой. Она села на постели, взглянула на часы.

– Мне нужно собрать вещи.

– Ты и в самом деле улетаешь вечером?

Вика, не отвечая, снова принялась упаковывать сумки. Лариса даже не пыталась ее остановить. Она видела, что сестра из последних сил заставляет себя двигаться. «Я легко с ней справлюсь. – Лариса следила за ее неуверенными, расслабленными движениями. – Я не дам ей уйти. Теперь уже все равно, сестры мы или нет. Если она рассчитывает, что я ее пожалею… Есть люди, которых мне жаль больше, чем ее. Уж лучше бы они не прятали труп Яны! По крайней мере, родители уже ни на что бы не надеялись. Ведь это ужасно – столько лет ждать, что дочь вернется… Такое ожидание сводит с ума». Вика как будто услышала ее мысли и повернулась:

– Ты и в самом деле все рассказала маме? Сказала, что подозреваешь меня?

– Да, – твердо солгала Лариса. – Я бы на твоем месте не торопилась уезжать. Все равно тебе придется вернуться. И очень скоро. Кстати, ты не ответила на мой вопрос. Почему в колодце не нашли трупа Яны?

– Это все Денис, – тускло ответила Вика. – Он сказал, что засыпал колодец, сровнял его, что сам черт не отыщет этого места. И я поверила, что тело осталось там. На самом деле он поступил куда умнее. Он достал труп Яны и отвез его к лесу. Оттащил тело поглубже в чащу, вырыл могилу и сровнял ее. Говорит, что теперь и сам бы не нашел этого места.

– Когда он сказал тебе про это? Ты говоришь, недавно?

– О… – Вика нервно засмеялась. – Два дня назад. А сделал это на другой же день после того, как я убила ее. Двадцать два года он морочил мне голову. Я потребовала объяснить – зачем?! А он сказал, что не верил мне. Что боялся, что я не удержусь и все-таки расскажу кому-нибудь. И пусть бы тогда разрывали колодец. Оказалось бы, что я солгала. Что я просто сошла с ума и все это выдумала.

– А сверток, который ты бросила в пруд?

– Сверток? – Вика удивленно взглянула на нее. – Я не спросила… Наверное, его уже там нет… Спроси Дениса сама. Думаю, он скажет правду. Зачем ему это скрывать? Он ни в чем не виноват. Зря ты обвиняла его в убийстве.

– Но кольцо, откуда у него кольцо? – Лариса вскочила с постели и подошла к сестре. – Ведь оно было у него, когда Яна была еще жива! Иван видел его, когда вы ехали на дачу, а на даче рисовал колодец! Не мог же он рисовать колодец, в котором лежала Яна!

– Спроси у Дениса, – повторила Вика. – И помоги мне застегнуть сумку. У меня ничего не получается.

В столовой зазвонил телефон. Женщины переглянулись.

– Это Денис. – Вика нажала коленом на сумку и дернула «молнию». – Иди поговори с ним. Лучше прямо сейчас, зачем откладывать?

Это действительно был Денис. Услышав голос жены, он оторопел и замолчал. Лариса довольно спокойно сказала, что встретилась с сестрой, что Вика пакует вещи. Неужели она действительно улетает сегодня вечером? Денис отвечал нерешительно. Было ясно, что он так и не понял – стоит ли ему опасаться жены?

– У нее билет, я сам видел. А ты зачем явилась?

– Как ни смешно, тоже хотела упаковать пару сумок. Но теперь уступлю это занятие сестре. Ты не мог бы освободиться пораньше? Думаю, у нас будет интересный разговор. Хотела бы выслушать не только Вику, но и тебя.

Денис откашлялся и очень ласково спросил, не наболтала ли Вика каких-то глупостей. Все два дня, которые она живет здесь, свояченица несет страшную чушь.

– О да, страшную! – подтвердила Лариса. – Просто мурашки по коже бегут. Толкует про каких-то утопленниц в колодце, про могилу в лесу, про то, как босоножка зацепилась за гвоздь… Просто волосы дыбом встают! Мне даже думается, что она с ума сошла в своей Германии. А что? Бывает, человек так меняется… И не за два года, а за два дня.

– Я так и думал, – перебил ее муж. – Знаешь, я сейчас подъеду. Вообще-то Вика просила отвезти ее в аэропорт, но раз уж творятся такие дела, я приеду прямо сейчас. Не пускай ее на улицу, хорошо?

И не слишком слушай весь этот бред.

Лариса многозначительно пообещала, что исполнит все его указания, и положила трубку. Слова Дениса ничуть ее не переубедили. Она слушала их даже с каким-то удовлетворением – эти неуклюжие увертки только подтверждали ее правоту. Вика сошла с ума? Вот уж бред!

Вернувшись в спальню, она увидела неожиданную картину – Вика спала. Она лежала, мирно уткнувшись в подушку, и ровно дышала во сне.

Наверняка она не собиралась ложиться, просто решила отдохнуть пару минут. Но усталость после исповеди и слез, а также значительная доза виски свалили ее наповал.

Первое, что сделала Лариса, – это тщательный обыск вещей сестры. Она перебрала все тряпки, все пакеты и уложила их обратно в сумки. Документов не было. Она оглядела комнату, прикидывая, куда Вика могла спрятать сумочку. Посмотрела на подоконнике, выдвинула ящики туалетного столика. Наверное, она все-таки шумела, хотя всячески старалась соблюдать осторожность. Вика заворочалась и сказала во сне длинную, бессмысленную фразу. Лариса испуганно обернулась. Повернувшись на другой бок, сестра слегка сдвинула подушку. Из-под нее торчал черный угол. Лариса подошла и осторожно вытянула из-под подушки плоскую сумку-конверт, того фасона, который всегда любила Вика.

Паспорт отыскался сразу, вместе с билетом. Вика не соврала – ее самолет улетал этим вечером. Но вот виза, судя по печати, Вика въехала в Россию двадцать пятого октября. Среди прочих мелочей и бумаг Лариса нашла в сумке яркий баллончик с немецкой надписью, с виду похожий на дезодорант, и маленькую косметичку, набитую, однако, не косметикой, а лекарствами. «Она и в самом деле не может похвалиться крепким здоровьем. – Лариса задернула „молнию“ на косметичке и положила ее обратно. – Как же она постарела! Под глазами круги, кожа мятая, желтая… Я бы не узнала ее, если бы встретила на улице. Значит, все байки про два дня в Москве – вранье. Где она жила раньше? Может, и вправду в собственной квартире? Тогда действительно Вика страдала от морозов – оттепель началась совсем недавно, а сестрица провела здесь почти месяц». Лариса подумала минуту и снова вынула из сумки заграничный паспорт сестры. Она унесла его в кухню и положила в стенной шкафчик, пристроив между пакетиками гвоздики и лаврового листа. Поставила чайник, налила чашку растворимого кофе и уселась лицом к двери, чтобы ни Вика, ни Денис не застали ее врасплох.

Муж приехал удивительно быстро – меньше чем через полчаса. Он попытался открыть дверь своими ключами, но Лариса услышала их звяканье и опередила его.

– Тише, она спит, – шепнула Лариса, пропуская Дениса в прихожую.

– Спит? – воскликнул он. – С ума она сошла?

– Во всяком случае, напилась, – отрезала Лариса. Она прошла в кухню и снова уселась за стол. – Хочешь кофе? Ох, прости, тебе же нельзя.

Минералки?

– Ладно, не изображай тут ресторан, – буркнул тот, все еще недоверчиво прислушиваясь к тишине. – Она и правда уснула? Что она тебе наговорила?

– Да ничего нового. Все это я уже и сама знала.

Так, уточнили кое-какие детали. Насчет того, как порвался ремешок босоножки, купальник и прочие бабские мелочи. Вот про кольцо она ничего не может объяснить. Вся надежда на тебя.

Денис покрутил головой, будто воротничок рубашки вдруг стал ему тесен.

– Ты тоже выпила, как я вижу. Я бы с радостью присоединился, да гастрит не позволяет. Значит, вы повеселились?

– Еще как! – с воодушевлением воскликнула Лариса. – Но мне, как хорошей жене, очень не хватало тебя. Может, тоже расскажешь какую-нибудь забавную историю? Например, почему у тебя в кармане оказалось обручальное кольцо Яны, в то время как она была еще жива?

– Анекдот! – Он подошел к столу, поколебался, глядя на безмятежное лицо жены, и в конце концов придвинул стул и сел. – Ты всему этому веришь?

– А почему бы нет? Верю. Особенно приятно в это верить, потому что ты оказался чист. А ведь я думала, что убил Яну именно ты. И родители Яны думали так же. И наверное, следователь, который вел дело об исчезновении этой девушки… Почему ты молчал, Денис? Почему ты столько лет терпел эти подозрения? Из любви к Вике? Из рыцарских побуждений? Или просто не хотел лишать меня общества любимой сестры?

Денис фыркнул:

– Ты поразительно тупа, любимая! Я приблизительно знаю, что могла рассказать Вика. Скажи, пожалуйста, тебе никогда не случалось слышать, что судят не только убийцу, но и его соучастников? Что за сговор и групповое дело дают больше, чем за непреднамеренное убийство? Если предположить, только предположить, что твоя сестричка говорит правду, – я оказываюсь сообщником. И мое место в тюрьме. А если кто-то докажет, что я знал о беременности подружки и хотел избавиться от нее… Вот вам и сговор.

– Хорошо! – Лариса повысила голос, забыв об осторожности. – Тогда объясни, почему же ты не бросил Вику, не заявил в милицию? Ты же хорошо знаешь законы. Фарцовщик в советское время не мог не интересоваться Уголовным кодексом. Неужели ты боялся, что не оправдаешься? На станции, куда ты ездил за пивом, тебя видели. Твой красный новенький «Москвич» явно кто-то запомнил. Могли назвать и время, когда ты приезжал. Ты бы легко отмазался от обвинения в убийстве и в соучастии. Зачем ты перепрятал труп?

– О Боже… – простонал Денис, приподнимаясь со стула и доставая бутылку боржоми. – Я немедленно развожусь, немедленно… – И, выпив минеральной воды, слегка облегчив свои страдания, Денис шумно выдохнул:

– Неужели не бывает женщин, которые ценят то, что есть? Обязательно начинают беситься с жиру! И Янка, и ты, и твоя прекрасная сестрица! Свалилась как снег на голову, заморочила меня, наплела тебе с три короба… Как ее муж отпустил в таком состоянии!

– Ты знаешь, что она здесь с двадцать пятого октября? – перебила его жена.

Он растерянно мигнул. В такие моменты, когда его заставали врасплох, Денис был очень похож на первоклассника, который не выучил новую букву.

– Не знал? – удивилась Лариса. – Она пыталась меня убедить, что приехала на два дня. Но у нее в паспорте стоит давняя виза, я видела.

– Я и в самом деле не знал, – опомнился от изумления Денис. – Чего ради она врала? Представь, она явилась ко мне позавчера вечером. Приехала на такси, шофер донес ей сумки до квартиры. Я даже не сообразил, в чем дело. Посмотрел в глазок, увидел женщину с сумками, решил, что ты вернулась, открыл… На площадке было темновато, вот я и перепутал.

Он пожаловался на то, что Вика вторглась совершенно бесцеремонно. Объявила, что будет жить в спальне. Тут же выбросила оттуда все его вещи, выделила ему постельное белье и подушку. Приказала, чтобы Светлана не появлялась, пока она здесь живет. Денис не решился возражать гостье – во всяком случае, так он сказал.

– Мне она тоже заявила, что приехала на пару дней и не желает беспокоить родителей из-за такой ерунды, – плаксиво сообщил Денис. – Оказывается, соврала? Где она жила? Почему бы ей там не остаться?

Лариса пытливо смотрела на мужа. Она пыталась понять, врет он или говорит честно. Это было очень трудно, тем более что она уже успела убедиться – в случае необходимости Денис отлично разыгрывал любые чувства.

– Зачем она приехала в Москву? – спросила Лариса, когда жалобы иссякли.

– Она не говорит.

– Мне она сказала, что совершила какую-то ошибку… Что ты рассказал ей про перепрятанный труп, когда она уже совершила большую ошибку.

О чем это она?

Денис развел руками, но жест получился очень театральный. Лариса уже не знала, что думать. Во всяком случае, сейчас он явно врал:

– Ничего я ей не рассказывал. Это она долбила меня все эти два дня, и ночью тоже. Не знаю, чего ради она вспомнила Янку, неужели из-за нее прилетела?

– Они были знакомы? – быстро переспросила Лариса.

– Да, – неохотно подтвердил Денис. – Виделись, перекинулись парой слов. Я этого не хотел.

Видит Бог – не хотел.

Он молча смотрел на жену. И в его взгляде в этот миг было то, чего он не желал высказать словами.

Лариса знала, Денис скорее язык откусит, чем напрямую признается в своем давнем преступлении.

Но эти глаза – загнанные, опустевшие и очень усталые… Неожиданно для себя она протянула руку и накрыла его пальцы:

– Лучше признаться.

– Вовсе не лучше, – тихо ответил он.

– Тебя же не осудят! Ты не убивал… Прошло столько лет! Сам сознаешься. Сам обо всем расскажешь. Главное… – Она перешла на еле слышный шепот:

– Покажешь, где закопал тело. Это нужно, очень нужно ее родителям. Двадцать два года! Подумай! Им даже креста было негде поставить!

Он больше не смотрел на нее. Сидел сжав зубы, .шумно, со свистом выдыхая воздух. Рука у него была мокрая и горячая – как всегда. Но теперь это уже не вызывало у Ларисы отвращения. Главное она узнала – эта рука не убивала.

– Ты хочешь, чтобы я донес на твою родную сестру? – в тон ей еле слышно произнес он. – Ты видишь в этом какой-то здравый смысл? Янку не оживить. И ребенка ее не вернуть. Можно, конечно, посадить Вику. Но никому от этого не будет легче. Молчи! Я тебе советую – молчи!

Лариса и сама успела подумать – имеет ли донос хоть какой-то смысл? У сестры двое детей. Если на одну чашу весов поставить их, а на другую давным-давно погибшую девушку – что перевесит?

– А кольцо, – неожиданно сказал Денис. – Кольцо она сама сняла, отдала мне, чтобы я отнес его к ювелиру. Надо было растянуть его на пару размеров. Она стала полнеть, как забеременела. Кольцо врезалось ей в палец, мы сняли его с трудом, пришлось намыливать руку. Я так и носил его в кармане – все забывал. А потом… Потом уже было незачем.

– Почему же ты не отдал его мне? – горько спросила Лариса. – Это было бы хорошей традицией. Новой любовнице – купальник старой. Мне, твоей новой невесте, – обручальное кольцо прежней. А насколько меньше расходов!

Но Денис ничего не сказал. Лариса помолчала, глядя на него, потом встала и вышла, прикрыв за собой дверь.

Она вошла в спальню и сразу увидела, что постель опустела. Вики в комнате не было. Лариса выбежала в коридор, распахнула все двери поочередно… Не поддалась только дверь ванной. Лариса застучала, прислушиваясь к пугающей тишине.

– Денис! – крикнула она. – Вика в ванной заперлась! Не открывает!

Он тоже принялся стучать. Наконец из-за двери послышался слабый голос:

– Идите вы к черту… Мне плохо.

Супруги переглянулись. , – Она перепила, – прошептала Лариса. – Но я боюсь, как бы она чего с собой не сделала.

– Вика, открой! – Денис продолжал стучать в дверь. – Лариса тебе поможет.

– Я хочу принять ванну, – через силу ответила Вика. – Идите к черту… У меня через четыре часа самолет…

Вслед за этим послышался шум льющейся в ванну воды. Лариса первая отошла от двери. Уже в дверях спальни, обернувшись к мужу, она сказала, что позаботится о том, чтобы Вика никуда не полетела.

Что Денис может стоять на своем и все отрицать. Но Вика никуда не уедет. Она останется здесь и даст показания в милиции.

– Тебе недостаточно правды? – В голосе мужа, как ни удивительно, послышалась тень уважения, едва ли не впервые за все время их супружества. – Тебе нужно еще и правосудие?

Лариса устало махнула рукой:

– Мне уже ничего не нужно. Просто теперь, когда знаю все, я не могу остановиться. Останавливаться надо было раньше.

На дне трехгранной бутылки еще плескалось немного виски. Лариса вылила его в стакан и выпила залпом. Легла на постель, закрыла глаза. Подушка пахла духами Вики – та всегда крепко душила волосы. Ванна все еще набиралась – гулко шумела вода, посвистывал кран. Лариса мельком подумала, что смеситель опять забарахлил. «Но меня это уже не касается… – Она взбила подушку кулаком и улеглась поудобнее. – Я никогда не буду здесь жить. Скоро все изменится. Для всех, для Вики особенно… Бедные дети. Им трудно будет понять, что их мать – убийца! Кто-то скажет, что я хочу отомстить сестре за то, что у нее двое детей, а у меня ни одного…. Но это не правда. Не правда!»

Ее стал раздражать шум льющейся воды в ванной.

Ей показалось, что вода в ванной шумит особенно сильно. Все звуки обострялись, становились громче, чем на самом деле, а потом отдалились и заглохли. Она задремала…

…Темная, зеленая вода колыхалась над ней, и нужно было оттолкнуться ногами от песчаного дна, подпрыгнуть, ухватиться за длинную цепь, падающую с неба. В небе горели звезды, яркие, частые, и это было страшно, потому что все еще стоял день, солнечный июльский полдень. Она пыталась поймать конец этой цепи, но вода мешала пошевелиться, она была вязкая, как засахарившееся варенье.

Во рту стоял невыносимый, отвратительный сладко-горький вкус. «Я еще жива. – Она тянула руку, но цепь всякий раз оказывалась в другом месте, чем секунду назад. – Я жива, но как давит сердце… Вот что значит умереть – даже здесь приходится бороться… Нечем дышать. Но я должна ухватиться…»

Женщина сделала еще одно усилие, и звезды над головой исчезли. Теперь вокруг была темнота.

Мало-помалу она различила молочно-светлое пятно окна, очертания шкафа, трюмо… Лариса попыталась поднять голову, но дикая, оглушающая боль пригнула ее к постели. В сердце будто гвозди вбивали. «Почему так темно? Почему так тихо?» Она сделала еще одну отчаянную попытку поднять голову, увидела над головой шнурок – выключатель висячей лампы. Ей удалось дернуть его, и над постелью загорелся оранжевый мягкий свет. Лариса лежала в ледяном поту. После этого ничтожного усилия ей показалось, что она умирает.

«А ведь я и в самом деле умираю, – вдруг поняла она. – Я одна. Никого нет. Денис… Вика!» Она скосила глаза на будильник. Половина одиннадцатого. Вика уже была в Германии. Конечно, если она нашла паспорт. Лариса попыталась позвать на помощь, но сумела только громко застонать. Еще одно усилие… Собственный голос ее напугал – такой он был слабый, беспомощный, она сама его с трудом услышала. Боль в груди то отпускала, то разливалась еще шире. Сердце билось так часто и сильно, что левая грудь мелко и очень заметно дрожала в такт ударам – Лариса видела это. Ей и раньше случалось испытывать сердечную боль, но это было несравнимо. «Где же Денис?! – Она в отчаянии покосилась на часы. – В это время он всегда дома. Но он поехал провожать Вику… Я умру, прежде чем он вернется!»

Рядом с будильником стоял пустой стеклянный пузырек, с латинской надписью на бумажной этикетке. Лариса скользнула по нему взглядом и остановилась. Этого пузырька тут раньше не было. Его вообще не было в их скромной аптечке. Лекарства Дениса были, как правило, в желатиновых капсулах, сама она пользовалась валидолом и валерьянкой – больше ничем. Лариса потянула руку к пузырьку, но не удержала его и смахнула на пол. Он глухо стукнулся о ковер.

Новый прилив боли почти уничтожил ее, превратил в жалкое, едва дышащее существо. Ей казалось, что в комнате стало темнее, хотя лампа горела исправно. Во рту по-прежнему стоял ужасный горький вкус. Язык пересох, стал твердым и царапал небо. Ее мучила жажда, но воды поблизости не было. Лариса прислушивалась – не придет ли кто на помощь, но слышала только стук своего сердца. Не было сил держать глаза открытыми. Они закрылись сами собой, и скоро стало совсем темно.

Колодец. Горькая вода, заливающая рот, горло, сердце. Безумные прыжки – это сердце стучит, выталкивает ее из этой глухой страшной глубины. Надо только подладиться к этому стуку, подпрыгнуть, и оно вынесет на поверхность, и можно будет дышать.

Толчок! Она почувствовала, что разрывает воду, и понеслась наверх, вырываясь из темного колодца, навстречу белым дневным звездам.

Глава 16

Юлия Борисовна Скуришина (в недавнем девичестве – Кочеткова) твердо стояла на своем, она ничего не знала о происхождении картин. Объясняться с представителями закона ей пришлось вечером того же дня, как у нее побывала Саша. Саша не хотела больше ничего скрывать. Вернувшись домой, она сразу же позвонила следователю, который вел дело об убийстве Нины Дмитриевны, и выложила ему все подробности своих злоключений. Из двух золота выбрала меньшее и предпочла иметь дело с законом.

В тот же вечер на квартире у Юлии Борисовны был сделан обыск. В качестве понятых присутствовали потрясенные соседи. Они уважали эту даму – такую тихую, такую приличную. Им трудно было поверить, что она перепродавала краденые картины.

Сама Юлия Борисовна тоже, казалось, не верила, что такое безобразие случилось именно с ней.

Она была раздавлена, от прежней самоуверенности не осталось и следа. Неровно накрашенные губы дрожали, подведенные глаза опухли от слез. Она глупо смотрела на все происходящее и выглядела совершенной идиоткой. Ей задали вопрос, признает ли она своими указанные картины. Саша, которая тоже присутствовала при обыске, подтвердила, что все картины на месте. Юлия Борисовна пробормотала, что картины не ее, она их не покупала.

– Почему они находятся у вас?

– Меня попросили подержать их… – Женщина чуть не порвала тонкий носовой платочек, который теребила в пальцах.

– Подержать? Что это значит? Вы должны были их продать?

Юлия Борисовна всхлипнула и жалобно посмотрела на следователя:

– Да, просили продать, если смогу… Но я же понятия не имела, что они краденые!

Через час обыск был закончен. Больших денег в квартире не было обнаружено. Драгоценности большей частью оказались поддельными. Юлия Борисовна любила увешивать себя дорогой бижутерией, предпочитая Сваровского. Прочие картины, находившиеся в квартире искусствоведши, по мнению Саши, особой ценности не представляли. Кроме того, она их видела и раньше. Понятые подписали протокол и ушли. Кроме следственной группы, из посторонних в квартире осталась только Саша. Она тоже с радостью ушла бы, но ее попросили задержаться.

Девушка старалась не встречаться взглядом со своей бывшей наставницей. Она чувствовала себя неловко – донос мог выглядеть как месть за то, что Юлия Борисовна сунулась не в свое дело, отчитала Сашу за то, что она увела чужого мужа… Но деликатничать было неуместно. Девушка сидела в углу, в продавленном плетеном кресле, и гладила перепуганного кота, все время жавшегося к ее ногам.

В этой ситуации ей больше всего было жаль животное. Несчастный кот, старый, умный, законопослушный, – он ничем не заслужил этот обыск.

– Вы знали, чьи это картины?

При этом вопросе Юлия Борисовна быстро вытерла слезы и попыталась улыбнуться. Она изо всех сил старалась сохранить видимость спокойствия, но это у нее получалось плохо.

– Да, конечно, – храбро ответила она. – Потому я и позвонила Саше.

Саша съежилась в своем кресле и принялась усиленно гладить кота. Конечно, она рассказала следователю истинную причину того, почему так интересовалась Корзухиным. Поведала и об испорченной картине, и о своих поисках, и о даме-заказчице, и о ее муже… Дала также телефон Ларисиных родителей.

Рассказывая об этой женщине следователю, она не испытывала никаких сомнений, никакой жалости.

Ларисе так и не удалось убедить девушку в том, что она не имела отношения к смерти Кати и Артема. Саша решила, что во всем этом запутанном деле должен разобраться следователь. Ее дело теперь – сторона.

– Значит, вы говорите, что картины получили на продажу и денег за них не платили? – уточнил следователь. На Сашу он внимания не обращал, говорил только с Юлией Борисовной. Та кивнула. – Кто вам принес картины?

Юлия Борисовна сжала губы и процедила:

– Я этого человека видела в первый раз.

– Он принес сразу все картины?

– Да. В огромном пакете из коричневой оберточной бумаги. Она и сейчас лежит в чулане.

– Вы поняли, что картины принадлежат Корзухину? Или он сам вам это сказал?

Юлия Борисовна коротко пояснила, что человек этот представился наследником погибших (каким-то родственником Екатерины Корзухиной).

Что она про эту страшную историю читала в какой-то газете. Но про то, что была убита еще и тетка Кати, а картины украдены, – об этом Юлия Борисовна не слыхала. Иначе, конечно, не взяла бы картин.

– Я об этом впервые услышала от Саши, – вздохнула она. – Конечно, это было потрясение. Скажите, что же теперь будет?

На этот вопрос ей не ответили. Зато поинтересовались, где сейчас находится муж Юлии Борисовны. Саша украдкой посмотрела на часы. Время было позднее, половина двенадцатого. Даже если этот человек работает, пора ему быть дома.

Она не скрыла от следователя, что днем в квартире, кроме хозяйки, был еще какой-то мужчина.

Сказала, что слышала его голос. Но когда к Юлии Борисовне пришли с обыском, она оказалась дома одна.

– Муж уехал, его нет в Москве, – ответила Юлия Борисовна, продолжая размазывать по лицу косметику. Ей явно хотелось подойти к зеркалу, но она не решалась сделать этого, хотя находилась в собственной квартире.

– Значит, сейчас вы живете одна?

Та подтвердила, бросив косой взгляд на Сашу:

– Да. Правда, у меня бывают гости, я человек общительный…

– Сегодня у вас тоже были гости? – Следователь встал и принялся рассматривать расставленные вдоль стены картины. Он впервые видел произведения Корзухина в таком объеме. – Кроме Александры Юрьевны, разумеется.

– Ну, она не гость, а свой человек, – иронично заметила хозяйка. – Да, заходил еще один старый знакомый. Саша, ты, наверное, даже видела его? Он был у меня, когда ты пришла.

– Только голос слышала, – столь же любезно ответила Саша. – Мне показалось, что он был чем-то очень недоволен.

Она поймала взгляд следователя и замолчала. Тот взглянул на часы:

– Александра Юрьевна, спасибо, вам пора домой. Время позднее. Мы бы вас подвезли, но места в машине у нас нет.

– Спасибо. Я сама доберусь. – Девушка в последний раз погладила кота и встала. Она обмотала горло шарфом, взяла куртку, валявшуюся в углу дивана, и, попрощавшись со всеми, вышла.

Как только Саша ушла, хозяйка почувствовала себя свободнее. Присутствие Саши явно стесняло ее.

Юлия Борисовна встала, посмотрела на себя в зеркало и попросила разрешения умыться. Ей разрешили. Она вернулась в комнату причесанная, напудренная и довольно бодрая с виду.

– У меня есть коньяк, – приветливо сказала она. – Не откажетесь?

Следователь отказался от лица всей группы. Юлия Борисовна любезно поинтересовалась, может ли она выпить одна. Ей разрешили. После изрядной порции своего любимого напитка Юлия Борисовна совсем оживилась и уверенно заговорила:

– Я знаю, практически с каждым, кто занимается картинами, рано или поздно происходит такая неприятность. Что поделаешь? Меня пока Бог миловал, и вот все-таки я попала на краденку. Но вы же понимаете – я и не подозревала, что картины краденые. Если бы я знала!

– Понимаем. Давайте вернемся к человеку, который принес вам эти картины. Как он выглядел?

Когда пришел? Что говорил, на каких условиях предложил вам картины? Когда собирался зайти за деньгами?

Юлия Борисовна припомнила, что это был парень лет двадцати пяти – тридцати. Здоровый мордатый шатен, светлые глаза, широкий нос… Тип Жана Маре, но куда грубее и примитивней. Она его хорошо запомнила потому-де, что сперва он ее напугал.

– Он вошел со своим пакетом, поставил его к стене и, не здороваясь, прошелся по всем комнатам.

Явно смотрел – одна я дома или нет. Я испугалась.

Решила, что картины – только предлог, чтобы меня обокрасть. Конечно, брать у меня нечего, но я испугалась за себя…

– Как же вы впустили в квартиру незнакомого человека?

Юлия Борисовна пояснила, что он предварительно позвонил по телефону, представился, сказал, что у него есть деловое предложение.

– Я услышала про картины Корзухина и в самом деле заинтересовалась. Я ведь читала про это ужасное дело, и потом, в последнее время появился интерес к его картинам, о нем стали говорить художники. Я решила, что смогу продать картины. У меня не очень-то много средств к существованию, приходится цепляться за все, что подвернется.

Парень оставил ей картину, не потребовал ни задатка, ни расписки. Адреса своего не дал, сказал, что это ей ни к чему, телефона у него нет, зато он обязательно зайдет через неделю: узнает, как продвигаются дела. Это показалось ей подозрительным, но она не стала возражать. Попрощался вежливо и еще раз твердо сказал, что зайдет через неделю. Так что она ждет его со дня на день.

– Какого числа он принес картины?

– Двенадцатого ноября, – четко ответила Юлия Борисовна. – Позвонил он вечером, часов в шесть-семь… А пришел поздно – часов в одиннадцать. Сказал, что раньше не мог.

Следователь не стал объяснять, что Нина Дмитриевна была убита и ограблена именно двенадцатого ноября, за час до звонка.

– Вы утверждаете, что он не назвал точную дату, когда придет за деньгами?

– Нет. Но сегодня шестнадцатое, значит, он должен зайти дня через два-три. – Юлия Борисовна глотнула коньяку и неожиданно задиристо заявила:

– Вы мне можете не доверять, но я говорю правду! Он толком-то не представился, а я как-то не сообразила, что все это странно. Может, я и вернула бы ему картины, но как? Ни адреса, ни телефона… Не выбрасывать же их на помойку! Я никогда не торговала краденым, так что опыта у меня нет, выворачиваться не умею! Можете устроить у меня засаду – ради Бога!

– А что, – задумчиво перебил ее следователь. – Если разрешите, мы так и сделаем. Квартира у вас большая, один человек вас не стеснит. И вам будет спокойнее. Кстати… Он вам не сказал, почему обратился именно к вам? Ведь в Москве столько перекупщиков, художественных салонов, коллекционеров, в конце концов?

– Ну, теперь-то я понимаю, а тогда удивилась, – бросила та. Она совсем перестала церемониться. – Вы бы тоже могли сообразить! Владелец салона все проверяет, и ему нужно предъявить паспорт. Перекупщик может не спросить документов, но он всегда в курсе всех художественных сплетен и сразу сообразит, откуда взялось столько полотен Корзухина. А я?

Я ведь не торгую картинами. Это так, случайный временный приработок. И я всегда действовала только по просьбе добрых знакомых, никогда даже комиссионных не брала.

– А этот продавец предложил вам какое-нибудь вознаграждение за услуги? Или вы решили помочь ему бескорыстно?

Та фыркнула:

– Корыстно, разумеется. Я же его не знала, зачем заниматься благотворительностью? Он предложил мне двадцать процентов от каждой проданной картины.

– Это хорошие условия?

– Нормальные.

Юлия Борисовна не возражала против того, чтобы в ее квартире остался человек. Она только плечами пожала:

– Раз так надо – пусть живет ваш человек. Только готовить я не умею и не люблю. Привыкла жить одна, так что не ждите разносолов.

Следующие два дня она совсем не выходила из дома. Если звонили, она говорила под наблюдением милиционера. Тот быстро обжился на новом месте, и Юлия Борисовна даже привыкла к его присутствию в доме. Она дала ему спортивный костюм мужа – чтобы он переоделся. Одноразовую бритву.

Разносолов у нее и в самом деле не было, но омлет и колбасу она исправно готовила три раза в день. За все это время муж Юлии Борисовны ни разу ей не позвонил.

– Куда он уехал? – поинтересовался милиционер.

Женщина отвечала, что муж в Питере, отдыхает по турпутевке, и она понятия не имеет, в какой гостинице он живет. Она не ревнива и поэтому вовсе не требует, чтобы он каждый день отчитывался по телефону.

За эти два дня следователь встретился с Иваном Корзухиным. Тот признал, что печати сорвал самовольно, но надо же ему где-то жить? Рассказал, что полгода скитался по друзьям, так как был не в состоянии прокормить семью. Что вернулся домой только тринадцатого ноября, вечером, и обо всем случившемся ему рассказали соседи. Иван держался скованно, говорил вяло и маловразумительно. От него разило водочным перегаром. Было заметно, что последние дни он пьет постоянно – усиленно поминает близких. На вопрос, неужели он полгода жил в Москве, рядом со своей семьей, и ни разу не дал о себе знать, Корзухин ответил, что семье были нужны не его сочувственные слова, а деньги.

А денег не было.

– Не проще ли было развестись с женой? – заметил следователь. – Она еще успела бы устроить свою жизнь.

Иван потер небритую щеку, поморщился. Сказал, что никогда не возражал против развода. Катя не захотела. А теперь незачем это обсуждать – это просто демагогия. Кто виноват и что делать – глупейшие вопросы. И пусть Катю оставят в покое – она в этой жизни достаточно вытерпела. Больше он на эту тему говорить не желал. На вопрос, не собирается ли он связать свою судьбу с другой женщиной, Иван нервно ответил, что не желает «ей» мешать. Пусть «она» строит жизнь, как хочет. А он человек конченый и «ей» совсем не пара.

Было ясно, что этот человек может рассказать куда больше, чем хочет. Из показаний Саши было известно, что Лариса Васильковская часто встречалась с Корзухиным и была с ним знакома давно.

И загадочная «она» – женщина, чье имя Корзухин называть не хотел, – была, скорее всего, именно Васильковская. Следователь посоветовал ему быть откровеннее, но Иван посмотрел на него так, что разговор вскоре закончился. Уходя, следователь обратил внимание, что Иван работает. Вместо мольберта он использовал допотопную гладильную доску. На ней стоял большой картон с начатой картиной – цветы в стеклянной банке. Иван мрачно объяснил, что жить ему как-то надо, и тут как раз подкинули заказ.

– Кто заказал картину?

– А вам не все равно? – бросил Иван.

Ему посоветовали не грубить. Иван неохотно признался, что заказов на него посыпалась уйма, но работать много он все равно не может. Так что никогда ему не разбогатеть.

– Когда мог работать – меня не брали, стали брать – не могу работать. Революционная ситуация. – Он щелкнул по шее с лукавым и независимым видом. Время от времени он начинал разыгрывать роль доброго русского алкоголика. Но глаза у него были серьезные и злые, так что игра пропадала впустую.

Он назвал имя владелицы художественного салона Ирины Житной. Дал ее телефон. Сказал, что нарисует для нее картинку, а потом посмотрит. Руки у него прыгали, опухшие глаза смотрели угрюмо. Картина была начата, а цветы, служившие моделью, давно завяли, и было видно, что Иван не горит желанием продолжать работу. Следователь пожелал ему удачи и ушел, так и не сказав, что украденные картины нашлись. Это было несколько преждевременно – роль самого Корзухина в этом деле оставалась неясной.

К тому времени следователь уже выяснил, что телефон, который предоставила Саша, принадлежит родителям Ларисы Николаевны Мухиной, в замужестве – Васильковской. Она выписалась из этой квартиры еще в семьдесят восьмом году, после того, как вышла замуж за Васильковского Дениса Григорьевича. Его нынешний адрес тоже был известен. Но было решено не трогать даму и ее супруга до тех пор, пока к Юлии Борисовне не явится «владелец» картин. Если дама находилась с ним в связи, его легко можно было спугнуть.

* * *

Утром девятнадцатого ноября, в половине двенадцатого, в квартире Юлии Борисовны зазвонил телефон. Женщина взяла трубку и, выслушав первые слова, сделала условный знак милиционеру, который, как обычно, стоял рядом. Она подняла руку, что значило – звонит «владелец» картин.

– Да, кое-что продала, – сообщила женщина.

Текст этого сообщения был согласован со следователем. – Только я сильно простудилась, сижу дома…

Если не боитесь гриппа… Нет? Тогда приезжайте пораньше, ближе к вечеру у меня поднимается температура. – Она выслушала ответ и положила трубку. – Он сказал, что приедет через час, – растерянно сообщила она. – Боже мой… Вы не будете шуметь? Соседи и так Бог знает что обо мне думают.

Операция захвата была разыграна как по нотам.

Когда в дверь позвонили, Юлия Борисовна пошла отпирать одна. Она впустила парня в прихожую и сказала, что продано пять картин, однако у нее нет надежды продать еще.

– Лучше заберите их, – сказала она, проводя гостя в комнату, где по-прежнему стояли корзухинские полотна. Тот вошел, осмотрел их и спросил, сколько удалось выручить за проданные картины. Юлия Борисовна назвала сумму – пятьсот долларов. Судя по его виду, парень остался вполне доволен.

– Я сейчас принесу вам деньги, а вы, пожалуйста, упакуйте картины. Я больна и не могу этим заниматься.

Тот не возражал. Женщина вышла из комнаты, а через минуту гость уже лежал на полу. Он глухо ругался, но сопротивления не оказывал. При нем были складной нож с лезвием чуть больше пяти сантиметров и газовый баллончик – немецкого производства, с шестипроцентной перцовой добавкой.

Через полчаса незадачливый продавец был увезен вместе с картинами Корзухина в милицию. С Юлии Борисовны была взята подписка о невыезде до окончания следствия. И судя по лицу женщины, она была счастлива, что отделалась так легко.

При задержанном из документов был только военный билет на имя Матвеева Петра Сергеевича. Тот злобно объяснил, что как раз ехал в военкомат, становиться на учет. Недавно обменял квартиру, до сих пор не переоформил всех документов. А паспорт у него на прописке. Направили запрос в военкомат и паспортный стол. Парень наблюдал за этим спокойно. Казалось, за свои документы он не волновался.

И в самом деле, их подлинность была установлена в течение полутора часов.

– Ну, я могу идти? – поинтересовался Матвеев, когда проверка была закончена.

– Можете, но не сегодня. Давайте поговорим, – сказал следователь.

Он хмыкнул:

– Раз вы так просите… Кстати, на каком основании меня задержали? Что вы тут говорите, будто меня взяли с поличным? С каким поличным? Я ни к чему не прикасался.

– Зачем же вы пришли к Скуришиной?

– К кому? – нагло переспросил парень, разваливаясь на неудобном стуле. – К этой старой грымзе? Так просто зашел, хотел купить у нее картину, невесте в подарок.

– Жениться собираетесь?

– Ага, скоро, – кивнул он. – Кстати, если желаете, наведите справки в ЗАГСе. Там лежит наше заявление, регистрация назначена через десять дней.

Сигареты у него не взяли, и он закурил, не спрашивая разрешения. Следователь не стал этого запрещать. Он рассматривал парня и прикидывал, когда именно стоит провести очную ставку и каким образом. Этого парня или его фотографии должны были увидеть жильцы дома, где жила семья Корзухиных.

В том случае, если кто-то его узнает и назовет хотя бы приблизительную дату, когда видел Матвеева…

Из всех вещей, изъятых у парня, внимание следователя привлек газовый баллончик. Он стоял у него на столе – маленький, яркой веселой окраски. И следователь замечал, что парня этот баллончик злит. Во всяком случае, он косился на него с неудовольствием.

– Живопись любите, значит? – приветливо спросил следователь. – Интересуетесь искусством? И что же хотели купить?

– А так, что-нибудь типа натюрморта, – так же дружелюбно ответил парень. – Чтобы Танька на кухне повесила. У меня теперь большая кухня, там целую выставку можно развесить.

– Так зачем же вы продавали картины? – воскликнул следователь. – Повесили бы на кухне!

И портреты, и пейзажи, и натюрморты – что хотите!

Парень наморщил лоб и посмотрел на следователя с тупым поддельным удивлением:

– Какие картины?

– Картины Ивана Андреевича Корзухина.

– Первый раз про него слышу.

– Да? – удивился следователь. – А ведь этот художник в последнее время поднялся в цене. Только и разговоров что о Корзухине. Вы же ценитель живописи, нужно знать имена модных художников.

Он непроизвольно играл баллончиком, делая вид, что хочет нажать на пульверизатор. Парень инстинктивно отшатнулся, и следователь поднял на него глаза:

– В чем дело? Испугались? Кстати, зачем вам эта игрушка? Это же дамское средство защиты от насильников.

– А, так… – процедил парень.

– Тоже подарок невесте?

Тот промолчал, и глаза у него приняли наигранное тупое выражение. Он больше не смотрел ни на баллончик, ни на картины, которыми был уставлен тесный кабинет. Их еще не унесли – следователь попросил оставить их на время допроса.

– Газ с перцовой вытяжкой. – Следователь внимательно осматривал баллончик. – Немецкий. Где покупали?

– В магазине.

– В каком?

– Да на Варварке где-то, адреса не помню.

– Хорошо, найдем.

– А что, это преступление? – взъерепенился парень. – Уже и баллончик купить нельзя? Вон у нас по улицам с автоматами ездят, а меня за баллончик цапнули!

– Да не в баллончике дело, – миролюбиво успокоил его следователь. – Хотя вещь убойная. Вы знали, что покупали, – такой даже наркомана с ног свалит. А дело, понимаете, в том, что этот баллончик мне уже попадался. Точнее, следы от него.

– Какие еще следы? – проворчал парень.

– Вам бы повнимательнее расспросить в магазине, что именно покупаете, – отрезал следователь. – Этот аэрозоль имеет в своем составе специальную краску. Ее можно разглядеть в инфракрасных лучах, и держится она трое суток после напыления. Краска-свидетель. Слышали о таких? Дамы очень любят такие тонкости. Скажем, обезвредили грабителя или маньяка, а пока бегали вызывать милицию, он пришел в себя и сбежал. Но краска-то держится. Поймают его, просветят, и привет. Не слышали? Нет?

Странно.

Парень легонько присвистнул:

– Ну и дела… Честное слово, не знал. И что вы хотите сказать? Такой баллончик один на всю Москву? Какое мне дело, где вы эту краску видели? Я им вообще не пользовался.

– Это экспертиза установит. – Следователь упаковал баллончик в пакет и уложил его в ящик стола. – А дело в том, что эта краска была на трупах Екатерины Корзухиной, ее сына Артема Корзухина, а также их родственницы, Нины Дмитриевны Поповой. Прежде чем их убить, всех троих оглушили газом. Убивали уже в бессознательном состоянии.

Парень молчал, и глаза у него бегали, не останавливаясь ни на одном предмете.

– Прямо сказки какие-то? – рассуждал следователь, рассматривая картины. – Обокрали Попову, оглушили ее газом, пометили попутно этой краской… Все картины – вот эти самые – утащили.

Сдали их на реализацию бедной искусствоведше, а та ни сном ни духом, что они краденые… Столько шуму, а чего ради? Понимаю, если бы машину угнали или сейф с бриллиантами вскрыли. Да просто на деньги позарились – мало ли их в Москве водится? Но чтобы картины утащить, да еще не Бог весть какие… Нет, это надо быть таким ценителем искусства!

Парень взорвался и подскочил:

– Понял, на что вы намекаете! Только со мной у вас не выйдет! Я этого не делал! Не было меня там!

– А кто там был?

– Почем я знаю?

– А кто картины принес Скуришиной, тоже не знаешь? – Следователь бросил вежливое обращение и тоже повысил голос. – А кто старухе череп разбил – тоже не знаешь? Кто квартиру поджег – не знаешь?

– Да не я, не я! – Парень грузно опустился на стул. Он изо всех сил пытался взять себя в руки, было видно, что он дрожит от возбуждения. – Не был я там, поняли? Мне только картины передали, сказали, кому позвонить и куда отнести. Все! Понятно?

Все! И не знал я ничего, понятия не имел, что они краденые! Мне нужно было на свадьбу денег подзаработать, я и согласился! Знаете, во сколько сейчас свадьба обходится? Почему я должен в такой день во всем себе отказывать?! Чем я хуже других?

– Да уж, ты лучше других, сразу видно, – перебил его следователь. – Кто передал картины?

– Женщина, я ее не знаю, – упавшим голосом сообщил парень.

– Как ее зовут? Какая она из себя? – Следователь достал из стола несколько листов бумаги и придвинул к парню ручку. – Пиши. Я тебя не тороплю, но предупреждаю – вляпался ты серьезно, очень серьезно. На свою свадьбу ты даже в гости не попадешь. А если хочешь, чтобы она хоть когда-нибудь состоялась и чтобы невеста тебя долго не дожидалась – пиши.

– Да, черт, что писать, не люблю я писать! – брызгал слюной парень. Руки у него тряслись. – Я так расскажу.

Двенадцатого ноября в шестом часу вечера он ездил по центру на своей старой «Ниве» и высматривал седока. Парень часто подзарабатывал извозом, потому что основной зарплаты не хватало, а машина просто на куски разваливалась. На обочине стояла женщина в длинном темном пальто, пыталась остановить машину. Рядом – огромный сверток в коричневой оберточной бумаге. Что-то такое плоское и угловатое. Он подрулил, договорились о цене. Ехать ей нужно было на окраину города. Точного адреса она не назвала, просто сказала как ориентир станцию метро. Она села на заднее сиденье. Сверток запихали в багажник. У нее была с собой большая сумка, се она поставила себе на колени. Впрочем, в багажнике уже не было места. Через несколько минут женщина сама заговорила с водителем.

– Она спросила, не хочу ли я заработать. – Парень неловко выковыривал из пачки сигарету. Вся наглость с него слетела, он говорил быстро и сбивчиво. – Почему нет, я согласился… Деньги всегда нужны. Она сказала, что хочет продать свое наследство, картины какие-то. И даст мне телефончик какой-то старой грымзы. Она сама так сказала – старая грымза. Сказала, чтобы я сейчас позвонил из телефона-автомата и договорился, что сдам картины на реализацию. И чтобы говорил этой бабе, будто это мое наследство… Лажа, словом.

– Ты что же, не понял, что дело темное?

– Понял, – честно сознался тот. – Ну и что?

Куда ни плюнь – везде дело темное. Если бы она предложила ограбить эту бабу или еще что – я бы послал ее или сдал первому попавшемуся менту…

Черт, извините. А тут – вполне приличная дама, и предложение нормальное, ничего страшного.

– Она предложила тебе деньги?

– А как же!

– Сколько?

– Двести марок. Тут же расплатилась. Сказала, что, когда я сдам картины, даст еще пятьсот.

– Почему именно марки? – удивился следователь. – Сейчас долларами принято расплачиваться.

– А я бы и фунты взял, и йены, – отмахнулся парень. – Мне все равно. Я сперва что-то подозревал, конечно. Особенно когда она про телефон сказала. Подумал, что я выйду из машины, пойду к автомату, а она угонит мою развалюху… Правда, кому эта груда железа нужна… И все равно страшновато было. Сказал, пусть она выйдет со мной. Она не возразила. Я позвонил, и та старая грымза сразу согласилась. Я тут же договорился о встрече – все сказал, как велела Лариса.

– Как? – переспросил следователь. Несмотря на выучку, он не справился с собой, и голос выдал его возбуждение. – Как ее имя? Лариса? А дальше?

– Дальше не знаю, неудобно было спрашивать фамилию. А отчество тоже роде ни к чему, она еще не старая.

– Какая она из себя?

– Черненькая такая, сильно накрашенная… Лет за сорок. Уже не первой свежести, – охотно поделился своими впечатлениями парень. Он немного повеселел, так как видел, что следователю важно то, что он рассказывает.

Женщина, назвавшаяся Ларисой, внимательно выслушала пересказ его разговора с реализаторшей, сказала, что оставляет картины у него в машине, и приказала сегодня же вечером отвезти их Юлии Борисовне. Обещала, что деньги за услугу передаст на другой же день, после того как ее поручение будет выполнено. Парня интересовал еще один вопрос, и он попытался выяснить его тут же. Когда картины будут проданы, кто пойдет к искусствоведше за деньгами? Лариса на миг задумалась, и это его удивило. Он-то считал, что она все давно для себя решила. Наконец женщина сказала, что деньги у Юлии Борисовны будет брать он вплоть до тех пор, пока не будут проданы все картины. А потом она сама ему позвонит, и он отдаст ей все деньги сразу. То есть она как бы назначила парня своим полномочным представителем.

– Нет, вы представляете? – возбужденно говорил Матвеев. – Это же чистая лажа! Получается, что я могу отстегнуть себе сколько хочу – кто же меня будет проверять? Продаю будто бы от себя, а Ларисе скажу любую сумму. Она возьмет, куда ей деться?

– Она оставила свои координаты?

– Нет. Зато мои взяла. Но с тех пор ни разу не звонила, так что не знаю, где она. Она даже приблизительно не сказала, когда позвонит. И вообще, знаете… – Парень сделал значительное лицо. – У меня создалось впечатление, что она не больно-то дорожит этим наследством. Иначе зачем она отдала его первому встречному? Да еще и деньги за это заплатила!

– А баллончик у тебя откуда?

Матвеев снова замкнулся. Наконец с величайшей неохотой он сообщил, что баллончик нашел на заднем сиденье своей машины, уже после того как пассажирка вышла. Наверное, он выпал у нее из кармана пальто или из сумки, когда та расплачивалась.

– Вы виделись с нею на другой день? Почему ты не отдал баллончик?

Парень хмуро пояснил, что решил оставить его себе. Он часто берет случайных пассажиров, а ездит всякая шваль. Если какие-нибудь подонки захотят его ограбить или убить, он прыснет им в морды этой гадостью. А уж про газ с перцовым содержанием он слыхал только хорошие отзывы. Такой действительно валит всех – и психов, и алкашей, и наркоманов.

– Ты узнаешь эту женщину, если увидишь?

– Конечно, – встрепенулся парень. – Да хоть сейчас покажите, узнаю!

* * *

В подъезд, где жили Васильковские, было не так-то просто попасть – внизу стояла железная дверь с домофоном. Однако, когда набрали номер квартиры Васильковских, им тут же ответил женский голос.

Узнав, что это милиция, женщина безропотно открыла электронный замок, и группа вошла в подъезд.

Так же просто их впустили в квартиру. Здесь неожиданно оказалось много народу. Полный мужчина лет пятидесяти, в клетчатом теплом халате и тапочках на босу ногу, с желтым болезненным лицом. Женщина – приятной внешности, лет за шестьдесят, заплаканная, какая-то заторможенная.

Женщина помоложе – пышная блондинка в алой пушистой кофте, лет сорока. Еще какой-то пожилой человек. Первой заговорила блондинка, следователь узнал этот южный говор – она разговаривала с ними по домофону:

– Есть какие-то новости про Ларису Николаевну? Мы так ждем…

После краткого замешательства выяснилось, что в этом доме уже побывала милиция. И действительно ждали.., результатов вскрытия. Лариса Николаевна Васильковская, тридцати восьми лет от роду, скончалась вчера вечером, приняв сильнодействующее сердечное лекарство, которое ей ни один врач не выписывал. Пожилая пара оказалась родителями покойной. Мужчина в халате – мужем Васильковской. Денис быстро взял инициативу в свои руки.

– Проходите. Мы спать не ложились, ни я, ни они… Я их сразу вызвал, как только увидел Лару…

Следователь переглянулся с помощником. Он все еще не раскрывал истинную причину своего визита.

Арестовывать было некого – это он уже понял. Они прошли в спальню, где все уже было прибрано. За ними, вытирая слезы, шла домработница, которая представилась Светланой.

– А я ничего и не знала! – Из всех присутствующих плакала только эта женщина, которую не связывало с покойной ничего, кроме денег. – Сегодня утром я пришла, как обычно, Денис Григорьевич меня не предупредил… И тут узнала! О Господи! И такая молодая, моложе меня…

Денис вглядывался в посетителей, но вопросов предпочитал не задавать. Предложил выпить, встретив отказ, вздохнул:

– Я бы с радостью напился, но… Желудок барахлит, не могу.

– Что она приняла? – Это был первый вопрос следователя.

– Что-то говорили по-латыни. Не понял я названия. Пузырек увезли, он был пустой. Никогда у нас в аптечке такого не было! И где Лариса его взяла? Говорят, очень сильное средство, слона свалит с приступом.

– Записку оставила? – Следователь шарил взглядом по спальне. На стене над постелью висела картина – деревенский пейзаж. В последнее время он привык обращать внимание на все картины подряд. Но тут была деталь, которую он сразу заметил.

Подпись Корзухина. Он хорошо изучил ее и теперь узнавал с первого взгляда, не хуже Юлии Борисовны. – Чье приобретение? – поинтересовался он, останавливаясь перед постелью.

– Жена откуда-то притащила, – махнул рукой Денис. – В последнее время увлеклась живописью.

– Давно у вас эта картина?

– Как вам сказать? Где-то в середине месяца я ее заметил. Я-то вообще здесь редко спал, – чуть смущенно признался вдовец. – Все больше в кабинете.

– Почему это? – Следователь покосился на него. – Нелады?

– Да нет. Это я виноват, конечно. У меня же постоянно желудочные приступы, а ей разве приятно все это видеть? Иногда даже вырвет, и спать не могу, ворочаюсь, свет включаю, стонать начинаю… Мне самому легче спать отдельно. Зачем ей мучиться…

Денис неожиданно умолк и закрыл глаза ладонью, будто ему очень тяжело говорить о покойнице.

Следователь тем временем осмотрел все. Он заметил фотографию в серебряной рамке – снимок стоял на трюмо. Женщина средних лет, в блестящих сережках, вечернем платье. Привлекательная брюнетка с недоброй улыбкой, смуглая, глаза черные.

– Это она?

– Да, – кивнул Денис, хотя, казалось был занят исключительно своими переживаниями. – Может, выпьете чаю, кофе?

От чая отказываться не стали. Родители Лариса! сидели в столовой и смотрели телевизор. Они даже не повернулись, когда в комнату вошел Денис с посетителями. Денис прошептал:

– Они с шести утра сидят и смотрят все подряд.

– .Не уверен, что они что-то видят. Родители просто в трансе… Не верят, что она умерла. Знаете, я же сперва им сказал, что ее увезли в больницу. Когда они приехали, ее тут уже не было. Всю ночь я их подготавливал, только к утру сообщил, что на самом деле случилось. Они с той минуты ни звука не произнесли. Сидят вот и смотрят… Я уже за них боюсь.

– А что случилось? – Следователь взял у Светланы чай и поблагодарил. – Это самоубийство, точно доказано?

Денис широко распахнул глаза, а у Светланы на .подносе забренчала чайная посуда.

– Вообще-то все так думают, но мы от вас хотели узнать, – осторожно заметил хозяин дома. – Разве вы не по этому делу?

И следователь сказал, что в принципе – по этому.

Глава 17

Матвеев рассматривал многочисленные женские фотографии. Там были брюнетки всех типов и возрастов – от молоденьких худышек до пожилых крашеных толстух. Через двадцать минут напряженных раздумий Матвеев неуверенно отобрал несколько снимков.

– Вот эта, кажется… Но я не уверен.

Следователь видел, что парень отложил снимки, изображавшие Ларису. Он взял их на квартире у покойной, после беседы с ее мужем и родителями.

Теперь отпал вопрос очной ставки. Тело было на вскрытии, в его распоряжение попали только снимки из семейного альбома Васильковских.

– Почему ты сомневаешься? – Следователь перебрал фотографии, задержался на последней – той, где Лариса была снята в вечернем платье, в последний день своего рождения. Его внимание притягивал взгляд этой женщины – недовольный, усталый и как будто загнанный. Так смотрит человек, когда настроение плохое, а фотографироваться все-таки нужно. – Говорил же, что сразу узнаешь.

– Да вот что-то… – замялся парень. – Другие просто совсем на нее не похожи. Эта еще хоть как-то.

– Ну а в чем отличия?

Парень задумался, а потом заявил, что он в этом деле не силен. Может, на снимках она накрашена по-другому, может, выглядит моложе… Наяву эта женщина не такая симпатичная.

– Еще какие-нибудь различия видишь?

– У этой лицо моложе, – выдавил парень. – И глаза не такие. Та смотрела будто дырку в тебе делала.

Следователь вздохнул:

– Короче, все-таки она?

И Матвеев обреченно это признал. Впрочем, он тут же забеспокоился. Вдруг заложил невинную женщину? Следователь его немного успокоил, однако сказал, что со свадьбой придется подождать – он не может отпустить Матвеева на этом этапе следствия.

– Сам виноват, связался с ворами, – буркнул следователь, видя потерянное лицо парня. – Ладно, подпиши. Вот здесь. И не тушуйся, если рассказал правду – отделаешься легко.

Тот же набор фотографий предъявили жильцам дома, где жил Корзухин. Первой, естественно, побеспокоили Валентину Георгиевну. Эта дама не стала долго рассуждать и мяться. Сперва она отчитала следователя, что они так копаются, а потом разом отложила в сторону фотографии Ларисы:

– Эта.

– Точно? – Следователь аккуратно сложил остальные фотографии в большой конверт. – Вы бы повнимательнее посмотрели.

– Да что я – в маразме, что ли? – обиделась та. – Эту даму трудно не узнать. Арестовали ее?

На этот вопрос ей не ответили. Остальные жильцы подъезда Ларису не опознали. Впрочем, ее в тот вечер, когда загорелась квартира Корзухина, больше никто и не видел. Зато, заканчивая обход квартир, следователь наткнулся на свидетелей, с которыми до сих пор никто дела не имел.

На первом этаже одна из квартир была занята фирмой, торгующей профессиональными парикмахерскими и маникюрными принадлежностями. Магазин-салон работал до восьми вечера, а потом запирался и ставился на сигнализацию. Продавцов никто не опрашивал, так как особого смысла в этом не находили. Ведь дама в соболях и бриллиантах явилась к Корзухиным после девяти часов вечера, когда в магазине уже никого не было. Но сейчас, спускаясь по лестнице, следователь увидел на первом этаже двух молоденьких девушек в голубых форменных халатиках. Они курили и вяло обсуждали проблему французского маникюра в условиях кризиса. Следователь остановился рядом с ними, чтобы застегнуть куртку. Девушки, как по команде, повернули голову и уставились на него. Они были симпатичные, а следователь – еще не старый.

Он секунду поколебался, затем представился и показал свое удостоверение. Улыбки сразу потухли.

– Слышали, что у вас тут на шестом этаже было? – Следователь достал сигареты. – Примерно недели три назад?

Девушки переглянулись, и одна из них вызывающе заявила, что они ничего не поджигали. Следователь расстроился:

– Я разве говорю, что поджигали? Вы лучше скажите – в тот вечер в магазине кто-то был после девяти?

– Мы работаем до восьми.

– А может, кто-то и позже задержался?

Одна из девушек молча, демонстративно не глядя на следователя, раздавила о стену окурок и хлопнула дверью магазина. Другая осталась. Это была худенькая блондинка с невероятно длинными черными ресницами. Неискушенный в таких уловках следователь даже не задумался о том, что они накладные.

– А в чем дело? – недоверчиво спросила девушка. – Почему вы нас спрашиваете? Откуда мы знаем, кто там убил и поджег? Я в тот день работала, но ничего такого не заметила. Обычный день.

Следователь достал и показал ей фотографии Ларисы:

– Посмотрите. Может, видели эту женщину в тот вечер?

Девушка взяла снимки и внимательно рассмотрела их. Возвращая, пожала плечами:

– Нет. Или не видела, или уже забыла. Да ведь это давно было, в конце октября?

– Двадцать седьмого, – уточнил следователь, пряча снимки в конверт. Он уже собрался попрощаться с девушкой, но та неожиданно воскликнула:

– Постойте! Двадцать седьмого у нас была новая партия товара, кто-то задержался после восьми, чтобы все принять… Пойдемте, спросите у Аллы.

И она сама отвела следователя к директрисе магазинчика. Та как раз была на месте. Эта женщина, еще молодая, вежливая и очень ухоженная, сразу вспомнила день, о котором шла речь.

– Да, я тут была Бог знает сколько. Муж заехал за мной после полуночи, часов… Да, где-то в час ночи, не раньше!

– Значит, вы видели, как тут были пожарные? – Следователь пытался ее подловить. Пожарные машины приехали в половине второго, и он это хорошо помнил. Но женщина покачала головой:

– Если бы они приехали, я бы тут осталась ночевать. А вдруг весь дом сгорит?! Что вы, у нас тут столько всего… Нет, я точно помню, что муж забрал меня где-то без нескольких минут час. А загорелось позже, мне потом говорили.

Следователь попросил рассказать как можно больше о том вечере – с девяти часов и вплоть до часа ночи. Алла развела руками:

– Разбирали товар, писаниной занимались, что еще скажешь? Тут была я, еще была Диана, это наш бухгалтер, и наш шофер, он же за грузчика. Товар привезли в восьмом часу вечера, уже перед закрытием. Его составили в торговом зале, Торговый зал представлял собой большую комнату, метров сорок общей площадью. Комната выходила окнами во двор, из них хорошо был виден подъезд.

– Посмотрите. – Следователь в который раз выложил снимки Ларисы. – Видели вы эту женщину?

Именно в тот вечер, после девяти.

Директриса бросила взгляд на снимки и задумалась. Потом пожала плечами:

– Не знаю. А где я должна была ее видеть? Она к нам не заходила – вот это я точно говорю. Мы заперлись изнутри.

– Ну, а к окнам вы подходили? Хотя бы иногда во двор выглядывали?

Женщина рассмеялась:

– Да ведь уже темно по вечерам, зима на носу!

– Но это было двадцать седьмого октября.

– Все равно темно, – повторила она, слегка усмехаясь. – И потом, что там было выглядывать. Машины у меня нет, у Дианы тоже. Ее тоже забирал мой муж, мы поблизости живем. А шофер уехал на своей «Газели». Может, он и выглядывал, как там машина, иногда дети балуются, залезают в кузов.

Она уже собралась отодвинуть снимки, но тут ее рука – холеная, с ярким маникюром, задержалась.

Женщина вгляделась в один из снимков, на котором Лариса была изображена где-то на улице – в длинном зеленом пальто и ярком шарфе.

– Погодите, – пробормотала Алла.

Следователь ее не торопил. Он уже видел – женщина что-то вспомнила. Алла смотрела на снимок, слегка постукивая по нему кончиком ногтя, и вдруг воскликнула:

– Да, точно!

И рассказала о встрече, которая, казалось, успела стереться из ее памяти. В тот вечер, двадцать седьмого октября, закончив разбирать товар, она запирала магазин и ставила его на сигнализацию. Диана стояла рядом. Они собирались выйти на крыльцо – выкурить по сигарете и дождаться мужа Аллы. Он должен был подъехать с минуты на минуту – звонил жене из машины, чтобы они выходили.

– Значит, это было где-то без десяти час, – задумчиво говорила она. – Я запирала дверь и тут услышала шаги на лестнице, кто-то спускался. Диана тоже посмотрела наверх. Знаете, это всегда немного неприятно, ведь уже была ночь, шофер наш уехал…

Мало ли кто шляется? Давно пора поставить кодовую дверь на подъезд.

По лестнице спускалась женщина в длинном темном пальто, обмотанная до ушей бесформенным бежевым или серым шарфом. Она шла торопливо, слегка пошатываясь, прихватывая рукой перила. Выглядела так, будто выпила. Проходя мимо женщин, она едва взглянула на них. Сейчас, глядя на Ларисины фотографии, Алла вдруг вспомнила ее темные, обведенные усталыми тенями глаза.

– Да, теперь я вообще, отчетливо вспоминаю!

Гладкая прическа, волосы у нее черные, видимо крашеные. – Алла охотно пустилась в подробности. – Рот она прятала в шарфе. Вообще навертела шарф так, что пол-лица не видно. Замерзла. В тот день было очень холодно. Пальто у нее темное, узкое, длинное. Почти до щиколотки доходило. На ногах ботинки и носки, я точно помню, что удивилась – даме-то явно за сорок, а обута по-молодежному. Она вышла из подъезда, и больше я ее не видела.

– Так это она? – Следователь еще раз показал Алле снимок.

– Да, кажется, – кивнула та. – Присягу давать не хотелось бы, но так, в личной беседе, могу подтвердить.

Однако следователь огорчил ее, сообщив, что показания придется дать в более официальной обстановке и подписать.

– Бояться вам нечего, женщина эта уже ни для кого не опасна. – Он попросил у Аллы паспорт и записал ее домашний адрес и телефон. – И пожалуйста, дайте координаты этой вашей бухгалтерши.

Идет?

Он заметно повеселел, зато Алла поникла. Она вздохнула, но отпираться не стала и согласилась дать официальные показания, как только ее об этом попросят.

Диану отыскали в тот же день, ближе к вечеру.

Она рассмотрела предложенные снимки и неуверенно сказала, что сходство есть, однако ей кажется, что женщина была другая. Следователь занервничал – что они в самом деле?! Сговорились, что ли?

– Вы же профессионал, – любезно сказал он Диане, жгучей даме лет сорока пяти. – Сами сказали, что давно работаете в парикмахерской сфере.

Должны разбираться во внешности, знать, как ее меняют. Верно? Так укажите конкретно – что в этой женщине не так? Прическа? Одежда? Или еще что-то более важное?

Диана долго мучилась, разглядывая снимки, но в конце концов заявила примерно то же, что и Матвеев: дама на снимках выглядит свежее, намного моложе и привлекательнее, чем в жизни. Та, которая спускалась по лестнице, показалась ей то ли пьяной, то ли больной… И уж конечно, не такой молодой.

– Я не обратила внимания, была она накрашена или нет… В подъезде не такой уж яркий свет, а время было позднее, и я так устала, что глаза просто не смотрели, – задумчиво протянула Диана. – Конечно, косметикой и переменой прически можно многого достичь… И все-таки не знаю, та женщина это или нет. Чересчур много перемен. И стиль одежды другой, и прическа, словом – все, все…

Она тоже запомнила, как была одета дама, спускавшаяся по лестнице. Описала ее пальто, грубые ботинки, гладкую прическу, бежевый, крупной вязки шарф… И этот мимолетный взгляд – одновременно равнодушный и настороженный, который дама бросила на них, когда они с Аллой посмотрели в ее сторону.

– Нет, она была трезвая, – решительно сказала Диана. – Просто шла как-то странно. Может, из-за пальто. Оно было очень узкое.

– У нее было что-нибудь в руках?

Диана попыталась вспомнить, но в конце концов смогла утверждать одно – ничего крупногабаритного дама с собой не несла. Если что и было, то обычная дамская сумка на плече или в руке.

Следователь и сам обратил внимание на некоторые странности в этих показаниях. Если бы он выслушал одного Матвеева, то просто решил бы, что парень крутит. Но эти новые свидетельницы – настоящий подарок судьбы. И у них-то не было никаких причин выкручиваться, он же не налоговый инспектор. Если допустить, что они видели в час ночи спускающуюся Васильковскую, то она, конечно, очень изменилась за три с половиной часа, со времени своего прошлого визита. Ведь Валентина Георгиевна описывала элегантную женщину в собольей шубке, накрашенную, ухоженную, с другой прической, в другой обуви. А в час ночи Васильковская выглядела куда более невзрачно. Зачем она переоделась и стерла косметику? Чтобы ее не опознали? Чтобы Екатерина Корзухина не узнала ее, поглядев в глазок, и снова впустила в квартиру?

И почему Васильковская, если уж пошла на кражу картин, три часа раздумывала, прежде чем вернуться замести следы? Ведь за это время Корзухина успела пожаловаться соседке и описать внешность воровки. А ведь она могла бы и милицию вызвать!

И уже ближе к ночи следователю положили на стол результаты вскрытия. Васильковская скончалась от тяжелого сердечного приступа, вызванного приемом дигиталиса – мощного сердечного лекарства.

– То же, что у Корзухиных. – Эксперт достал заключения их вскрытия. – Только у них доза была меньше. Правда, оба были крайне истощены, им хватило и этого. А сама Васильковская приняла лошадиную порцию.

На другой день, с утра, следователь вызвал Сашу.

Та сразу опознала снимки, подтвердила, что это Лариса Николаевна, спросила, не арестована ли она.

Девушка не знала, что женщина уже мертва, а следователь не стал ей этого сообщать.

– Вы говорите, что шестнадцатого звонили этой женщине? О чем вы говорили?

Когда Саша в прошлый раз дала показания, она в основном рассказывала про свои поиски Корзухина, про Юлию Борисовну и картины. Упомянула также про то, что муж Ларисы пытался ее шантажировать и просил никому не рассказывать о роли жены во всей этой истории. Свой звонок Ларисе она не утаила, но рассказала о нем скупо.

– Да, я позвонила, потому что хотела проверить – ее это телефон или нет, – пояснила девушка.

– И вы говорили лично с ней?

– Да. Я не смогла просто повесить трубку, хотя надо было… – Саша замялась. – Она пыталась меня убедить, что ни в чем не виновата. Призналась, что украла картину, но что не убивала! А насчет кражи сказала, что у нее не было другого выхода. Картина была очень ей нужна, а Катя ни за что не продавала. Лариса Николаевна упомянула про какие-то особые обстоятельства…

– Какие же? Она не объяснила?

– Она сказала, что ей очень хочется объяснить.

Или она только прикидывалась, заманивала меня.

Саша рассказала, что Лариса назначила ей встречу в кафе, в центре, но когда она собиралась, позвонила Юлия Борисовна. Что было дальше, следователю известно. Следователь записал название кафе и пообещал проверить, ждала ли ее Лариса Николаевна. Саша взглянула на него и решилась:

– Я бы сразу вам позвонила. Но все-таки решила пойти на встречу с ней. Она обещала привести самого Корзухина. Сказала, что он подтвердит ее невиновность.

– А он что-то про это знает?

– Наверное… Я знаю, что когда-то, очень давно, у них был роман. Первая любовь. Потом Иван ушел в армию, а девушка его не дождалась, вышла замуж. Кажется, так. У меня был ее портрет той поры, но Денис Григорьевич выманил его у меня.

Портрет и сейчас должен быть у него.

«Что-то я не видел там никакого портрета», – нахмурился следователь. Он видел, что Саша искренне желает помочь, но она вызывала у него некоторые подозрения. Почему Васильковская обратилась именно к ней, выбрав ее из множества практикующих реставраторов? Саша не знала этого. Почему Саша сразу не поставила его в известность, что одна из картин Корзухина сдана ей на реставрацию? Ведь об этом зашла речь при первой же их встрече, в тот день, когда убили Катину тетку. Тем не менее следователь ни разу ее в этом не упрекнул. Саша достаточно подробно описала, как она была связана грабительским договором и запугана Денисом. Кроме того, показания Саши не противоречили предыдущим показаниям, так что за это ее нельзя привлечь к ответственности. Она просто кое о чем забывала упомянуть, а теперь вносила полную ясность. Следователь подписал ей пропуск.

В тот же день родители Ларисы Васильковской согласились дать показания. Отец до сих пор не вполне оправился от удара. Речь у него была замедленная, маловразумительная. Позже выяснилось, что он в те дни на ногах перенес микроинсульт. Но Ларисина мать согласилась говорить за двоих. Следователь не стал вызывать ее в следственное управление и навестил дома. Она показала комнату, где в последние дни жила Лариса. Ее вещи, ее косметику, ее детские игрушки, до сих пор сидевшие на пианино. Женщина держалась довольно спокойно, только временами ее взгляд становился каким-то загнанным, бестолковым.

Она чувствовала неладное и не понимала, в чем дело.

О том, что ее дочь подозревается в двух, а то и в трех убийствах, женщине не сообщали.

– Значит, Лариса Николаевна только что ушла от мужа? – уточнил следователь.

– Да, к сожалению… По крайней мере, я очень расстраивалась. Но что-то у них не заладилось.

– И часто такое случалось?

– Да вот первый раз… – Женщина крепко сжала руки в замок, глядя на следователя. – Боже мой, но ведь все можно было поправить! Зачем же она так поступила! Вечный эгоизм… Она даже не подумала о нас, о Вике… А ей, как всегда, на всех было наплевать!

Она быстро вытерла глаза и поправила покрывало на постели Ларисы. Следователь присел на вертящийся табурет возле пианино – за день устал так, что ноги не держали.

– Когда она ушла от мужа?

– Пятнадцатого вечером. Приехала ко мне без всякого багажа, только на другой день забрала какие-то вещи. Лариса что-то натворила? – не выдержала она, когда следователь попросил показать ему семейные альбомы. – Зачем вам ее снимки? Ведь она умерла! Если это просто самоубийство – зачем вся эта суета? Или вы считаете, что Лару убили?!

Ее голос зазвенел и оборвался. Следователь как можно мягче пояснил, что, как только они выяснят все обстоятельства, родителей Ларисы первых поставят в известность. А сейчас ему необходимо посмотреть фотографии.

Здесь были совсем другие снимки. Фотографии старые, десятилетней, двадцатилетней давности, детские снимки, в основном черно-белые. У Дениса не было ни одной фотографии, изображавшей покойную жену в младенчестве, в детстве, в школьном возрасте, в ранней юности. И это сразу удивило следователя – обычно женщина держит при себе свои давние снимки. Он подумал, что покойная не слишком любила вспоминать прошлое или же была совершенно не сентиментальна. Здесь, в альбомах ее родителей, была обратная ситуация – почти не оказалось современных Ларисиных снимков, все старые. Просматривая их, он обратил внимание, что на многих фотографиях Лариса была снята рядом с другой девушкой, видимо сестрой. Между ними было несомненное фамильное сходство. Выяснилось, что сестру зовут Виктория, она замужем и уже три года живет в Германии – с мужем и двоими детьми.

– Скоро у них кончится контракт, они приедут… – Мать вдруг вскочила и прижала ладонь к губам:

– Боже! А Вика еще не знает! Надо ей позвонить!

Следователь с трудом убедил ее, что позвонить можно и позже. Он спросил, не было ли у Ларисы длинного темного пальто, узкого, стесняющего движения. Мать изумила его, сообщив, что никогда не видела всех вещей дочери. Даже теперь, когда Лариса решила бросить мужа, она не успела перевезти всех вещей. Может, такое пальто и было. Точно так же она не вспомнила ни грубых ботинок, ни бежевого шарфа.

– Это самоубийство? – упорно спрашивала она. – Или ее убили? Почему вы ничего мне не говорите? Зачем вам ее фотографии? Я с ума сойду!

Я сойду с ума! Она даже записки не оставила!

Записки Лариса Васильковская действительно не оставила. И вообще не было никаких признаков того, что женщина готовилась умереть. Мать сообщила, что в последний день своей жизни – а именно восемнадцатого ноября – Лариса была спокойна, выглядела даже лучше, чем в первые дни после ухода от мужа.

Казалось, она пришла в себя после этого потрясения.

Позавтракала и ушла. Куда – не сказала. Только вот что странно – она возилась с какой-то тряпкой…

– Ах да, вспоминаю… Она выкопала среди вещей какой-то старый купальник и пыталась его постирать, – всхлипнула женщина. – Я еще подумала, что Лариса себя странно ведет. Если бы вы знали, как она всегда обходилась с вещами! Небрежно, небережливо… Вот Вика – та аккуратистка. Да и то до известных пределов. Стирать тоже не любит, зато хорошо шьет…

И женщина пустилась рассказывать о своей старшей дочери, ученом зяте и внуках. Как она сообщит им такую страшную новость? И хоть бы какая-то определенность! Хотя бы точно им сказать, что именно случилось с Ларисой. Убийство это или все-таки самоубийство? Прощаясь, женщина, заговорщически понизив голос, посоветовала следователю внимательнее присмотреться к Денису. Она подозревает его.

– Они же хотели развестись, так вот, я думаю, вдруг ему жалко было разменивать такую шикарную квартиру? Они ведь не так давно ее купили.

Сам Денис охотно принимал следователя и откровенно беседовал на любые темы. Он рассказал, что они с Ларисой были женаты двадцать лет.

В марте отмечали двадцатилетие супружеской жизни. И надо сказать, что это была хорошая жизнь.

Без особых страстей, без надрыва. Он, во всяком случае, не жалуется. Напротив, сейчас, когда Лариса умерла, ему самому не хочется жить. Как она могла это сделать? Да, в последние дни Лариса была сама не своя. Ушла к родителям. Раньше такого не было. Она даже не пожелала ему сообщить, в чем причина обиды. Ну и что, что он вернулся домой в три часа ночи? Да, был в клубе с друзьями, отмечали чей-то день рождения. Выпил. Мучился с желудком, спал у себя в кабинете, а не в спальне.

Кажется, ничего преступного тут нет? А вот она вспылила. Через два дня взяла да и не вернулась домой. Он позвонил ее матери. Ларисы, слава Богу, дома не было. А Ларисина мать сказала, что Лариса живет у них. Ну и что он мог сделать? Не ехать же туда, не силой же ее тащить домой…

– Другие причины вашей ссоры можете назвать? – поинтересовался следователь. От коньяка он по-прежнему отказывался, хотя коньяк был прекрасный, дорогой, устоять было нелегко. Сам Денис тоже не пил, по-прежнему не доверял желудку.

– Какие уж там причины, – вздохнул Денис. – Если женщина захочет, она и без причин поскандалит. А главная причина, я думаю, – бездетность.

– Кстати, почему у вас не было детей?

Денис сразу посерьезнел, замкнулся:

– Это к делу, наверное, не относится?

И следователь согласился, что это, конечно, его личное дело. Денис также рассказал, что Лариса начала потихоньку перевозить от него свои вещи. Делала это так, чтобы с ним не встречаться. Попросила домработницу. Светлана не скрывала это от него, а он и не возражал, чтобы Лариса взяла свои вещи. И вообще не собирался изображать из себя Отелло, бросаться на жену с кулаками. И уж тем более – убивать ее!

– А вы, наверное, меня подозреваете, – мрачно сказал он. Это был даже не вопрос, а утверждение. – Конечно! Обманутый муж. Жадный тип, который не желает делить имущество. Если хотите знать, мы с Ларисой обсудили вопрос раздела имущества и вообще развода. И пришли к соглашению, что я куплю ей квартиру в том районе, где она ее подберет. Так-то! И машину я ей оставлял, хотя, понятно, она на мои деньги куплена.

– Значит, жена действительно решила уйти, если вы даже развод обсудили? Почему же она вернулась?

Тот только руками развел:

– Понятия не имею. Восемнадцатого, днем, она вдруг позвонила мне на работу и сказала, что ждет меня дома. Наш разговор слышала одна из продавщиц, она может подтвердить. Вам нужно ее имя?

Следователь записал имя и фамилию продавщицы и попросил продолжать.

– Ну, я и поехал, – вздохнул тот.

– И что же, вы так сразу бросили работу и поехали?

– Да, – твердо ответил Денис. – Все бросил и поехал. И вы бы тоже поехали, если бы были на моем месте. Я не хотел развода и надеялся помириться. Я ее любил. Это кто угодно может подтвердить. Ни разу, слышите, ни разу за двадцать лет я не думал о разводе! Многие мужики могут этим похвалиться? Хотя мне-то жилось не больно сладко!

Он осекся и с ворчанием начал искать сигареты. Куда он их дел? Следователь смотрел, как Денис жадно закуривает и с лихой обреченностью наливает себе коньяк:

– Черт с ним, с желудком! Пусть подохну, зато с музыкой. Если бы вы знали, как надоедает диета!

Сплошная рисовая каша.

– Расскажите, что было после того, как вы приехали домой. Она была одна?

Денис рассказал, что Лариса ждала его для серьезного разговора. Она многое ему высказала. Ничего нового, но очень много упреков сразу. Он их и раньше слышал. Что он старше ее, что он скучный, что у него слишком примитивные запросы, что она духовно его переросла. Хотя куда уж там – переросла? Лариса никогда нигде не училась, она окончила среднюю школу. И ту закончила неважно.

– Еще она говорила, что не желает больше жить в золотой клетке. Что хочет ребенка. А с ребенком у нас никак не получалось. Я уж тоже грешил, думал – сам виноват. Нет, врачи сказали – это у Ларисы не все в порядке. У нее были выкидыши, несколько подряд, в самом начале замужества. А потом – она не беременела. Я тоже хотел ребенка, без наследника грустно. – Он обвел взглядом обстановку. – Зачем все это? Кому останется? Я-то вообще сирота. У меня ни брата, ни сестры. Даже племянников нет. Родители умерли.

Денис широко и тщательно перекрестился. Он добавил, что Лариса стала собирать оставшиеся вещи. Собрала две или три сумки. Выпила немного виски и все время очень возбужденно отчитывала его. Все ему в счет поставила: пьянство, невнимательность, ожирение, одышку, гастрит… Вспомнила, как он когда-то нагрубил ее маме. В общем, проявила самую лютую бабью мелочность. В какой-то момент, как признался вдовец, он даже искренне пожелал, чтобы Лариса ушла. Невозможно было все это слушать без отвращения.

– Если уж она припомнила такие мелочи, значит, долго вспоминала, – горестно сказал он. – И чем я провинился? За что она так накинулась?

Наверное, просто накопилось. Думала, что с другим мужчиной она будет счастлива. Не знаю, что на нее нашло. Да может, она и сама не знала.

Денис сказал, что не стал дожидаться, когда жена уйдет. Тем более, что она так разошлась и под конец стала совсем невыносима – то и дело начинала плакать, кричала, что ненавидит его, требовала, чтобы он убирался. Он ушел. В клубе, где он часто бывает, могут подтвердить – он приехал туда и сидел там до часа ночи. В бильярд не играл, в карты тоже.

Просто сидел со стаканом минералки и размышлял.

Поехал домой, когда захотел спать. И честно говоря, никак не рассчитывал, что застанет жену…

– Вещи так и стояли посреди спальни – я это сразу увидел, – сдержанно рассказывал Денис. – Она лежала на постели, горел свет… Кажется, ночник над кроватью, люстру я зажег сам, чтобы получше ее рассмотреть. Мне сперва показалось, что она спит, но рука… Рука у нее была свешена с постели как-то странно, под углом. И Лариса была одета. Лежала на спине. А так она никогда не засыпала.

Он еще раз подтвердил, что жена никогда не принимала дигиталис. И вообще ничего подобного – ей хватало слабых успокоительных средств.

– Откуда она взяла эту гадость – ума не приложу, – горестно вздохнул Денис. – Может, у матери украла?

Следователь пропустил это предположение мимо ушей, тем более что у родителей Ларисы ничего подобного в аптечке тоже не водилось.

– Кстати, о кражах, – заметил он. – Как это вы не боитесь держать на виду краденую картину?

Денис резко поставил на стол стакан с недопитым виски, ткнул мимо пепельницы сигарету. Недоверчиво посмотрел на гостя:

– Извините, я вас правильно понял?

И поскольку тот молчал, Денису пришлось говорить самому. Подбирая слова, запинаясь, он рассказал о своих подозрениях насчет этой картины.

Жена была сама не своя с тех пор, как повесила эту мазню над кроватью. Откуда она ее взяла – он не знает. Но зачем же было красть? Могла бы купить Он не разбирается в искусстве, но считает, что такое убожество не должно стоить слишком дорого.

– Да что вы, совсем недорого. – Следователю надоели эти увертки, и он заговорил жестче:

– Более того, Ларисе Николаевне это полотно досталось вообще даром. Она украла его у жены художника, у Екатерины Корзухиной.

Денис беспомощно развел руками:

– Ужасно! Сожалею… Я готов вернуть ей картину, разумеется немедленно! Или заплатить – как она сама пожелает. Я даже готов хорошо ей заплатить… Что ж, теперь она может требовать сколько угодно, я в невыгодном положении.

– Ее уже нет в живых, деньги ей не нужны, – отрезал следователь. – К чему эти увертки, Денис Григорьевич? Я знаю, что вы сами забирали эту картину у Мордвиновой Александры Юрьевны, реставраторши, что заплатили ей сто долларов. И между прочим, унесли у нее кое-что еще. Именно – портрет вашей жены, тоже нарисованный Корзухиным.

Где же он?

Денис резко потер лицо руками и рассмеялся сквозь сомкнутые пальцы:

– Боже… Вам все известно. Хорошо. А что вы скажете, если я сообщу, что Лариса с ума сходила по этому Корзухину? Что когда-то, еще до нашей свадьбы, она была влюблена в эту бездарность и крутила с ним роман? И вот сейчас начала тащить в дом его мазню. Не знаю, что с ней случилось, какой винт в голове свинтился. Только она тронулась на искусстве.

Денис рассказал, что действительно сам забрал у реставраторши пейзаж. Лариса слишком дорого хотела заплатить за работу, а у него лишних денег нет.

Когда он забирал картину, он увидел портрет жены.

Не хотелось оставлять эту вещь в чужих руках. Он купил его.

– За сколько же? – Следователь спросил это только для того, чтобы установить предел наглости Дениса. Со слов Саши он знал, что она отдала портрет бесплатно. Девушке он верил, этому типу – ни на грош. И сам не мог сказать почему. Ему казалось даже, что никакого гастрита у него нет – ишь как хлещет коньяк!

– Да за гроши купил, честно говоря. – Денис фыркнул. – Девушка не очень им дорожила, он ей достался случайно. И она, между нами, сама понимала, что содрала с моей бедной жены слишком большую сумму за реставрацию. Так что она осталась довольна… Как ее там? Саша, да. Симпатичная молодая особа, немножко с фантазиями… Но ничего, ничего.

– Так эта симпатичная особа сообщила вам, что картина краденая?

– Неужели вы думаете, что я бы пропустил это мимо ушей? – обиделся Денис. – Если бы она сообщила – я бы уже разобрался с женой.

– А может, вы и разобрались?

После этих слов наступила тишина. Денис сидел, уставившись в полированную поверхность стола, то всасывая, то выпячивая пухлую нижнюю губу. Потом встал, запахнул полы халата.

– Понимаю. Я у вас подозреваемый номер один.

А между прочим, я ничего не выигрываю от смерти моей жены. Имущество? Даже после раздела мне бы хватило до конца жизни. Свобода? А зачем мне была нужна эта свобода? Мы с женой никогда друг друга не стесняли. Хотела она иметь любовника пожалуйста. Я не Казанова, может, что-то не так делал. Откровенно это признаю. И я со своей стороны тоже не всегда был удовлетворен. Лариса была холодновата, без огонька… И у меня были приключения. Были, я это признаю. Но я никогда не желал разводиться. Она меня совершенно устраивала.

– Да вы не изображайте оскорбленную невинность, – грубо заметил следователь. – Сядьте. Сами понимаете, что дело неприятное. И есть тут одна подробность. Дело в том, что вашу жену видели сразу два свидетеля, когда она спускалась из квартиры Корзухина. И это было примерно в то самое время, когда умерли Екатерина Корзухина и ее сын Артем.

Знаете, как они умерли?

Денис изумленно смотрел на него.

– Их отравили. Сперва вырубили с помощью газового баллончика, потом, пока оба были в бессознательном состоянии, заставили проглотить сильнейшее сердечное лекарство. Догадываетесь, какое? Дигиталис. От которого умерла ваша жена.

Никакой реакции. Молчание, пустой взгляд. Денис, казалось, полностью ушел в себя. Наконец он поднял глаза и вяло заявил:

– Можете подозревать меня в чем хотите. Но ее…

Ее оставьте в покое. Не могла она никого убить. Разве что себя.

Портрет жены оказался у него в кабинете. Денис непочтительно поставил картину за шкаф, лицом к стене. Обе картины – и пейзаж, и портрет – были приобщены к делу.

Последним свидетелем, с которым следователь встречался в тот день, была Светлана Грачева. Он чувствовал, что домработница Васильковских всячески старается уйти от разговора, но в конце концов ему удалось ее поймать. Не без помощи Дениса – он один знал телефон и адрес Светланы.

– Только она, понимаете, не прописана в Москве, – пояснил он. – Приехала с Украины, искать работу. Вы уж, пожалуйста, не тормошите ее. Хорошая женщина, между прочим, в прошлом учительница русского языка. Старательная, честная.

Старательная честная женщина за эти дни даже исхудала. То ли от тревоги за свое будущее – ведь Денис уже сообщил, что с первого числа следующего месяца она может быть свободна. То ли Светлана всерьез переживала смерть своей хозяйки. "Она была очень милая, – сдавленно говорила Светлана. – Никогда не кричала, не придиралась… Я ведь уже служила в некоторых семьях, знаю, что это такое.

Обвиняют во всех смертных грехах, а гадят, как свиньи. Будто, если есть прислуга, вообще порядка соблюдать не нужно. Огрызки на пол кидают, чуть ли не специально грязь наносят… Нет, Лариса Николаевна была замечательная!"

Стоило Светлане убедиться, что следователя мало интересует ее московская прописка и регистрация, как она затараторила со скоростью пулемета. Сообщила, что работает у Васильковских больше года.

Что ей очень нравилась эта пара, в особенности, конечно, покойница. Вот у кого был хороший характер! Денис Григорьевич человек тоже неплохой, никогда не позволял себе унизить прислугу… Но он все-таки грубоват. Не понимает многих вещей. Например, того, что любой женщине нужен ребеночек.

Вот у нее в Харькове у бабушки и дедушки осталось двое пацанов – и как она по ним тоскует, слов нет передать. А что поделаешь? Мужа нет, давно расстались. Он, подлец, платит смехотворные алименты.

Так что поехала она искать счастья в бывшую советскую столицу… Если бы у Ларисы Николаевны был ребеночек, она бы никогда на себя руку не подняла.

Тогда уж любое горе – вполовину, только бы дитя было счастливо. Следователь с трудом повернул разговор на нужную тему:

– Давайте вспомним о последних днях перед смертью вашей хозяйки. Когда появился пейзаж над кроватью? Помните?

Светлана быстро мигнула обоими глазами поочередно – казалось, что она дразнится, но на самом деле это было у нее признаком растерянности.

– Пейзаж? Не помню… Постойте, мне Денис Григорьевич подарил соломенного коня. Это сувенир какой-то, он его не любил. Вместо коня повесили картину. Дней пять-шесть назад это было.

– А раньше вы его видели?

Светлана ответила, что если картина и была в доме, то стояла где-то в шкафу. А рыться в шкафах не в ее правилах. И в ее обязанности не входит. Разве что на кухне. Когда Лариса Николаевна принимала ее на работу, она сразу оговорила с домработницей, что порядок в своих личных вещах будет наводить сама. Это избавило их от многих взаимных упреков и претензий. Светлана горестно поведала, что некоторые хозяйки устраивали ей истерики из-за того, что она на пять сантиметров передвинула пудреницу на трюмо или поменяла местами пару вешалок в шкафу, когда чистила одежду. Лариса Николаевна, слава Богу, была куда рациональнее и знала, чего хочет. Если одежда нуждалась в чистке и стирке – она сама вынимала ее из шкафа и складывала в специальный пластиковый короб в прихожей. А уж Светлана действовала дальше. В шкафах она никогда не рылась, даже не открывала их.

– Значит, вы не можете мне помочь, – огорчился следователь. – Мне вот нужно знать, было у нее в гардеробе длинное темное пальто, очень узкое, а также ботинки молодежного фасона, без каблуков?

Вы видели ее в таком наряде?

– Никогда, – решительно ответила Светлана. – И таких вещей у нее вообще не было. Это не ее стиль.

– Вы уверены? Может, она одевалась так до того, как вы поступили к ним на работу?

Но Светлана стояла на своем: хозяйка у нее была дама со вкусом, но очень консервативная в одежде.

Носила брючные костюмы, классические юбки, пиджаки. Обязательно – туфли на каблуках или сапоги. Никаких там ботинок, никаких шерстяных носков в качестве украшения!

– Конечно, она могла поменять стиль до того, как я к ним поступила, – согласилась Светлана в конце концов. – Но что-то уж очень резко. И такого пальто, как вы говорите, у нее не было. Я ведь укладывала ее вещи всего несколько дней назад.

И тогда-то все увидела. Было у нее зеленое длинное пальто, демисезонное. Но она его уже не носит. И оно не такое узкое, как вы говорите, не в обтяг.

Следователь поинтересовался также, не обращала ли она внимание на аптечку. Там точно никогда не водилось таких сильных средств, как дигиталис?

Светлана ответила, что в аптечку заглядывала часто, более того – покупала по рецептам лекарства для Дениса Григорьевича.

– Такого пузырька там не было. Я бы заметила.

Странный он какой-то, по-русски – ни слова. Я его видела, мне показали. Меня ведь уже допрашивали насчет этого пузырька.

– Вы убирали комнату после того, как Ларису Николаевну увезли?

– Да. Вы про записку хотите спросить? Не было никакой записки. – Светлана округлила глаза и понизила голос до шепота:

– А вообще-то странно, что она туда вернулась. В последний раз, когда я ее видела и передавала вещи, Лариса Николаевна твердо сказала, что никогда не вернется к мужу. Сказала, их этот брак давно уже распался. И что только с виду все так благополучно.

– Она жаловалась на что-то конкретное?

– Нет. Наоборот, ударилась в какие-то аллегории. Но она не выглядела такой уж подавленной.

Наоборот, была очень оживленная, любезная. Да я давно замечала, что она не любит мужа.

– В самом деле? А он ее?

Разговор происходил в комнате, которую снимала Светлана. Она наотрез отказалась разговаривать на квартире у Васильковских. Объяснила это тем, что Денис Григорьевич и так недоброжелательно на нее посматривает.

– А он тоже ее не любил! – неожиданно резко ответила эта мягкая, с виду спокойная женщина. – Если он вам говорит, что любил ее, – не верьте. Это же сразу видно, когда человек любит. Но их что-то связывало, уж не знаю что. Привычка, может? Только если на одной привычке держаться – не надолго хватит. Это я по собственному опыту знаю. А Денис Григорьевич, между прочим, тоже быстро утешился, когда она ушла.

И Светлана, неодобрительно прищурившись, поведала, что стоило жене уйти, как Денис Григорьевич немедленно поселил дома какую-то женщину.

– Женщину? – Следователь впервые слышал об этом. – Что же вы молчали? Откуда вы это знаете?

Вы ее видели?

Под градом вопросов домработница созналась, что она эту даму не видела. Но зато располагает множеством косвенных доказательств ее присутствия. Когда она на другой день после ухода хозяйки пришла прибраться и упаковать Ларисины вещи, Денис Григорьевич тут же запер свой кабинет и так и не открыл его, пока Светлана убиралась. В основном она возилась в хозяйкиной спальне. И хотя дом старый, стены толстые, но когда в запертом кабинете кто-то резко открыл форточку, она это услышала.

– Денис Григорьевич был в столовой, – рассказывала она. – Он форточку открыть не мог.

Я, конечно, ничего ему не сказала. Если жена ушла, он все-таки почти холостяк и имеет какое-то право привести другую… Она сама виновата. Но все-таки я насторожилась. Я уже тогда сразу поняла, что потеряю это место. Раз уж меняется хозяйка… Я хотела сказать Ларисе Николаевне, что если она хочет вернуться, то пускай поторопится. Ее место может занять другая женщина. Но потом, когда встретилась с ней, не решилась… Я видела, что у нее уже какая-то другая жизнь и ей наплевать на мужа. Что я буду соваться со своими советами? Кто я такая? Просто прислуга…

В последних словах Светланы неожиданно послышалась горечь. До сих пор женщина тщательно скрывала, что положение прислуги ее унижает. Она на секунду отвернулась, тронула платком глаза и добрым словом помянула Ларису.

– Послушайте, как вы по стуку форточки можете утверждать, что в квартире кто-то жил? – разочарованно переспросил следователь. – И почему именно женщина? Может, деловой партнер пришел? Может, форточка распахнулась от ветра?

– Извините, – категорично возразила Светлана, – мне лучше знать, кто там жил. Почему Денис Григорьевич сказал, чтобы я больше не приходила, что в ближайшие дни ему помощь не нужна. Почему сказал, чтобы я явилась в обычное время, утром, но только девятнадцатого числа. Хотя раз жены нет – ему ни приготовить, ни постелить некому. Как раз мои услуги нужны! Значит, там была другая женщина. И он решил погулять денька три в свое удовольствие, а я бы им мешала. И я насмотрелась в других семьях, как супруги развлекаются один без другого. И надо вам сказать, если хоть какой-то стыд у людей оставался, обычно на эти дни меня отсылали в отпуск. Так что эта схема мне прекрасно знакома! Я уж знаю, что потом жена или муж все равно догадаются, и ничего хорошего не будет. Так что я слова Дениса Григорьевича близко к сердцу приняла. Иногда ведь после таких выкрутасов увольняют домработницу, хотя та одна ни в чем не виновата.

Но к чести своего последнего хозяина, Светлана отметила, что, когда она явилась убираться, не было заметно никаких следов пьянки. Обычный беспорядок, пустые бутылки только из-под боржоми, и грязной посуды не больше, чем всегда накапливается за три дня.

– А может, ваш хозяин просто от всех устал? – предположил следователь. – Захотел пожить один?

Вы вообще видели какие-то приметы, указывающие на то, что в доме жила женщина? Косметику, забытые женские вещи? Почему вы так уверены, что это была именно женщина?

Светлана усмехнулась, вид у нее был победоносный:

– Знаете, конечно, можно замести все следы.

И вещи прибрать, и ни одной своей булавки не забыть. Бывают такие аккуратистки, все чистенько за собой подметают. Но все равно что-то забывают.

Например, эта наволочку сменить забыла.

И, встретив изумленный взгляд следователя, женщина пояснила, что девятнадцатого вечером перестилала постель, на которой умерла Лариса. Кто же будет спать на этом белье после покойницы?!

И, снимая наволочку с подушки, она сразу почувствовала запах чужих духов. Очень сладкие и крепкие, наволочка пропахла ими насквозь.

– Где эта наволочка? – оживился следователь.

Наконец-то он услышал что-то конкретное. Звук открывшейся форточки, запертый кабинет, три дня без прислуги – все это не прямые улики, их можно повернуть как угодно.

И женщина, невероятно гордясь собой, встала, открыла шкаф и достала с нижней полки узел с грязным бельем.

– Вот! – Она бросила белье на пол перед следователем. – Тут вся смена, на которой умерла Лариса Николаевна.

Следователь извлек наволочку и, даже не поднося ее к лицу, почувствовал этот сладкий, густой, очень навязчивый запах. На ткани осталось много черных волос, и это было неудивительно – Лариса металась в агонии.

– У нее точно не было таких духов?

И Светлана сказала, что уж в этом она готова поклясться чем угодно, даже здоровьем своих детей.

Лариса Николаевна любила совсем другие духи, ничуть не похожие на эти. Особенно ей нравились запахи зеленой травы и малины. Она как-то сказала, что они напоминают ей лучшее время ее жизни.

А вот какое, не уточнила.

Глава 18

– Алло? – В трубке неожиданно ясно и чисто раздался юный голос. – Алло, бабушка, это ты?

– Зоенька, здравствуй, – торопливо прокричала женщина. Она никогда раньше не звонила в Кельн, хотя телефон Вики у нее был. – Позови маму!

– А мамы нет, – удивленно ответила девочка. – Алло, бабушка, что случилось?

– А папа дома?

Роман оказался на месте. Теща застала его только потому, что не приняла во внимание разницу во времени между Кельном и Москвой. В Москве было одиннадцать утра, в Кельне – девять. Роман еще не ушел в университет.

– Марина Павловна, здравствуйте. – Он попытался перекричать тещу, но тут же понял, что это не удастся. С великим трудом он убедил ее говорить тише – связь прекрасная. И только тут разобрал, что женщина чем-то очень встревожена. – Что у вас случилось? – забеспокоился он. – Вика уже вылетела? Ей лучше? А как вы себя чувствуете? Мы за вас переживали.

– Что? – замороченно ответила та. – Ах, Рома, неужели и Вика заболела? У нас и без того такие нехорошие новости…

Он уже ничего не понимал. Жена уехала в Москву двадцать пятого октября, сообщив, что мать прислала ей тревожное письмо. Кажется, она больна, есть серьезное подозрение на рак. Вика перецеловала детей, взяла почти все деньги – на возможную операцию и лечение. Просила не звонить родителям, сказала, что это только заострит их внимание на болезни. Зато регулярно звонила сама. Говорила, что мать проходит обследование, у нее берут сложные анализы, ее присутствие здесь необходимо. Передавала приветы от сестры, тестя, тещи. Наконец позвонила и сообщила, что восемнадцатого улетает, пусть ее не встречают, она прилетит поздно ночью.

А вечером вместо Вики – еще один телефонный звонок. Обследование дало неоднозначные результаты, нужно задержаться еще на несколько дней для полной ясности. Кроме того, она сослалась на то, что отвыкла от московской погоды, простудилась и у нее высокая температура. Так или иначе, сейчас она лететь не может.

Роман не возражал против того, чтобы она задержалась еще на несколько дней. Его беспокоило только то, что Вика выматывается, забросила собственное здоровье, пока следила за чужим… А кроме того, из-за всех этих треволнений сдала билет в последний день, а значит, потеряла слишком большую сумму. Он вообще был скуповат и по собственной инициативе никогда в Москву не звонил.

Так что жена могла не просить его об этом специально. Но теперь, слушая чепуху, которую несла теща, Роман решил, что, наверное, звонить все-таки стоило. Мало ли что говорила Вика по телефону! А вдруг правда куда суровее? Вдруг теща от всех этих бед сошла с ума?

– Марина Павловна, как вы себя чувствуете? – приветливо спросил он. – Обследование прошли?

Какие результаты?

– Я тебя не, понимаю, – резко ответила та. – При чем тут обследование? Я здорова, а вот муж приболел после всего этого…

Роман не знал, что на это ответить. Он чувствовал себя круглым идиотом и, кроме того, видел, что опаздывает к началу лекции.

– Марина Павловна, что-то у нас не вяжется, – мягко и убедительно начал он. – Я, конечно, очень рад вас слышать, только чего-то не понимаю. Вы здоровы? Это Николай Евгеньевич проходил обследование?

– Да ничего он не проходил, Лариса умерла! – крикнула женщина, уже в ярости. Она всегда считала своего зятя человеком умным, гордилась им – еще бы, кандидат наук! А тут она впервые подумала, что лишнее образование тоже может повредить.

– Лариса?! – в ужасе воскликнул Роман. Такого известия он явно не ожидал. – Так это она болела?! Простите, я уже ничего не понимаю! А Вика где? Она-то здорова? Простите, не знаю, что говорю, примите мои соболезнования…

Но тут женщина, собрав все свое благоразумие, внятно и доходчиво объяснила, что Лариса была совершенно здорова и умерла не от болезни, а от яда. Отравилась она или ее отравили – неизвестно. Следствие еще не закончено, А вот что он плетет про Вику, она вообще не понимает. Почему он ее спрашивает, как себя чувствует Вика? Наверное, ему лучше знать! А она ничего не знает, они же экономят на звонках, а она должна выкладывать бешеные деньги за переговоры! И это из своей мизерной пенсии!

Роман диким взглядом смотрел на Зою и Артура. Те настолько заинтересовались папиной беседой, что бросили завтрак и выстроились перед отцом с приоткрытыми ртами. Зоя жевала банан и делала отцу знаки: «Дай мне трубку!» Она больше всех скучала по бабушке.

– Идите отсюда, – неожиданно грубо заявил Роман. – Нет, это я не вам, Марина Павловна. Дети мешают. Да, здоровы, учатся, привет вам большой.

Так я вас правильно понял – Лариса умерла?

– Тетя Лариса? – пискнула Зоя.

Роман уже совсем не владел собой. Он чувствовал, что его крупно надули, но как и зачем – все еще не понимал. Он занес руку и влепил дочери оплеуху – первый раз в жизни. Зоя выронила банан, посмотрела на отца удивительно глупыми глазами, тут же всхлипнула и убежала. Артур молча ушел за ней. Он был куда расчетливей и мигом понял, что лучше не вмешиваться, иначе вторая оплеуха достанется ему.

– У меня нет лишних денег, слушай внимательно! – Марина Павловна опять перешла на крик, и теперь зять не посмел ее прервать. Она вкратце рассказала ему, при каких странных обстоятельствах скончалась Лариса. А напоследок потребовала сказать, что там с Викой, она что-то не понимает.

Роман сглотнул комок в горле. И очень вежливо, даже слишком вежливо попросил объяснить – Вика в Москве или нет?

– В Москве?! – Теща закричала так, что ему пришлось оторвать трубку от уха. – Ты с ума сошел… Конечно нет!

– А мне говорила, что в Москве… – убито пробормотал он. – Она уехала двадцать пятого октября…

Так она даже не приезжала к вам? И не звонила?

Тут проняло и тещу. Она сообразила, что это не розыгрыш и нечего списывать недоразумение на тупость Романа. Женщина всегда, при любых обстоятельствах, готова была покрывать крупные и мелкие грешки своих дочерей. Если бы потребовалось выгородить их перед мужьями – она бы ничего не пожалела. Но здесь… «Вика что-то натворила, – молниеносно поняла она. – Хотя бы меня предупредила, дурочка!» Ей казалось, что без другого мужчины тут не обошлось, и она про себя выругалась – дочки, похоже, сошли с ума одновременно!

Седина в голову – бес в ребро! Ведь уже не девчонки, старшей сорок! Одна бросила мужа, другая наставила своему рога!

– Тут какая-то путаница, – сладко и приветливо сообщила она. – Наверное, она в Москве, раз так тебе сказала. Только у нас не была… Но может, она остановилась в гостинице? Я все разузнаю, а ты не волнуйся. Все выяснится.

Марина Павловна плела все эти небылицы, ничуть не заботясь о правдоподобии и смысле. Ей нужно было заговорить Роману зубы, отвязаться, чтобы выиграть время. Она попросила поцеловать детей и положила трубку. «Еще и это!» Женщина прислушалась к оглушительному храпу супруга. Он не ходил в эти дни на работу – и по дому-то передвигался с трудом. Сейчас ему впервые удалось заснуть, впервые за последние дни. Одно она решила твердо: мужа она от этих неприятностей избавит. Хватит ему того, что потерял младшую дочку. Еще не хватало изводиться из-за Вики!

Она ни на миг не поверила, что Вика в самом деле прилетела в Москву. Иначе почему она ни разу не позвонила?! Это глупости. Просто Вика наврала мужу, что едет в Россию, придумала какую-то глупую байку. Ведь это вранье так легко проверить! Хотя, может, Вика не так уж глупо рассудила. Ее милый Роман скупенький, сам бы никогда не позвонил. Это она, дура старая, вмешалась некстати. Но что же ей было делать? Откуда она знала, какие у них в Кельне дела? Ничего она не знает, может, Вике несладко приходится. Так или иначе, нужно ей помочь. Роман может натворить глупостей, чего доброго, и этот брак развалится.

Вот будет кстати!

Женщина неожиданно почувствовала себя лучше. Вот уже двое суток ее мысли крутились вокруг Ларисы. Она плакала, причитала, звонила всем знакомым, жаловалась на свою сиротливость, на следователя, на черствого зятя… Казалось, выхода не было, не было утешения. Но это новое несчастье с Викой неожиданно подстегнуло ее, почти заслонило другое горе. По крайней мере, здесь не было ничего безнадежного. «Пока мы живы – все поправимо», – подумала она и стала одеваться.

В холодильнике было пусто, она давно уже не ходила в магазин. Сейчас женщина почувствовала прилив сил и решила, наконец, приготовить мужу нормальный обед.

* * *

Ивана Корзухина никак не удавалось найти. Ему звонили, послали повестку, просили соседей немедленно дать знать, когда тот появится. Все было бесполезно – Иван опять исчез. Связались с его родителями.

– Он только раз позвонил нам, сказал, что вернулся, здоров, много работает, – в отчаянии сказала его мать. – И пропал. Господи, я его так и не увидела!

Она была в курсе всех последних событий, не знала только о том, что сын опять встречался с женщиной, которую когда-то, давным-давно, считал своей невестой. О том, что эта женщина теперь мертва, Наталья Семеновна тоже не знала. Да это известие и не произвело на нее никакого впечатления. Родители Ивана вообще были на удивление далеки от дел сына. Следователь поразился, узнав, что они ни разу не видели невестку и внука. Это было выше его понимания. Люди могут не любить друг друга, но родился внук!..

– Сам-то он как это объяснял? – удивленно спрашивал следователь.

Он уже осмотрел квартиру стариков Корзухиных и убедился, что спрятаться здесь негде. Не было также никаких признаков того, что здесь живут трое.

Две зубные щетки в ванной на полочке, две чашки в раковине на кухне, налаженный и убогий быт одиноких пенсионеров…

Женщина поникла:

– Боюсь, что он всю жизнь любил только ту, первую. Как ее? Лариса, да. И это ужасно. Погубить себя ради пустой красивой девчонки! Себя, свой талант, свою жену, наконец… О нас я уже и не говорю. О родителях всегда вспоминают в последнюю очередь, когда уже поздно.

– Почему вы считаете, что ваш сын погубил свою жену? – цепко переспросил следователь. Эта оговорка удивительно хорошо вязалась с его предположениями. Слишком тесно Иван общался с Ларисой Васильковской. Слишком ревниво оберегал ее от следствия, даже имени ее не упоминал. И все-таки они встречались. И все-таки она явилась к его жене в день ее гибели. И все-таки Иван появился там вскоре после смерти жены. Откуда он об этом узнал? Он не выглядел убитым горем, когда с ним беседовал следователь. А Валентина Георгиевна, самая верная осведомительница, в последний раз по секрету сообщила, что Иван собирается продавать свою квартиру.

– Спрашивал, не хотим ли мы купить! Глядите, какой деловой стал! Распоряжается, хотя квартира Катина, – ядовито сказала соседка. – Понимаете? Да вы лучше меня все это понимаете. Я бы не стала и думать о таком, но время-то страшное!

А для такого оборванца, как он, эта квартира – целое состояние! А что? Может, он и не такой тихоня, как я думала. Одно я точно знаю – никогда он Катю не любил. Сами видите – полгода где-то слонялся.

И сейчас следователь вспомнил этот разговор, слушая тихие жалобы Натальи Семеновны. Ее муж молча сидел рядом. Он, казалось, знать не знал, о чем идет речь. Только поглядывал в телевизор, будто визитер мешал ему смотреть ток-шоу.

– Вы знаете, что ваш сын унаследовал квартиру? – поинтересовался следователь. – У Екатерины Корзухиной не было других родственников. Родители умерли. Тетка убита.

– Иван никогда не интересовался материальными вопросами, – вздохнула та. – Раз он единственный наследник – конечно, ему повезло. Только, боюсь, не принесет ему счастья эта квартира.

Никогда он не любил этот дом. Говорил, что ему там плохо работается. Постоянно стремился оттуда уйти.

– Может, ваш сын хотел продать эту квартиру или обменять на другую?

– Не знаю. Ведь это решала жена, наверное. – До Натальи Семеновны мало-помалу начал доходить смысл этих расспросов. Она сперва удивленно, а потом гневно взглянула на следователя:

– Да что вы думаете?! Боже вас упаси… Разве можно про него такое подумать?! Да он никогда на деньги не зарился! Ему было важно другое!

– Что, например?

– Например? – задохнулась она от возмущения. – Например, живопись! И еще эта дурочка, которая его бросила! Вот она была ему действительно важна! Боже мой, если бы вы видели его тогда, после армии! Как он мучился, как он скрывал от нас… А мы все видели, обо всем догадывались. Да разве он мог что-то скрыть?! Помню, он в первый раз напился… – Ее голос будто треснул и погас.

Она закончила почти шепотом:

– Пришел, упал на свой диванчик и весь вечер метался, плакал: «Я убью ее, я убью ее…»

– Наташа, не говори чепухи, – неожиданно оживился муж. – Пьяный чего только не скажет.

Мало ли что он бормотал, когда в бреду валялся?

Не убил ведь.

Следователь неожиданно посмотрел на часы:

– Извините, я поеду. Спасибо…

Он попросил разрешения сделать один звонок.

Унес телефон на кухню, прикрыл дверь и, дозвонившись эксперту, потребовал срочно провести анализ, были ли на Васильковской следы краски-свидетеля.

– Ну, ты вспомнил! – воскликнул удивленный эксперт. – Раньше не мог?

– Краска держится три дня, если есть – увидите.

– Может, там уже ничего не осталось. Ладно, сейчас займусь, – мрачно сказал он. – Это недолго. Позвони через часик, я чай допью и займусь.

Твоя мадам в холодильнике.

Через час, уже при личной встрече, следователь получил определенный ответ: на лице и верхней части шеи Ларисы Васильковской остались следы краски-свидетеля. Их было не много, большей частью они были уничтожены при вскрытии. Но и сейчас, в инфракрасных лучах, краска была отчетливо видна.

– Ну вот, пожалуйста, вовремя ты спохватился, – развел руками эксперт. – Получается, что твою мадам убили. Не сама же она брызнула в себя из баллончика?! Тот же почерк, что и прежде, а?

Оглушить газом, потом насильно напоить лекарством. Это просто, глотательный рефлекс сохраняется даже в бессознательном состоянии. И никаких следов насилия! Все гениально, с краской только у них вышла промашка. Баллончик-то с сюрпризом!

Куда же они смотрели?! Кстати, о баллончике. На твой запрос ответили.

Следователь действительно делал запрос: в каких именно магазинах Москвы и области продавались такие баллончики? Ответ пришел быстро.

В московских специализированных магазинах торгуют несколькими разновидностями газовых баллончиков с перцовыми вытяжками. Наибольшей популярностью пользуются американский «Punch», содержащий 1 процент перцовой добавки, и отечественный «Шок», где содержание выше – 6 процентов. В продаже, кроме того, есть перцовый аэрозоль «Defiance» – этот имеет в составе краску, видную в инфракрасных лучах. Но баллончики немецкого производства, того типа и той фирмы, о которых запрашивали, в Москву не завозились и через розничную сеть не продавались.

Во время своего посещения стариков Корзухиных следователь попросил дать ему несколько последних фотографий Ивана. Родители художника подчинились, но очень неохотно. Было видно, что старики напуганы и только не решаются спросить о самом худшем. В тот же день Иван Андреевич Корзухин, 1958 года рождения, рост 179 сантиметров, голубоглазый шатен, лицо овальное, особых примет нет, – был объявлен в розыск.

* * *

Денис, как ни удивительно, больше не вспоминал о своем больном желудке. Каждый день – и утром, и днем, а тем более вечером – его видели под хмельком. В магазине он появлялся на час, два.

Вяло выслушивал отчет о текущих делах, прохаживался по торговому залу, машинально осматривал и щупал одежду на вешалках, ловил на себе сочувствующие взгляды продавщиц. О его несчастье уже все знали. Он прекрасно понимал, что теперь у каждой его служащей, в любой глупенькой и хорошенькой головке появились далеко идущие планы. Захомутать его, втереться в официальные любовницы, а потом потихоньку-полегоньку женить на себе. «Как же! – Он почти с ненавистью смотрел на продавщиц. – Так я вам и дался!»

Ему в эти дни было не до амурных планов. Его заботило совсем другое. Вика звонила по несколько раз в сутки и все время спрашивала, как се паспорт, не нашел ли его Денис? Она психовала все больше. И немудрено – без паспорта она не могла выехать из страны. Даже билет на самолет она не смогла сдать, так он и пропал. Денис пообещал возместить ей потерянные деньги, покрыть все расходы. Но большего он сделать не мог. Он обшарил всю квартиру, заглянул во все углы. Паспорта т было.

Сегодня Вика позвонила ближе к вечеру, часов в пять. Устало, уже почти без надежды спросила о паспорте.

– Да нету его, ищи у себя, – зло огрызнулся он. – Черт бы тебя взял, дура!

– Нам надо встретиться, – взволнованно сказала она. Оскорбление Вика пропустила мимо ушей. – Скажи, ты можешь подъехать ко мне?

Она больше не решалась появляться на собственной квартире. Тем более, что там по-прежнему не топили – авария была глобальная. У него жить тоже было нельзя. Денис снял ей квартиру на свое имя и уже сто раз пожалел об этом. Если ее найдут – ему никак не отвертеться. Но что было делать? Без паспорта Вику ни в одну гостиницу не пустили бы.

– Не могу, не хочу, – огрызнулся он. – Решай свои проблемы сама.

– Нет, ты должен. – Ее голос истерично зазвенел. – Ты обязан приехать! У меня дурные новости… Я, кажется, покончу с собой!

Она все-таки вырвала у него обещание заехать, и он стал собираться в дорогу. Одеваясь, Денис матерился – уж лучше бы эта дрянь в самом деле наложила на себя руки! Ему было бы куда проще выкрутиться! А теперь он все равно что загнанный зверь. И ни в чем не виноват, а доказать это невозможно!

Смерть Ларисы потрясла его куда сильнее, чем он показывал. Только это потрясение ушло куда-то вглубь. Он не плакал, не устраивал обмороков, не пытался выброситься из окна. Вел себя сдержанно, но эта сдержанность стоила ему многих усилий. Он до сих пор в мельчайших деталях помнил тот злосчастный вечер. Вспоминал, как Вика, выйдя из ванной, замотав мокрые волосы полотенцем, прошла в спальню. Он только выглянул в коридор и сквозь зубы сказал, чтобы та быстрее собиралась, опоздает на самолет. Полчаса в квартире стояла тишина. Он смотрел на часы и терял терпение. «Сколько они могут прощаться?»

Но, заглянув в спальню, он увидел, что Лариса лежит на постели с закрытыми глазами. Как-то очень прямо, и вся какая-то расслабленная, серовато-бледная. А Вика, ссутулившись, сидит рядом и вертит в руках яркий баллончик, вроде дезодоранта.

– Ну, что ты тянешь? – шепотом, чтобы не разбудить жену, спросил он. – Опоздаешь!

– Погоди. – Вика подняла глаза, и тогда он почувствовал неладное. В комнате стоял какой-то странный запах, у него даже слегка закружилась голова. И он заметил, что окно было приоткрыто.

– Чем это так воняет? – Денис прошел в спальню и прикрыл окно. – Лариса! Лара!

Та не пошевелилась. Вика, улыбаясь, показала ему баллончик:

– Я могу и тебя вырубить.

Даже когда он вырвал у нее баллончик, она продолжала загадочно, угрожающе улыбаться.

– Дура набитая! – уже в полный голос рявкнул Денис. – Ты брызнула этой гадостью в Ларису?

Та кивнула:

– Это хорошее снотворное. Так уж получилось, не сердись. Она могла помешать мне уехать. Да, в самом деле пора. – Вика встала и лениво потянулась. – Мне нужно торопиться, время поджимает.

Слава Богу, вещи собраны. А ведь она нас выдаст.

Последние слова она произнесла каким-то будничным тоном, никак их не выделяя. И страха в ее голосе не было. Но Денис не хуже ее знал, что теперь им нужно всего опасаться. Он снова посмотрел на жену. Как спокойно она лежала! На спине, вытянув руки вдоль тела… Как покойница.

– Ей не будет плохо? – озабоченно спросил он.

Вика хмыкнула:

– Конечно, только об этом и осталось думать.

Ты лучше подумай, что нам с ней делать? Она выдаст и меня и тебя. Для нее нет ничего святого. Если бы ты вовремя сделал ей ребенка, она бы заткнулась.

А так… Она же совсем остервенела.

Дениса передернуло.

– А что мне ее бояться? Если она кого и выдаст, то это тебя! Надеюсь, ты не стала ей вешать лапшу на уши, что я убил Яну? Я вообще ни при чем!

– Расскажи это следователю. Вот будет смеху! Я, слабая восемнадцатилетняя девушка, убила твою любовницу, которая была старше меня на два года и уж наверное сильнее! Сунула ее в колодец, как же! Хватило у меня сил! Кто тебе поверит?

Денис никого не убивал – именно поэтому все эти годы ему удавалось сохранять душевное равновесие. Со своей совестью он договорился давно – и это было не так уж трудно. Ведь он, в конце концов, всего-навсего скрыл смерть одной любовницы, чтобы выгородить другую. Поступил по-джентльменски. Взял на себя грех, но не такой тяжкий, чтобы согнуться под его грузом. Однако теперь он почувствовал, что способен на убийство. Он был готов придушить Вику.

А та, пристально глядя на него, продолжала расписывать ситуацию. Деваться им некуда. Лариса самостоятельно провела расследование и, собственно говоря, знала уже все. Или почти все. Поразительно, на что она оказалась способна! Если бы у нее не было столько свободного времени, она не смогла бы этим заниматься. Будь у нее ребенок или пара хороших любовников… Денис даже не вздрогнул, когда Вика упомянула про любовников Ларисы. Он прекрасно знал про все похождения жены. Не нужно было много ума, чтобы понять – у нее кто-то есть.

Но ему вовсе не хотелось, чтобы об этом трубили на всех углах. А сейчас… Странно! Лариса была тут же, лежала рядом. А он слушал, как Вика говорит про сестру, будто про покойницу. И эти речи его нисколько не трогали.

– Ну и что же нам делать? – почти против желания спросил он.

– Не понимаешь? – Вика повернулась к сестре.

Наклонилась, всматриваясь в ее лицо. И тут Денису почудилось что-то страшное. Он подскочил, оттащил женщину за локти:

– Собирайся! Не трогай ее! Езжай в свой Кельн и больше не показывайся мне на глаза! Я уж как-нибудь уговорю ее, без тебя обойдусь…

Вика не вырывалась. Напротив, она вдруг сильно прижалась к нему спиной, извернулась, обняла Дениса за плечи. Издевательски глядя в его испуганные глаза, чеканя слова, она сказала, что Ларису и правда нужно уговорить молчать. И чем быстрее, тем лучше. А теперь ему придется выйти. Она должна причесаться и переодеться. Им нужно выехать через час – уж никак не позже.

Она управилась раньше чем через час. Денис помог ей вынести сумки, уложил их в багажник, усадил Вику на переднее сиденье. Все это время она была спокойна, больше не упоминала о Ларисе.

Только говорила, чтобы он не копался, им нужно торопиться. И только когда они порядочно отъехали от дома, Вика неожиданно повернулась к нему и резко положила руку на руль:

– Останови.

– В чем дело? – бросил он. Она оторвала его от неприятных раздумий. Он пытался сообразить, как теперь разговаривать с женой, какими уговорами подействовать. Ей-то хорошо – уедет в свою Германию, а он останется здесь, ему придется отдуваться за двоих.

– Останови!

Он увидел, что ее лицо искажают странные, мелкие гримасы – губы дергаются, щеки трясутся. Он еле успел затормозить и открыть ей дверцу. Вика вылетела на тротуар, беспомощно оглянулась, согнулась над мусорной урной. Денис увидел, что ее выворачивает наизнанку. Он вынул из бардачка пакет и отправился на помощь. Придержал Вику за плечи, пугливо оглядываясь по сторонам, сунул ей в руки пакет, вытер лицо носовым платком и отвел в машину. У него нашлась дежурная бутылка боржоми. Она жадно выпила почти полбутылки и откинулась на спинку сиденья. Женщина тускло смотрела перед собой и тяжело дышала.

– Что с тобой? – участливо спросил Денис. – Отравилась? С желудком проблемы? То-то я заметил, что ты приехала вся желтая…

Она не ответила. Отдышавшись, прикрыла дверцу, зябко запахнула полы длинного пальто. И странным, слабым голосом сказала, что Денису лучше вернуться домой попозже.

– Почему? – удивился он.

То, что она хотела сказать, никак не могло сорваться с ее губ. И наконец какими-то корявыми, нескладными фразами она рассказала, что сделала.

Денис поверил ей. Сразу, с первых же слов, как только она сказала, что желудок у нее здоров, а вот сердце часто сдает, и она всегда возит в сумке сильное лекарство. В малых дозах оно помогает. В больших убивает. Она дала Ларисе большую дозу.

Денис даже переспрашивать не стал. Вику он знал давно и хорошо. Уж эта молчит-молчит, а потом раз – и показывает, на что способна. Двадцать лет назад она сказала ему, что убила Яну. Тогда он, дурак, не поверил. Но вскоре сам убедился. Пришлось вытаскивать труп из колодца, везти его в лес.

А колодец засыпать. Вода наверняка была отравлена трупным ядом, тело пролежало там сутки.

Он вовсе не хотел, чтобы Лариса, попробовав этой воды, заболела. На их семейку ему было наплевать.

Надо было плевать на всех!

Его охватило мертвенное оцепенение. Денис не чувствовал ни рук, ни ног, ни боли, ни горечи. Он только и спросил – может быть, еще не поздно, можно вернуться и спасти Ларису? Вика повернулась к нему. Ее лицо показалось ему уродливым, старым, и он опять поразился тому, как по-разному время отыгрывалось на сестрах. Одной как будто ничего не делалось. Другая старела за двоих.

– Нет, нельзя, – тихо сказала Вика. – И ты сам этого не захочешь. Езжай. Ну же! Мы опоздаем!

* * *

Потом он специально интересовался у следователя, долго ли мучилась жена. И похолодел, услышав, что своевременная реанимация могла ее спасти. Что дигиталис – все-таки не яд, а лекарство.

Действует он не моментально. Можно было что-то сделать. Была какая-то надежда.

* * *

– Я ненавижу тебя, – сказала ему Вика, когда они уже подъезжали к аэропорту. Он едва не бросил руль, не задушил ее, услышав эти слова. И это она ему говорит! Она, завистливая мстительная сука, которая убила его невесту, а потом – жену!

Эта сволочь, которая все время становится ему поперек дороги, не дает жить, не дает дышать, да еще и смотрит своими черными глазами с такой ненавистью, с таким презрением!

– За что же это? – зло спросил он, справившись с нахлынувшими чувствами. – Я-то что тебе сделал?

– Если бы не ты – моя жизнь была бы совсем другой. И я никогда бы не тронула Ларису.

Он потребовал, чтобы она немедленно прекратила эти ханжеские рассуждения! И пусть знает, дрянь, – если она еще раз появится на его пути – он ее сразу отправит на тот свет! Уж как-нибудь отделается от нее! Она еще рассуждает, гадина!

Но оказалось, что отделаться от Вики непросто.

Он донес ее сумки до самого паспортного контроля.

Торопились они не напрасно – регистрация подходила к концу. Вика засуетилась. Послала его за бланком таможенной декларации, стала искать ручку, открыла сумку, порылась, достала билет, нахмурилась…

– В чем дело? – нетерпеливо спросил Денис.

– Посмотри в машине, нет ли там моего паспорта? – Вика подняла на него измученные глаза. – Наверное, я его в машине выронила.

Он побежал, порылся, осмотрел в машине пол, сиденья, багажник. Вернулся ни с чем, паспорта нет.

Она его, случайно, не забыла дома?

Вика хлопала себя по карманам, сквозь зубы ругалась. В конце концов им пришлось выйти из очереди. Она стояла растерянная, злая и умоляла что-нибудь сделать. Ей нужно улететь! Он посмотрел на часы. Сказал, что домой уже не успеет, даже если угонит какой-нибудь самолет. Что она – колоссальная дура. Повернулся и пошел на стоянку. Ему даже в голову не пришло помочь ей нести сумки.

Она плелась за ним, спотыкаясь, сумки били ее по ногам, на узком пальто оторвалась нижняя пуговица, Вика задыхалась.

Проклятая обуза! Вот уже третьи сутки она сидела у него на шее. Он запретил ей появляться у себя дома, она в любой момент могла напороться на Светлану, на следователя, на собственных родителей. Вика была перепугана и слушалась его. Зато звонила бесконечно и каждый раз рыдающим голосом задавала один и тот же вопрос: где же паспорт?

А он откуда знает где?!

Он приехал к ней в шесть часов. Растрепанная, она встретила его в слезах. За эти дни Вика совсем опустилась. Исчезла эта дьявольская решимость, которая его пугала, эта наглость, уверенность в себе.

Женщина плакала.

– Ну, зачем ты меня звала? – Денис тщательно запер за собой дверь, подозрительно оглядел квартиру. Он ей совершенно не доверял. Если она так легко избавилась от родной сестры, то может и его отравить. Но уж этого он не допустит! И капли воды в ее доме не выпьет.

– Я звонила мужу, – прошептала она. Вика сидела на кухне, грузно облокотившись на грязный стол, в пальцах тлела забытая сигарета. Она все еще всхлипывала, опухшие глаза не глядели от слез. – Сегодня утром он говорил с мамой… Та все ему сказала. Что Лариса умерла. Что меня в Москве нет.

Что она не видела меня, что я ей даже не звонила.

Денис обернулся и уставился на нее:

– Серьезно, Роман тебя подловил? Значит, тебе конец.

Он произнес эти слова злорадно, даже не подумав о том, что ему самому от такого оборота не поздоровится. Вика ткнула окурок в блюдце из-под мороженого. В последние дни она съедала много сладкого, как всегда, когда нервничала.

– Я сказала Роману, что задержусь еще на несколько дней, – прошептала она. – А он ответил, что я могу вообще не являться. Что я дрянь, обманщица, развлекаюсь в свое удовольствие за его счет, за счет детей. Что такого обмана и позора он мне не простит. Что теща просто смеялась над ним, когда до нее все дошло. Он орал. Обматерил меня. Я даже и не подозревала, что ему известны такие слова!

– Он же у тебя филолог, – издевательски заметил Денис. – Наверное, и не такое знает. Что ж ты будешь делать? Он хотя бы поверил, что ты в Москве?

Вика горестно помотала головой. Денис задумался.

– Срочно позвони матери, – в конце концов посоветовал он. – Может, она согласится помочь?

Договорись, что и как будете врать твоему Роману. Теперь ты без матери не выкрутишься, придется вылезать из подполья. – И вдруг взорвался:

– А вообще, чего я с тобой маюсь! Мало мне своего горя?! И все из-за тебя! О чем же ты думала, идиотка набитая?! Лариса умерла, так понятное дело – твоя мамаша решила известить ближайших родственников! Не поскупилась даже на международный звонок!

– Я ведь хотела улететь, – пробормотала та, не поднимая головы. Она была совершенно разбита. – Роман весь день в университете. Если бы мама позвонила, трубку бы взяла я. Я бы выкрутилась. Никто не узнал бы, что случилось на самом деле… Мы должны были вернуться в Москву только в следующем году, летом. До тех пор я бы заставила Романа забыть об этой поездке. Он не очень-то болтлив, особенно в обществе мамы. Он и не стал бы упоминать об этом. Она не узнала бы. О Господи!

Она закрыла лицо руками, и ее плечи резко вздрогнули. Денис вздохнул и сел рядом с ней. Похлопал ее по руке:

– Давай без истерик. Ты же всегда держала себя в руках. Помнишь, как мы ехали на дачу? Ну, вскоре после этого… Взяли с собой Ларису и этого мазилку. Я-то жутко мандражировал. А вот ты была великолепна! Вот тогда я впервые понял, на что ты по-настоящему способна! Ты так потрясающе держалась! Ничего не заметно! Да кто бы мог подумать, что три дня назад ты вот этими ручками убила человека!

Он говорил с насмешливой ненавистью. Этот тон по отношению к Вике он усвоил давно. Она обычно отвечала ему презрением, но без тени насмешки. Они ненавидели друг друга так, как только могут ненавидеть люди, связанные давним преступлением. Но эта связь была крепче любовной или дружеской. Все эти годы они делали вид, что забыли обо всем. И все-таки, изредка встречаясь на семейных праздниках, за общим столом, они переглядывались. Этих взглядов не замечал никто. Она спрашивала: «Помнишь?» А он так же безмолвно, но ясно отвечал: «Конечно». И когда неделю назад она позвонила ему, сказала, что в Москве, что запуталась, что ей нужна его помощь, он предложил ей приехать к нему. Тем более, что не ожидал, что жена вернется. Теперь Денис неохотно признавался себе, что в тот миг у него мелькнула мстительная мысль – наказать Ларису, переспав с ее сестрой. Вот это, несомненно, уязвило бы жену больнее всяких слов. Но когда он увидел постаревшую загнанную Вику, желание сразу пропало. А уж когда он услышал, чего ради она тайком прилетела в Москву…

Вика уже не плакала. Она сидела, ссутулившись, теребя полы халата. Темные волосы повисли сосульками, щеки разрумянились от слез.

– Я не могу встречаться с мамой, – глухо сказала она. – Я должна немедленно вылететь в Кельн, к мужу. Иначе он натворит глупостей. Он может настроить детей против меня. Немедленно найди мой паспорт! Куда он мог подеваться?

– Ты уверена, что он был в сумке?

– Конечно. Он лежал вместе с билетом на самолет. Билет был на месте, а вот паспорт пропал.

– Ты его не вынимала? Может, выронила, когда доставала свой чертов баллончик или лекарство?

– Нет, нет, я бы заметила, что он упал. Его кто-то вытащил… Только когда? Зачем? Правда, Лариса требовала, чтобы я показала ей документы… – Вика прикусила губу и уставилась на него. – Если это не она взяла, тогда я не знаю кто! Черт унес!

" – А ей-то зачем твой паспорт? – изумился Денис.

– Она не поверила, что я в Москве всего два дня. Наверное, хотела проверить визу. Я прокололась, упомянула про морозы. А морозов-то в последние дни не было.

– Значит, она и взяла! – кивнул Денис. – Только куда дела? Наверное, так засунула, что и сама не нашла бы… Слушай, ведь это опасно, черт возьми!

У нас обыск был! Если бы нашли твой паспорт – что я бы мог сказать? Про тебя никто не знает. Даже Светлана тебя не видела, а уж эта везде нос сует.

– А если домработница нашла паспорт? – предположила Вика. – Она ничего тебе не говорила?

Но Денис предпочитал заниматься поисками сам.

Он видел, как подозрительно смотрит на него Светлана с того самого дня, как узнала о смерти хозяйки. Он понимал, что женщина в чем-то подозревает его. И спрашивать, не находила ли она в квартире загранпаспорта какой-то посторонней дамы… Это было бы очень опасно. Вообще Денис очень не хотел, чтобы Светлану допрашивал следователь. Впрочем, что она могла сказать? Уж он позаботился, чтобы Светлана не столкнулась с Викой. Лариса никогда не выворачивала душу перед посторонними людьми, так что за это он тоже мог быть спокоен. Вряд ли она исповедовалась Светлане. И все же эта женщина его раздражала, мешала ему. Он твердо решил уволить ее с первого декабря. Правда, с выплатой небольшой премии. «За хорошую работу и примерное поведение» – так Денис всегда называл подачку, когда внезапно вышвыривал кого-нибудь со службы.

Глава 19

Вика до сих пор помнила потрясение, которое испытала, увидев снимки. Эти фотографии красивым веером лежали на каминной полке в их съемной кельнской квартире. Камин был фальшивый, чисто декоративный. За решетку совали пустые пивные и водочные бутылки, которые накапливались каждый раз после гостей. На полку клали счета, письма от бабушки, а также документы, которые всегда должны быть под рукой. Вика часто бросала туда же свои перчатки.

В тот октябрьский вечер, в самый разгар вечеринки, внезапно обнаружилось, что кончился хлеб.

Зоя с Артуром наотрез отказались сбегать в круглосуточный супермаркет. Они веселились от души, несмотря на то, что все гости были взрослые – пришли сотрудники с кафедры Романа. Вика не могла принять полноценного участия в этом веселье – почти все приглашенные были немцами, а язык она знала совсем плохо, в отличие от детей. Однако на то, чтобы объясняться в магазине, ее словарного запаса хватало.

– Ладно, я схожу за хлебом, – сказала она, набрасывая куртку и подходя к камину, чтобы взять перчатки. Вечер был холодный, дул резкий, ледяной ветер. – А это что?

Она увидела снимки и на секунду задержала на них взгляд. В первый момент она не поняла, что именно видит, разобрала только, что это чьи-то картины. Но тут ей стало нехорошо. К щекам прилила кровь, в висках мелко и противно закололо.

«Этого еще не хватало. – Тогда Вика уцепилась за каминную полку, продолжая улыбаться гостям дежурной улыбкой хозяйки. – Напрасно я сегодня выпила. Ничего, сейчас все пройдет…»

К ней подошел Роман. Он единственный из всех заметил, что с женой творится что-то неладное.

– Тебе плохо? – Он крепко взял ее под локоть. – Сердце? Пойдем, ляжешь. Артур сгоняет за хлебом, ничего с ним не случится.

– Нет, нет. – Она смотрела на мужа, но его лицо плыло у нее перед глазами. Какое-то серое пятно, расплывчатое, неузнаваемое. Потом эта серая тень немного прояснилась… В мир вернулись краски и звуки. Она снова держала себя в руках.

– Мне что-то стало нехорошо, просто у нас слишком душно. Рома, откуда эти фотографии? Кто принес?

Она взяла с полки фотографии. Теперь у нее не было сомнений. Некоторые снимки были сделаны с картин Ивана. Тут были в основном его юношеские творения. И среди них – портрет Ларисы. Именно этот снимок лежал поверх других. Его-то она и узнала.

– А, это Клаус ездил в Москву, – оживился Роман. – Решил написать статью о русских забытых художниках восьмидесятых годов. Да ты сядь, посмотри, тут куча снимков.

Вика и сама видела, что здесь были представлены самые разные по манере художники. Но ее не волновали достоинства и недостатки их картин. Оглянулась, высмотрела среди гостей Клауса – скромного, щуплого блондина, который говорил по-русски немногим хуже Романа и ее самой.

– Клаус, на минутку! – крикнула она, приветливо улыбаясь.

Тот подошел, увидел в ее руках фотографии, и его застенчивость сразу улетучилась. Он завелся. Взахлеб рассказал о поездке в Москву, о том, сколько народу перевидал, сколько картин посмотрел, какая у него задумка…

– Ведь их никто не покупает, их уже забыли, – говорил он, возбужденно тыча пальцем в снимки. – А талантливо, да? Я считаю, очень хорошо!

Вика кивала. Ей очень мешал муж. Тот стоял рядом и с изумлением смотрел на жену. И немудрено – Вика никогда не проявляла интереса к живописи. Роман даже понятия не имел, что когда-то она сама училась в художественной школе и мечтала стать профессиональной художницей. Впрочем, муж о многом не имел никакого понятия. Вика считала, что чем меньше он будет о ней знать, тем крепче будет их семья. И время показывало, что она была права. Куда легче изображать хорошую жену, чем быть ею на самом деле.

– Рома, что же делать с хлебом? – повернулась она к супругу. – Смотри, бутерброды закончились, а выпивки полно.

Эти вечеринки обычно проходили без особых затей. Пиво, водка, разнообразные бутерброды да готовые сладкие пироги – и вдобавок, конечно, интеллектуальные беседы. Роман засуетился и отправился на поиски сына. Вика удержала Клауса, который хотел отойти к остальным гостям.

– Скажите, где вы видели эти картины?

Она показала снимки с картин Ивана. Клаус рассказал, что сделал эти снимки непосредственно в квартире художника. Правда, самого художника в квартире не было, но его жена была очень любезна и даже не взяла денег за съемку.

– Я бы многие купил, – вздохнул он. – Но боялся, что будут проблемы с таможней. Вика, вам тоже нравится? А вы и не знали такого художника!

«И не знать бы мне его, – подумала она, отрешенно глядя на портрет сестры. – Где же наша дача? Тут этого пейзажа нет. Господи, как же я не подумала об этом! Я совсем забыла об Иване! Ведь он… Ведь он нарисовал колодец…»

Она поблагодарила Клауса. Сунула ему снимки и, уже не слушая его рассуждений на тему живописи, довольно невежливо отвернулась. Теперь она явственно ощущала боль в сердце. Нет, ей не следовало пить… И сегодня, и вообще.

Вика ушла в другую комнату, приняла лекарство, прилегла на постель. Собственно, что случилось ужасного? Иван был всеми брошен и забыт.

Теперь им кто-то заинтересовался. Наивный Клаус, он считает себя первооткрывателем. Если бы в картинах Ивана было что-то стоящее, его бы заметили. Талант так или иначе пробивает себе дорогу. Но это – бездарность. Бездарность, которой удалось создать две-три хорошие картины. Да, но где же тот чертов пейзаж? Дописал он его? Может, уничтожил? Продал? Потерял?

Вика резко села на постели. Она была очень возбуждена. "Вот так всегда. – Женщина сжимала ледяные руки, дула в ладони, пыталась их согреть.

Сердце стучало тяжело и неровно. – Кажется, я все предусмотрела… А потом какая-то мелочь, какая-то дрянь портит все дело. Колодец. Яна все еще там.

Господи, я же помню, я хорошо помню, как Иван с Ларой пристали ко мне на даче! Им хотелось пить, а колодца они не нашли. Лариса и не знала о нем.

Родители, слава Богу, терпеть не могли эту дачу и тоже толком не помнили, где тот колодец. Как меня передергивало, когда начинали вспоминать про него!

Потом, конечно, забыли… Все забывается. Но картина… Эта проклятая картина…"

Она будто наяву увидела испуганные, недоверчивые глаза сестры. Как Лариса смотрела на нее, когда Вика рассказала ей о босоножке с порванным ремешком! Вике даже показалось, что сестра в этот миг все поняла. Глупости! Самое большее, о чем могла подумать Лариса, – это о том, что Денис бывал на их даче с какой-то девицей. Ну и что же здесь страшного? Но колодец… Иван настаивал, что колодец был. Он полностью убедил в этом Ларису, да еще бы не убедить – она ему в рот заглядывала, глупая тетеря. У нее тоже возникли вопросы. Слишком много вопросов. Но ведь двадцать лет никто не вспоминал об этом! И еще двадцать никто не вспомнит! Но картина…

Вика сжала кулаки: "А ведь все было так просто, элементарно! Нужно было выпросить у Ивана тот пейзаж и уничтожить его! Он бы отдал, он никогда не был жадным! Или купить… Да, в самом деле, купить, пока никто другой не купил. А могут! Особенно после Клаусовой статьи. А Клаус напишет. Этот трудолюбивый восторженный червяк напишет, да так, что Иван в один день окажется, по крайней мере, русским Сезанном, московским Модильяни! И цены на него подскочат так, что купить будет невозможно! По крайней мере, я уже не потяну эту покупку.

А сейчас этот пейзаж должен стоить копейки".

В спальню вошел муж. Встревоженно склонился над ней, тронул за плечо:

– Ты приняла лекарство? Все уже расходятся, я сказал, что ты нездорова.

– Зачем было портить вечеринку? – Она прижалась лбом к его руке. – Знаешь… Это не сердце. На меня накатила дикая хандра. Я страшно соскучилась по дому.

Он сразу замкнулся – она почувствовала это по уклончивому движению его руки. Роман считал, что зарабатывает слишком мало для того, чтобы ежегодно отправлять жену и детей в Москву. Он экономил на всем, мечтал накопить денег и по возвращении пригнать из Германии машину. Права у него были давно, а вот денег купить автомобиль не было. И Вика поняла, что для того чтобы поездка осуществилась, нужно найти другой путь. Более радикальный. Такой, что даже скуповатый Роман не сможет ей отказать.

Письмо «от мамы» Вика написала сама. Конверт взяла старый – мама писала часто, эти конверты валялись по всей квартире. Вика только подправила несколько цифр на штемпеле, чтобы казалось, будто письмо пришло только сегодня. Возвращаясь из магазина, Вика еще на лестнице достала поддельное письмо из сумки. Она решила сделать вид, что достала его из ящика и вскрыла на лестнице.

Но письмо даже показывать не пришлось. Роман встревожился и заметался по квартире. Спрашивал, серьезно ли больна теща. Неужели у нее рак? И что же теперь делать? Вике нужно лететь в Москву.

Женщина следила за ним, зажав в руке уже ненужное письмо, и думала, что, в сущности, жизнь у нее удалась. Вот, например, у нее понимающий, отзывчивый муж. Хорошие дети. У Артура светлая голова, пошел в отца, говорит по-немецки, как истинный ариец, много читает. Зойка в последнее время так выросла и похорошела, что из прыгучей серой Зайки превратилась в настоящую красавицу невесту. И неужели все это можно разрушить только потому, что какой-то идиот, бездарность, алкоголик нарисовал тот чертов колодец? Единственную улику против нее. Может, уже бессильную. Но зато последнюю. Уничтожив картину, она будет спокойна всю оставшуюся жизнь. А это не так уж мало.

– Ты отпустишь меня в Москву? – умоляюще спросила она.

И Роман сказал, что теперь она просто обязана поехать.

Из писем матери Вика знала, что их собственная квартира теперь пустует, прежние жильцы съехали, новых не нашлось. Ключи у нее были, и женщина решила пожить у себя. Ей не хотелось объясняться с матерью. Та очень скучала по дочери, но, если бы узнала, что Вика приехала на несколько дней, – просто не отпустила бы ее от себя. Сама Вика рассчитывала, что ей не придется пробыть в Москве больше двух-трех дней. Сколько нужно времени, чтобы купить картину? Полчаса. Главное, чтобы согласились продать. Впрочем, сейчас Иван должен быть сговорчив, до славы еще далеко, если она вообще его ждет, эта мифическая слава!

Новый адрес Ивана она взяла у Клауса. У этого обстоятельного человека все адреса художников, которыми он интересовался, были записаны в отдельную книжечку. Для отвода глаз Вика попросила еще несколько адресов. Она не хотела акцентировать внимание на одном Иване. Клаус горячо поддержал ее интерес:

– Да, на их картины стоит посмотреть в натуре!

А купить можно совсем дешево!

Вика, загадочно улыбаясь, попросила не говорить Роману, что она брала эти адреса. Клаус задумался, но дал слово молчать.

У них часто бывали гости, но на этот раз обошлось без прощальной вечеринки. Уже весь университет знал, что у жены Романа больна мать. Ей сочувствовали, давали советы, делали мелкие практичные подарки в дорогу. В частности, одна ученая дама – некрасивая, уродливая, ужасно похожая на лошадь, – подарила Вике газовый баллончик. Из объяснений этой дамы, никогда в жизни не бывавшей в России, Вика поняла одно: в Москве бушует жуткий криминал, нужно быть начеку. Женщин грабят и насилуют прямо в аэропорту, как только они проходят паспортный контроль. Вика благодарила ее за подарок, а про себя думала, что этой красавице вряд ли грозит быть изнасилованной. Даже после паспортного контроля. Даже в Москве.

Но – смех и грех – точно такой же баллончик преподнес Вике галантный Клаус. «У них, наверное, где-то была распродажа, – подумала Вика, принимая этот подарок и сердечно благодаря. – Пистолет небось слабо подарить! Ладно, отдам Зойке. Я-то уже старая, а вот если с ней что случится…»

Но второй баллончик так и остался у нее в сумке. Вика про него попросту забыла. Она основательно запаслась сердечным лекарством. Роман дал денег и попутно попросил отвезти в Москву кое-какие передачки. В основном это были книги, и ужасно тяжелые. Кроме Романа, ее просили об одолжении все русские сотрудники университета, так что Вика уехала нагруженная как верблюд и страшно злая. Кроме того, она получила множество заказов – что привезти из Москвы в Кельн. Кроме водки и сигарет (в Германии они были слишком дорогие, Роман давно перешел на самокрутки), ей заказали кучу книг.

Вика покорно приняла все эти заказы. Она понимала, что, отправляя ее в Москву, Роман стремится максимально окупить расходы. Раз уж жена тратит деньги, то пусть приносит пользу!

Вика приехала в Москву двадцать пятого октября. Весь следующий день она просидела в нетопленой квартире, дрожа от холода, обмотав ноги пледом. Она пыталась дозвониться до Ивана – Клаус, кроме адреса, дал также его новый телефон. Только раз ей кто-то ответил. Голос был мальчишеский, звонкий, и она почему-то не стала говорить, повесила трубку. Ей, как это ни глупо, показалось, что ответил сам Иван. Только молодой – тот, в которого она была когда-то влюблена.

Сумки так и стояли нераспакованные. Вика не торопилась навещать тех, кому были предназначены посылки. Она сидела у телефона и накручивала диск.

На другой день она решила, что телефон неисправен, и решила поехать без предупреждения.

Вика специально поехала поздно вечером. Она решила явиться к Корзухиным часов в одиннадцать вечера. Так, по крайней мере, меньше шансов столкнуться с посторонними. Если день не праздничный, то дома обычно только члены семьи. А устраивать праздники Корзухиным не на что – это она поняла из рассказов Клауса. Она застегнула пальто, обмотала шею теплым шарфом, заглянула в сумку. И тут увидела, что там оба газовых баллончика.

На таможне она даже не вспоминала о них, настолько была погружена в свои мысли. И теперь удивилась – как на них не обратили внимания? «Видно, не похожа я на террористку!» – усмехнулась Вика.

Достала один баллончик, поставила его на подзеркальник. Второй оставила в сумке. Проверила деньги в кошельке. Сколько бы ни стоил этот пейзаж – на него денег хватит!

Но с самого начала все пошло вкривь и вкось.

Прежде всего. Вика очень задержалась. Целых полчаса она не решалась выйти из квартиры – соседка весьма некстати решила вымыть лестничную площадку. Вика никого не известила о своем приезде.

Она предпочитала, чтобы о ней никто не знал. Сюда может случайно заехать мать, и она будет потрясена, узнав от соседей, что дочь была в Москве, а к ней не заглянула. Наконец соседка захлопнула за собой дверь, и Вика, нервно взглянув на часы, выбежала из квартиры.

В том районе, где теперь жил Иван, ей никогда бывать не приходилось. Она вообще плохо знала Москву, ориентировалась с трудом. Кроме того, у нее страшно болела голова. То ли от перемены климата, а еще вернее – она все-таки простудилась в нетопленой квартире. Единственный старый нагреватель плохо тянул и совершенно не спасал от холода. Выйдя из метро. Вика чувствовала себя совершенно разбитой. Она зябко куталась в свое холодное пальто и с трудом соображала, в какую сторону нужно идти. К дому, где жили Корзухины, она пришла уже в половине первого ночи. Она никак не рассчитывала, что ее задержит соседка, что столько времени займет дорога. В такой час являться к незнакомым людям было неловко. Но Вика решила идти напролом. Поздно? Что же, тем лучше. Постараются поскорее избавиться от гостьи и продадут картину без торга.

Она позвонила в дверь, затем постучала. Через несколько минут кто-то брякнул цепочкой, в щели показалось бледное женское лицо. Вика облизнула губы и натянуто улыбнулась:

– Простите, что беспокою, могу я видеть Ивана Корзухина?

– Он ушел, – неприветливо ответила женщина.

Она уже хотела закрыть дверь, но Вика, сама себе удивляясь, удержала дверь за ручку, потянула на себя и почти силой вошла в квартиру. Женщина испуганно отступила, глядя на нее расширенными, какими-то странными глазами. «Неужели наркоманка?» – мельком подумала Вика. Теперь ее очень успокаивала мысль о баллончике. Она даже нащупала его в открытой сумке.

– Мне бы хотелось приобрести картину Ивана, – любезно сказала Вика. Она решила не обращать внимания на странности этой женщины. Вика сразу увидела, что живут они очень бедно, значит, торговаться не будут. Но женщина только качала головой и не говорила ни слова. – Меня интересует деревенский пейзаж, – продолжала Вика, цепко осматриваясь по сторонам. Она пыталась понять, где находится мастерская Ивана. – Это старая картина, где-то семьдесят шестого года. Там нарисован деревенский бревенчатый дом, сад… Послушайте, вы понимаете, о чем я вообще говорю?

И тут произошло нечто ужасное. Женщина все так же молча надвинулась на нее, схватила за рукав и зашипела что-то маловразумительное. Вика разобрала только повторяющиеся слова «и ты тоже, и ты тоже…». Она вскрикнула, попробовала вырваться, но женщина повисла у нее на руке:

– Не пущу! Воровка, еще одна воровка!

Это до кошмара напоминало сцену с Яной. Та же ненависть в глазах, та же цепкая жесткая рука, та же молчаливая упорная борьба – без всяких причин, без объяснений. Вика чувствовала себя так, будто попала в капкан – тот же самый, что двадцать лет назад. Свободной рукой она нащупала в сумке баллончик, сбросила колпачок и прыснула женщине в лицо. Та распахнула бледно-голубые глаза, сипло втянула воздух, и ее хватка заметно ослабела. Через минуту она разжала руку и мягко упала на пол.

Только теперь Вика услышала шорох в соседней комнате. Там был кто-то еще. Она метнулась было к двери, но туг же замерла, увидев худого парня в спортивном костюме. Парень стоял в прихожей и смотрел то на женщину, лежавшую на полу, то на Вику. Сделал шаг… Вика, зажмурившись, вытянула руку и давила на головку баллончика, пока были силы. Струя газа била прицельно, но ей тоже досталось – теперь она ощущала ужасную слабость, ее тошнило, раскалывалась голова.

Парень упал у стены и лежал, скорчив ноги, упершись плечом в косяк. Вика на подгибающихся ногах поплелась в кухню, приоткрыла окно и несколько минут дышала ледяным ночным воздухом.

Вскоре она пришла в себя. Замотала рот и нос шарфом, прошла мимо распластанных в коридоре тел, сразу нашла комнату, где в куче лежали картины.

Она расшвыривала их по сторонам, то и дело оглядываясь на дверь – не придут ли в себя хозяева?

В прихожей стояла мертвая тишина. Картины, которую она искала, не было.

И тут ей по-настоящему стало страшно. Капкан держал ее крепко, крепче, чем она думала. Она и не подозревала, что даже спустя двадцать лет он защелкнется так легко. "Что мне делать? – Она с безумным видом оглядывала учиненный ею развал. – Если бы они продали пейзаж, все бы обошлось…

Но я, получается, напала на них… Из-за картины!

Из-за клочка ничего не стоящей мазни! Если Иван узнает… Если ему опишут меня… Он сразу поймет, что это была я! Боже мой! Колодец, он первый скажет, что я искала колодец… Нет, я схожу с ума.

Куда он дел картину?!"

Ей послышалось, что в прихожей кто-то пошевелился. Вика выглянула из комнаты. Нет, показалось. Оба лежат неподвижно. Теперь видно, что это мать и сын, – между ними определенное сходство, особенно теперь, когда глаза закрыты, а лица расслаблены. Кольнуло сердце – сперва слабо, потом все грознее, все настойчивей. Вика вытащила из сумки пузырек с лекарством. Она никогда с ним не расставалась. Рука немела, нужно было торопиться. Ложку взять негде, нет под рукой и воды, чтобы развести дигиталис. Ничего, она не промахнется и так. Только бы не глотнуть лишнего. В больших дозах это сильный яд.

Вика зубами открыла пузырек. И тут ей неожиданно стало легче – как будто даже запах лекарства принес облегчение. Да, прошлое возвращалось.

Когда-то Денис не поверил, что она так быстро расправилась с Яной, так ловко избавилась от тела.

Колодец. Картина. Нельзя, чтобы они все рассказали. Нельзя, чтобы узнали, почему этот колодец так важен для нее. Надо вырваться из капкана. Немедленно!

Она тяжело опустилась на колени. Парень лежал с приоткрытым ртом. Вика поднесла пузырек к его губам, наклонила, поддерживая парню подбородок, и влила ему в рот половину содержимого. Несколько капель вылилось, остальное, наверное, пошло в горло. Она увидела, как на его тощей шее слабо дернулся кадык. С женщиной было тяжелее. Вика с трудом открыла ей рот. Вспомнилось, как у щенка, которого они завели перед отъездом в Германию, обнаружились глисты. Нужно было дать лекарство, а он не хотел его пить. Ни в пище, ни в сладостях, ни в чистом виде. Никак. И тогда Роман зажал щенка между коленями, сдавил ему горло, а Вика по каплям влила в открытую пасть лекарство. Зойка чуть не плакала, умоляла не мучить беднягу. Артур помогал держать Джима. Что толку? Все равно пришлось отдать собаку.

Наконец с женщиной тоже было покончено. Пузырек был пуст. Теперь, если бы самой Вике стало плохо, се ничто не спасло бы. Все запасы лекарств остались дома, в нераспакованной сумке с передачками. Она в последний раз оглядела картины. Нет, пейзажа здесь не было. Значит, он все-таки продал его. Или подарил. Кому? Что ей теперь делать? Умрут они или нет? Она посмотрела на неподвижные тела. А может, оба уже мертвы?

Вика быстро прошлась по квартире. Картины не было нигде. Но она уже не знала толком, что именно здесь ищет. У нее было чувство, что она забыла сделать что-то важное. Но что? На кухонном столе в треснувшей рюмке стояла дешевая белая свечка.

Такую только тронь – сразу гнется. Вика взяла спички, зажгла огонек. Посмотрела на узкое трепещущее пламя, перевела взгляд на плиту. Нахмурилась.

Да, это выход. Там была вода, здесь будет огонь. Она отвернула обе конфорки. Вернулась в коридор. И тут поняла, что тела лежат слишком неестественно.

Даже если они сгорят, будет ясно, что люди могли бы выползти на площадку – ведь лежали они у самой двери. Почему же не доползли?

Сперва Вика потащила в комнату женщину, затащила ее на смятую постель. Женщина была очень легкой, худой, кожа да кости. Вике противно было к ней прикасаться. Ей показалось, что женщина слабо застонала, и она в ужасе отпрянула. С парнем было еще меньше хлопот. Теперь она видела, что это еще совсем мальчишка. Она торопилась, в квартире, как ей казалось, начинало пахнуть газом.

«Если все взорвется, пока я тут… Вот будет весело!»

Она вышла на лестницу, прикрыла за собой дверь, тихонько нажала на нее. Щелкнул язычок замка. Сердце опять прихватывало, то слабо, то сильнее, но в общем терпеть было можно. «Натаскалась тяжестей, – думала она, осторожно спускаясь по лестнице, опираясь на перила. Они тихонько скрипели при каждом прикосновении. – Что же я сделала? Не понимаю. И это все? И ради этого я притащилась в Москву?»

Ничего перед собой не различая, она вышла на улицу. В лицо ударил ледяной ветер. На миг ей почудилось, что надо только повернуть за угол – и она окажется у подъезда своего кельнского дома. Нажмет кнопку домофона, ей ответят Зоя или Артур. Она поднимется наверх, войдет в светлую теплую квартирку, тесную и захламленную, и все равно уютную.

Уютнее, чем ее пустая и холодная московская квартира.

Она поймала себя на том, что остановилась. Не далеко же она ушла – подъезд совсем рядом. Скоро рванет. Поднимется столб пламени, закричат спросонья испуганные жильцы. Вика заставила себя передвигать ноги. Она их не чувствовала и все-таки шла, медленно, упорно шла туда, где тянулся оживленный даже в ночное время проспект. Остановилась у обочины, подняла руку. Даже не посмотрела на водителя остановившейся машины, даже не задумалась, что фрау Дитце рассказывала ужасы про криминальную Москву. Что она знает об этом, старая глупая лошадь! Вика села в машину и назвала адрес своей квартиры.

…А дешевая белая свечка, медленно сгибаясь под собственной тяжестью, постреливая и чадя, испускала длинный язык пламени. Скверный фитиль громко трещал, роняя огненные брызги на скатерть.

Вскоре на ткани появилось маленькое тлеющее пятно. Оно расширилось, по краям поднялись оранжевые оборки огня. Через несколько минут кухню наполнил горький синеватый дым. Но соседи почуяли неладное только минут через тридцать, когда в этой выморочной квартире было поздно кого-то спасать…

* * *

К утру у нее все-таки случился сердечный приступ. Она приняла лекарство, скорчилась под несколькими одеялами. Ее отчаянно трясло от холода, а может, от озноба. Когда она открывала тяжелые веки, то видела, как в темноте спальни извивается огненная спираль обогревателя. Время от времени в нагревателе что-то резко щелкало – и это был единственный звук, нарушающий тишину. Женщине было так странно думать, что она в Москве, что совсем рядом – за две станции метро отсюда – спят родители. Что где-то неподалеку, в этом же городе – ее сестра. Она не видела родных больше года, но пойти к ним не имеет права. Она в Москве, но ее как будто нет здесь. Это был кошмарный сон – Вике и раньше иногда снилось, что она стала невидимкой и ходит среди знакомых людей, слушает их разговоры, хочет вмешаться, что-то сказать, и даже говорит – но ее никто не слышит, не видит, она – пустое место. Женщина едва дотерпела до утра. В десять часов позвонила в Кельн. Трубку взял муж.

Она хотела сказать, что приедет завтра же, что маме стало лучше… Но вместо этого неожиданно для себя очень толково объяснила, что мамино обследование только начинается и потребует какого-то времени.

Передала приветы детям, попросила их поцеловать и сказала, что чувствует себя хорошо, пусть за нее не волнуются.

"Вчера вечером я сделала ошибку, – подумала Вика, кладя трубку на место. – Но это еще не значит, что нужно все бросить на произвол судьбы.

Картины у Ивана не было. Значит, ее надо искать в другом месте. Чем черт не шутит? Может быть, Клаус сделал ему рекламу и нашлись покупатели на эту мазню? Надо искать пейзаж. Но теперь я буду делать это не торопясь, не высовываясь. А вчера… Вчера я просто защищалась. Ведь та наркоманка была совершенно безумна".

«Я только защищалась» – вот что она говорила себе все эти годы, когда вспоминала о Яне. Ведь та бросилась на нее с ножом. У Вики на бедре так и остался белесый тонкий шрам. Роману она объясняла, что в детстве напоролась на гвоздь в заборе, когда пыталась перелезть через него. С годами шрам сгладился, но, когда она загорала, он становился заметнее. Он никуда не исчезал, как никуда не исчезала сама Яна. Она всегда шла рядом с Викой, сопровождала ее во сне, являлась наяву, в самые спокойные минуты – когда Вика пила кофе, собирала в школу детей, гладила белье. Она настолько привыкла к мыслям об этой девушке, что давно уже не считала их чем-то особенным. Да, это было. Да, от этого никуда не денешься. Что ж… Значит, нужно жить с этой мыслью. От воспоминаний избавиться куда труднее, чем от шрамов.

Вика раздобыла телефоны всех художественных салонов Москвы – частных и государственных.

Обзвонила их и везде ненавязчиво интересовалась картинами Корзухина. Ей очень пригодился список забытых художников, составленный Клаусом. Она сперва называла несколько имен из этого списка, а предпоследним или последним как бы вспоминала об Иване. Но результат был почти нулевой. Кто-. то вообще не слышал о таком, кто-то говорил, что лучше ей обратиться к самому художнику, однако они даже адреса не знали. Владельцев салонов даже комиссионные не интересовали – все понимали, что на Корзухине ничего не заработаешь.

"Никакого смысла! – С каждым днем Вика все больше впадала в отчаяние. – Может, картина находится в частной коллекции? Даже скорее всего, что так. Если ни один салон Корзухина не покупал – его купил какой-то маньяк-коллекционер.

Или еще хуже – Иван мог просто подарить картину какому-нибудь дружку-собутыльнику или продать ее за бутылку водки. Тогда все пропало. Мне ее не найти".

Только в одном маленьком частном салоне, куда она дозвонилась только через неделю, ее обнадежили. Хозяйка Альбина Рафаэлевна (услышав отчество, Вика невольно улыбнулась) сказала, что у нее есть контакт с художником и она даже выставила у себя кое-какие полотна. Нет, никакого деревенского пейзажа среди них нет. Но если клиентке так нужно, в течение следующей недели она постарается найти что-нибудь подобное. А для начала, может, у нее купят то, что есть? Недурные натюрморты, честное слово.

Вика уклончиво пообещала приобрести эти натюрморты и еще раз повторила, что охотно купит деревенский пейзаж. Она вовсе не собиралась тут же идти в этот салон и попусту светиться перед хозяйкой. Особенно после того, как упомянула о пейзаже. Телефонный звонок ни к чему ее не обязывал, никак ее не выдавал – она звонила в эти салоны не из квартиры, а из телефона-автомата, из центра города. Однако ее удивило одно обстоятельство. Альбина Рафаэлевна как будто ничего не знала о гибели жены и сына Корзухина. Жену звали Катя – это имя хозяйка салона мельком упомянула в разговоре. Как поняла Вика, именно Катя пыталась продать картины мужа. Сам Иван этим не занимался. «Ну, почему же она набросилась на меня, вместо того чтобы по-человечески сказать, где пейзаж? – недоумевала Вика. – Она просто взбесилась, когда услышала про этот деревенский дом с колодцем… Это же ненормально! И какого черта она назвала меня воровкой? Я собиралась заплатить! Или вид у меня, по московским меркам, несолидный?»

Вика специально съездила к дому, где была квартира Корзухиных. Ее тянуло туда, хотелось узнать, насколько удался план. Еще с улицы она заметила, где располагаются окна сгоревшей квартиры. Языков копоти на стенах не было, значит, пожар был не сильный. Но окна были приоткрыты, несмотря на холод, и ни в одном не было занавесок. Войти в подъезд и посмотреть на все поближе Вика не решилась. Ей казалось, что ее никто тогда не заметил, но рисковать она не могла.

Следующие несколько дней после этой поездки Вика пролежала с высокой температурой. Это было ужасно. Нетопленая квартира, слепые окна, изнутри заросшие инеем, обогреватель, который теперь тянул так слабо, что тепло не ощущалось даже вблизи. Особенно страшно становилось в потемках, ближе к вечеру. Тогда начинался бред. Вика не решалась зажечь свет, чтобы не привлекать к себе внимание. Лежала в темноте, с горящим лицом, с пересохшими губами и время от времени начинала бредить. И тогда ей казалось, что в комнату вошла Яна. Она видела девушку только раз, но запомнила на всю жизнь. Это смазливое кошачье личико, глаза, которые сейчас были уже не яростными, а безмятежными, цветастое широкое платье. В руке Яна держала босоножку. Она садилась возле постели, смотрела на женщину и уходила только тогда, когда Вика отрывала голову от подушки, чтобы прогнать ее. И тогда все становилось на свои места – темная ледяная квартира, тишина, треск остывающего обогревателя.

Ее охватила слабость. Она мечтала бросить все, купить билет на самолет, вернуться к мужу и детям, Но в таком состоянии она не добралась бы не то что до Кельна, даже до касс «Аэрофлота». Она сильно похудела. Продукты кончились, выйти в магазин было тяжело – стоило сесть на постели, и сердце подскакивало к горлу. Но и есть не хотелось. Она радовалась только тому, что, отправляясь в Москву, выкупила все лекарство, выписанное ей по рецепту.

У нее оставалась половина пузырька и еще один – непочатый. Этого обычно хватало на полгода, а то и дольше. Но если грипп даст осложнение на сердце, лекарство может ее не спасти. Вика даже подумывала – не позвонить ли сестре? Если попросить о помощи, та, конечно, сразу примчится. Еще бы! Детей у нее нет, делать ей нечего, муж не разрешает ей пальцем шевельнуть, Лариса живет на всем готовом.

Конечно, она примчится, разохается, перевезет ее к себе, поставит на голову родителей… Нет! Пусть Лариса живет своей жизнью. Глупой сытой жизнью, в которой нет даже намека на то, что пришлось пережить ей. Вике. Они никогда друг друга не поймут.

Только двенадцатого ноября Вика оправилась настолько, что смогла выйти за покупками. Стоял мороз, но к холоду она уже привыкла и страдала от него меньше, чем в первые дни. Взяла такси, поехала в центр, пообедала в кафе. У нее проснулся волчий аппетит, и она съела такой плотный обед, что ее стало клонить в сон от сытости. Теперь она чувствовала себя на удивление хорошо. Казалось, стоило посидеть в теплом помещении, среди людей, музыки и громких разговоров – и болезнь окончательно отступила. Прошлась по магазинам. Купила тяжеленную батарею-обогреватель, наняла таксиста и договорилась, что он донесет ей эту батарею до квартиры. Приехав домой, Вика тут же включила это чудо техники и с удовлетворением убедилась, что от него будет весьма ощутимый эффект. Уже через час окна в комнате «заплакали», начали оттаивать. Она сбросила сперва старый тулуп, в котором расхаживала по квартире, потом шаль, потом сняла один из свитеров. Настроение поднималось вместе с температурой в доме. Вика открыла маленькую бутылочку виски и стала пить прямо из горлышка, расхаживая по комнатам и хозяйским взглядом отмечая порванные старые обои, пыль, старомодную мебель.

Когда они с Романом вернутся, надо сделать хороший ремонт. И мебель она купит другую. Ничего, Роман такой экономный, что у него хватит и на ремонт, и на машину, и на многое другое. Все-таки ей повезло с мужем.

Вика так согрелась, что не захотела выходить на мороз, чтобы позвонить Альбине. Она решила плюнуть на конспирацию. Даже если у той стоит определитель номера – что за беда? Что преступного в том, что она интересуется живописью? На это любой человек имеет право. Вика уже слегка опьянела, и ей все казалось проще и легче. Хозяйка салона оказалась на месте и тут же поняла, с кем говорит:

– Ну, на ловца и зверь бежит. Я сегодня как раз купила еще несколько картин вашего Корзухина. Приезжайте, выбирайте.

– Как? – удивилась Вика. Такого она не ожидала. – Мне так много не надо.

– Вам не надо – другим пригодится, – отрезала Альбина. – Кстати, вот слыхали ужас-то? Сам он невесть где шляется, а в это время убили его жену и сына. Квартиру пытались поджечь, но слава тебе Господи – газ у них был отключен. Жена художника не платила за квартиру – денег хватало только на электричество. Без него бы они совсем пропали, – выпалила Альбина. – Вы меня слушаете?

Вика слушала и не слышала. Значит, квартира не сгорела. У кого же Альбина Рафаэлевна купила картину? Неужели они уцелели? А если… Если она все-таки проглядела пейзаж, и он остался там?! Тогда она была не в себе, копалась в картинах спустя рукава… И черт возьми, она же не видела пейзажа в его окончательном виде! Она только наблюдала за ним в процессе создания, но это же все не то! Может, картина была там. Вика просто ее не узнала!

– Вы приедете? Будете покупать? – встревоженно спрашивала Альбина. – Я ведь для вас старалась, вы же мне дали заказ!

– Да… Скажите, а пейзажи у вас есть?

Та рассказала, что у нее есть, и Вика поняла – опять не то. Даже близких сюжетов не было.

– А там остались еще картины? – поинтересовалась она.

Альбина обиженным тоном ответила, что все стоящее она уже купила у Катиной тетки. Остались портреты и всякое старое барахло.

– Да что вас, в конце концов, интересует? – раздраженно спросила она. – Конкретная картина, что ли? Ну, так не морочили бы мне голову, поезжайте туда сами и покупайте! Нельзя же так привередничать!

Она сказала, что картины Корзухина продаст и без помощи капризной клиентки, и в сердцах бросила трубку. Но Вика не обратила внимания на эту угрозу. "Старое барахло… А мне нужно как раз старое барахло. Дура я, дура! Картине двадцать два года!

Конечно, она не обязательно находилась среди новых! Он мог упаковать ее, сунуть куда-то в шкаф, на антресоли… Нужно было обыскать всю квартиру! Да, но у меня же не было времени…"

Она приняла решение ехать туда немедленно.

Родственница Кати просто обязана оказаться более сговорчивой. Во всяком случае, Альбина Рафаэлевна получила от нее все, что хотела, и, наверное, недорого. Вика проверила деньги в бумажнике, лекарства в сумке и отправилась в путь.

Ей открыла пожилая женщина в мохеровой кофте и резиновых перчатках. Представилась Ниной Дмитриевной и сдула со лба волосы:

– Убираюсь. А вы насчет картин? Что-то много появилось покупателей! То пусто, то густо.

До вас сегодня уже две покупательницы приезжали. Проходите, смотрите, в комнате все, что осталось.

Вика поблагодарила, вошла, пересмотрела все картины. Ну, не сошла же она с ума! Пейзажа тут не было…

– Скажите, а больше нигде нет картин? – обернувшись, спросила она.

– Нет. Я все шкафы перебрала, все обшарила.

Они все тут. Если что понравится – ставьте к стене, я тряпочкой протру.

Вика уже копалась больше для виду. Нельзя же было уйти просто так! Она решила отобрать какой-нибудь набросок. Нина Дмитриевна все это время стояла рядом.

– Извините, – вдруг сказала Нина Дмитриевна очень неприязненным голосом. – Лицо ваше мне знакомо.

Вика изумленно обернулась. Ей на миг почудилось, что Нина Дмитриевна каким-то образом ее опознала. Но как? Ее же не было здесь, когда Вика приходила в первый раз! А та продолжала ее рассматривать – уже с нескрываемой враждебностью.

– Это ваш портрет у меня сегодня купили! – вдруг сказала та. – Так вы и есть та Лариса? Понятно. Много я о вас слышала! Хотите посмотреть, как жила Катя? Любопытно стало? Стервятница!

Это был кошмар – других слов у Вики не нашлось. Она ведь не делала ничего дурного, она честно собиралась заплатить за покупку, слова грубого не сказала… А се опять оскорбляют! И вдобавок – за чужие грехи! И, забыв обо всем, Вика вежливо пояснила, что се приняли за другую. Эта другая – ее сестра. Но сама она не имеет к Ивану никакого отношения. Вот у Ларисы с ним действительно была любовь. Но когда это было!

– Ни про какую сестру я ничего не знаю! – Женщина наступала на нее, все больше повышая голос. Она почти перешла на крик. – А Катя мне говорила, что ваш портрет у них стоит на почетном месте! Видела я этот портрет! Подурнели вы, ничего не скажешь! А узнать все равно можно! Это из-за вас Катя, бедная, всю жизнь мучилась! Он ее даже с родителями не познакомил, считал за собаку, лишнего слова не говорил! И на сына плевал!

А как напьется – начинает про вас рассказывать.

Она, бедная, слушает, слушает, какая вы красивая, да милая, да очаровательная… Слушает и плачет и жалеет этого гада! Тьфу! Где ты раньше-то была?

Не могла прийти, забрать своего выродка, этого ал каша несчастного, да кому он был здесь нужен!

И женщина, разом утратив всю свою обходительность, плюнула гостье под ноги. Вика стояла и тупо смотрела на нее.

– Зачем вы меня оскорбляете? – только и вымолвила она, когда женщина сделала краткую передышку.

– Я тебя оскорбляю, дрянь?! – вдруг завизжала та и бросилась на Вику с кулаками. – Да это же ты убила их, это же ты их убила, стерва! Отравила! Следы заметала, газ хотела взорвать! Нет, стой! Стой, милиция! Помогите!

Она боролась упорно и отчаянно. Сил у нее оказалось куда больше, чем у племянницы, да и Вика ослабела после болезни. Но Вика была молода. У той была ярость и праведная злоба, у Вики – страх. Такого страха она еще никогда в жизни не испытывала. В голове билась одна мысль – вырваться, убежать, никогда сюда не возвращаться, и Бог с ним, с пейзажем. Но тетка, задыхаясь, продолжала кричать, звать на помощь и при этом упорно называла ее Ларисой.

– Замолчи, старая дура! – Вика из последних сил рванулась, отшвырнула женщину, и та ударилась головой о подоконник. Однако тут же зашевелилась, с трудом, но поднялась и опять бросилась на нее.

– Не трогай меня! – Вика толкнула се, и та опять упала. Раздался глухой звон. Вика поняла, что женщина ударилась о батарею. Она открыла белые от ярости и боли глаза, попыталась встать…

На виске показалась темная струйка – она текла из-под седых волос. Вика отступила на шаг, хотела бежать… Ноги ее не держали.

– Не трогайте меня… – простонала она, глядя, как та пытается подняться, шатаясь, держась за подоконник, шаря руками в воздухе. – Я не виновата… Я не Лариса, поймите же…

И тут до нее дошло, что она говорит. Только! что она призналась, что приходится Ларисе родной сестрой. Сама Лариса, видно, была тут хорошо известна – что-то вроде злой сказочной колдуньи, которой пугают на ночь детей. "Конечно, – Вика следила за движениями старой женщины – неуверенными и слепыми, – теперь она меня выдаст.

Нет, не выдаст…"

Она смотрела, как Нина Дмитриевна встает на колено, сильно подается вперед.., упала на пол и затихла. Вика порылась в сумке. Нащупала газовый баллончик, достала и брызнула в неподвижную женщину. Ей хотелось быть уверенной, что та не придет в себя, не позовет на помощь. Та больше не стонала, не шевелилась – лежала как мертвая. Но Вика знала – если женщина издаст хотя бы звук, она не выдержит, закричит, сойдет с ума, сама разобьет голову о батарею… Потому что капкан держал ее крепко, крепче, чем раньше, она ощущала физическую боль от этой хватки. "Нет, я больше не трону ее, – поклялась она себе. – Я уйду… Навсегда. Я никогда не вернусь. Но сюда кто-нибудь придет. Придет и задаст себе вопрос: почему все они были убиты?

Даже эта старуха, с которой нечего было взять. Значит… Надо что-то взять!"

Ничего достойного внимания здесь не было.

Разве что картины? Вика оглядела разбросанные по комнате холсты. Вытащила из кучи хлама большой кусок оберточной бумаги. Уложила на него полотна – все, какие были, не разбирая их ценности и сохранности. Перевязала сверток. В последний раз взглянула на женщину. Та лежала неподвижно, у ее головы на полу образовалось крохотное темное озерцо. Оно больше не увеличивалось, кровь запеклась. "Да, она мертва, – поняла Вика. – Все.

Я уезжаю к мужу. Я больше не могу!"

И только в машине частника, которую она остановила, чтобы отвезти сверток на какую-нибудь свалку и выбросить, Вика приняла окончательное решение. Выбрасывать картины она не будет.

Слишком хорошо известно, что бесследно ничто не пропадает. Если картины все-таки найдут, возникнет вопрос: зачем же за ними так упорно охотились, а потом выбросили? Нет, такую ситуацию создавать не нужно. Есть куда лучший выход. Она рассматривала крепкий затылок шофера, оценивала взглядом потрепанный салон этой развалюхи.

Да, ему нужны деньги. Он не откажется ей помочь.

Замести следы и одновременно отомстить.

Она как наяву увидела комнату, сплошь увешанную картинами. Новенькие плетеные кресла, чашки с дымящимся чаем. И себя – нескладную худющую школьницу, с огромной папкой, где она бережно хранила свои рисунки. Хозяйка этой странной богемной квартиры – растрепанная женщина, щедро разукрашенная янтарными и серебряными браслетами. Она сидела в одном из кресел и беседовала с Викиной матерью. Та очень хотела показать творения дочки «знающему» человеку и вот выкопала откуда-то эту искусствоведшу. Вика ждала приговора. Юлия Борисовна рассматривала ее рисунки со снисходительной жалостью. Потом улыбнулась и погладила Вику по плечу:

– Приятно, когда девушка умеет рисовать. Но я тебе дружески советую – не относись к этому так серьезно. Я в этом кое-что понимаю. Художницы из тебя никогда не выйдет.

Вика открыла глаза и снова увидела перед собой затылок шофера. «Да, художницы из меня не вышло, – подумала она. – Зато из вас что-нибудь да выйдет, милая дама. Уж я постараюсь, чтобы вы меня не забыли, как не забыла вас я! Может, объясняясь с милицией, проливая слезы, вы вспомните пятнадцатилетнюю дурочку, которая расплакалась у вас на глазах, когда вы ей прямо сказали, что она бездарность? Вы меня не пощадили, почему же я должна вас жалеть?»

– Послушайте. – Она легонько тронула шофера за плечо. – Не желаете подзаработать? Ничего особенного делать не придется. Давайте познакомимся, меня зовут Лариса…

* * *

…Она села на диване. Сняла с тумбочки телефон, поставила аппарат на колени и набрала длинный международный номер. Трубку долго никто не брал. Потом подошел Артур. Узнав голос матери, он сразу замкнулся. Она сдержанно поздоровалась и попросила позвать отца. Через полминуты Артур вернулся с известием – тот не желает подходить к телефону.

– Скажи, что это очень важно, – настойчиво повторила Вика. – Скажи, что я все ему объясню. Я запуталась, мне нужна помощь! Артур, позови его!

– Он все равно не подойдет, – тихо ответил сын. – Мам… Вы что, правда разводитесь? Он говорит, что разводитесь…

Глава 20

Когда следователю сказали, что к нему явилась Светлана Грачева, он удивился. С домработницей Васильковских он беседовал позавчера и считал, что ничего полезного она сообщить не может.

– Что у нее? – недовольно спросил он. Ему было хорошо известно, что есть тип свидетелей, которые готовы морочить голову из-за всякой ерунды. Особенно женщины.

– Говорит, что нашла какие-то документы, – после некоторой паузы сообщили ему.

– Пусть зайдет.

Светлана вошла в кабинет – возбужденная, с пылающими щеками. Кратко поздоровалась и без приглашения уселась к столу.

– У меня новости!

– Хорошие? – осторожно осведомился следователь.

– Для кого как, – загадочно ответила Светлана и достала из сумки плоский газетный сверточек. – Я специально завернула, вдруг там отпечатки пальцев.

Усмехаясь, он поддел газету. Оттуда посыпался лавровый лист, и гостья поспешила пояснить:

– Нашла в кухонном шкафу, в пакете с приправами. Я бы и не заметила, но сегодня Денис Григорьевич заказал уху…

Он уже не слушал женщину. Перед ним на столе лежал заграничный паспорт. Он взял его в руки.

Паспорт выдан на имя Мухиной Виктории Николаевны, 1958 года рождения. Мухина – девичья фамилия Ларисы. Отчество совпадает. Сестра? Он припомнил, что видел фотографию женщины в альбоме у матери Ларисы. Но там она была моложе.

Перелистав паспорт, он остановился на последних визах. Германия. Мухина въехала в Россию двадцать пятого октября и, судя по отсутствию выездной визы, все еще находилась здесь.

– Где вы это нашли? – спросил он, не поднимая глаз.

– Да я же сказала – на кухне, в шкафчике с крупами и приправами. – Светлана всплеснула руками. – Я же говорила, что у Дениса Григорьевича жила женщина!

А следователь думал о другом. О том, что Лариса расплатилась с Матвеевым немецкими марками. О баллончике немецкого производства. И о том, что, в сущности, никто из свидетелей не мог с полной уверенностью опознать Ларису. Все видели или просто на нес похожую, или другую женщину… На фотографии Виктория Николаевна Мухина выглядела на все свои сорок и даже старше.

Упорный взгляд, сухая линия губ, гладкая прическа. Никакой косметики, никаких украшений, черный свитер с высоким воротником.

– Денису Григорьевичу показали?

– Нет! И не собиралась даже! Я как увидела – сразу все бросила, плиту выключила и бегом к вам, – торжествующе пояснила Светлана. – Ну?!

Я же говорила – у него была женщина! И вы знаете, в последние дни я обратила внимание, что он все что-то искал. Ходит, копается.., во все углы заглядывает. В шкафах все вверх дном перевернул, я замучилась за ним убирать. Ну а на кухне он не мог развернуться. Мужчины вообще боятся в кухонные шкафы заглядывать. Пакетики с пряностями лежали в коробке и были набросаны вперемешку, но он их особо не осматривал, только поворошил, а паспорта не заметил. Тот на дне коробки лежал. Не на виду.

– Думаете, он искал паспорт?

– А что еще? Правда, меня ни о чем не спрашивал, только посматривал так нехорошо… Но я всегда отдавала ему все документы, если что-то находила. Наверное, он думал, что и сейчас отдала бы. Да уж нет! Я что, не понимаю, какие теперь обстоятельства?!

– Вы эту женщину когда-нибудь видели? – Следователь постучал карандашом по фотографии.

– Нет! Я ее и так и сяк разглядела. Похожа, правда, на Ларису Николаевну, и отчество то же.

Может, родственница?

– Вот что, – решительно произнес следователь. – Вы на квартиру Васильковских не возвращайтесь. Поезжайте к себе домой и ждите – я вас вызову.

– Ларису Николаевну убили? – неожиданно спросила Светлана. Не дождавшись ответа, вздохнула и пообещала в любой момент приехать и дать показания. Только пусть не думают, что она хочет отомстить Денису Григорьевичу за то, что он ее увольняет…

Следователь встал и проводил женщину до двери. Даже оказавшись в коридоре, Светлана продолжала что-то говорить, но он ее уже не слушал.

* * *

– Нет, это просто смешно! – восклицал Денис, вертясь на скрипучем стуле. – Арестовать человека только потому, что у него жена с собой покончила!

Да вы сперва разберитесь, а потом арестовывайте!

– А кто вам сказал, что ваша жена покончила с собой? Экспертиза показывает, что смерть была насильственной.

После такого заявления Денис начал молча копаться в карманах. Достал упаковку таблеток, попросил водички, принял капсулу и страдальчески поморщился. Следователь не мешал ему предаваться отчаянию. Он знал, что Денис еще добрый час будет кричать, что они нарушают закон, что он арестован несправедливо. Он несколько часов провел в камере. Объяснение было одно: задержан до выяснения обстоятельств. Каких – пока не говорили. За это время следователь встретился с владелицей парикмахерского магазина, а также бухгалтершей.

И Алла и Диана в один голос подтвердили, что женщина с маленькой черно-белой фотографии, какие делают для паспортов, куда больше похожа на ту, которую они видели. А Диана сказала прямо:

– Знаете, те снимки и этот – просто небо и земля! Вы же сами должны видеть, что они разные! Вот это – она!

Матвеев, с которым побеседовали в первую очередь, возбужденно тыкал в снимок:

– Да, вот тут она хорошо получилась! Я прав?

Вы ее нашли?

– Теперь вы не сомневаетесь? – подчеркнул следователь.

– Ну, какое там! Она, конечно. У меня пока память не отшибло.

Собираясь встретиться с Денисом, следователь отдал переснятую фотографию своему помощнику и попросил съездить к соседям Корзухиных. Когда допрашивали дам из парикмахерского магазина, Валентины Георгиевны и ее мужа не было дома. Заодно нужно было в очередной раз проверить, не вернулся ли Иван. Хотя надежды на это было мало.

– Вы уверены, что имеете право меня задерживать? – воинственно спросил Денис, когда лекарство оказало свое действие. Ему явно стало получше, и он приготовился к борьбе.

– Уверен, – сухо ответил следователь.

– И какие же обстоятельства вы хотите выяснить? Неужели нельзя было просто меня вызвать?

Я бы пришел.

– Какие обстоятельства? Ну, в частности, хотелось бы знать, кто у вас гостил с шестнадцатого по восемнадцатое ноября.

– Никто, – моментально ответил Денис. – Господи, сколько шуму из ничего! Это, конечно, Светлана. Ее работа. Не зря же я ее увольняю – она все вынюхивала, высматривала, спасу нет! Это ей почему-то показалось, что я кого-то скрывал в кабинете. Да? Ну, я так и знал! – воскликнул он, хотя следователь ничего не подтверждал, просто слушал его.

– Значит, никто у вас не жил?

– – Никто. Я да жена.

– Но в те дни и жена с вами не жила? Вы были в квартире один?

– Да, – задумался Денис. – Если не считать того, что приходила Светлана…

– Она в те дни к вам не приходила, – отрезал следователь. – Неужели вы забыли? Вы ведь сами дали ей указания, чтобы она не приходила до девятнадцатого числа.

Денис хлопнул себя по жирному колену:

– Ну конечно! Она обиделась! А вы как мужчина мужчину можете меня понять? Я просто хотел отдохнуть от бабья. Довели меня до язвы, честное слово! В декабре пройду обследование, нет сил, замучился… Так и до рака желудка недалеко. Не поверите – даже чай пить не могу!

Его излияния прервал телефонный звонок. Следователь взял трубку. Звонил помощник. Он только что встретился с Валентиной Георгиевной, показал ей фотографию.

– Узнала?

– Нет. Говорит, что дама, которую она видела в девять часов двадцать седьмого октября, была совсем другая.

– Она уверена?

– Полностью. Сказала, что мне не удастся сбить ее с толку. Решила, что это какой-то подвох. – Помощник коротко хохотнул. – Замечательная женщина. Все бы свидетели такие были! А Корзухина нет.

И никто его не видел.

Пока следователь разговаривал по телефону, Денис ерзал на стуле, рылся в карманах, сердито сопел – словом, всячески привлекал к себе внимание. Наконец, когда следователь положил трубку, Денис решился:

– Скажите, неужели можно посадить человека только потому, что глупой бабе что-то почудилось?

Я всякое про милицию слышал, но такого…

– Кстати, где теперь живет Виктория Николаевна, ваша свояченица? – перебил его следователь. – И зачем вы ее выгнали? Неужели даже трех дней вместе прожить не смогли?

Денис молча смотрел на следователя. Он даже не шелохнулся, выслушивая все это, только глаза быстро-быстро бегали, взгляд метался из стороны в сторону. Если бы его сейчас увидела Лариса, она бы сразу сказала – муж в чем-то прокололся, причем не знает, как будет выпутываться.

– Денис Григорьевич, вы слышите меня?

Тот сказал, что слышит, но не понимает. В чем, собственно, дело? Да, Виктория Николаевна действительно приходится ему свояченицей. Это глупо отрицать. Но она с мужем живет в Германии, у него есть сведения, что раньше следующего лета они в Москву не вернутся.

– А у нас есть сведения, что она сейчас в Москве, причем два дня прожила у вас.

– Кто это говорит?! Светлана? Да слушайте вы ее больше! – С Дениса слетел весь лоск, теперь он орал, брызгая слюной:

– Безобразие, вы даже проверить ничего не удосужились – сразу хватать, сразу арестовывать! Ничего я не знаю, никто у меня не жил! Сперва докажите!

Следователь молча показал ему паспорт. Сначала в закрытом виде, потом в открытом. Денис замотал головой:

– Ну и что? И что? Где вы его взяли?

– Денис Григорьевич, есть вещи, которые глупо отрицать. Паспорт нашли в вашей квартире. Свояченица жила у вас, именно поэтому вы отослали на эти дни домработницу. Есть несколько свидетелей, которые независимо друг от друга показывают, что она была в эти дни в Москве. Причем этим людям нет никакого смысла врать и подставлять вас.

– Ну хорошо! – Денис немного сбавил тон. – Предположим, что она и впрямь приехала в Москву. Ну и что? При чем здесь я? При чем здесь моя жена? К чему вы клоните?

– Ваша жена виделась со своей сестрой? Когда она вернулась домой, восемнадцатого ноября, сестра была еще у вас?

– Не понимаю, не желаю понимать, что вы говорите! – – Где сейчас живет Виктория Николаевна?

– Понятия не имею! Оставьте меня в покое, вы сами не знаете, чего хотите!

Следователь убрал паспорт в ящик стола и задвинул его.

– Хорошо. Мне хотелось бы только получить прямой ответ: жила у вас Виктория Николаевна? Да или нет?

– Нет!

– И вы подпишете эти показания?

– Подпишу и напишу заявление. Думаю, что есть и повыше вас начальство, пусть они разберутся, на каком основании…

Его увели.

* * *

Супруги Мухины – Марина Павловна и Николай Евгеньевич – встретили следователя без энтузиазма. Час был поздний, они собирались ложиться спать. На осторожный вопрос, не получали ли они известий от старшей дочери, отец только плечами пожал:

– Они редко пишут.

Но Марина Павловна выглядела странно. Она покрылась розовыми пятнами и явно хотела что-то сказать. Отослав мужа в спальню, она уединилась со следователем на кухне и потребовала сказать, почему он спрашивает о Вике.

– Вы знаете, что она в Москве? – ответил вопросом следователь.

– Да, знаю. Я сама ее вызвала.

И Марина Павловна твердо и уверенно рассказала, что в последнее время чувствовала себя нехорошо. Написала дочери, попросила ее, если сможет, приехать. Та сдержала слово. Но она скрывает от Николая, что Вика приехала. Не хочет, чтобы он тревожился. Может, она ничем серьезным не больна.

– Где же она живет?

Марина Павловна почти весело развела руками:

– Адреса не знаю, уж вы меня простите. Остановилась у какой-то своей подруги. А что? В чем дело?

– Значит, Денис Григорьевич не сказал вам, что несколько дней она жила у него?

Улыбка медленно исчезала с ее лица. Марина Павловна смотрела на следователя, словно пытаясь понять – шутит он или говорит правду. И наконец выдавила:

– Господи… Да неужели у них с Викой опять началось…

Через полчаса следователь знал все. Мать Вики запальчиво рассказывала о звонке Романа. О том, что всем решила врать, будто старшая дочка приехала в Москву, хотя сама она ни секунды так не думала. Если бы Вика была здесь, да еще с двадцать пятого октября, как говорит Роман, неужели она не приехала бы к матери?! Что она соврала, потому что ей не хотелось разрушать семью и она решила выгородить дочь. Что Денис когда-то считался женихом Вики, и, наверное, лучше было бы, если бы он женился на ней, а не на Ларисе. Они с Ларисой совершенно не подходили друг другу. Что она все годы надеялась, что между Денисом и Викой все кончено – те даже слова лишнего между собой не говорили, ей казалось, что они терпеть друг друга не могут. Так это ради Дениса Вика, дура, приехала в Москву?! Значит, она здесь?!

– Теперь я начинаю понимать, почему Лара… – Женщина задыхалась от слез, но все еще старалась говорить тихо, чтобы не привлечь внимания мужа. Какой ужас! И этот наглец еще удивлялся, почему его жена покончила с собой!

– Она не покончила с собой. – Следователь поднес женщине воды, но та оттолкнула стакан и с яростными глазами встала:

– Вы что хотите сказать?!

– У нас есть все основания считать, что вашу дочь убили.

Марина Павловна посмотрела сквозь него, взяла чайник, налила воды, поставила его на плиту. Чиркнула спичкой. Она двигалась механически, вряд ли сознавая, что делает. Но когда следователь обратился к ней с просьбой припомнить адреса всех родственников и московских подруг Вики, та резко повернулась. Спички упали на пол и рассыпались.

– Вика не могла этого сделать, – процедила она.

– Возможно. Но теперь, Марина Павловна, придется это доказывать, – твердо сказал следователь. – Кроме того, она важный свидетель. Давайте начнем с самого простого. Старшая дочь жила отдельно?

Та кивнула.

– Дайте для начала адрес ее московской квартиры.

…Следователь нажимал звонок. Он слышал, как тот цокает и заливается соловьем, но ему никто не открывал. В замочной скважине было темно, ключ изнутри не торчал. Но счетчик на приборном щитке вертелся – причем довольно быстро. В квартире кто-то был, во всяком случае, в ней в данную минуту пользовались бытовой техникой. Следователь переглянулся с помощником:

– Открываем?

Тот достал ключи. Их дала Марина Павловна.

Но она уверяла, что в квартире сейчас никого нет.

Ей ли не знать! Сразу после разговора с Романом она позвонила на квартиру по телефону. Звонила несколько раз. Никто не брал трубку. Ни разу. Она хотела поехать с ними, но ее удержали. Сейчас куда разумнее будет остаться и присматривать за больным мужем. И эта обычно самоуверенная женщина была так пришиблена, что даже не возразила.

В прихожей было темно и пахло, как в бане, теплой сыростью. Слабый голубой свет пробивался только из-за одной двери. Но это был скорее свет экрана телевизора, чем лампы. Когда мужчины заглянули туда, они увидели обитательницу квартиры.

Та лежала на диване, подложив под спину подушку, заложив руки за голову, и смотрела какой-то фильм, почти полностью убрав звук. Следователь протянул руку и включил свет.

Женщина не пошевелилась. Она продолжала смотреть фильм, хотя ничего захватывающего на экране в этот миг не происходило. Ее худая смуглая рука, заброшенная за голову, была неподвижна. На тумбочке рядом с диваном стояла большая кожаная сумка. Помощник следователя пытался привести в себя женщину, следователь, ни к чему не прикасаясь, рассматривал предметы на тумбочке. Пузырек из-под лекарства – уже знакомый следователю, пустой, как и в случае с Васильковской. Развернутая глянцевая книжечка – билет на самолет компании «Люфтганза», просроченный, на восемнадцатое ноября. Несколько тетрадных листов в клеточку, аккуратно сложенных пополам. Он взял их, развернул и больше ничего уже не видел и не слышал. Письменные показания на семи листах – даты, факты, имена… Только начинались они почему-то с двенадцатого июля семьдесят шестого года.

– Я вызову «скорую», – сказал помощник, бросив попытки привести Мухину в чувство.

Следователь едва оторвался от чтения показаний и, бросив на женщину косой взгляд, приказал:

– Вызови сюда всю группу. И «скорую» тоже.

Только боюсь, что уже поздно. Она написала в конце не только число, но и время, когда приняла лекарство – почти четыре часа назад. Педантичная дама!

Он раскрыл сумку и заглянул туда. Вдохнул запах сладких, приторных духов, от которых сразу заболела голова. Вытянул какую-то грязноватую розовую тряпицу. Оказалось, что это купальник. Следователь недоуменно его повертел и отложил в сторону. Вынул из сумки яркий газовый баллончик.

– Точно такой же, – сказал он, дерзка баллончик за донышко и крышку, поворачивая его к свету. – Проверьте – есть ли на ней краска…

Он совсем забыл, что говорит не с экспертом, но помощник его прекрасно понял.

* * *

– Подумать только! – с театральным негодованием говорила Юлия Борисовна, вытряхивая из бутылки последние капли коньяка. – Я ведь прекрасно помню эту девочку… Такая худенькая, скромная… Ну, сказала я сто лет назад, что не получится из нее второй Серебряковой, и что теперь?

Какая подлость, какая низость… Сашенька, почему ты не пьешь?

Девушка покачала головой и подальше отодвинула свою нетронутую рюмку. Она бы никогда не пришла к своей бывшей преподавательнице, но та сама ей позвонила, чтобы сообщить, что ее полностью реабилитировали. И так настойчиво приглашала, что Саша просто не смогла отвертеться. Пришлось приехать, иначе Юлия Борисовна грозила явиться к ней сама.

– А ты поверила, что я скупаю краденое? – рассмеялась Юлия Борисовна. Она очень оживилась, и немудрено – почти все, что оставалось в бутылке, выпила она сама. – Впрочем, я тебя не виню.

Любой бы поверил. Только очень горько, Сашенька, что собственные ученики так с тобой поступают.

Неужели я и тебя чем-то обидела?

– Нет, что вы, – пробормотала девушка. – Вы уж меня простите. Но когда я увидела эти картины…

– Понимаю, – слезливо ответила та. – Я сама была потрясена. И муж тоже. Он с самого начала хотел, чтобы я вернула эти картины продавцу. Но где мне было его найти?

Саша гладила серого кота. От пережитых волнений он сильно похудел, но сейчас ему передалось мирное настроение хозяйки, и кот громко мурлыкал.

– Мне так повезло, что эта несчастная написала перед смертью записку, – продолжала исповедоваться Юлия Борисовна. – Подумать только! Она прямо пишет, что виновницей всех своих неудач считает меня! Я, дескать, первая выбила у нее почву из-под ног, лишила надежды. Нет, дорогая, если ты ничтожество – ты им останешься на всю жизнь, причем без посторонней помощи! Нечего винить других в собственной бездарности! Так-то!

Саша подняла на нее глаза, продолжая поглаживать кота, сказала:

– Меня ведь тоже вызывали, делали очную ставку с Денисом Григорьевичем. Я сама до сих пор опомниться не могу. Получилось, что я оказала ей такую услугу! Уничтожила на картине колодец… Знаете, я до сих пор боюсь кисти в руки брать. Мне все время кажется, что я сделаю что-то не то.

Юлия Борисовна только отмахнулась:

– Это пройдет. Кто из реставраторов, даже профессионалов, не зажаривал картину? У всех бывало.

Ты лучше расскажи, как у тебя дела. Что-нибудь выставляешь?

Саша не успела ответить, что дела по-прежнему неважные. В прихожей раздалось щелканье замка, потом чьи-то быстрые шаги… Юлия Борисовна напряглась и с каким-то странным видом обернулась к двери. В комнату заглянул молодой человек в теплой синей куртке:

– Юль, представь, я только что купил… Ой, извини…

Он увидел Сашу. Юлия Борисовна встала, оправила свой серебристый, молодежного покроя пиджак И фальшиво бодро сказала:

– Ну, наконец-то познакомитесь. Это вот Саша, моя старая ученица. – Она как-то особенно нажала на слово «старая», так что Саша едва не почувствовала себя ее ровесницей. – А это Дима.

Тот улыбнулся, подошел к Саше и чмокнул ей ручку. Губы у него были мягкие, нежные, глаза – невероятно фиалкового цвета. Юлия Борисовна быстро менялась в лице – любезная улыбка сползала, она едва владела собой.

– Очень приятно, – сказал Дима.

– Мне тоже. – Саша видела, что он едва ли не моложе ее. Сколько ему могло быть лет? Двадцать два? Двадцать пять? Она знала, что детей у Юлии Борисовны нет. Оставался только один вариант – это ее супруг.

– Ты меня кормить будешь? – Парень обернулся к Юлии Борисовне. Та суетливо убирала со стола пустую бутылку, рюмки, лимон… Саша стала прощаться.

Уже на лестнице, ожидая лифт, она заулыбалась.

«Так вот почему она его прятала! Вот откуда придирки, нотации, что нехорошо уводить чужих мужей… Конечно, любая молодая девушка – это страшная угроза. Боже мой, я приняла этого мальчика за убийцу!» За дверью квартиры, откуда она только что вышла, между тем разгорался скандал.

Кричала Юлия Борисовна, кричал Дима. Саша узнавала этот крик – юноша, несмотря на свою нежную, розово-фиалковую красоту, обладал сильным и авторитетным голосом.

Она поехала домой. По дороге зашла в магазин, купила хлеба и молока. Федор еще не вернулся.

Саша достала из морозилки рыбу, положила ее в раковину" поставила на плиту чайник. Стоило ей переступить порог квартиры, как девушка даже двигаться стала иначе. Многое она делала автоматически, просто по привычке. Ее здесь ничто не радовало, и не было никакого настроения заниматься хозяйством.

Ее мать была счастлива. Она видела, что дочь и зять стремительно двигаются к разводу. Саша больше не защищала мужа, когда родители на него нападали. Сама она, правда, ни в чем его не обвиняла, не упрекала, скандалов не затевала. Но когда он был рядом, ей хотелось одного – чтобы он ушел.

Когда Федор начинал с ней говорить – хотелось, чтобы он замолчал. Мать одновременно ликовала и расстраивалась. Она очень боялась; что при разводе Федор может потребовать раздела имущества, и уже консультировалась с юристом – как избе; такого исхода.

– Как только ты с ним разведешься – сразу помолодеешь! – авторитетно говорила она дочери. Посмотри на себя! На кого ты похожа! Погасла, опустилась! И этот ужасный шарф, эти бесформенные юбки… Подумай о будущем! Время у тебя еще есть, встретишь приличного человека, москвича…

– И главное – не скульптора, – добавлял в таких случаях отец.

Саша придирчиво разглядывала себя в зеркале.

Да, возможно, она похудела, осунулась, выглядит старше своих лет. «Но все-таки моложе Юлии Борисовны, а ведь даже она не сдается!» Эта мысль ее неожиданно развеселила. Она достала помаду, подкрасила губы, оправила свое любимое пурпурное платье. Вспомнила, что последний раз доставала его, когда готовилась к встрече с Корзухиным.

А они так и не встретились.

Зазвонил телефон. Девушка плотно сжала губы, посмотрела, ровно ли легла помада, и только после этого пошла на кухню взять трубку. Мужской голос, который она услышала, был ей незнаком.

– Мне о вас рассказывала Лариса, – сказал мужчина. – Вы знаете, что с ней случилось?

– Да, – удивленно ответила Саша. – Простите, кто говорит?

– Это Иван, Иван Корзухин. – И, услышав, что Саша молчит, добавил:

– Мне только что вернули все мои картины. Вот я и подумал… Помните мой пейзаж? Он нервно засмеялся:

– Здорово вы его переделали. Я едва узнал.

– Я не виновата, – только и смогла вымолвить Саша. – Я не думала, что краска потечет… Извините.

Он пустился в рассуждения – что Саша сделала так, что не так… Девушка слушала его и понимала – Корзухин пьян. Наконец он весьма галантно сказал:

– Вообще-то это уже не моя картина, а ваша.

Моего там ничего не осталось. Хотите забрать? На память и в честь знакомства.

Саша посмотрела на часы. С минуты на минуту должен был вернуться муж. В раковине размораживались рыба, на плите яростно свистел выкипающий чайник.

– Приезжайте, – с нетрезвой настойчивостью повторял Иван. – Познакомимся! Лариса мне о вас много рассказывала. Приезжайте! Мне чертовски плохо, я тут один… Никакого дебоша не будет, даю слово. Что вам стоит приехать? У меня все есть, вы только хлеба купите. Идет?

– А хлеб я уже купила, – неожиданно ответила Саша.

Корзухин замер и тут же рассмеялся:

– Жду. Адрес вы, по-моему, знаете!

Девушка положила трубку. Выключила чайник.

Убрала рыбу обратно в морозилку. Сунула в сумку батон, застегнула куртку, обернулась, посмотрелась в зеркало. Усмехнулась, глядя на свое отражение:

«Мама пришла бы в ужас, если бы узнала, к кому я еду. Правда, он москвич и не скульптор…»

Уже закрывая за собой дверь, Саша подумала, что нужно нацарапать пару слов для Федора. Но в конце концов не стала этого делать. Как она могла писать, когда вернется, если сама этого не знала?

Content

Анна МАЛЫШЕВА
ОТРАВЛЕННАЯ ЖИЗНЬ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20