Манаков Анатолий

Тринадцатый знак

Анатолий Манаков

Тринадцатый знак

Из личного досье полковника разведки

От автора

Для начала, наверное, надо представиться. Судя по всему, перед вами один из тех, кто еще не устал ломать голову над вечными загадками природы человеческой и чья биография, если пробежать ее наскоро, выглядит примерно так:

Свои первые двадцать пять лет жизни земной со всем многообразием ее слагаемых я склонен считать по сути лишь подготовкой к более позднему периоду - работе по тайной казенной надобности, которой мне выпало отдавать себя без принуждения, искренне веря в историческую миссию нашей страны помочь "воспрять всему роду людскому". О сделанном выборе жалеть не приходилось, хотя бы потому, что дело это учило многое видеть глазами других людей, беспристрастно вглядываться и в себя самого, признавая обнаруженное далеким от совершенства.

Но, наверное, всему свое время, и каждому на земле уготовано свое место. Отслужив четверть века во внешней разведке, я ушел в отставку с ощущением неистощимости жизни, где один вид энергии незаметно переходит в другой, и при желании всегда можно най-ти занятие, которое не внесет разлада между собственными ощущениями и сознанием пользы, приносимой общему делу. К тому же, накопилось у меня немало такого, о чем можно вспомнить, над чем поразмыслить без суеты и что поведать - на сей раз не согласовывая с мудрецами в высоких кабинетах власти.

Разрабатывая собственные версии осмысления постоянно ускользающих мгновений, я отношусь уже с большим доверием к гипотезе о некоей запрограммированности судьбы любого из земных скитальцев, предопределяемой как его личным геномом1, так одновременно и окружающим миром, в коем мы вольны усматривать все что душе угодно, не обольщаясь своим якобы железным иммунитетом к паранойе. Ну, а нескитальцы душой и телом мне на пути просто не попадались.

Размышляя о времени минувшем и нынешнем, я часто сравниваю свою Родину с другими странами, отыскиваю оправданные и малооправданные аналогии, тщательно взвешиваю доводы "за" и "против" сделанного мною, пытаюсь извлечь пользу из моего заграничного опыта. К публичному покаянию в принятой ныне форме, прямо признаюсь, отношусь настороженно, объясняя это тем, что у всех смертных на роду написано блуждать по закоулкам собственного сознания, грешить, каяться и снова грешить, ни перед кем не открывая свою душу до конца. Исповедоваться же, думаю, следует всем без исключения, однако сохраняя веру в собственное прозрение и ожидая от людей понимания твоих мыслей и чувств.

Короче, когда, как говорится, "полковнику уже никто не пишет" и приказать ничего никто не может, он должен действовать сам и по совести, а что из этого вый-дет, рассудит время. Дабы же паче чаяния результаты расследования криминальной истории, в которую он вольно или невольно был втянут, не ввели никого в заблуждение, все желающие приглашаются в жюри присяжных. Итак...

I

Зов памяти и привычки сердца

Версия первая

БЕЗЖАЛОСТНАЯ "БРИТВА ОККАМА"

Если хочешь научиться всем языкам мира, узнать обычаи всех народов, проехать дальше всех путешественников, освоиться со всеми климатами и заставить Сфинкса разбить себе голову о камень, послушай совета древнего философа и Познай Самого Себя.

Генри Торо

Любопытно, какие инстинкты, мысли и чувства были заложены во мне природой еще до появления на свет? Вероятно, их было немало, иначе в душе моей не пробуждалось бы время от времени стремление водрузить на пьедестал и с той же легкостью сбросить с него очередного идола или кумира, да и вообще сотворить нечто, к чему обычная мерка не подходит.

Особой загадки, быть может, здесь нет, если учесть, что пращуры мои дальние перенимали понемногу от всех народов, тоже откуда-то пришедших и кого-то подмявших под себя, наследовали душевные задатки как собственных предков, так и языческих, приглаженных христианством Византийской империи. Принадлежали пращуры племени, чья начальная летопись в истории мировой цивилизации казалась незаметной, хотя их соплеменникам, обуреваемым мелкими передрягами или во- влеченными в беспощадные, кровавые разборки и междоусобицы между правителями, неведома была мирная жизнь. Им приходилось защищаться от набегов соседей со всех сторон света, но и сами они весьма охотно прибирали к рукам чужие земли и богатства. Дикий разбой сопровождал становление государства и у других народов, где власть тоже захватывали наиболее удачливые, смелые, жестокие предводители, нередко призывая на помощь чужестранцев. Да потом, как говаривал Гете, "зачем во всем чуждаться иностранцев, есть и у них здоровое зерно".

Однако установить на Руси более или менее прочную государственность даже варягам оказалось не под силу. Мятежная славянская душа металась по бескрайним просторам, меняя места обитания, не желая со своим философским кредо: "Нет порядка и не надобно!" прочно врастать в землю. Лишь со временем на принадлежавшей некогда финнам земле нашли предки наши наконец главный свой устой - Москву и отдали предпочтение монаршей власти; а дабы как-то укротить свою строптивую сущность, воздвигли на холме Кремль для царя, собор в честь почитавшегося святым юродивого и рядом Лобное место, чтобы было где отсекать головы супостатам.

В результате причудливой игры природы и истории родители мои осели в отдаленных друг от друга краях: мать - на берегу Плещеева озера в Переславле-Залесском, отец - у подножия нашпигованной титаном уральской горы Кочконар. Встретились они и поженились в Москве, где и прошли мои первые годы, - на Таганке, во дворе большого дома, отгородившего Центральную пересылочную тюрьму от Новоспасского монастыря. Тюрьму в пятидесятых годах снесли, храм Божий стоит до сих пор.

Еще при Иване Калите дважды переносили монастырь с одного места на другое, пока не вознесся он на крутом берегу Москва-реки. Когда-то в усыпальницах его соборов покоились останки знатных воевод, у восточной стены в маленькой часовне была похоронена дочь императрицы Елизаветы Петровны - княжна Тараканова, скончавшаяся под именем монахини Досифеи. В двадцатых годах нашего века монастырь превратили в "Исправительный дом № 2", где под стражей содержались заключенные женщины - спекулянтки, воровки, проститутки. Верующим, правда, оставили один из семи храмов - неофициально, под надзором местного начальства.

Во времена моего детства Новоспасский монастырь уже не служил местом заточения, там обитали простые советские граждане, но по-прежнему представлял собой жалкое зрелище: колокольня зияла башенными пустотами, кресты покосились, сохранились лишь немногие надгробья разоренного кладбища. Быть может, ему удалось выжить благодаря размещенному на его территории "Исправительному дому"?

Тюрьма и храм - вечные свидетели тому, как по-разному "правят правду Божию на земле". Между ними и началась моя жизнь.

Одно из самых ранних воспоминаний до сих пор вызывает у меня недоумение, и никакими догадками я не могу объяснить этот случай. Однажды поздно вечером родители уже увели своих чад по домам, но за мной в детсад почему-то не приходили. От нечего делать я взял деревянную саблю, сел на лошадь-качалку и, размахивая ею, крикнул: "Сталин злой! Да здравствует Чапа-ев!" Две неподалеку стоящие воспитательницы превратились в мумии. Сойдя с лошади, я примостился на табуретке у окна, сам опешив от такой дерзкой выходки. Вскоре пришел отец, одна из воспитательниц что-то прошептала ему на ухо, он крепко взял меня за руку и повел домой. "Будет пороть", - пронеслось в голове, и уже мысленно представлялось мне это действо. Однако дома ничего страшного не произошло, отец лег на диван, долго ворочался, потом заснул. На дворе стояла зима 1949 года, детсад был ведомственный - органов безопасности, а отец служил офицером в Кремлевском полку правительственной охраны. Воображаю, что произошло бы, сообщи эти две женщины куда было принято. Кого благодарить, что этого не случилось? Наверное, только судьбу свою и тех женщин.

Не давая покоя своему мозгу, я извлекаю из памяти годы детства, постоянные стычки с ребятами, жившими за высокими стенами монастыря, ничем не мотивированные драки с ними - просто они и я были из разных ватаг и каждая стремилась утвердить свое верховенство. Задирой я не был, скорее застенчивым, однако с каким-то мистическим, безудержным влечением несколько раз участвовал в этих стычках.

Помню себя и в других дворовых компаниях - голубятников, стиляг, хулиганов, но нигде надолго не оседал, стараясь утвердиться в чем-то другом. Наиболее упорные в своей заносчивости сверстники не умели вовремя "выйти из игры", а самые задиристые оказывались порой на скамье подсудимых; меня же словно что-то удерживало от стремления к подобным острым ощущениям. Пересиливала, думаю, тяга к тому, чтобы расширять горизонты своего восприятия, набираться новых впечатлений, обращаться с людьми, которые дают пищу уму и душе. Наверное, свою роль сыграла тут и музыка, заниматься которой побудили родители - она делала меня неравнодушным к красоте и гармонии, заставляла воспринимать ее не только органами слуха, но ощущать звуки всем своим существом...

Мать моего отца умерла, когда ему не было и двенадцати. На руках деда остались шестеро детей. Голод свирепствовал в стране, иногда по целым дням в рот не попадало и кусочка хлеба, но все же братья и сестры не скатились на легкую дорогу воровства. Дед держал их в строгости, был золотоискателем, любил свое дело, но удача старателя изменчива. Мой предок упорствовал и всегда повторял: "Ничего, земля в долгу не останется, она должна когда-нибудь рассчитаться с челове-ком!" Так и вышло. Однажды кто-то из местных старожилов пришел к деду домой, попросил запрячь лошадь и поехать с ним на гнилые озера. Долго кружили они вокруг сопок, пока нашли то, что нужно - озеро, заросшее камышом и затянутое слоем ила не менее чем на два метра. "Сумеете откачать воду из этого болота, возьмете большое золото, сказал старик уверенно. - До революции здесь начинали французы, но не успели, а местные про эти места забыли".

Легко сказать "возьмете" - озеро далеко в лесу, нужны мощные насосы и стальные трубы, которых нигде не достать. Дед подобрал артель из десяти человек, стал ее бригадиром. Работали дружно, одержимо, за три месяца построили насосную станцию, собрали старый мотор, уложили отливы. Когда наконец стали откачивать воду, вскрыли ил на небольшом участке и провели пробную промывку песка, даже видавшие виды оцепенели: только за один день намыли пятьсот граммов чистого золота! Вскоре рассчитались с государством за кредит, и по-шло веселье с утра и до утра, даже о промывке песка забыли. "Мри душа неделю, царствуй день! Гуляй, пока Москва не проведала!" Тут-то и наложил НКВД запрет на дальнейшую добычу золота частным порядком. Короткое счастье деда-золотишника кончилось, однако семья успела приобрести двадцать пять мешков первосортной муки, два ящика масла, пять мешков сахара и другие продукты. Остальные деньги промотали до последней копейки...

- Самое главное в человеке его воля, - любил по-вторять отец. - Если нет ее, на судьбу не надейся. Сам старайся делать свою жизнь, иначе трудно, безрадостно будет она складываться.

Не было бы матери с ее душевной лаской, всегда поддерживавшей в трудные минуты, отзывчивой и искренней, не знаю, насколько удачно сложилась бы моя жизнь. Именно она подогревала во мне интерес к музыке, чтению и творческой работе.

В разные периоды молодости мне хотелось стать то актером, то журналистом, а то и дипломатом. Не старшие товарищи, партийные наставники, а гены моих предков подтолкнули к реализации этих желаний: подобная эклектика возможна разве только в разведке, где я нашел себя, выбрав именно эту профессию.

Символом созвездия, под коим мне суждено было явиться на свет, считается кентавр, настроенный философски, устремленный ввысь, но в то же время крепко стоящий на земле. Суть большинства Стрельцов заложена в их графическом изображении - это лук со стрелой, что означает вечный поиск новых мест, впечатлений, людей. По генетическому коду и астрологическому поверью, люди, рожденные под этим знаком, отличаются способностью мыслить критически, родную стихию видеть в осмысленном бытие, хотя и не всегда имея адекватное представление о самом себе. Астрологи относят Стрельцов к натурам сильным, открытым, оптимистичным. Каков я, судить другим, моим читателям.

***

В мрачную эпоху средневековья жил один англий-ский философ, монах-францисканец Уильям Оккам. Его обвиняли в ереси, а сам он открыто выступал против абсолютизма церковной и светской власти, предвосхищая идеи Реформации. Первичным познанием считал интуитивное внешнее восприятие. По его мнению, нельзя без необходимости нагромождать определение того или иного явления одно на другое и строить на таком основании теории; если понятия не поддаются проверке опытом, они не могут существовать в науке, должны быть отсечены, отвергнуты. Этот принцип ученые называют "бритвой Оккама".

Мудрость интуиции, очевидно, заложена в каждом из нас, практический же опыт - самый надежный источник подлинной информации и здравых суждений. Умо-зрительно легко связывать все, что угодно, со всем, чем угодно, выводя из одного объяснения другое, выдавая порою желаемое за действительное, но лишь опыт вырабатывает способность осмысливать, глубоко чувствовать, предсказывать последствия.

Следуя принципу Оккама - все подвергать сомнению и не строить лишних гипотез - лезвием его "бритвы" я и попытаюсь "разложить пласты" собственной веры, сознания и воли. Есть у меня неодолимое желание заглянуть в свою душу, "распотрошить" ее, чтобы разобраться для начала хотя бы в себе самом.

Я был как и все. В жизни моей главенствовали максимализм служения идее, непримиримость к лицемерию, готовность заменить одну найденную истину другой, более убедительной, бросить вызов здравому смыслу, в котором усматриваются холодный расчет и даже малодушие.

Заглядывая в свою душу глубже, нахожу там душевную щедрость, "всемирное боление за всех" вместе с грубостью, безжалостностью и эгоизмом. Рядом со склонностью не доводить начатое до конца и жить в царстве слов, вместо дел, покоится умение работать, настойчиво и упорно достигать поставленную цель. Все это соседствует с некоторой угрюмостью, обидчивостью и замкнутостью, однако я общителен, люблю подтрунивать над друзьями, не лишен чувства юмора.

Вероятно, я из тех, кому еще удается испытывать умиление перед красотой природы, потребность в ее опоре. Предстающий перед взором мир природы успокаивает, дарует душевное равновесие; познавая ее неповторимость, мы обнаруживаем принцип волнообразного движения, прилив и отлив, вдох и выдох, желание и насыщение... Наполняются и опустошаются легкие, напрягаются и расслабляются мышцы.

Известно, что добра и зла самих по себе в природе не существует, они проявляются лишь во взаимоотношениях людей. И ни одно живое существо не пользуется у природы-матери снисхождением, только муравьям пре-доставлена привилегия бодрствовать постоянно, но отнято право на отдохновение от кипучих забот. А посмотрите, что происходит в жизни человеческой: преимущества уравновешиваются недостатками, добро таит в себе зло, несчастье служит опорой счастью, справедливость нередко превращается в холодный расчет, за чрезмерным удовольствием, как правило, следует страдание, каждой мере ума придана хоть малая толика глупости. В самой природе заложено взаимное проникновение противоположностей, мы - лишь частица ее, и наш организм живет, если способен к подвижному равновесию. Нарушение его рано или поздно восстанавливается, и, хотя Великий Архитектор, если таковой существует в природе, не играет в кости, в итоге они ложатся, как надо, - правосудие свершается, тайное становится явным, добродетель вознаграждается.

Причина и следствие, цель и средства, муки и блаженство неотделимы. Но природа ничего не преподносит даром, и мы знаем об этом. Не об этом ли "Воздай и тебе воздастся", "Есть и на черта гром"?.. В жизни нашей, как в природе, главенствует всеобщий закон возмещения, заставляя расплачиваться за все. Тот же закон порою и убаюкивает, вселяя в нас фатализм и безразличие.

Природе не свойственны также и зависть, тщеславие, алчность, но и она не вечно источает свет, взрываясь ураганами, землетрясениями, засухой, наводнениями, равно обрекая на гибель богатых и бедных, грешных и непорочных. Мистики и ученые соперничают в предсказании природных катаклизмов, способных уничтожить миллионы людей уже к концу нынешнего века. Да и равновесие в космосе далеко от стабильного. Сотни тысяч астероидов в пространстве Солнечной системы, из них тридцать представляют серьезную угрозу для нашей планеты, двигаясь по пересекающим земную орбиту траекториям. В марте 1989 года одно из таких тел пронеслось от нас на расстоянии всего лишь в семьсот тысяч километров, а мы и не заметили этого, хотя столкновение было бы фатальным для всего живого на Земле. В университете Беркли выдвинута гипотеза о существовании солнечного собрата ("темного светила") с весьма эксцентрично ведущей себя орбитой - он возвращается в Солнечную систему каждые двадцать шесть тысяч лет, вызывая тем самым переполох планет. Астрономы предполагают, что за Плутоном спряталась десятая планета, эпизодически выстреливающая в сторону Земли "грязный снежок". Размеренность океана Метагалактики нарушается сотнями миллионов "черных дыр" и пульсаров...

Мы тешим себя: природа, мол, устроена разумно, и этот высший разум воплощается в нас. Никак нам не хочется признавать ее безразличия к людям. Меньше всего задумываемся и о том, что планетка-то наша влажная висит на волоске - одно неосторожное движение соседней Галактики, и природа навечно простится с нашим хрупким корабликом, несущимся в безбрежном океане космических волн со скоростью двести семьдесят километров в секунду.

Человек называет себя венцом творенья. Но это пока не подтверждено никем, кроме него самого. А что, если он не единственный во Вселенной?..

Вернемся, однако, на круги своя. Сохранение тепла считается первой жизненной потребностью человеческого организма, сначала тепла физического, потом духовного - идей и привязанностей. Так будем же откровенны перед самими собой и признаем: в генетический код российского интеллигента идейность бесспорно заложена, но, если своей идеей он традиционно считал просвещение, правду и справедливость, его практическое дело нередко оборачивалось нигилизмом или угодничеством. Побуждая детей своих мыслить раскованно, он не создал им прочной основы для этого, ибо его интеллигентность была заквашена на западных знаниях, насаждаемых насильно ради спасения империи.

Велики заслуги Петра в придании России европейского вида, но он же благословлял и жесточайшие расправы над инакомыслящими, которых заточали в крепость по малейшему подозрению в покушении на основы государства российского. Совесть, честь, мораль основателя империи были совсем не евангельского происхождения. Иначе как объяснить появление одного из первых указов созданного им синода, обязывавшего духовных отцов незамедлительно доносить в Преображенский приказ или Тайную канцелярию обо всех "умыслах, затрагивавших честь и здравие государевы". Прямое нарушение тайны исповеди и доносительство приравнивались высочайшим повелением к христианским добродетелям!

Если церковники брали грех на душу, чего же ждать было от простых мирян. Молитвы сопровождались пирами, гуляние шло под непристойные рассказы и частенько заканчивалось кровавыми драками. В верхах царила показуха: дабы пустить пыль в глаза, на время приемов иностранных послов в Кремле боярам и святым отцам выдавались по списку на прокат шитые золотом одеяния. А в подвальных камерах Преображенского приказа пытали не менее изощренно, чем инквизиция Папы Римского.

На непрочных основах культуры покоилось и видение мира, в коем отдавалось предпочтение не логике рассуждения, а принятию на веру догматов, слепому следованию указаниям свыше. Свобода воспринималась как вольница и распущенность. Если крепостные крестьяне отказывались поставлять барину дочерей по "праву первой брачной ночи", считалось, что они совершают преступление... против нравственности и религии. От праздного безделья дворяне частенько не знали, куда себя деть, а многие не только говорить, думать-то по-русски не желали. Ах, эти дивные балы Петербурга! Танцы, музыка, сплошное очарование! Среди вальсировавших, блиставших на них эполетами попадались и натуры слезливые, но способные сорвать с лица солдата усы вместе с кожей.

Быть может, в этом и кроется "мистика русской души" - в фанатической вере, бросающейся в крайность полного неверия? Духом самодержавия и крепостничества веками наполнялось наше сознание - считать "всевидящую" верховную власть в государстве выше моральной ответственности перед гражданским обществом и самим собой. И не столь уж важен при этом исторический приоритет аристократов или крестьян в готовности холопствовать, ублажая любую прихоть венценосца, или сбрасывать его с престола, водружая на него более отзывчивого к их нуждам. Ведь редко кому было чуждо двоеверие - когда обманывать считалось грешным делом, но и спешно сознаваться в своей лжи не почиталось добродетелью. Кто знает, не потому ли потомок Мамая Иван Грозный остерегался трогать Василия Блаженного, безжалостно обличавшего трон и царя?

К чему убаюкивать себя мыслью о том, что история Российской империи обходилась без чрезмерной жестокости и лицемерия, или - подобной же иллюзией относительно европейских монархий и авторитарных режимов. Даже в не столь отдаленном прошлом любого народа всегда можно отыскать и нечто неприглядное. Ведь независимо от национального происхождения в природе человеческой нередко проглядывает низменное начало, свойственное и богатым, и бедным, интеллигентным и неинтеллигентным. Человек всегда оказывается гораздо более сложным созданием, чем представляется даже в самом его противоречивом состоянии. Это, видимо, и заставило Гете сравнить человека со Сфинксом, привлекающим взгляд верхней половиной и наводящим страх нижней, звериной.

Иными словами, не возводи ничего в абсолют и не пой никому алиллуйю.

***

Мне довелось частенько убеждаться, что народы отличаются не только государственным устройством, но и складом мышления. Поэтому с чувством опечаленной радости я наблюдал, как с вершин государственной власти в моей стране, словно переспевшие ягоды жимолости, попадали в одночасье самовлюбленные вельможи, не сумевшие вовремя сделаться мудрыми. Произошло это, думалось мне, благодаря тому, что во главе их оказался безвольный гений словоблудия, подставивший вместо себя под жернова всеобщего гнева свою партию и многонациональное государство. В соперничестве двух систем проиграл не социализм, а те, кто мудрости предпочел безоговорочную веру в лидера. Среди них был и я.

Сколько горькой правды о себе, высказанной без обиняков, способен вынести человек? Если верить Ницше, люди придумали искусство, чтобы не умереть от избытка правды. И уголки души человеческой, мне кажется, надо приоткрывать с большой осторожностью. Но очевидно и то, что любой народ должен открыто говорить о своих бедах и недостатках, ибо самообман всегда губителен.

На пике дипломатической карьеры я работал в Мексике, правительство которой без восторга наблюдало за превращением нашего посольства из советского в российское и прямо давало понять - сегодня нам предоставляется уже меньше моральных прав претендовать на роль гаранта международной безопасности. Кого могли убедить призывы, когда нам не удается наладить отношения даже в бывшей нашей "семье народов". И впрямь, гордиться своим национальным происхождением не возбраняется, однако личной заслуги любого из нас в этом нет никакой.

К англичанам, скажем, можно относиться по-разному, это дело вкуса. Но признаем, однако, такой красноречивый факт: после Второй мировой войны при всей нехватке товаров массового спроса "черного рынка" на Альбионе не сложилось, ибо добывать таким путем средства к существованию островитяне считали ниже своего достоинства.

И многие из нас ныне еще надеются, что перемены в России приведут к лучшему. Увы, пока наш заполненный до отказа "трамвай желаний" дергается, пробуксовывает и никак не может одолеть подъем. Почему наши попытки сделать общество более демократическим и справедливым оказываются малоуспешными? Скорее всего, дело не только в наших государственных лидерах, забывающих, что экономика при любом виде собственности должна способствовать интеллектуальному и духовному развитию личности. "Собака" зарыта, конечно, и в нас самих: наше настроение обычно колеблется между стыдом за нынешнюю власть и ожиданием слишком многого от нее. Мы нередко сами бываем в угаре очередной "переделки", гоним от себя духовное и провозглашаем наивысшей жизненной ценностью материальные интересы, пусть с заманчивой оговоркой если всем от-пустить в частную собственность по кусочку... На самом же деле одним перепадают крохи национальной соб-ственности, другие прихватывают огромные кусища. Неизбежное соперничество от этого ведет к вражде, вражда к ненависти, ненависть - к братоубийственным войнам, насилию, преступности.

Время и в моих взглядах многое поменяло, однако не все же бросать собаке под хвост. Эйфория парада суверенитетов и перековки по диктуемой сверху моде пыталась оглушить и меня, подтолкнуть к соблазну увидеть историю некогда нерушимого Союза исключительно в мрачных тонах. Но разве отцы наши вступали в коммунистическую партию ради одних привилегий? Ведь если вспомнить, благодаря неистребимой вере в свободу, равенство и братство были разгромлены полчища "белокурых бестий", и не принуждением свыше азербайджанцы, армяне, белорусы, казахи, украинцы, русские и другие создавали мировую сверхдержаву. К нашей общей беде, стряхнув фашизм с половины Европы, мы не сумели освободиться от безоговорочной веры в нравственную порядочность тех, кто вещал с высоких трибун государства, и если некоторые из нас находили в себе мужество открыто в этом сомневаться, то большинство продолжало верить в лидеров или делать вид, что верит.

Вечный зов памяти звучит в моей растревоженной душе. Да, немало в прошлой жизни было нанизано на стержень авторитарной системы, однако целиком ли наше бытие было в рабской зависимости от нее? Лжи хватало, но и правда пробивала себе дорогу. Чего больше сегодня, еще должны доказывать ставшие ныне у власти - доказывать не на словах, на деле.

Новое время принесло с собой неоспоримую бла-гость - можно услышать и прочитать о неортодоксальном толковании "общепризнанных истин". Многие мои соотечественники пытаются размотать по-своему запутанную цепочку их причин и следствий. Разве идея коммунизма, олицетворяя собой заветную мечту человечества, впервые пришла в голову Ленину и большевикам? Неужели это они создали империю на одной шестой части суши планеты? И наконец почему эта одна шестая превратилась в "казарму", просуществовав почти три четверти века? Одни призывают коммунистов покаяться в том, что были коммунистами, или, попросту говоря, фанатиками, негодяями, в лучшем случае - идиотами. Другие размышляют над более сложными версиями, стараясь избавиться от самообмана, от ощущения околпачивания себя и себе подобных. К одной из таких версий мне хочется отнести суждение далекого от большой политики Льва Аннинского. Оно, с моей точки зрения, весьма любопытно.

По мнению литератора, народ пошел в казарму и лагерь и пошел бы туда под любым лозунгом. Свой вывод он строит на том, что если две мировые войны вкупе с японской назначены историей, так будет казарма, а что на вывеске это уж что подвернется. Одолей коммунистов черносотенцы, все равно в России осуществилось бы то же самое - смертельная милитаризация народа. Не под пятиконечной звездой, так под крестом. Когда в век мировых войн все воюют, то под каким флагом кто - это уже детали: кто под Марксом и серпом-молотом, кто под Ницше и свастикой, а кто под Цезарем и фасцией.

"Империя", считает Аннинский, - от той же смертной необходимости. И нечего каяться русским в том, что они построили империю, ибо ее построили не только русские, но и другие - славяне, угры, тюрки, немцы, евреи, армяне. И эта империя им виделась гораздо меньшим злом по сравнению с бесконечными нынешними кровавыми разборками. В этом смысле история советской власти не выпадает ни из истории России, ни из истории евразийского пространства, являясь частью, этапом нашей общей истории. И никакой это не "тупик" коммунизма, это отрезок пути, который, увы, оказался неизбежным в эпоху мировых войн и катастрофического бегства крестьян в города. "Кровавый, страшный, - признает Аннинский, - и мы этот кусок прошли, проволоклись, оставив шестьдесят миллионов в могилах. Идея могла только помочь все это вынести, как анестезия: идея мировой революции и коммунизма. До какого-то момента наркоз действовал, а потом отошел. Но не говорите, что без наркоза было бы легче, или что лучше был бы другой наркоз. Это, слава Богу, нельзя проверить, то есть повторить. Можно только вслушиваться в ритмы истории, сплачивающей народы в гигантские системы и так же неотвратимо их дробящей и разбивающей. Эти ритмы соотносимы с геологическими, никакая "идея" тут ничего не объяснит. В лучшем случае покроет спасительным мраком. Чтобы мы не ослепли при очередной пассионарной вспышке".

На мой взгляд, весьма правдоподобная версия, хотя она может показаться и небесспорной - каждому виднее со своей "колокольни".

Немало о своих тревогах-сомнениях говорили мне и иностранные бизнесмены, имеющие ныне дело с российскими предпринимателями, ставящие на карту отнюдь не только собственное самолюбие. Их волнует не отсутствие у нас совершенного законодательства, настораживает свойственная многим партнерам хватка, выражающаяся в формуле: "Давай инвестиции, работай, получай прибыль и дели ее со мной пополам". Они склонны упрекать своих партнеров и в желании мгновенно получить солидный куш, без особых усилий извлекать выгоду с помощью одного лишь хватательного рефлекса. Неохотно, правда, но признается ими и собственная вина - в "российское Эльдорадо" хлынул в поисках легкой наживы большой поток бизнесменов-хищников, потерпевших фиаско на своем рынке и пы-тающихся сбыть залежалый товар. Что в результате? Сотрудничество оказывается порою либо кратковременным, либо вообще фиктивным, правила игры не соблюдаются, чего не скажешь о рецептах личного обогащения.

Нелегко сделать цивилизованной интеграцию ино-странного бизнеса в России на основе взаимной выгоды, еще тяжелее сбить инфляцию. По оценке депутата Государственной Думы Григория Явлинского, проблема инфляции носит структурный, институционный характер, ее первопричиной служит не дефицит бюджета и кредитная экспансия, а сохраняющаяся структура производства, сверхмонополизированная промышленность, отсутствие реального частного собственника, рынка и конкуренции. В таких условиях и цены растут, завися от того, кто на "свободном рынке" хозяйничает и заинтересован в их повышении. Снова заколдованный круг...

Работая последние годы за границей, я постоянно ощущал на себе живой интерес к происходящему сейчас в России. У многих чаще всего складываются путаные впечатления о нашей стране, как правило, фрагментарные, противоречивые, но, конечно, никто не думает о варварской Московии с жестокими морозами, от которых лопается мозг человеческий. "Срезая" все тем же лезвием "бритвы Оккама" высказывания однобокие, тенденциозные, мне хотелось собрать наиболее типичные и непредвзятые. Предлагаю их вниманию читателей.

Из экспресс-досье

"Несмотря на полярность своего характера, русские могут вызывать доверие. Именно из-за неустойчивости характера им трудно выработать умение работать, рационально расходуя силы и средства. После революции путем искусственного разрыва социального и биологического в человеке общественные науки лишь закрепляли это неумение своим морализаторством, игнорировали чувствительность людей не только к классовым, но и неклассовым формам эксплуатации. К тому же сам социализм представляли себе упрощенно: передадим государству средства производства и сразу решатся все проблемы. Но как бы ни убеждали самих себя и другие народы, что "объективные законы выведут всех куда положено", противоречия не исчезли. Со временем пришло и прозрение - ничего не получится, если не преодолеть отчуждения труда от собственности, производителей - от средств производства и не совместить, по возможности, в одном лице собственника, производителя и управляющего..."

"Под плюрализмом взглядов" россияне понимают множественность усилий, знаний и мнений, устремленных к одной высокой цели. Они его называют своего рода нравственным синтезом некогда существовавшей "соборности". Это есть их тринадцатизначное "E Pluribus Unum" - "многое в одном". Русскому духу близка и сильная власть, которую большинство уважает, но всегда готово взбунтоваться, если власть переходит границы терпения. При этом в мировосприятии людей даже высокие цели не оправдывают гнусные средства, а свобода видится, как равенство перед законом для всех. Тем не менее, в отличие от Западной Европы и США, цивилизация в России всегда была без определенной формы, сумбурной, хаотичной. Бескорыстие сердечности и доброты могло соседствовать с таким же бескорыстием безразличия и жестокости: иначе не объяснишь, почему за пролитые реки крови в свое время понесли наказание только Берия и кучка его сатрапов, все остальные виновные спокойно доживали свой век на государственных дачах. В русской душе часто дает знать о себе и желание видеть свою страну больше великодержавной, чем процветающей, подменить возвышающим самообманом простое человеческое счастье, которое, и лишь оно одно, может быть самой прочной основой государственности..."

"Диктатуре пролетариата в Советском Союзе по многим причинам суждено было стать диктатурой партийной элиты, точнее формой все того же самодержавия с его вековым постулатом о первостепенном долге гражданина перед государством, а не обществом. Выросшие в условиях относительной социальной стабильности аппаратчики с атрофированным восприятием нового не смогли найти пути эффективного использования интеллектуального и духовного потенциала народа. Способны ли нынешние правители избавиться от столь тяжелого наследия? Вопрос остается открытым..."

"Сейчас россиянам трудно во что-то искренне верить: определенная их часть хочет капитализма, большинство же посматривает на него с опаской или страшится. Кризис духовный настолько глубок, что общество постоянно лихорадит, а единственной реальной политической силой остается национализм, ибо другое людьми пока воспринимается смутно. Отсутствие по-настоящему привлекательной Большой Идеи, массированное разрушение некогда господствовавшей идеологии приводят и к другой крайности - психологии "войны всех против всех..."

"Нынешние правители России стремятся абсолютизировать рынок - ему, мол, альтернативы нет. К сожалению, интеллект и воображение многих из них не идет дальше утверждения, будто "весь мировой опыт подтвердил жизненность и эффективность рыночной экономики". Вот только предпочитают не уточнять, какой ценой это подтверждалось. Западной Европе, например, после войны без "плана Маршалла" экономически подняться на ноги было бы невозможно в столь короткие сроки, да и промышленное сырье из колоний поступало туда отнюдь не по мировым ценам. Может быть, опыт Соединенных Штатов, которые за годы Второй мировой войны увеличили свой валовой национальный продукт вдвое? Или Швейцарии, где процветание во многом зиждется на тайных банковских счетах из преимущественно незаконно нажитых иностранных капиталов?.."

"Наиболее рациональным подходом для сегодняшней России был бы тщательный расчет, сколько именно рынка необходимо, чтобы избавиться от неповоротливого планирования из центра, и сколько планирования, чтобы преодолеть инерцию и хаос, воспроизводимые рынком. Рыночная экономика принесет нужные стране результаты, если станет инструментом для наказания плохо работающих производителей с помощью жестокого демократического контроля за распределением материальных благ. Главный двигатель здорового и действительно независимого экономического развития двуедин - рынок и четкий механизм регулирования. Сложись в Советском Союзе подлинно демократический контроль за распределением, централизованное планирование не сыграло бы негативную роль, открылись бы новые возможности саморегулирования производства и потребления, но формула гибкого сочетания централизованного планирования, рынка и общес-твенного контроля за распределением не была найдена, за что экономика в бывших советских республиках и расплачивается сейчас разгулом криминальных страстей, отпугивающих своим беспределом. У сегодняшних российских реформаторов вряд ли есть иной разумный выход из критического положения, кроме включения на полную мощность механизма демократического контроля за распределением и обеспечения социальных гарантий для подавляющего большинства населения, иначе реформы не найдут широкой поддержки среди производителей, а массовые выступления недовольных, в свою очередь, приведут к дальнейшей экономической и политической дестабилизации".

Продолжая решать "русский вопрос", многие на Западе теряются в догадках - подобных головокружительных перемен никто не предвидел, но большей частью интуитивно понимают: проводимые реформы не должны по-давлять ценнейшие накопленные опытом традиции недавнего прошлого, благоразумнее было бы адаптировать их к новым условиям и помнить, что тоталитарные режимы способны окрашиваться разными цветами - красным, белым, коричневым, черным, желтым... но в любом случае все сводится к засилью государственной бюрократии. Наиболее непредвзятые, на мой взгляд, зарубежные аналитики согласны с невозможностью адаптации нашей страны к эффективному демократическому правлению и самоуправлению без ограничения роли государства и его примирения с гражданским обществом. И не потому ли мы с неимоверным трудом устанавливаем это подлинно демократическое правление, что власть имущие не выработали приемлемые для большинства политические и экономические цели? Может быть, хватит имитировать бурную реформистскую деятельность ради заокеанской похвалы? Не пора ли взяться по-настоящему всем миром за решение конкретных практических дел без параноической ссылки на "диверсантов" у себя под столом, без разделения на "наших" и "ваших"? И не напоминать ли время от времени авторам очередного крутого эксперимента над людьми, что в случае провала им вряд ли уйти от ответственности? Наверное, далеко не мне одному приходится сейчас задавать эти каверзные, риторические вопросы.

Меньше всего хочется скатываться на никому не нужную патетику. Верю, у моей страны лучшее будущее, нам не занимать ума и жизненной силы, нужны только новые опыт и знания, которые не освоишь в школе, они таятся в самой жизни и постигаются лишь при страстном желании их постичь. Понятию Родина всегда тесно в рамках политической географии, а магия патриотизма чем-то схожа с отношением к любимому человеку, за чье достоинство ты готов постоять, как за самого себя. Не "прибежище негодяя", а патриотизм истинный должен быть выстрадан болью народа и свободен от упоения мнимым превосходством над другими нациями...

В моем личном досье хранятся документы германского генштаба, датированные январем 1941 года, когда "План Барбаросса" уже был подписан Гитлером в качестве директивы ведения войны с Советским Союзом. В одном из них отмечается, что "на повышение боеготовности Красной Армии понадобятся если не годы, то десятилетия, но русский характер - тяжелый, механический, избегающий самостоятельно принимать решения и брать на себя ответственность, - не изменится". По оценке командования абвера, общее численное превосходство перед войной советской авиации, измеряемое как шесть к одному, по числу танков - три к одному, обесценивалось уровнем военной техники и профессиональной подготовки личного состава. Главной же слабостью нашей армии назывались "безынициативность и неповоротливость мышления командиров на всех уровнях, их слабая, не отвечающая современным требованиям выучка и желание уйти от личной ответственности, отсутствие надлежащей организации связи между частями и подразделениями".

Быстрый разгром Красной Армии предсказывали не только в Берлине. После начала боевых действий на восточном фронте министр обороны США направил президенту Франклину Рузвельту меморандум, в котором прямо указывал: "Германия будет полностью занята проведением операции по нанесению поражения России в течение минимум одного, максимум трех месяцев". Британский объединенный комитет по разведке придерживался того же мнения.

И все они ошиблись в своих прогнозах. Не учли, что с бескрайних просторов Советского Союза эшелон за эшелоном будут подтягиваться к фронту составы с молодыми, крепкими парнями, готовыми чем угодно, хоть жердями переломать хребет варвару. И сломали-таки, правда, для этого понадобились уже "тридцатьчетверки"... Не учли в Европе и Америке: человеческое сознание, если оно увлечено большой и благородной идеей, не поддается ни логике, ни каким-либо математическим исчислениям, ни экономическим выкладкам...

К сожалению, сколь бы это положение ни подтверждалось опытом, мы все еще продолжаем верить в некую "сверхнадежду" - очередную утопию, в то время когда надеяться можно и нужно лишь на самих себя.

Цивилизация на краю пропасти, однако остается возможность спасти ее: боли и страху не уступают отчаянное стремление преодолеть их и неистребимая вера в лучшее будущее. Закрученная в двойную спираль лестница... Человек идет по ней или карабкается, а попадает туда, откуда начал подъем. Летит на космическом корабле строго по прямой и, согласно Эйнштейну, возвращается на Землю...

В обществе и политике иной страны ничего не понять, если не знаешь "привычек сердца" ее людей, их склада ума и души, и только через длительное, неформальное общение с ними, помноженное на выработанную жизненным опытом интуицию, могут сложиться впечатления адекватные действительности. Мне пришлось жить и работать в Соединенных Штатах десять лет - срок для этого, казалось бы, вполне достаточный, но и он, оказывается, не гарантирует от поверхностных или ошибочных представлений.

Теперь-то мне точно известно, о чем пойдет разговор в моей книге. Даже рискуя читательским интересом (ведь известно, что многие увлекательные моменты живой беседы, перенесенные автором на бумагу, нередко теряют свою остроту и привлекательность), буду пытаться нарисовать портреты живущих по другую сторону океана людей, точнее - их автопортреты, фоном для которых послужат мои впечатления об этих людях.

В конце концов, если провинциал-домосед Жюль Верн мог увлечь нас в путешествие вокруг света, почему бы и мне не рискнуть предложить желающим увидеть новые горизонты и новые лица, посмотреть на мир глазами других?

Версия вторая

ЕСЛИ САМ СЕБЯ НЕ ОБМАНЕШЬ

Да, да, дорогой мой, не только тот продуктивен, кто пишет стихи или драмы. Существует и продуктивность деяний, и во многих случаях она стоит превыше всего.

Гете

Среди американцев, с кем мне пришлось встречаться неофициально больше, чем дважды, были просто знакомые, друзья и очень близкие друзья - и всех я помню, а некоторых не забуду никогда. Но если мне доведется когда-нибудь приступить к написанию художественного опуса, одним из его персонажей, наверное, сделаю того, о ком хочу сейчас рассказать. Кстати, человек этот догадывался, что общался с офицером советской разведки, однако по этому поводу никогда не высказывался. Что касается имени... назову его, скажем, Джеймсом Оливером Смитом. Разве что-нибудь от этого меняется?..

Родился он в штате Айдахо, где, кроме всемирно известного картофеля, самое примечательное - природа и люди. Первые годы жизни провел с родителями-фермерами среднего достатка на ранчо размером с нью-йоркский Манхэттен. В ясные дни на севере мог различать горную цепь, находящуюся на расстоянии в добрую сотню миль, наблюдая, как вдалеке шел проливной дождь, и даже слышать его шум. Над ним же в это время стояло палящее солнце.

Созерцание столь огромного пространства, должно быть, накладывало отпечаток и на его мировосприятие. Встреча с незнакомым человеком считалась событием, только грузовичок и телеантенна соединяли с тем, что называется цивилизацией, - от ранчо до ближайшего поселка было по меньшей мере миль двадцать. Жизнь вдали от больших городов делает людей отменно здоровыми, сильными, волевыми, формирует у них крепкую деловую хватку. Так начинал и мой будущий герой, он видел смысл жизни в самом себе, стремился нести ответственность перед собой, полагаться лишь на свои ноги, руки и голову. Пусть где-то, думалось ему, люди убивают друг друга за идеи, власть и богатство. Ну и черт с ними!

Однако с годами накапливался опыт более тесного общения с людьми и, как ни парадоксально, желание сохранить личную независимость не помешало понять, что практичность и предпринимательскую хватку нужно совмещать с осознанием моральности своих поступков, опору на собственные силы - с долгом перед обществом и служением родине.

Не скрою, он был мало знаком с мировой историей и политикой. Интуитивно сомневаясь в слишком общих философских концепциях, Маркса не читал. Его больше интересовали живые люди, и ему казалось, что об интеллекте американцев трудно судить по беседе с ними: более надежное впечатление складывается, когда наблюдаешь, как они продуманно, четко работают и умеют распоряжаться своим временем. У них достаточно интеллекта, считал он, для создания хороших, простых и полезных вещей, причем в избытке.

Из родительского дома ушел рано, желая работать с максимальной отдачей сил, умением владеть собой и не жаловаться на судьбу. (Уверен, в России наверняка по-ступали бы так же, если бы не существовало проблемы с жильем.) Деньги начал зарабатывать подростком, но жить по отцовским меркам не захотел и решил прорываться в "высшую лигу". Если для отца работа была смыслом существования, то для сына труд не являлся самоцелью, а стал условием для достижения материального благополучия и личного успеха в жизни.

В духе незыблемых традиций привык ощущать себя свободным гражданином страны, где труд опирается на самый мощный, созданный природой стимул личную заинтересованность. Помимо экономических законов, считал мой знакомый, есть еще и "привычки сердца", которые порождают вовлеченность людей в социальную жизнь. Именно таким привычкам американская демократия обязана своим существованием, и одна из них - ответственность каждого за себя: ты никому ничем не обязан, ни от кого ничего не ждешь и у тебя хватает благоразумия думать, что судьба твоя зависит от тебя самого.

Когда я пытался заглянуть ему в душу, то понял, что для начала лучше бы мне научиться играть в бейсбол. В этой игре живет американский дух со своим кодексом морали и представлениями о справедливости - здесь каждый борется в одиночку, однако важны и усилия всей команды в целом. Необходимо бы и приглядеться к тому, как с открытием бейсбольного сезона на американцев нападает лихорадка дальних путешествий: они покидают свои дома и городскую суету, оседлывают коней на колесах и устремляются на поиски новых приключений и впечатлений. Автомобиль делает американца увереннее в себе. И на дорогах целое братство таких паломников; у каждого своя Мекка, но все готовы прийти на помощь в случае неполадок с машиной. Это братство людей, оторвавшихся от рутины деловых встреч и повседневных забот. Чувство принадлежности к нему живет во мне до сих пор...

Любимейшее хобби моего друга - альпинизм в одиночку. Из его рассказов выходило, что по мере восхождения человек испытывает головокружение, апатию, усталость, бессонницу. На вершине эти состояния достигают предела, появляются и звуковые галлюцинации - удар топорика об лед напоминает чириканье птиц, чувствуешь себя ангелом, с которым разговаривает ветер... Он же в горах искал... самого себя, свое истинное "я".

Вице-президент крупной процветающей корпорации, он отвечал за связи с общественностью, иначе говоря, крайне нуждался в доброй репутации для себя и своей фирмы. Поэтому главным считал умение всегда быть открытым для новых людей и впитывать информацию о происходящем вокруг. По его мнению, делать бизнес без связи с общественностью - все равно что смотреть на девушку из темноты, когда ты только один знаешь, чем занимаешься, и больше никто. Очень многое в деловом общении зависит и от внешних данных, тембра голоса, выражения лица, жестикуляции и уверенности в себе. И, конечно, от чувства юмора, без которого трудно делать любое дело, увлечь на него других. Ключ к успеху в бизнесе - это еще и чувство собственного достоинства: что и как ты делаешь или отказываешься делать. Работать плохо для него просто неприемлемо. Он заботился о достижении ближайших, реальных целей, не всегда представляя себе отдаленные перспективы.

Я "вычислил", что мой друг не очень-то доверяет человеку, который вообще не пьет, словно тот выражает несогласие с чем-то или как-то подчеркивает свое превосходство. Ему становилось противно, когда партнер перебирает, но почему бы не пригубить хороший бурбон, как это делал в свое время Гарри Трумэн или Франклин Рузвельт, предпочитавший мартини. Если партнер готов выпить с тобой мартини, и не раз, это верный знак налаженного контакта.

По части потребления спиртного в американском бизнесе сложились устойчивые традиции - это целая наука со своими законами и порядками. Столь же важен и соответствующий внешний вид: попробуй надеть пиджак с хлястиком, на ноги микропоры - можешь считать, что тебя сняли с "трековой дорожки". Преуспевающий бизнесмен не носит рубашек с короткими рукавами и батареей авторучек в кармане, не заказывает пива или какой-нибудь экзотический дринк подозрительного цвета. Надо знать когда и с кем не только можно, но и нужно пить за счет компании, отдавая себе отчет, что шестеренки американского бизнеса смазываются именно спиртными напитками.

В баре кабинета руководителя солидной корпорации всегда найдется шотландское виски, русская водка, вермут для любителей мартини. И никаких ликеров, пива и коктейлей - на таком уровне предпочитают скотч в чистом виде или со льдом и водку; мартини закусывают либо оливковой ягодкой из Италии, либо очень маленькой головкой лука из Англии. Если, допустим, кто-то почувствует жажду, то, заказав дринк в ресторане, утолит ее сначала водой, а рядом на всякий случай будет стоять стаканчик содовой. Отказаться от дринка никто не рискнет, ибо может возникнуть подозрение в слабом здоровье или неумении держать себя, будучи в состоянии подпития. Свой любимый дринк надо выбрать раз и навсегда и, если об этом спрашивают, отвечать без колебаний.

Для моего друга бизнес был битвой, в которой только люди с бойцовскими качествами способны одержать победу, где ум весьма важен, но не менее важна и сама личность со своим характером, опытом, интуицией. Если ты ведешь себя застенчиво, замкнуто или чересчур суетливо, смотришь сердито, не интересуешься искренне собе-седником, жди в ответ адекватную реакцию. На "рынке личностей" и ему приходилось продавать себя подороже, поэтому "упаковку" необходимо было делать привлекательной, завоевывать авторитет смелостью, здравомыслием, умением вести себя достойно и спокойно.

Процветание бизнеса сегодня, как ему представляется, все более зависит от быстроты получения, обработки и передачи по назначению точной, надежной и прогнозирующей информации - без этого прибыли не получить, тем более что прибавочная стоимость создается преимущественно благодаря знаниям, а не дешевой рабочей силе. В будущем выживут компании, которые сумеют использовать знания для производства материальных ценностей, и не просто быстро, а молниеносно смогут принимать необходимые решения. Вот почему, в отличие от крупных корпораций, во многом еще бюрократизированных процедурами принятия решений, весьма эффективной формой обещает стать бизнес семей-ный - антибюрократический по природе своей, где никто не скован жестким надзором и подхлестыванием, никому не обязан своим продвижением к успеху.

На примере собственной фирмы моему другу виделось, как скорее всего сложится распределение власти в экономике не в столь отдаленном будущем: новая структура управления станет более походить на мозаику, а не на четко очерченную иерархию вертикального подчинения; возникнет множество горизонтальных и неформальных каналов передачи информации, широких контактов с внешним миром; высокий темп производства сохранится не благодаря выжиманию пота, а посредством разумной перестройки и обмена информацией электронными средствами. Перед лицом истощающихся энергоресурсов экономика выживет, лишь опи-раясь на интеллектуальный потенциал. Другого не дано.

Советскому Союзу, по мнению моего друга, не удалось выдержать экономического соперничества с Западом, потому что уверившись в своем идейном превос-ходстве мы, советские, и особенно ответственные за принятие решений перестали реально мыслить по части внедрения новых знаний и идей. А ведь, как известно, жизнеспособность общественного устройства во многом зависит от воображения лидеров страны, именно от их умения использовать новейшие знания и опыт, которые накопили другие народы. Так он считал, и опровергать его не имело смысла, ибо в таком случае я уподобился бы пассажиру, отправившемуся в кругосветное путешествие, прихватив с собой для ориентировки на местности "глобус России".

Критически он был настроен и в отношении собственной страны. От него мне не раз приходилось слышать о том, что по передаваемой из поколения в поколение традиции, основными слагаемыми американской жизни стали деньги, спорт и секс. Для многих его соотечественников именно этими компонентами исчерпывается гамма ощущений его соотечественника, да и судьбы каждого из них очень схожи - колледж, женитьба, карьера в промышленной, финансовой или торговой компании, если подфартит - собственный бизнес, солидный счет в на-дежном банке, а между этими вехами несколько супружеских измен и поездок всем семейством в турне за границу... Подобно другим, и мой друг был настоян на деловитости, на сентиментальности, в нем клокотала жажда урвать у жизни как можно больше удовольствий.

В ответ на его интерес к тому, что происходит ныне в России, мне приходилось рассказывать много, не затушевывая того, что нас сегодня роднит - уже увы в довольно неприглядном свете.

Своих соотечественников он считал людьми, которые примирились с властью государства и большого бизнеса, но не хотят принадлежать им целиком, ибо власть она и есть власть и не дает играть честно ни себе ни другим. Почему честность лучше лжи, он не затруднял себя рассуждениями на эту тему, просто хотел научить двух своих сыновей не лгать. Ему сложно было объяснить приверженность тем или иным моральным ценностям: в принципе он не против был стать на сторону обделенных, но при условии, если те все еще хотят выбиться в люди и использовать свой шанс на успех.

Задумывался он и о том, искренняя ли его вера в Бога. Его предки считали покорение нового континента делом богоугодным, дабы воздвигнуть "Град на холме"; ему же бейсбольное поле казалось единственным местом, где по достоинству могут оценить принесенные жертвы. Религия стала для моего друга делом сугубо личным, мнение епископов и даже Папы Римского его не волновало - у каждого складываются религиозные убеждения независимо от церкви. Божественное происхождение Христа и авторитет Священного Писания он мог принять при условии, если это послужит источником самоуважения и нравственной опоры в жизни. Многие американцы в своих духовных исканиях нередко приходят к дзэн-буддизму, становятся пантеистами, верящими в священность Земли и всех живых существ, чтобы уйти от тревог земных. И все же Рождество для моего друга - великий праздник - хоть раз в году напоминающий о том, что есть на свете нечто гораздо более важное, чем суета мирских дел.

Он полагал, что честно живя и трудясь, осуществляет тем самым закрепленное законом неотъемлемое право каждого на стремление к счастью, под которым понимается прежде всего личная независимость в выборе того, что ты делаешь. К очень важным правам человека относил и право на совершение ошибки, на заблуждение и на возможность начать все с начала. Его этика исходила из высшей для протестантов ценности - труда на благо людей: не делания денег ради денег, а создания с их помощью полезных вещей.

У меня вызывало уважение его отношение к соб-ственной стране, которую он любил не потому, что она богаче и сильнее других - просто ему суждено было там родиться, и не на что жаловаться. Рядом жили похожие на него, в бардачке своих автомашин прятали револьвер с кипой полицейских штрафных тикетов за превышение скорости, и никто их не поучал на каждом шагу, что он должен делать, а чего нет. Патриотизм же почитал вещью скверной, если из-за слепой любви к родине человек многое не видит. Скажем, не приемлет тот факт, что первый президент США владел ста девятнадцатью ра- бами, и, одержи победу англичане, Джорджа Вашингтона повесили бы за измену родине...

Мне вспоминается одна из наших бесед в баре Пенсильванского вокзала в Нью-Йорке, особенно та ее часть, что последовала после второго мартини.

- Ты знаешь, со мной происходит какая-то странная штука, - заметил он. - Все чаще обуревают догадки, что настоящая жизнь проходит вне бизнеса. Ищу отдушину в своем загородном клубе, где не суетятся, не напоминают о "крысиной гонке" на работе, предпочитая просто играть в гольф или вообще ни о чем не думать. Вокруг живые люди, а не партнеры и конкуренты, никто не зависит друг от друга - так надежнее, если каждый отвечает за себя и никому не навязывается в близкие друзья.

- Наверное, надо просто отдохнуть, - предположил я.

- Подожди, я просто еще не рассказал историю до конца. На двадцать пятом году супружеской жизни жена недавно отправила меня в нокдаун, заявив о разводе. То было как выстрел в задницу. Вкалывал и отдавал все заработанное семье, чтобы услышать о разводе! И что сейчас мне нужно в жизни? Может быть, когда уже за пятьдесят, пора начинать играть только самого себя? Карьеру сделал, но ради чего изматывать себя дальше? Я уж по-думываю уйти на пенсию, заняться собой. Видимо, лучший реванш - это жить счастливо, превратив деньги в средство достижения приятного, одухотворенного образа жизни. У каждого должен быть на земле кусочек пространства, где он может оставаться самим собой и не посягать на интересы других. Кто-то вгоняет себе шприц с наркотиками. И это его забота, не надо только учить этой пакости своих детей. Кстати, пожалуйста, не выражай своего сожаления по поводу моего семейного коллапса.

- У нас мужской разговор, иначе и быть не может, - согласился я.

- Вот именно, - продолжал он, переходя к другой теме. - Если у меня и есть философия жизни, так это: "Будь верен себе!" Разговоры о высших интересах государства считаю демагогической болтовней и обманом: за бескорыстием служения государству всегда кроются чьи-то личные интересы. Причины упадка общественной морали, думаю, не в индивидуализме, а в искажении его подлинного смысла, не в том, что люди озабочены собственными интересами, а в их недостаточной озабоченности своими истинными интересами и в неуважении к самим себе. Мое твердое убеждение - зависть порождена невежеством, участь любого смертного предрешена и надо спокойно принимать уготованное судьбой.

- В этом есть большой смысл, - согласился я. - Но всякий ли может быть уверен, что сам себя не обманет?

- Вот здесь я теряюсь в догадках, - сказал он и выпил свой третий мартини до дна...

Позднее, спустя месяцы я узнал от него, что его новая подруга открыла ему массу новых радостей, помогла найти себя. Хотя бизнес все еще оставался для него по-лем битвы, тылом стала служить личная жизнь, и он все активнее принялся искать пути поменять полностью свой образ бытия, чтобы наслаждаться каждым его мгновением и не дергаться от напряга в преддверии полученного на работе инфаркта.

В последний раз мы виделись в нью-йоркском аэропорту - я провожал его на самолет в Калифорнию, где после отставки он выбрал для себя новое пристанище, дабы начать "жить по-своему". Мы прогуливались по залу ожидания, как вдруг, услышав объявление о посадке, он заговорил:

- Хочу открыть тебе маленькую тайну. Однажды на меня вышли джентльмены из ФБР и деликатно попросили использовать нашу дружбу для вербовки тебя. В от-вет я дал понять, что ты считаешь себя коммунистом и очень любишь свою родину. И послал их к дьяволу, чтобы меня больше не беспокоили. Не волнуйся, со мной будет все о'кей, с тобой, надеюсь, тоже. Помни, когда найдешь возможным, приезжай ко мне и мы будем просто бродить босиком по пляжу, наблюдая закат солнца. Должно быть, сказочное это зрелище - солнце, утопающее в океане!.. Это и есть, черт возьми, настоящая жизнь, а все остальное иллюзии и блеф. Ради Бога не думай, что я это говорю, чтобы сделать тебе приятное и успокоить себя. До встречи, Тони, если та-ковая будет нам дарована Провидением.

Нужно было что-то ответить, но я не успел - мы крепко обнялись, чувствуя себя вправе не сдерживать своих эмоций. Он повернулся и твердой походкой направился в кишку посадочного туннеля.

P. S. Об этой истории, не исключено, прочтет кто-нибудь из ассов разведки или контрразведки и, видимо, выдвинет свои версии относительно того, как я пы-тался вербовать американца или меня пытались с его помощью. На все это хочу ответить: подобные предпо-ложения могут явиться логическим результатом длительного пребывания в профессионально ограниченном пространстве, откуда весь мир кажется поделенным на уже завербованных или еще не завербованных агентов. Иногда столь незамысловатые схемы оправдываются, чаще же всего - нет, ибо основная масса людей принадлежит скорее к категории невербуемых. И если меня услышит мой друг за океаном, он подтвердит. Хотя со-гласен, дьявольски это трудно быть в ком-то или в чем-то абсолютно уверенным, включая самого себя.

Версия третья

А ПОД НОГАМИ СОЧНЫЙ ЛУГ РАСТЕТ

Пусть кажется жалкой твоя жизнь, но умей глядеть ей в лицо, не отстраняясь от нее и не проклиная. Она не так плоха, как ты сам. Она всего беднее, когда ты всего богаче. Придирчивый и в раю найдет, к чему придраться.

Генри Торо

Работа в Америке убедила меня в одном: самая большая в этой стране ценность - это ее люди со своим складом ума и души, у каждого неповторимым, особенным. Но она же научила находить и то общее, что сближало меня с ними.

Страстное желание ни от кого не зависеть соперничало в каждом из нас с горячим стремлением поддержи-вать связь с миром людей и вещей. Нам очень хотелось узнать, есть ли в жизни какой-нибудь смысл, да и вообще познаваема ли она в принципе. Концепции свободы в законченном виде у нас не сложилось - нам казалось это понятие настолько относительным, что обнаружить его можно было лишь интуитивно. Древние греки, скажем, свободными считали любого, кто не был рабом и тем более подчиненным. Мы же усматривали в свободе прежде всего возможность действия, избавления от неуверенности и страха. Понимали, однако, что ее можно осознавать по-разному, в том числе так, как это сделали в свое время немцы, приняв идеи национал-социализма и сильной личности, провозгласив свой народ мессией и поверив в его превосходство над другими.

В списке наших духовных ценностей свобода всегда стояла на первом месте, однако это не мешало понимать, как в наших странах миллионы людей были "свободны" от постоянной работы, достойных цивилизованного человека жилищных условий, медицинской помощи, как души их калечил страх перед насилием и преступностью. Можно, конечно, чувствовать себя свободным, имея на банковском счету солидную сумму, но подлинная свобода достигается, когда ты честен и искренен перед самим собой и в общении с другими. Именно поэтому мы признавали американского философа Генри Торо одним из самых свободных и счастливых людей, чье слово и дело не противоречили друг другу.

Идею свободы личности убедительнее всего выразил в Америке Томас Джефферсон, мечтавший о грядущей демократии с неотъемлемым правом человека на жизнь, свободу и счастье. Спустя и двести лет далеко не все американцы в состоянии реально пользоваться этим правом, но его смысл понятен каждому: счастье - это когда ты можешь сохранять свое человеческое достоинство, независимость, уважая других и себя. Уйдя из политики, Джефферсон признавался, что всю жизнь боролся со своими самыми сокровенными стремлениями и чувствами - душа тяготела к занятиям литературным и домашнему очагу, суровая же необходимость заставляла делать нечто далекое от его истинных потребностей. Только на склоне лет он стал жить тем, что ему было милее и дороже: проснувшись с восходом солнца, разводил огонь в камине, умывался холодной водой и садился за письменный стол работать, ездил на лошади, ухаживал за садом, питался умеренно, избегал азартных игр, не терпел праздности, рисовал, изобретал новую модель плуга, строил удобный, оригинальный флюгер и вообще постоянно занимался чем-то полезным для хозяйства. Среди негритянок-рабынь у него была женщина, которую он любил...

Хорошо помню, как иногда мы спрашивали себя, жи-вем ли счастливее родителей, стали ли мудрее благодаря полученному образованию, крепче ли наша воля, и не могли отделаться от сомнений, что, хотя сыты, одеты и вообще нам неведомы трудности предков, хотя денежных средств у нас намного больше и живем значительно комфортабельнее их, духовных ценностей от этого не увеличилось. Причины же усматривали в условиях современной жизни, отнимающих у нас душевный покой. Мы чувствовали и видели, что повсюду в Америке и России стремление к обожествлению материальных ценностей вытравливает у людей интерес ко всему, не сулящему удовольствия и удобства, что они слабеют волею, становятся равнодушнее к ближнему, часто молчат при виде совершающихся преступлений, хотя и не ограничивают себя мыслить свободно, ненавидеть безобидной, риторической ненавистью, что во всем, касающемся техники и управления производством, стали смекалистее, однако их внутренний мир от этого не становился богаче.

Время от времени мы задавались мыслью о божественном происхождении мира, сотни аргументов приводили в подтверждение, столько же против и все были равно убедительными. Относя идею Бога к "задачкам не для ума", делали все же различие между Иисусом веры и Иисусом - исторической личностью, между религией и церковью. Библия признавалась нами прежде всего поэтическим произведением, но даже считая христианскую доктрину одной из гипотез, мы видели себя христианами в душе, понимая под Христом общечеловеческое начало добра и справедливости. Иудейский подвижник-жертвенник, проповедник, мессия, сын божий... Писание не проясняло до конца одну какую-то версию. Мы не скрывали своего удивления и тем, что сама фигура Иисуса Христа была официально признана чудодейственной простым голосованием на собрании церковной элиты три века спустя после его предполагаемой смерти. Пилат якобы вы- резал на кресте распятия надпись "Царь иудеев", но что именно имелось в виду под этими словами? И что означало, например, "бедный плотник из Назарета"? В древнегреческом "плотник" - не только профессия обработчика дерева, но и "учитель", "наставник", самого же Назарета в библейские времена не было, появилось это селение лишь в третьем веке новой эры.

Христианское учение формировалось столетиями - этим мы склонны были и объяснять множество нестыковок в нем. Согласно священным писаниям, Всевышний сотворил Адама и Еву, у них были сыновья Авель и Каин, а убив Авеля, Каин подошел к земле Нод, женился там и вместе с ее жителями построил город. Но вот только на ком он мог жениться? А догмат о непорочном зачатии? Признав одно зачатие непорочным, все иные сделали порочными! Видимо, отчасти из-за таких нестыковок церковники всегда пытаются трактовать божественные откровения иносказательно, изречения сознательно затуманивают, дабы больше поразить воображение человеческое. Нагорную проповедь Христа трудно понять буквально, в каждой ее фразе есть эзотерический смысл. Не по этой ли причине духовенство, чтобы скрыть истину от ограниченных людей, долгое время не подпускало мирян даже к Библии?

Без всякого желания подстраиваться друг под друга, решающим все же в появлении и выживании христианства на протяжении почти двух тысячелетий мы видели прежде всего фактор психологический и нравственный. Во времена его зарождения общество жило ожиданиями мессии, жаждало спасения от коррупции и морального разложения, благодаря чему и появился Иисус Христос. Нечто подобное люди переживают и сегодня - казавшиеся совсем недавно многообещающими идеологии не оправдали себя, в сознании многих возник вакуум. К тому же вся история рода человеческого и природа самого человека, похоже, склоняют его к страданиям и вере в голую абсурдность своего бытия земного.

Когда мне приходилось беседовать с американцами на многие сакраментальные темы - о счастье, свободе, вере, то чувствовал я в себе терзающую раздвоенность. Разве само существование Вселенной должно обязательно свидетельствовать об ее создании по чьей-то воле или в результате "большого взрыва"? Не сам ли человек из-за неуютности своей в этом мире создал Творца по образу и подобию своему? А как представить себе, что мир возник в семь дней, когда в отсутствии Солнца и Земли самих дней не было? Конечно, можно упрекнуть меня в бедном воображении, но ведь христианство дарует вечное наслаждение в потустороннем царстве только верующим в Христа-спасителя. Что же тогда предназначается адептам других религий, которые о нем даже не слышали? Лишь совсем недавно христианская церковь стала проявлять относительную терпимость к иным вероисповеданиям, однако в основе религиозного культа все еще покоится страх, подавляющий и питающий насилие одновременно. Да и войны на религиозной почве пока не отошли в прошлое...

Мы не скрывали друг от друга, что хотим не только свободы, но и счастья. В помощь ненасытным предлагалось "позитивное мышление", туристское бюро подсказывало: "Счастье - это Калифорния!", фирма в Бостоне открывала курсы "Искусство быть счастливым", новая жидкость для окраски волос называлась "Счастье"... Недостатка в рецептах не было и по другую сторону океана. С тех пор, как иудейские пророки в Ветхом Завете призвали ищущих счастья подчиняться законам Всевышнего, искать его в упорном труде на благо небесное, люди вымаливали себе счастье, погружаясь в молитвы, медитацию, ища умиротворения то в простых человеческих радостях от возделывания земли, чтения книг, слушания музыки, занятия спортом, а то прибегая к крепким напиткам, наркотикам, играя в рулетку...

Если счастье не приходит, его надо купить, пусть не само счастье, хотя бы удовольствие. В сороковых годах лыжным спортом в Америке занимались сорок тысяч человек, сейчас более пяти миллионов американцев тратят огромные деньги на снаряжение и поездки в горы. Владевший одно время умами лозунг "Делай правильно!" уступил место другому "Рвись вперед!", а этот в свою очередь третьему: "Веселись и не думай в нерабочее время!" Всегдашняя ценность - трудолюбие - присутствует в списке ценностей, связанных с понятием о счастье, но с поправкой: если труд приносит моральное и материальное удовлетворение. Люди перестают засиживаться на работе, не боятся уйти на пенсию, вырваться из больших городов в тихие, еще не загаженные промышленностью места.

Мне довелось слушать в Колумбийском университете лекции японского профессора Мишио Куши на тему "Как укрепить здоровье людей для сохранения мира и согласия между народами". Специалист по восточной медицине, философии, культуре и макробиотике напоминал о том, что в медицине Востока решающим считается практическое умение "дешифровать" внешние признаки болезни, что разумные рекомендации людям нужно давать, лишь вскрыв всю совокупность причин их недомогания, симптомы же можно вылечить, но в конечном итоге мы сами несем ответственность за свои беды и без осознания этого нам не избежать новых напастей. Суть макробиотики Куши усматривал в нашей способности жить гармонично с природным порядком вещей, которая формируется уже с детства: когда родители разболтаны или эгоистичны, дети склонны к тому же, и труднее всего меняются те из них, кто еще в утробе матери получал хорошее питание, а после появления на свет такое же воспитание. Отсюда неслучайно любящие мясо властолюбивы и эгоистичны, картофель - пассивны и ленивы, сладкое - веселы, подвижны и беспечны, кислое - раздражительны и пессимистичны.

И все же, с чем "едят" саму макробиотику?

Из экспресс-досье

С помощью макробиотики ученые пытаются проникнуть в ту биоэнергетическую Вселенную, которая живет в каждом из нас. Когда человек здоров физически, умственно и духовно, организм уравновешен; нарушение же равновесия приводит к болезни - возникновению помех в растекающейся по всему телу элетроэнергетике. Восстановить равновесие способна жизненная энергия сама по себе, надо лишь не запускать болезнь, сразу искать первопричины и использовать естественные методы лечения, прежде всего правильное питание, а не лекарства. В Египте и Греции древней эпохи не зря считали чеснок магическим лечебным средством, в Европе им спасались от чумы. Солнце, крест и чеснок - их боялись вампиры. В Первую мировую войну в госпиталях применяли чеснок в качестве антисептического средства. На Востоке этот "антибиотик", не разрушающий флору организма, называют "русским пенициллином".

Несмотря на огромный прессинг и бешеный темп, у японцев самая высокая продолжительность жизни. Объясняют это во многом разумной диетой, основой которой служат сырая рыба, свежие овощи, фрукты, соевые. Жареная пища не содержит биохимических катализаторов, облегчающих ее усвоение, защищающих организм от паразитов и токсинов, поэтому так распространенные на Западе артрит, неврозы, паранойю и шизофрению приписывают именно этому обстоятельству. На Востоке мясо и картофель не едят вместе, китайский чай свободен от ферментов, улучшает кровообращение, выносит из организма никотин и алкоголь, способствует усвоению жиров и протеинов.

Американцы не любят, когда их в какой-то области обходят японцы. И вот в середине семидесятых профессор Гарвардского университета Эдвард Вильсон опубликовал свою научную работу под названием "Социобиология: новый синтез". Ученый из Бостона, исследователь жизни муравьев, прогремел сразу на все Штаты, предложив достаточно обоснованную гипотезу биологического объяснения войн, религии, этики, геноцида, сотрудничества, конформизма, эгоизма, зависти и многого другого в жизни человеческой. В главе "Моральность гена" им утверждается, что все общественные науки являются по сути лишь заключительными областями биологии и должны быть включены в современный синтез теории эволюции. Вильсон предсказывал структуру будущего общества, где технократов вытеснят нейробиологи и социологи: именно они станут определять основные направления политики.

Гипотеза Вильсона о моральности гена была мне близка, и я не скрывал этого с тем лишь уточнением, что в действиях человека и общества полагал целесообразным искать первопричины биологические и социальные одновременно. Моим собеседникам казалось, что в Советском Союзе господствовало иное мнение - там стремились переделать мир, но меньше всего обращали внимание на себя и хотели меняться сами.

Я, конечно, спорил, пытался удерживать редуты партий- ной идеологии, но крыть эти аргументы мне было нечем.

В чем мы соглашались, так это в том, что в России после революции наука стала постепенно уступать пропаганде, пропаганда выдавалась за науку, новое же "свя-щенное писание" заклинало: "Мир изменится, потому что народ этого хочет". Вселенских претензий было предостаточно, но, чтобы изменить мир, надо для начала хотя бы истолковать его глубоко, основательно и адекватно реальности. У рабочих и крестьян Российской империи действительно не было иного выхода, как взяться за оружие, дабы избежать голодной смерти, однако это не означало, что все другие народы пребывали в столь же безысходном положении. Трудно обвинять большевиков в преднамеренном невыполнении обещанного: им оказалось не по силам справиться с природой человеческой. Что в Советском Союзе действительно удалось сделать? Помимо бесспорных достижений в промышленности, науке, культуре и образовании, был создан новый правящий класс партийно-государственной бюрократии с не-ограниченной властью. Троцкий осуждал культ партии. Сталин стал ее вождем и организатором государственной бюрократии, он говорил бесцветно, но его язык был понятен всем. Троцкий выступал против возвышения бюрократии и пришел к выводу о необходимости верхушечного переворота, за что и положил голову под ледовый топорик. Одолей он Сталина, режим его личной власти оказался бы не менее кровавым и деспотичным - натура у него была тоже не из добрых.

В любой стране, как считали мы, государственная бюрократия никогда не откажется добровольно от своих привилегий, в ее среде неизбежны беспринципность, лицемерие, зависть, карьеризм, подтверждений чему в истории мира вполне достаточно. В отличие от Америки, в Советском Союзе все это присутствовало в весьма большой степени, лишало людей стимулов трудиться продуктивно, приводило к безуспешной борьбе планового хозяйства с анархией, расходованию фантастических средств на непроизводительные цели. У обоих наших народов и сегодня существуют неоспоримые достоинства, но какая наивность приписывать своей родине общую для всех граждан мораль! Зная реальности страны, ее людей, не преувеличивая и не преуменьшая их пороки, видишь, что они отражают конкретные исторические условия и особенности природы человеческой. Как все другие народы, россиян и американцев раздирает выбор между правдой и ложью, эта дилемма довлеет и над государственными институтами, бизнесом, церковью, жизнью вообще, все больше ориентированной на достижение статуса, престижа и материальных символов успеха. Выгодно говорить правду - говорим правду, выгодно обманывать обманываем, в остальных случаях - по обстоятельствам.

Для меня и тех американцев, с кем чаще всего общался, дилемма "материализм или идеализм" имела весьма абстрактное значение. Пусть какая-то теория и дает представление о мире, но, не достигая практических целей по облегчению жизни, она бесполезна. Ни в поведении людей, ни в их мышлении не может быть оправданным существование навечно установленных понятий. Полезно все, что ведет к зрелости и усовершенствованию. А что такое зрелость? Дать ей четкое определение - значит утвердить конечную цель развития, самого по себе бесконечного.

Поэтому, появившуюся в Америке в шестидесятые годы контркультуру мы считали не психозом созерцания собственного пупа и бегством в мистику, а одной из попыток познания через интуицию, сверхчувственное восприятие, телепатию, ясновидение. Ценность же любой идеи видели прежде всего в эффективности ее позитивного, неразрушительного воздействия на человека, которая не только высказывается, но и живет в нем, проходит проверку жизнью и опытом. Такие вещи, как парапсихология, для нас были "терра инкогнита", где тоже действует своя причинно-следственная зависимость во времени и пространстве, просто на достигнутом людьми уровне знаний объяснить это пока невозможно. Иногда мы даже признавались друг другу в проведении собственных экспериментов: интенсивно переживаем желаемое, создаем в своем воображении его образ, потом выбрасываем это из головы, обнаруживая впоследствии, что наша телепатема отложилась все-таки в латентной памяти объекта внушения и дала знать о себе - не надо только огорчаться, если мы не видим сразу результатов внушения.

А с каким азартом, помнится, мы обсуждали пути достижения человеком глубокого расслабления. Миллионы людей сейчас не только в Америке и России используют свои методы снятия нагрузок, отключения на время от действительности и сосредоточения внимания. Многие следуют философии и психологии учения дзэн, занимаются психосинтезом, становятся психонавтами в космосе самоуглубления, бегом и теннисом развивают способности к целенаправленному действию, с помощью карате и кунгфу укрепляют самодисциплину. Складу характера одних больше соответствует тибетский опыт, он им кажется строже и отточеннее индуист-ских учений. Некоторые практикуют метод Фельденкрайса, физиолога и мастера дзюдо, чья система функциональной интеграции включает тридцать тысяч медленных, повторных упражнений по дисциплинированию сознания посредством телодвижений. Вырабатывая эффективность таких движений, люди стараются улучшить свою манеру держаться и двигаться, снимать чувство тревоги и эмоциональное перенапряжение. И все это с целью заставить активно работать два полушария головного мозга: левое - для управления мыш-лением, логическим суждением научного плана, правое - для регулирования чувств, воображения, интуиции, образного мышления, в том числе с помощью специальных программ музыки, танца, массажа, межличностного общения, медитации, приемов борьбы.

Чванливому бюрократу мы предпочитали чудака, способного на милое безумие, которое время от времени завладевает каждым нормальным человеком, доставляет ему радость и не приносит никому вреда. Не в этом ли и есть суть нравственности - не причинять страданий, наслаждаться, даря наслаждение другим? К женщинам, правда, мы относились со смешанным чувством, и часто самой счастливой супружеской парой нам казались муж на прогулке с чужой женой.

Одно время мы с интересом наблюдали за созданием искусственного интеллекта. Можно ли заставить компьютер думать, научить его интуиции, переживаниям, творческому вдохновению? Наверное, человек способен и на такое гениальное творение, если удастся создать машины, гибко использующие жесткие категории. Но не захлебнутся ли люди в парадоксах, ошибках, противоречиях, непостоянстве и неопределенности? Ничего страшного, накопленные на сегодня научные знания уже и так изобилуют противоречиями, но от этого не теряется способность критически мыслить. Остается только сделать, чтобы и машины были осторожными, самокритичными, а их интеллект опирался бы на сложные логические определения, иначе он не станет понимать больше его творцов.

Быть может, пытаясь создать искусственный интеллект, люди строят воздушные замки? Все зависит, по-видимому, от понимания человеком реальности, идея которой сама по себе настолько сложна, что уже напоминает воздушный замок. Почему бы тогда не позволить машинам строить свои воздушные замки, чьи кон-цепции выходят за пределы человеческого воображения? Представление людей о собственном мышлении весьма примитивное, но они в этом не очень хотят признаваться; искусственный интеллект же может изменить это мышление, подсказать новые пути для разработки понятий "думать", "чувствовать", "понимать".

Если мудрому Гете казалось, что все разумное уже давно человеком придумано, то Мефистофелю стремление людей к безжалостному покорению природы напоминало ошалевший скот, когда он мечется в безумии, не замечая, что под ногами сочный луг. И мы считали, что они оба правы.

Кто эти "мы"? Я и те американцы, с которыми мне пришлось наиболее тесно общаться, говорить, спорить. Мы не зависели друг от друга, в наших отношениях не было никакого расчета. Одни знали, что я разведчик, другие догадывались, а большинству было все это совсем безразлично. Мы оказались просто путниками, которые случайно встретились, поговорили по душам и разошлись, зная, что скорее всего никогда не увидим друг друга. Но никогда не говори "никогда", в жизни всякое случается.

Версия четвертая

ЗАПОВЕДНОСТЬ ИСТИНЫ ВСЕЙ

Я хотел бы найти выражение для двуединства, хотел бы написать главы и периоды, где постоянно ощущались бы мелодия и контрмелодия, где многообразию постоянно сопутствовало бы единство, шутке - серьезность. Потому что исключительно в том и состоит для меня жизнь - в раскачивании между двумя полюсами, в непрерывном движении туда и сюда между двумя основами мироздания.

Герман Гессе

Из того, что мне довелось узнать и запомнить в Америке, не могу обойти стороной еще один "мыслеобраз", без которого мое экспозе аналитического детектива выглядело бы несколько сиротливо. Речь пойдет об очень близких мне сегодня представителях породы людей, кому приходится зарабатывать на жизнь литературным трудом. Они запираются у себя в доме и стучат по клавишам компьютера или пишущей машинки, пытаясь уложить многомерный мир в строчки одноразмерного текста, размышляют о всякой всячине, стараются разгадать ребусы бытия земного. И, наверное, лучше и честнее их самих никто о себе не скажет. Слово одному из них.

Даже годы моих дьявольских усилий не гарантируют появления талантливого произведения, но сам процесс придумывания слов поддерживает во мне искру жизни, стимулирует поиск нового. Писательское творчество для меня магия: оно позволяет мне думать о вечном, приносит удовлетворение, какое христиане находят в исповеди. Сочинительство стало моей главной потребностью, необходимой для душевного равновесия с окружающим миром, и я не очень надеюсь, что его плоды кому-то понравятся, просто не могу не излагать на бумаге свои "показания" перед тем, как выносить "приговор" действительности.

Эту профессию выбирают по разным соображениям: из потребности выразить себя, избавиться от навязчивых идей или тяжелых переживаний, выполнить социальный заказ. Шопенгауэр говорил о двух типах писателей: один пишет из убеждения, другой - ради денег. Фолкнер считал, что за писательство человек берется под влиянием открытой им истины, которой надо обязательно по- делиться, чтобы она и других в равной степени взволновала. Есть, мне кажется, и такие, кто пишет из ненависти к людям, из мести, мало чем рискуя при этом.

Я пишу не только из тщеславия, но и из-за стремления познать себя лучше, остановить время, мгновение, дабы люди узнали больше того, что смогли узнать. Вероятно, обо всем этом уже когда-то кто-то говорил или написал, но ведь сие могло быть забыто, а потому нужно напомнить снова. В моих книгах я создаю новую, другую жизнь, где в состоянии дать себе все, чем обделен в жизни собственной. Читателю, правда, это все равно, из каких побуждений я исхожу, делая подобное: он оценивает только результат. И он абсолютно прав.

Андре Жид справедливо видел в литературе, кроме текста, и то, чего в нем нет - его недосказанность, а потому возможность различных толкований; самым же важным в любом произведении признавал не банальность текста, его свежесть, естественность. И с этим нельзя не соглашаться.

В прошлом я был газетчиком, часто выезжал за границу, готовил репортажи, в том числе военные, писал очерки об увиденном в других странах. Однако в работе журналиста появляется со временем неудовлетворенность: сказывается привычка жить сегодня новым, а завтра, на следующий день, это уже выпадает из памяти. Где-то к сорока годам журналист достигает своих профессиональных высот. Дабы преодолеть разочарование, многие берутся за написание более фундаментальных вещей.

Опыт работы в газете не повредил еще ни одному молодому писателю, если он вовремя ее оставил. Через крушение журналистских надежд прошел и Хемингуэй. Стиль его произведений привлекает краткостью, приземленностью, и все это - плод его репортерской практики, которая позволила выработать свои правила первых емких абзацев, лаконичность языка без всяких экстравагантных метафор. Он тоже считал, что журналистика, особенно когда достигаешь в ней определенного мастерства, может начать разрушение в человеке его творческого потенциала.

С удовольствием и сейчас я прибегаю к разного рода журналистским жанрам, таким, как автобиография, репортаж, мемуары, дневники, письма, беседа-интервью, очерк. Синтез этих жанров в романе-свидетельстве - своего рода полярность магическому реализму Маркеса, который тоже проработал несколько лет газетчиком. В любом случае литература рождается не из устоявшихся формул, а из продиктованной временем необходимости, которая побуждает автора рассказывать о пережитом в характерном для него стиле...

Благодарение судьбе у меня в кабинете стоит камин. Охваченное пламенем дерево чудесно действует на воображение, будит мысль. В этом, видимо, и заключается тайна похищенного у богов огня. Древние арийцы почитали его разумной стихией, которая исправляет ошибки, создает гармонию жизни.

Я вообще склонен к фетишизму, благоговею перед амулетами. Мой кабинет заполнен ими, магической силой их цвета, числа, звука, образа. Идеальная же обстановка для меня - это тишина, уединение. Скажем, так: еще и не слишком дорогостоящие удовольствия. Остальное ни к чему, кроме бумаги, табака, еды и немного виски.

У меня своя творческая "кухня". Пишу сначала на листе бумаги золотым пером авторучки "Монблан" и, когда довожу оригинал до кондиции, сажусь за компьютер. Редактирую текст и на вышедшем из принтера листе делаю последние исправления. Если вижу, сего-дня ничего не получается, иду спать или гулять. И утром снова за работу. Просыпаюсь в семь, пишу дневную норму, вечером редактирую, зачитываю текст вслух. Создание книги напоминает строительство дома: чем выше он поднимается, тем уютнее чувствуешь в нем себя.

Человек за письменным столом... Иногда, отчаявшись, он перебирает в памяти все известные ему слова в поисках одного-единственного, нужного. Бывает, за неделю из-под пера появится всего две страницы, и это стоит дьявольских усилий, головной боли, расстройства желудка, бессонницы. Больше всего боишься за- тертых фраз-клише, готовых на все случаи жизни тривиальных мыслей, банальности изложения. С персонажами книг у него нет желания разыгрывать законченных сценариев и устанавливать какие-то "правила игры". Пусть все идет без принуждения. Не признает он и гениев "всех времен и народов", никаких вершин пирамид, знает, что любой может открыть в себе способности к творчеству, стать мастером своего дела. Другой его удел быть свидетелем трагического парадокса бытия: упиваясь сознанием собственного величия (да, бывает и такое!), чувствовать полную беспомощность изменить природу человеческую.

Есть вещи, которые принадлежат иному порядку, иной реальности, их невозможно свести к тому, что они формально представляют собой. К явлениям подобного рода относится и литературное творчество.

Каждому свой рай - с книгами или без книг. Для меня жизнь без извлечения смысла из окружающего будет неинтересна и в загробном мире. Даже во сне мне являются вечные истины, а в человеке я ощущаю заблудшую микрочастицу, которая потеряла всякую надежду увидеть свет и выбраться из запутанных лабиринтов. С чего начинается история любой страны, как ни с сердца каждого ее жителя?..

Мне, обреченному на труд в одиночестве, невозможно без одержимости. Постоянно прислушиваюсь в тишине к найденным словам, ищу в повествовании свою внутреннюю мелодию, музыку и звучание. Улавливая звуки слов, придаю ритм эпизодам, обнаруживаю фразы, вроде бы, по смыслу и лишние, но нужные для сохранения этой мелодии. Скрипка, на которой я время от времени играю, во многом способствует размышлению. Люблю Брукнера, но больше Шумана, способного выразить в звуке трагическое одиночество. "Фантастическая симфония" Берлиоза для меня - образец романтической повести в симфонической форме...

И вот садишься писать. Вроде бы, все идет хорошо, как нежданно начинает одолевать меланхолия. Перед тобой предстает Вселенная, ты чувствуешь себя песчинкой в океане, теряешь уверенность в себе, беспокоишься за безопасность своего прибежища в непредсказуемом, беспредельном пространстве. Да и как не впасть в меланхолию, если на глазах рушатся утопии и связанные с ними идеалы. Конечно, понимаешь - глупо путать утопии с идеалами и жалеть об ушедших иллюзиях, нужно пытаться сохранить идеалы, даже если это и кажется иногда не совсем разумным.

Вслед за нелегкими переживаниями приходит и вдохновение. Мысли вдруг концентрируются, рождается прозрение, ощущаешь, как возникают новые идеи и образы. Переносишь все это на бумагу, при этом возникают какие-то ассоциации, иные, прежние улетучиваются, словно утренняя дымка. Текст как бы сам начинает говорить. И звучит музыка, выстраиваются слова, рождая долгожданную мелодию.

В последнее время думами людей завладевают ученые, своими идеями и открытиями переворачивая все с ног на голову. Под их влиянием и я принялся за создание уже не романов, а чего-то напоминающего исследование в области духовной. Диалоги теряют притягательность, их место занимают более динамичные и экспрессивные монологи. Конец века мне видится в сокрушительных переломах жизни людей и наций, взрывах религиозного фанатизма, терроризма и все более массовых беспорядках - следствие несправедливого социального устройства. Современность писателя, на мой взгляд, заключается сегодня в его способности раскрыть правду происходящего, не бытовую, а психологическую. Ускоряющийся темп перемен лишает человека возможности даже спокойно прочитать какую-то серьезную книгу: он чувствует неопределенность не только перед угрозой ядерной и экологической катастроф, но и перед массовым наплывом населения "третьего мира" в богатые страны Запада, отчуждения человека от самого себя, от природы и Всевышнего. Ему требуется нечто, заставляющее пересмотреть собственные взгляды на сложившийся ныне порядок вещей.

Признаюсь, с возрастом все меньше понимаю происходящее даже с помощью классической логики, но это почему-то не вселяет в меня отчаяния. В моем сознании текущие события резко не отличаются друг от друга, меняются лишь их сценарии и декорации. Жизнь хаотична, нам остается только уважительно относиться к господству беспорядка и согласиться, что мы живем в мире, где ценности добра существуют не сами по себе, а как отрицающие "ценности" зла. Поэтому-то я и считаю жанр "исследование - поиск" наиболее отвечающим потребностям нашего времени жанром: в нем сочетаются разные элементы сквозного действия, допустимы соединения элементов романа, трактата, очерка, драмы, мемуаров, смещение ритмов и стилей.

У литературы, думается, есть свои преимущества перед философией образы в ней богаче высказанной мысли. И в духовной жизни общества, полагаю, писатель авторитетнее крупного философа, ибо обращается одновременно и к чувствам и к разуму людей.

Зигмунд Фрейд признавал за настоящим писателем психоаналитические способности и нередко черпал материал для своих изысканий из литературных произведений, где видел две ипостаси содержания - очевидное, лежащее на поверхности, и более глубинное, воспринимаемое посредством психоанализа. В начале века уже известный в ту пору ученый из Вены направил письмо писателю Артуру Шницлеру, в котором отмечал совпадение их взглядов на некоторые проблемы психологии и эротики, не скрывая удивления по поводу того, как литератору удалось прийти к знаниям, ставшим достоянием психиатра благодаря кропотливым исследованиям. Позднее Фрейд исповедовался Шницлеру, объясняя, почему не хотел встречи с ним: из страха увидеть своего "двойника", который достиг того же, чего и он сам, но исключительно с помощью интуиции и тончайшей чувствительности.

Как тут не вспомнить и Фолкнера. Он сравнивал истину, открыть которую стремится писатель, с длинной четкой прямой; по одну ее сторону - черное пространство, а по другую - белое. Однако в наше время, кажется, эта прямая превратилась в угол или точку зрения, не имеющую ничего общего не только с истиной, но даже с простым жизненным фактом. Истина стала зависимой от умения сбить с толку. Возможно, поэтому интрига мысли в моей книге меня привлекает больше событийной, сильнее притягивают новое восприятие человеческих отношений, глубина духовного мира людей. А какое иное чувство может быть радостнее ощущения разгаданной тайны! Творческий процесс я сравниваю с чувственной, ненасытной, ошалело страстной любовью.

Есть, полагаю, два рода писательского труда, и между ними - бездна: естественный, от Бога, когда автор стремится уяснить свои собственные мысли и сделать их понятными для читателя, и неестественный, как бы от дьявола, когда не волнует истина, ибо тут важнее "трюкачить" словами, выставляя себя носителем идей для избранных и ссылаясь на противоречивость, абсурдность самой жизни. Да, жизнь во многом абсурдна, что заставляет и меня создавать микромодели всеобщего хаоса, чередовать реалистический стиль с сюрреалистическим пародированием кошмаров вселенского балагана. Мне хочется осмыслить происходящее, и я стараюсь быть верен реальности.

Любой известный литератор, дабы не прослыть дилетантом, должен хоть что-то написать о России, составить ее очередной гороскоп. Не отваживаясь браться за эту задачу, скажу лишь: русским всегда тесно в рамках устоявшегося порядка, хочется воспарить в небеса со своими мечтами, переустроить все мироздание - и сразу. Они склонны либо к идеализации народа, либо к ниспровержению его в бездны зла и порока. Думается, однако, что народ в действительности всегда был и жертвой зла и его опорой. В чем, как не в этом, разгадка феномена Сталина. Он и люди его окружения обращались не к низменному в человеческой натуре, а к идеалам революции, принципам справедливости, и народ благословлял этих деятелей, не ведая, что они одержимы жаждой власти. Да, у Сталина были свои заслуги, но он страдал одним весьма существенным недостатком - был палачом, для которого жизнь человека ничего не стоила.

Не могу не согласиться с Достоевским: нравственность не всегда определяется верностью человека своим убеждениям. Преклоняюсь перед даром этого писателя, его умением раскрыть духовный мир человека, показать шаткость границы между добром и злом, стихией души и силой рассудка. Стиль его романов лишен блеска, но это с лихвой возмещается глубоким проникновением в природу людскую, позволяющим обнаружить в одном индивиде убийцу и судью, эгоиста и альтруиста, властолюбца и покорного раба, садиста и мазохиста.

Уолт Уитмен и Федор Достоевский. Сравнивая этих гигантов мысли, прихожу к выводу, как они близки, будучи такими далекими друг от друга. И не потому, что один был поэтом, а другой - романистом. В моем представлении, Уитмена можно назвать "великим демократом", Дос-тоевский же в эту категорию вписывается с трудом. Уитмен - прежде всего гражданин, человек из толпы, тер-пимый к мнению других, а само его видение мира целительно воздействует на людей. Мировосприятие Достоевского, напротив, заставляет терзаться сомнениями в Боге и человеке; писатель всегда либо "за", либо "против", и бытие земное для него представляет великую, трудно разрешимую тайну. Если Достоевский безмерно переполнен страстями человеческими, то Уитмен стремится поддержать людей и их веру в себя. Первый считает жизнь тяжелым испытанием и бременем, второй - дарованной благостью. Возможно, в этом заключено и нечто, объясняющее, почему американцам и русским трудно порою понять до конца своеобразие склада души и мышления друг друга...

Сейчас я увлечен относительно новым явлением, название которому гипертекст.

Возможности компьютерной техники в создании гипертекста фантастические! Гипертекст состоит из самых различных компонентов, графики, рисунка, документа, статистики, статьи, киносценария, астрологического календаря, сообщения полицейской хроники... Фрагменты текста можно сравнить с камешками в реке, набросанными для перехода через нее, между которыми и течет повествование. Такой текст нельзя прочесть одинаково дважды, для его восприятия надо и мыслить гипертекстуально, учитывая текучесть, временность образо-ваний, плюрализм мышления и речи, прерывность, относительность, немеханическую линейность. Читатель сам должен синтезировать, делать выводы, подключать свое воображение, отстраняться иногда от чтения в поиске аналогий в жизни собственной.

Изобретатели гипертекста по масштабу сравнивают свое детище с введением письменности и появлением машин. Что ж, быть может, это открытие и привлечет многих из нас своими возможностями. Попробуем, риска тут особого нет. Поначалу литераторы не доверяли компьютеру, сейчас же для многих он стал незаменимым наравне с телефоном, телевизором и видеомагнитофоном.

Так получилось, у меня нет семьи, и иногда я чувствую себя одиноким волком. Он не воет и не старается привлекать к себе излишнего внимания и, редко забредая на чужую территорию, скитается в поисках такой же одинокой подруги. У нас в стране волк - спокойное, за-стенчивое и относительно неагрессивное животное, во всяком случае по отношению к человеку он не злее собаки. Опасны для волка здесь только люди.

В себе я вижу оптимиста-скептика и не знаю, принимать или нет царящее в мире зло как неизбежность или необходимость. Если и есть у меня жизненная установка, то одна-единственная: вопреки всему, надо дарить людям добро и не отвергать мораль с ее ценностями, идя от жизни, создавая новые ценности и новую мораль. Но вся подлость наша в том, что человек способен творить зло и без всякого "навара" для себя, часто даже в ущерб самому себе, почитая садизм способом развлечения. Он может называть себя христианином, а в душе быть отпетым инквизитором, одной рукой вытаскивать себя из болота, а другой заталкивать обратно.

Окружающий мир для меня не плох и не хорош сам по себе, а интересен; в нем можно найти все, как и в каждом из нас. Никому не делаю зла, и, если во мне живет что-то доброе, этому обязан я не политикам, а самому себе. Благодаря выработанному мною иммунитету к всевозможной политической белиберде, предпочитаю ей классическую музыку или бейсбол. К политике стараюсь относиться иронично и снисходительно, дабы стать неуязвимым к ее ударам и притязаниям. А когда жизнь бесцеремонно обходится со мной, напоминаю себе о бренности всего живого и забываю об этом в момент истинного наслаждения. Разве не приятно распоряжаться своим временем по собственному желанию?

Я часто связываю наше представление о самих себе с представлениями людей о Земле на заре цивилизации, когда они жаждали быть единственными существами, заслуживающими неусыпного внимания Создателя. Вскоре, однако, Земля перестала служить для них всем миром, превратилась лишь в одну из планет системы второстепенной звезды на окраине такой же второстепенной Галактики. С одной стороны, мы почувствовали себя не актерами, разыгрывающими под водительством Всевышнего благородную драму, а беспомощными персонажами жалкого фарса, в котором жертвами нашей же глупости или жестокости становятся миллионы собратьев. С другой, - увидев из космоса плывущую в безмолвии Голубую планету, стали ощущать себя более тесным содружеством путешественников на одном корабле, под одним солнцем среди вечного холода. Будь иначе, астронавты Армстронг и Олдрин не оставили бы на Луне, у кромки кратера, памятные медали с изображением Гагарина, Комарова, Гриссома, Уайта, Чаффи и металлическую плашку с надписью: "Здесь люди с планеты Земля впервые ступили на Луну. Июль 1969 года от Рождества Христова. Мы пришли с миром от имени всего человечества".

Думая об этом, я чувствую себя гражданином планеты, во мне оживают одновременно Фауст, Гамлет и все братья Карамазовы...

От писателя Гете требовал почти невозможного - знать себя и свой век. "Все, что у меня, - мое! - говорил он. - А взял ли я это из книг или из жизни, безразлично. Вопрос лишь в том, хорошо ли у меня получилось".

В жизни своей, как и все, я страдал и радовался, повидал мир и вернулся к самому себе, чтобы в собственном сердце обнаружить мудрость и умиротворение. Сокровенные мои желания часто остаются неисполненными, и, стараясь облегчить терзающие меня сомнения, я иногда становлюсь безразличным ко всему на свете, хочу уйти куда-нибудь, где меня бы никто не нашел. Там, в тиши полного уединения, не взывая к Богу всуе, я буду плакать не из сострадания к себе или другим, а от радости того, что понимаю Иисуса Христа, не испытывая при этом желания стать проповедником. Сидя в кресле, ни в ком не нуждаясь и не прося ни у кого сочувствия или симпатии, буду наблюдать природу, сохранять безразличие или удивляться происходящему, восхищаться людьми или презирать все и вся. В конечном итоге, что есть самое важное? Наверное, то, у чего нет названия. Оно еще не выдумано, ибо для этого не существует нужных слов.

Есть люди, для которых слово дороже женского поцелуя, - я не из них. Здесь и таится для меня заповедность истины: в вечной женственности, все остальное - лишь ее символы...

Небольшая комнатка в квартире на восемнадцатом этаже с видом на неугомонный Бродвей, зеленые холмы Нью-Джерси и непонятно какого цвета речную гладь Гудзона, обычно покрытую пеленой тумана. Там было мое личное "бюро расследований", где я разгадывал ребусы жизни и никак не мог отделаться от ощущения связи моей с живущими в этой стране людьми. Я старался понять этих людей, мне всегда было интересно общаться с ними, и хотелось думать, что работаю я не против них, а вместе с ними, ради того, чтобы наши страны относились с меньшей предвзятостью друг к другу и избегали столкновения между собой.

Однако пора заканчивать "автопортрет" моего коллеги. Пришло время рассказать о событиях, свидетелем которых пришлось стать мне самому, наблюдая за ними с самой ближней дистанции, разбираясь в сути их нередко с помощью моих американских друзей. В рассказе своем я постараюсь придерживаться совета одного из них, Генри Торо: "Не стоит ехать вокруг света ради то-го, чтобы сосчитать кошек в Занзибаре. Но пока вы не умеете ничего иного, делайте хотя бы это, и вы, вероятно, отыщите наконец "Симмсову дыру", через которую можно проникнуть внутрь себя".

II

Президентский цейтнот

Версия пятая

В ТЕНЕТАХ АППАРАТА

Только обладающий человеколюбием может любить людей и не-навидеть людей. Тот, кто искренне стремится к человеколюбию, не со- вершит зла. Благородный правитель должен следовать человеколюбию, даже будучи крайне за- нятым и терпя неудачи. Такие люди есть, только я их не видел.

Конфуций

Интрига первая

Жизнь бюрократов по-своему интересна, и сотрудники аппарата Белого дома в этом отношении не исключение. У них свой Сфинкс, он тоже задает вопросы, и, если не услышит правильного ответа, человеку несдобровать. Только сидит Сфинкс не на скале у дороги, а в Овальном кабинете за массивным столом с инструкциями.

В особняке на Пенсильвания-авеню, как во дворе монарха, решения готовятся многими, а принимаются лишь носителем указующего перста. Высокопоставленного сотрудника аппарата оценивают прежде всего по степени приближенности к президенту, один из верных признаков которой - стоит он или идет рядом, когда Хозяин пребывает в хорошем настроении. Все стремятся хоть как-то попасть в кортеж сопровождения по обе стороны от первого лица идти вслед не принято, можно нечаянно наступить на каблук. Составляя такой кортеж, надо следовать командам, улавливаемым сверхчувственным восприятием, и, Боже упаси, дать промашку, когда президент не в духе - в такие моменты уверенно рядом с ним чувствуют себя лишь сотрудники секретной службы, блестяще знающие свои обязанности.

Для выживания в Белом доме нужно быть аппаратчиком до мозга костей. Не возбраняется считать себя свободным и независимым за пределами учреждения, в рабочее же время делать все следует согласно заветам кардинала Ришелье для придворных Людовика XIII: "...воздерживаться от многоглаголения и как можно внимательнее слушать, отнюдь не дозволяя себе принимать рассеянного или меланхолического вида; напротив того, выказывать живейшее сочувствие к предмету, о котором идет речь, но проявлять это сочувствие более вниманием и молчанием, чем словами и жестами одобрения..."

В Белом доме царит атмосфера святого храма, двери его для простых мирян наглухо закрыты, заявления президента считаются истиной в последней инстанции, сам он - непогрешимым. Удачный день преуспевающего помощника это когда удается получить от босса хоть какой-то знак одобрения. Обычно их перепадает немного, приходится бродить среди "мин", прощупывая его настроение окольными путями, чтобы не нарваться на взрыв недовольства. Судьба помощника зависит от способности лавировать и моментально реагировать на сигналы, излучаемые президентом, вовремя предстать перед ним или, наоборот, не маячить перед глазами.

В Белом доме все отработано до мелочей. Скажем, система назначения на прием к президенту и обращение с посетителями высокого ранга. Цель ее искусно и незаметно оградить его от праздных визитеров прочным заслоном на пути в Овальный кабинет, сквозь который нелегко прорваться даже министру; если же это и удается кому-нибудь, то в беседе обязательно будут участвовать начальник аппарата или советник президента. Именно эти лица вводят Хозяина в курс дела и объясняют, что вопрос изучается всесторонне, поэтому решение еще не подготовлено. Посетителю приходится раскланиваться с явным неудовольствием. Помощник же четко знает, когда надо выпроводить гостя: босс становится чрезмерно вежливым и начинает ерзать в кресле.

Что требуется от помощника президента? Широкая информированность, физическая выносливость, готовность всегда оставаться в тени и, самое главное, - предвосхищать желания того, кому он подчиняется. Быть специалистом широкого профиля еще не означает ничего не знать до конца. Помощник должен обладать острым умом, способностью показать свою осведомленность по затрагиваемому вопросу мгновенно, быть в курсе любого дела, которое может заинтересовать президента. Люди карабкаются наверх в той же позе, что и ползут, и для этого необязательно иметь диплом Гарварда, но крайне важно уметь ориентироваться в непредсказуемых ситуациях, выполнять указания босса так, чтобы они выглядели как соб-ственная инициатива. Помощник предназначен делать дело, а не тратить время на протокол и чьи-то оскорбленные чувства, ему нужно досконально знать расстановку сил в правительстве и помнить, что у него есть доступ к человеку, которого следует оберегать и возвеличивать.

"Вчера, перед тем как удалиться на покой, президент сказал мне..." такую сакраментальную фразу может бросить один из самых приближенных помощников, которые первыми видят главу государства после пробуждения и последними после отхода ко сну, поскольку секретная служба в его жилые апартаменты доступа не имеет. Провожающему президента и получающему последние наставления достаются все лавры, он та пешка перед королем на доске, с которой начинается вся игра, потому и занимаемый им в западном флигеле Белого дома тесненький "пенал" стоит подчас больше просторных апартаментов министра. Отсюда, например, можно где-нибудь в двенадцатом часу ночи выдать такой телефонный звонок одному из членов правительства:

- Господин министр, это говорит (имярек) из Белого дома. Извините за столь поздний звонок. Перед тем как удалиться на покой, президент просил меня передать вам, что ждет утром доклад вашего ведомства по вопросу о...

- Минуточку, молодой человек. Может быть, вы не в курсе дела, но у нас с президентом есть договоренность о том, что указания он будет давать мне лично, а не через других лиц.

- Я понимаю, господин министр, вы член кабинета. Единственное, что я хотел бы сказать: несколько минут назад президент попросил позвонить вам и передать, что ждет утром этот доклад. Сейчас он, наверное, уже спит, но если вы хотите, чтобы я его разбудил...

- Послушайте, я представлю этот проклятый доклад, но вы уверены, что его надо доставить к утру? Лучше бы к полудню.

- Господин министр (тут можно позволить себе назвать его по имени), уверен, мне удастся оттянуть до полудня. Если что, скажу, курьер уже скачет.

- Премного благодарен и не забуду вашей любезности...

Выдав такие звонки (и не только министрам), чувствуешь себя уже увереннее. Но нельзя успокаиваться мелкими победами, - гораздо труднее обойти своего же коллегу из аппарата: одни велят своим секретаршам говорить в их отсутствие по телефону, что они якобы у президента, пока не нарвутся на старшего по иерархии, который в этот момент действительно находится у президента. Надо быть агрессивным, но переигрывать опасно. Уволенный из аппарата не случайно с ностальгией вспоминает о добрых временах, когда он мог за казенный счет шикарно обедать, пользоваться лимузинами, летать на президентском "боинге" и видеть, с каким трепетом на него смотрят, узнав, что он работает в Белом доме...

У президента, как принято здесь считать, не бывает прихотей, он лишь дает указания для неукоснительного исполнения. Заседания кабинета министров нужны не для выработки решений с помощью коллективного обсуждения. Их назначение в том, чтобы дать понять одному лицу: его решение - самое гениальное из всех возможных, а мнение - единственно стоящее на подобном заседании. Казалось бы, члены кабинета составляют созвездие ярких волевых личностей и обсуждение ими важнейших государственных проблем должно выливаться в содержательную дискуссию, но в действительности заседания правительства скучны и однообразны; мнения на них, если и высказываются, то очень тонко и дозировано, дабы создать впечатление их объективности. У членов правительства всегда, естественно, есть собственные соображения, их статус вселяет в них большую уверенность, чем помощнику президента, однако для игры во власть это может не иметь существенного значения. Так было всегда, независимо от того, чьи семейные реликвии расставлены на рабочем столе Овального кабинета.

Начальник аппарата Белого дома, офис которого расположен в тридцати шагах, если идти по золотой ковровой дорожке, ведущей к дверям президента, решает, кого и когда пускать в кабинет, присутствует практически на всех встречах главы государства с официальными лицами: он - его "альтер эго" (второе "я") - главный страж у президентских ворот. Начальник аппарата должен не просто быть лично предан президенту, но обязан считать, что судьба свела его с величайшим государственным деятелем, которому нельзя говорить ничего из того, что тот не желает слышать, освобождать от мелочных перегрузок и давать время на размышления в одиночестве.

В период правления Ричарда Никсона начальником президентского аппарата поначалу служил Боб Холдеман. Его называли "тевтонцем" и не только по происхождению, вкладывая в это слово целую палитру значений. Мажордом Белого дома никогда не улыбался, стригся "под ежик" и готов был всегда оставаться вне объективов телекамер, полностью отдавая себя на служение боссу и не вспоминая о личной жизни. Слабо разбираясь в политических проблемах, он обладал дьявольскими организаторскими способностями и с лихвой компенсировал нежелание президента самому разносить в пух и прах неугодивших подчиненных. Вокруг Овального кабинета Холдеман воздвиг невидимую стену, огородив своего хозяина от всех, кто не заслуживал его высочайшего внимания, и постепенно стал брать на себя смелость приостанавливать исполнение указаний, которые ему лично были не по душе.

О "немце", державшем в тисках всех сотрудников аппарата Белого дома, ходили легенды, а одно лишь его появление наводило на них безмерный ужас. "Каждому президенту нужен свой сукин сын, - шутил Холдеман без тени улыбки. - Именно таковым я и являюсь для Никсона". Однако, несмотря на собачью привязанность мажордома, оказавшийся в пиковой ситуации президент вынужден был сделать "гамбит" и отправить того в отставку под давлением расследователей "уотергейтского дела". Пост номер один в особняке перешел к генералу Хейгу.

Военную академию в Вест-Пойнте Хейг закончил весьма посредственно, да и поступил в это заведение лишь со второй попытки. Поначалу военная карьера сулила ему будущее заурядного штабиста, но сделала резкий взлет после его женитьбы на дочери генерала. И хотя он шутил, что "лучшие люди в армии полковники, которые никогда не станут генералами", мечтал о звездах на своих погонах, и звездах крупных. Когда же его прикомандировали от Пентагона к аппарату Совета национальной безопасности, возглавляемому Генри Киссинджером, перспектива получить их стала значительно реальнее.

В Белом доме полковник работал по четырнадцать часов в сутки, приходя на службу раньше Киссинджера и покидая службу позже него. "Великий обработчик документов" был незаменим и, казалось, не опасен. Обратив на себя внимание коллег своим открытым характером и ненавязчивостью, полковник любил соленые шутки, умел выпить, не теряя головы. Сам себя считал реалистом и не верил в искренность сентиментальных политических жестов, начальству же доставлял удовольствие думать о нем как о простачке. С Киссинджером никогда не спорил, преклоняясь перед его авторитетом в международных делах и предпочитая не высовываться, если не просят.

Со временем, однако, помощник-администратор так много узнал о своем шефе, его планах и уязвимых местах, что мог уже более уверенно высказываться при нем не только по протокольным вопросам. Влияние Хейга возрастало, но Киссинджер как бы этого не замечал. Полковник же, ставший уже генералом, хранил хладно-кровие, даже когда Киссинджер позволил себе однажды оскорбительно отозваться о военных, обзывая их "тупыми животными", или ехидничал при посторонних по поводу того, что Америка, мол, нуждается в генералах, способных выиграть сражение, а не таких, как Хейг, который готов разве что сделать блестящий доклад. В другом случае, опять же прилюдно, шеф смахнул невидимую пыль со звезды на погоне своего помощника и пообещал вторую, если тот будет пай-мальчиком. В ответ на эту, совсем уж вышедшую из ряда приличных вольность Хейг попытался поправить галстук без помощи рук.

Обиды сносятся, но не забываются. Среди сотрудников аппарата СНБ генерал стал "первым среди равных" и потихоньку начал делать гадости своему шефу, допуская по его адресу весьма двусмысленные намеки. Но прежде заключил негласный союз с Холдеманом и излагал тому небольшими порциями новеллы о любовных эскападах Киссинджера. Впрочем, это не мешало генералу передавать и Киссинджеру разные слухи о Холдемане. Дьявольски изощренная игра преследовала дальний расчет - выставить себя в самом выгодном свете перед президентом и, удерживаясь на плаву, приближать стратегическую цель. Хозяин Белого дома невольно начал приглядываться в Хейгу, почувствовав в нем не только аса высшего пилотажа, умеющего разобраться в огромном потоке правительственных документов. А вскоре во время своих ночных блужданий по коридорам особняка даже захаживал к генералу на огонек, чтобы поболтать или попросить напрямую какой-нибудь документ. Постепенно между ними устанавливался канал общения, пока еще не слишком доверительный, но свой собственный, о котором Киссинджер мог только догадываться.

Хейг же все больше расширял свои полномочия и поле деятельности, возлагая на себя роль главного лоббиста Пентагона, а заодно негласно информируя высшее командование вооруженных сил о происходившем в Овальном кабинете. Даже оставаясь в фаворе, он не мог сдерживать себя и в приватных беседах уже называл Холдемана "говнюком", а самого президента - "нашим пьяницей". Как любил говаривать генерал, "есть много способов содрать кожу с кота". Ох, уж эти шутки военных! Никогда не разберешься, чего в них больше - юмора или угроз.

Больше всего Хейгу нравились заседания Совета национальной безопасности. Занимая свои места заранее, директор ЦРУ доставал из атташе-кейса свою папку, государственный секретарь и министр обороны громко смеялись, переговариваясь через президентское кресло, остальные внимательно изучали повестку дня. Легкое оживление в зале - пожимая на ходу руки, влетал помощник по национальной безопасности с черной папкой и быстро садился в свое кресло напротив еще пустовавшего. Атмосфера менялась, все глаза невольно устремлялись в сторону этой папки. Киссинджер открывал ее, члены Совета прикидывали количество страниц и думали: лишь ему хорошо известно, зачем их собрали и что может сказать президент по подготовленным вопросам. Ведь только он с глазу на глаз встречался с главой государства по три-четыре раза в день.

- Джентльмены! Господин президент! - объявлял секретарь.

Бросив что-то в ответ на дежурное "Доброе утро!", тот усаживался в свое кресло. Атмосфера снова менялась: глаза, головы и тела поворачивались к нему, главным хранителем тайны был уже не владелец черной папки. Открыв заседание и поставив проблему, президент обращался через стол к человеку напротив: "Генри, представьте нам, пожалуйста, альтернативные варианты". Твердым, глухим баритоном Киссинджер докладывал, вновь завладевая всеобщим вниманием. Интеллект и эрудиция его блистали всеми оттенками, иногда он читал выдержку из документа, нередко импровизировал. Казалось, что это беспристрастное изложение позиций ведомств, и, когда он говорил, даже президент внимательно слушал. Замечаний по существу никто не осмеливался делать, дискуссия переходила в область нужд отдельных министерств и служб.

Генерал уже привык к этой процедуре и думал в такие минуты о своем... Почему, скажем, солдат идет в бой? Да, его ведет воля к победе, но нередко она объясняется страхом подчинения, преданностью, гордостью. Это чувство знакомо и генералам, которые даже после отставки живут под страхом угрозы военного трибунала, если допустят в адрес президента, вице-президента, конгресса, министра обороны или губернатора штата оскорбительное высказывание. Какую же роль им приходится играть? Специалиста, военного дипломата, ученого, технократа, бюрократа? Не выбирая только одну, они предпочитают играть все вместе, но по большей части их коронной ролью становится бюрократ. Генералов считают "священными коровами", и они всегда будут довольны своим положением. Да и есть ли вообще морально устойчивые во всем люди? Пирамиды и те качаются - лишь незаметно для нашего глаза.

Настроения в вооруженных силах и обществе взаимосвязаны, продолжал рассуждать он. Не случайно, видимо, результаты опросов показали, что каждый пятый американский солдат постарался бы избежать участия в боевых действиях либо отказался бы подчиняться приказам. По-разному, но все без исключения люди испытывают страх перед войной, тем более мировой; копящееся же в них озлобление может наложиться на этот страх и образовать критическую массу, способную вылиться в психический взрыв. Ядерные грибы поднимутся вслед за этим взрывом, а не наоборот...

В такие моменты беседы с самим собой Хейг все чаще ловил себя на мысли, что не удовлетворен достигнутым, хотя и стал в сорок семь лет четырехзвездным генералом. Ему уже виделось, как он выходит на ринг схватки за высший государственный титул. А почему бы и нет, коли есть способности искусно одерживать верх над соперником, убедительно лгать и обладать интуицией на обман? И думалось Хейгу, что пора проходить из пешки в ферзи, делая это не откладывая, пока над "королем" висит угроза мата...

Позднее, заняв пост начальника аппарата Белого дома, он убедит президента не уничтожать магнитофонные пленки с тайно записанными беседами, а потом и в отставку уйти, не дожидаясь импичмента. К тому времени все рычаги государственной власти окажутся у генерала в руках, включая контроль за ядерной кнопкой.

Но вот кто никогда и не помышлял о президентстве, так это Генри Киссинджер, выходец из еврейской семьи немецких эмигрантов. Его небольшой кабинет размещался в пятидесяти шагах по золотой ковровой дорожке от Овального. Там в углу стоял круглый столик, за которым он каждое утро по-холостяцки поглощал омлет, английскую булочку и черный кофе. Эта комната - единственный молчаливый свидетель его истинных, тщательно скрываемых настроений. Казалось - и это признано теперь во всем мире, после президента он обладал самым большим влиянием на мировую политику, но мало кто видел "волшебника в международных делах", отчаявшимся от бессилия, когда президент давал ему понять, что все грандиозные успехи его дипломатии связаны преимущественно с налаживанием отношений между государствами, которые и без него делали это. После таких безжалостных разносов Киссинджер возвращался к себе, чувствуя себя беспомощным и незаслуженно оскорбленным.

Надо признать, президент Никсон распекал его не так уж часто, и вообще между ними сложилось пол- ное взаимопонимание. Оба придерживались циничного взгляда на власть и международные отношения, старались переиграть иностранные правительства, используя противоречия между ними, умело подстроиться под складывающуюся в мировой политике расстановку сил. Подготовленные Киссинджером меморандумы отличались беспристрастностью, четкостью изложения альтернатив, сочетая беспощадность фактов с прагматической ясностью. Все это импонировало президенту, а потому оспаривать Киссинджера в правительстве никто не решался.

Сотрудникам возглавляемого им аппарата СНБ приходилось не сладко, многие не срабатывались с шефом и уходили. Своего высокомерия и безразличия к людям он не считал нужным скрывать, безжалостно расправляясь с подчиненными за малейшую оплошность. Параноически скрытный и подозревающий всех в утечке информации, Киссинджер сузил круг посвященных до двух человек - он и президент, и тем не менее с отдельными журналистами был подчас даже слишком откровенен, после чего им приходилось задумываться, с какой целью это делалось.

Интуицию помощника президента в международных делах можно сравнить разве что с его эрудицией. Где-то внутри него действовала мощнейшая антенна, она принимала самые неуловимые сигналы и позволяла незаметно приспосабливаться к партнеру по переговорам, даже с диаметрально противоположными взглядами. Он умел польстить, очаровать, если нужно сыграть на душевных струнах, наиболее эффективен был в беседе один на один, с появлением же в комнате других людей его спо-собности располагать к себе куда-то улетучивались. К секретам своих успехов относил не только "личную дипломатию", но и страсть к парадоксам: в своей докторской диссертации откровенно восторгался хитроумной, тщательно просчитанной и коварной игрой австрийского канцлера Меттерниха, преимущества которой усматривал в постоянном изменении позиции, а ее величие - в искусстве делать неожиданные, парадоксальные ходы.

По духу своему, политику и бюрократию Киссинджер считал общими и несовместимыми одновременно, ибо существо политики опирается на конкретные обстоятельства, ее успех зависит от правильной оценки, всегда частично конъюнктурной, и если умный политик постоянно меняет свои цели, приспосабливается, рискует, то бюрократ стремится к стабильности и перестраховке, исходит из твердо установленных представлений и норм. Еще до прихода на правительственную службу он, тогда еще профессор Гарварда, проводил идею о том, что власть сама по себе всегда непрочна и, дабы устоять, должна ограничивать себя. Его излюбленная максима "Логика войны - власть, а власть не имеет врожденных ограничений. Логика мира - пропорция, подразумевающая ограничения" не мешала ему, заняв кабинет в Белом доме, признать: "Власть включает в себя все, даже романтику, и может служить заменителем полового влечения".

Работая в аппарате президента, бывший профессор спокойно реагировал на ухмылки в свой адрес, делая вид, будто его формула борьбы с коммунизмом слишком сложна для должного понимания тонкой взаимо-связи между переговорами по ограничению стратегических вооружений и планами по ослаблению советской экономической и политической мощи, между Вьетнамом и Ближним Востоком, Китаем и Советским Сою-зом. Мастер парадоксального действия, увязки и "двойного пути", он водил за нос американцев даже больше, чем вьетнамцев, выставляя войну главным прикрытием от фанатиков из лагеря правых. В его публичных заявлениях все это облекалось в такие, полные прикрас рассуждения, как, скажем, это: "Сейчас для нас становится очевидным - мы не можем ни обособиться от мира, ни господствовать в нем. Мы должны проводить нашу дипломатию гибко, искусно, маневренно, с воображением и заботой о наших интересах. Мы должны добиваться многих целей одновременно и помнить, что наша мощь не всегда может обеспечивать предпочтительные решения, но мы все же достаточно сильны, чтобы зачастую оказывать решающее влияние на ход событий".

Морализаторство во внешней политике не должно исключать и холодного расчета соотношения сил. Оставив первое другим, Киссинджер достиг совершенства во втором. Мир воспринимался им как шахматная доска, на которой можно жертвовать фигурами - идеологическими мотивами, и не испытывать при этом угрызений совести. Отождествление моральности с дипломатическим успехом он называл вульгарным подходом к истории и считал невозможным полную гармонию в отношениях между государствами: одни хотят бить в "большой барабан", другим остается лишь слушать этот бой, но никому не хочется играть "вторую скрипку". К тому же каждый народ не прочь подтрунивать над другим народом, выставляя себя примером для подражания.

В себе самом Киссинджер видел больше историка, нежели государственного деятеля. Он знал, что все когда-либо существовавшие цивилизации в конечном итоге гибли, история же - это цепь потерпевших крах усилий, неосуществленных честолюбивых стремлений и замыслов, которые всегда оборачивались чем-то совсем непохожим на ожидаемое. Историку остается примириться с неизбежностью трагедии, государственному мужу прихо-дится действовать, чтобы повлиять на ход событий, и если не предотвратить трагедию, то хотя бы ее отсрочить.

- Для облеченного властью человека ум не столь уж важен, часто даже бесполезен, - иронизировал "кудесник в мировых делах". - В моей работе большого ума не надо. Что требуется? Ну, это позвольте оставить при себе. Просто каждое утро я молю Создателя, чтобы он послал мне мудрость совершить что-то праведное в этот день, и затем спрашиваю: "Что я могу сделать для Вас?"

Жажда влиять на ход мировых событий становилась все сильнее по мере того, как Киссинджеру это удавалось в отношениях с Советским Союзом, Китаем и странами "третьего мира". В то же время он отдавал себе отчет, что его положению "кудесника" ничто не угрожает до тех пор, пока им доволен президент, и действовать надо с по- стоянной оглядкой на босса, считая его желания важнее собственного видения и знания международных отношений. Главным было - не потерять свободного доступа к Сфинксу и его личного доверия. Надеяться на это он мог, но у президента тогда появились свои проблемы.

Интрига вторая

Сфинкс на сей раз поменял место постоянного пребывания и перебрался из Овального кабинета в свой второй офис, обставленный намного уютнее, почти по-домашнему. Когда возникала потребность в уединении и обдумывании наиболее важных дел со стаканом излюбленного виски, он уходил сюда, и пусть попробовал бы кто-нибудь потревожить его, включая самого Киссинджера, - для этого должен был появиться очень серьезный повод. В такие моменты он никого не хотел видеть и никто не горел желанием видеть его.

Положив ноги на кушетку, президент откидывался в кресле и закрывал глаза. Проклятая бессонница. Вот уже какую ночь подряд он не мог заснуть, стали даже появляться симптомы, как при опьянении, - заплетался язык, нарушались походка и осанка, почерк становился неразборчивым, притуплялись память и способность мгновенно реагировать. Не случайно ведь, думалось в такие минуты, для получения показаний от преступника полиция не дает ему выспаться. Такой метод обычно деморализует человека на пятый день, а на десятый он готов подписать любой протокол допроса. Потерю сна не возместить ничем. Находятся, правда, счастливчики, которым хватает двух-трех часов сна в сутки. Он же, приговоренный к хроническому недосыпанию, лежал в постели, продолжая слышать и размышлять, в полудреме видеть не связанные между собой воспоминания. Даже заснув на какое-то время, ему не удавалось отделаться от этих образов, возникавших вперемежку с фантастическими. Проснувшись, вспоминал абсурдность сновидений, которые казались реальными и мешали снова заснуть.

Именно такие образы-воспоминания снова начали всплывать в воображении, увлекая за собой в далекое прошлое. И вспоминалось о былом как о кошмарном, но сладком сне...

Судьба обделила его солидным наследством и знатным происхождением семья держалась благодаря продуктовой лавочке на первом этаже их дома. Открывшийся у старшего брата туберкулез и необходимость отыскивать средства на лечение толкали семью на грань разорения. Нервы у отца были натянуты до предела, он вспыхивал по малейшему поводу, нещадно наказывал детей даже за малую провинность и, кроме ненависти, у троих сыновей вызывал страх. В наказании был изощрен, выжидая удобного момента, и подчас карательная мера сводилась к тому, что он не давал матери денег на содержание детей.

Перенесенные обиды со временем не заживали, терзали душу, оставшись там навсегда.

Его род по материнской линии исповедовал квакерскую веру. Предки матери выехали из Германии, жили в Англии и Ирландии, потом переселились в Америку, где в квакерской церкви и познакомились родители. Как и многие единоверцы, мать предпочитала молиться в уединении, забираясь для этого в чулан. Эту склонность он перенял от нее, как и полученную в подарок Библию. Позднее, считая религиозную веру делом сугубо личным, никогда не поддавался соблазну цитировать Писание, даже будучи профессиональным политиком. На всю жизнь остались у него в памяти и слова, выведенные его бабушкой под портретом поэта Генри Лонгфелло: "Судьба великих людей часто напоминает нам, что мы можем сделать наши жизни возвышенными и оставить после себя следы на песках вечности".

Из-за хрупкого телосложения даже в студенческую футбольную команду его поначалу не взяли. Но выносливости ему было не занимать: вставал в пять утра, чтобы успеть помыть и отсортировать овощи в лавке, перетащить тяжелые ящики, заехать на рынок в Лос-Анджелес за фруктами и, когда все это было сделано, открыть дверь перед первым покупателем. Успеваемость от таких нагрузок не страдала, и преподаватели всегда ставили в пример его академические успехи. Успевал он даже заниматься в студенческом драмкружке - на сцене, если нужно для роли, мог выдавить из себя не только слезу, а целые потоки слез. Страсть же к театру по своей глубине могла сравниться лишь с не менее сильным увлечением покером, партии которого он разыгрывал азартно и весьма успешно: на адвокатский склад ума и умение рассматривать дело с разных сторон накладывалось актерское дарование, позволявшее во время игры при любом раскладе держаться спокойно, вводя в заблуждение партнера.

Играть в шахматы, как он считал, можно и без особых аналитических способностей, но вот в покере без склонности к системному анализу и психоанализу не обойтись. Начиная партию, мобилизуешь все резервы своей памяти и наблюдательности, ибо приходится перебирать в голове множество вариантов, правилами иг-ры не предусматриваемых, соотносить ход игры с поведением партнера, движением его руки, выражением лица, высказыванием. В покере побеждает более проницательный, прозорливый, способный на основе анализа всех вводных сделать правильный вывод, - блефует ли игрок и, если да, что скрывается за блефом. Как никакая другая игра, покер напоминает политику. Карты, однако, не мешали ему читать Библию дома каждый день.

Еще в колледже преподаватель словесности и руководитель драмкружка сказал ему, что человек не может считаться образованным, пока не прочтет книги Льва Толстого. Вскоре его любимым романом стал "Воскресение"; он глубоко заинтересовался и философскими работами Толстого, оказавшими на него сильное влияние. Какой-то период жизни он даже называл себя толстовцем, имея в виду свой квакерский пацифизм и особое значение, которое великий писатель придавал духовному началу в человеке. Больше всего его поражали непостижимые парадоксы самого Толстого, превыше всего ставившего мир и душевный покой, но одновременно по своему характеру и темпераменту натуры агрессивной и беспокойной, идеалиста в высшей степени, прожигавшего молодые годы в разврате. Хваставший своей щедростью скупец, он заверял всех в предельной откровенности, но все время что-то недоговаривал. Объясняясь в любви к роду человеческому, никого конкретно не любил. Может быть, эти парадоксы и породили его литературный гений. Романы Толстого представлялись президенту "энциклопедией жизни", где есть место глупости и гениальности, маразму и высшей мудрости.

Действительно, все начинается с детства, размышлял он, сидя в своем неофициальном офисе, - с насмешек, выговоров и унижений. Но если ты достаточно умен, а негодование твое достаточно сильно и глубоко, то, показав свои лучшие способности и выдержку, можно изменить отношение к себе, а не сидеть сиднем на своей толстой заднице...

Угрюмый юноша, став политиком, осознал необходимость вживаться в образ раскованного, непринужденного, обладающего чувством юмора и доступного для прессы человека. Иногда такое ему удавалось, иногда нет, но что он не в силах был преодолеть, так это своей внутренней раздвоенности. Оставаясь загадкой даже для друзей, скрытный и скованный, Никсон производил впечатление совсем необаятельной личности, у которой напрочь отсутствует чувство юмора. И лишь квакерское насле-дие - сострадательность - время от времени давало знать о себе: несколько бессонных ночей потребовалось, чтобы уволить двоих ближайших своих помощников. Одновременно это не помешало по иному поводу в бе-седе со своим советником заметить об одном из политических противников: "Да дай ты ему по башке, чтобы у него все дерьмо наружу вылезло". Подсказывая путь избавления от подобных соперников, он демонстрировал жестом, как нужно вонзить в их тело нож и крутануть его там кистью руки. Все действительно начинается с детства: однажды в семилетнем возрасте он потребовал у приятеля банку с головастиками, тот не дал и в ответ по-лучил удар топориком по голове.

В обычной жизни за пределами государственных дел Никсон терялся, часто не находил нужных слов. Хотя блестящая память и аналитический ум позволяли ему держать себя уверенно перед любой аудиторией, он скрупулезно готовился к каждому публичному выступлению, репетировал перед зеркалом жесты и мимику. Поселившись же в Белом доме, собрал самую многочисленную за всю историю президентства команду, готовившую для него выступления. При нем был специальный консультант по телесъемкам, в обязанности которого входили поиски выгодного ракурса, правильного наложения грима, установка надлежащего освещения. В общей сложности аппарат подобных сотрудников составлял более полусотни человек.

Как ни во что другое, президент страстно верил в магическую силу собственных слов, способную неотразимо действовать на людей, вызывая у них душевный подъем или, наоборот, полную апатию и неприятие. Истина, считал Никсон, не важна для них, они нуждаются в иллюзиях, уважают сильную личность, им импонирует воля вожака, пробуждающего у них веру в себя. Американцы - это дети, к ним надо соответственно и относиться.

Смекнув что к чему, люди из ближайшего окружения стали разговаривать театрально, действовать по сценарию, предписывавшему каждому определенную роль, чтобы возбудить у публики интерес к президенту посредством литургических формул, а не конкретных дел. В их воображении создавался свой, отличный от реального мир, но воспринимаемый как самый что ни на есть настоящий. Хозяин же Белого дома в этом политическом театре занимал все должности сразу: писал сценарии, осуществлял постановку, выступал с монологами и аплодировал им.

Другими словами, президент "создавал" события и блестяще реагировал на них, выдумывая противников для войны с ними, и кризисы, чтобы принять стремительные решения по их преодолению. Кризисы были особенно удачны для развертывания представления, ибо как могут стать решения "историческими", если все идет гладко. Покорив вершину политического Олимпа, истинное наслаждение он испытывал от аплодисментов в свой адрес, а во впечатлении, которое складывалось о нем, видел один из источников своей власти.

К концу первого четырехлетнего срока пребывания на президентском посту Никсон стал всерьез претендовать на роль главного и единственного сценариста американской политической жизни. В поставленном им спектакле должна была играть вся нация, на сцене действовать реальные политические фигуры, а сюжетом служить история страны. Желая стать автором всего происходящего, президент уже видел себя возвысившимся над соб-ственным народом и диктующим по своему усмотрению историю великой державы, однако не брезговал при этом подтасовкой, провокациями и другими тайными махинациями. К тому же у него была слабость к тайнам - пусть думают, что только он обладает знанием всех фактов. Даже свои беседы с посетителями без их ведома записывал на пленку якобы "для истории и истины", в действительности же дабы показать при случае, какая у него блестящая память.

Люди президента писали под его диктовку сценарии и сами готовили рецензии на постановку. Сценариям строго следовали вообще по любому поводу, не оставляя без его внимания даже мельчайшие детали: будут ли занавески на окнах во время приема, какой оркестр, что и когда исполнять, что и когда подадут званым гостям на стол, должны ли при исполнении государственного гимна сотрудники секретной службы отдавать приветствие, где именно будет стоять фотограф.

Четко расписан по минутам был и рабочий день президента. Без четверти восемь, когда он завтракал, ему доставляли синюю папку с золотым тиснением "Еже-дневная сводка новостей" - на тридцати страницах содержание наиболее важных материалов газет, радио и телевидения за минувший вечер. Ровно в девять в Овальный кабинет заходил начальник аппарата и приносил доклады на подпись или для ознакомления, спустя полчаса появлялся помощник по национальной безопасности с толстой черной папкой. С десяти утра, за вычетом двухчасового ленча (президент обедал в Овальном кабинете в одиночестве), проходили заседания кабинета министров, прием конгрессменов, дипломатов, бизнесменов и сотрудников аппарата. Где-то в начале восьмого вечера он обычно провожал последнего посетителя, зажимал под мышкой газеты, папки с документами и выходил из кабинета. "Спасибо, Мэри! Всем спокойной ночи!" - бросал он своей личной секретарше и тому, кто оказывался рядом, направляясь в свои жилые апартаменты, где его ждали жена, дети и спаниель Чекерс, к которому он относился как к равноправному члену семьи.

В аппарате Белого дома наконец-то спадало напряжение - стиль работы президента наводил на всех подлинный ужас. Начав обкатывать какой-то вопрос со всех сторон, он вдруг переходил к обсуждению другого и столь же неожиданно возвращался к предыдущему. Уследить за нитью его рассуждений было практически невозможно, только тончайшим чутьем из потока мыслей "вылавливалось" указание, именно указание, а не размышление, по поводу которого не ожидалось никаких действий. Даже самые приближенные терялись в догадках о подлинных намерениях президента: в ходе обсуждения он зачастую высказывал не стыкующиеся между собой пожелания, пересыпая их такой нецензурной бранью, что почувствовать, какое он хотел отдать распоряжение, можно было только интуитивно.

Время от времени, не зная чем заняться, президент тянул за пуговицу кого-нибудь из ближайших помощников к себе в кабинет - "переговорить".

- Американцы считают президентов обычными людьми, - начинал он там, встав лицом к окну и запустив руки в карманы брюк. - Даже более того, заурядными личностями, возведенными на высший пост в государстве. Некоторые интеллектуалы, правда, называют президентов незаурядными людьми с заурядными концепциями. А как вы относитесь к этим сукиным детям?

В вопросе уже содержался намек на ожидаемый ответ по поводу интеллектуалов, которых он инстинктивно презирал, но его не интересовал ответ, его вообще в этот момент ничего не интересовало, ему просто хотелось чем-то заполнить паузу. Не важно, кем его называют эти самые интеллектуалы, важно - кем он сам себя считает.

- Хочу, чтобы все было предельно ясно, - не дослушивал президент ответа. - Я все это ненавижу. Ненавижу войну, ненавижу каждое ее мгновение. Поверьте, я борюсь с искушением разом покончить с войной и свалить всю вину на Кеннеди и Джонсона. Они втянули нас в эту бойню во Вьетнаме, не я. Они послали туда солдат, не я. - Погрузившись в кресло за столом, переходил к другой теме: - Черные генетически стоят ниже белых, а потому, сколько ни вкладывай в федеральные программы средств для помощи им, все уйдет в песок и не улучшит их положения. Они никогда не смогут сравняться с белыми по уровню умственного развития, материального благополучия, по своим социальным качествам.

- Да, сэр, - отвечал помощник, стараясь вложить в слова неподдельную признательность за то, что именно ему доверяют такие откровения.

- Кстати, настроения в нашем собственном пристанище интеллектуалов меня уже начинают раздражать, - с усмешкой переходил президент уже к новой теме. - Что толку в ЦРУ? Тысячи людей читают там газеты и не поспевают даже за сообщениями прессы. Мне надоела их клоунада. Объясните это Хелмсу, если он хочет оставаться на посту директора. Наверное, у меня с ним ничего не получится, а его службу надо потрясти до основания. У нас нет там друзей, давайте смотреть этому факту в лицо...

Из экспресс-досье

В пору, когда по негласному указанию свыше маховик тайных операций Белого дома с целью дискредитации политических соперников уже набирал обороты, Ричард Никсон принял Евгения Евтушенко, находившегося в Штатах по приглашению литераторов. Беседа была неофициальной (в присутствии только Генри Киссинджера), записи ее не велось (такое могло сложиться у гостя впечатление), но уже в самом начале президент дал понять, что накануне своего визита в Москву хотел бы иметь живое представление о личности Брежнева, с которым ему предстояло вести переговоры.

- Не уверен, смог ли я удовлетворить любопытство Никсона, рассказывал мне Евгений Александрович в Нью-Йорке об этой встрече. - Сказал ему, что Брежнев - русский человек и, как все русские, эмоционален. На его просьбу уточнить, пояснил, что генсек, например, любит поэзию, а из поэтов предпочитает Сергея Есенина. Какое впечатление у меня сложилось от личности Никсона? Знаешь, старик, после нашего разговора его образ у меня ассоциируется с секретарем обкома. Неожиданно в конце беседы он как-то печально заметил: "Мистер Евтушенко, я ведь тоже эмоциональный человек, я тоже плачу, только моих слез никто не видит". На этой трогательной ноте мы и расстались...

Сегодня Евгений Александрович называет себя "поэтом не из коммуняк". Любопытно, с кем он мог себя сравнить двадцать лет назад, когда перед возвращением на родину не преминул заехать в ЦК американских коммунистов попросить у них хвалебный отзыв на его заокеанские гастроли. Скорее всего... Стоп, лучше пока не отвлекаться на побочные темы.

Сидя в уединении своего второго кабинета, президент Никсон впервые почувствовал и полную беспомощность изменить ход событий в свою пользу. Ему казалось, в Белом доме витает какая-то нечистая сила, она делает невозможное вероятным, нарушает равновесие и ведет к одному провалу за другим. Совсем недавно в показаниях перед "большим жюри" один из его самых доверенных помощников признал, что президент лично руководил незаконной деятельностью "водопроводчиков" и санкционировал тактику покрывательства их подрывной работы против его политических противников. Ему ничего не оставалось, как сделать "гамбит" и пожертвовать некогда преданными людьми, отправив их в отставку, а перед оставшимися сотрудниками аппарата делать вид, что ничего особенного не произо-шло, и чем ожесточеннее схватка, тем хладнокровнее он ведет себя. Но хладнокровие это показное давалось ему все труднее.

Пройдя беспощадную, жестокую систему отбора, он принес множество жертв на алтарь своего президентства, многое из нормальной человеческой жизни отдал в качестве цены за главный политический приз, мечту его жизни. Что им двигало при этом? Всепоглощающая страсть олицетворять собой Великую американскую мечту? Фантазии по данному поводу поддерживали в нем жизненный тонус, выводили из депрессии, обостряли инстинкты, делали его еще агрессивнее.

Взлеты и падения сопровождали всю политическую карьеру Никсона, и каждый раз после поражения он вновь возвращался на арену. Его победы часто достигались вопреки традициям и логике борьбы: когда он проиграл президентские выборы Джону Кеннеди, а спустя два года потерпел сокрушительное поражение на выборах в губернаторы Калифорнии, никто не думал, что возможно оправиться от таких ударов. В периоды минувших кризисов ему приходилось испытывать состояние, близкое к агонии. Нынешний же кризис, седьмой по счету, президенту представлялся особенным: про-тивниками оказались для него не левые, а те, кто был к нему ближе всех, даже конгрессмены и судьи, охотились за ним словно за загнанным зверем.

Конечно, среди государственных деятелей он не первый, кто считал заговор естественным выражением стремления нанести поражение политическому оппоненту. На протяжении всей мировой истории соперничающие группировки правящей элиты в случае грозившей им опасности прибегали к тайному заговору и распространению выгодных для них ложных версий: чем больше дезинформации, тем труднее разобраться в происходящем, но легче найти "козла отпущения". Увы, обман рикошетом бьет по обманщику, он сам начинает вводить себя в заблуждение и, отрываясь от реальности, терять политическое чутье. Да и как не потерять его, если привыкаешь к тому, что твое указание может заменить убеждение, когда тебя раздражают те люди из ближайшего окружения, которые не внемлют каждому твоему слову.

В который раз президент спрашивал себя, почему он не уничтожил вовремя магнитофонные записи, зачем предоставлял их конгрессменам в препарированном виде, нужно ли было идти на поводу у нового начальника аппарата, считавшего, что уничтожение пленок явилось бы подтверждением виновности. Да и вообще, к чему эта звукозаписывающая аппаратура с автоматическим включением, в отличие от системы с механическим, которой пользовался его предшественник? К ужасу своему, он уже начинал признавать, что его покинуло чувство реальности.

Да, он лгал, пытаясь избавиться от неуверенности в себе и обеспечить выигрыш. Особенно напористо это делал, когда приходилось отрицать собственную ложь и сваливать вину на других. Ложь по политическим мотивам не считал ложью; власть же представлялась чем-то вроде магнитных полей, через которые путем устрашения устанавливается равновесие между правителем и объектом власти. Если Лев Толстой видел во власти сумму желаний людей, перенесенную на одну личность, то к этому можно лишь добавить, что люди всегда хотят, чтобы эта личность "подтверждала" себя в их глазах. Власть не чувствует своей прочности, и важно не только обладать властью, но и использовать ее, чтобы не потерять. Но как остановиться перед искуше-нием завладеть если не абсолютной, то еще большей властью?

Добиться у сотрудников аппарата беспрекословного подчинения? Президент считал это недостаточным - им надо полностью раствориться, вплоть до потери своего "я". И он, казалось, достиг намеченной цели, как вдруг самые верные "пристяжные" начали предавать его, давая показания судьям из страха за свою собственную участь. Шансов выйти невредимым из седьмого кризиса оставалось все меньше, импичмент конгресса нависал реально, как и угроза оказаться без пенсии, телохранителей из секретной службы и других привилегий, по-ложенных по закону бывшему президенту. Сколь многого в его положении можно добиться простым щелчком пальцев или нажатием кнопки - от чашки кофе до команды начать ядерную войну, но от мести политической оппозиции за нарушение "правил игры" ему никуда не деться. Спасти его не в состоянии даже громкие дипломатические победы с целованиями в Москве и чаепитиями в Пекине.

Спустя несколько дней Белый дом напоминал осажденную крепость. Перед тем как сделать заявление об отставке, президент собрал в Калифорнийской комнате на третьем этаже самых близких и попросил фотографа запечатлеть всех вместе в последний раз. После беседы с Киссинджером и своим преемником обратился к сотрудникам с прощальной речью, где были и такие слова: "Над теми, кто ненавидит, не одержишь по-беды, пока не возненавидишь их, но тогда сам себя погубишь". Что именно он имел в виду, объяснить ни-кто не мог.

Долго еще потом в Америке не стихала буря страстей вокруг "уотергейтского дела", хотя виновные уже отбывали наказание за решеткой, а жертвы вероломства, демократы, получив нужные очки, готовились к новым президентским выборам. Тема казалась исчерпанной, однако расследователи-одиночки не успокаивались.

Один из таких "разгребателей грязи", вашингтонский журналист Джим Хоуген, с дерзостью, достойной его профессии, попытался опровергнуть официально принятое мнение, будто Белый дом подслушивал телефоны в штаб-квартире Демократической партии с целью получения политической информации. По его опиравшейся на документы ФБР версии, негласное проникновение было устроено на самом деле для сбора компромата о связях ответственных сотрудников аппарата оппозиционной партии с женщинами легкого поведения; добыча же этих сведений сорвалась благодаря вмешательству ЦРУ, чье руководство чужими руками отомстило президенту за все обиды. Такой сценарий лично мне кажется хоть и упрощенным, но весьма правдоподобным, и, естественно, признать его публично не могли ни суд, ни конгрессмены, ни даже пресса, - к позору политическому прибавился бы еще и гомерический хохот на весь мир...

Два года Америку лихорадил "уотергейт", политика страны фактически жила расследованием нарушений законности со стороны ее высшей власти, однако ни разу ни одно из наших средств массовой информации не обмолвилось о происходившем в Вашингтоне - неприятности американского президента решили в Москве замалчивать, дабы ненароком не испортить нала-живавшиеся межгосударственные отношения. И никто тогда - ни в Белом доме, ни в Кремле - даже не мог предположить, что через двадцать лет роли поменяются довольно круто, а вечным на все времена останется лишь "уотергейтская заповедь" для властей предержащих: "Не ведите записи, которые могли бы вас скомпрометировать, и помните, что, если имеете дело с наличными деньгами в обход налогового управления, рано или поздно, как в шпионаже, все равно прова-литесь".

Версия шестая

ЭКСПОЗЕ НЕОКОНЧЕННОГО ДЕТЕКТИВА

Надо думать, люди и в самом деле становятся несчастными из-за преувеличенного представления о себе самих и своих ближних, а будь у них более скромное, более правильное представление о природе человеческой, они были бы добрее и к себе и к другим.

Анатоль Франс

Из экспресс-досье

Мое знакомство с Джорджем Бушем, устроенное через человека, который заходил в Белый дом словно к себе домой, началось несколько неожиданно. Едва мы обменялись рукопожатием, как он тут же заметил:

- Ну, знаете, друзья мои, так дела не делают. По-смотрите, как неосмотрительно у вас ведется работа со связями. Когда я был постоянным представителем при ООН, с вашим послом Яковом Маликом мы встречались и семьями, а сейчас он не только никогда не позвонит, даже рождественской открытки мне с Барбарой не пришлет. Видимо, думает, если я стал председателем Республиканской партии, меня можно списывать в архив? Не торопитесь: как политику мне все еще светит мой особый, небесный знак. Так ему и дайте понять...

Джордж Буш произвел тогда на меня впечатление прежде всего демократичностью своих манер и умением завязывать разговор на любую тему. Об этой личности, яркой по своему внутреннему складу, стоит рассказать отдельно, что я попытаюсь когда-нибудь сделать. Его же "намек" я, естественно, довел до нашего представителя при ООН Якова Александровича Малика, однако разъяснение от ветерана советской дипломатии последовало уж больно категоричное:

- Не надо обольщаться. После такого "понижения", какие могут быть у него перспективы, - тут надо уходить в бизнес, а не о политической карьере думать. Поверьте моему опыту, иллюзий строить не приходится.

Но оказалось, что Буш тогда как в воду смотрел. Вскоре он был направлен представителем в Китай, назначен директором ЦРУ, позднее стал вице-президентом и одержал победу на президентских выборах. Вот вам и опыт! Что же касается меня, то напускать важности не хочу и прямо признаюсь - его и моя высота "полета" в политической атмосфере были настолько разными, что больше уже не пересекались. По характеру траектории мне суждено было сталкиваться совсем с другими политиками.

- Что больше всего меня привлекает в жизни? Деньги? Материальное благополучие? Совсем нет. Власть, милая моему сердцу власть. Она заводит меня, как запах крови акулу. Вкусив власти, уже нельзя от нее оторваться. Вам ведомы чувства человека, которого пригласили лететь с президентом страны на одном самолете? Есть нечто магическое в ощущении общности с высшей властью...

Даже во внешнем облике моего собеседника проглядывало нечто, напоминавшее верткую, быстроплавающую акулу. Глаза, уши, нос словно ориентированы на видимые только ему "течения". Не хватало лишь плавников с оптимальным углом атаки для лавирования на глубинах и хвостового стебля с дополнительными килями, чтобы рассекать встречный поток.

В основном же с него можно было писать портрет "стопроцентного янки". Плотное, спортивное сложение. Худощавое лицо на жилистой шее. Обычно сжатые, но всегда готовые расплыться в улыбке губы. Заметно выдающийся подбородок, худые длинные руки. Глаза карие - одно из возможных свидетельств, что обладатель ведом в своих действиях преимущественно рассудком, расчетлив, имеет характер сильный, но одновременно чувствительный и ранимый. Взгляд - быстрый, ускользающий, однако в нем можно успеть прочесть всю гамму чувств от живого интереса и восхищения до полного безразличия к тому, кто очутился на его пути. Одним словом, для своих лет у него был вид человека, не особо потрепанного в битве с судьбой.

Американец в третьем или четвертом поколении, как и все его соотечественники, он не смотрел на себя в зеркало при людях, не свистел в доме, не любил слишком затянувшееся прощание и не оставлял ложку в суповой тарелке или кофейной чашке. Думалось ему лучше стоя. Беседовал с другими на расстоянии полуметра, не ближе. Когда не доверял собеседнику, поглаживал нос или почесывал мочки ушей. Дабы не сглазить, стучал три раза по дереву. Хорошей приметой считал звон в правом ухе или чихание три раза подряд, дурной - когда нож лежит поперек тарелки или рассмеяться до завтрака. У себя в загородном доме подкову повесил концами вверх, чтобы счастье не сбежало. От числа тринадцать ничего хорошего не ждал. Когда же я интересовался у него символикой Государственного герба США, где фигурируют тринадцать звездочек, столько же полос, стрел, лавровых листьев, букв и перьев на каждом крыле белоголового орла, объяснил сие тем, что апостолов было двенадцать, тринадцатый - Иисус.

До чего же небезразличны ему были одобрение максимального числа избирателей и обеспечение преимуществ над возможными политическими соперниками! Желание избежать неприятных неожиданностей, быть уверенным в последствиях происходящего заставляло держать себя в состоянии перманентной бдительности. Нет, не чуждался он стремления облегчить людям жизнь, но прежде всего был заинтересован в отождествлении сделанного им добра с его именем и в укреплении тем самым своей значимости в глазах конкурентов. Не обманываясь красивыми словами о любви к людям и человечеству, видел в них средство воплощения личных политических амбиций. Политика была душой его жизни, ему хотелось создать царство закона, порядка и стабильности. Но понимал ли он, что жизнь людей зависит не столько от политики, сколько от множества других факторов? В этом я не уверен.

Больше всего ценил в человеке трудолюбие, ум, тщеславие и оптимизм. Сам был чужд чванливости, педантизма и чопорности, всегда в бодром настроении, выглядел приветливо и никогда не жаловался на трудности, имел цепкую память и располагающий тембр голоса, которым произносил фразы короткие и четко выстроенные. Обаянием действительно обладал и мог включить его или выключить в зависимости от того, с кем и зачем разговаривает.

Пусть мое общение с ним оказалось непродолжительным, но оно убедило меня окончательно: рискованно отождествлять человека с его политическими взглядами, а критикуя эти взгляды, надо видеть в нем прежде всего человека. В каждом из нас есть нечто, недоступное по-стороннему взгляду, своего рода схема характера, в оценке которого нужно быть очень осторожным, ибо нередко люди порочные, при более близком знакомстве, оказываются добродетельными, а добродетельные - порочными.

На встречах с этой "вашингтонской связью" меня не покидало смешанное чувство восхищения и сочувствия, хотя ни в каком сочувствии он, естественно, не нуждался. Почему же я сочувствовал ему? Да потому, что поразмышлять, оставшись в одиночестве, он мог не более пяти минут, всегда поглощенный текущими заботами, постоянно настороженный в ожидании опасности.

- Политическая карьера напоминает западню, - признавался он в беседе со мной. - Легко ее начать, но выбраться из нее невредимым труднее. Распоряжаться своим временем я не волен, все расписано на недели вперед, даже в рождественские каникулы не могу отдохнуть. Скорее всего, это цена получаемого мною удовлетворения от возможности влиять на судьбы людей и страны. Независимо от моих желаний, мне ничего не остается, как совмещать в себе льва и лисицу: льва - для устрашения соперников, лисицу - чтобы зорче высматривать расставленные повсюду "капканы". Можно и не обладать этими качествами, но создавать впечатление, что обладаешь, - вещь для политика обязательная. В политике - свой мир человеческих отношений, где также проявляются симпатии и антипатии, ревность и соблазны, а тесный личный контакт и пре-данность ценятся подчас больше любой компетентности. Столь же важны в нашем деле манера поведения, стиль одежды, физическая привлекательность, хорошо затянутый узел шелкового галстука и даже запах дорогого одеколона. В политике всем своим видом надо излучать волю и уверенность в себе. Не случайно в Мексике, например, наивысшим успехом у кокоток пользуются молодые политики, за ними идут летчики и тореро...

Этот человек сделал для меня американскую политику во многом предсказуемой, и я ему искренне признателен за такую помощь. Не менее важно - мне удалось уяснить, почему он избегает оставаться наедине с самим собой: оказывается, из опасения, что на свидание придет субъект, не внушающий ему полного доверия. А могло ли быть иначе, если простоту и непосредственность поведения он привык воспринимать как хитроумный расчет, пусть спонтанный, но все же расчет. В кругах, где ему приходилось вращаться, все тщательно взвешивалось, включая демократичность общения, и любое, кажущееся естественным проявление чувств на поверку оказывалось лишь ловким ходом с дальним прицелом. Когда кто-то заверял его в своей неподдельной искренности, он инстинктивно одевал на себя непроницаемую кирасу.

- Плут, если только он не законченный болван, всегда пытается выглядеть честным человеком, - рассуждал мой знакомый. - Честный же в любой момент может оказаться плутом, во всяком случае, на какое-то время. В абсолютную честность всегда и во всем я не верю, как и в загробную жизнь, даже будучи протестантом. Лицемерие - это дань добродетели, которую ей платит порок. Чего же тогда требовать от политиков? Чтобы доверять кому-то, надо держать его на "короткой привязи", тем более в современном мире, где беззастенчивая ложь одних прямо пропорциональна наивной доверчивости других. Кстати, хотя бы вашей разведке известно, кто являлся "глубокой глоткой", через которую на страницы "Вашингтон пост" выливалась из Белого дома вся закулисная возня "уотергейта"? Для меня это не секрет. Когда я там работал, мне приходилось видеть этого человека довольно часто, и никто так не клялся президенту в своей личной преданности, как он. Бог мой, как мне жаль Никсона! Но вот почему тогда в Кремле решили замалчивать уотергейтское расследование? Чтобы окончательно убедить американцев в неискренности?

- В политике, думается, живут свои призраки, - плавно переводил я беседу к другой теме, не забывая удовлетворить и собственное любопытство. Политические лидеры и у нас и у вас обычно в своей деятельности выдают сомнительное за якобы проверенное опытом, выстраивают целую систему аргументов с весьма спорными изначальными посылами и такими вот путями осмеливаются предвосхищать даже судьбы человечества. В результате всем нам словно предначертано иметь дело с сомнительными, далекими от реальности обобщениями, затасканными пропагандистскими лозунгами, а заодно служить пешками, которыми бесцеремонно жертвуют в интересах большой политической игры. Наверное, в мире станет меньше обмана, когда отпадет сама необходимость в политике и политиках, какими мы привыкли видеть их до сих пор.

- Ну вот, оказывается, мы неплохо понимаем друг друга, - заметил он. - Поэтому я и рассказываю вам некоторые вещи с риском для собственной карьеры...

После каждой встречи с этим человеком я невольно задумывался, почему он заинтересован в доверительности нашего контакта не меньше меня? Окончательного ответа я так и не смог найти.

Мне была известна, например, его твердая убежденность в том, что успешная карьера политика зависит прежде всего от владения им искусством общения, умения заводить деловые связи с нужными людьми и поддерживать у них благоприятное о себе впечатление. Не случайно ведь, когда оказавшиеся в Вашингтоне провинциалы наведываются к своему конгрессмену, тот вручает им не просто экскурсионные билеты в Белый дом, а пропуска с правом заглянуть в закрытые для обычных туристов его помещения, и дает им понять, что такой привилегией, мол, пользуются даже не все члены конгресса. И землякам ничего не остается, как по достоинству оценить влияние своего депутата.

Для политика пренебрежение светской жизнью в Вашингтоне равнозначно провалу на выборах, и, чтобы заручиться поддержкой влиятельных лиц, ему нужно работать над этим неустанно. Устремленный к вершинам пирамиды власти, он должен и вести себя соответственно, особенно если восхождение только начинается. Скажем, в изречениях представителей высшего света находить мудрость, равную теории относительности, на шутки их не просто рассмеяться, а гоготать, демонстрируя тонкую "посвященность". Быть приглашенным в дома "избранных" - это лучшая репутация, но надо еще и строго соблюдать правила "игры в статус".

Для начала важно осознать, что против престижного статуса выступают лишь неспособные его достичь и не предназначенные для этого, а признаки статуса равно-значны звездочкам на погонах военных. Одежда человека подобного статуса должна быть хорошего качества, дорогая, но без вычурности, атташе-кейс - из настоящей кожи и чуть потертый, бумажник как можно более плоский и только с кредитными карточками, место для наличных денег - задний карман брюк. И конечно, надо забыть о коротких цветных носках, арендованной автомашине и карманном калькуляторе. "Игра в статус" обходится недешево, но и выигрыш сулит немалый. Соб- ственно, она стара как мир: еще наши древние предки украшали себя перьями и костями не только ради красоты, - и для утверждения своего статуса в глазах окружающих.

Будучи заложенной в генетическом коде, с самого детства игра занимает видное место в нашей жизни. Она помогает вырабатывать навык двупланового поведения, восприятия действительного и условного, в ней проявляется наша тяга к совмещению закономерностей и случайностей, к утверждению правил и отклонению от них. Когда элементы игры отсутствуют, мы нередко разочаровываемся даже в отношениях с самыми близкими. Играя, мы воспринимаем мир непосредственно, без помощи языковых символов и обычно без принуждения, охотно отвлекаясь от житейских забот.

Но игра в статус - детская забава по сравнению с тем, что ждет впереди молодого политического деятеля. Он должен обладать не только отличными деловыми качествами, но еще и такими, которые позволяют зарекомендовать себя в определенных кругах надежным, "своим" человеком. В это поверят, если тот не обременяет деталями внимание руководителя, не нарушает порядок вынесения решений, не спешит выказывать свое мнение, беседу ведет спокойно и компетентно, избегает категоричных утверждений или отрицаний, настроен оптимистично. Иными словами, умеет "играть в команде" и "не раскачивать лодку". (Судя по всему, данные критерии приветствуются повсюду и Россия - не исключение).

Успешно освоив эти требования, мой вашингтонский знакомый постиг и другие премудрости, уже на порядок выше. Он научился не доказывать своей невиновности, ибо это только усиливает подозрения. Правильно ставя вопрос, предлагал его решение. Возражал оппоненту, пользуясь его же доводами. Не делал различия между хитростью и обманом, ибо ложь считается оправданной, когда что-то угрожает высшим интересам государства или возникает совершенно безвыходная ситуация. Не брал на себя лишних обязательств, чтобы не связывать руки...

Считая политику логическим продолжением человеческих слабостей, он предпочитал вести себя так, будто участвуешь в предвыборной кампании загребаешь жар чужими руками, если все складывается удачно, и сваливаешь вину на другого за неудачи и промахи. Самое важное - одерживать верх над соперником, а посему пре-дусмотрительно наносить ему удар первым.

В молодости превыше всего он ценил в людях личное мужество, с годами все отчетливее стал понимать, что мужественный человек может одолеть превосходящего в силе противника, но ему гораздо труднее, почти невозможно прорвать сети "политической мудрости". Как бы оправдывая свою неспособность выбраться из этих сетей, он ссылался на природу человеческую и заложенный в ней принцип личного интереса: люди, по его мнению, завистливы, злы и коварны, - отсюда несовершенство общества, политик же всегда должен иметь в виду, что никакая форма собственности не избавит человека от эгоизма и порока, а любое общественное устройство - лишь организованное насилие, сдерживающее в людях дурные инстинкты. Вспомнился ему по этому поводу и Джордж Вашингтон, убежденный, что мотивы общественного блага могут побудить к бескорыстию лишь на время и при особых обстоятельствах, но их недостаточно для постоянной верности высоким стремлениям и обязательствам перед обществом.

Только немногие способны жертвовать своими личными выгодами для общего блага. Себя к ним мой знакомый не относил. Не требовал доказательств и от прописной истины: политик всегда исходит из лживости других и их готовности быть обманутыми, - ему надо просто научиться не видеть в этом ничего плохого, избавиться от наивности, стать циничным и помнить только, что сегодня обманывать все сложнее, политическая ложь стала заметнее, ибо электронные средства информации мгновенно распространяют ее по всему свету, и за обман могут привлечь к ответственности.

Когда каждый заботится о собственном интересе, в целом это служит общему благу, считал он, называя себя "гражданином республики". Свобода, по заимствованному им у Томаса Джефферсона мнению, должна строиться на независимости личности и правовых гарантиях от притеснений, на активном участии образованных граждан в общественной жизни. Право делать деньги это еще не свобода, она облекается плотью лишь в таком обществе, где люди выполняют определенные обязательства друг перед другом, иначе свобода уничтожает сама себя и в конечном итоге приводит к тирании. Свободу он относил к особой области индивидуального выбора, где она служит и средством и целью. Конечно, свобода - еще не гарантия процветания и благополучия, она не панацея от злодеяний, но способствует созданию такого общественного устройства, при котором человек может совершенствоваться, избавляясь от слабостей и пороков.

- Все грешат, кто меньше, кто больше, - резюмировал он. - Мы прощаем себе то, что не прощаем другим. Как подметил ваш Толстой, люди дурны и любят свои пороки. Ни на кого из смертных, больших людей или маленьких, нельзя положиться раз и навсегда, ни одному учреждению не следует предоставлять абсолютной власти. Пресса должна быть свободной, университеты - независимыми, церковь - отделенной от государства, вероисповедания - разными, партии и компании - соперниками или конкурентами. Нашего же обывателя больше всего интересует, сколько вещей можно купить, если не выпивать по кружке пива в день. Хорошо работающий личный автомобиль для него важнее атомной бомбы, а катастрофа, которая может случиться с ним за рулем, куда страшнее ядерной. Для морального возрождения нации нужен великий лидер...

- Мне все же думается, что время великих лидеров безвозвратно кануло в реку забвения, - резюмировал в свою очередь я. - Достаточно посмотреть вокруг и спросить себя, кого из живущих можно выбрать на это место. Немцы и славяне, кстати, больше других народов по-страдали от своих великих лидеров. Начавшийся, как столетие вождей, к исходу своему ХХ век оказался не только без вождей, но и без выдающихся лидеров. Обещания государственных деятелей дать больше свободы, справедливости, мира и процветания не трогают ныне умы и сердца людей, равнодушных к любому лидеру. Вы сами только что сказали: ни на кого нельзя положиться...

Мой собеседник посмотрел на меня, как смотрят страусы на яйца, высиживая их, пронзительным взглядом, и ответил с едва заметной усмешкой:

- Мне кажется, есть только один человек, способный опровергнуть ваши доводы. Он сидит передо мной...

Скорее всего действовала избранная им тактика избегать полемики с оппонентом, когда речь заходит о противоречивости собственных высказываний. Впрочем, я не особенно и ждал ответа, ибо знал, что всю поступавшую информацию он пропускал через "фильтр", оставляя лишь необходимую для его политической карьеры. Мой знакомый не хотел поддаваться эмоциям - ему надо было преуспевать в мире практических дел, а не терзающих душу эмоций.

Преследуя свои собственные интересы и пытаясь сохранить независимость, он не верил ни в идеал семейного счастья, ни в бескорыстную любовь. Конечно, ему хотелось сохранить привязанность своего сына, но была изрядная доля опасения, что тот однажды может просто унизить его саркастической усмешкой, и, дабы самортизировать возможный урон, личные интересы он легко примирял с общественными посредством нехитрой формулы: "Чем лучше я делаю свое дело, тем больше приношу пользы всем, в том числе семье".

Дело же действительно поглощало его целиком. Возвращаясь домой, он чувствовал себя истрепанным вдрызг и все чаще ловил себя на мысли, что даже в родном гнезде остается тем, кем был на работе, остерегается показаться мягким, страшится быть отвергнутым. Открыться перед женой, попросить ее о поддержке в трудный для него момент ему представлялось невообразимым словно расписаться в собственной слабости, ибо, считал он, только неудачники жалуются близким и делятся с ними своими проблемами.

Чувства к друзьям подпадали под столь же нерушимое табу. В их глазах он должен казаться независимым. Друзья, кстати, делились у него на две категории: уверенно взбирающиеся по лестнице успеха и те, кто безнадежно на ней застрял. Неожиданно как-то встретив товарища по школе, он не в состоянии был ответить взаимностью на теплое и искреннее его объятие. Дружба - это прежде всего доверие; в политике же твоя успешная карьера заставляет отдаляться от друзей, которым не подфартило, - ведь вместе с успехом приходит не только солидный доход, но меняется и место, где ты живешь, появляются блага, недоступные для твоих бывших друзей. И самое деликатное - ты в состоянии принимать решения, которые могут оказаться для них неприятными, посему нельзя подпускать к себе людей близко, нужно научиться быстро и безболезненно расставаться с ними, а лучше всего вообще не сходиться.

Некоторые, ощущая необходимость в верном друге - и не только из-за "взаимных интересов", - вынуждены иногда тайно обращаться за помощью к психотерапевту. Мой же собеседник к своему одиночеству был готов генетически, ему было приятно чувствовать, как люди приглядываются ко всему, что он делает, особенно в общении с себе равными или вышестоящими на иерархической лестнице.

Политики и одиночество - близнецы и даже более того: сиамские близнецы. На пирамиде власти нет мес-та для дружбы, все вытесняют "интересы". Дружба требует сил и времени, а они уходят на поддержание полезных связей. Там, на верхних ступенях пирамиды, сказать кому-то: "У меня проблемы, я должен с тобой встретиться", - равносильно заявлению об отставке. Вместо этого нужно предложить составить партию на теннисном корте. Теннис не случайно любимая игра политиков: быстро перемещаясь по площадке, надо мгновенно оценивать возникающие ситуации; в этой игре, как и в политике, нет абсолюта, но есть свои правила, соблюдение которых удовлетворяет соперников. Ты не возразишь даже против встречи на корте с отпетым мошенником, если манера его игры доставляет тебе удовольствие, при этом не изменяя себе, а лишь спрятав свои чувства в дальний ящик.

Логика конфликта противостоящих сил, пытающихся избежать поражения путем незаметного нарушения "правил игры", - вот что занимало мысли моего собе-седника. Если он присутствовал на похоронах знатной персоны, это было не данью уважения покойному, а стремлением получить еще одно паблисити в прессе. Проталкивая в конгрессе закон, был заинтересован больше не в самом законе, а в привлечении внимания к себе журналистов. Призывая к соблюдению морально-этических принципов, в первую очередь хотел нанести психологический урон оппоненту, а не отстоять свою точку зрения. Главное взять верх над соперником, заработать политические очки, предпочтя риск победы риску поражения. И к черту сантименты, достижение превосходства важнее!

Умение выступать публично помогает в этом деле безотказно. Манипулировать умами и чувствами людей стало его второй натурой, у него всегда было что сказать, и это уже наполовину гарантировало успех. Оратора, считал он, оценивают уже по тому, как он выходит к трибуне и сходит с нее. По пути к трибуне надо решительно встать и незаметно сделать глубокий вдох, чтобы "сесть на дыхание". Выпрямившись во весь рост и смотря прямо в аудиторию, начать говорить так уверенно, словно каждому из присутствующих ты предоставляешь кредит в миллион долларов. Начало должно быть захватывающим и сразу привлечь внимание, желательно не риторикой, а фактами. Отзываясь на сиюминутные настроения аудитории, непринужденно излагаешь эти факты, убедительно разъясняешь достоинства своих предложений. Призывая к действиям, стараешься приводить веские мотивы и ни в коем случае не допустить поучительного тона. Сторонников привлекаешь, предоставляя факты без выводов - пусть они сами их сделают, надо лишь подобрать нужные, говорящие сами за себя данные.

О роли звуковых вибраций в психологическом воздействии на человека он впервые услышал от одного препо-давателя колледжа, члена ордена иезуитов. Методика эта разрабатывалась столетиями и была доведена ими до совершенства: гармония звуков, мелодика последовательности звуковых тонов обладают магической способностью проникать в души людей и вызывать эмоциональный отклик еще до начала рационального восприятия; идеи, понятия и аргументы надо облекать в такие звуковые формы, которые вместе со смыслом и содержанием вызывали бы ожидаемую эмоциональную, интеллектуальную и духовную реакцию. Хотя формы эти чаще всего определяются интуитивно в зависимости от аудитории, есть и общие принципы их использования. Смысл слова, например, должен быть ясным и максимально конкретным, абстракции снижают эффект внушаемости, мешают внутреннему растормаживанию, сама же речь выигрывает, когда в ней появляются моменты неожиданности.

Владеющий речью, подмечено немцами, владеет людьми. Привлекательным в ораторе должно быть все - поза, жесты, мимика, взгляд. Мой знакомый прекрасно знал также, что нервы от глаза к мозгу в двадцать пять раз толще ведущих от уха, а потому выступать надо отдохнувшим, излучать энергию и энтузиазм, хорошо выглядеть, быть безукоризненно одетым и обаятельно улыбаться, - человеку с приветливой улыбкой люди охотнее оказывают содействие. Обаяние оратора, конечно, не может заменить доказательств - это всего лишь обольщение. Говорить же, бесспорно, лучше всего не по бумажке, а как бы импровизировать, для чего мысленно сосредоточиться, запомнить текст, прочитав его предварительно вслух. От оратора ждут, чтобы он говорил просто, как бы беседуя, был личностью интересной, страстной, убежденной и вкладывал в свои слова душу. Долгими разговорами о предметах и идеях можно и утомить, поэтому нужно больше говорить о людях и знать, что для них существуют три самые увлекательные вещи на свете: любовь, собственность и религия. Пусть у вас шансы стать кандидатом в президенты небольшие, но выступать надо так, словно вы уже выдвинуты кандидатом на партийном съезде, помня постоянно, что люди традиционно голосуют не "за", а "против" кого-то.

Но выступать интересно, страстно и убежденно про-фессиональным политикам становится все труднее. Их засасывает трясина рутинного однообразия, несложной аргументации, воображение тускнеет от чтения бесконечных меморандумов, циркуляров, записок, проектов законов, протоколов бесед, резюме личных дел сотрудников аппарата, обзоров прессы. Все это отнимает массу времени, не хватает сил подумать над формой выражения собственных мыслей, притупляется способность излагать идеи человеческим языком. Однако отмалчиваться нельзя, надо всегда выступать и говорить, пусть банальности, но проникновенно.

Окунувшись в большую политику, мой вашингтонский знакомый распрощался со многими человеческими радостями. Гонка за успехом так его поглотила, что для снятия избыточного напряжения уже не хватало времени. Как-то я поинтересовался, чем он хотел бы заняться, если бы не политическая карьера. Ответил вашингтонец не сразу, словно взвешивая степень своей откровенности:

- Скорее всего, уехал бы в какое-нибудь тихое местечко на берегу океана и засел бы там писать шпионские романы о наших и ваших "уотергейтах" и о борьбе разведок. Кстати, я и сейчас их тайно пописываю. Хочется возбудить в людях интерес ко все более угрожающему и необъяснимому миру, заставить их ощутить себя в экстремальной ситуации. Именно детективный жанр увеличивает диапазон проявления человеческой природы, высвечивает пораженное "законной" преступностью общество, а нас самих выставляет во всей нашей внутренней наготе. Подобные романы, мне кажется, дейст-вительно расширяют поле "игры в жизнь". Окружающий мир мне видится подчас праздником идиотов, от которого надо бежать и как можно скорее. И знаете, ради чего я готов бросить все? Никогда не догадаетесь... Ради рыбалки на форель!

Глаза моего знакомого оживились, он тоже как-то повеселел и стал с упоением рассказывать мне, что предпочитает удить в горных, незамерзающих речках, выбирая верховья с быстрым течением, где форель менее осторожна. Взбираясь вверх по течению, она преодолевает сопротивление воды, непосильное для других речных обитателей, с непостижимым упорством взмывает по водопадам на высоту до четырех метров, и в такие моменты настолько поглощена своим занятием, что ее можно ловить сачком. Идеальным для рыбалки временем он считал конец весны, когда рыба еще не успела отъесться падающими на воду насекомыми. День предпочитал ветреный: рябь на водной поверхности мешает рыбе видеть человека; в тихую же, ясную погоду форель замечает леску и не доверяет падающей на воду мушке.

Его излюбленный метод ловли - нахлыст поверху. Тут важно поймать момент, когда форель выдохлась, подтащить ее к берегу, не давая передышки для нового рывка. Ловить же предпочитает не с берега, а в забродку, форель меньше боится человека в воде, чем на берегу. Занятие это не из легких, требует выдержки, большого внимания и постоянного передвижения по подводным камням. Высмотрев место, где форель выпрыгивает, закидываешь чуть выше по течению в ту струю воды, которая идет на спрятавшуюся за камень рыбу. Клюет на искусственную мушку она не столь охотно и, схватив ее, почувствовав вкус, быстро выплевывает. Учитывая это, лучше ловить на быстрине, подсекать, не ожидая потяжки, и помнить: если рыба сорвется, на искусственную мушку уже больше не клюнет. Но с чем еще можно сравнить удовольствие, когда после подсечки форель выпрыгивает из воды, плещется, бьет хвостом по леске и, утомившись, прячется за камень...

Общаясь с американцами, трудно не подметить главное в их национальном характере - неиссякаемый оптимизм даже в самой, казалось бы, безнадежной ситуации. Подобный характер мне представлялся загадочно неправдоподобным, ибо в любом из его носителей сплетались воедино все мыслимые крайности, и невольно думалось, что нужны не один, а сотни Толстых и Достоевских для правдивого описания этой непознаваемой, поражающей воображение многоликости людей с заложенной внутри каждого своей "двухпартийной системой", где одна часть души властвует, а другая находится в оппозиции. Так, наверное, распорядилась матушка-природа, дабы человек одновременно сознавал свою силу и слабость. Не сделала она исключения и для политиков.

Версия седьмая

КРУТЫЕ МЕТАМОРФОЗЫ

Слон искупался, вывалялся в муке, подошел к зеркалу, посмотрел на себя и сказал:

- Ни хрена себе, пельмень!

Из отечественного фольклора

Я вернулся на родину из последней служебной командировки с тем же паспортом, что и уехал. Заслуги своей в этом не вижу - просто имею в виду паспорт страны, которой, как говорят, уже нет.

Изменений действительно много. Первым делом захожу в книжный магазин товарищества "Библио-Глобус", что на Кировской (сейчас Мясницкой), неподалеку от здания бывшего КГБ. Чего здесь только теперь не найдешь на любой, пусть самый изысканный вкус. Такие магазины редко приходилось видеть даже в Америке. Нет, наверное, не все еще безнадежно, пока есть в России люди, любящие и умеющие делать нужную всем работу. Благодаря возникшим действительно независимым издательским обществам, газетам и журналам можно наконец-то прочитать обо всем, на что ранее накладывалось табу, да и появлению на свет этой книги я обязан тем, без кого ее рукопись надо было бы искать где-нибудь в Сарагосе.

Многие годы разведчик на чужом "поле", я и теперь, в отставке, ловлю себя подчас на том, что по привычке столь же пристально всматриваюсь, что происходит в моем родном отечестве, "откладывая" свои наблюдения теперь уже в свое личное досье.

Махнув рукой на обесцененные, а попросту отнятые государством-банкротом сбережения, многие россияне вынуждены пытать счастья на ниве рантье, нередко оказываясь жертвами авантюристов, делающих ноги перед крушением "пирамиды". На нашем месте в Америке относились бы сдержаннее к рекламе новоиспеченных финансовых гениев, но за океаном накоплен горький опыт, мы же только набираем его, набивая собственные шишки. Можно ли сравнивать стартовые позиции здесь и там на этапе первичного накопления? Сказать трудно, ибо доходы верхних десяти процентов нашего населения превышают доходы нижних десяти в пятьдесят раз, - эта разница пятикратно превосходит принятые сегодня в наиболее развитых странах безопасные нормы социальной стабильности.

Если верить опросам, трое из четверых россиян считают проводимую приватизацию выгодной лишь новой номенклатуре и криминальным структурам. Исследовательский центр Российской Академии наук относит более половины частного капитала к теневикам и предполагает, что каждый второй коммерческий банк, три четверти магазинов, гостиниц и складов в Москве находятся под неусыпным оком мафиозных группировок. Ученым, правда, для начала неплохо было бы определить более внятно само понятие "мафия", а в помощь им подключить СВР, ФСК, МВД, ЦРУ, ФБР, Моссад и Интерпол в придачу.

Если правительство США довольно жестко (насколько эффективно - другой вопрос) контролирует объем и направления экспорта энергоносителей, у нас такого контроля нет, и, похоже, саму отрасль мало-помалу прибирают к рукам наиболее оборотистые "организаторы производства": вместе с банкирами создают удобные "прикрытия" в виде акционерных обществ - формально для модернизации и внедрения новых технологий добычи, в действительности же для получения на вывозе нефти прибылей, львиная доля которых может лишь сниться непосредственным производителям. Не случайно, видимо, в сенате США чуть было не поставили вопрос о коррупции в России, однако вовремя спохватились - могли всплыть известные всем имена и по ту сторону океана.

"Договор об общественном согласии", как бы того ни хотелось, на настроение людей влияет мало, оставляя, деликатно выражаясь, шероховатыми отношения президента с Государственной Думой. Да и контролировать фактически положение в экономике и на фондовой бирже начинают уже не президент и правительство, а больше те, кого можно увидеть за темными стеклами престижных иномарок с телохранителями, - как и для лимузинов Политбюро, правил движения для них не существует, только мечутся они по улицам как-то несолидно, словно пытаясь уйти от навязчивых рэкетиров или "хвоста" назойливой наружки.

Кризис государственной власти приобретает гипертрофированные размеры поистине бесовской интриги. Из президентского окружения, скажем, идет "утечка" закрытой информации об итогах выборов в новый парламент и референдума по Конституции: участвовало, мол, недостаточно избирателей, что обесценивает легитимность законодательной власти (тонкий намек на грубую фальсификацию результатов выборов). И теперь уже не в Кремле, а в белом особняке на Пенсильвания-авеню, сидят тихо, не поднимая волны негодования. Но, в отличие от никсоновских магнитофонных пленок, основные документы по выборам уже уничтожены...

Президентский указ о роспуске Верховного Совета России не вызывает у меня восхищения: ведь именно этот сомнительный с точки зрения конституционного права акт послужил детонатором к взрыву страстей и привел к многочисленным человеческим жертвам. Фанатиков и провокаторов, действовавших в октябре 1993 года, хватало по обе стороны баррикад, все остальное напоминало штурм Зимнего и разгон Учредительного собрания, когда большевики и эсеры так же считали, что "иного выхода нет". В обоих случаях, насилуя демократию, стремились предотвратить наихудший вариант. Но с учетом прошлого, достигнутая таким путем "победа" лишь кажется прочной, и чтобы она не оказалась пирровой, нужно сделать еще очень многое.

Понимая все это, президентский аппарат готов к нейтрализации новых выпадов оппозиции и опять же "предотвращению наихудшего варианта" силовыми методами, если другие не сработают. Слабо ограниченными Конституцией стали и полномочия президента, который ответственность перед законодательной властью не признает даже формально, бесконтрольно выбирая средства политического давления на несговорчивых парламентариев. Видимо, и по этой причине двое из троих опрошенных москвичей считают действующее в стране правление недемократическим.

По числу убийств Москва приближается к американскому "рекордисту" Лос-Анджелесу. Столь же стремительно, но падает продолжительность жизни в России, зато растет число самоубийств, вызванных обнищанием и падением общественной нравственности. В метро, в подземных переходах, на улицах бросаются в глаза униженные просители подаяний. Когда-то на шикарной Пятой авеню в Нью-Йорке мне приходилось видеть подобные сцены. Правильно говорят - история повторяется, но уже в виде фарса.

Где же мы были, Геннадий Андреевич?

Кто в сегодняшней России, за исключением стоящих у власти, претендует на роль спасителей Отечества? Естественно, оппозиция. Неоднородная до невероятия, напоминающая разбродом и разноголосицей леворадикальное движение в Америке конца шестидесятых - со всеми, конечно, поправками на время и место.

Ведущую роль играть в оппозиции стремятся несколько течений, они взаимоотталкиваются, на какое-то время сливаются вновь, потом опять расходятся по конъюнктурным или принципиальным соображениям. Каждый из оппозиционных лидеров стремится к единству, но так, чтобы именно ему оказаться в центре объединения, стать общенациональным лидером, а с победой на президентских выборах - и руководителем страны. В открытую, о таком "броске в Кремль" заявляет в данный момент лишь Владимир Жириновский, человек, мягко выражаясь, неортодоксальных взглядов, говорящий на по-нятном "человеку с улицы" языке, но в последнее время ставший для простых смертных совершенно недоступным за кордоном телохранителей. Перенимая американский опыт, нанятые консультанты усердно работают над созданием его нового имиджа - "всенародно избран-ного". Над образом "отца русской демократии" упорно бьются и другие, включая и еще не поставившего на себе крест Горбачева.

Наиболее активны и многочисленны коммунисты, их партия хорошо организована, располагает широкими связями и печатными органами в различных регионах страны. Есть ли у нее реалистическая концепция развития России в новых внутренних и внешних условиях - в этом хочется разобраться.

В книге-биографии "Драма власти" лидер компартии Геннадий Андреевич Зюганов просит покаяния и прежде всего винит себя в том, что на высоком Олимпе ему не хватило времени "до конца разоблачить эту мафиозную политическую структуру, которая по сути дела разрушила государство". Там, объясняет он, в кабинетах на Старой площади им готовились докладные записки, предсказывавшие кровавую резню в Таджикистане, на Кавказе, развитие ситуации в Прибалтике, и тем не менее, по его словам, Политбюро не хотело принимать принципиальных решений по этим вопросам.

Некоторые тезисы книги Зюганова не вызывают сомнений в однозначности их толкования: повсеместное извращение замысла перестройки по духовному раскрепощению и очищению общества; приход вместо официальной монополии на толкование истины - новых пророков, подменяющих талант и совесть бойкостью и нахрапистостью; опасная болтовня об имперском сознании; ставшее преступным государственное правление, теряющее право так называться и собирающее налоги, если способствует нравственному разложению детей и не способно обеспечить неприкосновенность жизни и жилища; безвластие, за которым, как и за диктатурой, наступает атрофия совести, а затем удушение и разложение всего общества...

Мыслей актуальных, думается, в автобиографии пре-достаточно, но как бы хотелось услышать о них рядовым коммунистам задолго до ноября 1993 года, когда эта книга подписывалась в печать!

Если бы паче чаяния мне довелось "встретиться" сейчас с руководителем российских коммунистов, хотелось бы сказать ему вот что:

- В ряды КПСС я вступил одновременно с вами, Геннадий Андреевич, и, пусть не работал в партийном аппарате, секретарем первичной организации избирался не раз. Я не собираюсь свою жизнь переписывать заново, да и как мне себя упрекать за вступление в партию, в которой искренне видел надежду на социальную справедливость. А когда началось огульное охаивание идеалов социализма, я тоже был серьезно озабочен тем, что это ведет к распаду страны, утере национального достоинства, правовому беспределу, гибельному накату насилия и братоубийственным войнам. Таких, как я, был не один миллион.

Мне импонирует ваше умение анализировать факты, понятен тезис о тупиковости для нашей страны экономического изоляционизма и постоянного упования на финансовую помощь Запада, опасности превращения России в кладовую промышленного сырья, откуда можно грести беспредельно с помощью наших же достаточно дешевых рабочих рук. Мне трудно найти убедительные аргументы, против тезиса о том, что вследствие обеднения и извращения идеалов социализма, мы бросились в другую крайность - противопоставление их общечеловеческим ценностям.

Но сейчас я хочу сказать и другое. Вы говорите, что еще до памятного августа 1991 года были обеспокоены вопросом, почему люди не слышат партию. Вы, может быть, и терзались этой мыслью, но не большинство партийных функционеров, которые уповали на верхушечный переворот, вроде антихрущевского, отсиживаясь за высокими зелеными заборами государственных дач. И не потому ли не слышали люди партию, что с живущими честным трудом надо было разговаривать "по-доброму" и "по-человечески", общаться с ними не на заранее срежиссированных митингах и добираться до них не на черной "Волге", а на метро, которое партноменклатура забыла как и выглядит.

Хотя на аппаратной "кухне" ЦК выветривалась память о простых человеческих качествах, это не помешало многим членам партии оставаться людьми чести и долга, порядочными и совестливыми. Вина же наша общая очевидна - не взбунтовались против всевластия самонадеянных бюрократов, которые, принеся клятву служить трудящимся, именно на них и обрушили все экономическое бремя "перестройки". Эту трагедию, хотелось бы думать, вы сами глубоко переживаете.

Вы называете будущую Россию великой, могущественной, благоденствующей, духовно и идейно многообразной, лимит гражданских войн считаете исчерпанным и признаете единственно возможным путь диалога и закона, опирающихся на российскую соборность. Золотые слова, но их маловато для веры людей в то, что они слышат не демагога и тщеславца, а истинного патриота и защитника интересов народных. Из сладких уст Горбачева каких только красивых слов не слетало, а ведь и за малую толику того, в чем его можно обвинить, американцы своего президента подвергли бы импичменту и отдали под суд. У нас же действуют либеральные традиции именно там, где все должно быть наоборот.

Кто вообще из нынешних государственных деятелей всерьез задумывается над тем, что, если Россия, Китай и Индия станут потреблять столько энергии, сколько сегодня Соединенные Штаты, природные ресурсы планеты через десять лет полностью истощатся? Знают ли сего-дняшние постояльцы кабинетов власти, что произойдет с экологической средой страны при таком разбазаривании природных ресурсов и наплевательском отношении к тем, кому придется расплачиваться за это в будущем?

Не надо быть провидцем, чтобы понять - модель либеральной экономики, и тут вы правы, не согласуется с сырьевыми возможностями ни России, ни планеты в целом, а предлагаемый на ее основе путь не просто тупиковый преступный. Это все больше понимают на Западе, где задумываются над собственной системой контроля и сдерживания непомерных аппетитов частного собственника. Разумеется, нашему обществу, как и другим, необходим механизм рационального сочетания эффективных форм государственного управления экономикой и экономического регулирования, обеспечивающих равноправное соревнование различных форм собственности, а не чисто капиталистические образцы рыночных отношений.

Не со всеми вашими мыслями, однако, могу согласиться. После двадцати пяти лет службы во внешнеполитической разведке я стал настороженно относиться к декларациям любых партий, не хочу принимать их на веру, и для коммунистической партии России не делаю исключения. Думается, любая партия по природе своей в известном до сих пор виде мало приспособлена к демократии: важнейшие решения принимаются ограниченной группой лиц, избранных пусть даже на самой что ни на есть демократической основе, а придя к власти, ее лидеры уже не чувствуют своей личной ответственности перед рядовыми членами партии. Наглядный тому пример - претендующая на роль ведущей партия "Демократический выбор России", подпирающая политические и экономические реформы, которые и реформами-то кощунственно называть, ибо на деле они оборачиваются тем, что у людей отбираются сбережения, разрушается армия и правоохранительные органы, происходит разгул насилия и бандитизма, вымирает поколение стариков, падает рождаемость. Для кого привлекательна подобная цена "строительства капитализма"? Тем более в стране, еще недавно надрывавшейся на "стройке социализма"...

Да и еще очень многое хотелось сказать на полном откровении, но уже при личной встрече, если такая воз-можность представится.

Драматизм "малых сцен"

Пожалуй, самый немногочисленный отряд патриотической оппозиции ратует за восстановление Российской империи с монархическим правлением и государственным православием. Тут по крайней мере две серьезные загвоздки. Монархисты никак не договорятся, кто же займет престол из оставшихся царских родственников, которые уже более семидесяти лет живут за границей и в жилах которых какой только крови не течет. К тому же, сын умного отца может и не в него пойти... Что тогда делать?

Национально-патриотической идеей живут такие партии и движения, как Российский общенародный союз, Русское национальное единство, Союз казаков, Социалистическая партия трудящихся, Русский национальный собор, Союз офицеров и другие. У некоторых из них есть и конструктивные социальные программы. Однако у членов этих партий больше энергии уходит на исторические реминисценции о недавнем прошлом или на обсуждение особой миссии народа-богоносца, чем на выработку реальных мер для превращения России в страну с экологически безопасным производством и рациональным использованием природных богатств, для сохранения научно-технического потенциала в мире, где в борьбе за лидерство все решает не количество заводских труб, а наличие в производстве высоких технологий. К со-жалению, ни представителям научно-технической интеллигенции, ни служащим и в лучшем смысле слова - ни купцам новой России во многих этих партиях нет места.

"Национал-прагматики" из Национально-республиканской партии и Союза Возрождения России смотрят на вещи шире и ищут опору в директорском корпусе госпредприятий, кругах армейского офицерства и предпринимателей. Но, оказывается, директорский корпус начинает спекулировать на нынешнем развале производства и тяготеет к личному обогащению, в массе своей предприниматели настроены конформистски и лояльно к любой власти. Офицерство же в армии и правоохранительных органах не представляет сколько-нибудь само-стоятельной силы, лишено политической инициативы и практически не в состоянии поддержать усилий патриотической оппозиции. Российские предприниматели вроде бы должны быть заинтересованы в государстве-защитнике национальных интересов, но большинство из них занимается ныне не производством, а перекупкой товаров, капиталов и услуг, стремясь обезопасить себя от государственного или мафиозного вымогательства.

Не обойдешь стороной, обсуждая эту проблему, и такую видную фигуру патриотической оппозиции, как Александр Проханов. Можно по-разному оценивать его писательское творчество, но искренней боли за судьбы России у него не отнять. Признавая особенности славянской культуры и невозможность без ущерба для нее войти в западную цивилизацию, писатель готов согласиться, что русская нация не хуже и не лучше других, но ей пора всерьез задуматься над тем, чем чреват для России "Новый Мировой Порядок" в царстве планетарного рынка. Когда же он, как главный редактор рупора "духовной оппозиции" газеты "Завтра" начинает говорить о своем провидении грядущей "Евразийской Империи" из разных этносов, народов, конфессий и политических образований, сплоченных вокруг "Континентальной Идеи", тут как-то, по меньше мере, сразу начинает попахивать геополитической мистикой. Когда же своей новой повестью "Охотники за караванами" баталист афганской войны воздвигает литературный памятник трагическому героизму "отстаивающей Великую Империю армии, которую предали", такой романтический империализм вызывает у меня горькое сожаление.

Пытаясь разобраться в представлениях Проханова о духовных ценностях, нахожу одно на сей раз в какой-то степени близкое мне откровение. "Сегодняшнее общество - это хаос, - говорит он. - И оценивать соотношение сил в хаосе чрезвычайно сложно. Реально этого не можем сделать ни МЫ, ни ОНИ. Предложенный нам русский хаос - вещь таинственная: это взрыв, буря, разрушение замыслов. В таком хаосе летят много русских голов, но в нем же и это многократно подтверждено историей - всегда тонет супостат, гибнет нашествие, ржавеет и проседает решетка, которую набрасывают на Россию. В русский хаос - а это пока все, что ОНИ сумели получить - не сунется ни американский спецназ, ни Международный валютный фонд. Все сгинет без следа в этих начинающихся русских горениях. Да, мы - нонконформисты, но готовы отстаивать извечные принципы конформизма - согласие с природой, с Родиной. А нонконформистами нас сделало бушующее вокруг бе-зумие. Мы не втягиваемся в него, мы выпадаем из него, пытаясь основать свои ценности на древних устойчивых камнях: на Боге, душе, святости, товариществе, подвиге..." Откровение хоть и понятное мне, но опять-таки мистики и "православного" резонерства видится в нем больше, чем здравого смысла.

Драчливо-скандальным тоном своей газеты "Завтра" Проханов отнюдь не расширяет круг своих потенциальных союзников. Не согласен я и с тем, как однобоко его единомышленники обличают "американизацию" нашей жизни, не видя то хорошее, что есть за океаном у людей работящих, талантливых, гордых. За эмоциональными обличениями идут и размышления на грани паранойи о "предложенном нам русском хаосе" или каком-то сверх-секретном международном заговоре, по сценарию которого у нас в последние годы все и происходит.

Мне не пришлось близко общаться с Прохановым, но, полагаю, муки лидерства не дают ему покоя уже давно и каждый раз приводят, особенно после Афганистана и Никарагуа если не к конфузам, то к двусмысленному положению. Кстати, он и сам в этом признается. Хочется лишь добавить: он был и останется в первую очередь писателем, отчего и важен для него героический драматизм "малых сцен", где и самому можно стать действующим лицом, а потом красочно поведать об этом в одном из своих произведений - романе, повести и газетной публикации.

Такова, видимо, диалектика живой, не придуманной личности...

В начале лета 1994 года из недр "непримиримой" оппозиции выделилось течение, названное его инициаторами "Народным национал-революционным движением". По оценке его создателей, трагедия 3 - 4 октября в Москве и выборы в Думу не предотвратили агонии, кризис власти накладывался на кризис оппозиции - двух одинаково недееспособных сил; граница же между реформаторами и оппозиционерами все больше стиралась, ибо патриотизм оппозиции основывается больше на эмоциях, расплывчатых и банальных лозунгах; приход оппозиции к власти ничего не изменит, так как это снова будет верхушечный переворот, а "спасти Россию от либеральнокапиталистического тайфуна может лишь энтузиазм масс".

Прогноз лидеров "национал-революционного движения" строился на том, что к власти после президентских выборов придут, вероятно, Жириновский, Ельцин или Руцкой. В случае победы Жириновского, если не произойдет народного восстания, путча, покушения, новый хозяин Кремля начнет тотальную войну против радикальных националистов и коммунистов - есть все основания считать его потенциальным тираном. Ельцин же, ради сохранения власти, искусно адаптируется и сегодня, почти неотличим от Руцкого, все больше отказываясь от либерального мондиалистского капитализма и сдвигаясь к капитализму национальному.

Нерусской псевдодемократии и вялому патриотизму программное заявление "революционной оппозиции" противопоставляло идею национальной и социальной Русской Революции, в результате которой "Россия из эксплуататорской, колонизированной Западом и Востоком, должна стать национальным государством социальной справедливости, где в привилегированном положении будет трудящийся, производитель, а не перекупщик, вор, спекулянт; общественным же строем страны - справедливый, народный социализм". Для осуществления подвига Русской Революции необходимы жесткие бескомпромиссные люди действия. Кто они? Ими выставлялись лидер "Русского национального един-ства" А. Баркашов, непреклонный радикал-коммунист В. Анпилов, писатель Э. Лимонов, звезда русского рока Е. Летов.

Вижу ироническую ухмылку на лице Владимира Вольфовича Жириновского, возглавляющего партию, которую лидеры движения называют "лавочкой экс-сиониста, существующей на подаяния мальчиков-банкирчиков". Что эти мерзавцы себе позволяют в его адрес, человека с космическим мышлением, как минимум планетарным! А паршивец Лимонов вообще заявил, что не Боровой, не переходный молчаливый правитель Ельцин, не запоздалый и вялый Явлинский, но именно Жириновский есть настоящий ставленник предпринимателей и бизнесменов, будущий враг народа.

Можно бесконечно говорить о "феномене Жириновского", но лучше Лимонова, на мой взгляд, о новом апологете державного бандитизма никто еще не сказал. "Фраер позорный! - заметил он по поводу предлагаемого Жириновским марш-броска русского воинства к берегам Индийского океана. - Ты же свою тушу подставлять не будешь, ты будешь кататься на лыжах в Австрии с мальчиками-банкирчиками. Ты хочешь, чтоб за то, что тебя там кто-то сорок лет назад на переменке в Алма-Ате толкнул, казах или таджик, так чтоб за тебя русские парни пушечным мясом себя подставляли? Ты, который до сегодняшнего дня к фронту на пу-шечный выстрел не приближался?"

Подобных Жириновскому политиков мне приходилось встречать и в Америке: кто-то спекулирует товарами и ценными бумагами, кто-то недовольством народа, но с той же целью - набить карман для бесхлопотной жизни. И не дай Бог этому отягощенному манией величия деятелю когда-нибудь "въехать в Кремль за шапкой Мономаха" - страна и народ действительно тогда повиснут на волоске. Надеюсь, не даст, хоть и не верю в Бога.

Не хотите победы националистов? Поддержите социал-демократов! Так считает бывший первый и по-следний президент СССР, нашедший себя на стезе "фондирования". В представлении Горбачева современный политический спектр России выглядит неполноценным без левоцентристской ниши, занимаемой в пост-коммунистических странах социал-демократами. Он тоже хочет участвовать в трансформации общества социально более мягкими средствами, чем это делается сейчас, и под патронаж своего фонда столь же мягко пытается взять Российскую социал-демократическую народную партию и Социал-демократическую партию России. Под стать своему спонсору претензий у этих партий на исключительность хоть отбавляй, они рьяно блюдут чистоту своих рядов, но этот путь довел эти ряды до полного обезлюдинивания. Трогательной заботы не дает фонду Горбачева проявить в отношении себя гораздо более многочисленная (шестьдесят тысяч членов) Социалистическая партия трудящихся, созданная по инициативе коммунистов-депутатов после приостановления деятельности КПСС. Эта партия основными своими целями провозглашает сохранение целостности России, возрождение единого экономического и политического пространства союза бывших советских республик, движение к социализму как исторической перспективе, отдавая приоритет развитию коллективных форм собственности, но не отвергая при этом частной.

Что же выберет Россия?

Политическая ситуация в России и ближнем зарубежье, в былые годы весьма предсказуемая, стала напоминать броуновское движение молекул и, казаться, по меньшей мере, парадоксальной. В российском обществе и его экономике еще сохраняются элементы социалистического устройства, а в роли государственных деятелей выступают преимущественно сторонники манчестерского либерализма. Превосходство у них одно, но очень весомое: они держат в руках высшую власть. Доведись в октябре 95-го случиться президент-ским выборам, большинство избирателей просто не стало бы голосовать. Вообще-то есть ли сегодня у какого-либо политического течения реальные шансы завоевать большинство на выборах? Появятся ли обще-признанные сильные лидеры, которые выдвинут близкие и понятные простым смертным альтернативы?

Пока эти вопросы остаются без ответов, "молчаливое большинство" (совсем как в Америке!) настроено индифферентно по отношению ко всем политическим партиям и не приемлет любые жесткие идеологические "измы". Похоже, больше перспектив не у партий, а у движений, ориентирующихся на ярких здравомыслящих лидеров и на то, что хочет услышать от них "человек с улицы".

Демократическое движение, на волне которого нынешний президент въехал в Кремль, не породило лидеров с привлекательной и отвечающей потребностям общества программой. Один за другим издаются президентские указы, выносятся правительственные постановления, в которых экономический фетишизм доведен до абсурда, а идея "рынок превыше всего" наносит стоящим у власти неизмеримо больший ущерб, чем все оппозиционеры вместе взятые. Продиктованные безусловно объективной необходимостью, но лишенные четкой социальной направленности рыночные реформы в том виде, в котором они проводятся, подталкивают общество к полной деморализации и правовому беспределу. Словно насмехаясь над здравым смыслом, "отцы реформ" по-прежнему утверждают ничтоже сумнящеся, что только их курс принесет счастье стране и народу.

Беру в руки программу "Выбора России". Если не принимать во внимание партийно-словесную шелуху, без которой не обходится ни один подобный документ, ядром ее социального раздела стало "ограничение социальных гарантий всем, у кого источником существования не является государственный бюджет". Вот тебе и на, фанатичные рыночники превратились вдруг в главных лоббистов чиновничества! К тому же, для борьбы с безработицей предлагается "эффективное" средство - снижение планки пенсионного возраста. Пожалуй, и все, другого выбора по существу не дается.

А вот еще одна крутая метаморфоза. Из трехсот депутатов бывшего Верховного Совета Российской Федерации две трети не захотели терять "прописки" в Москве и в высших эшелонах власти: они предпочли стать либо депутатами Совета Федерации и Государственной Думы, либо аппаратчиками на довольствии президентской администрации и нового парламента. Так куются кадры государственной бюрократической машины из корпуса некогда "трибунов" и "бунтарей", а кадры, как известно, решают все.

Редко кто не претендует сейчас на роль "государственников" среди либералов и социал-демократов, коммунистов и национал-патриотов. Но ведь государство-то можно укреплять по-разному. Например, как это делал Иван Грозный, уничтожая наиболее развитые и сохранившиеся после татаро-монгольского нашествия народные традиции быта, хозяйства и самоуправления Новгорода с его поголовно грамотным населением. Или Сталин, воплощавший сверхсильное государство, под пятой которого держал весь народ, запугивая репрессиями непокорных, - если, конечно, не забывать и то положительное, что было сделано этим же государством для экономики, науки, культуры, образования.

Можно с придыханием произносить "мы, государственники", но от этого природа любой до сих пор известной человечеству формы государственного правления не меняется. Лишь в идеале государство должно ставить главной целью защиту суверенитета страны и национальной культуры, заботиться о социально-экономическом благосостоянии общества, развитии демо-кратии. В действительности же правящая бюрократия радеет за сохранение своих привилегий у кормушки государственной власти, а если и способствует развитию экономики, науки и культуры, то преимущественно в той их части, которая пропагандистски и идеологически укрепляет ее влияние. Так было и при царях-батюшках, и после Октябрьской революции, и после августа 1991 года. В силу самой природы государственного управления высшее чиновничество не может быть выразителем народных интересов, происходит отчуждение народа от государства, и все это без выдуманных и невыдуманных "агентов влияния", с помощью своих же доморощенных "государственников". Поэтому никакого парадокса не вижу в том, что к данному заключению я пришел, прослужив четверть века в заботах о государственной безопасности.

Горько сознавать, но в России и теперь у иностранцев больше привилегий, чем у нас, аборигенов. Далеко еще нам до государства общественного согласия, которое защищало бы интересы своих граждан и сильно было не административно-полицейским аппаратом, а процветанием народа, достижениями в науке, культуре, образовании.

Сугубо государственнический путь развития не пре-дотвратит развала России, и ее ждет участь СССР: продолжится разграбление общенародного достояния, и его не остановить судебно-правовыми мерами, ибо стражей порядка всегда будет меньше, чем расхитителей. Печальной участи россияне могут избежать лишь сами, если будет укрепляться не государство вообще, а его правовые органы, ограничивающие ущемление гражданских прав. Ну, а к надрывным голосам по поводу "сильного государства" надо бы прислушаться повнимательнее и задуматься - быть может, не зная или не желая видеть разумного выхода из кризиса, их обладатели лишь толкутся у государственной кормушки в борьбе за власть любой ценой?

Не к чему мне набиваться к кому-то в советники: я лишь тщательно обдумываю сейчас то, что довелось узнать у себя дома и невольно, сравнивая с увиденным за границей, убеждаюсь в безрассудной пагубности возвеличивания до небес "чистоты крови" своей нации, тем более когда приходится жить в стране многонациональной. Кровь у всех людей одинакова - не важно русский ты или татарин, украинец или казах, американец или китаец. Наверное, не одинакова только ответственность перед самим собой. Не от слабого ли до-верия к самим себе проистекают у нас метания из крайности в крайность, от гордости и великодушия к унижению своего личного и национального достоинства? Не потому ли, когда к власти в государстве приходит очередная когорта напористых ниспровергателей во главе со всеведущим "отцом нации", многие отступают, предпочитая философствовать на извечную тему "Ну и хрен с ними, пусть властью подавятся", стараясь не замечать, что на нашу умудренность политики в законе чихать хотели, равно как и на свои предвыборные обещания покончить с беззаконием, нарушением прав человека, коррупцией, засильем преступности. И так повсюду, не только в России разница лишь в оттенках.

Не к чему мне набиваться к кому-то и в советники: я просто вижу, как оппозиция упорно стремится прий-ти к власти, что вполне закономерно, и начинаю сомневаться, когда она делает ставку на лидеров, обличение, романтический империализм, национализм и свою непогрешимую якобы правоту во всем. Думается, лишь истинная, глубокая, выражаемая понятным общечеловеческим языком любовь к Родине, признающая не меньшие достоинства и других народов, - единственно верная в сегодняшнем взаимозависимом мире опора интеллектуальной, духовной, политической инициативы, основа, на которой могут появиться вызывающие доверие личности, способные сделать государственное правление в России более демократическим. Но чтобы привлечь на свою сторону большинство избирателей, этого тоже еще не достаточно.

Пусть последней, однако и моей надежде не хочется умирать. Не перевелись ведь у нас люди, которые считают непреложным для общественного согласия способность власти гарантировать каждому без исключения права на достойную и безопасную жизнь, на стремление к счастью. Я вижу и тех, кто с тревогой за судьбу реформ убеждается в неумении нынешнего правительства вести экономические преобразования на подлинно демократических принципах. Все больше людей начинают тревожиться: путем непомерных налогов, отбивающих стимул у товаропроизводителей, под угрозу поставлено само выживание важнейших отраслей промышленности, без которых независимая отечественная экономика превращается в фикцию. И отчаяние уступает место гневу, когда рабочие места продолжают создаваться за границей и туда же каждый месяц переводится нашими гражданами миллиард долларов, оседая в банках, лондонских и парижских квартирах, особняках на Лазурном берегу или с видом на Женевское озеро.

Надеяться можно лишь на того, кто живет, не заботясь о своем политическом рейтинге, честно смотрит в глаза друзьям и детям, остается искренним перед самим собой и признает, что вместе с плановой административно-командной системой на кладбище исторических ценностей относят сейчас и стоящую на защите работника наемного труда систему социальных гарантий. Разумнее, считают такие люди, строить новое общество на социальном партнерстве, скрепленном договорами между руководителем предприятия и трудовым коллективом независимо от форм собственности, между профсоюзными объединениями и администрацией исполнительной власти, несущей всю полноту ответственности за обеспечение такого партнерства. Да и понятие "государственность" в их представлении приобретает другой смысл: после развала прежней политической системы правительство уже не может олицетворять государство; исполнительная власть превратилась в пусть важнейший, но один из элементов государственного механизма, а потому не владеет истиной в последней инстанции; кроме того существует парламент и суд, профсоюзы и ассоциации производителей материальных ценностей, без чьих прибылей и налогов маховик экономики тут же встанет, а независимые коммерческие банковские и финансовые структуры рухнут, как подкошенные стебли травы.

В моей бывшей профессии было весьма рискованно и позорно оказаться верхоглядом в оценке людей и явлений. Но даже с риском прослыть таковым мне хотелось бы предсказать победу на президентских выборах одного из общественных деятелей, который наделен критическим видением и обладает конструктивной программой выхода России из кризиса, испытывает стыд за реформы, провозглашающие защиту прав человека, но не гарантирующие регулярную плату труда и произведенной продукции, когда в любой момент могут отнять или обесценить кровные сбережения, когда коррупция, преступность и наживание баснословных состояний отнюдь не праведным путем стали уже притчей во языцех. Мне приходилось читать труды этого политика, слушать его, и я почувствовал в нем человека, которому можно верить. Почему? Вижу, как последовательно он отстаивает, во всяком случае до сегодняшнего дня, интересы людей, создающих своими руками и интеллектом материальные ценности. Так и хочется крикнуть ему: "Да что вы робеете?! Снимите пиджак, засучите рукава и начинайте смело свой президентский марафон! Только пусть не собьют вас с пути истинного разного рода соблазны политических игрищ. Говорите просто, понятным для всех языком. У меня есть предчувствие - небесный знак вам еще светит и будет светить, пока вы не обманываете самого себя и других".

Можно было бы назвать этого человека и по имени, но мне не хочется делать ему рекламу, о которой он не просил. Когда-то мне удавалось предсказывать победителей президентских выборов в Америке, еще до проведения первичных выборов в штатах. Как знать, сей опыт может оказаться и у нас полезным. Посмотрим.

Крутые метаморфозы. Но есть еще и метаморфозы с какой-то магической, даже роковой печатью. "Кто такой Ельцин? - задаются вопросом некоторые мои друзья, весьма далекие от политики. - Он больше похож на российского бюрократа, у которого в избытке некомпетентности и самоуверенности. Вот чего явно не хватает ему - это последовательности". И действительно, засомневаешься, если, придя к власти под знаменем "Долой привилегии!", он вскоре упрятал его по-дальше и обеспечил себя столькими спецблагами, сколько не снилось даже ярым бонзам партаппарата: особняк в Крылатском, где благоустроены и две дочери с семьями, дачи в Завидово, Архангельском и Сосновке, декорированные в еще более презентабельном стиле, дабы избавиться от духа предшественников. Не говоря уже о рати телохранителей из президентской службы безопасности, по численности и спеси оставившей далеко позади личную охрану Сталина... А ведь совсем недавно в своей "Исповеди на заданную тему" автор укорял генсека за нежелание отказаться от ненужных, но привычных и приятных привилегий.

Правительство, Совет Федерации и Госдума тоже решили не скромничать и лишь на реконструкцию своих служебных помещений израсходовали сотни миллионов долларов. Широко разрекламированные планы по новому обустройству России высшие чиновники начали претворять в жизнь с обустройства самих себя.

Бывший зампред КГБ СССР Ф. Бобков и ему подобные не из рядовых "коммуняк", отвечавшие в застойно-перестроечные времена за непорочность идеологии, пригрелись под крылом тех, кто, пользуясь доверчивостью "акционеров из народа" к новому Полю Чудес в духе купеческого лабаза, играет с избирателями в рынок, антикоммунизм и демократию. Большой куш от этой игры оседает на их счетах в иностранных банках, однако это многих генералов уже не смущает - у них теперь собственная богадельня, евангелие и святая троица, хотя и наведываются они иногда в церковь, занимаясь филантропией во спасение души.

В рождественский праздник состоялась официальная церемония закладки Храма Христа Спасителя в Москве. Высший клир православной церкви освящал сие бого-угодное дело, а в это время в Чечне продолжалась братоубийственная война под раскатистое эхо орудий. И витал над Грозным зловещий призрак веры в превосходство своей веры, в свою национальную исключительность индульгенцию от всех грехов и пороков. И не хватило мудрости у ответственных за эту трагедию прислушаться к совету древних: "У всего на свете есть две рукоятки, страшись же взяться не за ту, за которую надо".

Правозащитник Сергей Ковалев сидел тогда в бункере осажденного города, призывая к соблюдению прав человека и примирению. Но где он, с позволения сказать, был, когда чеченские власти потворствовали нарушению прав русскоязычного населения республики? "Бабушка русской демократии" Елена Боннер, благо-словившая в свое время нынешних правителей России, уже, кажется, разочаровалась в них и подумывала было переселиться к внукам в Штаты. В Вашингтоне же начали прикидывать альтернативные варианты, на кого из российских лидеров лучше ставить, подобно тому, как это делали в Кремле накануне вынужденной отставки Никсона.

Коли зашла речь об исторических аналогиях, нечто похожее американцам пришлось испытать на себе еще в прошлом веке, когда угроза сепаратизма Юга заставила опасаться развала Союза Штатов, не имеющего на-дежной основы, кроме разве желания большинства людей быть гражданами такого Союза. Некоторые призывали не отчаиваться, не смотреть на государство как гарантию благоденствия, считая, что даже если все действительно рухнет, наделенные здравым смыслом и чистой совестью люди объединятся в новый, более совершенный союз, ведомый правдой, перед которой одинаково эфемерны и государство, и отдельный человек. В ту пору здравый смысл у американцев восторжествовал, Союз Штатов удалось отстоять, хотя не обошлось без свинца и пушек. К слову сказать, никто в Америке не укорял республиканскую армию за участие в восстановлении единства страны. С чистой же совестью не все выглядело гладко позднее, когда, уверившись в своей правоте, Белый дом начал направлять карательные экспедиции в другие государства, пуская в ход все более мощное оружие и все дальше от своих берегов.

Представляю себе, как накануне нового, 1995 года лихорадило американское посольство в Москве: из Вашингтона сыпались информационные задания с требованием дать вразумительный ответ о наиболее вероятной перспективе развития политической ситуации в России под влиянием чеченского кризиса. Привлекая доверительные источники, официальные и "полуофициальные" связи, не забывая и об открытой печати, сотрудники госдепа, резидентуры ЦРУ и военной разведки спешили доложить свои "экспозе", старались не оплошать, ибо уж лучше перебдеть, чем недобдеть. На берегах Потомака их фрагментарные, зачастую противоречивые кусочки информации, порой на грани па-ранойи, аналитики склеивали, обобщали, проверяли, придавая им более-менее солидный вид, и направляли в аппарат президента, у которого, в свою очередь, те вызывали самую разную реакцию - от некоторого доверия до иронической усмешки.

Сам я этих сообщений посольства не читал, но, по-скольку имею некоторый опыт в подготовке аналогичных документов, дерзну предположить, что американские дипломаты и разведчики не настолько наивны, чтобы слишком доверять своим источникам, и не столь опрометчивы, чтобы настаивать на неизбежности какого-то одного из рассматриваемых ими прогнозов. Поднаторев в составлении информационных донесений, они прорабатывали всю гамму "рабочих гипотез": отсрочка президентских выборов, объявление чрезвычайного положения в стране, военный переворот, импичмент, досрочные выборы, выборы в намеченный срок и многое другое из области самого невероятного. Какое уж там оказание выгодного влияния на ход событий - не проворонить бы то, что происходит или может произойти.

Чувствую, как со своими достаточно вольными аналогиями я рискую попасть под перекрестный огонь нынешних политиков у власти и в оппозиции. Но столь ли это важно, когда хочешь, чтобы нечто толковое и достойное уважения получилось все-таки и у нас. Главное - не терять юмора, без которого, кстати, и в разведке не выжить, и, конечно, надежды на объединение людей, способных укрепить государство, сделать его демократическим путем избрания вызывающих доверие лидеров. Уверен, это время придет, но не раньше, чем все мы очнемся от гипноза, заставляющего по любому поводу признавать лишь одну, официальную точку зрения, освободимся от иллюзии, будто правители всегда надежно гарантированы от самонадеянности и нравственной деградации.

Версия восьмая

СТАРЫЕ И НОВЫЕ ПАРАДИГМЫ

Народ не может добиться власти, не познав как следует человека и не достигнув известной зрелости в умении управлять жизнью. У народов, которые сами руководят собой, игра социальных сил ни для кого не составляет секрета, там люди, действуя публично и гласно, воспитывают друг в друге знание себе подобных.

Генрих Манн

Летним вечером в пятницу на наши города обрушивается Великий Исход. Связывающие их с внешним миром артерии наполняются нескончаемым потоком автомашин, пригородные электрички набиваются до отказа, и никакая сила этому повальному бегству одержимых помешать не может, даже случись государственный переворот, не говоря уже о его попытке. Они торопятся ступить на свой собственный кусочек земли, где знакома, любима и ухожена каждая пядь, где матушка-природа одаривает их своей благостью и заставляет хоть на время забыть об изнуряющей городской суете.

Там, неподалеку от леса и тихой речки, едва передохнув, оденутся они кто во что, засучат рукава, возь-мут топоры, лопаты, пилы, мотыги и примутся мастерить, ухаживать за своими "думающими папоротниками" и не разогнутся до поры, пока в темноте уже не видно ни зги. Ближе к воскресному вечеру, отстояв свою "трудовую вахту" до помутнения в глазах и болей в пояснице, надышавшись дурманящим воздухом и собственным потом, бросив еще один восторженный взгляд на сотворение, усталые и довольные двинутся они в обратный путь к своим каменным жилищам, чтобы на следующее утро, оказавшись у себя в конторе, на предприятии или в компании с неизвестно кем ограниченной ответственностью, начать поторапливать наступление, благодарение Богу, новой пятницы.

К многомиллионной армии таких челночных скитальцев принадлежу и я - у меня тоже свое убежище с садом и небольшим двухэтажным домиком. Здесь мне дорого каждое деревце и кустик, цветок, посаженные собственными руками, заботливо огороженные забором, дабы не искушать назойливых и дать моей собаке набегаться вволю. Но утром в понедельник мне не надо представать пред очами начальства, а лишь сесть за письменный стол, и, вместо того, чтобы брать в руки рубанок, стамеску или лопату, вооружиться авторучкой "Монблан", подарком одного моего заокеанского друга, и начать излагать на бумаге, тщательно отделывая, очередную версию.

***

Если признавать разумным устройство мироздания, то, как бы банально ни звучало, приходится задуматься о смысле человеческой жизни. Но вот в понимании этого смысла разброс мнений самый невероятный. Сомерсет Моэм, подводя итоги своего бытия, пришел к выводу, что доброта - единственная нравственная ценность, которая существует в нашем мире, и в доброте мы вправе видеть, если не смысл жизни, то хотя бы частичное ее оправдание, утверждение нашей независимости от равнодушия неизбежного зла. Красота жизни, по мнению писателя, заключается в том, чтобы каждый поступал сообразно своей природе и своему делу.

А что нам предлагают политики?

На многое сейчас, спустя двадцать лет после отставки Никсона, смотришь другими глазами, и глубокий смысл его трагедии видишь в незастрахованности любого государства от ползучих корней "уотергейта": там, где власть упивается своей бесконтрольностью и рассчитывает на безнаказанность, легко и незаметно можно привыкнуть к двойной жизни говорить одно, делать другое, удовлетворяться полуправдой или подделкой под правду, расправляться с политическими оппонентами, расплачиваясь за услуги не из собственного кармана.

В "уотергейте" отразилась бессмертная комедия политического действа, способного возникнуть повсюду, где бюрократизм пропитал государственные структуры, неиз-бежно порождая у чиновников всех рангов искушение злоупотребить властью, обретая надежную защищенность от назойливого внимания снизу благодаря использованию к своей выгоде свода писаных и неписаных законов, легальных и нелегальных средств. Независимо от его места на пирамиде власти чиновник-бюрократ ориентируется не на цель деятельности, а на формальное выполнение пред-писаний-процедур, сохранение любым путем своего должностного положения и связанных с ним привилегий. Существование общественного организма пока немыслимо без государства - другого реального пути распределения товаров и услуг, инструмента экономической, со- циальной и внешней политики еще не найдено. Но достоинства организации, такие, как компетентность и эффективность, бюрократическая машина перемалывает, превращая в их антиподы и порождая нескончаемые потоки переписки, отвлекающие от дел отчеты, бесполезные и сковывающих инициативу инструкции и, как следствие всего этого - обман и самообман.

За фасадом государственных решений, принимаемых по обе стороны Атлантического, Тихого и двух других океанов, чаще всего проглядывают узковедомственные интересы и личные амбиции стоящих у власти. Для обеспечения жесткого контроля государственное управление сосредотачивается в верхних эшелонах, а руководители на местах мастерски перекладывают ответственность с себя на тех, кто под ними. К условиям расцвета "психотехники" приспособлено и сознание высших государственных чиновников, вынужденных для выживания во властных структурах "соответствовать" оказавшемуся на вершине пирамиды своими взглядами, привычками и даже характером.

В системе государственной бюрократии власть принадлежит тем, у кого больше информации, производство и распределение которой становится главной заботой правителей, а их положение зависит от возможностей ее исказить, что-то утаить или приспособиться к ней. Извечной триадой власти служат сила, деньги и информация. Сила не обязательно должна использоваться, иногда достаточно и угрозы ее применения. В отличие от силы и денег, понятие "информация" гораздо более емкое и включает в себя не только науку, технологии, образование, но и стратегические установки государства, потенциал его внешней разведки, знание культуры других народов, резерв новых идей, своих собственных духовных и культурных ценностей. Иными словами - все, что питает мозг нации и может способствовать появлению у людей желания сотрудничать с властью добровольно. Три опоры "триады" связаны между собой в единое целое: за деньги можно купить силу и информацию, силой добыть нужные сведения и деньги, с помощью знаний наращивается экономическая и военная мощь. Если власть покоится на одной или двух из этих опор, она недолговечна. Наиболее же эффективно правят, когда опираются на информацию.

Бессмысленно требовать от политики большего, чем она есть, ибо в основе ее всегда интересы власти, а не истины. Политические решения принимаются в отрыве от объективного анализа, скорее, с оглядкой на конфликт интересов различных группировок в борьбе за власть. И подлинное значение любого политического заявления не в его содержании, а в подоплеке появления и подготовки. Такое заявление всегда исходит из конъюнктурного расчета на данный момент и преследует определенные политические цели.

Современник Сократа, китайский философ Сун-Цзэ, среди многих прочих заслуг известен и своей теорией политических игр, согласно которой содержание политики диктуется не законами или договорами, а отношениями между людьми. Для лучшего понимания природы политических конфликтов, по его мнению, больше всего дает профессия военного, верхом таланта которого считается победа без боя, нанесение поражения стратегии противника, искусство видеть существо любого военного конфликта в обмане: когда силен, имитируй слабость, активность прикрывай пассивностью, уходи из-под удара вражеских сил, объектом нападения считай прежде всего план-замысел другой стороны.

У властителей, в чьих душах находит живой отклик эта теория, есть хорошая возможность составить всем вместе "партию рулевых", которые наивысшее удовле-творение получают от дискредитации и разгрома своих политических противников. Для этих целей в их распоряжении накопленный веками арсенал изощренных средств, и они пускают их в ход без особых раздумий, тем более без всякого сочувствия к своим жертвам. Обычно властители эти - личности ничем не выдающиеся, мягко говоря, посредственности, единственный талант которых в умении устрашать тех, кого они пытаются подмять под себя. Годными на все времена они считают заповеди Никколо Макиавелли: не бояться прослыть безжалостным, если надо удержать подданных в единстве и верности; всегда надежнее внушить к себе страх, нежели любовь; перед вызывающей страх силой уважительно отступают, только мудро и решительно использованная сила обережет государство и его главу от гибели. На политическом языке советы этого флорентийца называют "реалистическим мышлением".

Человеческая природа - очень эластичная вещь. Признавая главным мотивом поступков людей корысть и властолюбие, отцы американской демократии, например, сознавали необходимость ограничения власти, потому что любое лицо на государственной должности - тоже живой человек, и условия, в которых он оказывается, могут действовать на него сильнее врожденных стремлений к свободе. И как тут не посчитать эти опасения оправданными, если в силу привычки мы приучаемся любить и свои цепи? Да и на чем обычно держатся диктаторские режимы? В первую голову - на насилии и устрашении, но также и на нежелании большинства брать на себя ответственность, на чувстве покорности и стремлении отомстить за унижения, на тяге к новизне и единению с другими перед лицом мнимой или реальной опасности.

Далеко не праздный вопрос - может ли быть установлен в Америке диктаторский режим в нарушение предписанного конституцией баланса ветвей власти? А почему бы нет?.. Разве немыслима такая ситуация, когда стремление к "закону и порядку" перерастет в общую готовность отказаться, пусть на время, от демократического правления? Именно благодаря слиянию этих стремлений были установлены в свое время диктаторские режимы в странах Европы. Без твердой и широкой народной поддержки в Соединенных Штатах привилегированный класс не в состоянии установить диктатуру, и, если такое случится, то, скорее всего, катализатором может послужить острая нехватка в стране энергетических ресурсов, которая больно заденет ин- тересы большинства населения.

История опровергла идею о врожденной гармонии между социализмом и демократией. Не менее утопичной можно считать и идею о такой же гармонии между капитализмом и демократией. Единственное безошибочное заключение, к которому приводит человеческий опыт, это мысль о том, что демократические цели требуют демократических методов их достижения, в противном случае результаты не оправдывают надежд.

Наблюдая происходящие на Западе процессы, я видел, как под влиянием времени многие политики тоже не топчутся на месте, а наиболее дальновидные из них, способные чувствовать свежее дуновение ветра, сейчас вынуждены осваивать совершенно новый язык, для понимания которого необходимо составлять новые словари, учить заново политический лексикон, постигать новую логику соотношения ранее несоотносимых вещей и явлений, обнаруживать смысл там, где его никогда прежде не было.

Вызвано все это тем, что человек партии (демохристианин, либерал, коммунист, социал-демократ) мало чем может помочь человеку веры (католику, православному, мусульманину, буддисту). Одни привержены партийным, другие религиозным доктринам. Но, помимо лояльности государству, стране, партии, церкви, есть у людей еще и частная жизнь. Так вот, сейчас эта частная жизнь со своим "бытовым сознанием" начинает настойчиво требовать все большего места в общественной жизни, заставляет вносить поправки в официальную историю, трактуемую каждый раз по-новому теми, кто в данный момент стоит у власти. И происходит эта ревизия, повсюду независимо от политической природы государственного устройства.

В частной жизни наиболее отчетливо выражается дух нации, в этой жизни есть все, нужное человеку, а политика для нее - как правило, далекая от подлинных нужд людей надстройка. Отсюда безуспешность вековых попыток свести историю к одной главной идее, печальная участь постулата о превосходстве государства над личностью. При тоталитарных режимах герметически закрытые культуры быстро выдыхались, олицетворявшие их государства обрекали себя на гибель. Идеологи и вожди этих режимов не понимали, что государство далеко не единственный для людей способ выжить рядом друг с другом, а истинное его предназначение - обеспечивать мир и согласие граждан. Вот тогда безопасность государства стоит защищать, но опять-таки не ради него самого, не в ущерб безопасности других наций и свободе каждого человека.

Именно в этом, думается, и заключен смысл нового языка в политике на исходе ХХ века. Тем не менее продолжает шириться пропасть между благими намерениями улучшить общество и средствами достижения данной цели: политическая инженерия выработки и реализации объявленных обещаний, даже в государствах с солидным демократическим наследием все еще остается неразвитой. В то время, как заметно увеличилась наша способность не зависеть от явлений природы, мы по-прежнему бессильны направить развитие общества ко всеобщему благу, гарантировать успешные экономические и политические реформы. Не виной ли тому и наша склонность считать наукой политику, которая в действительности могла бы называться искусством или, на худой конец, ремеслом?

Для власть предержащих нет ничего более желанного, чем политическая стабильность. Но стабильность, в том числе и политическая, всегда иллюзорна. К тому же, правительства и партии не в состоянии рассчитать направления развития общества, тем более контролировать этот процесс, потому что естественным, нормальным и предсказуемым может быть лишь скачкообразное развитие и нестабильность. Как все в природе, общество способно саморегулироваться естественным образом и без больших потерь, если не мешать и не противоречить интересам большинства его членов. Властители, однако, этого не хотят признавать, отказываются расписываться в своем бессилии и авторы разнообразных идеологических доктрин - самоотверженные борцы с неопределенностью.

Эпоха идеологического монолита как будто уходит в Лету, уступая место здравому смыслу и пониманию того, что обычно все благие намерения воплощаются в формах, далеких от задуманных, независимо от стремлений лидеров. Менее четко выраженными становятся и формы государственного правления, и главная инстанция в государстве, способная и желающая взять на себя ответственность за результаты политических, экономических и социальных процессов. Диапазон видения происходящего самими государственными деятелями настолько сужается, что они опасаются принимать долгосрочные решения, даже самые, казалось бы, обоснованные. Ореол "всевидящих" блекнет, слабеет их способность вести людей за собой. И, что еще примечательно: в запутанной и непредсказуемо меняющейся крутоверти возрастающего риска у людей возникает еще более жгучая потребность самим обезопасить себя от неприятных сюрпризов, уже не уповая на политиков.

Времена непогрешимых государственных лидеров, похоже, проходят, как проходит в жизни все. Сегодня и в нашей стране уже мало кто ждет, что верность принципам справедливости властитель подтвердит своим личным примером, поступками, и, зная подлинные настроения людей, видя в них личности, уважая их достоинство, создаст в стране условия для действительно нормальной общественной жизни. Пусть этот властитель будет хоть семи пядей во лбу, но его оценивают в конечном счете не по умению прорабатывать бесчисленное множество причинно-следственных связей, а по внутренней убежденности, общей культуре, компетентности, честности, скромности, совестливости и духовной привлекательности, по его способности ставить себя на место других и принимать суровые меры против нарушителей закона.

Наблюдая сегодня за развитием сюжета "политического детектива" в собственной стране, невольно подмечаешь фиглярство действующих лиц, играющих, при этом скверно, неубедительно. И не потому ли, что власть государственная, существующая в известном до сих пор виде, по природе своей театральна? Наверное, прав был Дени Дидро, сравнивая труд актеров с заботами властителей. А до него настойчиво рекомендовал государям выглядеть естественными и притворствовать все тот же Макиавелли: согласно его учению, властелин может изменять друзьям и не сдерживать своих обещаний, но должен производить убедительное впечатление о верности им, не уметь быть добродетельным, а пользоваться или не пользоваться этим умением в зависимости от обстоятельств.

Подмечаешь и то, как вознесенного на вершину пирамиды власти государственного мужа часто посещает депрессия, плохое расположение духа окрашивает все вокруг в мрачные тона, ему мерещатся заговоры, и самое удивительное - параноическое состояние не угнетает, а приносит удовлетворение. В довершение отсутствие ожидаемого общественного признания накладывается у него на тяжелые нагрузки и приводит к потере самоконтроля, в результате чего он все чаще взрывается во гневе по поводу любого несогласия с ним.

Призрак Новой Демократической Цивилизации

Машина государственной власти по сути не менялась со времен шумеров, аппарат ее примитивен, несмотря на все ухищрения бюрократов осложнить его. Остается неизменным и принцип власти - самосохранение любыми средствами, двуличие - лишь одно из них. Во имя свободы власть имущие клянутся в моральной чистоте и нарушают законы, общественное мнение подменяют вольной, по обстоятельствам, интерпретацией Конституции, политическую целесообразность строят по принципу "кто не с нами, тот против нас", навешивая ярлык "экстремист" на всех неугодных власти. Так удобнее и легче, нежели реагировать на реальную действительность, отвечать на жизненные потребности людей и общества. Бог власти - трехголовый Цербер с космами ядовитых змей - зорко следит за тем, чтобы в его вотчине все было по издревле заведенным правилам. Неужели все это уже навечно?

Сколь ни грустно сознавать, но чтобы сделать государство гуманнее и справедливее, без политики не обойтись: аполитичность всегда на руку тем, кто творит под ее прикрытием свои гнусные дела. Хотим мы того или нет, политика останется в обозримом будущем неотъемлемой частью человеческого бытия, где все так же будут существовать одновременно вещи, не измеряемые категориями "расходы - немедленные результаты", а профессиональные политики вынуждены будут отвечать не только на вопрос "Как делать?", но и "Что делать?". Последний могут ставить перед собой наиболее дальновидные из них, понимающие, что важна и социальная направленность государственных дел, что нельзя игнорировать сегодня уважение прав личности по отношению к работе и частной жизни, где у человека должно возникать чувство защищенности от страха и обид.

Нынешние конфликты и кризисы заставляют политиков задумываться о новых подходах к приоритету личности, которые совмещали бы общие и частные интересы, текущие потребности страны и долгосрочные проекты, ибо государство по существу держится не на мудрости правителей, а на потребностях простых смертных, исправно уплачивающих налоги. Своеволие же и надменность государственных лидеров неизбежно приводят к упадку общества: ибо им нет дела до личной жизни человека, и, хотя они ее игнорируют, именно она оказывается сильнее их и рушит все планы властителей. В том государстве, где роль личности сведена к роли "винтика", власть упивается своей бесконтрольностью, расцветает деспотизм, коррупция, произвол, вместо признания исторического превосходства общечеловеческих ценностей действует правило: "затраты - немедленные результаты". Но, как ни парадоксально, политика достижения ближайших результатов по такому принципу игнорирует истинные нужды большинства людей и сводит к нулю собственную эффективность.

А вот другая двойная спираль современной политики: демократия отражает стремление широких масс людей к свободной жизни, однако само проявление этого стремления совсем не обязательно предоставляет наилучшие условия для становления демократической культуры, даже наоборот - может укреплять социальную базу авторитарной власти. Отчего это происходит? В большинстве своем мы настроены безразлично к политике, это и делает плодороднейшей почву для авторитарного режима. Только наше прямое и активное участие в политическом процессе создает необходимую культуру демократического правления, требует адекватного сочетания интересов общественных и частных, сиюминутного и стратегического видения, нейтрализации эксцессов неограниченного рынка, приводит к наибольшей гармонии производительных и интеллектуальных сил. Сама жизнь ставит дилемму взаимоотношений между цивилизацией и безоглядным использованием собственности, не важно частной или государственной. Не собственность должна владеть человеком, а человек этой собственностью и притом разумно, не посягая на общее достояние - природную и неприродную среду своего обитания.

Альтернативой обладания собственностью выставляется аскетизм, но такая альтернатива становится бессмысленной, если аскет постоянно поглощен заботой изгнания из себя терзающих желаний обладания и по-требления. Столь же ложной представляется и альтернатива неограниченного неравенства или абсолютного равенства в доходах. За приверженность тому и другому кроется простая человеческая зависть...

В воображении людей, с которыми мне приходилось сталкиваться на Западе, все более рельефно вырисовываются контуры Новой Демократической Цивилизации. Новая общественная система, не похожая ни на современный частнособственнический, ни на государственный капитализм, должна предоставлять людям более широкие возможности участия в делах общества, делать жизнь интересной и полной смысла. В условиях новой демократии станут возможными выборы, когда на карту ставятся не тщеславие и амбиции кандидатов, а насущные проблемы экономики и политики, сами же избиратели получают о происходящем полную, неискаженную информацию, которая уже не товар в потребительском смысле, а немаловажный элемент демократического устройства общества. При такой демократии не будет углубляться пропасть между богатыми и бедными, а право человека на достойную жизнь зависеть только от того, выполняет ли он честно свой гражданский долг.

Пока жив бюрократический дух и с людьми обращаются как с вещами, Новая Демократическая Цивилизация так и останется голубой мечтой. Бюрократ чувствует себя в безопасности, лишь если свободен от ответственности и может переложить ее на других или "объективные обстоятельства". Чуждый потребностям простых людей, с которыми ему приходится иметь дело, он лишь "выполняет свой долг" и вину испытывает только тогда, когда его уличают в нарушении регламентаций, да и то не всегда. В нацистской Германии бюрократ получал еще и садистское удовлетворение от ощущения власти, но садизм был вторичен, более глубоко лежало обожествление диктуемых сверху предписаний, сводящих личность человека к нулю, к номеру в списке. Конечно, не все бюрократы садисты, но редко кому выполнение служебных обязанностей не заменяет совесть.

Зарождающаяся в умах людей Новая Демократическая Цивилизация, которая отвечала бы требованиям физического, интеллектуального и духовного развития человека, несет понимание свободы без своеволия и вседозволенности. Государство при таком порядке вещей может добиться максимальной творческой активности граждан и, наоборот, - пассивности и безразличия, если будут подавлены принципы свободы. Как ни парадоксально, одной из форм подавления личной свободы является установка на неограниченную частную собственность, стремление же к ее обладанию, как правило, выливается в явные и скрытые побуждения к насилию, превосходству над другими, захвату чужой собственности и, естественно, обострению социальной напряженности. Но утолив жажду обладания, человек не может избавиться от внутреннего опустошения, одиночества и депрессии, ибо производство никогда не поспевает удовлетворять все более разнообразные желания людей. Даже при полном изобилии обделенные здоровьем, красотой, талантами и способностями, будут все так же не давать спокойно жить тем, кому досталось значительно больше.

У рыночной экономики есть неоспоримые преимущества, но она же влечет за собой и немалые издержки. Одна из них - порождение человеческих характеров, сущность которых является всепоглощающая страсть к обладанию. По неумолимым законам такой системы, даже если пытаться ограничивать наиболее прожорливых "разумными" рамками, страсть к потреблению все более гипертрофируется, заставляя терять бескорыстную привязанность друзей и знакомых, относиться к ним лишь с точки зрения полезности и извлечения выгоды из общения с ними. В условиях рыночного абсолютизма проблемы культуры, экологии, образования, духовного развития оказываются вторичными для большинства граждан.

На поприще журналистском и дипломатическом мне было хорошо видно, как стремление государства к обладанию все большей собственностью, повышению меновой стоимости приводит к соперничеству между странами. Невольно складывалось впечатление, что пока нации будут состоять из людей, ориентированных большей частью на получение прибыли любым путем, войны неизбежны: государству не уйти от соблазна иметь то, что есть у другого, оно будет угрожать, создавать "оборонительные" союзы, даже и без уверенности в победе, и конфликт может быть развязан в любой момент. Мирным, гармоничным межгосударственным отношениям, казалось мне, должна соответствовать и какая-то новая, гармоничная, кардинально усовершенствованная модель общественного развития. Но вот как тут снова не клюнуть на очередную "бесспорную" доктрину о единственно правильной модели! А существует ли иммунитет против такой доктрины у государственных деятелей России или у тех, кто готовится их сменить?

Из экспресс-досье

Однажды во времена стабильно процветающего застоя меня вызвали в "Большой дом" на Старую площадь, где понадобился офицер разведки с опытом работы в США. На месте пояснили, что в кабинет, куда я был направлен, подчас входили и секретари ЦК союзных республик, а выходили уже в другом качестве. Неплохо для начала!

Когда я открыл дверь, из-за стола поднялся человек с известным мне по газетным фотографиям лицом и предложил сесть напротив.

- Я вас прошу не терять времени на комплименты в адрес нашего социального строя, а изложить мне реальную картину того, как видят американцы наши возможности успешно конкурировать с ними. Пожалуйста, приступайте.

Не знаю, как я на это решился, но в отведенную мне четверть часа с моих уст сорвались такие нелицеприятные отзывы о нашей партийно-государственной бюрократии, что в былые времена за подобные высказывания сразу сослали бы, куда Макар телят не гонял. Но человек внимательно выслушал, задал несколько уточняющих вопросов и в конце разговора сказал:

- Если бы все, кого нам приходится слушать, говорили как оно есть на самом деле, положение в нашей стране было бы другим. Спасибо, желаю удачи.

Пару лет спустя я узнал, что мой собеседник чем-то не угодил впадавшему во все более глубокий маразм Брежневу, был назначен сначала министром, а потом отправлен на пенсию. Наверное, разные люди находились тогда у руля государства как, видимо, и сегодня.

Но где та неуловимая грань, переступив которую, человек превращается из столпа государства в его жертву?

Общество, в котором огромная собственность сосредоточена в руках меньшинства, совершенным считать невозможно - слишком заметен в нем кровавый след насилия, отчуждения и цинизма. Вместе с тем я убедился воочию, что именно частная собственность укрепляет в человеке личное достоинство, уверенность в себе, делает его инициативным, самостоятельно мыслящим, изобретательным в своей деятельности. Форма соб-ственности сама по себе еще не панацея от бед, ибо эксплуатируют людей, лишают их элементарных прав с таким же успехом и с помощью государственной собственности. И так ли уж неотделима рыночная экономика от капитализма, чья нестабильная социальная основа не могла предотвратить ни войн, ни других конфликтов, раздиравших общество? Может быть, выход в демократическом контроле над всеми формами собственности, в предотвращении их использования по-варварски, иррационально, несправедливо?

Работая за границей, мне нетрудно было подметить, что в умах наиболее дальновидных людей все отчетливее зреет идея дальнейшего развития демократического обновления, призрак которого к концу ХХ века может и в самом деле забродить по всему миру. Такое обновление не будет походить на классические революции с их заговорами, насилием, диктатурой, отторжением одних и привлечением других. В его природе - многоукладность экономики и разумное, не в ущерб интересам большинства сочетание всех видов собственности, разрешение споров цивилизованными методами, признание правомерным несовпадение оценок и взглядов, потребность использования на общее благо накопленного человечеством положительного интеллектуального и духовного по- тенциала. И, наконец, в основе этого обновления подразумевается существование некоего непременного гуманного начала в каждом из нас, неистребимого, как родительская забота о потомстве.

Авгуры1 древних и новых империй

Очень хочется верить, что в будущем люди станут добрее и дальновиднее. Каждый из нас убаюкивает себя этими сладкими мечтами, а в мире, к сожалению, мало что меняется к лучшему. Государственная власть по-прежнему использует людей в качестве средства для достижения собственных целей, да и сами отношения между нами в нынешнем обществе, увы, основаны на взаимном использовании друг друга. А что, если именно в этом таится начало насилия и разрушения? И невольно задумаешься над тем, что, пока одни манипулируют другими, живет, сохраняется страх, недоверие, злоба, и становится уже привычным насилие над себе подобными во имя мира, демократии, Всевышнего или просто для удовлетворения низменных страстей. Неужели так будет и впредь?

Мы жалуемся на "неврастенический век" - он, мол, заставляет нас все делать в спешке, не дает времени даже подумать серьезно о чем-либо. Нарастает напряжение, мы все чаще срываемся и не можем работать с полной отдачей сил, мозг противится нагрузке, душа готова взорваться на любой упрек или обиду. Но, благодарение Небу, а точнее нашему геному, в каждом из нас заложена и способность к преодолению трудностей, внутреннему саморегулированию, защите от разрушительных сил человека. И не теряется при этом надежда изменить по-ложение, даже видя порой его кажущуюся безнадежность, не распускаться, а стараться подчинить обстоятельства своей воле.

Социобиологи склонны сегодня считать, что не тяга к труду, а инакомыслие и подражание явились движущими факторами создания человеческого общества, благодаря которым возникает культура. Не можем мы лишь преодолеть своей внутренней раздвоенности, когда, с од- ной стороны, господствуют закон, с другой - действительность вне закона. И если при таком положении превалирует дух неповиновения, то становится бесконечной серия революций. Политическая трагикомедия разыгрывается по одному сценарию, а периодичность истори-ческих циклов с революциями, диктатурами и программами национального возрождения складывается под воздействием одной постоянной силы стремления к власти во что бы то ни стало...

Пока мы гадаем относительно роли государства и общества в нашей жизни, экономика словно насмехается над устоявшимися представлениями, технологический прогресс сметает все признанные и непризнанные догматы. Мы перестаем удивляться новому, требуем все большего, так и не освоив полностью уже накопленный опыт, продолжаем двигаться по пути возрастающих материальных потребностей за счет убывающих духовных.

Удовлетворяя свои естественные социальные нужды, мы хотим демократии, свободы, справедливости, личного и общественного благополучия. Но для достижения этих целей формы государственного устройства могут и не играть существенной роли - единственно правильных рецептов тут еще никто не придумал. Например, монархическое правление в некоторых странах Европы сочетается с весьма развитой демократией. Там же к власти приходят правительства социалистов, а в бывших государствах "народной демократии" коммунистов проваливают на выборах. Во многих странах лучшим правительством считается наименее заметное. Протекционисты ратуют за более свободную внешнюю торговлю. Националисты все активнее приветствуют иностранные вклады. Даже само понятие "нация" пересматривается. В моду входит всякая мода.

Все идет, похоже, к такому новому обществу, в развитии которого должны совмещаться благополучие личное и общее. Но остается и господство закона сильного, пожирание мелких рыбешек более крупными при пассивном наблюдении за этим действом со стороны самых слабых. Откровенно насильственные приемы борьбы за власть вытесняются, однако непримиримость иных деятелей никуда не исчезает, им лишь труднее бороться за умы людей. Люди же предпочитают иметь государство с более уравновешенными структурами, которое признавало бы право на инакомыслие и равные возможности для всех.

Однажды принятые в политике и экономике понятия не остаются незыблемыми, и здесь нет ничего самодостаточного, независимого и всеохватывающего. Вместе с "берлинскими стенами" рушится целая историческая эпоха и начинается другая, не менее трудная - становление Новой Демократической Цивилизации. Планета превращается в "мировую деревню", где ни одна страна не в состоянии взять на себя роль жандарма для наведения "порядка", и даже самая мощная в мире держава оказывается крупнейшим должником.

В глубинах души человеческой скрывается множество неистребимых потребностей на уровне почти инстинктов. Одна из них - тяга к абсолюту.

До Маркса, Фрейда и Дарвина наука признавалась средством проникновения в промысел Божий, его намерения и предначертания. С наступлением эры этих ученых наука стала независимой, водруженной на свой собственный пьедестал, как убедительная альтернатива каноническому учению церкви с его претензиями на истину в последней инстанции. Первая мировая война нанесла первый серьезный удар по этому абсолюту, стало очевидным, что развитие науки и техники опережает духовное вызревание человека, пока еще не способного противостоять инстинкту саморазрушения.

Бурное развитие науки в тридцатые годы разрушило не только представление о традиционных концепциях пространства, времени, причинных связей, но и о самой человеческой личности. Понятия "неопределенность", "непредсказуемость", "случайность", "непредвиденность мутаций" и др. превратились в научные категории, в действиях людей обнаружились противоречия, бесцеремонно разрушившие стройность классической причинно-следственной логики. В основе своей личность оказалась постоянно меняющейся под влиянием наследственности и окружающей среды, со своим потенциалом добра и зла в каждом из индивидов, своим внутренним "маятником", раскачивающимся между ними.

Все еще больше осложнилось, когда нация с богатейшим культурным наследием, давшая миру Гете, Бетховена, Гегеля, Баха, Гейне, погрузилась в черную оргию демонического разрушения. Можно, конечно, найти этому социально-экономические и политические объяснения, усматривать в появлении нацизма последствия несправедливого Версальского договора, экономической депрессии, безработицы. Эти факторы и в самом деле играли очень важную роль, но решающим видится все же иное: нацизм подогрел религиозный импульс немецкого народа, найдя в людях эмоциональный отклик, объединив их умы и сердца.

После Римской империи третий рейх стал первым государством Запада, основанным прежде всего на единстве веры, где сложилось своего рода общее космовидение, а его лидер воспринимался не только политиком, но и "колдуном", взывавшим к чувствам, нервам и подсознанию в человеке. Не случайно методы оказания психологического воздействия в гитлеровской Германии по форме мало чем отличались от церковных: хоры, эзотерическая риторика, игра звуками, цветом, светом... Партийные съезды в Нюрнберге проходили как театрализованные представления на манер религиозных фестивалей в Древней Греции. Речи фюрера содержали банальности, но в них, точно бой барабанов, ритмично бился пульс и гипнотизировал толпу, ревевшую в экстазе: "Нам не нужны священники. Мы можем связываться с Богом через Адольфа Гитлера!"

Нацизм, несомненно, дал миллионам немцев, итальянцев, испанцев новое представление о смысле жизни, освободил их от докучавшей неопределенности. Одно-временно и другие народы также обрели собственный смысл существования в подавлении силой фашистского монстра, воплотившего в себе варварство массового психоза. Вторая мировая война стала самой осмысленной из всех войн, правда, для этого осознания понадобились крематории лагерей смерти. Она же укрепила недоверие к любым пророкам и абсолютам, за исключением одного - веры в технический прогресс, ибо нацизм был раздавлен именно превосходящей техникой и материальной силой.

Любая религия жизнеспособна, если опирается на доверие к ней верующих. Отцы церкви прекрасно знают об инстинктивной потребности людей в абсолюте. Между доверием и властью тоже сложилась неразрывная связь, и, дабы завоевать доверие, политики сегодня начинают апеллировать уже не к насилию, а к здравому смыслу, обещая удовлетворить потребности людей, включая и потребность в сомнении и критическом отношении к происходящему.

Два тысячелетия после рождения Христа не сделали мир безопаснее, нас самих - гуманнее, наши дейст- вия - более ответственными и зрелыми. Возложенные на нас Иисусом надежды не оправдались, чувство вины мы продолжаем перекладывать на других с иной верой. Крушение идолов и догматов, которыми изобилует сегодняшняя жизнь, словно напоминает: на свет еще не родился человек, который всегда был бы прав, и каким бы авторитетом ни пользовались государственные деятели, любое их откровение нуждается в глубоком анализе, ибо провозглашаемые идеи - тоже результат синтеза предубеждений, страстей, симпатий, предрассудков с крупицами истины и попытками выбраться из плена иллюзий. Видимо, самое разумное, что может дать людям государство, это обеспечить экономическую и социальную защиту, все остальное должно свершаться преимущественно их собственными усилиями.

Любой социально-экономический эксперимент ставит перед собой задачу перемен к лучшему, весь вопрос - как экспериментировать, чтобы издержки не превалировали над достижениями, и, наконец, кто будет нести ответственность за провалы: авторы экспериментов еще при своей жизни должны расплачиваться за содеянное, ибо безнаказанность вряд ли служит гарантией прорыва общества в новое, более совершенное качество. Одно-временно процесс демократизации даже в странах с уже накопленным позитивным опытом не должен останавливаться, так как это влечет за собой потерю не только чувствительности на постоянно обновляющийся мир, но и готовности людей отказаться от изжитых, обанкротившихся представлений.

Где еще эгоизм человеческий воплощается столь сильно, как не в политике. Отбросив декларируемые высокие стремления политических лидеров, присмотримся повнимательнее к ним самим - и сразу обнаружится, что их беспокоит лишь одно: как захватить или удержать власть. Многие упорно стремятся к известности, жаждут прославить свое имя с тем, чтобы оно осталось в истории отечества, а если удастся, то и в мировой, игнорируя в делах морально-этические принципы, особенно ради того, чтобы добиться политической выгоды для себя и своих сторонников. Даже независимо от личного желания того или иного государственного деятеля, стремление к установлению более справедливого общественного устройства отходит у него на второй план, уступая жажде обладать властью и теми благами, которые она предоставляет.

С помощью науки психологии исследуются нынче важнейшие проблемы бытия. Тогда почему бы не только с помощью безжалостной "бритвы Оккама" не "потормошить" политику "палкой о двух концах", как называл психологию Достоевский? Ведь и в политике главное - во что верит человек и можно ли верить до конца самому человеку, если даже в его собственной душе нет предчувствия исхода схватки между добром и злом. Страдание, любовь, корысть, месть соседствуют в политике. Есть в ней и то, что отражает раздвоенность природы человеческой, обнаруживает изначальное свое-волие личности, ее немотивированные поступки, стихию души, диктат рассудка и подмеченное еще Достоевским обыкновенное человеческое чувство некоторого удовольствия при чужом несчастье.

В увлекательном труде историка Эльберта Гиббона "Падение и распад Римской империи" можно отыскать наглядные примеры разложения общества, когда потеряны главные нравственные ориентиры - вера, мораль, а жизненным стимулом становятся страсть к наживе и телесные наслаждения, когда все идет на продажу, отношения между людьми ограничены холодным расчетом, сведением личных или политических счетов. Авгуры Римской империи, наверное, продолжали свои заклинания со столь же отчаянным упорством, сколь и бесстыдной убежденностью в безнадежности увещеваний, презирая людей за потерю веры в язычество. Но надо отдать им должное - у священников того времени не существовало раз и навсегда установленных доктрин и, в отличие от нынешних идеологов, они искусно подгоняли свои теории под текущие политические интересы.

Историю, как и политику, называют наукой, хотя в них обеих слишком достаточно проявляются человеческое своеволие и самонадеянность. Похоже, единственное, что делает неразрывной связь времен, это уроки истории и политики, какие бы искажения и небылицы ни вносили в них летописцы. И у нас, и за границей не прекращаются споры по поводу того, что представляют собой подобные уроки, однако вырисовываются и какие-то "общие знаменатели". Из них наиболее убедительными признаются, по крайней мере, три.

Подлинная демократия невозможна, если не познана глубоко природа человека и не достигнута зрелость в умении управлять хотя бы своей жизнью и самим собой. Испокон веков власть захватывали не только силой, вероломством, жестокостью, но, когда это требовалось, то и скромностью, смирением. И всегда оказывалось, что на смену старым призракам приходили новые, вызывая поначалу энтузиазм, а потом озлобление и неверие.

Стоит ли поэтому удивляться, что и мы, барахтаясь в бурном потоке истории на одной шестой части земной суши, в отчаянии подпадали под влияние "революционных лидеров", оказывавшихся на поверку заштатными диктаторами или беспомощными марионетками, которые время от времени, подобно авгурам Древнего Рима, расправляли свои морщины, накладывали румяна на притворно улыбающееся лицо, а цвета знамен, которыми они прикрывались, служили им лишь бутафорией.

Не хочу и не могу утверждать ничего безоговорочно. Это лишь моя версия, и патента на ее безгрешность, как впрочем и на все другие, выдать некому - просто такого бюро не существует.

III

По тайной казенной и иной надобности

Версия девятая

ЧЬЯ ЖЕ РУКА ГРЕЕТ БОЛЬШЕ?

Зная, что тайные мысли свойственны всем людям, мы, по-моему, должны быть очень терпимы и к себе, и к другим. Относиться к ним с юмором, да и самих себя не принимать слишком серьезно.

Уильям Сомерсет Моэм

Вероятно, совсем не обязательно быть знатоком природы человеческой, чтобы обнаружить ее неразрывную связь с тайнами земли и неба. Человек и тайна всегда шли рука об руку, скованные невидимой цепью. Словно призрак, сопровождает нас тайна рождения и смерти, да и сами мы остаемся загадкой с нашей крылатой Психеей и действом, называемым жизнью.

Новейшие открытия в молекулярной биологии обогатили науку важными данными о механизме строения всего живого, но не раскрыли тайны возникновения жизни. Продолжаются и рассуждения на тему, что жизнь, мол, возникает, если создаются необходимые условия. Однако каковы именно эти условия, никто назвать точно не может. Пастер, например, считал, что живая материя появилась под влиянием некоего космического фактора поляризованного солнечного и лунного света, вращения Земли, ее магнитного поля, электрозарядов в атмосфере и прочего, о чем мы пока даже не догадываемся. Результаты научных изысканий по-прежнему при желании без труда совмещаются с библейскими сказаниями о сотворении мира и внесении Создателем порядка и целесообразности во все сущее. Проблему возникновения жизни на Земле еще ожидает новый синтез идей и данных практически во всех областях науки - от молекулярной биологии до космологии. Хотим мы того или нет, остается в силе и версия о земном "зоопарке", устроенном инопланетянами с известной только им целью. Одна из Тайн!..

Трудно, например, представить себе и убедительно истолковать, почему древние легенды обитателей Аляски, Мексики, Перу, Египта, Индии, Японии и Китая, несмотря на разделявшие их расстояния, настойчиво говорят о существовании цивилизаций, исчезнувших в результате неведомых катаклизмов. Говорится в легендах и о тех, кому удалось выжить, передавая новым поколениям знания, полученные от "родоначальников" или "богов".

Столь же неуловимо загадочным может показаться и другое совпадение. Согласно иудаистской эзотерической традиции, по всему свету якобы тайно действует дюжина мудрецов, чье предназначение - ублажать Создателя и не дать миру развалиться на части. Ту же роль у буддистов выполняют тайные "Учители", души которых переселяются из одной эпохи в другую вместе с недоступными для простых смертных знаниями, а сами они нашли пристанище где-то в горном царстве Гималаев.

До сих пор внимание привлекают и легенды о католическом монашеском Ордене Рыцарей Храма - хранителе тайн, складывающихся под влиянием звездных и космических циклов течений магнитного поля Земли, на которые якобы способны настраиваться властители, полководцы и просто великие люди. Корни этого ордена ведут в Иерусалим, где его члены установили теснейшие связи с мусульманскими сектами, переняв от них эзотерические знания Востока и многие действительно полезные сведения из геологии, географии, химии. Есть даже гипотеза, что Христофор Колумб позаимствовал нужные ему географические данные у Рыцарей в Португалии, потому и алели на парусах каравелл первооткрывателя красные восьмиконечные кресты - символы тамплиеров.

Если орден этот породил фанатизм, то сгубила его алчность: Папа Римский не стерпел бесконтрольного накопления монахами несметных богатств и заточил многих из них в застенки инквизиции. В полной изоляции друг от друга они даже не подозревали, в чем их обвиняют, под пытками давали показания на себя и своих собратьев, признавались в ереси, поклонении "языческому богу Мухаммеду", гомосексуализме и заговоре против короля. Как же могло сообщество людей, связанных клятвой отречения и подчинения, проповедовать иную веру, заимствованную на Востоке? Допустив правомерность подобного обвинения, загадку эту можно объяснить способностью человека отделять противоречащие порой друг другу внешнее поведение и принципы своей веры. Богом для тамплиеров стал сам их орден, которому и воздавался культ.

Всегда и повсюду, независимо от уровня культуры и цивилизации, существовали и тайные общества. В Древнем Китае, как ни парадоксально, они впервые возникли автономно от государства с его собственной системой взаимного доносительства. Во времена ханьской династии наиболее распространены были тайные брат-ства по оказанию финансовой помощи и защите от бандитов: одно из них состояло преимущественно из крестьян и стало столь многочисленным, что в ходе поднятого однажды восстания погибло более полумиллиона его членов. В прошлом веке одним из самых влиятельных считалось тайное общество "Триада", напоминавшее по своей структуре то ли мафию, то ли масонскую ложу. Оно имело свой устав, ритуалы, шифры для переписки и символику - треугольник, означавший единство "Неба, Земли и Человека". В такого рода секретной деятельности, будучи прирожденными конспираторами, китайцы преуспели, как никакая другая нация.

Общины служителей церкви тоже напоминают тайные общества, в недрах которых скрываются наиболее засекреченные. В ордене иезуитов, скажем, есть члены, обладающие правом не только носить светскую одежду, но даже вступать в другие братства, к примеру - в масонские ложи, где существует в свою очередь собственная иерархия власти с верхушкой, о которой знают только "посвященные". Иезуитское "Общество Иисуса" во многом уникально. Среди его членов веками была привычной система взаимных доносов, не исключавшая доноса и на самого себя. Доносительство приветствовалось, считалось, что оно свершается из любви к ближнему, для его душевной пользы и "к вящей славе Божьей". Члену ордена, согласно уставу, разрешено было прибегать к двусмысленным выражениям, и одно время - даже убивать лжесвидетеля или обвинителя, если не представляется другого способа избежать нависшей беды. Сам же устав был составлен так искусно, что в нем содержались статьи и в пользу, и в опровержение одного и того же положения - дабы легче можно было уйти от ответственности перед светской властью. Масонские братства, впрочем, мало уступают иезуитам в изощренности уставов.

Чуть опущенная голова, взгляд исподлобья и никогда - на уровне глаз собеседника - классическая поза, рекомендованная еще основателем иезуитского ордена Игнатием Лойолой. В душе каждого, учил он, таится соблазн убаюкать свою совесть, спрятаться под благовидным предлогом от терзающих сомнений. Пользуясь этим, иезуиту надо уметь властвовать над чужой волей, приучать человека довольствоваться не правдой, а правдоподобием, примирять истину с ложью. И ничего не страшиться, ибо деятельность свою слуга Божий строит неосязаемо, неуловимо.

Но как можно совершать греховное деяние и не грешить при этом? Для разрешения этой моральной дилеммы орденом разработано учение о правдоподобных мнениях и "великий метод направлять намерения". Оба замешены на казуистике, ловком истолковании понятий, и, если с их помощью трудно выйти из сложного положения, в ход идет "метод подыскивания благоприятных обстоятельств". Скажем, можно снять монашеское одеяние, когда нужно предотвратить какой-то скандал. Уже не считается грехопадением, если развратничать редко - раза три в год "по внезапному увлечению женщиной, с которой живешь в одном месте". Даже "злачные" места разрешается посещать, если ставится цель спасти душу падшей женщины и вернуть ее в объятия Искупителя, хотя для этого требуется прегрешение.

Подобно масонским ложам, "Общество Иисуса" по-строено по принципу концентрических кругов - посвященных, исполнителей и сочувствующих. Именно от масонов и иезуитов главари третьего рейха многое переняли, создавая нацистскую партию и СС. Будучи вхожим в масонскую ложу Туле, Гитлер восхищался ее эзотерической доктриной и символами, понимание которых возрастает по мере вхождения во все более узкий круг посвященных. Одним из ритуалов ложи стало приветствие "Зиг хайль!", ее официальным знаком пересеченная двумя копьями свастика, фигурировал и орел - символ, напоминавший, что арийцам предстоит пройти через смерть, дабы снова жить. Первые ценнейшие уроки по оказанию гипнотического воздействия на людей Гитлер получил от масонов, но, придя к власти, больше опирался уже на "братство крови" и быстро избавился от них, чтобы никто не докопался до источников его "озарений". Веря в переселение душ, Гиммлер учредил в вой-сках СС специальное бюро оккультных наук, собирал литературу об орденах иезуитов и храмовников, планировал создать нечто подобное из эсэсовцев и поручить им охрану "Священного Грааля" - чаши тайной вечери из драгоценного камня чудодейственного свойства, которая должна была служить вместилищем "чистой арийской крови".

При всем разнообразии своем, тайные общества обычно экспериментировали с мистикой и наукой, оккультизмом и магией. Под прикрытием эзотерических исканий многими одновременно ставилась цель установления синаркистского правления - над душами людей, считавшегося выше нации и государства. В какой-то момент тайные общества превращались и в организации военного типа, насаждая уже всеми доступными средствами свои политические, научные, философские и эзотерические доктрины...

Грозный, но шаткий обет молчания

Не нужно, наверное, иметь аналитические способности гения дедукции Огюста Дюпена или отшельника с Бейкер-стрит Шерлока Холмса, чтобы увидеть в ряду тайных сообществ место, по праву принадлежащее мафии. Действительно ли она всемогуща? Не плод ли журналистской фантазии ее всесилие? Определить это не так-то просто, но абсолютно бесспорна ее дьявольская живучесть. На чем же она зиждется? Связи между собой тех, кто входит в эту строго законспирированную "сеть", носят преимущественно личный, а не организационно-бюрократический характер, и, главное, чем она отличается от себе подобных - особый склад мышления ее членов.

Классический мафиози не видит в себе преступника, хотя решается на самые тягчайшие нарушения закона. Его характер и особенности личности не вписы-ваются в портрет обычного уголовника. Он обычно щедр, любезен, приятен в общении, хороший семьянин, уважаемый в своем окружении человек. Но в одно мгновение его мозг может переключиться и, по указанию босса, он хладнокровно убьет совершенно не знакомого ему члена или не члена мафии, а потом вернется в лоно обожаемой семьи, поставит пластинку Карузо и со слезами на глазах будет слушать "Рекондита Армония". Он считает, что уголовный кодекс им нарушается в силу необходимости и глубоко убежден в своем моральном превосходстве над властями; убежден, что своими зачастую насильственными действиями удовлетворяет не личные потребности, а берет под защиту целое брат-ство. Стремясь избегать открытого конфликта с государством в лице его правоохранительных органов, всячески пытается "узаконить" существование своего сообщества параллельно официальной власти.

Сам, оказавшись жертвой преступления, никогда не обратится за помощью в эти органы: поступить так - значит признать бессилие своего же братства, ниспо-сланного на землю Всевышним, а потому всемогущего. Снесет внешне спокойно даже оскорбление, не даст распуститься нервам. Когда же его обидят, мысленно тут же обязуется отомстить и, если потребуется, будет ждать полжизни, чтобы расплатиться с обидчиком. Формула этого негласного договора: "Если я умру, пусть Создатель простит меня, как я прощу того, кто нанес мне оскорбление. Если же я выживу, то знаю, как утрясти свои дела". Для него дать добровольные показания полиции равносильно потере уважения к самому себе.

Времена принесения полуночной клятвы на крови отошли в прошлое, однако законы свои мафия чтит по-прежнему. Авторитет главы "семьи" от отсутствия некоторых ритуалов не страдает, ибо покоится не на благих намерениях, а на действительных его заслугах в укреплении благополучия и процветания верных ей членов. Зачем клятвоприношение, если безотказно действует опирающаяся на страх круговая порука - своего рода приговор на пожизненное молчание.

Жены также воспитываются в духе братства, целиком подчиняются интересам мужей, посвящают себя исключительно материнству и домашним заботам. Правда, дружба между женами членов Синдиката не поощряется - разве только допускаются встречи на свадьбах, в церквах и на похоронах. Скромные, тихие, покладистые и прекрасные кулинарки, к услугам которых дома весь набор комфорта и благ. Когда мужья собираются в барах, казино, ночных клубах, ресторанах, на гонках, женам там делать нечего. У каждого мафиози может быть дюжина любовниц, но он никогда не должен разводиться с женой. Два нарушения автоматически ведут к смертному приговору для мафиози разглашение тайны братства и насилие по отношению к жене или дочери другого мафиози.

Неписаный кодекс поведения надо знать, и всегда помнить, что каждый год следует исправно платить подоходный налог, держать под рукой хорошего адвоката, не посягать на правительственного чиновника и не доверять никому, кто не состоит членом мафии. Заполнив же анкету налогового управления, отказываться предоставлять уточняющую информацию, но, если настаивают, прибегать к пятой поправке Конституции - о праве воздерживаться от дачи уличающих тебя показаний. Можно жить роскошно, но для отвода глаз желательно записать некоторую собственность на подставных лиц: шикарную автомашину - на престарелую тетю, процветающий ресторан - на жену, богато обставленную квартиру - на близкого друга. Не важно при этом, что подлинный доход составляет шестизначную цифру и, как правило, наличными.

О мафии других стран судить не могу, но об американской говорю со знанием дела - она действительно располагает своими надежными источниками информации в полиции. Для этого некоторым мафиози приходится искусно играть роль "двойников". По договоренности с боссом, они в своих донесениях могут уведомить детективов об отдельных, уже совершенных акциях и их исполнителях, однако никогда не раскроют такого, что нанесло бы Синдикату непоправимый урон. В полиции, естественно, тоже не простаки служат и обычно оценивают осведомителя из соображения, стоят ли получаемые от него сведения действительно того, чтобы закрывать глаза на его преступную деятельность. И на счету полиции есть крупные победы, среди которых, пожалуй, самая внушительная - публичные показания под присягой в конгрессе члена Синдиката Джозефа Валачи.

Что же заставило Валачи предать свое братство? Обида, кровная и незаживающая обида за то, что босс Вито Дженовезе послал ему "поцелуй смерти", незаслуженно заподозрив верного "солдата" в сотрудничестве с полицией. Этим и воспользовалось Федеральное бюро расследований, осуществив поистине невероятную операцию. Одной обиды, тут, конечно, было маловато, чтобы "бомба" на сей раз взорвалась внутри самого Синдиката, поэтому надо рассказывать все по порядку.

Отбывая тюремное наказание за довольно тривиальное преступление, Валачи узнает о готовившемся на него покушении. Бессонные ночи, издерганные нервы. В маниакальном исступлении он убивает своего соседа-заключенного, заподозрив в нем "ласточку смерти" от Дженовезе. Тут уже ему грозит электрический стул, и заключенный дает знать, что, если его переведут в более безопасное место, он может пойти на "сотрудничество с законом". Однако и после переезда мафиози все еще далек от того, чтобы сдержать свое обещание. В этот момент перед ним предстает специальный агент ФБР Джеймс Флинн.

В опытном сыщике Флинне мастерское владение приемами волевого воздействия на человека сочеталось со многими редкими, врожденными дарованиями. Человек незаурядного интеллекта он всем своим видом и манерами излучал мощные потоки энергии, настраивавшие людей на доверие к нему. Обладатель крепкого телосложения, отменного здоровья, мягкого и спокойного голоса, Флинн на первых порах не только не давил на заключенного, но даже предлагал тому свои услуги и помощь. Сперва подарил эспандер и познакомил с программой упражнений якобы своей, личной. В бе-седах уделял время тому, о чем мафиози говорил с удо-вольствием - скачках, тотализаторе, итальянской кухне. Иногда сотрудник ФБР приносил в камеру деликатесы, почтительно выслушивая лекции о тонкостях этой изысканной кухни и признаваясь, что по своему божественному вкусу приготовленные Валачи блюда напоми-нают материнское молоко. Снимая напряжение собеседника, агент подогревал у Валачи чувство превосходства и желание делиться своими знаниями.

Первые сведения о Синдикате стали поступать после бросаемых Флинном, будто бы невзначай, заведомо неверных характеристик того или иного мафиози, которые заключенный тут же опровергал, сообщая более точные данные, дабы показать свою осведомленность. Все еще далекий от мысли о предательстве, Валачи просто хотел из чувства мести Дженовезе сообщить что-нибудь полиции. Однако агент был всегда начеку, все больше подливая масло в разгоравшийся огонь злобы и ненависти. Вспышкой наигранного гнева провоцировал мафиози на еще большую откровенность, спорил с ним, намекая, что тот выдумывает, хвастается и даже лжет. В те минуты, когда чувствовал, что Валачи не в настроении, вообще не затрагивал тему о Синдикате. Примерно через полгода властям стало ясно: "солдат" мафии готов рассказать значительно больше, притом публично, на всю страну.

И он это сделал, начав свое выступление по телевидению так: "Коза ностра" похожа на государство в государстве. Она огромна. Что может выйти хорошего, если я даже и расскажу вам о ней? Вас никто не будет слушать, никто не поверит..."

Обет молчания был нарушен, и, хотя Валачи ждала печальная участь изменника, "черная рука" его не достала. Полиция же так много узнала об образе жизни членов мафии, что можно было в любой момент предвкушать признания новых валачи.

Для американцев Синдикат предстал наконец в подлинном свете. Оказалось, мафия - отнюдь не забава взрослых, это, как смерть, сущее братство дьявола, алчное, циничное, безжалостное и... сентиментальное. Тот случай, когда к сентиментальности примешивается жестокость и получается нечто сатанинское.

Если Вито Дженовезе внушал своим подданным только страх, другой босс мафии Лаки Лучиано пользовался уважением, почтением и даже любовью. В нем наиболее ярко воплотилась главная черта классического, если можно так выразиться, мафиози - железный самоконтроль. Как бы его ни провоцировали, он не выражал ни-каких эмоций ни голосом, ни жестом, рассчитывал прежде всего на свои способности к примирению, а на револьвер лишь в совершенно безвыходной ситуации. Блестящая память, организаторский талант, тонкое чутье к системе подчинения в Синдикате обеспечили ему место среди тех, кто "вырабатывает линию". Не запретный, а отнятый плод для него был слаще. Мастерски и элегантно он вышибал из людей все, что те могли дать, и они ему сразу надоедали, когда выбивать из них было уже нечего.

Прослыл он и законодателем мод в своем клане. Чуть консервативный, но безупречно пошитый костюм, престижной фирмы сорочки, туфли и галстуки. Широкополые черные шляпы - удел дилетантов. "Все, кто работает со мной, должны выглядеть солидно", - требовал дон Сальваторе. Свою штаб-квартиру он разместил в номере люкс отеля "Уолдорф-Астория", совещания клевретов проводил там же в банкетном зале. И правил бы долго невидимой империей игорного бизнеса, наркотиков, проституции, рэкета, если бы не две, допущенные им роковые ошибки. Несмотря на проницательность, осторожность и конспиративность, Счастливчик не рассчитал до конца возможности собственные и своего окружения.

Еще в детстве он служил на подхвате у владельцев борделей нью-йоркского Ист-Сайда. Досконально изучив нюансы этого подпольного бизнеса, проблемы бухгалтерии и кадрового обеспечения, вскоре прибрал к рукам все наиболее доходные институты древнейшей профессии в городе и окрестностях, заставив платить дань с многомиллионных сборов. В случае неподчинения или задержек с выплатой тут же обрушивал на виновных беспощадные репрессии. Под страхом террора "мадамы" с их девочками терпели, но стремления к бунту в себе не подавляли.

"Бляди есть бляди, - заметил как-то мафиози в бе-седе по телефону, который прослушивался агентами ФБР. - Этих безмозглых тварей надо держать в устрашении. И всегда можно поставить на место". Но не догадывался хозяин борделей о нависшей опасности, на этот раз исходившей уже не от полиции, и в этом был его первый просчет. Второй же вытекал из первого. В свой непременный антураж сопровождения, помимо телохранителей, он нередко включал пару-тройку смазливых девиц из собственного треста развлечений и удовольствий. Среди присутствовавших на переговорах с клиентами оказались однажды не совсем глупенькие и даже с очень хорошей памятью. Месть подкралась незаметно: когда неприкасаемого посадили на скамью подсудимых по обвинению в вымогательстве, его девочки дали под присягой убедительные показания и упекли Счастливчика на тридцать лет за решетку. Хороши "безмозглые"!

Но даже в тюрьме Лучиано не отчаивался и продолжал вести дела своего подпольного треста. Организаторские способности американца, помноженные на предприимчивость сицилийца, не только не заглохли в стенах тюрьмы, а заблистали с еще большей силой. И за решеткой ему удавалось устраивать свидания с нужными людьми, передавая на волю указания, которые неукоснительно исполнялись.

Двух джентльменов с тяжелым взглядом и бруклинским акцентом, Дженовезе и Лучиано, сроднило нечто большее, чем принадлежность к Синдикату: оба не отсидели свой срок до конца и во время войны предложили "из патриотических соображений" свои услуги разведке и контрразведке. Вслед за "крестными отцами" по проторенной дорожке негласного сотрудничества побрела сошка помельче. Рыцари плаща и кинжала сошлись с рыцарями лупары не при случайных обстоятельствах: они искали этой встречи, и каждая из сторон надеялась извлечь из нее много полезного для себя. Вот только контролировать друг друга полностью никому из них не удавалось, случались и неприятные издержки. Но кто в этом признбется...

Из экспресс-досье

На заре моей оперативной работы в Нью-Йорке произошел такой курьезный эпизод. По собственной инициативе и не при загадочных обстоятельствах вышел на од- ного служивого из военной разведки, который оказался "на мели" и подрабатывал своей тяжелой рукой некогда флотского чемпиона по боксу, дрессируя доберманов состоятельных хозяев. Познакомился, начал присматриваться к нему, и пришел неизбежно момент, когда нужно открывать карты - зачем я собственно его обхаживал. Намек он понял сразу и правильно.

- Так это ж шпионаж, - заметил мой знакомый и принялся сверлить меня колючим взглядом, заставляя прикидывать, куда будет отброшено мое тело в случае удачно проведенного апперкота. Пауза, правда, длилась недолго, и он продолжил: - Предки мои приплыли в Америку еще на "Мэйфлауэре", и мне это не подходит по вполне понятным причинам. А вот если нужно кого-нибудь незаметно убрать или подставить молодую леди конгрессмену, то для таких рисковых дел есть у меня пара надежных друзей из мафии.

Далее последовали детальное калькулирование им на ресторанной салфетке возможных расходов и захватывающие сюжеты из детективных романов...

О результатах беседы я доложил тогдашнему главному резиденту Борису Александровичу Соломатину. "Для полного куражу нам только мафии не достает, - подытожил генерал. - Давай-ка, уходи "в сторону моря" и побыстрее, а то неровен час сам по маковке схлопотать можешь".

Решение не связываться с мафией было принято однозначно и, помнится, в гораздо более смачных выражениях.

Произвол во имя добра?

Бывают тайны невинные, а бывают и такие, чье сокрытие равно преступлению. Разве можно считать морально оправданным неразглашение тайны, которая ведет к гибели человека? Столь же оправданным представляется и оказание помощи правоохранительным органам, если только моральные сомнения не превалируют над решением сделать это добровольно. Иными словами, когда человек не преследует какие-то сугубо материальные или эгоистические цели и уверен, что в данном случае "клин выбивается клином", опасные для людей тайны подлежат раскрытию лишь конспиративным путем. Такова этика морали всех специальных служб, другое дело - что отнюдь не всегда она совпадает с характером их подлинной деятельности...

По натуре своей американцы - люди в большинстве своем открытые, дружелюбные, но вот в столице их государства на каждый кубический метр пространства секретов и тайн приходится больше, чем в любом другом городе мира. Никогда еще там не действовало столько сотрудников и агентов спецслужб, сколько в последнее время, причем все они, как правило, отечественного "производства", а соответствующие правительственные ведомства не разбухали до таких гигантских размеров, как сегодня. Конгрессмены считают, что в правительственной системе разведки и контрразведки работает около ста пятидесяти тысяч кадровых сотрудников, исключая осведомителей и прочих "законтрактованных" непрофессионалов. Разведка внутренняя и внешняя превратилась в гигантское предприятие, где занято сотрудников больше, чем в государственном департаменте и полудюжине министерств вместе взятых.

Вкупе с правительственным аппаратом конфиденциальную информацию добывает и другой - под вывеской частных детективных бюро и консультативных фирм по вопросам безопасности. На каждое подслушивающее устройство в ведении правительства приходится триста в частных руках.

Над головой частного детектива крупного калибра словно светится ореол, как у актера с мировым именем... Когда он входит в ресторан "для посвященных", там сразу воцаряется тишина. К нему не подходит, а подплывает мэтр с готовностью услужить, даже если свободных мест нет. Вскоре официант ставит на стол бутылку редкого вина - тонкий намек хозяина заведения, что тот свидетельствует свое почтение, но не хочет привлекать внимания к знаменитости, предпочитающей анонимность. Как же иначе, ведь его клиент асс частного сыска, возглавляет фирму в этом деле, детектив с золотыми запонками, в прошлом кадровый сотрудник разведки и тайной полиции, которая и сейчас прибегает частенько к его услугам, точнее - его пухлого досье с весьма пикантными сведениями об интимной жизни местных политиков. Кто на кого больше работает, он на полицию или полиция на него, сам бес не разберет. К тому же, его называют экспертом по безопасным способам убрать человека с помощью фар-мацевтических препаратов, не оставляющих никаких следов. Рассказывают, что в детстве он был застенчивым, болезненным мальчиком и, чтобы воспитать в себе волю, однажды поджарил на костре и съел крысу.

Подобные ему, но уже калибром помельче и менее известные в вашингтонском свете, натренированы убивать одним ударом карате, владеют целым арсеналом ультрасовременной шпионской техники, не чужды мистики и активного интереса к парапсихологии. В их профессиональной деятельности невообразимо переплетаются сила и ум, умение обманывать и интриговать, черный юмор и искусство проделывать разного рода трюки по незаметному проникновению в личную жизнь граждан. Они внедряют своих людей или сами проникают в офисы компаний и даже на промышленные предприятия с целью проверки лояльности сотрудников, служебной исполнительности, финансовых дел и многого другого.

В крупной частной корпорации, как правило, имеется своя информационная служба, не чурающаяся, в случае необходимости, подкупа и шантажа иностранных правительственных чиновников. В некоторых странах бюджет представительства такой корпорации на эти цели может превышать соответствующий бюджет находящейся там резидентуры ЦРУ. Время от времени кадровые разведчики оказывают услуги подобным фирмам, организуя "утечки" информации, а те в ответ обещают им теплые местечки у себя с гораздо более высокой зар-платой. И все довольны: по-латыни это звучит, как "квид про кво", по-нашему - "ты мне, я тебе".

Работа частных детективов - тяжелый хлеб. Редко они находят свободное время позаниматься со своими детьми или отдохнуть от души - их кормят ноги и полученная информация. Все они даже похожи друг на друга внимательным, но обычно невыразительным взглядом, загадочной улыбкой и трудно поддающимся опи-санию "синдромом тайного агента". Такой синдром поражает, как бацилла, всех, занятых негласной добычей информации, возбуждает его носителя, который видит в реальной или мнимой опасности непременное условие своего существования и превращает ее в культ. Количество раскрытых им тайн прямо пропорционально его представлению о собственном статусе, поэтому он умеет убеждать себя, что все его дела важны и секретны, хотя, по большому счету, могут вовсе не быть такими.

Деятельность частных детективных бюро направлена и на борьбу с преступностью, но она носит циничный оттенок, ибо мотивы тут исключительно финансовые, лояльность же сотрудника закрепляется лишь контрактными обязательствами по неразглашению результатов работы. У детектива свой "кодекс чести", дабы увереннее действовать, балансируя между добром и злом в мире, полном риска и опасностей. Не важно, что в конечном итоге вся тщательная конспирация выплывает на- ружу, окружен он тем не менее ореолом мистики, как "крестный отец", всегда ходит по лезвию. В представлении многих американцев частный детектив занимает место "ковбоя XX века", даже если ему приходится идти на "произвол во имя добра"...

Конечно, у сотрудника правительственной службы, за-нимающейся сбором секретной информации в интересах государства, гарантированная страховка надежнее, чем у частного детектива, но жизнь его от этого не становится намного красивее. Правда, он убедил себя, что принадлежит элитарному сообществу, посвящен в святая святых правительственной политики и призван выполнять миссию "защиты Западной цивилизации". Однако если бы он сам себя время от времени не успокаивал идеей о принадлежности к "посвященным" мира сего, то превратился бы в нечто, напоминающее портье бродвейского театра, чья обязанность - вовремя крутануть вращающуюся дверь перед решившей заглянуть сюда "звездой".

Если власть и информация неразрывны, то и политика не может существовать без разведки. Политические и военные доктрины разрабатываются и осуществляются на основе достоверных сведений или впечатлений, что такие сведения якобы имеются. Для власть предержащих сокрытие ими такой именно секретной информации необходимо, дабы держать в неведении не только ино-странные правительства, но и своих собственных высших чиновников. Такова природа государственной тайны, которой обладает даже самое демократическое государство - пока полностью не исчезла угроза его существования, оно не может обойтись без разведки, внутренней или внешней. К тому же, когда стоящий у кормила власти государственный деятель восседает за столом в своем кабинете, куда стекаются ежедневно потоки секретных документов, в его голову невольно приходят мысли, как разумнее использовать ставшие ему доступными тайны, в каком виде и кому их адресовать или обменять на нечто стоящее и нужное ему. Вот тогда-то и возникает по-требность иметь под боком и заставить работать на себя свой надежный разведывательный аппарат.

Всестороннее видение факта и только факта - первая обязательная точка отсчета в деятельности эффективной разведки. Как только ее аналитики, вместо беспристрастного определения значения факта и характерных его признаков на фоне уже известных и проверенных данных, начинают подгонять полученные сведения под уже принятую и одобренную сверху схему, разведка теряет свою важнейшую функцию предупреждения. Добытую секретную информацию она должна объективно оценить, найти в ней что-то новое, необычное, а затем предугадать возможное развитие событий. Окончательные выводы, конечно, остаются за руководством страны, но это не мешает разведке делать их и "для себя". Ведь, в принципе ее забота - обеспечить правительство не только фактами, подтверждающими правильность проводимой политики, но и свидетельствами, если они существуют, о ее возможной ошибочности и неэффективности. Для выполнения этой задачи сотрудникам разведки необходимо чувствовать себя свободными в своих оценках от "веяний сверху", дабы иметь возможность предоставлять государственным деятелям и не устраивающую их информацию.

Служба разведки беспомощна и слепа, если не чувствует множества нюансов реальной обстановки у себя в стране и за рубежом, особенностей бытия других народов со своей неповторимой культурой, историей, образом мышления и побуждениями к действию. Потому-то и ценен опыт работы "в поле" - за границей, - развивающий у разведчика умение использовать свое "шестое чувство".

Раскрывая сложную природу добытчиков разведывательной информации, Джон Ле Карре признавал, что они постоянно создают в своем воображении персонажей как бы вне себя самих, перевоплощаются в них и делают так, будто не они, а именно эти персонажи занимаются делом, наказуемым уголовным кодексом. Как и актеры, разведчики живут жизнью созданных ими образов и им также нужно вовремя "выйти из роли", дабы не оказаться в западне, расставленной их же собственным раздвоенным сознанием. Для этого надо держать себя в руках, иначе в азарте игры нервов можно легко и незаметно переступить грань и "сойти с рельсов". Их судьба и карьера напоминают игру в полутемном казино, где они кидают свои кости, но им нельзя там засиживаться долго и, когда не везет, лучше тут же уйти.

Да, действительно, своими действиями разведчик как бы подталкивается к параноическому мышлению, когда постоянно замечает, видит "странное" отношение к себе окружающих, подозрительные взгляды, обидные намеки; все отчетливее проявляется комплекс преследования, эпизодически посещает и мания величия. К счастью, если в нужный момент снимать напряжение, эти состояния не выходят обычно за пределы допустимого и не превращаются в шизофренический бред.

В результате "сбоев чувств" у разведчика может по-явиться и опасная склонность дать однажды, кроме объективной оценки, и другую, когда причинно-следственные связи трактуются им произвольно и любой факт подгоняется под его идефикс. Одна из таких навязчивых идей, кстати, это теория заговора и скрытых пружин развития событий в лице массонов, храмовников, иезуитов и пр. У безмерно увлекшегося тайными обществами есть реальный шанс стать параноиком: ведь эта "тайна" может оказаться нелепой, если усматривать ее везде и во всем. По такой логике - если заговор, то он должен быть тайным, а все остальное служит лишь подтверждением теории.

Лично и строго конфиденциально

Большинство людей проявляют повышенный интерес ко всякого рода загадкам и тайнам, дабы попытаться из-бежать обыденности и предсказуемости событий, превра-щающих все вокруг в заурядное, скучное. Психология секретного агента, как и члена любого тайного общества, нередко проявляется в том, что ему становится не важно, верны добываемые им сведения или нет, главное - верить, что его служба обладает хорошо оберегаемыми секретами государственной значимости. И какое наступает горькое разочарование, когда за этими тайнами, по существу, ничего не оказывается, кроме слухов, измышлений и достаточно вольной интерпретации фактов!..

Именно с такой верой в непогрешимость своего дела возглавлял Федеральное бюро расследований Эдгар Гувер. Особое, ни с чем не сравнимое наслаждение он испытывал, когда к нему на стол ложились агентурные сведения об интимной жизни государственных и политических деятелей. Эти материалы оседали в личном досье директора, где хранились и данные о частной жизни Франклина Рузвельта, его жены Элеоноры, Джона Кеннеди, Ричарда Никсона... В зависимости от обстоятельств иногда он знакомил с этой деликатной информацией президента, иногда придерживал у себя.

Шеф тайной политической и криминальной полиции был поистине гением в мире вашингтонской правительственной бюрократии, тонко чувствовал ее пружины, винтики и шестеренки. Непревзойденный мастер саморекламы, он создал сам о себе легенду как о некоем недремлющем оке, борце с "красной опасностью", неутомимом страже законности, бесстрашно вступающем в схватку с мафией и отвергающем домогательства власти использовать его бюро в политических или личных целях. Это, разумеется, не мешало ему откликаться на просьбы хозяев Белого дома получить пикантную информацию, впрочем, если это отвечало и его собственным интересам. Чаще же всего директор просто навещал какого-нибудь сенатора и сообщал ему, что его дочь принимает сильнодействующие наркотики, а затем соглашался не давать ход этим сведениям, чем и заслуживал вечную благодарность законодателя. Столько же тонко Гувер поступал и с кем-то из членов палаты представителей конгресса: обнаружив у того гомосексуальные наклонности, снисходительно заверял его в частной беседе, что в этом сообщении нет даже доли правды и он никому не собирается полученные материалы докладывать.

При всех президентах без исключения директор ходил в конфидантах, выполняя их щекотливые поручения по прослушиванию телефонов нужных лиц и многому другому. Эпизодически приносил в Овальный кабинет папки с грифом "Лично и строго конфиденциально" и сведениями о личной жизни членов кабинета и конгресса - их слабостях, внебрачных связях и тому подобное. Гувер знал, как нужно льстить президентам - подкинуть им нечто, не слишком известное, и не важно, что все эти порочащие человека данные могут быть основаны на слухах или домыслах: обвинения никогда не проверялись, но раз занесенные в досье сопровождали человека всю жизнь. Именно такая информация поддерживала Гувера на пьедестале "всевидящего": кто знает больше, тот и выигрывает, а он был обладателем тайн частной жизни сильных мира сего. Какое же это наслаждение улыбаться при встрече с влиятельным государственным деятелем, который и не подозревает, что весь интим его уже не интим, во всяком случае, для шефа тайной полиции. И пусть только попробует отправить его в отставку! Когда Ричард Никсон решил все же избавиться от Папаши и предложил ему пост консультанта по борьбе с преступностью, Гувер в ответ произнес сорокапятиминутную речь и ни разу не коснулся в ней сделанного ему предложения. Президент спасовал.

Гувер часто задумывался, почему молодые американцы выбирают карьеру в ФБР, и всегда склонялся к мысли, что в трех случаях из четырех они находят у него в бюро нужную нации, захватывающую, интересную работу, а также самую высокую зарплату, по сравнению с полицией и службой охраны президента. Вопреки бытующему мифу, среди сотрудников ФБР не так уж много адвокатов и юристов, гораздо больше учителей, офицеров - ветеранов войны во Вьетнаме.

Что касается осведомителей, как учил директор, они используются "для установления истины". Среди информаторов у него на службе состояли и ведомые патриотическими мотивами, но основную массу составляли аполитичные искатели острых ощущений, бывшие ябедники в школе, стремящиеся приобрести власть над другими. Естественно, тут оказывались и те, кем владел страх перед наказанием за совершенные преступления или проступки. Для Папаши досье на людей служило банком "крови", питающей систему сыска, главного источника его власти и влияния. В большинстве случаев он ценил не столько информацию, полученную от агентуры, сколько сам факт, что она действует.

Взять хотя бы процесс по "атомному шпионажу русских". В сентябре 1949 года Гарри Трумэн дал указание директору ФБР "...убедить всех, что они украли наши атомные секреты. Бросьте в дело ваших лучших людей, на расходы не скупитесь. О результатах докладывайте в любое время. Приступайте, Эдгар. Даю вам зеленый свет". Правда, и без этой президентской санкции Гувер уже не один год через своих самых надежных агентов искал "атомных шпионов" среди участников проекта "Манхэттен". Опрошены были сотни людей, перерыты архивы и личные дела, однако "улова" в расставленных повсюду "сетях" не находили. Человек с бульдожьим лицом упорно продолжал поиск. Чутье подсказывало ему - надо найти личность шизофренического склада, чье поведение можно легко контролировать. Вскоре именно через таких, поддающихся внушению "свидетелей", ФБР вышло на Юлиуса Розенберга и его супругу Этель; "заговорщиков" арестовали, но доказательств заговора не набиралось, пришлось их "стряпать" уже в ходе судебного разбирательства.

Все возможное и невозможное пустили в ход, чтобы заставить Розенбергов признаться в "краже века". Шеф ЦРУ Аллен Даллес предложил даже пообещать супругам облегчить меру наказания, если они "обратятся к евреям всего мира с призывом выйти из коммунистического движения". Обработку обвиняемых хотели поручить и "высокоинтеллигентным раввинам с леворадикальным прошлым и знанием психологии". Замысел не сработал, но Папаша ликовал: Розенберги оказались на электрическом стуле, хотя показания свидетелей явно не вписывались в логическую схему и не соответствовали хоть сколько-нибудь здравому смыслу...

Об Эдгаре Гувере и его ведомстве ходили легенды, будто они не подвержены коррупции. То был, естественно, тоже миф, ибо всегда удавалось тихо спускать на тормозах расследование правонарушений своих собственных сотрудников. Самым страшным грехом для агента бюро считалось дискредитировать имя фирмы и прежде всего ее директора. "Я хочу убедиться, что мы сделаем все, чтобы не дать этому щенку оснований для лая" - начертал он синими чернилами на титульном листе одного из донесений о критическом высказывании в адрес ФБР.

Слово Гувера почиталось законом, росчерком пера он увольнял любого сотрудника без объяснений. Хотя формально директор и подчинялся министру юстиции, контролировать деятельность его бюро не в состоянии были ни президент, ни кабинет министров. Неприятное ощущение Гувер испытал лишь однажды, когда его вызывал новый министр юстиции Роберт Кеннеди и даже не приподнялся в кресле, увидев приглашенного. По ходу бе-седы брат президента, положив ноги на стол, бросал стрелки в доску на стене, часто попадая не в нее, а в стену, обламывая штукатурку. Но то был единственный министр юстиции, который позволял себе вызывать директора по прямому телефону.

Свой аппарат шеф тайной полиции держал постоянно в "неразмагниченном состоянии". Агенты должны были послеживать друг за другом, и каждому их них навязывалось такое количество процедур проведения расследований и регламентаций служебной деятельности, что никто их полностью не придерживался. Даже стенографистки поощрялись к доносительству и, по желанию, могли это сделать анонимно: как известно, сотрудник ФБР не пишет отчеты и доклады, он их начитывает стенографистке, опросив же ее, можно составить впечатление о нем и его компетентности. Под стать бюрократическому цинизму процветал и подхалимаж - малейший каприз директора удовлетворялся тут же.

В отношении внешнего вида своих подчиненных Папаша был крайне щепетилен: добротный, консервативный костюм, белая рубашка, темные носки, галстук и шляпа; тучность агентов могли послужить поводом для наказания. Когда сотрудник входил к нему в кабинет, нужно было твердой походкой подойти к столу, держаться на почтительном расстоянии, смотреть в глаза шефу, приветствовать четко, хорошо поставленным голосом произнеся одну из двух позволительных для такого случая ритуальных фраз. И упаси Бог, смотреть вниз - директор может заподозрить, что посетитель обнаружил лежавшую под его креслом подставку. Под креслом, на котором восседал герой, спасший Америку от волны гангстеризма 30-х годов, шпионажа 40-х, "красной опасности" 50-х и бунтов ультралевых радикалов 60-х!

Не ускользал от его проницательного взгляда и стиль поведения сотрудников. "При аресте, - давал указание Гувер, - мои люди должны подойти к человеку и твердо, но вежливо заявить: "Это ФБР. Вы арестованы". И никаких воплей, тем более рукоприкладства. Главное - сохранить достоинство".

Поверив в свое всемогущество после свары между ведомствами за ведение агентурной разведки внутри страны, Гувер самовольно порвал все контакты с ЦРУ, ограничив их обменом официальными письмами. Папаша старел, со старостью приходила еще большая мудрость, он вел себя осторожнее, дабы ненароком не пасть жертвой очередной президентской интриги. Когда же его приперли к стенке, попросил предоставить ему в письменном виде за подписью главы государства возлагаемые на ФБР полномочия и тем не менее про-должал огрызаться, отказываясь направлять в Белый дом нужную его хозяину политическую разведывательную информацию.

Изворотливость директора могла соперничать разве что с его скупостью. Почти двадцать лет подряд обычно со своим самым приближенным заместителем он ужинал в вашингтонском ресторане "Мэйфлауэр". Счетов ему не выписывали, но чаевые Гувер оставлял на столе. Раз в год приезжал в Майами и останавливался в отеле рядом с крупнейшим в стране ипподромом. Большой любитель скачек и тотализатора, сурово наказывал подчиненных за подобные же слабости.

Гувер никогда не был женат и даже не помышлял об этом, коротая вечера в своем красном кирпичном особняке неподалеку от вашингтонского парка Рок-Крик. Со стен вестибюля дома на гостей смотрела огромная фотография директора рядом с президентом, находившимся в тот момент у власти. Первый пролет лестницы на второй этаж украшал его портрет, написанный маслом, но уже без президента, а наверху стоял бронзовый бюст Гувера. На всех стенах нижней гостиной красовалось несчетное число фотографий, запечатлевших директора бок о бок с разными знаменитостями.

Здесь же, в постели на втором этаже, он однажды ночью и скончался. Уже утром, узнав о смерти Гувера, его заместитель Тольсон упаковал объемистый чемодан и куда-то спешно выехал. Едва успел он это сделать, как по высочайшему распоряжению Никсона офис покойного опечатали, замки на дверях заменили. Спустя несколько часов после смерти шефа тайной полиции на его пост был назначен Патрик Грэй, который тут же бросился на поиски личного досье главного соглядатая страны, но путь ему преградил помощник директора ФБР Джон Мор. Розыски материалов, которые могли бы скомпрометировать администрацию Никсона так ни к чему и не привели: указание об опечатании офиса Гувера его помощник исполнил формально, закрыв его кабинет, однако во владения бывшего директора входили еще девять помещений, где личная секретарша уже провела "чистку" хранившихся там документов.

И все же, куда исчезло личное досье Эдгара Гувера? Мне известно, что материалы перебросили в особняк Блу-Ридж на Потомаке, где любили проводить свободное время руководители ЦРУ и ФБР. Позднее особняк сгорел при невыясненных обстоятельствах. Сгорело ли досье? Может быть, и сгорело, но его копия в более компактном виде должна была остаться. На редкость, забавна эта иллюстрация к психологии человеческой!..

За многие годы работы в Америке мне, естественно, пришлось повидать не один десяток секретных сотрудников контрразведытывательного подразделения ведомства Папаши и его преемников. Наше бессловесное общение происходило в среднем через два дня на третий: и на автомашине, и в пешем порядке на улицах каждая из сторон по-своему соблюдала неписаные "правила игры", стараясь вести себя корректно и не доводить дело до "ответных мер". Так что расстались мы без серьезных претензий друг к другу, во всяком случае, я к ним.

Признаюсь, правда, однажды в Нью-Йорке вынужден был поставить агентов ФБР в деликатную для них ситуацию. Опаздывая на официальную встречу, я сделал поворот в запрещенном месте и крадущейся за мной машине наружного наблюдения ничего не оставалось, как проделать то же самое. Появившийся из темноты полицейский заставил нас прибортнуться к тротуару. Его разговор со мной был короткий, и, взяв у меня водительские права, он сразу направился к моему "хвосту". В зеркале заднего вида отражалась немая сцена - агенты ФБР что-то упорно объясняли стражу порядка, но чем все это закончилось, оставалось неясным. Когда полицейский вернулся от своей патрульной машины и вручал мне в окошко штрафную квитанцию, я вскользь заметил, что другие, наверное, отвертелись. "Ничего подобного, - процедил он сквозь зубы, показывая вторую квитанцию. - Им тоже выписал на сорок долларов. Терпеть не могу этих феди".

Интересно, случись такое в России, как бы это выглядело? Пока я гадал на эту тему, пасший меня "плимут" вообще исчез из виду и больше не показывался: от обиды, видимо, расстроились и бросили меня в "свободное плавание". Таков уж местный колорит со своим человеческим фактором.

Впрочем, я благодарен нью-йоркским сыщикам не только за то, что они мне позволяли и позволили-таки работать десять лет в их стране. Однажды тактично через швейцара дома, где я жил, они передали, чтобы мои жена и дочь не ходили одни гулять в Центральный парк из соображений безопасности. И я им очень за это признателен.

Не скрою, гложет меня иногда любопытство хоть раз заглянуть в собранное на меня агентами ФБР досье. На одном дипломатическом приеме я даже набрался наглости и поинтересовался у резидента ЦРУ, работавшего под "крышей" своего посольства, приходилось ли ему перелистывать это многотомное "собрание сочинений". "Ну как же, читал, - признался он неожиданно для меня. - И страшную при этом испытывал скуку".

Что он имел в виду, бес его знает. При всем желании, откровенность в этой профессии всегда относительна и неуловима.

Версия десятая

Просто человеческий фактор

Может ли низкий человек служить государю? Пока он не получил чина, он боится, что может не добиться его, когда же он получит его, боится его потерять. Боясь же его потерять, он готов на все.

Конфуций

Хвастун из Бостона

Аллен Даллес любил устраивать приемы у себя дома на вашингтонской Висконсин-авеню. Обычно он приглашал нужных ему и разведке людей, но с непременными условиями - гости должны быть знатоками изысканных блюд, отборных сортов вина, импортного сыра и русской икры. Сам для себя завел неписаное правило пробовать угощения лишь после ухода последнего из приглашенных, хотя в приготовлении экзотических лакомств русской по происхождению поварихе полностью доверял.

Среди гостей хозяин дома выделялся своим почти двухметровым ростом, потертым твидовым пиджаком на слегка сгорбленной фигуре и зажатой зубами трубкой. Передвигаясь от одной группы к другой, приветствовал каждого обезоруживающей улыбкой, завязывая беседу, горбился еще больше, словно плохо слышал. Выпрямленный стан означал, что беседа закончена, и он переходил к другим.

Улучив момент, Даллес грациозно подкатывался к какой-нибудь незнакомой светской даме и легким касанием к ее локотку приглашал к флирту, - не дома, конечно, а в более удобном для этого месте. Приемы ему вообще не мыслились без красивых женщин, разговоры с ними снимали напряжение, позволяли расслабиться, и, не будучи пуританином, он не упускал случая поговорить о женщинах или с женщинами. Вниманию же к себе слабого пола в немалой степени был обязан не столько своему обаянию, сколько гипнотическому воздействию, которое оказывает человек, обладающий огромной, но невидимой властью: в правительстве его прозвали "деревенским нотариусом, знающим секреты всей округи". Наиболее зваными гостями, правда, он считал не женщин, а адвокатов, которые являлись кладезем интересной для него информации о людях богатых и умных, в том числе о тех, кто живет не в ладах с законом. От таких гостей и зависел успех его домашних приемов.

Наблюдая на подобных приемах за мужем, хозяйка старалась угадать, почему мягкая улыбка на бесстрастном лице появлялась иногда без всякой видимой причины, а сам он чаще обычного припадал к бокалу вина. "Скорее всего, - мелькала у нее мысль, - им все еще не выбран объект для флирта среди смазливых секретарш с Капитолийского холма". К супружеской неверности мужа она уже привыкла и откровенно рассказывала о его внебрачных эскападах своему личному психиатру, который в ответ убеждал, что все это происходит от сложности натуры супруга и необходимости снятия стресса. Она же оставалась при своем мнении и каждый раз мстила ему покупкой дорогостоящей безделушки...

Аллен Даллес родился в семье пресвитерианского пастора. В восемь лет написал сочинение на историческую тему - восторгался бурами, громил англичан. Дед опубликовал изыскание малолетнего отпрыска со всеми граммати-ческими и орфографическими ошибками. Приглядевшись к нему поближе, однокашники по Принстонскому университету окрестили его "молодым хвастуном из Бостона".

В отличие от своего брата Джона, возглавлявшего государственный департамент, Аллен мог вызвать расположение к себе, производя впечатление почтенного, открытого и добродушного человека. Седые усы, очки в металлической оправе и... тапочки, теплые домашние тапочки, в которых он частенько ходил на работе. Даже секретаршей в его приемной сидела пожилая леди домашнего типа, разве что не вязавшая носки за столом.

Круг связей директора ЦРУ за пределами разведывательного сообщества был широчайшим. Ему нравились светские беседы и он мог часами рассказывать захватывающие истории: одна из его любимых относилась к периоду работы в Женеве в годы Первой мировой войны, когда он чуть было ни встретился с Лениным. Истинное же удовольствие ему приносили рассуждения об искусстве разведки, к тайным операциям которой он испытывал сильнейшую страсть. За внешним добродушием, однако, скрывалось умение хладнокровно обсуждать в деталях план покушения на неугодного Америке государственного деятеля. При нем разрабатывался, к примеру, заговор с целью покушения на Чжоу Эньлая исполнение возлагалось на агента, который должен был подсыпать яд в чашку с рисом на официальном приеме, а потом свалить все на русскую разведку. Акцию приостановили в самый последний момент.

"Я подчиняюсь ему. Он - мой босс", - часто замечал Даллес, давая понять, что у него нет секретов от президента, а есть негласное джентльменское соглашение, по которому глава разведки исполняет указания хозяина Белого дома, не отягощая его знанием деталей разведывательных операций. Об этом он неустанно напоминал подчиненным. Посвящая почти все рабочее время конкретным делам разведки, охотно участвуя в разборе ее технических новшеств, своей профессии отдавался без остатка, безжалостно карая тех, кто нарушал тканые и нетканые ее правила или небрежно им следовал.

Имя Аллена Даллеса обросло легендами. В годы Второй мировой войны под его руководством создавалась разведывательная агентурная сеть, действовавшая в Германии, Югославии, Чехословакии, Италии и Франции. С мая 1943 года начали поступать первые донесения об экспериментальных работах нацистов в лабораториях Пенемюнде, где разрабатывались телеуправляемые ракеты. Наедине же с самим собой он часто вспоминал и о тех своих делах во время войны, о которых было известно лишь немногим его коллегам. Ближе к ее завершению он и руководитель Управления стратегических служб генерал Донован завербовали начальника отдела "Иностранные армии Востока" генерального штаба сухопутных сил Германии Рейнхарда Гелена. Одним из первых Даллес допрашивал немца в штабе американских войск, а потом доставил в Вашингтон, где между ними и было достигнуто соглашение втайне от союзников. Именно он, Даллес, принимал от нациста клятву служить Америке верой и правдой, а в придачу ценнейшее досье на сотни агентов, законсервированных по всей Европе.

Лишь спустя годы Даллеса стала посещать мысль о парадоксе Гелена. Да, тот много сделал для американцев, но до конца ли был искренен? И почему отказывался помогать в привлечении к общему делу Скорценни с его людьми, разбросанными по всему свету? А чего стоили, в конечном счете, все эти агенты Гелена, которые должны были действовать за "железным занавесом"? Они были либо ликвидированы местными органами контрразведки, либо исчезли бесследно. Об этом директору ЦРУ лучше было помалкивать, что он и делал.

Даллес отличался широкой осведомленностью в делах разведки и одновременно острым чутьем, благодаря которому никогда не блуждал в дебрях, где, словно лианы, переплелись интересы бизнеса и политики. Однако все чаще чувство радости от первоначального успеха уступало горечи поражения. "На войне разведслужбы действуют безжалостно, - говорил он в кругу коллег. Иное дело - мирное время, когда нельзя не учитывать принятие противником ответных мер. Даже между враждующими разведками соблюдается некий декорум. Конечно, бывают и исключения, когда можно гарантировать успех на сто один процент".

Для него разведка была живой организацией активных людей, занимающихся сбором специальных знаний. Правильный подбор сотрудников для такой организации - существеннейший элемент работы. Людей ничем не заменишь, кадры в разведке создаются в результате кропотливого изучения и приобретения опыта, их невозможно купить на рынке рабочей силы. Асами же своего дела, полагал Даллес, становятся те, кто сочетает в себе качества высокого профессионала и яркой, волевой личности.

Именно таким он считал советского разведчика, полковника Рудольфа Абеля, арестованного сотрудниками ФБР в Нью-Йорке не по его оплошности, а на основании полученных от предателя данных. Когда Абель отбывал наказание в тюрьме Атланты, директор ЦРУ задумал склонить его к сотрудничеству и дал возможность ему отправить несколько писем жене и дочери, представив это, как жест доброй воли. Естественно, все письма подвергались цензуре и изучались. Спустя полгода переписка была прекращена - "пряник" не сработал.

В представлении Даллеса, этот русский полковник был олицетворением идеального разведчика: натура творческая сочеталась в нем с недюжинными способностями к точным наукам; одаренный художник, он даже в тесной камере продолжал рисовать, решал математические задачи, читал Эйнштейна, составлял и разгадывал кроссворды; будучи хорошим столяром, мастерил книжные полки. Защищавшему Абеля адвокату Даллес признался: "Я хотел бы иметь сегодня в Москве таких трех-четырех человек, как этот полковник. Он нам ничего не выдал, и лишь по некоторым признакам мы можем представить себе масштабы его деятельности. Вот почему я не восторгаюсь Матой Хари - вряд ли полученная ею информация стоила даже листка бумаги, на котором была написана".

Во времена президентства Кеннеди слава Даллеса достигла своего апогея. Даже он признавал, что по количеству умных голов на квадратный фут разведывательное ведомство опережало все другие правительственные учреждения, и этот "банк талантов" необходимо лишь правильно использовать. Одновременно это не мешало президенту после провала вторжения на Кубу заявить, что "крайне трудно работать с легендарной личностью"... И отправить директора ЦРУ в отставку.

В последние годы жизни Аллен Даллес уже напоминал "рыцаря печального образа", коротавшего время в тиши своего дома на Висконсин-авеню. Дымил данхилловской трубкой, писал мемуары, редактировал сборник "Выдающиеся и подлинные истории в разведке", перечитывал романы Яна Флеминга, пока острое воспаление легких, подхваченное после азиатского гриппа, не отняло у него последние силы на койке госпиталя Джорджтаунского университета.

Ходячий парадокс

Миновав первый пост охраны, черный лимузин, как обычно, повернул налево к главному конференц-залу и спустился в подземный гараж. Там из автомашины вышел высокий, худощавый человек, поднялся в специальном лифте на седьмой этаж и, пройдя приемную, оказался в своем кабинете. Твердой походкой пересек устланную мягким ковром меблированную гостиную с мраморным камином и подошел к окну с видом на сквер и полоску деревьев, закрывавших собою речную гладь Потомака. Закурил сигарету "Честерфильд", несколько минут постоял у окна и тяжело опустился в кресло за рабочим столом.

Такого нервного разговора с президентом у директора ЦРУ еще не бывало. Вызвав к себе в Кемп-Дэвид, хозяин Белого дома попросил его подать прошение об отставке - нужно, мол, влить новую кровь в разведку, а посему заменить и директора. Сделал это сухо, даже пренебрежительно, пообещав взамен пост посла в Иране. Подобного исхода Ричард Хелмс не предвидел.

О действительной причине своей неожиданной отставки сам Хелмс мог только догадываться: скорее всего, от него избавлялись из-за нерешительности действий по спасению чести "президентской рати" и невыполнения им указаний замять уотергейтский скандал. А что он мог сделать, если этот процесс не поддавался уже никакому контролю? Любопытно, думал он, куда клонил президент в беседе, упоминая период интервенции в заливе Кочинос? Санкционировав высадку десанта, братья Кеннеди дрогнули, когда операция приняла непредвиденный оборот, но они же одобрили программу тайных операций "Мангуста", прямо пообещав кубинским наемникам подготовить новое вторжение на Кубу. Интуитивно Хелмс сознавал тогда опасность конфликта с Россией и в период Карибского кризиса не стал настаивать на массированной бомбардировке кубинских объектов перед новой интервенцией с участием регулярных частей американской армии: выбранный в то время путь карантина и морской блокады его устраивал больше, не мешая засылке на остров диверсионных отрядов и агентурных групп.

Намекая на тот период, быть может, президент имел в виду законтрактованных агентов из кубинцев в уотергейтской команде, а может, и их роль в убийстве Джона Кеннеди? В этом случае это просто шантаж! Кеннеди сам пал жертвой расставленной им же ловушки, спустив с поводка кубинских наемников. ЦРУ, во всяком случае кадровый состав, к его ликвидации не имело никакого отношения, ибо и не мечтало о более отзывчивом на нужды разведки президенте. Братья Кеннеди заинтересованно вникали в оперативные планы управления, пусть навязчиво, по-опекунски, но это лучше, чем откровенное издевательство Никсона...

Как ни старался Хелмс подобрать "ключик" к президенту, все было впустую. В первый же день пребывания Никсона у власти Киссинджер предупредил, что процедура заседаний Совета национальной безопасности будет отличаться от ранее принятой: если в прошлом директор ЦРУ выступал на них первым, знакомя с разведданными о развитии ситуации в отдельных странах и регионах, а затем присутствовал при обсуждении вопросов повестки дня, то отныне после зачтения своей сводки шеф внешней разведки должен удалиться. Директор негодовал - фактически его выводили из аппарата по выработке внешнеполитических решений.

Дальше больше. На заседаниях СНБ президент не только бестактно, но даже с издевкой третировал Хелмса, обрывал на полуслове, пренебрежительно поправляя по вопросам исключительной компетенции директора центральной разведки. И все это делалось с раздражением, в снисходительном тоне. Хелмс не мог даже свободно подойти к президенту и договориться с ним об аудиенции, приходилось направлять ему записки, которые частенько оставались без ответа. А в это время, под стать своему хозяину, Киссинджер вопил на весь кабинет, потрясая над головой разведсводкой: "Это все не то, что мне надо! Ваша осторожность в оценках непрофессиональна, окончательные выводы, по крайней мере, инфантильны".

Все президенты иногда переходили на грубый тон в разговоре с подчиненными, могли быть безжалостными и раздражительными, но у Никсона надменность выражалась резче - он был параноически подозрителен и даже в своем окружении усматривал заговорщиков. Хелмс же, которому приходилось регулярно общаться с конгрессменами и журналистами, блестяще контролировал свои эмоции, чему его научила работа профессионального разведчика и политика. Свои мысли он выражал ясно, внушительно, умел вовремя поставить последнюю точку. Даже звуки его речи производили впечатление. Он считался человеком компетентным, проницательным и дальновидным. Никогда не говорил "нет", старался с неизменной благожелательностью оперировать формулой "ну что ж, посмотрим", свои подлинные чувства научился умело скрывать под заслоном неистощимого оптимизма и бодрости. По натуре был скрытен, но от раздвоения личности не страдал.

При всех передрягах и неприятностях сохранять абсолютное спокойствие - таков был его стиль. Читая документы своего ведомства, он нередко видел понятный только ему одному подтекст. Президент этого видеть не мог. Киссинджеру же в ответ на мучившие того сомнения о доверии к нему разведки Хелмс направил личный меморандум, в котором весьма прозрачно намекнул на утечку информации, приведя в качестве примера десятки статей журналиста Джека Андерсона, основанные на данных секретных документов из аппарата Совета национальной безопасности...

Внешне директор ЦРУ ничем не выделялся, разве что своей элегантностью, мягким баритоном, пронизывающим взглядом и умением ловким движением катапультировать сигареты из пачки прямо в рот. Личные автомашины предпочитал черного цвета - они легко теряются в уличном движении и трудно обнаруживаются на стоянке. Выезжая из дома на работу, направлялся не прямой дорогой, а окольным путем - для конспирации. Но вот что у него было действительно неожиданным, так это смех - громкий, раскатистый, так не гармонировавший с его внешним видом.

Духовным отцом Хелмса являлся Аллен Даллес, научивший его, помимо тонкостей искусства разведки, заразительному, азартному интересу к жизни и людям. Хелмс тоже любил общество привлекательных женщин и, общаясь с ними, был внимателен и любезен, а в интересном разговоре не пытался подменить флирт бе-седой. Женат был дважды. Со второй женой жил в трехкомнатной квартире большого дома, где частенько проводил с супругой вечера за чтением вслух шпионских детективных романов.

Поистине ходячий парадокс - внутренняя собранность, поглощенность серьезными вопросами, внешне же раскован, мог с упоением участвовать в разговоре, касаясь совершенно тривиальных тем. Да и карьера разведчика у него началась не совсем обычно или, точнее, не совсем типично. После окончания университета он устроился в телеграфное агентство ЮПИ. В ходе своей корреспондентской командировки в Германию взял интервью у Гитлера сразу после съезда нацистской партии в Нюрнберге. Не утверждая, будто интервью было дано только ему одному, всегда напоминал о полученной в беседе с фюрером крупице разведывательной информации: глава рейха рассказал, что делегатов съезда доставили в специальных составах. По сути - прекрасная возможность проверки мобилизационной готовности железных дорог. Позднее, став директором ЦРУ, Хелмс иногда сравнивал себя с главным редактором "газеты для президента", который в приоритетном порядке дает разбросанным по всему миру корреспондентам задания для получения недостающих сведений.

Во время Второй мировой войны он служил во флоте и поначалу отклонил сделанное ему предложение перейти в разведку, не будучи уверенным в надежности этой карьеры. Тогда его перевели в Управление стратегических служб приказом. Одним из инструкторов в разведывательном учебном центре у него был английский полковник, бывший начальник полиции в Шанхае и крупнейший спец по части рукопашного боя. В будущем приемы этого боя ему так и не пригодились, но научили его быть уверенным и не терять контроля над собой. На службе в УСС он овладел основами новой профессии, преклоняясь перед секретностью и неумолимыми законами конспирации. Тайна и конспирация в разведке стали для него альфой и омегой жизни, и убеждение, что секретная информация бывает ценнее, если процесс добычи ее остается в тайне, проникло в него до мозга костей. Всем своим существом он впитал писаные и неписаные каноны разведки, из которых самое разумное - молчать обо всем, что касается ее деятельности. Выделяя одно из достоинств своего преемника, Даллес заметил: "Он может быть полезным и знает, как держать язык за зубами".

В Лэнгли, еще будучи на посту начальника Оперативного управления, он стал тем, кому положено знать о разведке все. Однако числились за ним и слабости - некоторая нерешительность и готовность идти на уступки. Высказывал Хелмс и свое особое мнение об отдельных операциях, прагматически исходя из необходимости обеспечения безопасности агентов, а если нельзя было полностью сохранить операцию в тайне, рекомендовал ее вообще не начинать.

Пятидесятые годы - особенно бурные для американской разведки. В иностранные государства, точнее, в их правительства агентура внедрялась "пачками", в головах руководителей ЦРУ каждые пять минут рождались идеи одна авантюристичнее другой. Хелмсу тогда ничего не оставалось, как следовать общей линии, но каждый раз он любил уточнять: "Давайте сделаем это грамотно, пра-вильно и тихо". Не выступая против рискованных операций в принципе, старался несколько сбить пыл их авторов, требовал доскональной проверки имевшихся данных. Для ведомства во главе с Даллесом он был нетипичен в том смысле, что не терпел безудержных авантюр и импровизаций. В остальном же предпочитал избегать конфликтов и умел "играть в команде", притом играть хорошо: когда решение было уже принято, подчинялся ему без колебаний, хотя до этого мог ставить под сомнение сам смысл операции. Одним словом, был надежным солдатом, всегда готовым даже нарушить букву закона.

Из экспресс-досье

Подобных нарушений в карьере Хелмса хватало. Именно под его началом стала осуществляться программа по контролю над психикой человека. Команду ведущих экспертов в этой области возглавлял некто Сидней Готтлиб, химик по образованию, до прихода в ЦРУ занимавшийся для подкрепления своего здоровья разведением коз у себя на ферме неподалеку от Вашингтона. Маленький, тщедушный человечек умел разбираться в сложнейших технических проблемах, долгое время, к примеру, работал над получением эффективного яда, который не оставлял бы следов применения.

Еще в период Второй мировой войны коллеги Готтлиба подготовили психологический портрет Гитлера, отразивший и полученные разведкой сведения о его сексуальной патологии. Предполагалось отпечатать миллионы порнографических открыток с изображением фюрера в эротических позах и сбросить их с самолетов над Германией. Расчет был на то, что тот, увидев столь компрометирующий его материал, впадет в "пароксизм сумасшествия" и будет деморализован.

Как явствовало из подготовленного разведкой секретного документа, первым объектом похотливой страсти Адольфа была Анджела Раубах, двадцатилетняя дочь его двоюродной сестры, еще до прихода нацистов к власти работавшей у него домохозяйкой. Назначив себя протектором смазливой брюнетки из Вены, Гитлер предоставил ей спальню по соседству со своей и окружил свой дом непроницаемым кольцом охраны. По наивности, венка обмолвилась не только об интимной связи с будущим главой рейха, но даже приоткрыла его некоторые, не совсем обычные сексуальные наклонности, по сравнению с которыми делаемые им зарисовки обнаженного тела Анджелы были цветочками. "Мой дядя - сущий монстр", - шептала она близкой подруге. Правда, терпя экстравагантные выход- ки Гитлера в постели, она с той же прытью забавлялась с его личным шофером и охранниками. Тело арийки рвалось на свободу к здоровым мужчинам, и, будучи уже не в состоянии переносить заточение, она застрелилась из личного пистолета своего любовника.

Взвешивая возможный эффект использования "порно-графических бомб", скептики сомневались в одном: "Все же открытки... вот если бы фотографии, тогда другое дело. Да и то нет уверенности, впадет ли фюрер при виде их в пароксизм сумасшествия, ибо не исключено, что это его перманентное состояние". И все же, полагали, что операция не безнадежна - на самого Гитлера, возможно, она и не произвела бы ожидаемого впечатления, но простых нем-цев и солдат на фронте могла деморализовать всерьез, так как речь шла о гражданах тоталитарного государства с зашоренным восприятием и культом вождя... И вдруг увидеть его самого при удовлетворении противоестественных для нормального человека потребностей. Однако замыслу операции не суждено было сбыться: когда о ней узнали летчики, они решили, что в разведке просто спятили и никто из пилотов ради этого жизнью своей рисковать не станет.

Коллеги Готтлиба внесли свой вклад и в технологию оказания психологического воздействия на допрашиваемого. Премудрость сводилась к тому, чтобы запугать и унизить его, лишить его возможности выспаться, вернуть его в состояние инфантильной зависимости от ведущих допросы, полностью дезориентировать, вселить чувство вины, побудить к измене самому себе, отречься от идеалов, почувствовать еще большую вину и растущее желание исповедоваться. Тем не менее, защитный механизм допрашиваемых действовал непредсказуемо и попытки сломить их или повлиять на их психику часто оказывались практически бесполезными.

Изучая психодинамику поведения людей, аналитики разведки терялись в догадках по поводу странного для них явления. Не прошло и двух дней после взятия в плен первых американских солдат в Корее, как радиоэфир стали заполнять их голоса, обвинявшие правительство США в ведении кровавой войны "против свободолюбивого корейского народа". Да и можно ли было не растеряться, если по радио выступали типичные парни из глубинки, никогда не интересовавшиеся политикой, и, самое странное, после возвращения на родину многие из них продолжали вести антивоенную пропаганду. К загадочному явлению относили эксперты ЦРУ и происходившее на "московских процессах" конца тридцатых годов, когда обвиняемые публично признавались в несовершенных ими преступлениях: аналитики разведки могли лишь строить догадки о применении психотропных препаратов в сочетании с гипнозом.

В рамках той же программы проводились исследования в области сверхчувствительного восприятия, неопознанных летающих объектов, оккультизма. Делались "утечки" в прессу о будто бы секретных данных на эти темы, хранившихся в сейфах ЦРУ, распускались слухи, что "русские обходят Америку в разработке способностей человека видеть через непроницаемые преграды". Какие преимущества получают овладевшие в совершенстве сверхчувствительным восприятием, биологической обратной связью, психокинезом, видением на огромных расстояниях, инференциальным фокусом?.. Вот над чем билась мысль законтрактованных разведкой ученых.

Для определения роли секса в разведывательных операциях был осуществлен проект "Климакс". В Сан-Франциско сняли шикарную квартиру и превратили ее в бордель. Готтлиб лично отбирал подопытных проституток, три психолога занимались их подробным опросом уже по ходу экспериментов. О чем же рассказывали клиенты? Оказалось, большинство - о работе и семье. Тайно расставленные объективы запечатлевали на пленку сеансы "сексуальной терапии", бармен-агент подмешивал в напитки "стимулянты языка", психологи интересовались, можно ли сделать из профессиональных блядей разведчиц типа Мата Хари. Полученные результаты? Снова спорные...

Сотрудников возглавляемого Готтлибом отдела исследований и разработок преследовала навязчивая идея создать такую технику, с помощью которой электронные команды будут передаваться человеку на расстоянии и руководить его действиями. Они посещали известных по всей стране гадалок и ясновидцев, вербуя их для работы на некий "научный институт", исследующий якобы паранормальные явления. Рассматривались даже проекты, по которым ясновидцы должны были настраиваться на "вибрации" из Москвы. Правда, ничего из этого не получилось, поскольку стало ясно, что сначала их надо обучить хотя бы русскому языку.

Эксперименты с участием медиумов Хелмс отменил, но многие материалы "научной" деятельности ЦРУ Готтлиб пред своим уходом в отставку не уничтожил, а припрятал у себя.

Сам Хелмс не считал разведчиками сотрудников типа Готтлиба, для него они являлись просто вспомогательным персоналом, чтобы разрабатывать и внедрять чисто технические новинки. С целью придумать что-то новое в своей профессии он любил читать детективные романы, в которых многое напоминало его собственную жизнь: подозрения возникают, отпадают и снова возникают, клубок загадок остается не распутанным... В этих романах он находил нечто близкое душе своей - когда тайным агентам дают практически невыполнимое задание и, невзирая на риск, они выполняют его вдохновенно, самоотверженно, неортодоксально по канонам разведки. Больше всего ему нравились истории, сочиненные Яном Флемингом, где все настолько невероятно, что даже совсем бесспорные вещи кажутся фантастическими. С удовольствием почитывал и романы Говарда Ханта - одного из своих сотрудников, публиковавшегося под псевдонимом: хотя и не добился тот на литературном поприще мировой известности служивших одно время в разведке Дефо, Моэма, Грина, Киплинга, но все же сделал своему ведомству неплохую рекламу. Среди романов этого жанра, пожалуй, только один вызывал у Хелмса аллергию - "Шпион, пришедший с холода" Джона Ле Карре, насквозь пронизанный цинизмом, патологической жестокостью, предательством, духовным опустошением, бе-зысходностью и одиночеством человека, превратившего преданность в шутку. Хелмс же считал, что, если разведывательная служба не вызывает доверия, обманывает агентов и приносит их в жертву, она обречена на самораспад.

Разведчиков он делил на агентуристов, политиков и аналитиков; себя бесспорно относил к агентуристам, добывающим информацию традиционными методами от иностранных граждан. Его можно было убеждать бесконечно в том, что профессия разведчика - одна из самых разочаровывающих, в ней чаще приходится ощущать горечь провалов, нежели сладость побед, особенно при современных возможностях контрразведки, но наперекор всему он отстаивал обратное утверждение. К специалистам в области тайных политических акций и дезинформации относился с хорошо скрываемым скепсисом и настороженностью, остерегаясь их агрессивности, безбрежного энтузиазма и моральной неустойчивости. Мир для них, думал он, сделан как бы из пластилина, и из него они пытаются слепить все, что хочешь, наивно полагая, что нужны лишь идеи, куча денег и в подходящий момент использование агентуры влияния.

Когорта профессионалов высшего звена, с кем ему приходилось общаться, даже внешне походили друг на друга: солидные, представительные, высокие ростом, с приятными манерами. Из них Хелмс выделялся лишь чуть большей космополитичностью - сказывались школьное воспитание в Швейцарии и длительное пребывание в Западной Европе. Да и к подчиненным он всегда проявлял доброжелательность, не срываясь на грубый или оскорбительный тон. Стараясь думать о себе как о справедливом по природе своей человеке, поступал так и из чисто профессиональных соображений: личные неприятности, долги, любовные интриги, разочарования в работе и "жизненные пике", считал он, служат источником гораздо больших предательств, чем политические мотивы. Дать же разведчику дополнительный повод для недовольства - все равно что накликать неприятность. "Самое страшное, что может произойти в разведке, - рассуждал он среди своих, - это воцарение атмосферы отчая-ния, отчуждения сотрудников. Даллес понимал такую опасность, и я буду делать все, чтобы подобного не произошло, хотя от моей воли здесь мало что зависит. Очень хорошо, что все мы предпочитаем держаться вместе, небольшими компаниями, но вместе. Просто из соображений безопасности ограничиваем круг наших знакомых коллегами по работе, и приходя на службу в разведку, уже психологически готовы к такому образу жизни".

На сей счет имеются и жесткие регламентации, они не поощряют активные контакты с внешним миром и заставляют детально отчитываться о своих связях в отделе безопасности. В результате разведчики чаще всего дружат между собой, живут рядом и даже их дети ходят в одни и те же ясли и школы, а если разводятся, снова женятся опять же на своих. Уйдя со службы, держатся друг друга, звонят, посылают поздравительные открытки, приглашают домой на ужин и быстро могут собраться вместе, если ведомству грозит неприятность. Живым олицетворением такого понимания братства и долга Хелмс считал самого себя.

Виртуоз "проникающих ударов"

Ветераны из Лэнгли понимают, что, в силу неизбежных особенностей его положения, директор центральной разведки просто обречен на цинизм и двуличие. Не был в этом отношении исключением и Уильям Колби, назначенный президентом вместо Ричарда Хелмса, - сын эксцентричного военного и очаровательной ирландской католички.

Военная академия в Вест-Пойнте отвергла Колби из-за близорукости, пришлось поступать в Принстонский университет. В своей дипломной работе он страстно защищал Испанскую республику и осуждал страны, не оказавшие ей помощь в борьбе с франкистами. Неоднократно его забрасывали в тыл к немцам в Норвегии и во Франции для проведения диверсионных операций. После войны служил под дипломатическим прикрытием в Стокгольме и Риме, на ответственных постах в центральном аппарате разведки. Получил и охотно принял предложение возглавить отдел стран "советского блока", но вынужден был, подчиняясь назначению президента, отправиться в Южный Вьетнам и руководить там программой "Феникс". По завершению командировки стал начальником Оперативного управления.

Заняв кресло директора ЦРУ, он вскоре отправил в отставку шефа управления внешней контрразведки Джеймса Энглтона (по статусу соответствует тогдашнему генералу ПГУ КГБ Олегу Калугину). Их взаимную неприязнь многие объясняли тем, что, когда Колби работал в Сайгоне, Энглтон обвинил его в сокрытии личного контакта с французом, подозреваемым в сотрудничестве с "Оппозицией", другими словами, советской разведкой. Во всяком случае, так говорили на уровне исполнителей, для которых он был просто душевным человеком. Разговаривая с сотрудником, директор полностью переключал внимание на собеседника, отвечая на каждое слово понимающим, сочувствующим взглядом и вызывал к себе расположение. Когда же был раздражен, это внешне ни в чем не проявлялось, лишь голос становился тихим. За такими вот манерами скрывался человек, возглавлявший операции по "умиротворению", в которых уничтожались десятки тысяч вьетнамцев.

Его психологический портрет изобиловал, казалось, серыми, бюрократическими тонами. Но далекий от самодовольства, Колби был поистине виртуозом тактики "проникающих ударов" с использованием подкупающей искренности, особенно в беседах с конгрессменами. "За годы совместной работы, - вспоминает бывший сотрудник ЦРУ Ральф Макгихи, прослуживший там четверть века, - мне приходилось не однажды быть свидетелем того, как он говорит неправду, и ни разу не возникало на его лице даже тени смущения. Он всегда выглядел со-вершенно откровенным человеком, которому можно верить. Превосходный талант!"

Если же проанализировать его заявления, то получает- ся, что к тайным операциям он предъявлял три требования - законность, пропорциональность и морально-этическая приемлемость. Законность, в его понимании, означала одобрение таких операций правительством; пропорциональность должна делать риск соразмерным поставленной цели; морально-этическая приемлемость опиралась на традиционную доктрину "справедливой войны" с ее сугубо оборонительным назначением. Средства же Колби призывал соизмерять с целями и не допускать "эксцессов", под которыми можно подразумевать убийство: с ними, как и пытками, разведка не должна иметь ничего общего. Подобные вещи достойны осуждения и считались им недопустимыми при любых обстоятельствах.

- Технический гений Америки привнес революционные изменения в разведку, - говорил Колби своим коллегам. - Мы можем видеть предметы с огромного расстояния, проанализировать массу сведений, полученных электронными средствами, и, таким образом, идти в ногу с быстро меняющимся современным миром. Но о планах противника и намерениях его лидеров дать сведения такие средства не могут - требуются человек в нужном нам месте. Особенность разведки состоит еще и в том, что она позволяет нам успешно вести переговоры и улаживать споры еще до их перерастания в вооруженный конфликт. Информация, которую мы можем получить сегодня, должна способствовать сохранению мира. В данном случае разведка не менее моральна, чем создание систем оружия массового уничтожения...

После ухода в отставку Колби активно выступал за концепцию ядерного замораживания и в этом не видел отступления от своих прошлых взглядов, наоборот, - в этом призыве усматривал логическое продолжение своей работы по обеспечению безопасности Соединенных Штатов. По его мнению, Америка и Россия располагают ядерным арсеналом сверх всякой меры; учитывая же его характер, такое оружие может быть использовано лишь с губительными для всех последствиями. Ценность разведки сегодня в том и состоит, чтобы дать возможность решать разногласия мирным путем, не прибегая к уничтожению человечества.

Думается мне, что, посматривая иногда на фотографию своей покончившей жизнь самоубийством дочери, Колби считает это перстом божьим в наказание за его прошлые грехи. Наверное, поэтому стоит он каждое воскресное утро на коленях в католической церкви "Литтл Флауэр" неподалеку от своего скромного домика из белого кирпича.

Облава на "кротов"

Может быть, со стороны покажется странным, что деликатный начальник разведки не ужился с шефом своей контрразведывательной службы. Невольно напрашивается аналогия с почти совпавшей по времени "дуэлью" Крючкова с Калугиным. Но сейчас речь не об этом.

Считая себя "ферзем" внешней контрразведки, Энглтон не доверял чувствам и действиям всех без исклю- чения сотрудников ЦРУ; кроме собственных, ставил всегда под сомнение общепризнанные или кажущиеся таковыми мнения. Его метод работы напоминал коллаж: из известных фактов, а точнее данных о якобы фактах, соответствовать действительности могут только не противоречащие друг другу, хотя и это совсем не обяза- тельно. В любом случае надо сравнивать сообщаемое человеком с уже проверенным, а если обнаруживается расхождение, необходимо искать мотивы. Энглтон занимался этими поисками с упорством инквизитора, стараясь увидеть то, о чем не говорят, распознать скрытое в обыденном, и нередко находил, что мотивом внешне благопристойных действий являлся явный обман.

Собственно говоря, особого открытия здесь не было, ибо самой природой своей деятельности разведка подталкивается к обману, самообману или же соблазняет других обманывать ее. Поэтому и чувствует себя более защищенной, когда ей удается проникнуть в разведку потенциального противника, дабы определить для начала, не проник ли кто в ее ряды, - с целью порушить всю тщательную конспирацию, сделать бесполезными надежность замков и охраняемость помещений, ограничение и контроль за доступом к секретной информации. Если такое случается, разведслужба утрачивает свое предназначение, становится во многом бесполезной, а в наихудшем варианте позволяет манипулировать собой, как например, англичане, которые водили за нос гитлеровское командование, заставив агентуру рейха работать на Альбион.

Безопасность в разведке связана с другим, не менее важным фактором психологическим или человеческим, его можно назвать как угодно. Разведчику приходится балансировать на канате между сомнением и доверием - и, если постоянно подозревать, легко теряешь равновесие, да без доверия и ничего не сделаешь. Профессионалы знают об этом, стараются доверять друг другу и своим негласным помощникам. Но это доверие особого рода напоминает акт воли и развитой жизненным опытом интуиции, когда, не до конца представляя себе другого человека, нужно ему довериться и решиться на это, взяв ответственность за последствия на себя.

Контрразведка в разведке для Энглотона была дантовым адом со всеми его кругами. От такой работы нервный износ, бессонница и язва желудка - и это еще не самые тяжелые потери. Мозг постоянно лихорадило: "Почему значительная часть операций ЦРУ в России оказывается неэффективной? Не проник ли в Лэнгли дьявольски коварный "крот", раскрывающий все мало-мальски значимые источники?" Невольно вспоминался ему полковник О. Пеньковский, о котором знала лишь горстка сотрудников американской и английской разведслужб. Что послужило причиной его провала? Неряшливая работа агента или тех, у кого он был на связи в Москве? Этот провал шеф контрразведки рассматривал в широком контексте, не исключавшим, что "утечка" пошла от англичан и к этому делу приложил руку Ким Филби, в свое время избежавший ареста явно по подсказке одного из его коллег в британской разведке. Или кого-то в верхнем эшелоне ЦРУ?

Однажды от перебежчика Энглтон получил данные о проникновении в руководящее звено американской разведки агента под псевдонимом "Саша". Большего узнать не удалось, но для него это было достаточным, чтобы усматривать в "Саше" лицо реальное. Словно наваждение, в его воображении возникал образ агента-двойника "Азефа" - именно таких типов ему и предстояло отыскать в самом ЦРУ. Как заведено в службе безопасности, он всячески отгонял от себя мысль об агентах-тройниках, они были слишком запутанным ребусом и не очень удобным для анализа, - тут уже мало глубокой чувствительности и готовности жить в мире непредсказуемости.

"Я напал на след ваших друзей из КГБ", - любил шутить Энглтон при встрече с кем-то из светского общества. От такого черного юмора на спине мог выступить пот. Когда же начинали оспаривать его подозрения, он многозначительно замечал: "У вас нет допуска к определенным источникам". И самозабвенно, как ал-химик, расставлял на доске по собственному усмотрению фигурки агентов-двойников, перебежчиков, подстав, провокаторов. Считая себя в контрразведке гроссмейстером международного класса, иногда даже хвастался сво-ими новыми "композициями" и "эндшпилями". Но были у него и партии, о которых он скромно умалчивал, ибо партнером оказывался человек проницательнее его. Один из них - Ким Филби; этого англичанина Энглтон так и не раскусил, хотя лично знал очень хорошо.

Чем больше задумывался "ферзь" контрразведки, как мог Филби перейти на сторону "Оппозиции", тем больше парадоксальных догадок приходило ему в голову. Филби - выпускник Кембриджа, потомок английских аристократов. Неужели на него повлияла первая жена-полячка, симпатизировавшая коммунистам? В годы войны Филби служил в пятом отделе британской разведслужбы и внедрял агентов-двойников в разведки противника - репутация его в этом деле была безупречной. Тогда же он осуществлял официальные контакты с советской разведкой и опять-таки вел себя безукоризненно. Но вот как умудрился Филби натянуть нос американцам, поддерживая в течение трех лет в Вашингтоне официальный контакт с ЦРУ и ФБР? Энглтон встречался с ним регулярно с глазу на глаз, но даже в мельчайших деталях не мог обнаружить ничего предосудительного...

Доскональную разработку всех имеющихся фактов, характерную для сотрудников сыска, шеф внешней контр-разведки ЦРУ довел до такой степени изощренности, что даже вещи очевидные в его воображении усложнялись и не укладывались в реальную действительность. Талант к запутанным и бесплодным интригам у него был поразительный. Он выдвигал серию абстрактных "рабочих гипотез", они обретали свою собственную, неподвластную ему жизнь и какую-то магическую защиту от ответственности. Со своими эзотерическими измышлениями он входил прямо в кабинет директора через дверь ванной комнаты. В Лэнгли у него хранилась самая секретная информация, в том числе и касающаяся сотрудничества с разведками западных стран.

Даже само происхождение Энглтона не было лишено парадоксов. Мать мексиканка, отец - американец, офицер, участвовал под командованием генерала Першинга в карательных операциях против Панчо Вильи. С детства увлекался поэзией, в Йельском университете редактировал литературный журнал и дружил с поэтами-авангардистами. Слыл любителем поэзии Данте и утиной охоты, но, как говорят, никогда не стрелял в птиц - чтобы не нарушать тишины. Рот его был настолько широк, что по обе стороны могли выражаться сразу две противоположные эмоции - неуверенность и твердость. Даже в жаркий день его видели в черном костюме, черном галстуке и белой рубашке промежуточных цветов не жаловал. Светской жизни чуждался, предпочитая уединение и свою всепоглощающую страсть - борьбу разведок.

Во дворе его дома стояли две огромные теплицы, где в подвешенных горшочках росли орхидеи. Он не просто ухаживал за ними терпеливо, а жил с ними, сопереживал им и знал их мир. Ему нравились странные цвета загадочных растений, похожих на животных, их сложные, невероятные формы и чудные запахи. Для него они были неземными существами из других галактик. Приводил в восхищение их хитроумный механизм западни, одурманивающий запахами и визуальными эффектами одновременно, являющихся олицетворением самой природы во всей красе ее естественности, разнообразия, соблазнительности и способности к размножению. И все чаще он приходил к мысли, что нет ничего в жизни прекраснее цветущих орхидей, приглашающих того, кто их обожал, в свой загадочный, неповторимый и почти божественный мир...

Энглтон и Хелмс оставались близкими друзьями и после ухода в отставку. Оба не любили романов Джона Ле Карре, и им было хорошо вдвоем, особенно в теплицах сказочных орхидей, где они продолжали гадать, кто же был тем очередным "кротом", на которого велась охота: резидент ЦРУ в Москве Пол Гарблер или его заместитель Хью Монтгомери. Или тогдашний начальник советского отдела Дэвид Мэрфи. В любом случае, главной мишенью специальных расследований оказывался именно советский отдел, в котором работало немало сотрудников "славянского" происхождения, а заодно - десятки оперативных работников, подпавших под категорию "подозреваемых". На одном их своих рандеву они посчитали, что фактически ничего не прояснил и "сомнительный" перебежчик из КГБ Виталий Юрченко, пусть и удостоенный аудиенции у директора ЦРУ Билла Кейси.

Вспоминая о днях минувших без сожаления, тем более угрызений совести, Хелмс и Энглтон старались не затрагивать лишь одну-единственную, весьма скользкую тему - как, в конечном итоге, попал под подозрение один из них. Тема эта была неприятна для обоих, ибо не возражал против проведения специального расследования в отношении Энглтона не кто иной, как его друг Хелмс.

А в это время вдали от Лэнгли, сидя в кресле на террасе своего дома в Нью-Мексико, бывший заместитель Энглтона "Скотти" Майлер рассказывал писателю Дэвиду Уайзу:

- Если идешь работать в разведку, надо быть готовым к подобного рода специальным расследованиям в отношении себя. Прискорбно, что жизни и карьере людей, которые были у меня в руках, нанесен непоправимый ущерб, но в разведке усваиваешь только одно: кто угодно может оказаться агентом противника. Сам же факт, что в результате расследований шпион не был найден, означает - нам просто не удалось его обнаружить...

У бывшего "пристяжного" Энглтона, как и у всех отставников, имелось свое хобби - на террасе Майлер оборудовал кормушки для колибри и частенько наблюдал за воздушными акробатами, восхищаясь их сноровкой и неописуемыми пируэтами. После смерти жены он остался в доме совсем один, если не считать пернатых, которым была совершенно безразлична судьба "кротов" и охотников на них.

Версия одиннадцатая

Трехпалый крючок вербовки

- В придачу ко всему ты и шпион?

- Я не всеведущ, я просто искушен.

Диалог Фауста с Мефистофелем

Добрый вечер, леди и джентльмены!

Надеюсь, вы не очень устали после рабочего дня, чтобы дружным храпом аккомпанировать моему спичу. Если это случится, я не обижусь, ибо не ведаю, в чем больше здравого смысла, как не в храпе спящего человека...

Руководство Центрального разведывательного управления попросило меня выступить перед молодыми сотрудниками и поделиться своими соображениями о том, чем нам волею Неба приходится заниматься. Так вот, я и намерен сейчас это сделать, опираясь на личный опыт работы, мое понимание ее смысла, особенностей нашего искусства и ремесла.

Выбрав вторую из самых древних профессий, вы можете облегчить свою душу, заглянув в Писание, согласно которому родоначальником первой в мире разведки был сам Создатель. Именно он велел пророку Моисею направить его людей "высмотреть" подаренную сынам Израилевым землю Ханаанскую, чтобы определить силу и слабость проживавшего там народа. С тех пор человечество неуклонно следует его советам.

В размышлении на грани паранойи можно поинтересоваться, кем был Иуда Искариот, в смысле - осведомителем или профессиональным сотрудником разведки Римской империи, ибо, по логике вещей, нельзя исключить, что император Тиберий внедрил своего человека в окружение Иисуса, дабы проведать о его намерениях. Эта догадка строится на том, что никого из сподвижников Христа не обвинили в нарушении римских законов, ни один из апостолов не пострадал. Информация к размышлению, не так ли?

Еще в пятом веке до Рождества Христова китайские философы в своих трактатах о военном искусстве призывали полководцев проявлять особое внимание к разведчикам, быть к ним почтительными и великодушными, допускать их к себе в любое время и руководить ими же- лезной рукой, но в бархатной перчатке. Кстати, если говорить о китайской школе разведки, ее служба и сейчас занимается зачастую вопросами, обычно не представляющими для нас никакого интереса. Когда выгодно, китайцы показывают свою якобы слабую информированность, полагая, что задача разведки - оставаться в тени; деятельность же западных спецслужб считают нелепой, экстравагантной, старомодной и во многом бесполезной. Рисковать жизнью агента решаются лишь в самых крайних случаях, предпочитая кропотливо действовать в относительно безопасных ситуациях с использованием преимущественно официальных каналов и источников. Наверное, поэтому отчасти, у китайцев практически не бывает провалов и очень редки предательства своих же разведчиков.

Краху третьего рейха, думается, способствовало и отсутствие надежной, эффективной разведслужбы. Если бы Гитлер, при всей его маниакальности, располагал достаточно взвешенной и объективной разведывательной информацией, то не пустился бы в авантюру на бескрайних просторах России, а напал бы на Англию еще летом 1940 года. С потерей туманного Альбиона у союзников не оставалось бы в Европе никакого плацдарма для оказания сопротивления вермахту с его мобильными танковыми армиями, всепроникающим подводным флотом, явным превосходством люфтваффе в воздухе. К такому выводу пришли и англичане, проана-лизировав после войны документы германской разведки.

Все это звучит парадоксально, если учесть колоссальные усилия главарей рейха по созданию гигантского аппарата внешней разведки. Однако его неповоротливость, бесчисленное количество разведорганов и руководящих сотрудников в них, излишнее внимание к мало значимым деталям, легионы закордонных и внутренних агентов, в конечном счете, сыграли пагубную роль. Чем может похвастаться германская разведка во Второй мировой войне? Провокацией на границе с Польшей, операцией "Цицерон", вылазкой команды Отто Скорценни, похитившей дуче?.. Да, безусловно, и у Германии были асы разведки - Вильгельм Канарис, Рейнхард Гелен, Вальтер Шелленберг. Но заброшенные ими в Англию агенты зачастую не могли даже толком объясниться по-английски, не говоря уже о знании местных обычаев и географии. В верхних же эшелонах разведки абвер и СД постоянно соперничали, в Анкаре их грызня дошла до того, что каждая из сторон выдавала турецкой полиции агентуру другой. После войны Шелленберг утверждал, например, что шеф гестапо Мюллер еще в 1943 году установил контакт с русской разведкой и в последние дни рейха перебежал к ним. Свою версию, правда, Шелленберг подтверждал, главным образом, лишь фактом загадочного для него исчезновения Мюллера.

Нам тоже было не безразлично, куда унес свое бренное тело генерал-лейтенант СС Генрих Мюллер. Репатриированные немецкие пленные рассказывали, будто видели его в России. Ветеран службы СД Лилль спустя двадцать лет после войны дал знать, что в свое время помогал Мюллеру устроиться в Албании. Имелись и сообщения о переброске бывшего шефа гестапо из осаж-денного Берлина в Рим, а затем в Мадрид и Аргентину. В семидесятых годах у нас нашел "крышу" перебежчик из чехословацкой разведки Иозеф Фролик, который на закрытом заседании сената утверждал, будто его служба в 1954 году отыскала Мюллера в Венесуэле, похи-тила баварца и тайно доставила в Прагу, где после нескольких лет заключения гестаповца расстреляли, предварительно вытряхнув из него все ему известное об оставшейся после войны агентуре. Достоверной же информации по данному поводу у нас в ЦРУ нет.

Но вернемся к предмету нашего разговора. Почему нападение японцев на Пирл-Харбор явилось для нас неожиданностью? Проведенное Конгрессом США расследование не вскрыло признаков предательства или непростительной халатности. Оказалось, имей мы централизованную разведывательную службу, которая могла бы проанализировать уже поступившие сведения о намерениях японцев, не было бы и никаких сюрпризов под Рождество 1941 года.

Не мне вас убеждать в целесообразности и значении разведки в современном мире, полном опасностей, балансирующем на грани ядерного, экологического и других предсказуемых и непредсказуемых катаклизмов. Как и века назад, тайные агенты в обществе неизбежны. Пока есть преступники, в том числе и международные, будут действовать и разведывательные службы, а мудрый государственный деятель всегда поддержит любые формы получения секретных данных из-за границы, не останавливаясь перед нарушением чужих законов...

Теперь пришло время поговорить о том, что я считаю в нашей работе ключевым.

Искусство разведки, по своей сути, опирается в значительной степени на интуицию, которая приобретается знаниями, опытом и подсказывает две главные вещи: как отличить факт от вымысла и где искать то, что нужно найти. Все остальное свершается с помощью интеллекта, умения разбираться в людях, успешно работать с ними в экстремальных условиях, выражать свои мысли ясно и интересно, быть постоянно и внешне незаметно настороже, морально и психологически переключаться на нужное настроение. Наиболее желательно для нас сочетание двух видов знаний - полученных из книг, газет, шифровок и накопленных опытом оперативной работы.

Имея богатую практику, можно "играть на слух" или действовать интуитивно в неожиданной, сложной обстановке, когда на раздумье не остается времени. Как и в любом бизнесе, в разведке надо быть агрессивным, но не менее важно - знать человеческую природу, обладать способностью "чувствовать" того, кто готов к негласному сотрудничеству с разведкой, видеть окружающее его глазами, идти к нему через его веру, а не свою. Тогда партнер сделает даже больше, чем от него ждешь, будет охотно и увлеченно работать.

Конечно, мы - не боги и всех этих качеств вместе взятых от нас требовать трудно, но именно они составляют ценнейшее в нашем деле умение оказывать воздействие на других. Тысячелетиями человечество накапливало опыт такого воздействия на личность, группу людей, нацию и даже сообщество наций. Язычество выдохнулось бы значительно быстрее без заклинаний и других культовых ритуалов. Да если лишить и нынешнюю церковь полумрака ее храмов, мерцающего огонька свечей, тончайшего влияния живописи, икон, запаха ладана, органной музыки, одеяния священнослужителей - скажу я вам, адептов религии поубавилось бы, а у многих колеблющихся пропал бы к ней интерес.

Приглядитесь к жестам, движениям, манерам священников, прислушайтесь к их мягкой речи и вы сразу догадаетесь, почему между ними и верующими возникает эмоциональная связь. Проповедь, милосердие, благотворительность церкви веками притягивали мирян к религии, заставляли верить в ее чудо, испытывать душевный подъем, чувствовать в себе умиротворение во время богослужения.

Наставники-иезуиты продолжают считать себя обладателями таинств "просвещенной любви", способной вернуть человека самому себе и Всевышнему. Завораживая вкрадчивостью речи, они научились мастерски влиять на людей, приспосабливаться к любому собеседнику, быть любезными, ненавязчивыми, нравиться и убеждать, не отталкивая от себя эксцентричностью образа жизни. Запугивание признано бесполезным методом, они предпочитают направлять и вдохновлять людей.

Подбрасывая поленья в костры святейшей инквизиции, церковники пытались избавиться не только от еретиков, но и наводнивших Европу магов, которые усвоили от древних религий Востока мистическое видение мира и эффективные способы психологического воздействия. Вместе с колдунами старались выжечь огнем и создавшийся веками богатейший опыт оказания такого влияния. Достаточно вспомнить шабаш ведьм и ведьмаков: стремление к новым физическим и духовным ощущениям преодолевало даже страх перед пытками и смертью.

В анализе поведения человека научные методы нередко бывают бессильны, ибо время от времени им овладевает страсть противоречить себе и тогда он поступает не по науке, а даже вопреки всякой логике. Вот здесь-то и предстоит поработать разведчику с помощью интуиции и рассудка. Он должен всегда оказываться в нужный момент и в нужном месте, быть проницательнее противника или партнера.

Встреча и беседа с человеком, к которому вы начинаете присматриваться профессионально, должны вызывать у него только положительные эмоции. И тут важна любая деталь, ибо никогда не знаешь, что может ему не понравиться. Выбранный вами ресторан с его обстановкой либо будет благоприятствовать конфиденциальной беседе, либо своим ярким освещением или какой-то иной деталью может загубить все дело. И даже то, как естественно, без вычурности вы поглощаете пищу, пользуетесь приборами, с каким достоинством и без заносчивости обращаетесь к официанту может ко всему иметь отношение. Даже выбор напитков и блюд влияет на произведенное впечатление.

В беседе с малознакомым объектом интереса желательно брать инициативу в свои руки, однако нельзя ставить себя выше, навязывать собственное мнение. Надо подводить "партнера" к самостоятельным выводам, давать ему возможность высказаться. Пусть он сам что угодно говорит без всяких с вашей стороны вопросов. Не убеждайте, а обсуждайте, направляя беседу в нужное русло. Удовлетворяйтесь тем, что он вам говорит сам, но подмечайте при этом выражение его глаз, мимику, жесты, интонацию голоса, позу, наблюдайте за его руками, выражением и цветом лица.

Для начала попытайтесь определить психологический тип этой личности. Что в ней главенствует - рассудок или чувство? Устойчив ли человек эмоционально? Каков его жизненный опыт и приоритетные духовные ценности? Может ли он испытывать угрызения совести и, если да, не носят ли они патологический характер? Есть ли у него стремление к социальной самоизоляции? Кто он - бунтарь, конформист, комбинатор, идеалист, ритуалист-рутинер? Что касается ученых, например, то они делятся на прометеев, аналитиков, описательщиков, скрупулезных исследователей, заурядных тружеников. Военные - на перестраховщиков, солдафонов, политиканов, честолюбивых администраторов, критиканов и прирожденных командиров.

Во внешности вашего потенциального партнера нужно обращать внимание прежде всего на призраки хронической усталости, депрессии, раздражительности, чрезмерную бледность лица, дрожь в руках, необыч-ные гримасы, чересчур энергичные или неуместные жесты. Опять же, не мне напоминать, что женщины с сочными губами обычно более сексуальны, а с тонкими - не очень, с морщинками у глаз - дружелюбны, а улыбающиеся, как правило, обладают развитым интеллектом...

Леди и джентльмены! Сейчас я перехожу к наиболее деликатным вещам, из которых сплетен гордиев узел агентурный разведки.

Пусть это прозвучит несколько банально, но каждый человек - это целая Вселенная, у людей разный жизненный опыт, а истинно лишь то, что совпадает между субъектом и объектом, которые воспринимаются каждым из нас по-своему.

Так вот, на мой взгляд, существует три "крючка", забросив которые, можно привлечь на свою сторону ино-странца: это воля, интеллект и страсть. Во всяком случае, такое убеждение у меня сложилось после почти тридцатилетней службы в разведке.

Итак... В кандидате на роль своего помощника мы хотели бы видеть прежде всего развитый волевой потенциал, ибо как не на воле могут быть основаны его пунктуальность, аккуратность, умение владеть собой, целеустремленность, дисциплинированность и решительность. Эти же качества он стремится увидеть и в нас, а их отсутствие считает признаком ненадежности. Для него очень важно, излучаем ли мы уверенность в себе, энергичность, собранность, и он начинает доверять, когда чувствует в нас крепкий интеллектуальный, нравственный и идейный стержень. Волей своей мы воздействуем на него, чтобы занять в уме и душе его необходимое место, установить прочные личные и деловые отношения на основе доверия, естественной по-требности и совпадения интересов. Лучший путь для овладения чужой волей - найти в личности принцип самоуважения и воздействовать на него, но если человеку наплевать на все, что зависит от нашей воли, и он не хочет воспринимать нас частью своей жизни, стараться влиять на него бесполезно: попытки успехом не увенчаются.

Того, кто решится иметь дело с нами, обычно мало волнуют отвлеченные понятия и абстрактные рассуждения. Вот здесь-то и понадобится ваш интеллект для ведения беседы с ним, чтобы он почувствовал себя комфортно и спокойно в мире конкретных вещей. Необходимо помнить, для него нет другой правильной точки зрения, кроме его собственной, и, если он выбирает что-то для срав-нения, то только сам. Ему импонируют люди, которые выражают свои мысли не туманно, и если же им это не удается, они становятся для него заурядны, неинтересны.

Теперь относительно страсти. При общении между людьми вспыхивают разного рода искры, одна из них - искра страсти. И если она бьет встречно, такой кон-такт становится глубоким и долгим. Агентурная же разведка потому и считается искусством, что воздействует не столько на разум, сколько на чувства и воображение наших партнеров. Хоть и в разной степени, все люди эмоциональны, к каждому можно подобрать свой психологический "ключик" с чувствительными нервными окончаниями. Такой "ключик" должен быть и в нашей речи, которая призвана вызывать у собеседника эмоциональную реакцию, снимать напряжение, побуждать к действию. Обаяние голоса не менее важно, чем обаяние вашей натуры. Гармоничное сочетание мягкости и твердости, правильно взятые тон, ритм, темп и сила звука - вполне адекватны музыкальному дару. Музыка же творит чудеса в душе человеческой. Наукой доказано, что даже коровы дают больше молока, если во время дойки рядом звучит музыка. Подобно актеру, разведчик оперирует фразами. Для усиления воздействия ему необходимо выражать свою главную мысль повышением голоса или его "укрупнением", тогда слова становятся как бы объемными. Звучание голоса должно соответствовать и целям словесного воздействия - удивить, попросить, предупредить, объяснить, ободрить, упрекнуть... Столь же важно и визуальное сопровождение - мимика, поза, жесты, взгляд - естественные, без экзальтации.

Если вы непреклонны, сосредоточены на себе, ваши усилия будут напрасными. Старайтесь быть щедрыми, сердечными, оптимистичными, проявляйте живой интерес к человеку, чтобы произвести впечатление чувствительных к его душевному состоянию, способных на сопереживание. Одновременно надо страстно, но без фанатизма верить в какую-то важную идею и вызывать тем самым уважение, без которого трудно рассчитывать на взаимное доверие.

Забросив этот трехпалый "крючок вербовки", можно ожидать "поклевки"; но человек не обязательно клюнет, если нет в нем предрасположенности к конспиративному образу жизни, морально-психологической готовности к тайному сотрудничеству вообще и с нашей разведкой - в частности. Это должно быть заложено в его геноме. И, поверьте, никакие политические или материальные мотивы не заставят его согласиться на такое сотрудничество, если он никогда не рисковал по-крупному, доволен собой и своим служебным положением, не конфликтует с окружающими, не стремится отомстить за принижение его достоинства. Все эти факторы работают в нашу пользу, и нам нужно лишь вовремя оказать человеку необходимую помощь.

В шахматах выигрывает, как правило, не только более способный, но и сосредоточенный игрок. В разведке к тому же - умеющий думать и действовать, оперируя двумя противоположными категориями одновременно. В игре классической срабатывает отождествление своего интеллекта с интеллектом партнера. В нашем деле все обстоит несколько сложнее: мы должны видеть в личности "беса противоречия", приспособиться к нему и заставить служить нашим интересам. Постараюсь объяснить, что я имею в виду.

Оставляя нечто большее и важное для него, с чем он не смог ужиться у себя на родине, человек в то же время сопротивляется тому новому, что ожидает его в предстоящей жизни. Никто еще не переходил к нам из личной привязанности или по идеологическим мотивам, поэтому не старайтесь внушать ему то, что он, может быть, знает и чувствует лучше вас, а лишь подогревайте, усиливайте, направляйте, основываясь на уже выраженных им чувствах и мыслях. Иногда обстоятельства складываются даже так, что вербовать лучше не "в лоб", а как бы вскользь, делая это крайне тонко, тактично и деликатно. Даже если вербовочное предложение отвергнуто с ходу, передайте человеку условия связи. На всякий случай. Любой, какое бы унижение не испытывал до этого, тем не менее, требует уважения к своему человеческому достоинству.

Говоря без ложной патетики, нужно признать и один не очень приятный для нас момент, точнее факт, проверенный еще во времена египетских фараонов и римских императоров. Вспомним, как работала первая в мире государственная разведка при Юлии Цезаре и та же служба при Святейшей канцелярии Ватикана. Из кого состояла агентурная сеть? Преимущественно из людей, по природе своей склонных к доносительству, интриганству и наживе. Что-нибудь изменилось за два тысячелетия тайных войн? Немного, но наметился известный прогресс: сегодня компроматом и деньгами можно завербовать разве только бесполезных и даже опасных для любой уважающей себя разведки полудурков. "Шанхайский" метод вербовки нам также вряд ли подходит. Знаете, что это за метод? Когда в портовом кабаке кого-то упаивают до чертиков, бьют бутылкой по голове и тащат к себе на судно. Протрезвев на следующее утро, он видит, что корабль уже в открытом море, и ему ничего не остается, как отрабатывать матросом до следующего порта.

Один из русских разведчиков как-то в приватной беседе со мной заметил, что для умного человека измена родине всегда хуже смерти. Я с ним согласен: в чисто утилитарном смысле она не выгодна. Решив пойти на негласное сотрудничество с иностранной разведкой, человек плюет на все, в том числе и собственную жизнь, становится своего рода камикадзе. По сути измена родине, в отличие от других видов измены, чужда большинству из нас, связанных со своей страной глубокими этническими, культурными, социальными и родственными узами. У объекта же вербовки страх, ненависть, отчаяние, мстительность, социальные и психические отклонения приобретают острый конфликтный характер, доходят до критического предела. Разные люди, впрочем, по-разному переживают конфликты внутренние: одни даже в экстремальных ситуациях находят в себе силы преодолеть противоречия и трудности; у других теряется уверенность в себе, падает жизненный тонус, рождается пессимизм в отношении перспектив. В любом случае, кандидат на вербовку должен быть социально не адаптирован, с завышенной самооценкой и уровнем притязаний, не удовлетворен собой и своим положением, морально подавлен, не в состоянии преодолеть в самом себе внутреннего разлада.

Когда речь заходит о какой-то конкретной, интересующей нас личности, мы должны ясно представлять себе, насколько ее эгоистические интересы противоречат общественным, развит ли в этой личности коллективистский дух. Или, напротив, в ней живет неверие и цинизм в отношении законов, идеологии и морали общества. Необходимо знать его служебное положение досконально, характер конфликтных противоречий с окружающими, особенно с вышестоящими по работе. Помимо явных, существуют ли у него и скрытые конфликты - стремление сохранить поставленный под угрозу статус, опасение лишиться привычных привилегий, нереализованные амбиции, жизненные неудачи. Если же стало известно, что он постоянно не ладит с руководством, таит на него обиду, презирает за некомпетентность, грубость, расходится в оценках, тогда можно обоснованно повышать к нему интерес. Конфликтность "по горизонтали", с другой стороны, обычно перерастает во враждебность, месть или желание расквитаться. Дабы свести счеты и устранить соперника, человек подчас готов на все, и эту готовность в нем нам нужно всячески культивировать.

Разумеется, не всегда этого бывает достаточно для успешной вербовки. Надо глубже разобраться в личной жизни человека, насколько волнуют его трения с женой, друзьями, какой характер они носят. Неустроенные в личном плане люди для нас очень интересны. Опираясь, например, на свой опыт, считаю весьма перспективной работу с женщинами, глубоко обеспокоенными одиночеством, которые всячески стремятся доказать свою желанность для окружающих, готовы терпеть даже унижение. В психологическом плане такие женщины особенно уязвимы - деловые контакты им надоели, они нуждаются в более глубоком эмоциональном общении, сочувствии, сопереживании.

Ищите и лиц с авантюристической жилкой, не удовлетворенных своей скучной, бесцветной жизнью, готовых нарушить закон и пойти на рискованное дело ради того, чтобы доказать, на что они способны. В своей практике я испытывал истинное наслаждение, работая с людьми, которые считают, что ты предлагаешь им нечто, во что посвящен исключительно узкий круг лю- дей нечто, весьма романтическое, близкое к тайнам самой жизни. И доступное только немногим знание каких-то скрытых для других вещей доставляет человеку глубокое удовлетворение, он чувствует себя причастным к чему-то очень престижному, большому и важному, становясь более значимым в собственных глазах. Признайтесь, не эти ли соображения владели и вами в тот момент, когда вы решались - идти ли на службу в разведку?..

Неосуществленная мечта к сорока годам приводит людей к естественному кризису, когда возрастает опасность эмоционального и умственного расстройства, начинается спуск с "физиологической вершины", и впереди маячит мрачная перспектива старости. "Жизнь не удалась, - думают в таких случаях многие, - а выбирать другой путь уже поздно". Потерпевший кру-шение легче повернется спиной к семье, друзьям, родине.

Характер - это стиль человека. Обратное же утверждение не всегда верно, ибо можно быть и бесхарактерным. Привлечь к сотрудничеству с разведкой ино-странца с хорошо развитыми волевыми качествами - дело почти безнадежное. Слабовольные часто меняют свое мнение, непоследовательны, занимаются постоянным самокопанием, закомплексованы, не уверены в себе, впечатлительны и легко ранимы. Нужные разведке находятся где-то посередине, исключая психопатов, патологических интриганов и лжецов.

Думается, что разведку больше устраивает такое общество, где люди мало раскованы, болтливы, склонны к умственным занятиям, где скука и пресыщение мелкими наслаждениями чередуется с кратковременным желудочно-половым возбуждением. Хотя распущенность нравов нам на руку, но, как ни парадоксально, вербовке благо-приятствует в тех странах, где обожествляется спокойствие, где перестали спорить, а вся энергия устремлена на тщательное ведение ежедневных финансовых расчетов. В такой рутине рождаются романтики и авантюристы, наши потенциальные клиенты.

Беря на себя роль тайных наставников, мы должны обладать глубокими знаниями в той области, где приходится действовать. Если же у сотрудника резидентура, кроме виски на уме и кипучей энергии в теле, ничего нет, он произведет на окружающих действительно "неизгладимое" впечатление - ничто так не пугает, как вид человека некомпетентного, растерянного, который невнятно бормочет что-то нечленораздельное, касающееся его профессиональной деятельности...

Я проработал почти десять лет в нашей московской резидентуре и мог бы рассказать вам еще одну историю о стране антропофагов, где жить цивилизованному человеку якобы просто невозможно. По традиции, мы так и привыкли делать и, быть может, когда-то это было оправдано. Но сейчас настали другие времена, и надо видеть вещи такими, какими они есть на самом деле, а не какими бы нам хотелось их видеть.

Начну с космополитизма русских. Не смею ничего утверждать категорически, могу лишь строить предпо-ложение в отношении определенного круга людей, с которыми чаще всего приходилось иметь дело. Так вот, многие из них действительно космополиты, но совсем не в полезном нам смысле: они просто из породы наиболее завистливых и падких на красивый товар. Их космополитизму чужд какой-либо политический оттенок, речь идет не об идейных мотивах, а о потребности пообщаться с иностранцами, о типах обычно жизнерадостных, похотливых и плотоядных. В целом же космополиты российские начинают занимать все более заметное положение в своем обществе, и, если искать разведывательный контингент, то, конечно, среди людей, способных подняться выше своей личной выгоды, преодолеть страх, падких к слухам о легкой и красивой жизни на Западе. Другое дело - умный, образованный, интеллигентный человек. Ему никогда не придет в голову мысль стыдиться своего национального происхождения, чувствовать себя лишним в своей стране. У него существует крепкий морально-этический стержень; чего у него нет так это умения жить свободно, ибо на каждом шагу с детства по любому поводу его мучают проповедями, как и что нужно делать.

В России живут талантливые, трудолюбивые люди, однако продуктивность их работы нередко зависит от ситуации, и, когда их действительно прижмет, они спо-собны творить чудеса. С искусственным спутником Зем- ли и первым космонавтом так и получилось. Русские искренне верят в свою прирожденную талантливость и считают, что для ее полного выражения не создано пока еще благоприятных условий. В результате появляется множество всезнаек, не способных на практике ни к чему большему, кроме как давать сомнительные советы или разрабатывать новые утопические реформы общества и экономики.

В русской литературе есть очень колоритный образ - Митрофанушки из пьесы-комедии XVIII века. Этот человек никогда ни в чем не укоряет себя, в хмельном забвении может забыть все нанесенные ему обиды, не способен анализировать даже крохотный житейский опыт, движим лишь сиюминутными легкомысленными потребностями, невменяем, словно новорожденный... Своим умом думать не желает, мало знает и еще меньше стремится знать. Но не такие типы составляют ядро русской интеллигенции. Ядро же это сегодня словно расколото на две части. Одна склонна негодующе рассуждать о моральном разложении Запада, бесплодии нашей фундаментальной науки, лживости политики и отсутствии у нас реальных свобод. Особую неприязнь вызывают у таких людей стриптиз и порнография, которыми многие не прочь при этом и сами побаловаться втайне. Другая состоит из просветителей и наставников в национально-патриотическом духе. Наставничество проникло во все поры общества, отсутствие же у просветителя действительно научных и непредвзятых взглядов никого серьезно не настораживает. Откройте наугад русские учебники, школьные или университетские, они сплошь заумны, оттого и становится ясным, почему классическое образование с ходу выветривается, не откладывается в умах и сердцах на всю жизнь: трудное, мудреное изложение текста этих учебников приходится зазубривать, а не постигать логически.

Многое становится на свои места, если рассматривать характер русского человека сквозь призму его собственного видения самого себя, - тогда удается лучше понять и реальные мотивы его поступков. Дайте ему почувствовать вашу объективность и он будет искренен в отношениях с вами. Попробуйте - здесь нет большого риска - но будьте осторожны с контрразведчиками, они особенно располагают к себе свой парадоксальной эмоциональностью, потрясающий самоконтроль у них в крови, и, как ни удивительно, они могут быть даже нежными и ласковыми, и где тут искреннее, где профессиональное, сам черт не разберет...

Как лучше всего ладить с русскими, завоевывать их доверие и расположение? Терпением и еще раз терпением при общении с ними. Отстаивая свое мнение, не стойте насмерть и лучше избегайте споров. И у американцев, и у русских шаблонность мысли вызывает настороженность, но, в отличие от нас, сторонников близких и реально достижимых перспектив, их больше заботят цели отдаленные.

Вы будете безнадежно блуждать в потемках загадочной русской души, если не почувствуете в ней личность, вобравшую в себя сгусток национальной психологии, культуры, традиций. Да, в массе своей русские выносливы, недоверчивы, склонны к преувеличениям и преклонению перед сильной властью. Но не следует доверять тем, кто из всей богатой классической литературы прочитал одного Достоевского и думает, что русские способны совершать лишь немотивированные убийства, не соблюдать обязательств, верят в Бога и дьявола, готовы каяться публично и плакаться в жилетку. С буддийским спокойствием, считая боль души человеческой естественным явлением, Достоевский описал людей с расшатанными нервами и отвращением к устоявшемуся укладу жизни. Сам же он олицетворял тип анархически мечтательного русского интеллигента, обиженного на все человечество.

Вспомните братьев Карамазовых. Убийца и судья в одном лице, биологическая брутальность и душевность, законченные эгоисты, охотно жертвующие собой... Людям на Западе воспринять это трудно. Не случайно же Черчилль советовал: если хотите разучиться логически мыслить, займитесь русскими делами... Его совет можно принять на веру, но думать, что Россия живет сего-дня более, чем Запад, в период бессознательного матриархата, было бы глубоким заблуждением. Матриархата беспорядка - возможно, однако одновременно и человечности, простоты, интуитивного ощущения того, что главное в жизни - понять своих товарищей по счастью или несчастью.

Нам, американцам, требуются огромные усилия, чтобы прочесть до конца "Братьев Карамазовых" и "Бесов". Мы иногда думаем, что там нет юмора и здравого смысла, есть душа, но она как бы неуловима, не поддается логической оценке, кружит голову и одновременно вызывает тошноту. Тем не менее, романы Достоевского захватывают многоцветной палитрой человеческих чувств, сознания и подсознания без твердой границы между добром и злом, красотой и безобразием. От их чтения у занимающегося русскими делами разведчика, несомненно, должно возникнуть интеллектуальное удовольствие. Чтобы нагляднее представлять себе русскую точку зрения на тот или иной предмет, мотивы поведения русского, составить представления о его добродетелях и пороках, своекорыстии, страхах, наклонностях, любимой стихии, надо суметь ощутить, как под пером этого классика все это уживается в одном индивиде.

Казалось, не обладают русские самоконтролем, одна лишь страсть руководит всем и может свести на нет уважение к самому себе, теряется порой представление о чувстве приличия, что смягчает инстинкты и удерживает человека от самобичевания; действия их часто сумасбродны, побуждения противоречивы. Но всегда ли русские таковы в жизни?

Лично я не верю тем, кто, прочитав Солженицына, видит в русских только клеветников, доносчиков, издевающихся над собой и ближними. В далеко не безобидном восприятии этого писателя Россия пропитана темным, лукавым, византийским духом. К сожалению, у нас традиционно принято отбрасывать всякую информацию о русских, если она не подгоняется под общепринятые стереотипы. Даже наши дипломаты в Москве еще не избавились от допотопных представлений - русские, мол, иррационально мыслят и действуют, необузданны, импульсивны, чрезмерно жестоки... и прочее и прочее из того же "банка информации".

Мое глубокое убеждение - подобно всем другим народам, русским не чуждо человеческое, слишком человеческое и подчас совсем не человеческое. Для наших же целей из этих людей нам надо подбирать типы личности, для которых полное риска путешествие в неизвестное заманчиво, и пытаться обнаружить в них тщеславие, зависть, злопамятство. Именно таким был полковник Пеньковский, пославший к чертям собачьим все и даже собственную жизнь - иначе не рисковал бы передачей нам секретных сведений, чувствуя, как контрразведка постоянно дышит ему в затылок. Нам нужны и бизнесмены, для которых страсть к наживе затмевает все остальное. Не безынтересны для нас и карьеристы, настолько озабоченные своим продвижением по служебной лестнице, что в случае неудачи и ради сохранения в тайне своих аморальных действий, могут пойти и на предательство. К тому же, они трусливы, их можно при случае и припугнуть.

Небольшое число ученых пользуется громадным влиянием в российском обществе; они, и сами того не сознавая, могут поднять выгодную нашей стране волну. При минимальном количестве завербованных агентов важно располагать максимумом недовольных идеалистов, особенно среди ученых и специалистов, доводить до них мысль, что "общество, не признающее их заслуги, прогнило и не стоит того, чтобы служить ему". В России живет очень много искренне сочувствующих другим народам, и в наших интересах убеждать их, что они - не последняя надежда цивилизации, развивать в них сомнение, беспокойство и даже чувство вины, ибо их страна, Россия, тоже располагает огромным арсеналом разрушительного оружия, способного нанести удар вслепую по всему человечеству.

Главное для нас - это терпение, последовательность, настойчивость и скрытность, дабы желаемые в выбранных нами людях изменения казались им самим естественными, нормальными и даже неизбежными. Гибкие в тактике и твердые в стратегии, мы должны мастерски владеть приемами психофизического дзюдо: используя силу оппонента, заставить его потерять равновесие и свалиться на землю. И помнить - чем сильнее и отчаяннее он борется, тем скорее упадет...

Леди и джентльмены! Пусть наш труд продлится десятилетия, но мы будем упорно убеждать в превосходстве американских ценностей - всех и повсюду, где бы нам ни приходилось работать. Нужно только не забывать, что деятельность эффективно работающего агента влияния не менее прибыльна, чем агента-информатора. Планы тайных операций по оказанию влияния на политику иностранных государств требуют серьезного знания не только истории страны пребывания, ее языка, традиций, культуры, но и таких категорий, как на-дежды и идеалы народа. Подобные операции немыслимы без предварительного подбора наиболее влиятельных ключевых фигур, без тщательного изучения стремлений, амбиций, предрассудков, слабостей этих фигур. Одними можно манипулировать с помощью их непреклонного идеализма, другими - используя властолюбие, желание отомстить за реальную или воображаемую обиду. В любом случае необходимо знать желания, чтобы подтолкнуть к действию сознательно или бессознательно в выгодном для нас направлении. Наиболее серьезную проблему в этом отношении представляют личности, ведомые высокими идеалами, сознающие, что у них отсутствуют слабости, которые можно было бы использовать для шантажа. По словам одного поэта, сердце даже самого могущественного тирана трепещет перед человеком, не желающим чего-либо для себя. Но таких людей, к счастью, не так уж много...

В странах пребывания наших легальных резидентур под прикрытием посольств местная опытная контрразведка может и не предпринимать гигантских усилий, чтобы установить вероятную связь должностных лиц США с разведкой. Мы занимаемся также и деятельностью, которую трудно осуществить с позиций правительственных учреждений, для чего существует "глубокое" прикрытие оно используется при проведении долгосрочных акций типа проникновения в высшие круги иностранных правительств, армии, оппозиции. Такое прикрытие требует немало времени для выполнения сотрудником разведки своих официальных обязанностей, обходится дорого и оправдывается лишь уникальностью добываемых сведений.

На стиль работы разведчика неизбежно накладывает отпечаток его национальная принадлежность. Поляки, скажем, романтичны и любят рисковать. Англичане дьявольски изощренны в методах, но крохоборничают в деньгах. Французы циничны. Немцы методичны до одурения. Русские дотошны, неиссякаемы на идеи, но бывают иногда грубы. У нас же свои особенности, одна из них ставка на магическую технику, с помощью которой можно преодолеть все препятствия. В пятидесятых годах мы не случайно начали эксперименты с использованием фармакологических препаратов...

Несколько слов о разведке и дипломатии. В этих областях человеческой деятельности не так уж много жестких правил, и успех может зависеть от настойчивости, игры случая, самостоятельности суждений в рамках разумного... Личная репутация разведчика и дипломата обязана быть безупречной, внушать полное доверие правительству, привлекать к себе людей, не впадать в эйфорию при успехе и остерегаться поспешности в любом случае. Другие их добродетели: выдержка, осмотрительность в окончательных оценках, точность и правдивость в сообщаемой информации, хотя и те и другие, увы, склонны при составлении донесений делать двусмысленные прогнозы. И, конечно, идейная убежденность в правоте своего дела. Разведчик и дипломат должны чувствовать всем своим существом колебания риска преднамеренного или несанкционированного вооруженного конфликта: их ошибки в ядерный век могут повлечь за собой фатальные последствия.

Леди и джентльмены. В выбранной вами карьере, если позволите сделать такую рекомендацию, не ищите малых выгод ценой больших опасностей. Время от времени вспоминайте, как объяснял русский шахматист Александр Алехин свою победу над Раулем Капабланкой: он хорошо изучил слабости и достоинства противника, изучил самого себя и был одержим идеей, что противника победить можно... В жизни бывают моменты, когда нужно хватать судьбу за горло, у вас этих моментов будет вполне достаточно. Вам предстоит войти в передовой отряд американцев, добывающих нужную нашей великой державе информацию. И вы справитесь, черт возьми, с этой трудной работой.

Желаю вам удачи в нашем, казалось бы, безнадежном деле. Благослови вас Бог!

Где прозвучали эти наставления? В восьмиэтажном железобетонном здании с наглухо закрытыми окнами на правом берегу Потомака в тринадцати километрах от Белого дома. Там на одной из стен главного вестибюля выбиты слова из Библии: "Познайте истину, и истина сделает вас свободными", а на другой - желтые звездочки в честь сотрудников, погибших при исполнении служебных обязанностей. Рядом бюст Аллена Даллеса с надписью: "В память о нем - все, что нас окружает". Здесь же начинается широкий коридор, где развешены портреты директоров Центрального разведывательного управления, объявления различных клубов, авторские картины и любительские фотографии. Чуть поодаль - библиотека, страховое агентство, кафетерий и медпункт. Четыре эскалатора доставляют служащих на верхние этажи.

К полуночи охранники начинают обходить свои владения, проверяя надежность замков в кабинетах, небольшая группа во главе с дежурным располагается на ночлег неподалеку от главного пульта телефонной связи. Шифровальщики продолжают направлять кодированные послания не менее чем в сотню резидентур. В три часа ночи заступает на вахту бригада сотрудников информационного подразделения, готовящая ежедневную сводку для президента страны. Но в большей части здания безлюдно, все двери заперты, столы в кабинетах освобождены от бумаг. Государственные тайны спрятаны там, где по-ложено. Америка и ее сокровенные секреты - в надежных руках. Так, во всяком случае, кажется...

Когда я мысленно возвращаюсь памятью ко всему, что мне довелось узнать, увидеть и прочувствовать за годы службы в разведке, передо мной возникает образ того ветерана-наставника, с которым читатель только что познакомился.

Он презирает дилетантов, некомпетентность в разведке его раздражает, как и те, кто получает там высокие звания, не будучи знатоком своего дела. Его кумир - основатель американской разведки, генерал Уильям Донован, который еще при Аллене Даллесе начал осваивать премудрости "великой тайной науки", как египтяне называли разведку за сотни лет до Иисуса Христа. Постигая ее тонкости, пришел к выводу, что на измену родине идут преимущественно из страха, ненависти, потребности чувствовать свою востребованность и значимость, из зависти и мести. Богатая практика убедила его: подчиняясь указаниям в форме просьб, агенты берут на себя роль актеров, которые должны сыграть строго по предлагаемому сценарию, но у них есть свое, особое чувство гордости. "Пусть я буду на услужении иностранного государства, - рассуждают они, - но дайте мне войти в игру, где делаются высокие ставки". Игра же эта без четко обозначенных правил ставится ими выше общепринятых морально-этических норм. А столь ли уж грешно обманывать других, когда обманул самого себя?

Кадровый сотрудник разведки великой державы, он считает себя человеком чести и долга, который осознает свою правоту и действует ради общего блага. Не болтун, не тихий чинуша, а прирожденный флибустьер без страха и упрека, умеющий парировать любой выпад. Истинный джентльмен, как он привык думать про себя, всегда полон достоинства, не допускает наигранной эмоциональной горячности, молчалив, интеллект свой не выставляет напоказ, дабы не раздражать окружающих, внешне выглядит несколько безразличным. Ему хорошо известно, кстати, что в обществе отдают достойную дань натурам не столь остроумным, сколь проницательным и дальновидным, один вид которых вызывает почтение и обезоруживает: они словно берегут себя для какого-то большого, стоящего дела.

Не жалуя приспособленцев и карьеристов, себя он относил к типам честолюбивым, требовательным к другим, упорно добивающимся результатов в конкретном деле. На его рабочий стол ежедневно ложились дюжины шифротелеграмм, записок, меморандумов, требовавших безотлагательных действий. В результате вечной спешки он привык полагаться на интуицию, здравый смысл, либо откладывать решение из-за отсутствия убедительных аргументов, дабы не потерять лица перед руководством. Вместе с разведывательными сводками иногда просматривал и гороскопы, считая их дополнением к уже имевшейся у него информации.

За границей в списках членов дипломатического корпуса фигурировал сначала как атташе, а со временем стал первым секретарем своего посольства. Об официальных своих обязанностях в кругу иностранцев говорил весьма туманно, что у дотошного собеседника рождало сомнения, чем же ему приходилось заниматься на самом деле. От излишних кривотолков спасала выработанная манера общения с людьми, независимо от их национального происхождения и социального по-ложения, основой которой служили вежливость, доброжелательность и безукоризненный такт. Своим же коллегам признавался, что в разведывательной работе постоянно искал возможности использования человеческих слабостей, не теряя при этом бдительности и чувства реальности. Из одной командировки в другую перевозил с собой коллекцию любимых книг Моэма, Теккерея, Киплинга, Достоевского и фотографию любимой женщины в серебряной рамке.

Пребывание на командных постах в Лэнгли повлияло и на стиль его поведения. В беседе с подчиненными появилась слегка заметная снисходительность, в речи - чеканные фразы, стало более крепким короткое рукопожатие, в мягком, ровном голосе проскальзывали стальные нотки. И как бы в довершение - не допускавший никаких вопросов взгляд. Манеры типичного резидента в стране, представляющей интерес для разведки. В служебных аттестациях на него постоянно отмечалось: "В работе методичен, целеустремлен и в высшей степени надежен".

Однако более тридцати лет такой работы подорвали здоровье, и он ушел в отставку, продолжая эпизодически оказывать службе консультативную помощь. Молодые сотрудники управления, несмотря на пафос его речи, обращенной к ним, вселяли в него мало надежды - слишком рано они становились циниками. Их постоянное сидение в кафетерии, активный обмен слухами о делах ведомства или комментариями по поводу последнего бейсбольного матча стали уже неписаным правилом. Отбыв положенные часы на службе, они стремились побыстрее вернуться в свой загородный домик с лужайкой под окном, а то и просто припасть к рюмке мартини. Научившись избегать комплекса самоанализа, их жены проникали во внутренний мир мужей столь проворно, что прекрасно осведомлены даже о некоторых служебных тайнах. Вроде бы все на месте отлаженный механизм разведки, квалифицированные кадры и компетентное руководство, но насколько большинству сотрудников не хватало упорства и хотя бы чуть-чуть идеализма.

Для многих американцев, думал он, разведка ассоциируется с делом, требующим мужества и решительности, вроде убийства, государственного переворота или парашютного десанта в тыл противника. Реальность же такова, что разведывательная служба фактически является лишь одним из бюрократических ведомств, все больше работающих на себя, поэтому разведчики в резидентурах предпочитают набирать очки в первую очередь за счет количества направленных ими в Вашингтон информационных телеграмм, а не их содержания, не рисковать и не брать на себя ответственность, плывя по течению, лишь только слегка подгребая. Отказываясь поддакивать начальству, некоторые увольняются, из оставшихся же ветеранов многие относятся к работе с прохладцей или вообще без особого интереса. Если куплен домик в рассрочку, дети учатся в частной школе, а старшая дочь на выданье, остается лишь тянуть лямку, пока не набежит пенсия со льготами. Находятся и такие, кто ушел так глубоко под "крышу" где-то в Европе или Латинской Америке, что в Вашингтон вообще не заглядывает.

В заколдованном круге

Ловлю скептический упрек в свой адрес проницательного читателя: "Можно подумать, советская, теперь уже российская разведка обходится без агентов-иностранцев". И он прав, других надежных средств пока не придумано, а потому любое уважающее себя государство всегда старается оставить на челе своей разведки, если не свет, то хотя бы тень целомудрия. Будем называть вещи своими именами - мне тоже приходилось склонять людей к юридическим наказуемым в их странах, а порой и этически неприглядным действиям. Печально, но факт.

И тем не менее я вынужден до сих пор сомневаться, что повсюду у власти стоят наичестнейшие политики, что межгосударственные противоречия отошли в прошлое, что международные террористы и аферисты мирового класса сошли со сцены и нет никакой угрозы международной безопасности. Если все это не может служить оправданием, мне тогда нужно не только исповедоваться, но и каяться, ибо мое занятие, попросту говоря, выглядит кражей собственности у другого государства, хотя и с санкции моего отечественного. Пока же я не тороплюсь с покаянием, продолжая мучиться вопросом - чему служила и служит моя разведка? Укреплению международной безопасности или больше безопасности стоящих у власти, закамуфлированной под государственную? Я тщательно взвешиваю все аргументы и контраргументы не для оправдания, для объяснения хотя бы самому себе. И получается вот что.

Работать во внешней разведке я начал в конце шестидесятых, когда наш МИД, отягощенный пропагандой "побед советской дипломатии", многих сведений о подлинных реальностях внешнего мира получить не мог, да и задача такая перед ним не ставилась. Что требовалось от разведки? Ее предназначение было - определить, насколько публичные заявления западных лидеров отвечали действительному положению дел. В результате картина получалась далеко не однозначной: одновременно с ведением переговоров по сдерживанию гонки вооружений лидеры эти стремились затруднить эффективное использование нашей страной внешнеэкономических связей путем запрета на поставку высоких технологий, повышения расходов на создание новейших технических средств ведения войны. Прибегали и к ядерному устрашению: пусть, мол, в Москве гадают о реальной возможности военного столкновения, хотя сами прямого конфликта старались избегать. Все это нашей разведке надо было подтверждать или опровергать достоверной, документальной информацией, которую на дипломатическом рауте не получишь и в газете, купленной в киоске на Бродвее за двадцать пять центов, не найдешь. Из "траншей закордонного поля" сотрудники разведки с тревогой следили и за попытками Советского Союза произвести впечатление своей "мускулатурой", распространить влияние на мировые процессы в духе требований "бесспорной" доктрины. Короче, стремились показать Москве, и не сквозь розовые очки, реальность складывавшуюся на западе и на востоке от наших границ.

Сумели бы сориентироваться без разведки в Кремле и на Старой площади в хитросплетениях западной стратегии с ее двусмысленным содержанием? Проверить теперь это трудно. Гораздо важнее другое: отвечая на брошенный вызов и подавляя любое несогласие с принятым курсом внутри страны, там избрали свой "двойной путь" - сокращать расходы на социальные нужды, науку, культуру, образование, отпуская одновременно колоссальные средства на производство новых вооружений и помощь союзникам и с не меньшим упорством двигая процесс международной разрядки, поиска компромисса по сокращению ядерных арсеналов. Такая политика срабатывала до той поры, пока не возвратился бумеранг и не ударил по экономике нашего государства, да так ощутимо, что вслед стало рушиться все остальное.

Разумеется, не можешь не спрашивать себя сегодня, зачем были нужны усилия твои собственные и многих других, подобных тебе, если Союз распался, военно-стратегический паритет нарушен, в мире осталась лишь одна сверхдержава. И находишь ответ: да хотя бы для того, чтобы избавиться сегодня от наивности, будто вся жизнь крутится вокруг тайных козней разведок, осознать, что может произойти с обществом, где власти не думают о справедливом социальном партнерстве, и не столько из-за подрывных действий внешних сил и "агентов влияния", сколько из-за бюрократического маразма и интеллектуального бессилия высших эшелонов государства.

Я наблюдал изнутри, как чума бюрократии одолевала "кремлевских мечтателей", поражала партийно-правительственные структуры, не делая исключения и для разведки. И все же, не пытаясь возвести в ранг святых ее сотрудников, не вижу резона умалять результатов деятельности по добыче идеологически непредвзятой информации, которая остужала горячие головы домо-рощенных отечественных алармистов1. Взвешенное представление об окружающем мире подтверждало, что начавшиеся в Союзе дезинтеграционные процессы порождены внутренними проблемами. Одновременно трудно представить себе, как без веры в большую идею мирных и справедливых отношений между государствами, предотвращения мировой войны многие из нас вообще пошли бы в разведку, как стали бы заниматься этически сомнительным делом и могли бы заручаться поддержкой иностранцев, симпатизировавших не партии и правительству, а нашей стране и ее народу, которые спасли цивилизацию от фашизма.

Но как тогда вписывается в мою схему арестованный за сотрудничество с нашей разведкой высокопоставленный сотрудник ЦРУ Олдрич Эймс? Сделанное им можно и в самом деле назвать парадоксом - решиться на измену, чтобы разоблачить измену. Из личного опыта знаю, что подобные люди предлагают свои услуги, когда считают это оправданным не только по материальным соображениям. Думается, подтолкнул его и моральный пресс атмосферы в ЦРУ, где процветают карьеризм, интриганство, наушничество. Поверить же исключительно в поиск Эймсом легкой наживы не позволяют мне многие годы тесного общения с американцами: на более выгодном поприще он, наверное, смог бы заработать гораздо больше и, на худой уж конец, не пожизненное тюремное заключение.

Не стану скрывать своего отношения и к бывшему офицеру разведки КГБ О. Гордиевскому, удостоенному теперь "пособия" от британских спецслужб. Трудно мне поверить, что он стал перебежчиком по политическим или идеологическим мотивам: причины если и были, то несколько иного свойства. Крайне обеспокоенный своим медленным продвижением по служебной лестнице, человек непомерного честолюбия, он болезненно воспринимал упреки начальства в отсутствии у него "конкретных результатов" работы. Попав в жесткие тиски английской контрразведки, дабы избежать огласки его оперативной деятельности, Гордиевский в отчаянии пошел на "джентльменское соглашение" с ее сотрудниками при условии, что те помогут получить нужные "результаты" в обмен, естественно, на ответные услуги. Однако переиграв самого себя, он оказался перед угрозой ареста нашей службы. Его же исповедальные измышления о "борьбе с тоталитарной системой" появились позднее, когда нужно было придать вес собственной деятельности и отрабатывать фунты на пропагандистском поприще. Короче, для меня этот человек остается, в отличие от Олдрича Эймса, к тому же и беспринципным циником.

Возможно, у кого-то на Западе есть другие суждения по поводу Эймса и Гордиевского. Ну что же, это ведь не партийное собрание, на котором совсем еще в недавнем прошлом необходимо было вырабатывать единое мнение.

Никому не навязываю и свою версию "похищения" в Риме капитана 1-го ранга КГБ Виталия Юрченко. По общепринятым международным стандартам и даже с учетом специфики жизни Америки, Италии и России, описанные им события, включая "побег из вашингтонского плена", звучат правдоподобно лишь для богатых воображением создателей шпионских романов, которые не проверяли на собственном опыте описываемые страсти-мордасти и никогда не были резидентами и разведчиками. Поэтому ни я, ни мои коллеги ему и по сей день не верим, считая его субъектом, который избежал заслуженной кары благодаря изворотливости тогдашнего руководителя нашей разведки, решившего "не выметать сор из избы". А жаль!..

Однако я несколько отвлекся, и замысел книги снова возвращает меня к избранной теме. Внутренний голос назойливо допытывается: "Служил ли для тебя олице-творением разведки ее бывший начальник и председатель КГБ Владимир Крючков?" Конечно, я покривил бы душой, если бы стал утверждать, что человек этот пренебрегал интересами безопасности нашей страны, тем более использовал свое положение для личного обогащения. Во всяком случае, приказа стрелять по зданию парламента он не отдавал. Но мне кажется, вряд ли Крючков задумывался над тем, что процветание и благополучие государства зависит не только от его безопасности. Волею времени и судьбы, как и все, оказавшиеся на такой вершине власти, он в умении бюрократического лавирования стал мастером высшего пилотажа, пока беспомощно не завис в сетях паутины кремлевской интриги, сотканной перехитрившим его президентом. В по-нимании же ветеранов разведку олицетворяли работавшие "в поле" офицеры, которые присягают лишь один раз и одному знамени, имеют морально-волевой стержень и не ищут личной выгоды в угаре страстей "тотального рынка", где все и вся продается по договоренной цене. Сохраняя веру в высокие идеалы, они видели, во что превращалась наша страна в руках негодяев, фанатиков и идиотов, коих хватает и среди сторонников коммунизма, и среди тех, кто органически не приемлет даже саму эту идею.

Может быть, я и сам все еще живу в мире иллюзий? Простым смертным, похоже, приходится сегодня мириться со многим, расставаться с иллюзиями, легендами, мифами и утопиями, но вся разница в том, что одни при этом спят спокойно, другие не могут избавиться от кошмарных наваждений.

Если уж разговор зашел об иллюзиях, то с точки зрения сегодняшнего дня не иначе как "буффонадой плаща и кинжала" не назовешь выполнение сотрудниками резидентур внешней разведки поручений международного отдела ЦК по передаче некоторым зарубежным партиям и движениям финансовой помощи. Но тогда давайте признаемся начистоту и без нового фанатизма - кто из наших политиков ставил под сомнение правомерность поддержки антиядерной кампании на Западе и всех, пытавшихся серьезно осаживать имперские амбиции Вашингтона? Или американская разведка не подпитывала свою "клиентуру" в интересующих США правительствах, партиях и движениях? Давайте признаем и то, что заколдованный круг международной конфронтации и сейчас еще вертится, подталкиваемый национальными интересами, как раньше идеологией, хотя теперь мы стараемся об этом меньше говорить.

Не мудреное это дело быть крепкими "задним умом", придумывать теперь версии на потребу новых веяний сверху, выдавать желаемое за действительное, не оставляя камня на камне от советской внешней политики. Знаю не понаслышке, как некоторые тогдашние советники ЦК пытались сдерживать авантюристические наклонности кремлевских старцев, не забывая о здравом соизмерении непомерных политических амбиций с реальными возможностями. Однако когда бывшие "ответработники" центрального партийного аппарата утверждают нынче, будто Фалин, Загладин и Арбатов "не питали никаких иллюзий относительно шансов на соперничество переживавшего "терминальный" кризис режима с развитыми индустриальными демократиями Запада", тут сразу надо бы уточнить: когда именно они отрешились от иллюзий - до того как стало нечем поддержать это соперничество или после, и что им приходилось чувствовать, когда они все еще продолжали ставить свои подписи под документами с грифом особой важности и под негласным девизом: "Авось выдюжит государство, не надорвется!" Застольные же или кулуарные беседы с их откровениями о развеявшихся иллюзиях для истории так же важны, но, при всей их значимости, не являются индульгенцией.

Для политического деятеля, желающего слыть про-фессионалом в своем деле, своевременное признание в крахе собственных иллюзий или сделанных ошибках требует от него огромного мужества. Наверное, поэтому многие либо отмалчиваются, либо под влиянием складывающейся конъюнктуры начинают охаивать все и выгораживать себя, не ведая, что тем самым они выдают сокровенную тайну о собственном двуличии.

Сегодня и военным трудно уйти из-под огня крити- ки - они тоже не безгрешны и нет у них иммунитета от самообмана и коррупции. Теперь кое-кто из высоких военных чинов решаются даже признать, что Генеральный штаб был в свое время принципиально против афганской авантюры и не занимался развалом американской армии, а также США в целом. Так, бывший командующий сухопутными войсками Валентин Варенников в своей книге "Судьба и честь" решился на это признание, правда, не упомянув о попытках наших политиков расшатать в свое время блок НАТО. Мне же остается только подтвердить и уточнить, что в НАТО мы были заинтересованы не больше, чем западные страны в Варшавском Договоре. В моей памяти еще живы эпизоды, когда наше государство и разведка пытались предотвратить дальнейшее кровопролитие во Вьетнаме и после ухода оттуда последнего американского солдата тем не менее воздерживались от желания сыпать соль на совсем еще свежие раны. В Вашингтоне же вели себя иначе, когда начался вывод советских войск из Афганистана: всячески пытались затянуть его, заставить нести еще большие экономические, политические и человеческие потери. Не говоря уж о том, что мы считали бесовской идею натравливания Калифорнии на Нью-Йорк, Японии - на США, Бельгии - на Францию, а в тогдашней политике Белого дома подобные призывы являлись и началом самих действий...

Даже сейчас, в отставке, мне далеко не безразлично, окажется ли перспективным сотрудничество между российской и американской специальными службами. Искренне хочу верить в полезность такого сотрудничества в борьбе с наркобизнесом, международным терроризмом, организованной преступностью. Во всяком случае думаю, что на нашу мафию оно должно оказать отрезвляющее действие. В то же время потенциальное партнерство служб внешней разведки обеих стран мне представляется пока смутно: не очень-то уживаются логика обеспечения безопасности источников секретной информации и немыслимое без доверия друг к другу сотрудничество. Возможно, я заблуждаюсь, но вот один лишь наглядный пример, и он не вселяет в меня большого оптимизма.

По инициативе последнего председателя КГБ В. Бакатина послу США в Москве была передана техническая документация системы негласного прослушивания в новом здании американского посольства. Высокопарные призывы бывшего секретаря обкома - "Хватит лгать, надо строить отношения взаимного доверия" - не смутили, однако, посла Ричарда Страусса, и он неожиданно предал гласности сей факт в вашингтонской печати, выразив сомнения, обладает ли сейчас американская сторона нужной информацией в полном объеме. Почувствовал ли тогда новый хозяин Лубянки, каким посмешищем себя выставил? Какие гарантии он мог дать в этом деле? Инициатива оказалась без взаимности и стала выглядеть еще смешнее, когда год спустя в своих мемуарах Бакатин усматривал ее "здравый смысл" в совсем уж удручающей аргументации система, мол, не представляла секрета для США, считалась устаревшей, неработоспособной и невосстанавливаемой. Короче, получилось по принципу: вот вам мешок с дохлой кошкой и давайте избавляться от недоверия.

Да и мой разговор сейчас на столь деликатную тему, наверное, далеко не всем покажется убедительным, хотя бы потому, что за любой разведкой традиционно тянется шлейф "активных мероприятий" по распространению направленной информации. Впрочем, тем же занимаются все государственные ведомства, дабы оправдать свое существование: идут на приписки, ложную отчетность и прочие уловки из арсенала бюрократо-творчества. Верить или не верить мне - каждый, кто читает эту книгу, решит сам, потому и не хочу клясться в своей откровенности. Не желаю, как кулик, хвалить свое "болото", цинично поплевывать в его сторону тоже не стану и всякий раз хочу быть далеким от намерения ставить под удар тех, кто с риском для себя помогает нашей стране за рубежом - слишком много пережито вместе тревог, радостей и сомнений, чтобы легко от них отмахнуться. Если кто-то из сегодняшних мемуаристов из КГБ или ГРУ поступает иначе, объективность и порядочность их не могут не вызывать у меня больших сомнений.

Даже для видавших виды профессионалов разведки многое в самом этом искусстве и ремесле остается "за кадром", независимо от их желания. Претензии же высшего руководства разведывательной службы на "знание всех фактов", включая существенные детали своих собственных операций за границей, отношу больше к иллюзиям, нежели к реальности, ибо посылать людей выполнять приказ или идти на это самому - две разные вещи.

Одно дело - руководить из надежно защищенного кабинета, и совсем другое - когда после успешной вербовочной беседы сам трясешься в полуночном вагоне нью-йоркской подземки и чувствуешь, как одинокие пассажиры избегают встречного взгляда, состав шарахается из стороны в сторону, а в голове еще свербит последний заданный тебе вопрос: "Если меня арестуют, хотя бы о дочери моей ваша служба позаботится?.." И честного ответа на него дать не можешь.

Трудно выразить словами доверие и взаимопонимание между двумя людьми в подобные моменты их жизни. А если попытаться проникнуть в таинство того явления, то здесь мне уже надо начинать целый блок новых версий.

IV

Страсти вокруг Святого Антония

Версия двенадцатая

Репутация целомудренной грешницы

Не беспокойся о том, что люди тебя не знают; беспокойся о том, что ты не знаешь людей.

Конфуций

Вот уже более семи столетий в мире ином, если таковой существует, витает над нами дух этого чудотворца христианской церкви. Родом из знатных португальских дворян, он оставил мирскую суету и принял обет монашеского ордена францисканцев. В своих проповедях, на которые обычно стекались толпы простого люда, слуга божий убеждал в благости Евангелия и одновременно возводил хулу на священников, обиравших паству, чтобы вести легкую и праздную жизнь. Прихожане благоговели перед человеком в рясе за его смелость угрожать богатым бездельникам.

Пережив возраст Иисуса Христа на три года, неистовый подвижник умер, сидя в кресле и напевая литургический гимн. Папа Римский канонизировал его в святые. Верующие и сейчас считают св. Антония покровителем влюбленных. Говорят, если на ладанке с его изображением прикрыть ладонью сидящего у святого на коленях Иисуса-младенца, можно обрести утерянное.

Не скрою, мне хотелось бы связаться с духом этого человека, потому как мы оба являлись проповедниками и каждый искренне верил в правоту своего дела, хоть и проповедовали мы разное. Тешу себя надеждой, что у св. Антония хватит терпения выслушать мои откровения, а если нет, может, когда-нибудь нам доведется встретиться, хотя понимаю, что я жизнью своей на Земле не заслужил ни вечных мук, ни вечного блаженства.

***

В своих разведывательных донесениях из резидентур, где пришлось работать, мне, естественно, доводилось рассказывать о людях других стран, их заботах, тревогах, мечтах и сомнениях. В этих сообщениях для "узкого круга" людей моей профессии сейчас я вижу нечто, отмеченное печатью времени. Но хотя работа требовала договаривать все до конца, многое неизбежно оставалось "за кадром" переданной в Центр непроявленной пленки.

Не попали в досье оперативного архива и материалы об одной американской семье. С отцом знакомство состоялось в ООН, где он служил в Секретариате, с его дочерью и женой я встретился чуть позже у них дома, на Манхэттене.

Известие об убийстве Джона Кеннеди, неожиданном и трагическом финале столь популярного президента, застало дочь Кристину в школе и запомнился ей как глубокий шок, поразивший тогда всех взрослых. Девочка едва входила в жизнь, а мир уже представал перед ней пронизанным насилием, всегда не предсказуемым превращением живого в мертвое, стабильного - в неустойчивое. Жизнь учила Кристину и ее сверстников двойственности восприятия всего сущего, ошеломляющей противоречивости.

Закончив университет, девушка устроилась на работу репортером одной из вашингтонских газет и вскоре начала вести колонку - комментарий о жизни местного светского общества, публиковала статьи о феминистском движении, стала заместителем редактора отдела новостей, а позднее корреспондентом, аккредитованным на Капитолийском холме...

- Кому нужна эта политическая борьба, если в результате к власти всегда приходит правительство, которое тут же начинает разрабатывать тайный план по нейтрализации своих политических оппонентов, - рассуждала она как-то поздно вечером. - Нет, я не совсем равнодушна к политике, приходится интересоваться происходящим, чтобы не стать слишком наивной и легковерной. Мне тоже хочется изменить мышление людей, но настоящая политическая борьба, основанная на принципах, а не на "правилах игры", требует отдачи всего себя. На это я не могу решиться, питая сильное предубеждение к политическим деятелям. И всякий раз, когда рядом заговаривают о Ленине, мне кажется, что речь идет о Ленноне...

- Ну и парадоксальные же все вы, - удивлялся отец. - Никто еще не говорил в нашей стране так громко об ответственности и не отказывался столь же упорно взять ответственность на себя. Удивительное сочетание кипучей энергии с апатией и бездельем! Жалуетесь на потерю индивидуальности, а сами сколачиваете массовые движения, кричите повсюду о "демократии участия" и не хотите участвовать даже в президентских выборах.

- Возможно, нам только кажется, что наши дети разительно отличаются от нас,- деликатно вмешался я в беседу.- Ведь им передаются и наши стремления и наши сомнения. Просто дети говорят обо всем более открыто, выглядят естественнее и правдивее нас. В чем отличие, если они так же взрослеют, покидают отчий дом и женятся, только очередность в этом не всегда сохраняется прежняя.

- Что верно, то верно. Мы тоже искали высшее предназначение в жизни, усматривая его не только в материальном благополучии, но и в стремлении найти работу, полезную для общества, - согласился отец. - И нам хотелось жить с верой в людей, правда, редко что-либо получалось из этого. Жить без свинства морализаторства - вот что ты, Крис, не приемлешь прежде всего и тут права абсолютно - ведь вся наша политика основана на этом морализаторстве, самонадеянности и чувстве превосходства над другими нациями. Кстати, как так случилось, что от вашего кумира, президента Джона Кеннеди ни в умах, ни в сердцах уже ничего не осталось? Может быть, я не прав, но для меня он по-прежнему действительно выдающийся президент.

- После его гибели многое прояснилось, о чем мы даже не догадывались, - уже не так темпераментно продолжала Кристина. - Мы вдруг узнали, что его политический талант был преувеличен, он совершил немало грубых ошибок, особенно во внешней политике. Когда все это вместе складываешь, видишь в нем лишь авантюриста международного класса.

- Но ведь ты помнишь его динамизм и энтузиазм передавались тогда нам всем независимо от возраста. Сколько молодого задора он олицетворял в нашем сознании! Поддержал ведь Кеннеди и движение за гражданские права...

- Да, он заставил всех почувствовать угрызение совести от расизма, но его самонадеянность поставила нас на грань ядерной войны во время Карибского кризиса, а отправленных за океан наших парней доставляли оттуда уже в цинковых гробах. Для меня Джон Кеннеди не герой, ибо власть коррумпирует любого, обличенного ею, а президентская власть тем более. Не могу я поверить в моральное и нравственное совершенство тех, кто хозяйничает в Белом доме.

- Согласен, наша государственная система не здорова, но она не бессильна. Будь уверена, левых радикалов рано или поздно заставит считаться с реальностью и приспособиться.

- Не знаю, какая судьба их ждет, - заметила Кристина, смешивая джин с тоником, - но я предпочитаю просто любоваться цветами, наблюдать за облаками и видеть, как люди отвечают на твою улыбку. Получать истинное наслаждение от свежего, холодного молока без искусственных добавок, от чтения Шекспира и Сэллинджера, музыки Баха и Леннона, носить мягкие, протертые джинсы и кроссовки, а не лакированные туфельки. Сидеть у костра на берегу озера в компании единомышленников... Мне ненавистна бездеятельность, однако изматывающего физического труда я тоже не приемлю. Когда вижу огромную пропасть между словами и делами взрослых, меня выворачивает наизнанку. Неужели именно так вы понимаете "честную игру", свободу и смысл жизни?

- Когда тебе стукнет тридцать, ты увидишь, насколько все сложно и неоднозначно, идеализм уступит место реализму и можно предвидеть, как уже ты будешь объяснять своим детям, почему не удается решить вечные проблемы бытия. Посмотри вокруг, недовольны не вы одни. Почтальоны, полицейские, пожарники, рабочие - все требуют перемен. Члены профсоюзов смещают своих руководителей, солдаты дезертируют или не подчиняются приказам, священники отрекаются от своих архиепископов. Все больше людей не признают лояльности государственных институтов и не подчиняются законам. Не только молодые обеспокоены качеством жизни.

- Не хотите ли вы просто примирить нас с большим бизнесом, правительством и законами, которые нельзя оправдать? - усмехнулась Кристина.

- Нелегко изменить существующий порядок, но возможно, и сегодня даже легче, чем раньше. Сейчас люди делают то, что не осмеливались в прошлом. Никто не обязан иметь работу, которая его не удовлетворяет, ты сама - тому свидетельство. Важные изменения в обществе всегда происходят постепенно, в результате сложного взаимодействия сил и интересов. Твое же поколение должно найти свое место в обществе, не изменяя себе и своим принципам. Трудно сохранить независимость личности, участвуя в делах государства, но сделав нужное усилие, вы станете частью пирамиды власти и сможете влиять на ход событий.

- Я и мои друзья никогда не станем бороться за власть! - парировала Кристина, словно давая понять, что тема исчерпана.

Отец пожал плечами, обратился ко мне:

- Если верить классикам русской литературы, а недавно я с интересом прочел Ивана Бунина, то выходит, что, в отличие от европейцев, русским присуща страсть к самоистреблению, которая и послужила одной из причин крайнего дворянского оскудения в царской России. Одновременно с этим алчность купеческого стяжательства перемежалась с диким мотовством, а затем проклятиями тому и другому и горькими пьяными слезами о своем окаянстве. Вашим соотечественникам приписывают и склонность упиваться собственными страданиями, заниматься самоистязанием, гордо успокаивая себя тем, что они живут якобы особой, скромной жизнью, лучше которой нет и не может быть, ибо считают ее проявлением исконного духа России. Похвально, конечно, но не слишком ли много показного в проявлении такой гордости?

- Наверное, всего названного вами, в том числе и по-казного, у нас на душу населения приходится ничуть не больше, чем в любой другой стране. Разве есть в мире народы, слова которых всегда в ладу с делами их, а чувства подчиняются лишь здравому смыслу? Русские же и американцы, насколько позволяет судить мой опыт, во многом дополняют друг друга: отцветающее у вас - у нас идет в рост и наоборот. А показуха везде одинакова, только повсюду со своим собственным национальным оттенком. Что касается нашей литературной классики, ее полезно знать тому, кто хочет понять нас. И все-таки, для познания национального характера гораздо важнее, на мой взгляд, живое общение.

- Я не хотел подчеркнуть свое национальное превосходство, - пояснил отец Кристины, - просто имел в виду, что обоим нашим народам нужно постоянно от-стаивать свое достоинство, видеть собственные недостатки и пороки, не успокаиваться на достигнутом, чувствовать новые знамения времени - иначе обе наши нации ждут паралич воли и духовное вырождение. Тысячелетия мировой истории дали нам хороший урок мудрости - не ждать еще одного пришествия Христа, а найти в себе силы и мужество загнать вглубь гены варвара.

- Причины насилия и преступности можно искать в социальных факторах, но одновременно их можно усматривать и в унаследованной или приобретенной эмоциональной неустойчивости. Критический предел наступает у личностей эгоцентричных, равнодушных, непомерно тщеславных и фанатичных. И проявиться это может бессознательно, внезапно, под влиянием аффекта, когда человек уже не контролирует себя. Но вот стоит возбуждению пройти, эмоциям остыть, совершивший преступление опять входит в привычное состояние меланхолии и безразличия к окружающим.

- Ты знаешь, аналогичное происходит и у людей гениальных. Благодаря недюжинным интеллектуальным способностям им легче придумывать аргументы в подтверждение своих идей, но закон динамичного равновесия заставляет их дорого платить за свои преимущества. Чувствительность у них высочайшая, правда, несколько односторонняя. Они порою зацикливаются на своих идеях, ставших главным стимулом жизни. А разве не актуальна сегодня теория профессора Ламброзо, считавшего, что сумасшествие передается по наследству и усиливается с каждым новым поколением, в то время как наследственная гениальность составляет все более редчайшее исключение?

- Немало было и выдающихся личностей, ставших рабами своих страстей, чья гениальность сопровождалась манией величия и преследования, бессердечностью к ближним и злоупотреблением властью. Иногда, общаясь даже с давно знакомым человеком, видишь его вдруг непохожим на самого себя, будто перед тобой совсем не он. Обычно меланхоличный, застенчивый, немногословный, под влиянием неведомого возбуждения он становится необычайно красноречивым, дерзким, неординарно мыслящим.

- Кстати, работая в ООН и опираясь на опыт многих стран, я стал смотреть иными глазами и на эти неуловимые "сбои чувств". Видимо, существует и еще одно страшное заболевание, помимо СПИДа и рака, независимое от уровня развития цивилизации. Это нравственное помешательство, когда большими группами людей завладевают грандиозные идеи, рожденные воображением правителей или рвущихся к власти, настроенные на оголтелом национализме или идеях коренного реформирования общества. Они привлекают широкие слои населения, давая простейшие ответы на самые сложные вопросы, легко сбрасывают с пьедестала признанных идолов, в своей вере несокрушимы и проповедуют ее со жгучей страстью, без тени сомнения в собственной правоте. Одержимые тягой к новизне и ко всему необычному, люди находят в таких "пророках" ожидаемое, хотя по сути ничего нового в предлагаемых политических реформах нет, а на практике они мало приемлемы. И происходит все это вопреки тому, чему нас должна была уже научить история не благоговеть перед гениальными личностями, склонными к состоянию аффекта и психическому расстройству, ведущим в свою очередь к криминальным эксцессам. К сожалению, выдающиеся способности гениев, особенно часто встречающихся среди политических реформаторов, все еще не вызывают у большинства людей должной настороженности.

- Могу ли и я принять участие в этом высоком диалоге? - прервала нас Кристина. - Хочу загадать вам одну загадку. Чем отличается Джон от Ивана? Вот вам вариант - что у нашего Джона называется "боллз", у Ивана звучит иначе. Всего лишь звучит, а разницы между ними нет никакой.

В этот момент раздался телефонный звонок, и Кристина отошла.

- В глубине души я ей завидую и даже не жалею, что над нею потеряна отцовская власть, - сказал отец, когда мы отсмеялись. - Впрочем, была ли эта власть? Наши с женой поступки, наверное, влияли на дочь одновременно с генетическими факторами. Мы никогда не пытались культивировать в ней вундеркинда, не были суровы к ней, равно как и слишком снисходительны к ее шалостям и капризам...

- Послушай, Крис, - обратился он, когда дочь вернулась. - Скажи, как тебе удается сохранять равновесие между рассудком и эмоциями?

- Надо прежде всего избавляться от догм в видении мира, где разрастается пропасть между фактами и риторикой, а единственной реальностью считать самого себя и избегать, чтобы тебя использовали в достижении чьих-то целей. Восприятие жизни должно быть целостным. Нужно быть верным себе, честным перед собой и не опираться на такие фальшивые ценности, как государство, власть и престижный статус. Для моего поколения не принципиально, сколько мы покорим вершин, важен сам процесс восхождения. Честность в отношениях непременно означает и не использование других непотребных качеств как средство достижения своих целей.

- С какой же меркой подходить к деяниям, не отвечающим твоим моральным принципам? - поинтересовался я. - Легко сказать "все люди братья", но если будешь признавать и за злоумышленниками право на достоинство и индивидуальность, они от этого только выиграют. Как же относиться к тем, кто попирает свободу, насилует тело и сознание людей?

- Думается, окончательного торжества зла, насилия и лжи не произойдет, но совсем искоренить их тоже вряд ли удастся, - Кристина допила оставшийся на дне джин. - И в отношениях с порочными надо уважать их право на достоинство. Это признак нашей силы, а не слабости. До каких бы глубин порока ни опустился человек, он всегда достоин сострадания...

Слушая Кристину, я мысленно соглашался с теми, кто провозгласил наступление в Америке "Великой эпохи разочарования и поиска себя". Все больше людей сознавало, что достигнутое ими относительно высокое, а для многих стран невиданное материальное благополучие не гарантирует обычного человеческого счастья: после овладения многими технологическими премудростями и повышения экономической эффективности, дары духовные не посыплются автоматически, и даже магическая сила денег упирается в свой предел: и с ее помощью трудно чувствовать себя в полной безопасности.

На смену старым идеалам приходили новые. У молодежи они выражались в духе товарищества, готовности поделиться с другими самым сокровенным, в избавлении от снобизма и расовых предрассудков, в беспокойстве катастрофическим состоянием природы и качеством жизни. Страх не убил в молодых надежду, и даже развенчание героев-идолов не внесло в них душевной сумятицы. Они восстали против государственных воспитателей, внушавших им: "Не думайте и делайте, как мы!"

Трудолюбие извечно боготворилось в Америке, делать дело привыкли надежно, качественно и красиво. Но молодые начали относиться к работе пристрастнее, не принимая то, что считали бессмысленным или аморальным. Такой была и Кристина, своим видом, манерами, жестами и одеждой излучая непосредственность. И только в словах девушки улавливалась доля патетики. Наблюдая за ней, я думал о закономерности и логичности того, как почувствовав свою беспомощность изменить мир, она и ее сверстники приходят к выводу: принимайте их такими, какие они есть, или вообще оставьте в покое!

Хорошо помню и Дженнифер, мать Кристины. Девизом стиля ее поведения и одежды были простота и естественность. Фигуру она считала важнее лица, важнее фигуры - лишь средства, которые ее сохраняют: хорошее здоровье, чистый воздух, прогулки за городом и глубокий сон. Она не боялась ни безделья, ни изнуряющей ра-боты. Предпочитала рано вставать и рано ложиться спать, почему ее и не было при нашем разговоре. "Лично меня после двенадцати вообще ничего не волнует, даже ваша беседа", - сказала она и вежливо удалилась.

В этой женщине привлекательным казались раскованность, милые манеры, жесты, походка и стиль, принадлежавшие ей и никому другому. Даже перед требованиями моды Дженнифер сохраняла неповторимость, следуя одновременно заповедям известной законодательницы Габриэль Шанель: "Невозможно иметь сразу две судьбы, необузданного дурака и умеренного муд-реца, вести бурную ночную жизнь и заниматься творческой работой днем..." Помня об этом, она всегда высыпалась всласть при открытых окнах, но и в работе себя не жалела, всячески поддерживала бодрость духа, а дух в свою очередь отплачивал ей заботой о здоровье тела.

Дженнифер могла бы и не работать, но решила не ограничиваться уготованной ей ролью домашней хозяйки. После окончания университета сотрудничала с престижным литературным журналом. Лишь после рождения дочери все основное время стала уделять ее воспитанию и хозяйственным заботам, читая урывками новинки литературы, посещая выставки и театральные премьеры. Но домашние обязанности угнетали, и она вновь занялась делом, которое ее привлекало. По натуре человек пылкий и эмоциональный, она всегда рассказывала мужу и дочери о своих мечтах и планах. Ее жизненное кредо: можно быть умной, красивой, практичной и сентиментальной одновременно, но главное для современной женщины - материальная независимость.

- Как ты думаешь, что больше всего льстит женскому тщеславию? поинтересовался я у нее однажды.

- Наверное, репутация целомудренной грешницы, способной на милосердие и безжалостность, - ответила она, точно ждала моего вопроса. - Став юридически равноправной, женщина осталась рабыней духа. Томление по любви вечно терзает ее душу, ей нужен господин, которого можно полюбить, с удовольствием ему покориться и быть под его защитой. Она бросается из крайности в крайность, качается как маятник Фуко. Осознание, что у нее нет загадок, приходит к ней, когда маятник оказывается где-то посередине, но лишь на одно короткое мгновение. У женщины ум не похож на мужской непредсказуемый, беспокойный, неустойчивый, нуждающийся в сильных стимулах. Тело же ее подчиняется общим законам, но даже самое нежное к нему прикосновение никогда не заменит сопереживания, сочувствия, доброты и заботы...

Мужа она считала идеалом мужчины, который прежде всего понимает и ценит ее. Со всеми его не-совершенствами и достоинствами, постоянством и переменчивостью Дженнифер любила мужа как партнера по переживаемым ею радостям, неудачам, разочарованиям. Достаточно уверенная в себе и материально независимая от него, она, тем не менее, видела в муже свою вторую, главную опору - эмоциональную и интеллектуальную, стараясь отвечать взаимностью. Секрет их взаимоотношений таился не только в четком видении слабых и сильных сторон друг друга, но и в том, что каждый в первую очередь отмечал в них для себя лучшее, даже, когда не все получалось, как хотелось. Рядом с ним она всегда чувствовала себя хорошо и легко, ничего невозможного от него не требовала - все должно быть естественным.

Как-то Дженнифер призналась, что это ее второе замужество:

- Во всяком случае для меня, второй брак - уникальный во многих отношениях опыт, позволявший одни и те же вещи воспринять иначе. Первый брак совершается чаще автоматически, во втором же все приобретает большую зрелость. Это своего рода возрождение молодости, открытие новых ощущений, привычек, склонностей, интересов. Однако нет никаких гарантий, что второй брак будет счастливее первого - все зависит от взаимопонимания, умения удовлетворять желания другого, от совпадения желаний и способности понимать друг друга без слов...

Вопреки происходившему в жизни ее подруг, Дженнифер продолжала упорно верить в идеал супружества и любви, была верна мужу и мистическому слиянию чувств, когда исчезают защитные реакции и ты с другим открыт, словно наедине с собой. Но одновременно ей не хотелось терять в супружестве свою индивидуальность от слишком тесного слияния и "отданности", перед ней стояла, как перед всеми женщинами, знакомая дилемма - в любовном чувстве ярче всего выражаются личность и свобода выбора, но оно может привести и к утрате собственных интересов, мнений, своего "я". Что предпочтительнее?..

- Ты догадываешься, почему супружеские узы в Америке все менее прочны? - поинтересовалась она у меня однажды. - Потому что мы выходим замуж или женимся чаще не по расчету, а по любви...

С тех пор, как мы виделись последний раз, прошло несколько лет, я вернулся из командировки домой и вдруг нежданно-негаданно получил письмо с калифорнийским штемпелем, в котором Дженнифер дала знать, что они с мужем "потеряли друг друга навсегда". О подлинных причинах она не писала, оставалось только догадываться.

"У нас в стране, - пыталась объяснить она, - представители обоих полов стали более цинично относиться к разнообразию внебрачных интимных связей, старательно доказывать, что душа и тело могут и не сопрягаться в переживаниях. Одни делают это примитивно, другие, кто побогаче, обставляют свои эскапады в утонченном стиле. Большинство супружеских пар, перескочивших по возрасту за сороковую отметку, негласно договариваются между собой не обременять друг друга никакими моральными обязательствами, кроме обязательств по отношению к потомству, и чувствовать себя свободными от брачных уз. Верность в супружестве считается уделом либо очень молодых, либо престарелых. Доверие между мужем и женой просто выходит из моды, и каждый оправдывает себя тем, что, мол, надо быть честным: если подчас сам себе не доверяешь, как тут доверять кому-то еще. Поэтому продолжительность супружеской связи, если брак заключен не по расчету, становится непредсказуемой, как погода на завтра. Единственным сдерживающим от развода фактором стали деньги и нежелание делить накопленное состояние.

Сколько себя помню, я всегда чувствовала себя зависимой от мужчины, испытывала потребность в его моральной поддержке. Но оказалось, что мои инстинкты меня обманули. Мужчин в моей жизни не осуждаю за то, что такое произошло с еще одной из наивных женщин. Но я не хочу терзаться своим одиночеством и не теряю надежды найти человека, который его скрасит.

Недавно я переехала в Сан-Франциско и поселилась в фантастически сказочном доме, доставшемся мне в наследство от матери на берегу океана с видом на знаменитый мост Золотые ворота. Можешь себе представить, здесь чуть ли не десять комнат, камин, бассейн с подогреваемой водой и весь набор услуг для комфортной жизни. Кристина редко меня навещает - у нее своя жизнь, свои проблемы, и я на нее не обижаюсь...

Если когда-нибудь у тебя возникнет желание поселиться в этом райском уголке, посылаю тебе свой адрес. Надеюсь, все здесь тебе понравится и ты не будешь ни о чем жалеть..."

Что мог я передать Дженнифер в ответ, помимо признательности за приглашение? Ведь у меня есть свой домик в Калужской области у деревеньки Ворсино. Из его окна, пусть не со столь роскошной панорамой, мне тоже видны ворота с прибитой собственноручно на них дощечкой, на которой я вырезал надпись: "Рай", а на обращенной к улице стороне другую: "Внимание! Сторожевая собака". Правда, у меня значительно меньше комнат, чем в доме Дженнифер, и нет бассейна, но зато есть баня, а когда жарко, можно освежиться в озере неподалеку.

Попросту говоря, приглашением Дженнифер я не воспользовался. Почему это уже другой вопрос, имеющий значение разве только для св. Антония, да и то сомневаюсь.

Версия тринадцатая

Как "неопалимая купина" Библии

Постоянно думая о себе и судьбе своей, человек, любящий жизнь больше самого себя, ищет женщину, с которой ему было бы всегда хорошо. Одним везет, большинство продолжает поиск, чтобы найти ее и открыть перед ней свой внутренний мир, подлинные и самые интимные фантазии, желания.

Генри Миллер

Однажды ранним утром вместе с группой аккредитованных при ООН дипломатов отправился я на морскую рыбалку. Наняли катер, вышли в открытый океан. Спустя полчаса нью-йоркские небоскребы совсем скрылись от нас за горизонтом. Цвет волны походил на темно-серо-зеленый, видимо, от пасмурной погоды и от всех отходов, которые сбрасываются в нее жителями огромного города. Лишь где-то миль за тридцать от берега вода стала отдавать синевой, вскоре капитан положил катер в дрейф и дал сигнал - пора приступать. Ловцы человеческих душ вперемежку с настоящими дипломатами повылезали из кают, достали спиннинги, пристроились у борта и занялись делом, которое не сравнишь ни с каким другим на свете.

Успех ужения рыбы у сеньоров, джентльменов, господ и товарищей складывался, правда, неодинаково. Как мне удалось подметить боковым зрением, больше везло представителям стран Востока, славяне и англосаксы заметно от них отставали. Бесспорное лидерство захватил дипломат из Замбии - он только успевал вытаскивать одну рыбу за другой. О тех же, кому совсем не везло, нет нужды и говорить.

В полдень после подсчета улова рыбаки направились в кают-компанию ближе к бару, где сразу стало хорошо всем, независимо от веса улова. Улучив момент, я тактично поинтересовался у рекордиста, в чем же секрет его успеха.

- Ловить рыбу, как и любить женщину, надо страстно, - объяснил он. Не знаю, как некоторые ведут себя с женщинами, но удили они, словно вели дипломатические переговоры, потому им и не везло, хотя все мы ловили "на дурака".

- Но я заметил, что вы прежде чем забрасывать, дышали некоторое время на крючок.

- Ну, это уж позвольте, одно другому не мешает, - сказал он и расплылся в широкой улыбке...

Нет, все-таки Нью-Йорк - великий город. В нем переплетаются судьбы людей всех континентов и оттого он словно не принадлежит своему географическому пространству.

Именно на берегах Гудзона и Ист-Ривер мне пришлось приобретать свой опыт общения с людьми, приходя к заключению, что, когда говорят "стиль это человек", чаще всего речь идет о видимом выражении человеческих мыслей и чувств, ибо, помимо зримого, существует еще и суть, а также наша способность выдавать видимость за суть, тот самый дар, который Мефистофель приписывал женщинам. У любого из нас в бесчисленных тайниках души обнаруживается и нечто самое сокровенное, скрытое, глубокое - наши подлинные стремления, страсти, представления о себе и других, а главное муки сомнений. И в этом сложном мире, не менее реальном, чем видимый, мы единственные свидетели своих мыслей, чувств, фантазий, высоких порывов и низменных страстей. Познав их, можно стать мудрецом, жить в согласии со своей натурой, владеть своим сознанием. Эти два мира не всегда совпадают и заставляют нас жить в раздоре, разладе с самим собой, пока однажды твердо не скажешь себе: "Хватит! Пришло время говорить и делать то, что думаешь и чувствуешь, а не играть назначенную тебе кем-то роль, выбиваясь из сил в погоне за призраками".

В такие переломные моменты, когда кажутся достижимыми самые дерзкие мечты, нередко случается, что в жизнь твою входит другой человек. Спонтанно возникают симпатии и сопереживание, от обоих исходят волны, полные доброты, искренности и эмоциональной щедрости, их колебания составляют мощное силовое поле и увлекают в мир долгожданной гармонии, где каждый открывает в другом самого себя, обнажает перед ним свой внутренний мир, не таит подлинных фантазий и желаний. Поистине тогда силой звезд свершается притягиваемых сердец переворот...

Ничего не поделаешь, так уж устроены человеческие существа - не могут они жить без желания встретить того, кому можно доверить все, с кем легко говорить о самом сокровенном. Воцарившись в сердце, любовь становится сильнее воли, затмевает все и вся, устремляет мысли и чувства к тому, кто увидел и понял твое подлинное "я". Это взаимное притяжение необоримо, оно побеждает даже стремление к независимости и свободе. Почти каждый человек не может жить без умиротворяющего убежища, где душа очищена от низменных страстей, состоит в согласии с самой собой. Слияние в единое целое благословляет Небо, оно покрыто "тайной двух" и мистикой глубин природы человеческой. В их "храме" они священнодействуют сами.

Но, к великому сожалению, если чувство замкнуто лишь на себе и не происходит никаких душевных затрат, оно обречено на умирание. И тут не властны кодексы морали, они бессильны. Помочь влюбленным может лишь прохождение их корабля через подводные рифы. Любовь дарит высшее физическое и духовное наслаждение, однако с нею порой связаны и нечеловеческие страдания, когда бессознательно причиняется боль другому, унижается его чувство собственного достоинства. Чуткость и нежность предотвращает печальный исход, но не всегда. Прочная и длительная близость больше предопределяется гармонией темпераментов и чувств. В интимной же жизни у каждого существуют тайные желания, прямо не выражаемые, но, если они не исполняются, всегда найдется третий, кто попытается их удовлетворить...

Если любовь стремится выжить, она должна не тлеть, а гореть, как "неопалимая купина". Сколь велико бывает любовное чувство, а потом пропадает бесследно, если обнаруживается вдруг стремление обладать любимым существом, точно собственностью. Там, где начинается соперничество в любви, любви, уже, увы, нет места...

Еще древние греки говорили о неистовстве, дарующем наибольшее наслаждение. Мудрый Платон думал о первоначально единой человеческой природе, разорванной потом на две половинки - мужчину и женщину. Любовь он назвал порывом к воссоединению в единое целое этой природы, жаждой преодолеть разрыв. Может быть, благодаря духовно-плотской полярности и существует мир, пребывая в вечном предвкушении слияния, как два любящих существа в томлении друг по другу? Можно отгородиться от людей в своей печали, боли и даже удовольствии, но отгородиться от любви невозможно как от животворной силы добра. Сберечь счастье в любви крайне трудно, но и в печали она прекрасна.

Чувство это не ведает национальных границ, однако по-разному окрашивается оно под влиянием местного колорита. Итальянка поверит, что по-настоящему любима, если ради нее поклонник готов совершить преступление. Англичанка - если любимый способен на безрас-судство. Француженка - если на глупость. Русская - если на все вместе, включая грехопадение ради спасения. Но есть и один общий, весьма распространенный тип женщины и мужчины - те которые испытывают просто физиологическую потребность в любви, требуя ее для себя и не отвечая взаимностью.

Словом, у "них" принц Гамлет, у "нас" братья Карамазовы, но все хотят видеть в себе личность, а не только инструмент продолжения рода. Без любви к женщине мужчина неполноценен, равно, как и она. Ее высшее предназначение, думается, даже не столько в продолжении рода, сколько в утверждении вечной женственности, выполняющей творческую, созидательную роль в развитии цивилизации. Взаимоотношение мужского и женского начала есть таинство гармонии, но и человеческое достоинство каждого должно быть сохранено и не уязвлено.

Как хочется продлить блаженный миг любви, но вновь спускаешься на грешную землю и видишь - сколько препятствий расставлено на пути божественного слияния влюбленных. Разжигаемое политикой и экономикой соперничество заглушает этот естественный порыв, пытается заменить его страстью к материальному комфорту, власти и престижу. И вот уже нет-нет да мелькает мысль - не лучше ли обойтись без лишних терзаний и, если полюбить, то постараться не глубоко и не сердцем, а рассудком, чтобы в будущем оградить себя от возможных страданий и огорчений.

Рядом с любовью всегда живет опасение потери любимого, словно кто-то пытается внушить нам жалость к самому себе. Но универсальной модели любви, увы, не существует, в каждом отдельном случае это глубочайшее душевное потрясение. Парадокс любви и свободы заключен в стремлении к полноте бытия, символ же ее - кусающая себя за хвост змея - древний символ единства и неделимости целого.

А сколь призрачна граница между любовью и обладанием, когда своей любовью мы лишаем любимого свободы и подавляем его "я"! Многие ли родители бескорыстно любят своих детей и могут научить их бескорыстно любить других? Им важнее обладать и, когда они чувствуют угрозу потери живой собственности, не останавливаются даже перед истязанием собственных чад. В отношениях между мужем и женой, как и между влюбленными, случается то же самое. Мы жаждем обладания каждый по-своему, но преимущественно из корысти и жадности: "Это мое и я его никому не отдам!" В этом и кроется корень зла, неприглядная сторона самого высокого божественного чувства.

Любопытен взгляд Ницше на проблему любви и бескорыстия. Для немецкого философа эти чувства были проявлением слабости. Стремление к любви он считал уделом рабов, не способных добиться желаемого иначе, как посредством любви, усматривая в этом стремлении признаки вырождения человеческой расы.

Хотя тяга к любви и единению душ человеческих при-знается высшим законом жизни, это не мешает даже священнослужителям прибегать к насилию, обману и вмешательству в личную жизнь граждан, разглашая тайну исповеди. Прожить в любви к ближнему, не мстить и не причинять никому зла, прощать грехи всем, кроме себя, - такое удавалось, как уверяют, разве только Иисусу Христу да его апостолам и святым угодникам, и то ценой немыслимых страданий.

Святой Антоний! Не ты ли предупреждал, что не в лоне природы должно произойти любовное слияние людей, а в лоне Отца Небесного. Верный евангельским заповедям, ты призывал к единению людей не по образу звериной природы, а по образу природы Божьей, в которой превыше всего личность человеческая. Проповедуя аскетизм и воздержание от телесных наслаждений, посвятив жизнь свою служению Всевышнему, ты, святой отец, повторил подвиг Христа, ведя упорную борьбу с земными искушениями.

Любовь и ненависть - вечные спутники души человеческой. Трагедия и логика любви не только в смерти или разлуке, но и в том, что следствием любви оказывается порой столь же страстная, черная ненависть. Может быть, поистине, с тех пор, как человек обрел душу, он навечно потерял Эдем?

Как гетевский доктор Вагнер, мы никак не поймем, почему нераздельный союз души и тела не ограждает их от смертельной вражды между собой. И всяк ли точно может представить себе, о чем идет речь в этом четверо-стишии из "Фауста":

Двух сливая воедино,

Длит любовь блаженства миг,

Но конечная вершина

Единение троих.

Догадаться, конечно, можно. Но только ли именно это имел в виду Гете?

Из экспресс-досье

Знатоки души человеческой, чаще всего неудачники в личной жизни, вроде популярного в начале века немецкого философа Отто Вейнингера, утверждают: "Нет женщины, которая хотя бы раз в мыслях не изменила своему мужу. Измена для нее - нечто заманчивое и пикантное, лишенное беспокойства о нравственности, женская же преданность - лишь результат могучей половой связи, собачьей покорности и цепкой привязанности к мужу. В лю-бой женщине заложены инстинкты проститутки".

Мысли достаточно претенциозные, но далекие от реальной жизни.

Студиозус из Германии Вейнингер, очевидно, подзабыл гениальное творение своего соотечественника. В нем на шабаше ведьм, куда попадает Фауст с Мефистофелем, хор колдунов исполняет два великолепных куплета. Одна по-ловина хора поет:

Ползут мужчины, как улитки,

А видите, как бабы прытки.

Где пахнет злом, там бабий род

Уходит на версту вперед.

Другая половина подпевает:

Еще довольно это спорно.

Как ваша баба ни проворна,

Ее мужчина, хоть и хром,

Опередит одним прыжком...

Так вот, по поводу самой древнейшей профессии. По-настоящему умных ее представительниц найти не так-то просто: их занятие - признак не очень развитого интеллекта, ведь самые умные все-таки предпочитают проституировать умом. Но одному нью-йоркскому журналисту повезло, и среди тех, кого А. П. Чехов называл "женщинами известного темперамента", он отыскал на Бродвее одну ветераншу, которая так объясняла мотивы своего падения. "Меня никто не заставлял, - говорила она, - я просто нуждалась в деньгах. Больше всего меня возбуждают не клиенты, а деньги и еще возможность хоть на короткое время почувствовать себя владычицей над мужчинами. В такие моменты они делятся со мной сокровенным, и я ощущаю себя психиатром, способным осчастливить человека, поговорив с ним по душам. Здесь мы даже напоминаем политических деятелей, но вот, боюсь, как бы спрос на мою профессию не упал - уж больно любовники и супруги становятся все более чувственными и страстными. Но мы еще поборемся!.."

Согласно положению древнеримского права, проститутками считались все женщины, которые без разбора вступают в половые отношения со многими мужчинами - публично или тайно, за вознаграждение или бесплатно, делая это сладострастно или бесчувственно, в доме терпимости или за его стенами. Вооружившись подобной концепцией, можно наблюдать, как мужчины в политике нередко бывают похожи на женщин легкого поведения, уподобляясь стоящим на панели и без тени смущения дающим волю своему чувственному наслаждению власти над другими. И еще вопрос, кто из них продажнее: тот, кто отстаивает политические по-зиции, вопреки идейным убеждениям, или падшая жен-щина, которая продает свое тело.

Измена в политике и супружестве кажутся, на первый взгляд, совершенно несоотносимыми, но это только кажется. Предать можно идейные убеждения, если они есть. Так же и измена в супружестве: она возможна, только если любишь.

Для любого сомнительного поступка политики всегда находят "рациональное" объяснение. Да, измена идеалам в политике - дело вполне допустимое, рассуждает иной из них. Но кто возьмет на себя право определить, что вообще есть измена? Стоящие у власти используют ее как инструмент борьбы за сохранение своего господства, обвиняя в предательстве со ссылкой на идеологические и политические мотивы, когда любого, сомневающегося в непорочности этих мотивов, можно при желании назвать предателем. Политическую измену можно считать и моральным анахронизмом, ибо что такое преданность в политике, как не соглашение для последующего захвата или удержания власти, преданность в обмен на привилегии от тех, кому надо быть преданным.

Такова логика самооправдания и она отнюдь не бессмысленна. В современной политической игре власть действительно все меньше связана с конкретными личностями при условии, естественно, что создан механизм общественного контроля над государством. Политика сегодня превращается из области, где верховенствуют идеологические догматы, в сферу, где должна господствовать разумная этика гражданской ответственности, а личная преданность изжила себя. За политиком остается право свободного выбора, но результаты определяются в первую очередь его личными мотивами и личной ответственностью...

Вернемся, однако, к врожденным "инстинктам проститутки" у женщин и к мужчинам, которые их якобы лишены. Подобно мужчинам, и многие женщины ныне считают, что секс не обязательно должен сопровождаться цветами и любовью, удовольствие можно получить и без глубокой эмоциональной привязанности, тем более без взаимных обязательств. Под влиянием повышенного спроса на рынке плотских наслаждений появилась "новинка" живого товара - мужчина из "службы экскорта", предназначение которого составить, чаще всего для выезжающих в деловые командировки женщин, приятную во всех отношениях компанию, включая интимное утешение за дополнительную плату. Такого рода обслуживание стало органической частью ведения бизнеса, где по рукам уже пошли мужские тела. Для представительниц "слабого пола" это нечто вроде экспериментальных попыток фантазии, недостижимые иным путем. Если связь с проституткой чаще всего объясняется как "альтернатива жене, которая не понимает", то с проститутом, естественно, - "мужу, который не понимает". Уже поговаривают о борделях для женщин, но стоящие у власти политики, кажется, против. По-мужски их можно понять.

И близкие к политике, и далекие от нее мужчины склонны размышлять примерно так: "Изменив своему мужу, женщина не чувствует за собой вины, ей чужда совестливость. Мы же считаем такой поступок, хоть и неизбежным, но в чем-то аморальным и предосудительным". Измена, мол, измене рознь... Да ничего подобного, господа! Анатомия явления схожа у обоих полов. И мужчина и женщина хотят убежать от рутины, окунуться в неизведанное и заманчивое, не сознавая, чего именно им хочется, но надеясь достичь свободы во имя утверждения собственной независимости.

За прелюбодеяние издревле осуждалась лишь женщина. Иудаизм вообще низвел ее до проводника сатаны. Женщину, которая смешивает в своем чреве семя трех мужчин, зороастризм обрекал на смертную казнь. В канонических текстах христианства не скрывается пренебрежительного отношения к женщине, через которую действуют темные силы. Монахам-буддистам предписано неприкосновение к женщине, хотя в их религиозной доктрине и не говорится о подчиненности ее мужчине. Принижение женщины свойственно всем религиям восточным и западным, но ни одна, кроме индуизма, не обрекала ее на ритуал самосожжения в случае смерти мужа...

В Мексике, как я узнал, еще со времен ацтеков лучшим средством от ревности считается слушание пения птицы кокотли; а кто ее съест, тот невольно признается в супружеской неверности, попробовав же сопли индюка, становишься совершенно безразличным к другому полу...

Свои поверья бытуют повсюду: охотники Западной Африки, Боливии и Алеутских островов убеждены, что, если в их отсутствие им изменят жены, то они на охоте не поймают ни одного слона, ягуара или тюленя. Легко проиллюстрировать и относительность понятий о самом супружестве. Так, скажем, на островах Новой Гвинеи для мужчин существует обычай иметь две жены - одна ухаживает за детьми, другая ходит с мужем на охоту. На Тробриандских островах символом супружества считается не по-ловая близость, а совместное принятие пищи за столом...

Так что, по-своему, все возможно. И как требовать вечной супружеской верности, коли ее не желает и само Не-бо? С современной точки зрения, и флоберовская Эмма Бовари или толстовская Анна Каренина выглядят чистейшим анахронизмом.

Пороки тайные и явные

В сознании людей дьявол как олицетворение зла появился задолго до христианства. Не было бы дьявола, наверняка придумали бы нечто подобное, чтобы легче было списывать на кого-то собственные грехи и пороки.

В чем только не обвиняли и не обвиняют женщину. Она, мол, по природе своей дьявольски лжива и никогда не бывает искренней до конца, даже когда говорит правду. У нее отсутствуют логика мышления, мораль и характер, она все подчиняет исключительно своим желаниям. Женское сострадание может проявляться разве что в уходе за больным, не более того. При этом считается, что сострадания к себе женщина просто требует.

Полноте, граждане!.. Да неужели это противоестественно, когда главное внимание женщины обращено на нас, мужчин, из стремления быть оцененной нами? И разве плохо, когда женщину привлекает человек, спо-собный заставить ее почувствовать, как она растет в соб-ственных глазах благодаря его любви к ней? Для женщины, насколько позволяет судить личный опыт, в психотерапии и любви есть нечто схожее - средство душеспасения с помощью мужского авторитета, его внимания, заботливости, сочувствия и понимания. Наконец можно ли исключать суждение, что она обладает особым мышлением, которое не подгонишь и не уложишь в жесткие рамки однозначных ответов "да" или "нет", что мышление это более плюралистично, признает логичность множества реакций на одно и то же явление? Скорее всего, у слабого пола более гибкая, чем у мужчины, система мышления...

Говорят, многие французы готовы отдать несколько лет жизни, чтобы окунуться в былую "Золотую эпоху любви" - годы правления короля Людовика XV. Телейран однажды даже признавался: "Кто не жил во Франции до 1789 года, тот вовсе не жил".

В те времена светское общество испытывало поистине экстаз чувств. Женщины никогда не были так соблазнительны, мужчины - столь неотразимы, и все вместе требовали: "Удовольствий, больше удовольствий! Живем сегодня, а завтра - уже не важно!" Вся жизнь была пропитана страстью, сексом и любовью. Правда, когда делали признание в любви, это означало обычно желание овладеть женщиной тут же, немедленно. Все беседы о науке, искусстве, моде сводились к сексу, мысли сильного пола были заняты исключительно одним: как быстрее и эффективнее завладеть предметом своего вожделения. Идеал женской красоты считался прямо противоположным сложившемуся в эпоху Возрождения: предпочтение отдавалось худеньким, стройным фигуркам на высоких каблуках в туго затянутом корсете, это подбирало живот и делало даму более высокой и соблазнительной. Пудра и духи использовались в колоссальных количествах - они помогали убить запах пота и грязи, ибо водная гигиена в светском обществе была в те времена вещью малоизвестной.

Стиль нормы поведения диктовал сам король, у которого всегда был наготове собственный бордель, возглавляемый мадам де Помпадур. По желанию Людовика, ему предоставляли любую француженку, а при сопротивлении ее отца или супруга их просто заключали в тюрьму. Доклады полиции монарх любил читать, сидя на горшке, - донесения касались в первую очередь личной жизни придворных. Переплеты порнографических книг делались похожими на обложки Библии, чтобы их удобнее было взять с собой в церковь. В некоторых ложах оперного театра стояли кровати. Процветали клубы для оргий и публичные демонстрации половых извращений с участием несовершеннолетних...

Сей балаган страстей относился преимущественно к представителям правящего класса и богатых слоев населения. Словно возмездие за необузданную похоть пришла вскоре революция со своей безжалостной гильотиной...

Каждая эпоха превозносит величие собственных достижений, патологическое хвастовство соперничает с таким же стремлением выставить себя в самом неприглядном безнравственном виде по сравнению со "старыми добрыми временами". Говорят, что великая сексуальная революция разразилась в шестидесятых годах нашего века, однако в действительности она, как свидетельствует история, уже давно носит перманентный характер, не признавая пространственных и временных границ. Единственное же различие между нынешней эпохой и любой прошлой состоит в том, что о былом можно рассказывать великие небылицы - и о целомудренной любви и о святости супружества. Знаток всемирной истории нравов не найдет ни единого убедительного доказательства прогресса развития добродетели и поступательного движения от порока к нравственности. Разгул сексуальных страстей в Англии, например, относят к эпохе королевы Виктории; пик свободы подобных же нравов в России приписывают первой четверти XX века. Но суть от этого не меняется, меняются лишь способы, с помощью которых можно скрыть порок или выставить его напоказ...

Мне не приходилось общаться со звездами порнобизнеса на Западе, однако заинтересованный психологией одной актрисы, если можно ее так назвать, снимающейся в фильмах "для взрослых", я создал мыслеобраз из ментальной материи ее же собственных откровений. Они перед вами, читатель.

"Почему я решилась сниматься в порнографических фильмах? Скорее всего, из стремления испытать новые ощущения, избавиться от скуки, осуществить беспокоившие меня фантазии. Такова активная потребность моей натуры - самоутверждения и бессловесного общения с себе подобными. Я поняла, что, если не займусь этим делом, просто сойду с ума или останусь закомплексованной на всю жизнь. Искренне хочу, чтобы мои сограждане испытывали наслаждения и были счастливы. Хороший секс улучшает жизнь: какой мужчина пойдет воевать, найдя нирвану в постели с любимой женщиной. И когда я желаю людям счастья, я имею в виду только это.

Родилась я в семье вполне интеллигентных родителей, воспитывавших меня в духе строгой морали католической церкви. Никакими психическими травмами в детстве не страдала. Как ни парадоксально, была готова даже пойти в монастырь, думая половину времени о религии, другую - о сексе. Решение было принятно без всякого на меня давления - жить для секса.

Моя мать всегда относилась к сексу как к обязанности, исполнение которой необходимо для продолжения рода католиков. Но мое воображение с ранних лет было населено фантазиями об интимных отношениях между мужчиной и женщиной. Лишь со временем я узнала, чего именно мне хочется: сексуальной свободы и полного удовлетворения полового влечения. Сегодня я могу испытать оргазм, лишь думая об этом и возбуждая себя мысленно. Секс для меня стал божеством и единственным стоящим наслаждением в жизни.

Как я переношу все это морально? Не знаю, просто не думаю, что занимаюсь чем-то ужасным, никогда не открываю глаза слишком широко, дабы почувствовать вину. Такая работа у меня - когда ее делаешь, особенно эротического ничего не испытываешь, но потом видишь сделанное на экране и приходишь в восторг. Что касается мужчин в порнофильмах, их смущает камера, и большинство из них - гомосексуалисты, публично о своей работе они предпочитают не рассказывать.

Мечтаю о будущем, когда секс заменит насилие и каждый будет иметь право жить, как хочет. Мне безразлично, чем люди занимаются в свое свободное время, пока они не начинают читать мне мораль или своим шумом мешать мне спать. Все мы отличаемся только внешне, в глубине же души одинаковы, желаем одного и того же, только боимся или стыдимся признаться в этом. Волновать нас должны не те вопросы, которые навязывают нам властители, а те, которые беспокоят по-настоящему. Нужно думать самим, как сделать жизнь интереснее и значительнее, и требовать от политиков объяснений того, что делают они. Многие из них - люди ущербные, потому и стремятся любой ценой к власти. Они хотят славы и денег, ибо страдают комплексом неполноценности и пытаются избавиться от него с помощью известности, всеобщего признания и аплодисментов. Вижу кругом себя людей, которые не верят ни одному слову государственных деятелей. Тогда кто морально чище, я или они? У меня нет желания приобретать бриллианты или массу дорогих вещей, хотя и могу себе это позволить. Я хочу общаться с интересными людьми, которые отвечают моим запросам. А еще у меня дома есть кошка...

Можно считать мои признания аморальными, но все это реально существовало в жизни испокон века. Подобных мне миллионы, и общественная мораль здесь бессильна..."

В прошлом, работая на журналистском поприще, я не поскупился бы на порицание этой жрицы первозданного огня Эроса. Но времена меняются, и сейчас по этому поводу я думаю о том, что очень многое в поступках людей зависит от условий жизни, воспитания, образования и профессионального окружения, но решающими все же становятся их внутренние, природные особенности. Все это вместе формирует характер с его интересами, потребностями, идеалами, самооценкой, интеллектом, эмоциональностью и темпераментом. Серьезный анализ характера, как мне кажется, лучше начинать с потребностей и интересов человека, выражающихся не на словах, а на деле. Одни могут действовать из личных или корыстных соображений, другие - во имя общественной пользы, но чаще всего - вперемешку. Поступки же каждого из нас нужно рассматривать в конкретных обстоятельствах, и тогда яснее представится, из каких побуждений мы делаем то или другое, точнее - из какого "замеса" побуждений все это возникает.

Частенько, особенно когда приходилось блуждать по "траншеям закордонного поля", у меня иногда появлялся соблазн принять темперамент человека за его характер. На поверку же выходило, что динамизм движений свидетельствовал больше о расположенности к смене настроений, быстрая походка, скороговорка, оживленная жестикуляция оказывались лишь следствием обычаев или подражания кому-то, но отнюдь не признаками сангвинического темперамента. Мне казалось, "хребет" характера составляет воля, а цельность его опирается на действенность убеждений, и подобное возможно лишь при таких качествах, как мужество, честность, чувство гуманности, уверенность в себе, самостоятельность мышления, настойчивость.

Практический опыт, однако, заставил внести в мои представления некоторые поправки, и сейчас я убежден, что нельзя отрывать волю от характера, хотя и отождест-влять их совсем не обязательно: без достаточной воли трудно самостоятельно мыслить, быть уверенным в себе и по-следовательным; суть же заключена в том, на какие цели все это направлено. Обыватель тоже может обладать волевым характером - настойчиво, упорно и самостоятельно удовлетворять свои личные интересы и потребности, быть по-своему гуманным и справедливым. А разве лишена воли звезда порнобизнеса, о которой я только что говорил? Пусть она ходит по рукам столь часто, что пропадает со временем все обаяние ее женственности, но характер-то она имеет волевой, этого не отнимешь... Имеется в виду, что этико-моральную сторону ее признаний я представляю анализировать другим, это не входит в мою задачу.

Откровения поклонницы "публичного секса" вызывают у меня и другие мысли. Что сделало человека человеком? Науке еще многое не было известно, а Энгельс уже отвечал на этот вопрос: "Труд". Ныне же посылка классика явно противоречит новейшим открытиям генетики, археологии и многих других областей науки. Появилась, например, теория о том, что движителем эволюции был стресс, который и привел к объединению человекоподобных особей. Решающими факторами называются также агрессивность, альтруизм, игровые способности, понимание символов.

Словом, стресс, подражательность и инакомыслие, а не тяга к труду, считают приверженцы этой весьма любопытной теории, служили главными движущими факторами создания человеческого общества. Что ж, еще одна версия - гипотеза и, надо признать, ничуть не менее интересная, чем другие.

Версия четырнадцатая

ЭРОТИЗМ СО ВСЕМИ НЮАНСАМИ

Если что и надо выявить, вытащить на свет, так это наши переживания, наши страсти, то есть страсти и переживания нас всех.

Марсель Пруст

Святой Антоний! Не знаю, слышишь ли ты меня или нет. В любом случае, хоть и разная у нас с тобой родословная, мы одной крови человеческой, и состоим, как и все, из жил, связок, костей, дышим одним воздухом и смертны. Отличаются же твои братья земные друг от друга тем, что одни усматривают в сладострастии нечто скотское и позорное, другие - слабость и низменность природы человеческой; есть и такие, кто находит в сладострастии чистоту святости. Встречаются и более сложные варианты из всего перечисленного.

В Нью-Йорке мне как-то рассказали об одном католическом священнике, который, по его собственным заверениям, никогда не бывал в интимных отношениях с женщиной и всю жизнь отвергал плотские влечения. Вездесущая "полиция нравов", правда, обнаружила у него одну тайную страсть - время от времени служитель церкви навещал дома знакомую прихожанку, просил ее привязывать себя к кровати и хлестать плеткой, чтобы довести до оргазма. Перед уходом священник не забывал отблагодарить милосердную женщину. И все же, прости ее за это, Господи, тайны чужой исповеди она не уберегла.

Мне довелось однажды встретить этого человека, и я поразился выражению его лица с умными, печальными глазами, которые словно свидетельствовали, что их владелец служит добру, но полное удовлетворение от этого испытывает не всегда.

- Музыка совершенно естественно проявляет интерес к человеческим чувствам, - рассуждал он, обращаясь ко мне. - Характер этих чувств совместим более с музыкальным, нежели языковым их началом, природа же чувства раскрывается глубже именно с помощью музыки, а не словами-образами. У музыки своя символика значений, воспринимаемых особенно эмоционально в те моменты, когда предшествующее исполнение порождает у слушающего предвкушение, точнее - предвосхищение следующей музыкальной фразы... Сегодня развивается тенденция к менее канонизированному стилю, который признает лишь чувственный опыт. Во всех областях искусства и литературы на смену приходит стиль более раскованный и свободный, потенциал языкового художественного средства исчерпывает себя, язык превращается в клише, стиль же переживает возрождение, позволяющее соприкасаться множеству различных стилей. Кинетическая скульптура, тональная и нетональная музыка, сюрреалистическая и экспрес-сионистская живопись, магический реализм, поп-арт. Иными словами, кончерто гроссо в стиле позднего барокко!..

Слушая священнослужителя, я невольно думал: насколько же жадно адамово племя! Не одним святым духом жив человек, хочется ему всегда чего-то еще, не может он подчас устоять и перед соблазном запретного плода.

Можно предположить, что в мужчине должен превалировать садист, в женщине - мазохист, но в жизни разное случается. Встречаются и другие варианты. От сделанного мужем чего-то неприятного жена страдает молча, однако на следующий день отплатит ему той же монетой, а оба даже могут получить удовлетворение от причиняемых друг другу страданий. У персонажей романов Достоевского любовь - всегда нечто мучительное, трагически беспросветное: женщина вызывает у мужчины либо вожделение, либо жалость.

Из экспресс-досье

"Комплексом святого Антония" называют на Западе вечное, замирающее лишь на мгновение противоборство между душой и телом. Ученые же сводят его к физиологическому нарушению взаимодействия между спинным и головным мозгом: спинной связывает головной со всеми другими органами, в обоих направлениях по нему течет стимулирующая энергия рефлексов, и, чтобы избежать неврозов, нужно периодически снимать умственное и физическое напряжение, укреплять способность систем организма работать нормально. В важности сбалансированности между ними в интимной жизни легко убедиться, познакомившись с результатами опроса американок на тему: "Что больше всего возбуждает вас в мужчине?" Ответы представляются откровенными и присланы в один из журналов по почте без обратного адреса:

"Хороший секс начинается в голове и лишь осуществляется в постели. Меня больше привлекает мужчина, который знает, как это нужно делать, но я пожертвую самым блестящим исполнением, предпочтя его нежности и чуткости".

"Мужчины ищут красивых женщин, женщины - интересных мужчин. У последних могут быть различные физические дефекты, но это не столь уж важно. Сексуально неотразимым мужчину делает его уверенность в себе, которая передается и мне. Его манера поведения и степень проявляемого ко мне интереса - вот, что возбуждает с самого начала".

"Соблазнение начинается с глаз, потом уже происходит все остальное. Легкий словесный флирт, и тебе уже ясно, есть ли у мужчины бычья самонадеянность. Если он действительно искренне прислушивается к моим словам, сопереживает, это меня начинает возбуждать, и я почти на все сто уверена, что и в постели он окажется внимательным и заинтересованным во мне".

"Если говорить о физической привлекательности и только, меня возбуждает его маленькая, упругая попочка. Тело не должно быть обязательно мускулистым, а просто в хорошей форме и главное - чистым. А полнота меня отталкивает напрочь, как и задница в форме груши"...

Итак, зачем прибегать к иносказаниям, если можно ясно и предметно выразить мысль. Как видно из опроса, для большинства женщин половая близость имеет не только биологическую, но и духовную, эмоциональную сторону.

Человеческое тело посылает в окружающее пространство сигналы-вибрации, среди которых содержатся либо приглашающие к интимному сближению, либо отвергающие его. Все можно прочесть в глазах человека, но "окна" души его для постороннего обычно закрыты: для их "прочтения" надо находиться на прямой между ним и источником света; осуществить же это невозможно чисто физически, так как глаза наблюдателя сами должны излучать свет. Когда посылается знак приглашения к интимности, в глазах появляется блеск, зрачки расширяются, взгляд того, на кого смотришь, выдерживается дольше обычного. При таких сигналах возникает потребность и услышать желаемое, которое действует так же неотразимо, как и ласка. Стремясь к интимности отношений с другим, мы стремимся прежде всего понять и себя, конечно, скорее, эмоционально, нежели рационально.

Человек стремится к интимности и пониманию, без необходимой эмоциональной поддержки он становится раздражителен, безжалостен и, пытаясь избавиться от раздирающего напряжения, вынужден нередко обращаться к нетребовательным, покладистым "заменителям", которые не задают лишних вопросов.

Одним из таких "заменителей" стала... кошка, очень восприимчивая к ласке, доброте и дружескому участию. Любимое ее место - на груди у хозяина, но этим она никогда не злоупотребляет, чувствуя его настроение. Когда ее трогают за хвост, такое панибратство не выносит, а если и терпит, это верный признак высочайшего доверия. С завернутым вокруг тела хвостом кошка пребывает в самом миролюбивом настроении; заговорите с ней в этот момент, и она обязательно понимающе подмигнет вам глазом. Человеку в глаза смотрит крайне редко, а когда смотрит, значит расположена к нему и ждет внимания в ответ.

Но вот в один из воскресных, а, может быть, даже будничных дней человеку вдруг становится дома все невыносимым, и он выходит побродить по улицам. Дабы не заниматься самым распространенным преступлением растранжириванием времени, заходит в кинотеатр, садится в темном зале и получает с экрана изображение вожделенного кусочка интимной жизни. Оттуда на него смотрит красивая женщина, какая ему обычно недоступна в жизни, и спрашивает: "Хочешь, я сделаю тебе приятное? Не чувствуй себя одиноким, иди ко мне!" И он мысленно приближается к ней...

За небольшим исключением, наверное, все люди - эротоманы, лишь степень этого у каждого разная. Эротизм - это сексуальность, но сексуальность - не всегда эротизм. Томас Манн считал эротизм поэзией, тем, что идет из глубины, не поддается названию и вносит во все на свете трепет, очарование, тайну. Сексуальность же - это чувство неодухотворенное.

К тому же, разве эротизм - не есть сама жизнь, хотя и наполненная фантазиями? Каким морализаторством ни занимайся, эротизм неотъемлем от природы человеческой, через него мы бросаем вызов устоявшемуся, следуем своим импульсам, ведущим к наслаждению, никакими условностями не ограниченному и не оставляющему горького осадка. В такие моменты мы грезим наяву, освобождаемся от маски и комплексов. Конечно, это разумно и оправданно, если тем самым не наносится физического или нравственного ущерба себе и другим. Освобождаясь от ложной стыдливости, чувства страха, вины и стресса, мы достигаем поставленной цели. Но все ли и всегда так просто и легко, как может показаться?

Обожествление секса возводится чуть ли не в ранг гражданского долга. Убеждают, что чувство вины должно возникать не когда испытал наслаждение в результате полового влечения, а в том случае, если не испытал его. В Америке, да и не только в ней одной, процветают "сексуальные клиники", складываются "групповые браки". Последние, правда, довольно редки - слишком мало в них интимности. Шире распространены так называемые "группы поиска", где сметаются барьеры межличностных отношений посредством физического и эмоционального раскрепощения, которое вместе с обретенным душевным покоем в какой-то степени становится близким к состоянию счастья, достижимому, как выясняется, через открытость человека к "другой реальности". Подобные эксперименты не обходятся и без издержек - каждый десятый участник таких "групп поиска" оказывается с расстроенной нервной системой.

Предостережения Зигмунда Фрейда против не вызванного необходимостью полового воздержания перерастает в наше время в идею о сексуальной активности, как лучшей из форм проявления здоровья человека и его стремления к счастью. Одновременно не исчезают и опасения, что злоупотребление сексом приводит к чисто механическому восприятию интимных отношений, отчуждению, потере индивидуальности, отрыву нежности от чувственности, вследствие чего мы все более становимся рабами своего тела. Секс может действительно служить сильнейшим средством углубления и обогащения межличностных отно-шений, однако, вместо радости, к сожалению, все чаще приходит тирания техники полового акта, и в результа- те крушение надежд, моральная депрессия, неврозы, хроническая импотенция и разочарование в жизни вообще. Психоаналитики подсказывают: энергия пола в нас есть проявление творческого порыва, требующего выхода, запас же ее не безграничен, и мы невольно вынуждены целесообразно распределять свое либидо, направляя значительную часть на получение знаний и требующую вдохновения работу. Можно ли быть бонвиваном и одновременно талантливым, ярким художником? Случается, видимо, и такое, но обычно длится не долго.

Во времена Фрейда Вена была полна легкой, красивой музыки, беззаботности и... антисемитизма. Строгая семейная мораль сожительствовала с безудержной по-ловой распущенностью. По наблюдению Стефана Цвейга, каждый шестой дом на венской улице служил пристанищем для гинеколога, а на тротуаре легче было столкнуться с проституткой, чем увернуться от нее...

И все было бы относительно просто, если бы человек жаждал только любви и интимности, а его природа не ведала бы заложенного в генах позыва к насилию и жестокости. Предпосылку социалистов о том, что с отменой частной собственности у людей исчезнут и агрессивные инстинкты, Фрейд отвергал, как эфемерную иллюзию: агрессивность, мол, проявляла себя и в первобытном обществе, когда не существовало частной собственности. Если религиозная этика обещает лучшее в загробной жизни, то психоаналитик из Вены полагал, что церковные проповеди до тех пор будут тщетны, пока добродетель не станет вознаграждаться здесь, на земле. А можно ли не поддержать и брошенный им упрек школьному воспитанию, которое не только скрывает от молодежи роль сексуальности в жизни, но повинно и в утаивании знаний об агрессивных импульсах в человеке?

Родоначальник психоанализа не скрывал своего возраставшего опасения по поводу врожденного инстинкта разрушения в каждом из нас. Настороженно следил за тем, как в цивилизованном обществе сексуальный импульс уступает место другому - стремлению к власти. И все же ученый верил в силу разума, которая способна удержать в человеке примитивные, иррациональные силы под контролем сознания. Не терял надежды, что его все меньше будут раздирать внутренние противоречия и он преодолеет-таки свою незрелую, инфантильную стадию развития - детство, - когда любовь и забота родителей получаются человеком, как правило, естественно, и ничего не требуется взамен.

Область культуры, согласно апостолу сексуальной революции Фрейду, расположена между эросом и разрушительными импульсами, живущими в человеке. Именно здесь главное поле боя, исход которого будет зависеть от нашей способности научиться отказывать себе в чем-то, уметь страдать и сострадать, брать на себя обязательства и ответственность. Мы должны быть уверены в себе, а эта уверенность в значительной мере зависит от нашего понимания своего внутреннего мира...

Злобный дух противоречия

Недавно в Англии на восемьдесят седьмом году жизни скончался Элберт Пьерпойнт, рядовой пенсионер государственной службы. До ухода на заслуженный отдых он, правда, исполнял не совсем обычные обязанности официального палача и привел в исполнение около полутысячи приговоров: казнил через повешение. Последние годы перед смертью прослыл рьяным сторонником отмены смертной казни.

Сколь ни пытаться, а социальное и биологическое в природе человеческой действительно не разорвать; когда же прослеживаешь их взаимодействие, история предстает в более подлинном своем свете. Если можно было бы узнать тайные помыслы и чувства человека, наверняка в их числе оказались бы и такие, от которых стало бы любому узнавшему не по себе. Ни в общественной, ни в семейной жизни, ни на службе в профессиональном окружении мысли эти обычно не обнаруживаются, а проявляются, как правило, в экстремальной ситуации. При этом речь идет о вполне нормальном индивиде, который поступает, говорит и чувствует, как все.

В мировой художественной литературе известны типы, чья жизнь сводится к одной, главенствующей страсти. Это безусловно упрощение, в действительности плоть и кровь каждого человека вобрали в себя множество оттенков страстей - величественное и омерзительное, низменное и возвышенное... Интеллигентные солдафоны, щедрые скупцы, священники-скептики, бескорыстные ростовщики... Этот ряд можно было бы продолжить. Наследственное переплетается с приобретенным - худым и добрым.

"Нет, позвольте, это больше относится к русским, - поспешит опровергнуть меня иной западный интеллектуал. - Русский характер всегда отличался крайней нелогичностью..."

Не могу согласиться с этим: просто в России многие писатели оказались глубже, проникновеннее, честнее, и это ошеломляло, отторгая "логику жизни", которая не вписывалась в каноны здравого смысла. Как может человек испытывать одновременно противоположные чувства - естественные и "ненормальные"? Попробуйте заглянуть себе в душу беспристрастно и убедитесь в этом сами. В чем, скажем, привлекательность войны как крайней формы насилия именно с психологической точки зрения? Не в презрении ли к покою и не в тяге ли к полной распущенности, когда удовлетворение приходит не от самих действий, а от чувства вседозволенности и уверенности в себе? Ведомый неистовой силой духа человек насмехается над ничтожностью скучных будней и всем, что принято считать здравым смыслом.

Не хочется ворошить прошлое, но достаточно вспомнить некоторые эпизоды биографии человечества, когда себе подобные приносились в жертву не только ради куска хлеба или выгоды, но просто из чувства мести, ненависти, а нередко и просто ради забавы и удовольствия.

На зрелища массовых театрализованных представлений в Древнем Риме собирались и женщины, в бурном экстазе наблюдая за гладиаторами, умирающими в красивых позах. Моральное разложение общества всегда влекло за собой немыслимые зверства, разгул похоти и разврата. Среди тех же гладиаторов были не только рабы, но и свободные граждане, добровольно выходившие на арену, чтобы убить или быть убитыми в схватке со львами или себе подобными. Правда, таких было немного.

По другую сторону океана ацтеки веровали, что бога Солнца можно умилостивить лишь ежедневными приношениями жертв - юношей и девушек, иначе не взойдет светило. Мифом об этом боге освящалось все сущее на земле, и, хотя ацтекам были неведомы колесо и законы астрономии, они каким-то чудом создали сверхточный солнечный календарь. Хладнокровие "космической расы" перекочевало и к потомкам: тореро сегодня убивает на арене быка, считая гибель в бою "достойной привилегией" для животного. В Мексике, унаследовавшей эту традицию от Испании, каждый год проводится до полутысячи таких представлений, где люди, в том числе и дети, с азартом наблюдают за издевательством над животным. А что, если устроить на арене бой не между быками, когда предстоит умереть животному, а между людьми?..

В эпоху средневековья свои садистские действия человек пытался истолковывать как защиту собственной чести и долга. Рыцари жаждали устрашать и проливать кровь, подчас не в порыве мести или злобы, но уже во имя Христа или во имя дамы сердца. Устав от дел праведных, воины св. Петра бросали мечи к подножию ал-таря, основывали для спасения души монастыри и принимали обет монашества, хотя в целом относились к церковникам с презрением. Идеолог крестового воинства отец Бернардо отвечал им взаимностью, называя крестоносцев канальями и отбросами рода человеческого. Он же, правда, пытался и оправдать их ратную деятельность: "Нет ничего непристойного в том, что рыцари Христа убивают врагов из мести, ибо когда это свершается за Христа, сие действие - не преступление, а достойно славы. Не без смысла солдат Христа вооружен мечом - это орудие Всевышнего для наказания неправедных и защиты праведных".

Преследовать ересь, но уже не на святой земле иерусалимской, а в собственных странах дал высшую санкцию Папа Римский Иннокентий III. В наставлении епископам слуга божий писал: "Мудрый хирург, чтобы вылечить от тяжелой болезни, использует сначала горькие лекарства, а лишь потом, когда началось выздоровление, сладкие". Намек был понят правильно: после публичного сожжения на костре по решению папского суда первых еретиков тогдашние хроникеры назвали эту казнь "приятной для Бога". Науськиваемые римской курией верующие бросились выискивать отступников даже среди ни в чем неповинных людей. Вражду человеческую и доносительство питала обычная зависть.

Инструкции Святейшей канцелярии обязывали выявлять еретиков посредством их же признания. Самому инквизитору полагалось быть "не моложе сорока лет, последовательным, бесстрашным, энергичным, бескомпромиссным, честным и способным навязывать свою волю". Предписывалось вырывать прежде всего признание добровольное и добиваться, чтобы раскаявшийся вернулся в лоно церкви. На допросе, правда, обвиняемый часто не мог даже уяснить, в чем конкретно он обвиняется, на него обрушивалась лавина сложных вопросов, на которые ответить было совсем непросто.

Наряду с признанием, а по существу доносом на самого себя, второй опорой инквизации служило доносительство на других: сделав "признание", человек должен был сообщить о тех, с кем он вел еретические беседы, и отказ от этого считался подтверждением его неискренности. При любом исходе головорезы в сутанах прибегали к пыткам, из которых предпочтение отдавалось вливанию в допрашиваемого огромного количества воды, пока он не начинал задыхаться. Считалось, что пытки могут продолжаться бесконечно, но их нельзя повторять после перерыва, поэтому прекратить их могло только своевре-менное признание. Инквизитор Петер Арбуэс, например, сжег на костре сорок тысяч человек, подверг пыткам еще больше и посмертно был причислен к лику святых.

Путь в тысячу лет понадобился католической церкви, прежде чем начать сжигать заживо человека за его убеждения. Но инквизиция с ее жестокими методами получения показаний сегодня кажется детской забавой на фоне более поздних ухищрений палачей.

Уже в нашем столетии были разработаны изощреннейшие способы разрушения человеческой психики, а за колючей проволокой была опробована методика превращения людей в "идеальных заключенных". Для начала подвергали унижению, наказывая публично, как нашкодивших школьников. Полно было и добровольных "ябед" - стукачей, хотя от газовой камеры это не спасало и их. В лагерях постоянно поддерживался "дух террора", для чего наказывались и просто выделявшиеся из общей массы. Информации не поступало вообще никакой, ибо она могла дать возможность заключенным самостоятельно оценить ситуацию, сделать выбор там, где все делается по приказу. За внутренним распорядком следили сами заключенные из назначенной "элиты", и попавшие в милость администрации лагеря быстро забывали о собственных унижениях.

Надсмотрщики нацистских лагерей по кровожадности своей превосходили самых диких животных. Над заключенными не просто издевались, их превращали в подопытных существ, доводя до предела терпения, причиняя невыносимую физическую боль. Наряду с официальными "медицинскими" экспериментами охранники подвергали людей испытаниям, теша порой и собственное любопытство. Нет такого издевательства, которое не проделал бы над своими подопытными доктор Менгеле, проверяя реакцию своих жертв на "уровень боли". Когда он собирался ставить разного рода опыты над женщинами, то просто отдавал приказ: "Мне нужны пятьдесят здоровых женщин в возрасте до тридцати!" Позднее все они отправлялись в газовые камеры, чтобы замести следы преступления. Особенно бешеный восторг у садиста вызывали беременные: он работал над "теорией" о том, что, поскольку человек и животное биологически связаны, можно попытаться их спарить и произвести на свет посредствам "случайной мутации" новый вид. Для этих целей он всегда держал наготове любимого пса по кличке Барон. Фантазия сексуального маньяка была поистине фантастической!

Врачи в лагерях смерти... Они имели сатанински раздвоенную личность, пытали и убивали, но в обычной жизни ничем не отличались от добропорядочных отцов и мужей. На Нюрнбергском процессе потом эти выродки утверждали, что "выполняли приказы".

В мировой истории они были, к слову сказать, не первыми и не последними палачами. Врачам Римской империи разрешалось присутствовать и участвовать в пытках подозреваемых в колдовстве. Отцы инквизиции в тех же целях использовали священников-врачей. Испанские конквистадоры в Латинской Америке, пытая индейцев, тоже не обходились без услуг медиков. При королевских дворах Генриха VIII, Эдварда VI и Элизаветы I врачи также присутствовали на пытках и консультировали палачей.

Во время Второй мировой войны японские медики вводили в тела заключенных смертельные дозы вирусов холеры, чумы, сифилиса, - доза зависела от того, как представитель каждой нации переносил их. Английские врачи, нанятые службой безопасности Кении, проделывали не менее ужасные вещи. Их французские коллеги в Алжире зачастую предпочитали электрошок водяной струе на манер, уже испытанный когда-то инквизиторами средневековья. И все они были убеждены, что служат высоким научным целям и не нарушают клятвы Гиппократа, научившись жить в реальности, где ощущение полного господства над беспомощной жертвой сочетается с чувством собственной беспомощности.

Любопытны традиции, накопленные и спецслужбами самых разных стран. Цитирую из совсем свежего наставления одной из таких служб: "На первом этапе нужно подавить волю заключенного к сопротивлению, он должен осознать свою беззащитность и безысходность по-ложения. Никаких к нему вопросов, только удары и оскорбления и лишь после этого допрашивать с использованием орудий пыток. Причинять боль ему надо в одном месте, сообразуясь с возможным эффектом, - заключенный не должен лишаться надежды выжить. Предварительно он подвергается тщательному медицинскому осмотру, чтобы выяснить его физические возможности сопротивления. Эффективность допросов и пыток в немалой степени зависит от этого..."

Иногда пытки начинаются с вопроса: "Что пожелаешь? У тебя как у демократа есть выбор". Свидетели дают показания о том, что пиночетовская охранка применяла около двадцати видов пыток, а если некоторые узники и оказывались на свободе, то специально для того, чтобы запугивать население рассказами об этих пытках. Самой "эффективной", помимо всяческих издевательств над телом женщины, считалось битье и истязание в ее присутствии того, кого она любит. Сущая эротомания насилия!..

И сегодня все еще живут на земле все те же психопаты с повышенным содержанием хромосом в крови. Они заканчивают медицинские институты, а затем предлагают свои услуги полиции, выдавая самые невероятные рецепты, скажем, такой: какой силы пытку можно дать арестованному, чтобы "не пережать" и продолжать следствие, и даже, лучше всего, не пытать самого заключенного, а заставить смотреть, как издеваются над его женой или дочерью. Одни консультируют спецслужбы, другие - террористов, но все убеждены в реальных возможностях и своем морально-психологическом праве подавить личность, властвовать над ней путем хитроумной техники контроля над психикой. Скажем, сделать скальпелем легкий надрез на животе пытаемого и поставить на это место клетку с голодной крысой. Если человек продолжает молчать, выпустить крысу прямо ему на живот...

Всевышний требует жертв, угрожая людям страданиями за грехи. "Искусство" пытки органически вытекает из религиозных доктрин. Что же могут требовать священнослужители от смертных, пытающих себе подобных? Они лишь спешат выполнить угрозы Создателя здесь, на земле, а не в потустороннем мире. Этим, во всяком случае, пытаются прикрыть свои деяния и некоторые террористы.

Что, кстати, представляет собой сегодня современный террорист? В своем духовном и нравственном развитии личность эта пребывает где-то на стадии детства, однако у него своя логика, свои цели, независимо от идеологического оправдания средств "борьбы". В нем живет мощный потенциал насилия и разрушения, он совершенно непредсказуем в своих действиях, смерть, своя или чужая, для него - высший акт самоутверждения.

Разработанный аналитиками западных разведслужб психологический портрет террориста являет собой неудачника в профессиональной и эмоциональной жиз-ни. В детстве избиение отцом по малейшему поводу, идеал дед-революционер, вышедший из тюрьмы после пыток, но не выдавший своих товарищей. Ради "борьбы с дьяволом его же оружием", он готов жертвовать не только всеми радостями бытия, но и собственной жизнью. Склонен к фатализму, паранойе, законченный индивидуалист, ищет удовлетворения в опасности и риске, стремится к признанию другими его смелости, агрессивен и недоверчив...

До чего же в человеке легок переход от страха к агрессивности и наоборот, даже чисто физиологическая реакция при этом одинакова: выделение адреналина, концентрация глюкогена, перераспределение потока крови к мышцам, учащение пульса, расширение зрачков, бледность кожи. Как ни прискорбно, именно страдания, реальное или мнимое оскорбление личности террориста укрепляют в нем готовность жертвовать собой, "ради спасения мира от жестокости", вставать для этого на путь террора. В детстве многие из будущих террористов были мечтателями-идеалистами, но отчаявшись отыскать свое место в жизни, пытались достичь невозможного силой, найдя единственный для себя выход в фанатизме и разрушении. Все они считают террор оправданным, ибо он совершается ради высоких целей справедливости и отвечает "моральной логике чрезвычайных мер", пытаются подавить в себе раздвоенность между желанием участвовать в убийстве и последующими угрызениями совести. Иногда эти угрызения начинают одолевать сразу после первого убийства, иногда - после повторного.

Приведу пример одного из курьезов терроризма. После захвата заложниками судей в здании Верховного суда в Боготе и при неудачной попытке их вызволить правительственные войска расстреляли всех без разбора - и заложников, и террористов. Их главарь направил по этому поводу протест в ООН. Парадокс комедианта или то-го, кто стоит между идеологом и психопатом...

Действительно неисповедимы мотивы поведения нашего.

Зададимся таким вопросом: кто есть человек? Волк в овечьей шкуре или другое, более сложное существо? В любом случае, склонность к насилию и жестокости возникает, когда ему недостает чего-то жизненно важного, необходимого. И тогда он, чувствуя себя беспомощным пред собственной агрессивностью, начинает крушить все и вся или стремится к достижению полного господства над другими, чтобы найти удовлетворение своему состоянию в пролитой крови.

Как тут не вспомнить предостережение Достоевского: "Цивилизация вырабатывает в человеке только много-сторонность ощущений и решительно ничего другого. По крайней мере, от цивилизации мы стали если не более кровожадны, то уж, наверное, чаще кровожадны, чем прежде, и, если раньше в кровопролитии видели справедливость, теперь считаем кровопролитие гадостью, а все-таки этой гадостью занимаемся".

Его собрат по перу Эдгар По поражает редкой способностью глубоко и тонко анализировать душу человеческую, особенно, когда она оказывается на грани саморазрушения. С какой проницательностью писатель передал приливы и отливы приступов страха, насколько овладел процессом самонаблюдения! Анализируя психологию человека, обнаружил, что людьми нередко владеет "дух злобного противоречия", часто игнорируемый философами, - делать зло ради самого зла. В злобе писатель видел одно из первичных чувств, определяющих характер человека, и эту его способность проснуться однажды утром, совершенно хладнокровно набросить петлю на шею любимой кошке и повесить ее на дереве.

А почему бы и в самом деле не считать врожденной тягу человека противоречить самому себе, действовать под влиянием немотивированного порыва, без конкретной цели, просто из вредности? Зачастую немотивированные причины завладевают нами, и, даже сознавая тяжкие последствия своего поступка, мы не находим в себе силы предотвратить его. А сколь часто наш садизм выражается в снисходительно-издевательском господстве над другими, замаскированном под "любовь"?..

Судьба подарила мне редкую возможность стать очевидцем проявления подобных страстей на берегах Гудзона, в долине Мехико, на отдаленных Азорских островах, в веселой Вене, шумном Неаполе, суетливом Стамбуле, близкой от нас Софии. И я очень признателен тем, кто помог сделать для меня тесный, взаимозависимый мир людей живым и более понятным.

Версия пятнадцатая

ЭКСТАЗ ПЕРЕЖИВАЮТ НЕ ТОЛЬКО СВЯТЫЕ

Пергаменты не утоляют жажду.

Ключ мудрости не на страницах книг.

Кто к тайнам жизни рвется мыслью каждой,

В своей душе находит их родник.

Гете

Небольшой городок Катманду в Непале у подножия Гималаев. Сюда в одно из красивейших мест на планете слетаются хиппи со всего света. Точно заблудшие овцы, потерявшие своих пастырей, они бродят по улочкам, заглядывают в государственные магазинчики, где открыто продается гашиш, вечерами усаживаются друг против друга в ресторанчиках и с улыбкой говорят обо всем, что приходит в голову.

В Центральном парке Нью-Йорка тысячи таких же блаженных сидят на траве, гуляют, играют на флейте или тамбуринах, никому не досаждая, уйдя в себя. Один из них как-то подошел ко мне, заговорил:

- К истине человека ведут его чистые, незамутненные ничем первородные чувства, а истина открывается лишь тем, кто умеет искренне радоваться. Надо быть простым, а простота идет от земли, надо все делать с любовью - тогда это непременно будет сделано хорошо. Лишь любовь может дать силы испытать экстаз, ощутить, что ты попал к ангелам. Освободи себя от страха, беспокойства, эгоизма, чувства вины и всегда примешь правильное решение. Дай отдохнуть мозгу и ты пойдешь по верному пути, а если на этом пути будешь спокоен душою, значит не ошибся. Открой свой "третий глаз" и предчувствие тебя не обманет. Думай о жизни, как о загадке Феникса, каждый раз восстающей из пепла...

Растерявшись, я изобразил подобие улыбки, услыша эту тираду, и отошел в смущении. Каждому свой рай, подумалось мне.

С тех пор прошло много времени, но теперь я знаю, что экстаз переживают не только святые и пророки. Этому пиковому состоянию чувств предшествуют накопленные жизненным опытом богатство и многообразие ощу-щений. Интуитивная потребность почувствовать себя ближе к природному естеству осознали хиппи, уступая "вибрации" души и тела, доверяя интуиции собственного внутреннего видения мира; правда, их поиск самих себя обычно кончался наркоманией, "поеданием лотоса" и ублажением секса. Подлинный же экстаз, выходя за пределы обычного удовольствия, требует особой сосредоточенности и умения, его можно сравнить с искусством вождения парусника в открытом море - не сопротивляться морской стихии, а подстраиваться под нее.

Чтобы достичь экстаза, советуют Учители, нужно прежде всего стараться воспринимать окружающий тебя мир так, чтобы каждый день приносил что-то новое, необычное, неизведанное доселе и приятное. Надо уметь носить свое тело не как тяжкий груз. С таким состоянием органически связаны свободная форма одежды и раскованный стиль жизни, позволяющий снимать избыточное внутреннее напряжение и выражать свои естественные чувства. Но вот только знаем ли мы, что такое наша подлинная естественность, чтобы вести себя естественно? Есть ведь и такие люди, которые поступают "естественно", прибегая к насилию над другими.

А чтобы по-настоящему научиться расслабляться, необходимо сначала пройти через состояние крайнего физического и духовного напряжения. Известно ведь, что жизнь человеческая - это бесконечная цепь чередующихся светлых и темных полос, приобретений и утрат. Застраховаться, скажем, от невзгод и печалей, точно предугадать течение событий и уберечься от их последствий не в наших силах. Шаткость и переменчивость всего сущего порождают в нас порою отчаяние и безнадежность, доводят до крайнего внутреннего разлада, но когда страдания достигают предела, вскоре после этого наступает ни с чем не сравнимое чувство расслабления.

Без овладения искусством и наукой расслабления, по мнению познавших его, ничего не получится. Для начала надо представить себе, что в основе любого опыта-ощущения лежат накладывающиеся друг на друга волны расслабления. Как нужно "понимать" эти волны, кое-кого из нас учат с детства, но это не означает, что взрослые сами правильно понимают этот процесс, ибо, в конце концов, знания передаются от предков, из поколения в поколение. Пытались ли мы когда-нибудь сомневаться в представлениях живущих до нас, скажем, о действительном существовании прошлого и настоящего? И всегда ли наше видение окружающего мира подвижно, как и наши реакции на его импульсы?

Повышенную сопротивляемость внешней среде Учители в этой области признают болезнью, вроде алкоголизма или паранойи. В реальной действительности истина и подлинность не столь четко выражены, потому разумнее отказаться от непогрешимости, развивать новый, более гибкий подход к жизни, быть терпимее к людям и не планировать далекие перспективы, коли мы не в состоянии удовлетвориться и ближайшими результатами. Конечно, нельзя пребывать в экстатическом состоянии долгое время - постепенно сознание начинает игнорировать постоянные возбудители; тогда надо уметь прибегать и к мягким элементарным формам расслабления. Это прогулка по лесу, работа с деревом или на земле, слушание музыки, наслаждение шумом дождя, рыбалкой... Главное - не спешить и не беспокоиться, что чего-то не успеешь. Бесполезно оглядываться в прошлое или смотреть далеко вперед, нужно лишь учиться на уроках прошлого и быть готовым к будущему, стремиться отыскивать радость в каждом мгновении жизни.

Очень важным считается также научиться жить одно-временно на разных уровнях реальности. Некоторые из этих реальностей могут формально противоречить друг другу, но это - противоречие надуманное. Ортодоксальное мировосприятие, к которому мы привыкли с детства, опиралось на данные науки, но, если задуматься, оно превращает человека всего лишь в объект, игнорирует личностное видение и себя самого и окружающего мира. Так пусть на равных сосуществуют оба вида восприятия. Мозг человеческий не должен превращаться в центр сознания, человек перестает быть пупом земли, так пусть одинаковое место в этом сознании займут мысли о собственном "я" и все, воспринимаемое извне. Такое восприятие не противостоит научному, наоборот, - вос-станавливает более полное представление о ценностях жизни, где ты - уже сам по себе высшая загадка и высшая ценность природы.

На человека обрушиваются два врага - боль и скука, союзников этих состояний несметное множество, самый же надежный защитник от напастей твой внутренний мир, и, чем он богаче, тем меньше времени остается в нем для изматывающих переживаний. Мнение окружающих о тебе важно, когда речь идет о чести, совести, но для счастья и спокойствия души оно не обязательно. Гораздо нужнее - приносящая удовлетворение работа, здоровье и раскрепощенность. Счастье - не награда за благодеяние, а благодеяние уже само по себе.

Для того, чтобы прийти к подобному состоянию, можно прибегнуть к разным способам, одним из путей может служить учение дзэн, вобравшее в себя веками накопленный опыт, сгусток философских и психологических знаний Востока, подсказывающее, как дисциплинировать мышление, снять избыточное физическое напряжение, овладеть эмоциями, избавиться от навязчивых и невыполнимых желаний. Дзэн каждому помогает обрести просветление, ясное видение своего истинного "я", очищает сознательное и подсознательное от всякого рода наваждений...

Одним из тех, кто понимал учение дзэн, был Генри Миллер.

Американец родом из Нью-Йорка. Университетов не кончал, единственным учебным заведением ему служила городская публичная библиотека. А перед тем, как стать всемирно известным писателем, он много лет про- жил в Париже.

Называя себя "философствующим анархистом", он не ждал от политиков ничего доброго и плодотворного, презирал идеологов, как худшее сословие людей, "готовых убивать за идею". Несмотря на скептическое отношение к любым попыткам осчастливить человечество, был опьянен жизнью и свято верил в высокое предназначение писательского творчества. Высокая поэзия и жизненная мудрость жили в его сердце, отсюда и вывод, к которому пришел Миллер: святого и преступника разделяет лишь тонкая ниточка.

"Делай все, что хочешь, но пусть в мире будет экстаз!" - свою литанию1 Миллер повторяет в созданных им ро-манах, ожидая от людей интенсивных действий и творческих результатов. Идеи без жизненной энергии писатель отвергал как неспособные превратиться в действие. По мнению "великого маньяка любви", тот, кто разрешит загадку секса, развалит мир на части. Сам Миллер загадки этой не разрешил, но, призывая к экстазу, в своих книгах воздал хвалу женщине - самой страстной, самой красивой, самой сумасшедшей. Сексуальность для Миллера стала наиболее высоким облагораживающим выражением нежности и любви.

Странствуя в потаенных лабиринтах своей души, он пытался познать себя. И пожалуй, никто еще в литературе до него не был столь откровенен с читателем и не насмехался так искренне над самим собой. Эротическое в романах Миллера по-своему эстетично, наполнено откровениями, магически привлекающими внимание читателя. А может быть, с помощью эротики он изгонял дьявола из самого себя?..

В мировосприятии Миллера присутствует все, кроме грусти и тоски. Смех и ирония "с проклятием радости на губах" наполняют страницы его книг. Отчаявшийся, но веселый человек для него - искренний человек. Отчаяние и радость служили писателю первоосновой для работы, плоды которой предназначались читателю, стремившемуся избавиться от предрассудков, не веря ни в какие душеспасительные средства за пределами собственного внутреннего мира, в каждом он боготворил творческое начало. Его пленяли литература, музыка, акварельная живопись, он верил в женщин, относился к ним нежно и трепетно.

Когда ему перевалило за восемьдесят, Миллер оставался в добром здравии, не признавал никаких диет, спал без снотворного, наслаждался запахами цветов, видом гор и океана, считая себя самым счастливым человеком на земле, который должен молиться утром и вечером Создателю за то, что тот оберег его и послал спасительные силы.

Оставаясь верным своему девизу: "Всегда быть веселым и жизнерадостным", Миллер освободился от всех идолов и идеологий, погрузился в океан жизни и чувствовал себя там, как рыба в воде. "Я не стараюсь убедить других в правоте своей точки зрения и моих средств, - писал он в автобиографии. - Не считаю себя выше тех, у кого интеллект ограничен. Можно бороться со злом, но перед глупостью мы безоружны. С трудом я вынужден согласиться: человеческие существа склонны действовать посредством тех же механизмов, что и животные. Мы же, и в этом ирония нашей трагедии, часто поступаем подло, оправдывая себя якобы достойными мотивами и даже благословениями Всевышнего. Животное, в отличие от нас, никогда не ищет оправдания своим действиям".

Но будучи откровенным писатель признавался, что ему все же недостает любви и душевного покоя. "Почему только мне кажется, что все сразу изменится, когда я буду обладать любимой и любящей женщиной? - спрашивал он себя. - Не все, а я сам изменюсь и ничто другое. Даже самый слабый и одинокий человек должен одержать победу, если будет готов отдать любимой все до последней капли крови. Никакая женщина не устоит перед дарованной ей абсолютной любовью, поверит ему и почувствует в нем Бога... Каждый божий день мы истребляем в себе прекраснейшие чувства, потому что нам не хватает воли поверить в наши силы, в наше понимание истины и красоты. Человек в состоянии душевного спокойствия и честный перед самим собой способен открывать глубочайшие истины. И все эти силы берутся из одного и того же источника. Мы все - частицы мироздания, короли, поэты, музыканты. Нам нужно только приоткрыться и обнаружить то, что уже есть. Друг всегда с тобой и в трудную минуту готов помочь. Но вот когда тебе хорошо и ты добиваешься какого-то огромного успеха, друг может нарушить верность тебе, ибо дружба основывается на равенстве и общности. Чтобы поддержать тебя в такие моменты, нужна женщина, в которой ты нашел себя, а в тебе она видит отражение своих самых сокровенных помыслов и желаний".

Пытаясь найти смысл в хаотическом многообразии мира и создать новый синтез обобщенной картины Вселенной, Миллер предложил собственную трактовку реальности и религии - отдаться течению жизни и не бороться со своей судьбой. В любви же видел залог способности человека подняться над бессмысленностью обыденности и погрузиться в космическую вечность, в ту божественную энергию, которая рождается сама по себе. Свой скептицизм считал определенной позицией, в которой присутствуют и вера и неверие, хотел быть открытым к восприятию жизни, не рассуждать о значении своих поступков слишком серьезно, а просто делать так, как получается. Предпочитал писать, обходясь в своих сюжетах без драм и мелодрам, без сентиментальности и романтизма. Секс же для него был едва исследованным океаном сил, не подвластных разуму, как и сама жизнь - загадкой.

Если меня кто и вербовал в Америке, то отнюдь не ФБР, хотя воображаю, сколько средств израсходовала контрразведка, прежде чем сделать вывод о бесплодности этих затей. Если кто меня и вербовал, то именно Генри Миллер своим пониманием смысла земного бытия. И не в одной Америке, а во всем земном Братстве Человеческом.

У каждого из нас собственный жизненный опыт, и независимо друг от друга пришли мы к общему знанию: даже во имя самых благих намерений, но низвергая своих граждан до роли послушных инструментов, любое государство не вправе рассчитывать на таких "карликов" в создании действительно чего-то великого. Для грандиозных социальных преобразований должна быть востребована способность людей объединиться во имя всемирного Братства Человеческого, а этого не в состоянии сделать трусливые, невежественные, с рабской душой людишки, и к каким бы политическим партиям они ни принадлежали, все равно они неизбежно загубят самые благородные помыслы. Нам обоим - Миллеру и мне - казалось отвратительным зрелище кровавых побоищ из "высоких принципов" политической или религиозной веры. Было обидно, почему люди не видят, что Земля - тот единственный Рай, который у них вообще может быть, но только если они откроют глаза и сделают себя духовно приспособленными к нему.

"Все, мною написанное, - предупреждал Миллер, - начинено динамитом, который однажды взорвется и уничтожит воздвигнутые вокруг меня барьеры. Если этого не произойдет, значит, я заложил в свои слова недостаточно взрывчатки".

Миллер умер с пером в руках, когда писал письмо любимой женщине.

Без внешних признаков значимости

Разве могут не завораживать фантастическая вибрация и архитектоника звуков в мелодии Баха? Воображение при этом рисует устремленный ввысь готический собор с математически тщательно выверенной конструкцией, хотя в математике и философии композитор совершенно не разбирался. Бах вообще никогда не произнес ни одной фразы-сентенции о музыке, тем не менее за полифонией мощных звуков и развитием музыкальных тем проглядывает мыслитель, тонко понимающий гармонию природы. А какой будничной и мелкой была жизнь композитора вне музыки - жизнь провинциального органиста, полная забот и тревог. Удивительный феномен загадочного Баха, вызывающий с одной стороны жалость обывателя, и творец магической музыки - с другой. И все это в одном лице. Его жизнь и творчество словно подтверждали: обстоятельства в такой же мере создают людей, в какой люди создают обстоятельства. Судьба не приносит нам ни зла, ни добра. Равно как не существует условий трудных или легких самих по себе, их делают такими наши малодушие или мужество. И человек сам творец своей судьбы.

Журналистская и дипломатическая работа, которой мне приходилось заниматься, породила двоякое отношение к слову, написанному или сказанному. Я прекрасно сознавал его огромную действенную силу, но в то же время усматривал и безграничные возможности для обмана, искажения, недосказанности. В душе же преклонялся перед бессловесными формами общения - музыкой, эмоциональным языком паралингвистики, изобразительными знаками.

В природе существует немало явлений, которые невозможно адекватно выразить ни на одном из существующих языков. Отчасти именно своей бессловесностью и привлекает меня учение дзэн. В моем представлении, дзэн это восторженное наблюдение за восходом солнца или отрешенная работа над чем-то. Многие японские корпорации направляют своих сотрудников в дзэн-монастыри, чтобы помочь укрепить самодисциплину, обострить восприятие, а главное постичь науку того, что удовлетворение работой зависит прежде всего от ее восприятия. Производительность требует энергии, энергия же легче вырабатывается у людей, способных адаптироваться к новым условиям и препятствиям. У работы должна быть более глубокая цель, нежели лишь производство товаров или оказание полезных обществу услуг, работа - это еще и средство самовыражения.

Можно ли представить себе человека, который несет свой собственный труп? Или хлопок одной ладони?.. Постановку подобных "задачек не для ума" приверженцы дзэн называют коан. Размышления над коан сознательно заводят в тупиковую ситуацию, чтобы заставить почувствовать беспомощность рационального мышления. Коан помогает избавиться от страха перед своей внутренней свободой, не бояться необычных стечений обстоятельств, учит думать о невозможном, разрушать привычные схемы мышления и воспринимать реальность в неразрывной целостности, совмещать понятия и образы, которые своим противоречием делают бесполезным слово и порождают нечто, в чем заключена "неслышимая музыка". На вопрос о сущности бытия дзэн отвечает молчанием, ибо нет единственно правильного ответа на него, истина всегда выходит за рамки классической логики, а ощущение "вещи в себе" невозможно выразить словом. Интеллект здесь бессилен с его понятиями объективного и субъективного.

Философия дзэн глубоко проникла в сознание японцев, стала неотъемлемой частью их образа жизни, во многом способствовала превращению Японии в мирового экономического лидера. Это своего рода "тайное оружие", с помощью которого разрыв между волей и действиями человека сводится до минимума. Для японцев и религия приобрела иное, нежели на Западе, значение: они считают себя атеистами, но атеистами с верой в учение дзэн. Преодолевая внутренний разлад между душой и телом, не принимая аскетизма приверженцев йоги, японцы признают глупым отказ от телесных удовольствий, находят в дзэн средство самопомощи, а священное - в самой обыденной жизни, где религия не обособляется в нечто самостоятельное. Каким-то магическим образом японцы ощущают высший дух не только в богине Солнца, но и в каждом камне, каждом дереве.

Дзэн предлагает свою помощь в достижении озарения без участия посредников. Любая искусственность, поза, включая "сидящую медитацию" или внешний знак отрешенности, признаются бесполезным и считается, что даже самые благородные деяния не делают человека добродетельным, зло же нельзя оправдать будущим благом. Без самодовольства и чувства собственной исключительности нужно затеряться в мире, а не заточать себя в мо-настырь. Чисто внешний уход от действительности - иллюзия, удовлетворение отрешенностью - тяжкий грех.

Следуя учению дзэн, человек не уходит от активного противостояния злу и не освобождается от чувства сопереживания другим. Вся штука в том, что он учится делать добро, не считая это собственной заслугой, уметь распознавать в человеческом сердце бациллы вражды, жадности, страха и ненависти.

Вспоминается и другой приверженец дзэн - американский писатель Джером Сэллинджер. Отвергая многие христианские каноны, он призывал переделать мир с помощью дзэн, не доверял очевидным истинам, сознавал относительность, иллюзорность понятий о свойствах людей и вещей, потому и поставил эпиграфом к одному из своих сборников слова японского поэта Хакуина Осё: "Все знают звук хлопка двух ладоней. А как звучит одна?", призывая вслушиваться в то, что не вос-принимается обычным слухом, а таится в глубоком молчании - самой действительной форме общения. Писатель считал невозможным втиснуть личность в рамки словесного знака, да и само писательское творчество понимал не как профессию, а прежде всего как духовную практику. Далекий от того, чтобы видеть в дзэн отстранение и равнодушие, он стремился к той внутренней зрелости, когда осознаешь всю мелочность тщеславия и смысл жизни без внешних признаков значимости...

В размышлениях о целостности и единстве мира в добре и зле меня неотступно преследует недоверие к словам и сомнения, что они не потеряют своей значимости, переложенные на бумагу или загнанные в память компьютера. Если бы все зависело от слова, мы легче бы приходили к согласию и решению сложнейших проблем бытия. Не в том ли одна из причин многих бед и неурядиц, что мы еще продолжаем жить в искусственном мире слов и думаем, что стоит только найти нужное из них, правильно их произнести, и все образуется?

Тогда почему же, при этой неуверенности, я сам прибегаю к спасительному слову, продолжая делиться своими мыслями? Может, и есть другой выход, но я его просто не знаю и не могу сдаться в своих попытках хоть что-то объяснить сам себе. Поэтому и хочу свое повествование освободить от какой-то одной-единственной навязчивой идеи, раскрыть несколько самостоятельных тем, заставляя их переплетаться и вновь расходиться, образуя единое целое. В этом поиске сегодня моя жизнь, но она приобретает для меня еще больший смысл, когда я чувствую, что извлеченное из моего сознания и опыта может показаться интересным и для других. Возможно, мои усилия не принесут мне полного облегчения, но они поддерживают во мне жажду жить, из них построено мое убежище на берегу реки бытия, откуда наблюдаешь за потоком времени и ощущаешь, как вибрация тела и крови накладывается на вибрацию ума и души в стремлении понять окружающий мир, увидеть свое место в нем.

Разве случайно, что после ухода из службы разведки Ян Флеминг с головой ушел в литературную работу, а пристанищем выбрал Антильские острова, загадочные и столь далекие от всех драматических мировых событий. Видимо, между писателем и разведчиком действительно много общего - обоим воспоминания служат материалом для создания будущей книги и раскрытия перед другими собственной участи. К тому же, никто ведь не гарантирован от провала, и никогда, как ни стремиться, не достигнешь непревзойденного мастерства. Свой литературный успех отслуживший в разведке Грэм Грин считал лишь "отсроченным провалом", хотя писательской славы ему, как известно, не занимать. Сходство занятий литератора и разведчика видится еще и в неординарности мышления, неожиданности форм воздействия на людей через образы: писатель и разведчик посредством общения, разговора о смысле жизни пытаются завербовать их. В разведке и литературе подлинному успеху не нужна реклама, поражение же всегда очевидно. Обе профессии, несомненно, вредят здоровью, нервные, со своими нравственными муками, неудовлетворением от сделанного, требуют глубокого знания природы человеческой и жизни, высокой дисциплины и мужества.

Чтобы выдержать напряжение этих двух профессий, нужна незаурядная воля, иначе не отделаешься от неуверенности этого постоянного напряжения. Одно из таких состояний я однажды уже испытал на себе, и теперь у меня нет иного выхода, как попробовать прочувствовать и другое.

А, может быть, и ни к чему докучать читателю вечным вопросом о смысле жизни? Если осознавать его сердцем, интуитивно, тогда смыслом жизни станет сама жизнь? Тут мне, думаю, к месту напомнить лишь по-следнее напутствие доктора Фауста:

Тем и живи, так к цели и шагай,

Не глядя вспять, спиною к привиденьям,

В движенье находя свой ад и рай,

Не утоленный ни одним мгновеньем!

И время от времени задумывайся над пророчеством Мефистофеля после того, как Лемуры подхватили мертвое тело Фауста и положили его на землю:

Раз нечто и ничто отождествилось,

То было ль вправду что-то налицо?

Зачем же созидать? Один ответ:

Чтоб созданное все сводить на нет.

"Все кончено". А было ли начало?

Могло ли быть? Лишь видимость мелькала,

Зато в понятье вечной пустоты

Двусмысленности нет и темноты.

Но и не надо забывать, что даже прожженный черт свалял к концу дурака: заглядевшись на ангелов-искусителей, проворонил он душу умершего Фауста, которую те унесли на небо.

Никто не победил - ни человек, ни дьявол.

V

ДВОЙНАЯ СПИРАЛЬ

Версия шестнадцатая

А ЧТО, ЕСЛИ БОГ ИГРАЕТ В КОСТИ?..

Когда природа крутит жизни пряжу

И вертится времен веретено,

Ей все равно, идет ли нитка глаже

Или с задоринками волокно.

Гете

За окном вот уже какой день моросит дождь, в воздухе промозгло, листья деревьев съежились от пронизывающего холодного ветра, и не понять, то ли на дворе полдень, то ли дело идет к вечеру. Выйдя на крыльцо, пес крутит носом, чихает, бежит подальше за кусты по своей надобности и тут же торопится назад, отряхиваясь от дождевых капель. В доме намного приятнее обогреватель с подводной лодки, доставшийся мне в результате конверсии, поддерживает благостные тепло и уют. С настоящими морозами сему прибору, видимо, не справиться, и надо будет затапливать печь, но пока дрова лучше поберечь.

Для чего еще мог придумать такую погоду Создатель, как не для работы над самой замысловатой из моих версий. Она у меня в голове не совсем еще улеглась, да и разрабатывал я ее больше по наитию, под влиянием поветрия, бытующего ныне в интеллектуальных зарубежных салонах. Если же меня спросить, зачем я ее предлагаю, отвечу, может быть, и не очень вразумительно, но просто: "Мне кажется, в ней что-то есть".

Для начала поставим один эксперимент в домашних условиях. Между излучающей свет лампой и экраном поместим алюминиевую пластинку, сделаем в ней небольшое отверстие - увидим на экране расплывчатый световой круг. Сделаем второе отверстие рядом с первым и, по логике вещей, на экране должен появиться еще один круг. Как бы не так! В месте их наложения, где нужно было ожидать двойное свечение, образуется темнота. В чем же дело? Почему один пучок света при наложении на другой образует темноту? Объяснение этому можно найти в квантовой физике, согласно которой минимальные частицы света, фотоны или кванты, являются не только частицами, но и волнами одновременно, а если они совпадают по характеристикам и накладываются, происходит их угасание.

И таких примеров, когда наши известные на сего- дня способности к воображению бессильны объяснить происходящее, - несчетное множество. Скажем, магическая власть взгляда, слова, жеста и лица человеческого, "кривизна" пространства, "телепатическая" связь между фотонами одного источника на огромном удалении друг от друга... Похоже, в нашем головном "компьютере" не заложена еще такая программа, которая позволяла бы себе представить все это наглядно, а нашего языка не-достаточно для описания явлений микро- и макромира. Правда, это не помешало нобелевскому лауреату, бельгийцу Илье Пригожину полагать, что наше мышление может все-таки вписываться в создаваемый новый, более реальный образ окружающего нас мира, преодолевая дуализм материи и сознания.

Новейшие открытия в физике, помимо прочего, показывают, что отсутствие равновесия в системе обычно приводит к совершенно непредсказуемым явлениям. На этом строится и предположение о целостности нейронов, возникающей из неравновесия и нелинейности причинных связей. Да и сами электрические колебания в человеческом мозге, как одной из самых сложных систем, хаотичны, а их устойчивость влечет за собой эпилепсию или какое-то другое функциональное расстройство. Детерминизм классической динамики, оказывается, совершенно неприменим к сложным системам со своими, весьма запутанными процессами взаимодействия, угасания, распыления и даже разрушения временной симметрии.

Иначе говоря, а точнее - проще говоря, для преодоления дуализма материи и сознания наука вынуждена признавать, что сложившееся у нас на сегодня восприятие окружающего мира не "доросло" еще до адекватного понимания высших законов природы, и в то же время наше сознание способно развиваться с целью их более полного познания. При таком выводе, материя и сознание уже теряют атрибуты, которые мы им традиционно предписывали, возникает новое, более целостное представление о реальном мире.

Открытия в квантовой физике подтолкнули ученых к выводу о двойственности природы любого тела, как частицы так и волны одновременно. Оказывается, что, определив точно местонахождение частицы, мы не можем определить направление ее перемещения и скорость. По- лучить же необходимые для предсказания данные мы пока просто не в состоянии, ибо важную роль тут играют случайность, возможность, вероятность. Микрочастицы ведут себя хаотично, не по законам физики Плутона, а мы, в лучшем случае, может вычислить лишь вероятность направления их движения. На этом и поко-ятся открытие Гейзенбергом принципа неопределенности и открытие Бором принципа дополнительности между час- тицами и волнами. Из постулата квантовой теории поля о том, что истинная реальность складывается под влиянием полей, подчиняющихся законам относительности и квантовой механики, стала выводиться и возможность телепатии, а окружающий нас мир - превращаться в арену взаимодействия полей, невидимую организацию энергии. То есть в нечто такое, что не укладывается в наше богатое, но все же ограниченное воображение.

После открытия кварков сложившееся представление о первичности материи было поколеблено: кварки похожи на голые абстракции, не обнаруживаются экспериментально, имеют не физический, а математический статус. Они реально, вроде бы, не существуют, но их различные образования составляют все сущее. Вот уж действительно метаморфоза материи и сознания!

Оказывается, в наблюдаемом "слое" бытия содержится часть и ненаблюдаемого, а без его познания невозможно ни в чем разобраться. Наука уперлась в нематериальную реальность души человеческой, морали, психики, духа и интуиции... Мы появляемся на свет уже с врожденными сверхчувствительными психическими данностями, которые начинают тут же сталкиваться с "показаниями" наших органов чувств. Иначе откуда у нас взялась бы способность к предвосхищению, улавливанию глубинного смысла, восприятию метафоры, юмора?..

Подобно лекарствам, есть гипотезы сладкие и горькие. К сладким можно отнести божественное происхождение мира и человека, к горьким - принцип неопределенности в квантовой физике. Вряд ли найдется сегодня серьезный исследователь, который отважится претендовать на полное понимание квантовых процессов, в которых господствуют непредсказуемость и случайность, а два противоположных утверждения оказываются верными. В царстве микрочастиц закономерным становится отсутствие закономерного, да и само понятие закономерности нужно трактовать гораздо шире, в зависимости от нашего восприятия и еще от чего-то такого, что не поддается этому восприятию.

Своенравное поведение квантов наталкивается на мысль о надуманности разрыва между материей и сознанием, естественности их симбиоза, о возможности того, что не только на податомном уровне действительность строится по законам, неподвластным нашему непосредственному восприятию мира, что не все, к сожалению, поддается эксперименту, а на пути познания стоит непроницаемый занавес, разрезать который бессильна и "бритва Оккама".

Из экспресс-досье

Герою романа Василия Гроссмана "Жизнь и судьба", физику Виктору Штруму, тоже представлялись наивными концепции физической науки прошлого века, сводившие все к изучению сил притяжения и отталкивания в зависимости от одного лишь расстояния. Душой материи он признавал силовое поле, единство волны - энергии и материальной корпускулы. В его понимании, квантовая теория заменяла управляющие физическими индивидуальностями законы на новые - законы вероятностей, законы особой статистики, признающие не индивидуальности, а лишь их совокупность.

В годы войны с нацистской Германией Штрум размышлял о некотором сходстве между принципами фашизма и принципами современной физики. Фашизм, как он полагал, отказывается от понятия отдельной индивидуальности, от понятия "человек", оперируя огромными совокупностями типа "нация" и "государство". Не удивительно, что именно образ Штрума вызывал наибольшее недоверие у тогдашних идеологов сталинизма: Гроссмана заставляли "дорабатывать" роман - "устранить места, которые от-дают ложной философичностью".

Я, конечно, дилетант в науках о физическом мире, но попробую кое-что обобщить из знаемого мною.

Первым о таинственных действиях на расстоянии в физике заговорил, правда, с нескрываемой иронией, Эйнштейн. Столкнувшись с весьма загадочным явлением, когда два протона выстреливались в противоположных направлениях и, несмотря на огромное расстояние между ними, изменение характеристик одного из них немедленно приводило к изменению характеристик другого, ученые окрестили это действо парадоксом Эйнштейна-Подольского-Розена, а спустя полвека уже экспериментальным путем доказывали действительность такого "абсурда". Именно Эйнштейн предупреждал, что, если права окажется квантовая механика, то мир не в своем уме. И он стал провидцем - мир атомных частиц поистине сошел с ума - в том неудобном для нас смысле, что эти частицы составляют нечто целое, связанное невидимыми нитями независимо от расстояния между ними; их же неразрывность обуславливает и соответствующие по-следствия как для рационального мышления, так и для эзотерических представлений. Закономерно стали предвосхищать и "третью волну" в физике: после Галилея и Ньютона, после физики начала века с ее теорией относительности и квантовой механикой пришло время для "комплексной физики" и нелинейной динамики.

При всем могучем интеллекте Дарвина, Маркса и Фрейда, теория каждого из них опиралась на классический физический мир Ньютона, где не предусмотрено место для чувств, вдохновения, веры, озарения, а человек в нем - лишь безропотный робот, от воли которого ничего не зависит. Ньютоновская физика продолжает довлеть в современной механике, ее видение мира, согласно которому все движется по прочным установленным правилам, еще господствует в политике, экономике и других областях человеческой деятельности. Но такое влияние оказалось не единственным, ученые стали размышлять и о том, что законы квантовой физики, затрагивающие мир атома, могут распространяться также на общество и отдельных его представителей, ибо со-ставляющие свет фотоны влияют на глазные нервы, и неопределенность их поведения оказывает воздействие на генетическое развитие и эволюцию всего рода человеческого. Появилось и такое понятие, как "квантовый скачок" в отношении любого неожиданно резкого и непредсказуемого изменения. Умудренные опытом, мы стали реже утверждать что-либо с абсолютной уверенностью, предпочитая вероятные гипотетические варианты.

Все больше ученых задумывается сейчас о соединении физики и психологии: а что, если люди являются естественным связующим звеном между окружающим физическим миром и миром квантов? Может быть, сознание и материя корнями своими уходят именно в этот квантовый мир? Не опирается ли наше мышление на те же законы, которые господствуют среди электронов и фотонов? Деятелей науки уже не смущает, что Эйнштейн назвал когда-то квантовую теорию "системой иллюзий чрезвычайно умного параноика, состоящей из не связанных между собой элементов мышления". Ну и что из этого? Кстати, Нобелевскую премию он получил не за свою теорию относительности, а за гипотезу о квантовом строении света. Пусть квантовая теория полна абсурда, расплывчата, кажется неправдоподобной, но не такова ли она и на самом деле в силу ограниченности человеческого мышления?

Внутри атома не наблюдается привычной последовательности явлений, там все происходит без всякой осо-знаваемой нами причины, в любом направлении и одно-временно. А что, разве в поведении человека всегда и все можно предугадать? В конечном итоге в нем также нет ничего определенного, однозначного, кроме разве скопления возможностей, лабиринта неопределенностей и вероятных исходов.

Рассматривая предметы и явления в единстве, считая их множественными аспектами целого, теоретики квантовой физики поставили под сомнение даже реальность пространства и времени. Для них действие на расстоянии, когда одно тело может влиять на другое без непо-средственного соприкосновения не фантасмагория, а действительность. Все тот же Илья Пригожин высказал такое соображение: называемое нами реальностью раскрывается только через активное вмешательство человека, в квантовой же физике любой предмет нужно рассматривать в контексте его окружения, что сказывается на выработке наших представлений о реальности, куда входим и мы сами. Понятие же "объективная реальность", считает ученый, потеряло свое значение, ибо истина всегда конкретна. К тому же, все зависит от наблюдателя, который видит то, что хочет и может, располагая обычно весьма ограниченным инструментарием.

Европа пылала в пожаре Второй мировой войны, а в это время в тиши лабораторий американские исследователи принялись за создание физических и математических моделей, с помощью которых намеревались доказать, что человеческое сознание подчиняется более законам квантовой, нежели классической физики. После создания таких моделей планировали приступить к изучению философских и психологических последствий теснейшей связи между динамикой электрона и динамикой человеческого сознания.

Позднее появились и конкретные свидетельства существования каналов коммуникации между миром квантовой физики и нейроструктурами человеческого мозга. Биофизики обнаружили, что клетки головного мозга, внутри которых происходят тысячи реакций распада и синтеза одновременно, достаточно чувствительны не только к фотонам, но ко многим квантовым явлениям, включая и действия на расстоянии. Выявилась квантовая неопределенность в работе самого мозга и химических образований, окружающих нервные скопления. Эти образования определяют уровни, на которых нейроны "возбуждаются", входят в контакт с другими нейронами. Кроме того, уровни "возбуждения" нейронов колеблются в соответствии с законами статистики, как в любом квантовом процессе. Из десяти в десятой степени нейронов головного мозга около десяти в седьмой достаточно чувствительны для восприятия и регистрации на квантовом уровне в любой момент.

В начале шестидесятых годов исследования в области телепатии и памяти продемонстрировали неспособность классической физики убедительно объяснить процессы мышления, непредсказуемость намерений и другие свойства сознания, и в механизме квантовой неопределенности стали усматривать разгадку нашего умения описывать несуществующее, видеть одновременно различные, подчас взаимоисключающие версии одного и того же, признавая достоверность любой из них. Немецкие биофизики обнаружили слабый световой отблеск у живой клетки. А польским ученым удалось найти упорядоченное присутствие фотоновых конденсаций в цепочке ДНК. Оказалось, что клетки человеческого организма генерируют и отвечают на микроволновое излучение, а энергия единого поля, необходимого для создания базисного состояния, варьируется в зависимости от количества сахара в крови человека.

На основании собранных по крупицам данных была выдвинута гипотеза о "квантовой психологии" индивида со своими характеристиками волны и частицы - личность способна общаться с себе подобными путем наложения волн.

Так почему харизматические личности излучают огромную энергию, а измотанные жизнью обыватели не излучают ничего, кроме беды и скуки? Как получается, что выдающиеся государственные деятели, полководцы, художники чувствительны к невыраженным внешне желаниям людей и способны выражать их, будто собственные? Ответы ищут в квантовой физике, точнее в "квантовом эго", которое, как предполагают, существует и его можно осмыслить. "Квантовое эго" признается естественным, творческим, свободным, отражающим в полной мере природный мир.

Механистическое видение мира, похоже, оправдывает себя лишь до известного предела, оно бессильно объяснить интуицию и мотивы человеческого поведения, многие явления взаимозависимого, тесного и хрупкого мира людей, связанных с природой неразрывными узами. В чем классическое видение преуспело, так это в безудержной эксплуатации всех нас и природы. Квантовой же физике соответствует и свое сознание, она дает нам возможность сформировать новое видение окружающего мира, предоставляет не мистическую, а физическую основу целостного представления о нашем месте в нем. Не случайно ведь на Западе появляется масса книг о квантовой физике и ее связи с духовной целостностью всего сущего, восточным мистицизмом, методами лечения, психологией, природными явлениями... В этих книгах делаются лишь первые попытки упорядочить для широкого читателя систему знаний обо всем этом, - то, что сегодня "носится в воздухе" и отвечает нашим по-требностям, реальнее представить себе действительность, объяснить происходящее в нас самих. Наука, стремясь преодолеть разрыв между душой и телом, все более убедительно показывает, как составляющие материи и сознания возникают из общего квантового субстрата, служащего физической основой для творческой деятельности человека.

Христианское видение мира тоже позволяет нам почувствовать неразрывную связь с природой и космосом, однако оно теряет свою цельность под воздействием потрясения наукой его космологических основ геоцентрической Вселенной, биологической уникальности человека, постулатов божественного его происхождения. В свое время знания заставляли нас осмысливать причинно-следственные связи и вырабатывать механическое мировосприятие, но как бы такое видение ни влияло на нашу жизнь, оно не стало всеобъемлющим, поскольку бессильно объяснить явления духовного порядка. Оно приводит к разрыву между субъектом и объектом, индивидом и его отношением к окружающему миру, культурой и природой биофизических процессов. И безусловно способствуя развитию науки, техники и производства, не предотвращает отчуждения человека от самого себя, людей, общества и природы.

Возможно, но совсем не обязательно.

А, может быть, Бог все-таки играет в кости? Может, нам просто неведомы факторы, вследствие которых далеко расположенные друг от друга частицы мгновенно связываются между собой? И лучшее, что нам остается, это ссылаться на вероятность? Наиболее оптимальным ответом мне представляется ответ: "По-своему, все возможно".

Когда Эйнштейн говорил "Бог не играет в кости", он вряд ли имел в виду библейский образ в лице конкретной личности, божественными для него были закономерности Вселенной, а сам ученый, если и допускал существование Создателя, то в виде гипотезы, требующей научного доказательства. Такие же свидетельства ищет и английский физик Стефен Хоукинг, по праву претендующий сегодня на славу Эйнштейна. Он забирается все дальше, в глубь пространства и времени, дабы понять, что, собственно, замыслил Всевышний, если таковой существует. И прикованность из-за неизлечимой болезни к креслу делать это ему вовсе не мешает.

Любую физическую теорию Хоукинг считает лишь гипотезой. Пусть результаты экспериментов подтверждают ее, но нельзя быть полностью уверенным, что последующий эксперимент не даст противоречащий результат. Например, общая теория относительности точнее, чем теория притяжения, предсказывает движение планеты Меркурий. И хотя ньютоновская теория проще и понятнее, сегодня для описания процессов, происходящих во Вселенной, ученые используют формально противоречащие друг другу общую теорию относительности и квантовую механику. Назревает потребность в новой теории - квантовой теории притяжения, всеобъемлющей и адекватной для описания космических явлений, приближающей нас к пониманию вселенских законов.

Но тут-то и подводит нас, к сожалению, четырехмерное пространство-время. Исходящий от Солнца свет достигает Земли через восемь минут, а от дальних галак- тик - через миллионы лет. В результате если мы что-то и наблюдаем, то лишь далекое прошлое Вселенной. Ко всему прочему, масса Солнца искривляет пространство-время так, что Земля движется уже, строго говоря, не по элипсовой орбите в трехмерном пространстве, а по прямой в четырехмерном пространстве-времени. Искривленность же пространства приводит к распространению света не по прямой, а с отклонениями, вызванными магнитными полями. Вот и получается, что мы наблюдаем Вселенную не только в ее прошлом, но еще и в искаженном виде. А если учесть звезды, масса которых сжата до размеров атомного ядра?..

Стефен Хоукинг допускает версию божественного сотворения мира, привнесения Создателем определенного порядка и целесообразности основы всего сущего. Но тут же делает оговорку - все это может быть, а может и не быть плодом божественного вдохновения, потому как реально допустимо существование многих Вселенных со своими неповторимыми конфигурациями и законами, неизвестными формами жизни. "Что есть Земля? - размышляет ученый в своей книге "История времени". - Планета средних размеров, вращающаяся вокруг обычной звезды на окраине спиралевидной обычной Галактики, одной из миллиардов галактик, видимой человеческим глазом. Неужели все это создано исключительно для нас, людей? Не верится что-то. В том случае, если Вселенная действительно возникла из ничего, можно предположить, что у нее есть создатель. Но если Вселенная автономна, не имеет границ, начала и конца? Тогда какое отношение к ней имеет Создатель?"

Другими словами, правдоподобие любой версии зависит и от того, какую из них мы выбираем или вообще отказываемся выбирать какую бы то ни было.

Когда в Испании состоялась международная конференция всемирно известных деятелей науки, предлогом для дискуссии стал вопрос о концепции времени. Девятнадцать ученых пришли к заключению, что реально времени не существует, среди них был и "отец черных дыр" Джон Уилер. Обратного мнения придерживались два-дцать ученых, которых поддержал и Стефен Хоукинг. Тринадцать участников воздержались, попросив дополнительного времени для раздумий...

Из экспресс-досье

Писатель Василий Гроссман вынес из окопов Сталинграда много ценнейших наблюдений о человеке, попавшим в бурю войны, и одно из них - это ощущение "времени, растерзанного в бою". Под свист пуль, взрывы снарядов и бомб у солдата искажается ощущение длительности и краткости времени. Рукопашная схватка происходит вообще как бы вне времени, когда неопределенность проявляется и в бесконечном множестве слагающих, и в результате.

Интригуют и мысли писателя относительно того, что называют "наше время"... "не наше время". "Время втекает в человека и в царство-государство, - пишет он, - гнездится в них, и вот время уходит, исчезает, царство остается... царство осталось, а его время ушло... человек есть, а время его исчезло. Где оно? Вот человек, он дышит, он мыслит, он плачет, а то единственное, особое, только с ним связанное время ушло, уплыло, утекло. А он остается".

Самая тяжелая участь, считает писатель, быть пасынком времени. Его распознают сразу, ибо время любит лишь тех, кого оно породило, - своих детей, своих героев, своих тружеников и никогда не полюбит детей ушедшего времени, как женщины не любят героев прошлого, а мачехи - чужих детей. Вчера еще человек был сыном времени, уверенным, веселым и сильным. Но вот пришло другое время, а он еще не понял этого. Время уходит легко и бесшумно.

В отличие от Альберта Эйнштейна и Стефена Хоукинга, Василий Гроссман не должен был что-то доказывать: в силу своей профессии писатель обязан не судить, а знать и чувствовать.

"Черные дыры" времени

И еще поговорим о времени. Во всех нас неслышно тикают живые часы частица большого часового механизма Земли и огромных часов Солнечной системы и Вселенной. Ритмично пульсируют клетки нашего тела и сердце, фабрика внутри нас столь же ритмично производит миллионы гормонов и субстанций, питая жизненной энергией. Слаженность этого производства зависит от множества факторов, но главным образом от регулярного удовлетворения потребностей в питании, сне и отдыхе, словно состоим мы не только из материи-энергии, но и самого времени. Это могут подтвердить летающие на дальние расстояния пилоты, стареющие быстрее тех, у кого не нарушено восприятие дня и ночи. В эскадрильях стратегических бомбардировщиков военнослужащие способны нормально функциони-ровать в любое время суток, однако долгое время выдержать такое состояние невозможно. Видимо, невозможно и создать технику, которая могла бы защитить нас от невидимых циклов движения Земли, Луны, Солнца, от изменений в гравитации и электромагнитных полях, от космических лучей и атмосферного давления.

До сих пор не отвергнута гипотеза "большого взрыва", в результате которого могла возникнуть Вселенная. На этой посылке покоилась вся космология, пока в вось-мидесятые годы не обнаружили и не описали явление, названное "комплексом сверхнагромождения" - скопления миллионов галактик в "грозди", а их, в свою очередь, - в "супергрозди", и так до бесконечности. Астрономы выстраивают модель "космических пузырей" диаметром в двести миллионов световых лет, на поверхности которых и находятся звезды. Астрофизики высказывают предположение, что основная масса Вселенной, по-видимому, состоит из невидимых частиц-нейтринов - этих парадоксальных нейтринов без четких физических свойств, пронизывающих тела наши в миллиардных количествах.

Пространство-время еще больше усложняется, когда в игру вступают силовые поля, которые через генерируемые нашим мозгом волны могут оказывать влияние даже на события внешнего мира. Объяснить это можно тем, что есть волны материальных частиц, а есть содержащие только информацию. Мы привыкли к понятиям объективного или субъективного, прошлого или настоящего, близкого или дальнего, хотя в действительности все не так просто укладывается в формулу "или - или". Представить себе состоящую из волн материю будет нам под силу, если исходить из того, что Вселенная - не механизм, а замысел. Тогда и наши понятия о времени и пространстве смогут описать адекватно явления микро- и макромира, где уже нет объективности пространства-времени, жесткой причинной связи явлений, а "кирпичики" Вселенной лишены привычной для нашего понимания материальной природы, где внутренний конфликт между физикой и метафизикой, бросивший вызов человеческому интеллекту, становится надуманным.

В квантовой физике, словно в галерее зеркал, отражаются элементарные частицы, у которых отсутствуют ощущаемые физические свойства. Можно допустить, что и сознание личности столь же иллюзорно: оно не может быть отделено от целого и не имеет множественного числа, оно - лишь частичка сознания космического, временно поселившегося в человеческом теле, но после его смерти возвращается в свою общую обитель и растворяется в бескрайних просторах Вселенной...

Теория параллельных миров и временных провалов... Среди ученых немногие рискнут опровергать эту гипотезу. Философ из Севастополя Николай Черкашин утверждает даже существование наряду с законом о сохранении вещества и энергии закона о сохранении времени, если последнее понимать, как особого рода хрональное поле, неразрывно связанное с электромагнитной энергетикой пространства. По его мнению, бездна прошлого равна вечности будущего, прошлое и будущее существуют не только в чьей-либо памяти, но и реально в виде тянущейся за каждым из нас цепи мгновений, составленной из нас самих, движений наших мыслей и тел, совокупность траекторий которых укладывается в русло общего течения времени. Объемный поток этого течения в четырехмерном пространстве накручивается витками или спиралевидными концентрическими слоями, но иногда могут происходить "межвитковые пробоины", возникать "черные дыры" времени. Словно в смерчевую воронку между небом и землей, втягиваются в них люди вместе с предметами и живут там уже по каким-то неведомым законам, появляясь то из будущего, то из прошлого.

Вот и другая гипотеза - "гипотеза фильтра". Им служит наш мозг, страж у ворот сознания, на которые по-стоянно наваливается несчетное количество раздражителей-стимулов. Если реагировать на них без разбора, можно сойти с ума, поэтому мозг вместе с нервной системой и фильтрует, отбрасывает "лишние шумы", поглощает лишь ту информацию, которую считает необходимой. Такой фильтр одновременно защищает сознание и от сверхчувствительного, образов и ощущений переходного состояния психики - "паранормального".

Новорожденные не ощущают различия между собой и окружающим миром, они слиты с ним в ментальный симбиоз - продолжение сложившегося в утробе матери биологического. А кто поручится, что по мере развития, даже во взрослом состоянии мы этот биологический и ментальный симбиоз уже преодолели? В любом из нас живет Вселенная, но сознаем мы это лишь в зависимости от своего физического, умственного развития, особенно когда испытываем посетившее нас "океаническое чувство", которым мистики, мыслители и художники пытаются овладеть, приходя к выводу, что воображение будет всегда уступать многообразию и богатству реальной действительности.

По нашему самонадеянному интеллекту наука наносит удар за ударом, ставя под сомнение непогрешимость не только постулатов Священного Писания, но и господствующей логики мышления, не допускающей правомерности двух противоречащих друг другу мнений, понятий, опытов. Удары эти болезненны, ибо мы просто не привыкли к иной, более широкой методологии рассуждений, которая признавала бы в равной мере обоснованными и правильными формально несовместимые вещи, позволяла бы нам объяснять вразумительно многие психические явления сверхчувствительного порядка, до конца так и не познав пределов чувствительного. Бесспорные истины, наверное, встречаются только в математике, да и то, потому что там действуют числа-создания нашего мозга. В естественных и общественных науках можно обнаружить лишь явления, причем рациональные и иррациональные вместе, требующие даже большего понимания, чем сложная математическая операция. Одна из немногих закономерностей природы - постоянная изменчивость и одновременно подвижно-стабильное равновесие. Скажем, между видами живых существ, которое сохраняется, пока не вмешивается человек: чрезмерно возросшая численность одного вида сокращается и приходит к изначальному посредством роста плодовитости другого, которому тот служил кормом, а также данных от рождения приспособлений для защиты или нападения. Может быть, потому и обрушила природа на человека больше всяких напастей, чтобы он не нарушал установленное ею равновесие видов?..

Загадки генетического кода

Когда пытаешься представить себе реальную дейст-вительность не в моно, а квадрофоническом звучании, посмотреть "третьим глазом" за пределы видимого, возникает поистине магическая картина: сложись чуть иное соотношение материи и энергии, и не было бы, наверное, ни галактик, ни звезд, ни планет, благодаря подвижной стабильности которых и появилась жизнь на Земле. Вот тут-то и дают о себе знать приверженцы принципа энтропии: роль человеческой жизни, предупреждают они, может быть несколько преувеличена нами самими. Что удивительного в устроенности Вселенной, благоприятной для живой природы на Земле? В конечном итоге, если учесть бесконечное множество пространств, где условий для органической жизни не создано, то мы - лишь капля в океане, а потому наши обобщения о каком-то высшем предназначении или разумном устройстве физического мира звучат, по меньшей мере, претенциозно. Скорее всего, мы и окружающая нас природа несуразица в масштабах мироздания, не закономерность, а просто случайность и только. Сторонники принципа энтропии считают, что в происхождении жизни, вероятнее всего, сыграл свою роль фактор самоорганизации при взаимодействии простых физических систем - через дестабилизацию к стабилизации на более высоком уровне организации. Просто мы еще не открыли какого-то глубинного закона физики, по которому получившие энергию системы становятся более сложными в процессе развития общей тенденции к росту хаоса и энтропии - в соответствии со вторым законом термодинамики...

В своих экспериментах физики сталкиваются преимущественно с силами электромагнитного происхождения. На сегодня известны четыре типа таких сил, формирующих Вселенную - гравитации, электромагнитного взаимодействия, слабого ядерного и сильного ядерного взаимодействия. На расстояниях порядка десять в минус тридцать третьей степени в игру снова вступает тяготение, микромир всего сущего не знает покоя, "дышит". В представлении американского физика Шелдона Глешоу, все четыре фундаментальные силы ассоциируются с буддийским видением змеи, кусающей себя за хвост. Его коллеги высказали уже предложение о существовании пятой силы, которая приводит к удивительным явлениям: благодаря ей яблоко в безвоздушном пространстве падало бы на землю быстрее тяжелого камня. Если подтвердится такое предположение, окажутся не вполне совместимыми с реальностью и закон всемирного тяготения, и эйнштейновский принцип эквивалентности, по-ложенный в основу общей теории относительности.

Биологи, в свою очередь, предлагают собственный сценарий. Естественный отбор, эволюция, прогресс, как считают они, происходит благодаря сохранению генов, которые способствуют выживанию и воспроизводству более приспособленных и гибких в своем поведении, которые в состоянии переработать сложную информацию. Потому-то и выжил человек - без всякой религиозной мистики.

В надежде раскрыть тайны сознания и подсознания ученые принялись за расшифровку генома - носителя наследственной информации. Хотя только в одном ней-роне человеческого мозга заключены варианты молекулярного строения дезоксирибонуклеиновой кислоты, сформированные миллионы лет назад, впервые о ДНК стало известно лишь в середине нашего века. Определить структуру молекулы жизни помогли химики, натолкнувшие на мысль о спиралевидной закрученности одной вокруг другой двух полинуклеотидных цепей ДНК, цепей настолько тонких и туго скрученных, что все гены из всех клеток нашего тела могут уместиться в наперсток, но если их разложить и соединить в одну линию, она протянется от Земли до Солнца и обратно четыреста раз. Наша Галактика, кстати, по своей структуре тоже напоминает спираль.

Универсальность генетического кода оказалась присущей всем живым существам, она определяет и физические возможности того, на что способен человек в соответствии с подготовленным для него сценарием в виде закрученной штопором лестницы. Структуру ДНК признали идентичной во всех клетках нашего организма и характерной, как отпечатки пальцев - для каждого человека своей неповторимостью.

Проект "Геном человека", работа над которым ведется во многих странах мира, - одно из самых дерзких научных изысканий. Рано или поздно ученые все-таки отыщут и формулу заложенных в наших генах любви, труда, бескорыстия, доброты, стремления к наживе, жестокости и насилию, но вот только появляются сомнения: кто будет обладать правом использования информации генома конкретного лица, могут ли потребовать ее правительства, предприниматели и страховщики у своих клиентов, и не возникнет ли при этом генетическая дискриминация. В любом случае, стоят ли тайны генома их весьма дорогостоящего поиска? Ведь для этого понадобятся, возможно, десятки лет, если, конечно, работа не будет ускорена каким-либо непредвиденным открытием.

Результаты научных исследований удивляют, отрезвляют и заставляют признать, что миллионы лет мозг наш развивался скорее с целью дать возможность организму приспособиться и выжить, нежели для того, чтобы понять происходившее вокруг. Потому столь жалкими и оказываются сегодня способности людей осмыслить премудрости квантовой механики, обескураживают нас и эксперименты, показывающие, что уже не только компоненты атомов и света, но и сами атомы имеют неопределенную форму в те моменты, когда мы не наблюдаем за ними.

Нечто подобное происходит, похоже, и с информацией. Где она в "чистом" виде? Может ли быть ее значение всегда и всюду однозначным? Как назвать ее объективной, если она исходит от того, кто обычно утверждает тем самым свой статус ее источника-обладателя, стремящегося укрепить свое влияние? Объективность и субъективность информации, полезность и бесполезность кажутся категориями, искусственно надуманными, их же различие - лишь в степени правдоподобия, обмана или самообмана. Сегодня одна и та же информация может быть правдоподобной, а завтра от ее правдоподобия и следа не останется.

Пропасть между нашими знаниями о явлениях природы и явлениях общественных становится уже, когда обществоведы начинают видеть в мире скопление неопределенностей, которые выстраиваются в вероятности и позволяют предсказывать явления и события исключительно на волнах возможностей перехода огромного числа скрытых неопределенностей в нечто относительно прочное. Политологи могут быть уверены лишь в тенденции, да и то не полностью. Политики не в состоянии отражать единственно правильную точку зрения, и, хотя мы ждем от них откровений, их взгляд на мир будет всегда тривиален.

Частицы, из которых состоит некий факт в информации, напоминают шальные кварки: они ничего не до-казывают, могут лишь дезориентировать, как видимая часть айсберга. Гораздо важнее - направление движения энергетического потока таких частиц из дополняющих друг друга и взаимосвязанных противоположностей. Попытки навязать полную стабильность и порядок в информации бесполезны, их нет в природе, в том числе и человеческой. Реальность всегда плюралистична, изменчива, противоречива, и, если нужно что-нибудь разрушить, надо установить в ней порядок и стабильность.

Нам лучше бы не отставать от научного видения, а мы продолжаем упорствовать в абсолютной правоте своих представлений. Трудно, очень трудно заставить себя согласиться с неопределенностью и непредсказуемостью, это требует мужества в признании правомерности иных, кроме собственных, идей и наблюдений, быть терпимым к мнению других. Такое согласие отнюдь не равнозначно тяге к призрачному, а лишь напоминает, что нет и не может быть людей со всегда правильными ответами.

Атомы и люди

Коли мы несовершенны и неустойчивы, то можем ли создать совершенное и стабильное общество? Судя по всему, реально возможным для нас остается лишь такое, которое способно признавать и исправлять собственные ошибки, развивать новые конструктивные идеи, адаптироваться к неожиданно возникающим условиям. Признание, что даже величайшие из умов заблуждаются, возможно лишь в развитом, цивилизованном и демократическом обществе. Учитывая малую вероятность определенности да еще способность власти коррумпировать, и придуманы баланс ее ветвей, контроль за нею посредством независимой печати, регулярные опросы общественного мнения, свобода граждан предавать гласности самые различные мнения и информацию.

Атомы и люди. Казалось бы, какая между ними связь? Но давайте хотя бы примем эту связь за гипотезу, стоящую того, чтобы о ней говорить. Не спорю, тонкое это дело - переносить новейшие открытия физики на отношения между людьми. На этом пути подстерегают все те же искажения, которым подвергались многие теории, в том числе Дарвина, Фрейда и Маркса - трех гигантов, чьи мысли после них начали трактовать зачастую, уже исходя из "разумной целесообразности". Дарвинисты сделали вывод о праве сильного и выжившего властвовать над другими. Фрейдистское учение использовали для подрыва ответственности человека перед самим собой. Из теории Маркса стали выводить "научные" предсказания.

Твердой определенности в делах человеческих действительно днем с огнем не найти. Ничего здесь не гарантирует ничего. Даже тезис о ядерном сдерживании и возмездии покоится на неопределенности. Какой президент может предугадать свои действия в случае ядерного конфликта? Они будут зависеть от слишком быстрого количества неизвестных - состояния его здоровья, например, да и от того, насколько хорошо он выспался. Нет уверенности, что и компьютерная электроника сработает как надо: компьютеры созданы человеком и ничто человеческое им не чуждо, особенно сбои в работе.

Исходить из неопределенности сущего и бытия означает признание необходимости ставить всегда под сомнение "добрые намерения", которые еще не гарантируют благоприятных результатов, но это не равносильно пассивности, наоборот - неопределенность оставляет шанс на улучшение кажущегося неотвратимо ухудшающимся положения. Неуверенность не мешает продолжать процесс познания жизни, способствует тому, что ты становишься мудрее, терпимее, видишь бесконечную необходимость совершенствовать себя и общество. В по-литике и морали познание неопределенности - это проявление сдержанности в оценках своих оппонентов, предоставление максимума возможностей для всех граждан выбирать меньшее из зол без фанатической веры в свое превосходство над другими. Игнорируя же неопределенность, мы рискуем растерять предоставляемые сегодня наукой преимущества, которые все еще не научились использовать "с умом", без этого умения нас ждет спуск по двойной спирали прогресса в эпоху бессилия, страха и варварства. Чтобы такого не случилось, нужно впитать в себя и проработать интеллектуально сложные, парадоксальные принципы, обнаруживаемые физикой в глубинах природного мира.

Квантовая механика политики? Почему бы и нет. Хоть и хочется большей определенности и уверенности в ней, но и здесь остается только воспринимать волновое движение частиц - людей и обстоятельств. Эти волны можно определить, но нельзя предугадать с абсолютной уверенностью их движение. Определенность недостижима и в политике, но от этого жизнь не теряет своей привлекательности и даже становится еще интереснее.

Открытый Нильсом Бором принцип неопределенности сам он назвал "кусочком реальности" и перенес его на многие области науки, помимо физики. Ученый считал, что разные национальные культуры также дополняют друг друга, ни у одной расы нет абсолютных преимуществ, как и права на подавление другой культуры. Проявление своего принципа он видел и в том, что величайшая опасность ядерной эпохи таит в себе и величайшую надежду, классический же макиавеллизм традиционной дипломатии призывал заменить открытым сотрудничеством всех государств, в первую очередь в области контроля за новыми источниками энергии. Бор даже признался, что квантовая теория больше не влечет его своими проблемами, главная сейчас проблема найти пути предотвращения ядерного конфликта...

В истории рода человеческого слишком много переменных величин, но не стоит этого пугаться, как и питать слишком большие надежды. Мы сами - тоже величины далеко не постоянные, наши возможности не могут быть предопределены. Демон-искуситель живет внутри каждого из нас, однако без нашей помощи он сделать ничего не может.

Версия семнадцатая

УСКОЛЬЗАЮЩАЯ ПАРАБОЛА

Я буду петь для того, чтобы все знали, что было, и чтобы это больше никого не застало врасплох.

Из песни племени Океании

Когда же и кто ее остановит?

Становится уже избитым клише в разговорах бить тревогу по поводу того, что природные ресурсы нашей планеты близки к истощению, а новые источники энергии разрабатываются слишком медленно. Задача, разумеется, не из легких - нагреть дейтерий1 и удержать температуру в несколько миллионов градусов для синтеза его ядер в одно ядро атома гелия и получения при этом энергии больше, чем понадобилось для нагревания плазмы. Решение проблемы термоядерного синтеза позволило бы снабдить людей энергией на века вперед из относительно чистого экологически источника, но произойти это событие может не ранее третьего десятилетия XXI века.

Тем временем мы продолжаем упорно пакостить в собственном гнезде, расшатывая биоэнергетическую среду своего обитания. С такими темпами сжигания органического топлива, которые сложились на сегодня, максимум через два поколения не останется ни доступных природных ресурсов, ни самой природы в ее первозданном виде. Предотвратить дальнейшее загрязнение воды и воздуха может только поистине гениальное открытие или решение наиболее плотоядных потреблять меньше не столь уж нужных для жизни вещей. И то, и другое кажется весьма проблематичным.

Бесцеремонно отнимая у матери-природы ее дары, мы подвергаем самих себя страшной опасности - вырождению рода вмешательством в хромосомы зародышевых клеток. Сгорание топлива ведется к накоплению в атмосфере углекислого газа, повышению температуры на планете, открытию "озоновых окон". Еще лет тридцать такого безудержного покорения природы, и будет унич-тожена, по меньшей мере, пятая часть всех живых существ, включая растения и простейшие организмы. Наша расточительность и беспечность приобретает апокалипсические масштабы, когда мы уже не бережем не только свой Парфенон, но и невидимые нуклеиновые кислоты собственных клеток.

По оценкам американской разведки, в двадцати пяти странах ощущается сегодня острая нехватка питьевой воды, и их число может увеличиться к концу века вдвое, а то и втрое. Половина населения Африки к началу третьего тысячелетия окажется в условиях, когда загрязнение воды приведет к массовым эпидемиям и голоду. Уже в наши дни по этой причине ежедневно в африканских странах умирает тридцать пять тысяч детей. Наиболее ощутимую нехватку питьевой воды переживают богатые нефтью государства Ближнего Востока, к пределу своих возможностей подходят и некоторые западноевропейские страны. За оставшееся до начала нового века время городское население планеты увеличится без малого на миллиард человек и более всего в тех местах, где снабжение водой находится в критическом состоянии.

Каждые полгода на Земле прибавляется столько населения, сколько его живет во Франции, каждые десять лет - на столько, сколько в Китае. Уже через пять лет природная среда не справится с таким приростом и не сможет ни напоить, ни накормить всех желающих. При- годной для потребления воды не стало больше с библейских времен: из мировых водных ресурсов только пятидесятая часть пригодна для питья, две трети которой недоступны, ибо расположены в зоне вечной мерзлоты, глубоко под землей или в приграничных райо-нах. Миллионы жителей Северной Африки и Ближнего Востока станут искать убежища в Европе, на их родине запасов питьевой воды на всех не хватит.

Пока же остервенело и безжалостно человек продолжает уничтожать одну за другой природные ниши, строит все больше машин, стремится к еще большему обо- гащению. И все это во имя "прогресса", материального комфорта и независимости от той же природы. Созда-вая мощнейшие средства разрушения и орудия труда, люди теряют способность вообще что-либо предпринимать для своего спасения, и многие из нас уже не могут снять накапливаемый стресс, не прибегая к наркотикам. Одни молятся, другие взбадривают себя алкоголем, сексом, музыкой, предпочитая просто ни о чем не задумываться. Молодые перестают видеть смысл в получении профессии, пусть даже очень престижной и интересной. "Зачем? - усмехаются иные. - Чтобы приблизить последний вздох человечества?.."

Вопреки ожиданиям, накопленные человечеством знания не так уж и облегчают возможность принимать разумные решения, затрагивающие судьбу всего нашего рода, очень мало дают душевного успокоения и не укрепляют веры в прогресс. Сам же прогресс оказался в таких материальных и психологических тисках, что стали четче вырисовываться его внутренние пределы, которые рискованно переступать. Чувствуя, что в его нынешнем виде он подходит к критической отметке перенасыщения противоречиями и парадоксами, мы задумываемся о бессмысленности погони за успехом, беспочвенности рационального мышления гетевского Фауста - символа борьбы за власть, преодоления препятствий для самоутверждения в соперничестве. Такой прогресс нам представляется ограниченным, ибо опирается на стремление к власти, влиянию, богатству. Если же считать его движением к лучшей жизни, то тут верным индексом могут служить только человеческое счастье, наше внутреннее удовлетворение и душевное спокойствие. А кому нужно это вечное борение за влияние на события и большую защищенность от капризов природы, когда ученость сама по себе не дает стопроцентной гарантии на то, что ее обладатель, изобретая новые виды техники, будет поступать разумно и гуманно.

Научных изысканий можно вести нескончаемое множество. И не лучше ли просто дать человеку возможность наслаждаться жизнью сегодня? К тому же, признаемся, что в подавляющем большинстве мы работаем только из необходимости материальной, а сам труд - единственное придуманное нами занятие, которое общество в состоянии терпеть в любых дозах. Да и какой смысл расходовать столько сил на бесконечные научные поиски, если их результаты, как правило, рождают на свет либо новое оружие, либо не столь уж и нужные вещи. Не рациональнее ли распорядиться тем, что уже накоплено, и не тратить бешеные средства на познание ради познания? Научно-техническая революция бесспорно освобождает человека от изнурительного физического труда, но помогает ли она людям изживать психологию живого робота? В технократическом обществе нравственные ценности девальвируются, людям находится применение как работникам, но не как личностям. Не в этом ли главный парадокс прогресса в его нынешнем виде?

Из экспресс-досье

Многих этот вопрос заставляет задумываться и в России. По мнению, например, моего соотечественника, политолога Григория Померанца, кончилось не только время имперского величия, кончается и основанное на неограниченном росте объемов производства время буржуазного величия, непрерывный рост накопительства состояний уперся в возможности биосферы.

"Человечество вынуждено переоценивать свои ценности, - пишет он в журнале "Новое время", - вынуждено почувствовать себя мозгом биосферы, вынуждено запретить своими руками разрушать свое большое тело - био-сферу Земли. Впереди либо гибель (вместе с разрушенной биосферой), либо цивилизация экологического равновесия и качественного роста, прежде всего духовного. Величие нации в XXI веке будет измеряться не объемами производства. Лидировать будут те, кто научится жить в гармонии с природой, кто научится выходить из конфликта без ненависти, кто будет первым на пути к глобальной солидарности, в создании на своей национальной почве вселенской культуры.

Это не значит, что вовсе исчезнут узконациональные интересы и соперничество между нациями... Угроза гибели человечества слишком серьезна, чтобы сепаратные интересы не отступили, шаг за шагом, на второй план. Только на обочинах истории сербы и хорваты могут убивать друг друга. Если мы позволим себе такие игры, весь мир обрушится в пропасть. Культура - это равновесие национального и вселенского, равновесие всех принципов: частной инициативы и социальной защиты, верности старине и открытости новому. Любой принцип, подавив остальные, становится раковой опухолью. Чувство, что только я знаю как надо, - искушение преисподней".

Еще во времена Платона китайцы стали переносить действия законов природы на человека, отнюдь не наоборот, стремиться к гармонии человека с природой, а не к завоеванию и господству над ней. Это уже позднее с Запада пришел в Китай диалектический материализм. Мы же все уповаем на Христа-спасителя: придет ли он, ведь так заждались... Под наши вздохи и стенания мир продолжает вертеться как заведенный, где рождаются куколки, бабочки, черви, куколки, бабочки... Бесконечное круговращение, и каждый раз ради сохранения отдельной жизни нужна гибель другой. Неужели так задумано Создателем?

В принципе не столь уж важно, кто именно придумал, гораздо важнее для нас сам факт - в соперничестве за выживание побеждает наиболее сильный и приспособленный к окружающей среде организм. Однако поставим "пластинку" другой стороной, и выйдет тогда, что, даже по Дарвину, соперничество не есть определяющее качество организмов, оно - лишь следствие их самовоспроизводства в мире с ограниченными ресурсами. Поэтому ученый и понимал "борьбу за существование" в более широком смысле - как зависимость от конкретной взаимосвязи и взаимодействия организма с окружающей средой. К сожалению, редко кто сегодня задумывается об этом.

Социобиологи стремятся дать эволюционное объяснение природы человеческой, но можно ли ее вообще толково и внятно объяснить? Если и можно, то нужно, видимо, вместить в это понятие столько явлений из самых разных областей науки, что создать подобный синтез даже всем ученым с их техническими и научными средствами пока еще не под силу. В представлении социобиологов, природа человека содержит в себе прежде всего элементы соперничества, эгоизма, предприимчивости, доктринерства. К этим составным они сводят всю ее противоречивость и сложность, исходя из предполо-жения, что организм наш пассивно воспринимает окружающий мир и никак не влияет на него. А что, если влияет?.. И не является ли биологическое просто одним из аспектов человеческой природы, подвергающейся изменениям благодаря нашим же собственным действиям?

Да, окружающая нас природа кажется безразличной к ошибкам людей и беспомощна предотвратить собственное истребление человеком, но именно она связывает нас всех воедино, и из этого единения произрастают наука, искусство, литература и тот минимум, как говорил Уильям Фолкнер, "администрирования и полиции", который означает демократию. Отсюда вырисовывается и единственная разумная альтернатива экологической катастрофе - мы должны изменить наше мышление, ориентировать его на новую этику и иное отношение к природному миру. Без этих изменений в сердцах и умах нам просто не выжить физически. От чего зависят изменения? От коренных социально-экономических преобразований, которые дадут нам шанс измениться, а также от решимости и благоразумия, чтобы это сделать. От чего зависят преобразования? От поставленных нами у власти действительно мудрых, дальновидных, честных и порядочных людей. Пока же властители делают, в лучшем случае вид, что им хорошо известен путь спасения и они нас ведут в правильном направлении. У нас же самих все еще не срабатывает инстинкт самосохранения, потому что мы не полностью осознали обманчивость своих устоявшихся представлений о реальности, их несоответствие тому, что есть, а не должно быть в действительности. Мы редко задаем себе вопросы, чтобы докопаться до глубинных причин, до самых корней, и удовлетворяемся плаванием на поверхности явлений. Иисус говорил, что познание истины нас освободит, а мы все еще довольствуемся не тем, что мы есть, а что у нас есть...

Со скоростью 20 км/сек к звезде Вега

созвездия Лиры

В природном мире подобное притягивается себе подобным, но может и отталкиваться. Между людьми это происходит посредством энергии окружающего пространства, в котором сосуществуют мыслеобразы как живых, так и тех, кого уже нет с нами. Там же витают идеи будущих открытий и изобретений. Что от нас устремляется в пространство, то и мы получаем из него, и, чем больше в нем нашей негативной энергии, тем безуспешнее попытки найти что-то положительное в себе и других. И не потому ли это происходит, что ментальное пространство принадлежит всем, что язык внушения через "биологическую радиосвязь" интернационален?

Помимо физических органов восприятия у нас есть и такие, которые могут бездействовать без надлежащего импульса извне и изнутри, но от них зависят наша интуиция, память о прежней жизни и предчувствие новой, да и вообще образное мышление, относящееся к первой сигнальной системе. Можно назвать это божьей благодатью, можно - органами "третьего глаза", суть от этого не меняется. "Биологическая радиосвязь" работает и на собственных батареях: мышцы наши при сокращении генерируют еще и высокочастотные токи с очень малой мощностью в несколько миллимикровольт.

Мы все нередко заимствуем идею, образ, стиль, язык, сюжет, форму, а многому просто подражаем. Но бывает, что заимствованное нами выдается за собственное. В латинском языке корень этого слова-явления первоначально означал использование чужого раба, будто своего; в дальнейшем смысловой диапазон слова расширился и стал включать такое понятие, как заимствование чужих мыслей, выдаваемых за собственные. И вот что любопытно: даже у самых ярких гениев (да простят они меня!) в их учениях не столь уж много оригинальных мыслей, и единственное, что им мастерски удается, - это адаптировать уже известное, переоценить общепринятое, соз-дать нечто, вроде синтеза, и "приложить" его результаты к потребностям своего времени. В науке, например, и это известно, "по рукам" постоянно ходит немало авторских концепций, ставших уже общим достоянием, что вовсе не считается плагиатом. В литературе Дидро заимствовал у Сервантеса не только идеи, но порой и целые фразы - плагиат самого худшего вида. Дюма-отца, Шолом-Алейхема, Шолохова также можно считать и одаренными мастерами адаптации, Уолт Уитмен заимствовал и идеи и мысли у себя самого, ничего другого, по сути, не создавая, кроме различных вариантов "Листьев травы".

Не занимаемся ли мы вообще плагиатом всего сущего с тою лишь разницей, что придумываем ему более яркое образное выражение?..

Работая в Мексике, мне приходилось слышать о космовидении ее исконных народов еще до прихода туда конквистадоров. Ацтеки, тольтеки, майя не объясняли борьбу противоположностей в нашем понимании, этот конфликт был окрашен в тона магического эзотеризма, вследствие чего современникам не по силам разобраться в этом сложном, неприступном мире. Есть разные версии, но я склоняюсь к тому, что священники там делали это сознательно, дабы держать простых смертных в неведении, повиновении.

Древним жителям мексиканских нагорий мир, должно быть, казался одухотворенным, они не задумывались об объективном и субъективном, реальном и нереальном. Все представлялось возможным, вызывало страх и благоговение, особенно сила, слабость, здоровье и болезни. Естественными считались и такие методы лечения, как практическая медицина и магия. Куриное яйцо, например, использовалось для очищения и лечения заболевшего органа. Считалось, что люди с сильным волевым характером и беременные редко страдают простудой, расстройством желудка, бессонницей, головной болью и отсутствием аппетита. Дурному глазу приписывалась способность влиять на неверную жену, немого ребенка и грудного младенца: беременной запрещали смотреть на повешенного из опасения, что новорожденный появится на свет задушенный пуповиной.

Все это я вспомнил потому, что выходит из "подполья", поворачивается к человеку наука психология и в моей стране. От нее законно ждут объяснений, ответов на многие вопросы бытия: помогает ли покаяние практическому делу и, если да, как можно перейти от покаяния к действию? Каковы возможные пути преодоления человеком противоречия между идеалом и действительностью? В чем различие между авторитетом власти и властью авторитета? Как разрешить психологическую взаимосвязь между бюрократией и гражданской безответственностью? И т.д. и т.п. Многие другие задачи тоже ждут ответов, и все они связаны с возрастающей ролью человеческого фактора, у которого своя логика, нарушающая стройность логики воспроизводства социальных "винтиков" и когда-то принятой зависимости надстройки от базиса.

Модели психологии человека явно не стыкуются с административно-приказными методами управления эко-номической деятельностью, напрашивается необходимость отказаться от устоявшихся представлений и ориентироваться больше не на одобрение "авторитетов", а на интуицию, опыт и конструктивные гипотезы. Приходится искать корни нашего участия в производстве не только в необходимости улучшить быт, но и в стремлении удовлетворить любопытство, утвердить собственную духовную значимость и получить моральное удовлетворение от сделанного. Признать, наконец, что уверенность наша в завтрашнем дне, основанная на социальных гарантиях, одновременно приводит нас и к инертному, безальтернативному мышлению, застою в экономике, культуре. Иными словами, нет такого неоспоримого фактора, ко-торый служил бы единственной и главной причиной всех общественных явлений.

Вероятность и плюрализм становятся сегодня характерными признаками подлинно научного подхода, но и могут оказаться крайностями наряду со строжайшим причинным абсолютизмом. Думается, отказ от единст-венной всеохватывающей причины не должен приводить к срыву поисков широких обобщений, надо только изменить их сущность и функцию, сделать их формулами плодотворного содействия переходу одной области знаний в другую при сохранении качественных различий между ними. Например, более общим законом о единой причинной силе понятие "энергия" трактовалось бы, как нечто, вмещающее в себя одновременно все известные ее виды и лежащее в их основе. При таком действительно научном анализе это служило бы формулой превращения любого вида энергии в другой, конечно, при соблюдении определенных условий.

Если поставить себе цель, в жизни можно отыскать обоснованные или мало обоснованные свидетельства в поддержку любого широкого взгляда на природу человека, но цена этому обобщению будет медный грош, по- ка оно не подразумевает непрерывного наблюдения за ее проявлениями, их испытаний и проверок новейшими данными, рассмотрения обобщений, лишь как действую-щих, рабочих гипотез, а не "окончательных истин", пригодных для всех времен и народов. Точно так же лучше воздержаться от попыток свести психологию-галактику к психологии-солнечной системе: в душе нашей должны, не могут не быть свои туманности, "черные дыры", млечные пути и планетарные системы, своя сложнейшая совокупность незафиксированных точек.

Мы, скажем, выспались, с аппетитом покушали, нас ласкают. Но источник удовольствия не в коже или желудке, а под сводами нашего черепа, где могут возникнуть и противоположные чувства - тревоги, страха, ненависти. Чего только нет в этой коробке! Если животное быстро адаптируется и меняется само, то человек всех беспомощнее, однако наша биологическая уязвимость способна послужить и основой преимуществ, способствовать развитию особых качеств.

Один из множества человеческих парадоксов - стрем-ление к сближению с себе подобными, с одной стороны, и одновременно - к личной независимости, сохранению своего "я" - с другой. В обоих случаях срабатывает личный интерес к максимальному развитию своих способностей. Когда же нас делают лишь инструментом экономической и государственной машины, стимул к продуктивной деятельности пропадает, и, сколь ни убеждать себя, что мы исходим, мол, из личного интереса, в действительности нас заботят лишь деньги и какая-то выгода, но не удовлетворение своих способностей.

На основании известных науке фактов и того, что мы знаем о себе, нельзя, наверное, ответить уверенно на вопрос - добр или зол человек по природе своей. В каждом из нас на незримом поле боя схватились две одинаково могучие силы - позыв к жизни и позыв к разрушению, стремление же уничтожить "другого" чаще всего сопровождается подсознательным стремлением уничтожить себя, и, чем больше в нас или вокруг препятствий для удовлетворения наших наиболее ярких способностей, тем сильнее этот потенциал саморазрушения. Что в людях побеждает? Каждому уготовано свое, но исход зависит и от того, находит ли человек в себе мужество чувствовать ответственность перед самим собой или становится безразличным к своей персоне, превратившись в инструмент для достижения чужих целей.

Разве мы не замечаем по своему личному опыту, что нередко меняемся, и не в лучшую сторону, в состоянии опьянения, в общении с особями противоположного пола и существами более слабыми физически. Невольно после этого задумываешься, есть ли вообще поддающееся определению понятие "истинная природа человека", не слишком ли в нас много слоев и уровней, которые перемещаются постоянно и непредсказуемо. Относительно легко нам удается отнести какое-то конкретное лицо к определенному типу человеческой породы по преобладающему признаку, но насколько труднее абсолютизировать в нем что-то одно - его эмоции, интеллект, интуицию, страсти. Мотивы нашего поведения изменчивы, мы не всегда оказываемся верными даже собственному характеру, говорим и действуем сообразно природе своей личности, а под влиянием необъяснимого, мистического порыва души неожиданно совершаем глупости, становимся трусливыми, упрямыми и жестокими. Сами же себя предпочитаем почитать мудрыми, если мыслим раскованно, испытываем нормальные, естественные чувства и выражаем их в зависимости от ситуации.

Кто из нас не сталкивался с личностями, которые точно законсервированы на каком-то определенном этапе своей молодости. Над ними не властно даже время, они винят во всех своих бедах других, с трудом меняют представление об окружающем мире. В поступках людей всегда усматривают зловещие мотивы, поскольку не понимают, что человек может поступать так или иначе и из принципа, из соображения общей пользы и стремления снискать общественное одобрение. Для таких типов время застыло где-то на раннем этапе их развития, им не хочется вспоминать прошлое, их интересует только происходящее рядом в данный момент...

Занимаясь своей основной работой, мне невольно приходилось время от времени создавать психологические модели, чтобы лучше представить себе партнеров, их скрытые достоинства и недостатки. Объяснения многих их поступков, притворств и уловок я искал в личном интересе, привычках, потребностях, благоприобретенных или данных им от рождения, но всегда составляющих основу характера. Многое иногда казалось мне непостижимым, загадкой без разгадки. Почему, скажем, время от времени человек сознательно теряет контроль над собой, нарушает собственное душевное спокойствие, выдумывает какие-то фантастические образы и верит в них, как в реальные, при этом испытывая даже какую-то физиологическую потребность растревожить себя. И как получается, что при одном и том же настроении, при совершенно аналогичных обстоятельствах один и тот же человек способен на поступки прямо противоположные?

В ходе своих наблюдений я пришел к твердому убеждению, что каждого из человеческих индивидуумов лучше всего рассматривать сквозь призму "биополярности"; склад ума и верование воспринимать как ускользающую параболу, присущую только конкретной личности, но именно как параболу. В этой параболе я искал ответа на вопрос, способна ли личность проявить добрую волю или духовное рыцарство, старался уловить в ней мелодию и контрмелодию, тепло и холод, добро и зло. И каждый раз вынужден был делать заключение о невозможности окончательных выводов. Да и как это можно достичь, если мы не в состоянии, даже следя пристально за какой-то одной частицей, определить точно, где именно она будет находиться в следующий момент. Человек ведь тоже состоит из частиц и волн, даже во сне перемещаясь в пространстве со скоростью двадцать километров в секунду по траектории, направленной к звезде Вега созвездия Лиры. Один только день такого путешествия по бесконечной спирали приближает его к путеводной звезде больше чем на миллион километров.

При всей особенности моих наблюдений из них выстраиваются различные комбинации двух типов мышления - "вертикального" и "латерального"1. Думающие "вертикально" берут за основу общепринятую базисную структуру последовательности причинно-следственных связей и рождают слегка измененные старые идеи. Думая "латерально", мы можем произвести на свет необычную, оригинальную идею, мы как бы находимся на грани шизофрении, но контролируем мыслительный процесс, дающий возможность совершенно по-новому рассматривать какое-то устоявшееся понимание. Своим открытием теории относительности Эйнштейн подтвердил, что к гениальному озарению можно прийти путем размышления, а затем подтвердить его экспериментальными доказательствами. Он же признавал, что человеческие способности вырабатывать новые идеи больше связаны не с умственным даром, а с неортодоксальным строением мышления.

Меня привлекает возможность различать людей не только по способу, но и образу мышления. Один тип личности не задумывается о непредсказуемом будущем, а действует сию минуту, сегодня, направляет свою энергию на конкретные дела, планирует предстоящее конструктивно и реально. Другой не в состоянии четко сформулировать свою мысль, тратит время и силы на беспокойство о будущем, надежды его чаще не сбываются, он приходит от этого в отчаяние и, вместо того, чтобы находить смысл жизни в самой жизни, в каждом ее дне и мгновении обрести душевное спокойствие, примирившись с существующим положением вещей, из последних сил стремится выправить ситуацию. Кроме китайцев, разве только негры на юге Соединенных Штатов редко страдают сердечными заболеваниями, смотрят на жизнь спокойно, мудро, излишне не умствуют. Такие люди, делая любимое дело, поддерживают жизненный тонус, когда порой нет ни желания, ни времени рассуждать, счастлив ты или нет.

Мудрыми нахожу и способных проследить всю цепочку причинно-следственных связей, максимально приблизиться к первопричине. Скажем, почему кто-то нервничает, раздражен или в плохом настроении? Устал. Почему устал? Не мог вовремя расслабиться, подзарядить свои "батареи". Почему не мог? Из-за тяжелых переживаний, скуки, обиды, ощущения бессмысленности своей жизни. Откуда возникло все это? От того, что он занят неинтересной для него работой. Почему так получилось? Потому что, может быть, его родители или воспитатели не сознавали, какую важную роль играет в жизни человека занятие любимым делом. Почему не созна-вали? Им было безразлично - у них самих такого дела не было. Почему? Видимо, причина всему их собственная природа и жизненные обстоятельства... И так до бесконечности, ближе и ближе к сути того, что мы хотим узнать.

Но мудрейшими из мудрых считаю тех, кто постоянно отодвигая предел возможностей своего воображения, способен свести любую, даже самую сложную проблему к весьма простой: при определенных обстоятельствах и в конечном итоге верными могут оказаться два противоположных мнения об одном и том же. Одновременно большой минус интеллекта такие люди видят в склонности ума признавать себя высшим началом, боготворить собственную персону и подчиняться во всем только себе самому. В их представлении, рассудочность в ущерб духовности влечет за собой обычно разочарование в жизни, а поистине божественное облегчение приходит, когда отказываешься от притязаний быть умнее других, непомерных амбиций и тщеславия, когда после отказа от лишнего и тягостного начинается подлинная жизнь, которая приносит радость.

Живая личность мне кажется гораздо сложнее даже самой сложной теории физики. Она неуловима, как квант. Ей трудно меняться кардинально, но она в состоянии сделать себя более сильной, привлекательной. Для этого надо лишь очень хотеть этого.

Версия восемнадцатая

САМОЕ ЦЕННОЕ РАЗВЕДДОНЕСЕНИЕ

Если можно было бы сделать человечество совершенным, то можно было бы создать совершенный порядок. Мир идет к своей цели не так-то быстро, как мы думаем и того хотели бы. Всюду возникают и противоборствуют некие демоны торможения, так что хотя все и движется вперед, но крайне медленно.

Гете

Историю уже привыкли переписывать каждый раз языком самой новейшей эпохи - с высоты времени, мол, виднее. Предвидение всегда ждала аналогичная участь со стороны тех, кто склонен сожалеть о сделанном предшественниками и не видеть в их деяниях ничего полезного. Спиноза не зря считал таких людей дважды беспомощными и ничтожными.

Мне вспоминается Вена, раннее утро жаркого июньского дня. За столиком кафе возле пруда городского парка уединились двое. Вокруг ни души и только воробьи, перепрыгивая с одного места на другое, доклевывали последние, оставшиеся с вечера крошки. Эти двое работали над текстом общей корреспонденции о советско-американской встрече в верхах, завершившейся в редутном зале дворца Хофбург подписанием договора ОСВ-2. После обмена мнениями о взятом накануне интервью с министром иностранных дел Австрии их беседа вскоре плавно переключилась на неполитические темы.

- Думаешь, я не чувствую, что мой Штирлиц выглядит несколько упрощенно в психологическом плане? - заметил один. - Хотелось, конечно, поглубже понять его душу, но сделать это, видимо, по силам лишь тому, кто на себе испытал нечто подобное. Вот закончишь "траншейную" карьеру и приступай к созданию своих "мгновений". Только пиши честно и смело о себе, о людях и главное - о том, что удалось узнать за все эти годы. Толяныч, ты на десять лет моложе меня, у тебя еще есть время, а у меня оно строго отсчитано...

Предчувствовал ли тогда переполненный кипучей энергией и творческими планами добрейшей души человек Юлиан Семенов, что судьба-злодейка уготовила ему жизни земной всего-то еще четырнадцать лет?

Если бы иметь тот магический кристалл, который позволил бы увидеть свой завтрашний день!..

Конечно, как уверенно разглядеть будущее, если истина нередко порождается ересью, а умирает предрассудком. К тому же, чтобы предвидеть безошибочно, надо уметь отрешиться от прошлого и настоящего. Вот я и попытаюсь взглянуть чуть дальше сегодняшнего дня, опираясь на известные факты и все ту же интуицию.

Природа нашего ума тройственна, так во всяком случае считают многие ученые. Ум инстинктивный "обитает" в спинном мозге и солнечном сплетении, "курирует" потребности тела и страсти. Ум рассудочный мы называем интеллектом. Ум прозренческий обычно спит, но интенсивно работает у тех, кто творит, создает нечто необычное, способен на сверхчувствительное восприятие, когда оригинальные идеи появляются внезапно из мира подсознательного, словно подарок Неба.

У каждого из нас есть свой "третий глаз", он либо видит, либо дремлет, когда человек не может или не хочет по каким-либо причинам сосредоточиться, вложить в родившуюся мысль энергию для будущих действий. Сильная, яркая, сознательно посланная мысль создает в окружающей нас ментальной материи живой мыслеобраз, который ожидает своего воплощения в жизнь. Дабы это произошло, нужно прежде всего расслабиться и сконцентрировать свое внимание на задуманном.

Неопределенность, сомнение, крушение абсолютов, свержение с пьедесталов идолов и божков стало знаком нашего времени. Никогда еще не ставились под вопрос, казалось, самые очевидные принципы этики, морали, природы человеческой, общества и прогресса. Традиционно же этика исходила из неизбежной победы в нас добра над злом, она не хотела признавать в людях слабостей, противоречий, ограниченности "мыслящего животного" или "думающего тростника", полагая, что нам необходимы ностальгия по вечному лучшему будущему и надежда на спасение, нечто прочное и стабильное.

Мы страшимся неопределенности, стараемся отвергать обманчивое прошлое и иллюзорное будущее. Укрывшись теплым "одеялом" избитых истин и тоски по совершенному обществу, стараемся забыть о тягостной действительности, но забыться так и не можем, а с рассветом поднимаемся с тяжелой головой, чтобы вновь погрузиться в ту же действительность, где все относительно, все молниеносно меняется и даже интуиция частенько подводит...

Если социализм и дискредитирован, то более своими же доморощенными "прорабами", нежели кознями иноземных злоумышленников, потому-то говорить о его полном историческом крахе сегодня лучше не торопиться. Просто сама реальность стала сложнее ранее представляемого, заставляя нас учиться, наконец, мыслить пространственно, видеть в ней одновременно порядок и хаос, закономерность и непредсказуемость. Без этого умения нас ждет полное отчаяние, и все будет казаться зависящим лишь от воли случая.

Сегодня уже иначе смотришь на многие вещи, раньше не вызывавшие сомнений. "Реальный социализм" рухнул, но и в других странах свободное предпринимательство еще очень далеко от идеального. Выдержит ли оно глобальную интеграцию мировой экономики? По сути разве один социализм повинен в двух мировых вой-нах, несет ответственность за массовую безработицу, ограбление колоний? И не оказались ли государства свободного рынка более способными к выживанию, потому что противостояло им закостеневшее, не способное к обновлению устройство общества?..

Трудно, очень трудно вырваться из пут настоящего и перейти к предвосхищению грядущего, когда не уверен, что произойдет с тобой и другими даже на следующий день. "Давайте смелее, - слышу голос читателя. - Нечего тушеваться, вы же полковник, хоть и отставной. К тому же, ничем не рискуете и ответственности, как все пророки, не несете".

Заявка уже сделана, отступать некуда, остается только завести свою машину времени и гнать ее со скоростью выше световой. Что ж, попробую...

Будет ли спокойнее душе?

К закату нынешнего века, как мне представляется, не только традиционные государственные, но даже устоявшиеся системы мышления не оправдают себя и вынуждены будут меняться. Трактаты о научных открытиях будут напоминать более поэтические произведения о "черных дырах", ибо сама наука станет походить на фантастику. У марксизма вряд ли увеличатся шансы утвердить научность своего учения, предназначенного служить лишь инструментом социальных изменений без серьезного учета природы человека. Но пусть не радуются и оппоненты марксизма: их победа на ринге далеко не предрешена, и у них тоже все пойдет не так, как хочется. Скорее всего, будущее за теми, кто способен построить не доктрину из новых догм, превратившись в послушников очередного "изма", а просто взять из каждого учения лучшее, что может быть претворено в жизнь, не насилуя при этом все ту же природу человеческую. Именно поэтому, думается, те, кто спорит с марксист-ским анализом капитализма, будут впустую тратить время, ставя своей целью на этой основе воздвигнуть еще одну "антиутопическую" доктрину.

Немало опасностей поджидает нас, и одна из них состоит в том, что идеологический арсенал антитоталитаризма может пополниться тенденциями как раз противоположного свойства. Отвергая концепцию классовой борьбы и эксплуатации, чистой расы и вождя, пропонентны свободы и демократии способны легко перейти рубеж и стать ярыми сторонниками новых догм о государственности, которые исключали бы признания права на существование других воззрений, кроме их собственных. Такая метаморфоза демократии и авторитарности реальна и в рамках отдельного государства, и в межгосударственных отношениях, когда насилие против инакомыслящих приведет к возникновению планетарного тоталитаризма. Все известные нам учения христианства, марксизма, анархизма исходят из положения, будто стоит только физически избавиться от враждебных элементов, и сразу решатся все проблемы бытия. Но жизнь диктовала и будет диктовать свои законы, она слишком сложна и требует непростых решений, свободных от абсолютизации чего-то одного.

Вместе с ростом "среднего класса" социальные различия будут терять свою остроту и определяться в решающей степени лишь информированностью. Самые информированные еще не обязательно должны быть самыми богатыми, ибо безвозвратно прошли времена, когда господствующие в обществе идеи исходили от главенствующего в нем класса. У правителей привлекательные идеи вряд ли появятся, общечеловеческая культура есть и будет достоянием большинства, хотя и не все захотят ею пользоваться, трактуя культуру в самом широком смысле слова.

Интеллектуалы будущего не обойдутся без знаний новейших достижений естественных наук, сами научные открытия станут темой для писателей, философов, поэтов и психологов, от которых можно ожидать оригинальных наблюдений о молекулярной биологии, астрофизике, термодинамике, генной инженерии. Их будут беспокоить не только старые, но и новые вопросы бытия, например, такие: можно ли применить в социальной практике теорию систем из физики и термодинамики, теорию катастроф и эволюцию природы, да и сам факт отсутствия в нашем мозге главного, доминирующего центра. Судя по всему, даже государства пойдут по пути дальнейшей децентрализации, вытесняя федеральную власть из ее традиционной вотчины.

Отношения между обществом и государством будут кардинально меняться не столько под влиянием наших устремлений, сколько из-за неспособности власти доминировать над ними. У политиков, провозглашающих себя защитниками всего рода человеческого, шансов на успех станет не больше, расширятся лишь возможности для более тесного партнерства и сотрудничества у корпораций, банков и правительств, что не исключит их взаимного соперничества, недоверия и отчуждения. Чем ближе к порогу третьего тысячелетия, тем все важнее становится для людей не социально-политическая структура государства, в котором они живут, а вещи самые конкретные, обыденные: есть ли у них интересная работа, доступны ли не только материальные, но и духовные ценности, делающие бытие более содержательным. Суждено нам привыкать также и к тому, что демократия - это процесс потенциально открытый для добра и зла, зависящий от нас самих, но одновременно рискованный и очень трудно контролируемый, чтобы не обратиться в свою противоположность.

Повторится ли черная эпоха средневековья или возникнет нечто схожее с ней? Если иметь в виду государственные деспотизм и своеволие, упадок нравственных ценностей, морали и веры, видимость материального благополучия и разрушения природной среды обитания, то симптомы нынешней и той эпохи весьма схожи. Интеллектуальная инквизиция не утихает, ей органически необходимо пребывать в состоянии политического раздражения, демонстрировать публично, любой ценой свои страсти, драматизм положения, а поэтому провоцировать сложность и многоплановость "малых сцен", деформировать до неузнаваемости реальность, представляя ее в виде силового поля высокого напряжения.

От происходящего на глазах и вероятности нарушения спокойствия в любой момент душе нашей легче не становится. Мы продолжим накопление негативных знаний, будем воздавать культ искусственному интеллекту и информатизации, станем свидетелями ломки идеи прогресса, концепции творчества, в том числе художественного, потери семантического значения знаков, перехода от диалектики к постаналитике. В памяти нашей зачастят провалы, недавнее прошлое (сегодня еще настоящее!) будет по привычке подвергаться остракизму, далекое прошлое - произвольному обращению, но вот одни и те же явления и события мы уже станем рассматривать в более широкой перспективе, вместо одной, как прежде, и новым может оказаться принцип отрицания нового, как такового...

Многие из упомянутых тенденций, их реальное проявление уже получили название постмодернизм. История со смыслом им отбрасывается, точно отработанный интеллектуальный шлак вместе с обществом в виде выстроенной государством пирамиды. Постмодернизм закладывает идею об информатократическом государстве, которое, вместо планирования будущего, должно принимать экстренные меры "в случае необходимости". Что обещает миру, перенасыщенному жесточайшей конкуренцией и борьбой за рынки, всем нам, над чьими головами продолжает висеть дамоклов меч тотального самоистребления? Еще один виток по двойной спирали прогресса или очередная ошибка на пути к познанию истины? Никаких "или - или", постмодернизм не дает обещаний прогнозов ни по части политики, ни экономики, ни культуры и жизни вообще. Это не только новая тема эстетики, но и новое видение мира: если модернизм подразумевает различные средства выражения, разные перспективы и мнения, то пост-модернизму совсем безразличны последовательность и преемственность, им сознательно нарушаются все формы и стили, перемешиваются уровни культуры, действительность показывается без выражения отношения к ней, поиск глубины содержания воспринимается с насмешкой, как и ностальгическая тоска по прошлому, поверхностное же мышление считается также обманчивым.

Конечно, увлекает соблазн отнестись к постмодернизму, как к идеологии политической и экономической экспансии капитализма с его обществом массового по-требления и потребностями постоянных изменений стиля, где даже образ жизни служит товаром для продажи. Однако можно усмотреть в этом пробивающем себе дорогу феномене и недуховное выражение состояния формирующегося нового мирового класса потребителей, связанных между собой электронными средствами коммуникации и передвижения в условиях все более разбухающего от товаров мирового рынка. Для такого нового типа потребителя реальный смысл имеет только время, но не пространство; национальные традиции и культура будут и дальше уступать место рынку, где все можно купить и считать сентиментальной блажью разговоры о каких-то непреложных жизненных цен-ностях.

Если квантовая механика лишила определенность и последовательность своих оснований, то постмодернизм доводит до экзальтации непоследовательность, терпимость к несоотносимости и несоизмеримости. По сути им экстраполируется развивающаяся эклектическая логика культуры, зародившаяся в Соединенных Штатах, где противопоставление и единство всегда были ядром многонационального духовного наследия.

В постмодернистском видении, политика должна строиться с учетом прежде всего заботы об экологии и необходимости избавить человечество от угрозы ядерной войны, исходить из плюрализма интересов и негосподства одних социальных групп над другими, защиты прав личности, из уважительного отношения к неопределенности, многозначности, правомочности различных и даже противоположных подходов...

После сдачи марксистами своих позиций свобода, справедливость, прогресс будущих поколений будут все так же чреваты трагическими конфликтами; степень же свободы, какой пользуются каждый человек и народ в целом, - по-прежнему соотносится с равенством возможностей, справедливостью, безопасностью и общест-венным порядком. Свобода не станет менее ограниченной, и придется компенсировать, дополнять, примерять, устанавливать разумный баланс интересов.

Другими словами, нет полного, окончательного ответа на многие вопросы, нет критерия объективного на ве-ки вечные и не будет никогда. Утопии могут утешать, но плюрализм ближе к истине, ибо признает многообразие целей, часто противостоящих друг другу. В конечном итоге, что отличает цивилизованного человека от варвара? Думаю, понимание относительной ценности своих убеждений и умение отстаивать их.

Из "холодной войны" в "горячий рынок"

Для серьезного предвидения будущего надо как минимум сознавать, что люди причастны к деланию истории в той же степени, в какой причастна она, творя их.

Говорят, сила японцев - в упорном трудолюбии, немцев - в дисциплинированности. У народов, достигших в процессе исторического развития расцвета экономики и культуры, несомненно есть воля. Решимость в достижении цели, конечно, может объяснить многое, но вряд ли предвосхитить результаты. Есть не законы, а закономерности тенденций, приводящие подчас к совершенно неожиданным результатам.

К концу XX века по-прежнему будут существовать и две противоборствующие тенденции - стремление к вой-нам и предотвращение их. Обе останутся, даже если у одной, как может показаться, станет меньше шансов на существование и свобода выбора между ними сохранится, но при условии, что праву каждого народа строить жизнь по своему усмотрению не будут угрожать извне, а главенствующими окажутся принципы коллективной безопасности и совместного решения международных проблем во все более целостном, взаимозависимом мире. В противном случае нам ничего другого не дано, как только ждать появления высших, более разумных существ с их НЛО, которые прилетят и объяснят нам пути достижения мира и согласия.

Понятие "гражданин планеты" приобретет более ощу-тимое содержание, ибо тенденция от разъединения к интеграции государств будет склоняться в сторону по-следней. Понятие "нация" в его нынешнем виде начнет отмирать, чтобы, очевидно, совсем исчезнуть где-то в первой половине следующего столетия. Будущее межгосударственных отношений пойдет по пути коммерциализации мировой политики, борьбу за главенство идей будут вытеснять экономический расчет и решение проблем удовлетворения потребительских нужд вкупе с сохранением окружающей среды. Явственнее станут вы- рисовываться и контуры верховной власти, не ограниченной национальными рамками. Наирациональнейшим механизмом для демократического правления будет не всемогущее централизованное государство, а федерация, союз независимых государств. Выдержит ли такая форма испытание на выживаемость, станет ясно уже в ближайшие годы.

Правые политические силы не отрешатся от борьбы с докучающими им идеологиями, при столкновении с левыми в целях дискредитации предпочтут навешивание ярлыков. Но сами идеологии увы не исчезнут, хотя и приобретут иное качество, ибо нельзя жить без всякого понимания окружающего мира, систем ценностей и видения хотя бы в общих чертах будущего общества. Не выдержат прессинга времени разве только "закрытые" идеологии, взявшие на себя непомерно тяжелое бремя носителей истины в последней инстанции. Столкновение идей будет по-прежнему сопровождать политику и никакими претенциозными заявлениями о "кончине идеологии" не помешать созданию идейно-политических альтернатив. Сохранится и различие между убеждениями и догмами, наряду с вековечными спорами, чьи взгляды ближе к действительности, более восприимчивы к другим мнениям и готовы к собственным изменениям под давлением реальности.

Будет ли совместима нравственность с государственным бытием? По разным причинам склоняюсь к мысли о том, что положительный ответ напоминал бы утопию: вопреки реальности, в массе своей мы хотим верить намерениям государственных деятелей показать нам дорогу в лучшее будущее, ради которого можно и нужно жертвовать некоторыми личными интересами и выгодами. В истории цивилизации произойдет поистине геологический переворот, если потребность в здравом смысле станет определяющей и в государственном бытие. Пока же все развивается по канонам "вечного боя" и проповедуемого с алтаря смирения.

У чумы XX века - СПИДа - останется и свой аналог в политике лицемерие. Его проклятие словно ниспослано на правительства, дипломатию, политологию, средства массовой информации, на философов, ученых писателей (за редким исключением, чтобы подтвердить правило). Обе болезни заразны, и неизвестно еще, какую легче вылечить. Но есть между ними и одно существенное различие: больные СПИДом ждут собственной смерти, а лицемеры безудержно рвутся к власти, закрепляясь на ее пирамиде. Международное же лицемерие, как более продвинутая его форма, будет менять лишь свой стиль. Ноосфера Земли уже перенасыщена лицемерием и красиво прикрытым согласием с ним. Интересно, где окажется тот критический уровень, после которого количество переходит в качество?

Позволяя увеличивать производство вещей, технический прогресс будет и дальше все сильнее довлеть на личность и общество, заставляя людей посвящать свое время сравнению цен на товары первой и не первой необходимости, дабы не продешевить. Города превратятся в еще более невыносимые душегубки с воздухом, отравленным производством все возрастающего количества вещей. Информационный вал будет расти вместе с постоянным ожиданием тревог дня завтрашнего. Все словно запрограммировано без нашей воли - не дать нам времени задуматься о душе.

История, как и время, неостановима, может лишь приостановиться развитие наших представлений о ней из-за новых, непривычных реальностей. История напоминает книгу, дописать которую никто не в силах, каким бы светочем человечества ни был автор, пусть даже новым Иисусом Христом. Построенные на полном подчинении личности государству системы распадались сами собой. А что впереди у безбрежного господства частного предпринимательства? При всех свободах в странах, которые сегодня называются "цивилизованными", процветают и еще будут неизвестно сколько времени процветать безработица, наркомания, неравенство экономических возможностей, ксенофобия, расизм, коррупция, насилие...

Смертельная схватка может начаться и без участия армий: уже ведутся войны невоенными средствами на мировом рынке, где сколачиваются торгово-экономические блоки, вынашиваются классические планы проникновения и захвата чужих ресурсов. И все это под аккомпанемент региональных вооруженных конфликтов в угаре национализма, расизма и религиозного фундаментализма.

История лжи и лицемерия не топчется на месте, живучесть идеологий будет поколеблена незначительно, просто история войдет в новую фазу все большей взаимозависимости друг от друга отдельных стран и народов. Правда, при этом груз взаимозависимости переложится на плечи наций совсем не одинаково. На одних рынках будет изобилие, на других - нехватка товаров, да и выкачивание сырья будет производиться главным образом из только еще развивающих свою рыночную экономику стран. Из таких неравновеликих экономик и будет формироваться экономика мировая, во главе которой еще проч-нее утвердятся США, Япония и Германия. Из эпохи "холодной войны" мы окунемся в эпоху "горячего рынка".

Не надо быть принципиальным, чтобы предсказать противоречия между Востоком и Западом, - они переплетутся с противоречиями между Севером и Югом в еще более запутанный узел, приводя к непредсказуемым последствиям. Пропасть между богатыми и бедными странами не исчезнет, как бы нам того ни хотелось.

Национальные экономики приобретут более многонациональный характер, озабоченные не валовым производством, а интеллектуальным превосходством своей продукции. Уже в ближайшие годы в некоторых странах ожидается превышение международного товарообмена над внутренним. Транснациональные предприятия и банки станут играть все более важную роль, дальше продвинется процесс мировой стандартизации культурных ценностей, естественно, со своими приобретениями и потерями.

Наряду с интеграцией между странами СНГ, России суждено вписываться в более глобальный процесс слияния экономических и политических интересов, но, чем более активно она будет выступать в роли просителя, тем меньше у нее будет возможность вписаться без ощутимого ущерба для себя. Понятия национального суверенитета, независимости и автономии ждут качественные изменения, но этого не захотят признавать у нас резонеры банальных истин о совместимости или несовместимости этносов и суперэтносов.

У каких жизненных ценностей появится наиболее широкая социальная база? Порядок приоритетов, естественно, в каждой стране различен, но у нас, как мне представляется, цепочка выстроится приблизительно такая: материальное и моральное удовлетворение от работы, личная свобода, социальное равенство, дружба, честность, обеспеченная старость, интересный досуг и свобода передвижения, солидарность между людьми, семья, патриотизм, защита окружающей среды, совершенствование личности, терпимость к иным культурам и мнениям...

Как и во многих других странах, уже сегодня можно наблюдать в России весьма печальную картину: образование все больше ориентируется на потребности предпринимательства и производства в ущерб фундаментальным исследованиям и наукам. Дальнейший процесс тотальной компьютеризации будет неизбежно приводить и к росту функциональной неграмотности, потере способностей межличностного общения, формированию "технологических каст".

Следуя своей давней традиции, Россия не станет равнодушнее перед лицом опасности самоуничтожения человеческой цивилизации и будет адаптироваться к меняющемуся характеру международного сотрудничества, которое станет менее формальным, но более непримиримым к национальной обособленности и политическому шовинизму, религиозному и идеологическому фанатизму, расовой ненависти. У нашей страны будут все возможности не только сохранить, но и использовать набранный за минувшие десятилетия потенциал миролюбивой державы, на этот раз уже без идеологической трескотни и тщеславных амбиций "первопроходцев".

У ЦРУ естественно на этот счет имеются свои прогнозы. Считается, что по валовому внутреннему продукту на душу населения России сегодня занимает пятое место в Европе и девятое в мире при все еще не преодоленной тенденции к падению ее удельного веса в мировой экономике; соотношение же этих показателей в России и США ныне примерно такое же, что и в 1913 году. Даже если в 1995 году и удастся остановить спад промышленного производства, темпы роста ВВП к концу века если и превысят ожидаемые в ведущих западноевропейских странах, то не настолько, чтобы в обозримом будущем Россия могла занять первое место в Европе и существенно сократить свое отставание от США и Японии. Проблематичным признается и скорое ее вхождение в "Большую Европу", хотя в принципе обе стороны заинтересованы друг в друге.

В прогнозе американской разведки кроется одна существенная оговорка: благоприятный для России исход возможен с учетом ее огромного экономического и научно-технического потенциала, он вполне вероятен, если будут задействованы рычаги экономической интеграции бывших советских республик и преодолено главное препятствие - политическая нестабильность, но пока альтернатива остается и к дальнейшему экономическому спаду, и к восстановлению экономики. Что же касается рекомендаций для президента на уровне Совета национальной безопасности, они выглядят весьма расплывчато: национальным интересам США отвечает оказание России экономической и финансовой помощи "в рамках разумной достаточности", дабы предотвратить взрыв социального недовольства и слишком быстрое экономическое восстановление. Судя по всему, сам Клинтон склоняется к нечто похожему "разумно достаточному партнерству", но не в ущерб его отношениям с занимающим более сдержанную позицию конгрессом.

Совсем не так давно подобные доклады - прогнозы ЦРУ и других правительственных служб западных государств, во всяком случае те, что становились достоянием нашей разведки, - попадали на рабочий стол моего шефа, генерал-лейтенанта Николая Сергеевича Леонова. Уйдя в отставку с поста начальника аналитического управления КГБ СССР, ведомый зовом памяти и сердца он продолжает задумываться о будущем нашей страны, и не просто тревогу, серьезное беспокойство вызывает у него, в частности, нынешнее состояние ее топливно-энергетической базы, критическое положение дел с ядерным горючим, нефтью и газом. Смертельная угроза энергетическому потенциалу России усматривается им в государственном развале и переходе всего российского социума на жизнь по принципу: "После нас хоть потоп" (для политиков) и "Спасайся, кто может" (для остальных граждан), что приводит к безрассудной трате нами невозобновляемых природных богатств, которые должны находиться под жестким и эффективным контролем государства или безраздельно принадлежать ему.

- Чувствую с болью в душе, - говорит генерал, - что Россию ждет мгла (по выражению Герберта Уэлса), если нынешние деструктивные тенденции в области энергетики сохранятся...

Я прослужил в разведке на восемь лет меньше Н. С. Леонова, были у нас и ситуации, когда мы вдвоем стояли на краю пропасти, да и вообще приходилось мне относиться к нему по-особому, с симпатией человека, который верит другому не только интуитивно, но и на основе породнившей нас любимой работы, в необходимости которой мы одинаково никогда не сомневаемся и по сей день.

Осмыслить бессмыслицу

К 2000 году в промышленно развитых странах громче станет слышен часовой механизм "демографической бомбы": с одной стороны, в десяти европейских из них почти каждому шестому стукнет шестьдесят пять лет и они будут требовать свою долю причитающихся социальных благ. С другой - на берег Европы навалятся волны все более массовой миграции населения из Азии и Африки, где оно прокормиться будет уже не в состоянии. Смогут ли позволить себе такую "роскошь" государства свободного рынка?

Новые технологии приведут к гораздо более глубоким морально-психологическим последствиям, чем сейчас представляется. Не сглаживая экологических проблем, можно предположить, что они потребуют действий для общего блага и выработки новой международной экологической этики.

Одновременно с оружием для уничтожения людей будет производиться и так называемое "оружие нелетального исхода". Среди разработок американского военного ведомства уже фигурируют генераторы электромагнитного импульса для выведения из строя техники, химикаты-кристализаторы для разрушения автомобильных покрышек, мощные лазерные заряды ослепляющего воздействия, усыпляющие химические средства, суперлипкие полимеры, после разбрызгивания которых на взлетных полосах и железнодорожном полотне не взлетит ни один самолет, не проедет ни один поезд...

Стремление к обогащению, роскоши продолжит вытеснение ценностей гуманитарных. Около восьмидесяти процентов мировых материальных благ осядет у пятой части населения планеты. Расслоение общества приведет к еще большему росту преступности, насилия, фанатизма, неуверенности в будущем.

Международное рабочее движение, судя по всему, растеряет окончательно былое влияние, да и сами системы социальной защиты станут преимущественно частными, превратятся в частный бизнес и филантропию. Людьми без доступа к "соскам" частного предпринимательства овладеет большее чувство беспомощности и разочарования. Для сокращения безработицы, скорее всего, не сложится благоприятных условий. Многие не будут даже пытаться защитить, что имели: сохранить бы оставшееся.

Неудачи социалистического эксперимента к востоку от Эльбы не означают, что к северу от Рио-Гранде все наиболее острые проблемы будут решены успешно. Какое будущее ожидает самую развитую в промышленном отношении страну Запада? Все на откупе способностей американской демократии задействовать резервы своего главного богатства - человеческого капитала, предложить американцам действительно стоящие цели, отвечающие их стремлению к счастью. Потенциальные предпосылки для этого есть, но однозначно трудно утверждать, найдут ли в себе силы власть предержащие отказаться от привычного мышления, которое делит людей на друзей и врагов внутренних и внешних, и признать, что подлинным врагом демократии может быть только она сама, если позволяет дальнейшее разрушение природной среды, рост насилия, преступности, нар-комании. Справятся ли там с этими проблемами? Аб-солютной гарантии нет, но от их решения будет зависеть и роль Соединенных Штатов в мировой политике.

На освободившееся место теологии коммунизма уже без былого стеснения претендует теология капитализма с ее догмами Адама Смита, обновленными по моде времени. Реальность же политической и экономической жизни общества как складывалась, так и будет складываться в результате уже проверенного опытом симбиоза: достижения капитализма осуществились во многом, благодаря давлению идей социализма и представлявших его политических сил. Совершенно естественно, что инсульт поразил мозг склеротического организма того социализма, который сложился благодаря его же невосприимчивости к либерально-демократическим идеям (не в на- шем - в их понимании), подавлению любой критики в его адрес. Но ведь проглядывает и другой парадокс: вся деловая активность частных предпринимателей в бывших социалистических странах опирается на ту самую приватизированную собственность, которая была накоплена методами, присущими именно социализму. К тому же, почему, например, преуспевает Макдональдс? В немалой степени, благодаря тому, что эта цепь фирм осуществляет на практике принципы социализма: любому гражданину, независимо от его социального положения, расы, пола и национального происхождения, представляется одинаковое обслуживание и продукт не особо высокого качества по доступной для всех цене.

Пессимисты выигрывают на фоне оптимистов прежде всего своей информированностью. Они видят, что мир делится на страны богатые и бедные, но внутри каждой из них свой "третий мир" обездоленных, свой "первый мир" привилегированных, а различие - лишь в степени развития этих миров, притянутых к полюсам одного и того же магнита. Пессимисты наблюдательнее и замечают, что экономическое развитие может идти и не рука об руку с социальной справедливостью, а социальная справедливость - проявится и без демократического правления. И, конечно, опасаются, что вера в идеалы и идеи уступит чистоганному расчету, а народы будут отличаться главным образом обменным курсом своих валют.

Себя я не отношу ни к тем, ни к другим, контуры же наиболее предпочтительного будущего, не ставшего от этого, правда, наиболее вероятным, вижу в экономике разумно достаточного рынка и не за счет гражданской ответственности каждого человека, социальной защиты наиболее уязвимых слоев населения и развития духовной культуры. В отношении догм капитализма и социализма не хочу делать окончательных выводов, но считаю, что социальное полнокровие никому не повредит, а жерт-венность во имя догм - удел недалекого ума.

История, как жизнь и время, не стоит на месте. Мир наших представлений о реальности меняется, но не очень страшится даже самоуничтожения - кривая прогресса, мол, все равно вынесет на восходящую спираль. Никому не удержать хода времени, и разумным мне кажется лишь предотвращение безумного стремления к взаимному искоренению идей, давая им возможность синтезироваться в новые, более совершенные и реалистические. Даже в будущем от склероза и шизофрении иммунитета не выработается, а в такие состояния могут впадать все люди, общества и государства, независимо от степени их экономического развития. Есть много противоядий от этих болезней, одно из них - нетерпимость к фанатизму превосходства с его угрозами расправиться с "неправедными" и не в аду, а здесь, на земле.

Безошибочно ли заявление о том, что человечество раз и навсегда отказалось от социализма? В принципе, бесследно мировоззрения не исчезнут, они могут исчерпать себя на каком-то этапе и вернуться уже в обновленном виде. Социалистические идеи сами по себе трудно заподозрить в исконной порочности, немало полезного они принесли и моей стране, но целиком захватить воображение большинства людей они смогут разве что после того, как станут более зрелыми, вобравшими в себя последние достижения общечеловеческой культуры, теснее связанными с идеей подлинной социаль- ной справедливости и заботой о сохранении природы.

Свидетельством превосходства капитализма считается переход многих стран к рыночной системе и либеральным принципам правления, отказ от централизованного планирования. Но вот рынок и политический либерализм никогда не были неотъемлемой частью одного капитализма, хотя при этой системе и достигли максимального развития. Свободный рынок появился задолго до капитализма, который только довел до беспрецедентных масштабов его экспансию и производство товаров. И при капитализме здравомыслящие люди понимают, что система эта тоже должна обновляться или умереть, ее также ожидает своя перестройка с ориентацией на культуру качества и эффективности производства и, как модели, предпочтение отдают лучшему из того, что есть у японцев, шведов и немцев, гармонично совмещающему в экономике интересы государства и частного бизнеса без ощутимого ущерба для решения острейших социальных проблем.

Шарахаясь от однозначности оценок, как черт от ладана, на Западе высказывают гипотезу о том, что применение законов рынка в экономике бывших соцстран может приблизить их к предпосылкам формирования в будущем нового социального устройства естественным, не волюнтаристским путем. Другими словами, исторический процесс имеет свои отступления, на данном этапе выигрывает капитализм, но также и тот реалистический курс, который делает возможным "капитально" усовершенствовать дискредитированный социализм...

Если и есть в природе абсолют изначальный, не подвергающийся влиянию социальной среды и не зави- сящий от конкретных исторических условий, так это, скорее всего, истинная природа человека. Согласно дзэн-буддизму, принципы этого абсолюта лежат за пре-делами видимых явлений и не могут быть схвачены мыслью, они не логичны, в них отсутствует множественность, сняты все противоположности. Именно с истинной природой человеческой совпадает и подлинная реальность. Можно, конечно, оспаривать этот постулат с позиций других философских учений, но разве нельзя его воспринять как одну из рабочих гипотез?

На вопрос астролога к Гаутаме Будде, в чем секрет его непредсказуемости, тот ответил: "Будучи внимательным, я не совершал одной и той же ошибки. Я не повторял вновь один и тот же шаблон. Я стал человеком, я больше не машина. Ты не можешь предсказать меня. Следующий момент неизвестен - не только тебе, но и мне. Он абсолютно неизвестен. Никто не знает, что произойдет".

Отдадим должное истории. Буддийские заповеди были приняты задолго до христианства: "Не убий, а боготвори жизнь. Не бери то, что не дается, уважай вещи других. Не лги. Не думай об удовлетворении плотских желаний. Воздерживайся от опьянения, чтобы сохранить чистым рассудок. Не говори о недостатках других, относись к окружающим с пониманием и симпатией. Не восхваляй себя, исправляй свои недостатки. Без колебаний оказывай материальную и духовную помощь, предпочтительно бескорыстно. Не злись, контролируй себя. Думай только о деяниях на пользу другим. Будь способен переносить страдания..."

Буддийские заповеди можно считать оригиналом, по-явившиеся позднее христианские - их повторением. Отчасти поэтому, думается, в каждом из нас есть нечто от Христа и Будды. Если в самом обычном мы начинаем видеть необычное, в бессмыслице - свою систему, если мы чувствуем скуку здравого смысла, понимаем антилогику и антимотивы, то уже приближаемся к проникающей в суть вещей истинной мудрости, при которой нет места суетной деловитости и все единичное является целым...

Идея не насилуется, а соблазняется

Поль Валери отмечал у людей одну из многих дурных привычек принимать метонимию за открытие, метафору за доказательство, словоизвержение за поток капитальных знаний, а себя самих за пророков.

В последнем деле, наверное, более всех преуспела проживающая в Вашингтоне мадам Диксон. Ее считают в стране "пророком № 1", - она предсказала убийство братьев Кеннеди, Мартина Лютера Кинга, землетрясение в Перу... Одно из ее предвидений подходит к "границе границ": где-то в первой четверти XXI века Землю потрясет гигантский взрыв, и на планете воцарится божественная благодать. Произойдет это в любом случае 15 августа, и почему именно в этот день, знает только мадам Диксон. Судя по ее возрасту, к тому времени среди живых ее уже не будет и "натянуть нос пророку" нам никак не удастся.

Излюбленный метод прорицателей - утверждать, что так будет, если не случится что-то из ряда вон выходящее. По тому же принципу построено и такое предсказание: к концу века в Соединенные Штаты войдут Англия, Германия, Франция и Россия, причем Россия будет сокращенно называться Ра.

Накануне второго тысячелетия нашей эры, в предвестии конца света и предсказанного в Апокалипсисе появления на земле сына Божьего для совершения суда, эпидемия повального страха поразила страны Европы. Пришествие Христа ожидали в Иерусалиме, куда и бросились толпы паломников, побросав дома и накопленное ими добро. Как же объяснили все это потом, когда конца света не произошло?.. Простые смертные, мол, ошиблись.

В предвидение научное стали больше верить после Исаака Ньютона - из его теории о зависимости движения тел от определенных законов выводили возможность рассчитать процесс эволюции, для чего достаточно решить некоторые математические уравнения. Саму же ньютоновскую механику превратили в парадигму и для социальных наук, воздвигнув на ее основании математические модели, предназначенные объяснять поведение как отдельной личности, так и сообщества людей в целом. Однако рассчитать будущее оказалось непросто - всячески мешали случайное, незакономерное, даже действий примитивных механизмов невозможно было предсказать, не говоря уже о более сложных, саморегулирующих системах живой природы. Обнаружилось, что правилом для сложных живых и неживых организмов является эволюция в течение определенного времени в "мягкой форме", но в какой-то момент происходит резкое качественное изменение - на языке науки "ка- тастрофа". Аналогичная картина складывается и в обществе, когда политики, вроде бы контролируют его "нормальное" функционирование посредством настройки и обычно достигают предсказуемых результатов на ближайшую перспективу, но абсолютно не предсказуемых в долгосрочном плане из-за сложного смешения случайного и закономерного.

Легче предугадывать, если понимаешь под временем не стрелу, на которой мы все сидим верхом и мчимся к какой-то цели, а змею, кусающую себя за хвост. Добро и зло всегда застигают друг друга врасплох и неотделимы, как зерна от плевел в параболе св. Матвея. На алтарь Создателя равно кладутся жертвы - героев и их палачей. Личности, нации и целые сообщества наций невозможно реально рассматривать в одном цвете. Прогресс на пути к миру достигается ценой огромного зла - создания устрашающего оружия. Предвидение беспомощно, если не вбирает в себя противоречивости намерений людей и случайности, последствия которых могут быть самыми серьезными. Темпы изменений заставляют все чаще обращаться к прогнозам, но эти темпы настолько высоки, что шансы ошибиться лишь возрастают.

К великому сожалению, стало очевидным, что в природе человеческой нет исконно заложенного "стремления к прогрессу", есть лишь противоречия, чье конфликтное состояние заставляет идти по пути прогресса. В этом и заключается присущее людям качество: сталкиваясь с противоречиями, мы не можем оставаться пассивными, начинаем их разрешать; и, если чему-то и обязан материальный прогресс, так именно этому качеству - в соединении с присущими человеку властолюбием, стремлением к любви, ненависти, созиданию и разрушению, естественно, вкупе с его политическими, религиозными и гуманистическими идеалами.

Тщетны и наши потуги отождествить технический прогресс с духовно-нравственным, поиски истины - с научной деятельностью, попытки растворить этику в науке, которая якобы в состоянии построить модель морали на основе строго научной закономерности. Наука кажется всемогущей, но разве все ее достижения морально оправданы, предохраняют общество от вырождения, укрепляют веру человека в себя и себе подобных? Ученые обладают, как правило, даром вырабатывать новые идеи, однако этот дар связан больше не с их умственными способностями, а с умением рассматривать явления с разных сторон, под разными углами зрения, в широком контексте, отходя от общепринятого и ставя нередко все с ног на голову.

На чем, например, зиждется прогресс западной технологии? В проработке идей строгость логики совмещается с неограничиваемым ничем творческим воображением, идея не насилуется, а свободно взаимодействует с другими идеями, сопоставляется с ними. Странные идеи также развиваются как самоцель, гротескно, причудливо, но в конечном итоге рождают новую идею, которая уже не кажется эксцентричной. Старые концепции сознательно искажаются для выработки новых, независимых и законченных самих по себе.

У многих из нас происходящее сегодня вызывает растерянность выстроенное с таким трудом рушится, до-стойного восхищения, увы, пока не появляется. В модель для подражания превращается частное предпринимательство, революционным становится мышление, при котором каждый должен рассчитывать на свои силы и способности, заботиться о будущем, рассчитывая прежде всего на свои собственные средства и, таким образом, вносить свой вклад в общее процветание. Привычное переоценивается, главным считается борьба за свое место под экономическим "солнцем", за повышение своей конкурентоспособности. В отношения между людьми глубже проникают эгоизм, расчетливость, приватизации подвергаются все, включая наши самые высокие надежды и стремления. Нас одолевает ностальгия по старым добрым временам, растет тяга к утраченным традициям, и где-то в душе желаемое будущее все чаще связывается с далеким и совсем не далеким прошлым...

Куда же движется история развития цивилизации? Думается - никуда, а точнее - во всех направлениях одновременно и так настойчиво, что в ее триумфе никто не может быть абсолютно уверен. Мы отчаянно продолжаем бороться с природной средой обитания и своей соб-ственной природой, но решать исход всего будет все же не предопределение, а столкновение вероятностей. Свершение судеб для воплощения одной какой-то идеи останется еще одним бредом величия при нашей почти полной беспомощности. До чего сладок плод неуемного воображения, когда пробуется на вкус идея об уготованности человеку высокого предназначения!.. В действительности, мы способны жить и без всякого парения в небесах, просто есть, пить, любить, строить, восхищаться красотой природы и сделанного собственными руками, обретать душевный покой. Одним такой "приземленный" образ жизни противен, других вполне устраивает. Обычно же те, кому спокойствие не по душе, вечно мечутся в неуверенности, что их больше устроит - стихи писать или стать лавочником.

Но как бы ни складывалась жизнь каждого из нас, в конечном итоге самым привлекательным оказываются душевное спокойствие, личная безопасность и независимость. Всеми своими действиями мы, конечно, можем это отрицать, но к закату лет невольно захотим, чтобы нам никто не мешал жить спокойно и главное - свободно распоряжаться своим временем. - Не столько собственностью, накопленной годами тяжкого труда, сколько временем, которое становится дороже всего на свете.

***

Это свое последнее откровение признаю самым ценным "разведывательным донесением" из всех, что приходилось отправлять, работая за границей. Точнее, считаю это откровение версией прогноза, основанного на информации, которая сейчас мне представляется наиболее беспристрастной, правдоподобной, осмысленной и надежной.

ЕГО И МОЙ УОЛДЕН

Умей поставить в радостной надежде

На карту все, что накопил с трудом,

Все проиграть и нищим стать, как прежде,

И никогда не сожалеть о том.

Умей принудить сердце, нервы, тело

Тебе служить, когда в твоей груди

Уже давно все пусто, все сгорело

И только Воля говорит: "Иди!"

Редьярд Киплинг

Дом его стоял на склоне холма, среди молодых сосен, в двух шагах от большого озера. Вокруг росли земляника, ежевика, золотарник, карликовая вишня, дубняк, голубика и земляной орех. В летний день над поляной кружили ястребы, дикие голуби пролетали парами и садились на ветви белой сосны, скопа, или птица-рыболов, на лету ковыряла поверхность воды, выуживая рыбу.

Время от времени хозяин жилища слышал перестук железнодорожных колес. Свисток паровоза напоминал крик ястреба, зависшего над птичьим двором, и оповещал о проезде купцов или негоциантов; в город везли бревна, стулья и шелк, из города - ткань и шерсть. Когда мимо проносился поезд, перевозимые товары могли поведать о дальних краях, коралловых рифах, Индийском океане, тропиках, а сам хозяин дома чувствовал себя гражданином планеты при виде пальмовых листьев, манильской пеньки, скорлупы кокосовых орехов, джутовых мешков, металлического лома и ржавых гвоздей. Торговля нравилась ему смелостью и предприимчивостью тех, кто торговал; они не докучали Юпитеру молитвами, а просто ежедневно делали свое дело с присущей им удивительной уверенностью, упорством, спокойствием и неутомимостью. В отличие от сентиментальных социальных экспериментов, торговлю он признавал более естественным делом, хотя и оставлял за собой право считать, что она налагает проклятие на все, к чему прикасается, даже если в продажу идут послания Всевышнего.

В хозяйстве своем не держал никакой живности - у него водились только белки на крыше, козодой на ее коньке, крикливая сойка под окном, заяц и сурок под полом, сова-сипуха на дереве и дикие гуси с гагарами на озере. Во дворе не пел петух, да и двора не было: неогражденная Природа проникала прямо в окна дома ветками молодых деревьев, из погреба прорастали дикий сумах и ежевика, крепкие смолистые сосны со скрипом терлись о кровлю и пускали под домом свои корни. Ветер не срывал ставен, а ломал или вырывал с корнем сосну неподалеку, как будто специально на дрова. Снег не заносил дорожку, ведущую к воротам, потому что у этого жилища не было ни ворот, ни дорожки - никакой тропы в цивилизованный мир.

В зимнюю пору к нему редко кто заглядывал. По глубокому снегу ни один путник не отваживался подойти к его дому, и ему жилось уютно, как полевой мыши, которая может долго находиться под снежным заносом порой даже без пищи. Иной раз, несмотря на заносы, вернувшись с вечерней прогулки, он находил у своих дверей глубокие следы какого-нибудь лесоруба, а в доме пахло трубочным табаком. Иногда лисица-бродяжка подходила под окно на свет, тявкала в его сторону и убегала. На заре будила рыжая белка, которая начинала бегать по крыше, словно только для этого и пришла. Уже в сумерках можно было слышать заливистый лай собачьей своры, занятой неистовой охотничьей погоней, а временами - звук охотничьего рога. Однажды в хижину зашел человек спросить, не видал ли он его собаку - она куда-то забежала и, наверное, целую неделю охотилась сама по себе.

В погожий осенний день озеро напоминало лесное зеркало в оправе из драгоценных камней, и не было на земле ничего прекраснее и чище. Озеро представлялось ему небесной водой, не требующей ограды, отражение, которое нельзя разбить камнем. Ни бури, ни пыль не могли замутить неизменно ясной водной поверхности. По всему было видно, что это лишенное лукавства творение Природы приобрело свою сказочную красоту благодаря тому, что долго вело строгую жизнь лесного отшельника.

Случалось, из озера выуживал он молодых щук весом до трех кило, окуней, сомиков и лещей. Плотва, сомики и окуни были гораздо красивее, чище, с мякотью более плотной, чем у речной рыбы. Там водилась чистая порода лягушек и черепах, иногда попадались двустворчатые ракушки, оставляли следы ондатры и норки.

Четыре месяца в году озерная вода была так же холодна, как и чиста весь год, даже холоднее, чем в открытых источниках и колодцах. Деревья непринужденно тянулись к воде, и каждое предлагало ей свою самую роскошную ветвь. Озеро казалось ему оком земли, заглянув в которое, можно было измерить глубину собственной души, прибрежные деревья - ресницами, а лесистые холмы и утесы вокруг - насупленными бровями. Близко склонив голову к зеркальной глади, он видел тончайшую паутину, блестевшую на фоне дальнего соснового леса, по которой можно пройти, не замочив ног, до противоположного берега.

И все-таки, хотелось ли ему быть поближе к людям? Дело в том, что он не чувствовал себя одиноким, считая более необходимой близость к вечному источнику жизни. Познавая себя все глубже, стал ощущать известное раздвоение, которое позволяло ему взглянуть на себя как бы со стороны, так же, как и на любого другого. Он всегда чувствовал, что некая часть его существа относилась к переживаемому им критически, словно это уже не его часть, а сторонний наблюдатель, поэтому и находил он полезным проводить время в одиночестве - как ученый, запираясь в своей комнате, работал одержимо. Думалось, что мы в городах живем в тесноте, спотыкаемся друг о друга, но для подлинного сердечного общения такая плотность противопоказана. Бог ведь тоже одинок, но вот Дьявол, тот отнюдь не одинок, но постоянно бродит среди людей.

Своих братьев по крови он не чурался, и к нему забредали порой скоротать часок-другой за откровенной беседой. Кто ему был не по душе, так это пасторы, говорившие о Боге так, словно имели на него монополию и не терпели других мнений. Но самыми надоедливыми из всех от считал самозваных реформаторов. Хотя к нему на огонек забредало много разных людей, особых неудобств он не испытывал - у него никогда ничего не пропадало, кроме маленького томика Гомера, на который, наверное, кто-то польстился из-за яркой обложки: на ней сверкало слишком много позолоты. В летний день, принимая званых и незваных гостей, он вел их в свою любимую гостиную, всегда убранную невыгоревшим от солнца ковром, - сосновую рощу за домом. А над своим жилищем ему хотелось поместить в качестве девиза строки Спенсера: "Ценнее пира - отдых и свобода, высокий дух доволен небольшим".

Все первое лето после того, как он сам построил и поселился в этом доме, ему не пришлось читать книг - очень много времени уходило на обработку земли и добывание пропитания охотой или рыбной ловлей. Но иногда после обычного купанья с восхода до полудня он просиживал у порога в блаженной задумчивости, считая такие часы полезнее любой физической работы: их нельзя вычесть из жизни - они даруются сверх отпущенного срока. Для него дни не были днями недели, названными именами языческих богов, - он жил, как живут индейцы Пури, которые имеют всего одно слово для обозначения вчерашнего, сегодняшнего и завтрашнего дней. В природе день проходит очень спокойно, и никто никого не упрекнет в лености. Развлечением ему же служила сама жизнь, а она никогда не теряла новизны, как многоактное, нескончаемое представление.

В такие мгновения он размышлял о том, что солнце и звезды, освещая целую систему планет, подобных нашей, являются вершинами неких волшебных треугольников. Какие далекие и непохожие друг на друга существа, живущие в разных обителях Вселенной, одновременно созерцают одну и ту же звезду! Природа и человеческая жизнь столь разнообразны! Кто может сказать, какие возможности таит жизнь для другого человека? Существует ли большее чудо, чем хотя бы на миг взглянуть на мир глазами другого?

Сидя на пеньке и наблюдая за водной гладью озера, отражающей звездное небо, он отыскивал на ней видимые только ему знаки зодиака и так записывал расшифрованное им значение каждого из них, говоря от первого лица, ибо не знал никого другого лучше, чем самого себя:

Знак Первый. "Ошибочно было бы думать, что если в стране существуют обычные признаки цивилизации, то в ней не может быть огромных масс населения, низведенных до уровня дикарей. Чем больше некоторые возвысились над дикарями в отношении внешних условий жизни, тем больше приниженных по сравнению с ними. Сейчас, увы, люди стали орудиями своих орудий. Я не могу не видеть, что ради этой, так называемой богатой и утонченной жизни, надо прыгать выше головы, и я не в состоянии наслаждаться делающими ее еще более прекрасной предметами изящных искусств, ибо мое внимание всецело занято этим прыжком. Хотя мы не настолько еще выродились, чтобы не могли жить в пещере или вигваме и одеваться в шкуры, лучше, разумеется, использовать преимущества, которые представляют нам труд и изобретательный ум человечества. Современный человек - это более опытный и мудрый дикарь".

Знак Второй. "Везде выходит то же на то же. Людям смутно представляется, что стоит только дать орудовать акционерным компаниям и лопатам, - и все смогут куда-то тотчас поехать и притом задаром; и действительно - на вокзале собирается толпа, и кондуктор выкрикивает: "Просьба занять свои места!", но когда рассеется дым и осядет пар, окажется, что в вагоне едут лишь немногие, а остальных переехало, и это будет названо "несчастным случаем", достойным всяческого сожаления. Те, кто заработает на проезд, конечно, поедут, если доживут, но скорее всего к тому времени они отяжелеют, и им уже никуда не захочется. Эта трата лучших лет жизни на то, чтобы заработать и потом наслаждаться жизнью, сомнительной независимостью в оставшиеся, уже отнюдь не лучшие годы, напоминает мне притчу об одном англичанине, который хотел сперва заработать в Индии, а потом вернуться в Англию и жить жизнью поэта. Лучше бы он сразу поселился на чердаке".

Знак Третий. "Каждая нация одержима честолюбивым стремлением увековечить память о себе в камне. Ей-богу, полезнее было бы, если бы она тратила столько же времени на то, чтобы отшлифовать свои нравы! И сколько бы камней ни обтесывала она, все равно большая часть пойдет на ее гробницу. Но самое удивительное в такого рода пирамидах - это униженный труд людей, потративших свою жизнь на постройку гробницы. Что касается веры и любви строителей к своему делу, чувства эти всюду одинаковы - возводится ли египетский храм или банк Соединенных Штатов: они обходятся дороже, чем того стоят. Главным двигателем тут служит тщеславие".

Знак Четвертый. "Нам обычно говорят: каков ты ни есть, немедленно, не думая о собственном совершенствовании, начинай творить добро ради добра. Если бы я взялся за подобную проповедь, то сказал бы иначе: начни с собственного совершенствования. Нет хуже зловония, чем от подпорченной доброты. Вот уж подлинная падаль!.. Я не представляю себе большей глупости, чем та, какую совершил я, не встречал и никогда не встречу никого хуже себя".

Знак Пятый. "Наши нравы пострадали от общения с праведниками. Наши сборники псалмов методично клянут Бога, которого надо терпеть вечно. Даже пророки и искупители чаще утешали человека в его скорбях, чем укрепляли в надежде. Нигде мы не находим простой, свободно изливающейся хвалы Богу и благодарности за дар жизни... Если мы действительно хотим возродить человечество индийским, ботаническим, магнетическим или естественным методом, надо прежде всего стать простым и здоровым, как сама Природа, разогнать тучи над собственно головой и впустить немного жизни в наши поры. Если у человека есть вера, он с той же верой будет сотрудничать со всеми, а если веры нет, то он поведет себя, как большинство. Сотрудничать в самом высоком и одновременно в самом приземленном смысле слова - значит вместе зарабатывать на жизнь".

Знак Шестой. "Мнение большинства людей, как мне кажется, странным образом колеблется, когда разговор заходит о жизни: они не знают, считать ли ее даром дьявола или Бога, и несколько поспешно заключают, что главная цель на земле состоит в том, чтобы "славить Бога и радоваться ему вечно". А между тем мы живем жалкой, муравьиной жизнью, хотя миф и утверждает, будто мы давно уж превращены в людей. Подобно пигмеям, мы сражаемся с цаплями, совершаем ошибку за ошибкой, кладем заплату на заплату и проявляем высшую добродетель даже по поводу необязательных, легко устранимых несчастий. Мы растрачиваем нашу жизнь на мелочи. Сведите свои дела к двум-трем, а не к сотням и тысячам; вместо миллиона считайте до полдюжины и умещайте все это на ладони. В бурном плавании по цивилизованной жизни попадается столько туч, штормов, плывунов и бесчисленных препятствий, что человек, который хочет достичь гавани и не затонуть, должен плыть вслепую, полагаясь на свою голову. Упрощайте же, упрощайте!.. Надо ли людям жить подлинной человеческой, а не обезьяньей жизнью - это еще не решено. Словно одержимые пляской св. Витта, мы не совершаем подлинно важной работы, бессмысленно в спешке растрачивая жизнь; решаем умереть с голоду, так и не успев проголодаться, потому что взор наш не проникает глубже поверхности вещей, а кажущееся мы почитаем за существующее. Стоит взглянуть непредубежденным взглядом на молитвенный дом или суд, или тюрьму, или лавку, или жилище и произнести вслух, чем каждое из них является на самом деле, как сразу обнажится их подлинная суть. Если бы люди твердо держались одной реальности и не поддавались обману, жизнь, по сравнению с нынешней, могла бы стать Сказкой Тысячи и одной ночи".

Знак Седьмой. "Проведем хоть один день так же неторопливо, как Природа, не сбиваясь с пути из-за каждой скорлупки или комариного крылышка, попавшего на рельсы. По-настоящему возьмемся за работу и по-крепче утвердимся на ногах. Под грязным слоем мнений, предрассудков и традиций, заблуждений и иллюзий, под наносами, покрывающими землю во всех городах мира, под церковью и государством, под поэзией, философией и религией постараемся нащупать твердый, местами каменистый грунт, который мы можем назвать реальностью и сказать: вот это есть - и сомнений в этом быть не может. Обретя точку опоры, недоступную приливам, морозу и огню, можем заложить стену, или основать государство, или хотя бы надежно врыть фонарный столб. Встанем лицом к факту и увидим, что солнце играет на обеих его гранях, точно на лезвии острого меча, почувствуем, как он пройдет сквозь наше сердце и рассечет костный мозг, и мы счастливо завершим свое земное существование. Будь то жизнь или смерть - мы жаждем истины и правды. Долго ли еще будем сидеть сложа руки, упражняясь в придумывании праздных и обветшалых добродетелей, которые любой труд сделает совершенно ненужными? Можно начинать день с молитвы и между тем нанимать человека окучивать свой картофель, а после полудня идти проповедовать христианскую мораль, кротость и милосердие с заранее обдуманными намерениями. Каково мандаринское чванство и закоснелое самодовольство человечества! Нам известна лишь крохотная чешуйка нашей планеты. Большинство не проникало и глубже шести футов внутрь земли, а над ней не подпрыгнуло и на столько. Мы сами не знаем, где мы".

Знак Восьмой. "Я хотел бы пить из глубинных источников, я хотел бы закинуть удочку в небо, где дно устлано камешками звезд. А я не умею даже считать до одного. Я не знаю и первой буквы алфавита. Я всегда сожалею, что не так мудр, как в день своего появления на свет. Ум человеческий - острый тесак, он находит путь к сокровенной сути вещей. Я не хочу работать руками больше, чем этого требует необходимость. В моей голове есть руки и ноги. Я чувствую, что в ней сосредоточены все мои способности. Инстинкт подсказывает мне, что это орган, предназначенный рыть в глубину, как рыльце и передние лапы некоторых животных".

Знак Девятый. "Мы ощущаем в себе животное, которое тем сильнее, чем крепче спит наша духовная природа. Это - чувственное пресмыкающееся, и его, по-видимому, нельзя всецело изгнать, как и тех червей, что водятся даже в здоровом теле человека. Мы, вероятно, можем держать его на отдалении, но не в силах изменить его природу... Человек нечистый - это всегда ленивец, любитель посидеть у тепла, развалиться на солнышке, отдохнуть, не успевши устать. Чтобы достичь чистоты и отдалиться от греха, работай без устали любую работу, если это даже чистка конюшни. Победить свою природу трудно, но необходимо".

Знак Десятый. "Во всех наших путешествиях мы только описываем круги. Иной спешит в Южную Африку поохотиться на жирафа, но не эта дичь ему нужна. Бекасы и вальдшнепы тоже, быть может, неплохи... но не лучше ли выслеживать более благородную дичь - самого себя, стать Колумбом новых континентов и миров внутри себя, открыть новые пути - не для торговли - для мысли, исследовать собственное море, свой Атлантический и Тихий океаны?"

Знак Одиннадцатый. "У меня нет намерений сочинять Оду к Унынию, напротив, я буду горланить, как утренний петух на насесте, хотя бы для того, чтобы разбудить соседей. Мне еще не встречался человек, который вполне проснулся бы. Надо научиться просыпаться и бодрствовать; для этого нужны не искусственные средства, а постоянное ожидание рассвета, которое не должно покидать нас в самом глубоком сне. Больше всего надежд в меня вселяет несомненная способность человека возвыситься благодаря сознательному усилию и сделать свою жизнь во всем, вплоть до мелочей, достойной тех стремлений, какие пробуждаются в человеке в лучшие ее часы".

Знак Двенадцатый. "Я ушел в лес потому, что хотел жить разумно, иметь дело лишь с важнейшими фактами жизни и попробовать чему-то от нее научиться, чтобы не оказалось перед смертью, что я вовсе не жил. Я хотел погрузиться в самую суть жизни и добраться до ее сердцевины, хотел жить со спартанской простотой, изгнав из жизни все, что не является настоящим, сделать в жизни широкий прокос, чисто снять с нее стружку, загнать жизнь в угол и свести ее к простейшим формам, и, если она окажется ничтожной, - ну что ж, тогда постичь все ее ничтожество и возвестить о том миру; а если она окажется исполненной высокого смысла, то показать это на собственном опыте и правдиво рассказать об этом"...

Все эти мысли принадлежат американскому писателю Генри Торо. Чуть больше двух лет он прожил один в построенном собственными руками домике на берегу озера Уолден неподалеку от городка Конкорд штата Массачусетс. И, хотя было это в прошлом веке, я почитаю его мысли одним из самых ценных источников информации, информации полезной для ума и души, пригодной для всех времен и миров. В моем личном досье немало сведений значимых и актуальных, почерпнутые у Генри Торо для меня - самые важные.

Но, думаю я, есть и еще один знак, Тринадцатый. Точно призрак, проникает он во все двенадцать, оставляя в каждом свой невидимый отпечаток. И о его значении сам Торо пишет так: "Ни в коем случае не хочу, чтобы кто-либо следовал моему примеру; во-первых, пока он этому научится, я, может быть, подыщу себе что-нибудь другое; а во-вторых, желательно видеть, чтобы на свете было как можно больше разных людей и чтобы каждый старался найти свой собственный путь и идти к нему..."

Чувствую, пришло время подводить черту и под своими версиями. Снова взвешиваю шансы лучших и наи-худших вероятностей в дальнейшей судьбе человеческой и вновь склоняюсь к тому, что они почти одинаковы. Похоже, одного лишь разрушения защитного озонового слоя Голубой планеты будет недостаточно для осознания нами легкости ее превращения в безжизненную. Да и кто из самых авторитетных футурологов дерзнет сейчас предугадывать, насколько еще должна стать очевидной тяжесть губительных последствий безмерной эксплуатации невосполнимых ресурсов Природы. С большей уверенностью можно предсказывать: не захотят отступать фанатики с горящим взором, готовые кому угодно пустить пулю в лоб за несогласие с ними; несомненно расширится международное экономическое и гуманитарное сотрудничество, но это не исключит соперничества политического, закулисного вмешательства во внутренние дела суверенных государств и навязывания экономически сильными выгодных прежде всего им условий партнерства и сотрудничества; стена отчуждения в любых партиях и государствах разделит не левых и правых, а совестливых и циников, честных и лжецов, великодушных и злобнозавистливых...

В моем воображении невольно встает летчик за штурвалом и писатель, склонившийся над рукописью, письменным столом для которой служит доска с двумя бензоканистрами для опоры. Когда Антуан де Сент-Экзюпери наблюдал за планетой с небесных высот, ему приходилось задумываться и об убедительных доводах против войны. Не доверяя благонамеренному славословию, он предложил забыть, на чьей стороне воюет солдат, избегать идеологических споров, признавать абсурдным не действительность, а язык, на котором люди привыкли общаться. Его этическая проповедь "Заговори, как Бетховен, на общем для всех языке!" исходила из того, что в этом мире потребление вещей и телесных удовольствий превращается в самоцель, однако помочь выжить может только осознание всеми землянами человечности, доброты, уважения к самому себе, способности и желания души переступить границы отчуждения от ближнего. Чувство же принадлежности к человечеству не мешало писателю любить свою родину и видеть другую Францию - лавочников, политиканов, генералов с бонапартистскими замашками.

Можно много рассуждать об этике и общечеловеческих ценностях, но все теряет практический смысл, если мы еще не определили своего места в жизни, чтобы жить в согласии с ними. В этом был убежден и Альберт Швейцер ученый, философ, музыкант, врач. На свои личные сбережения, при поддержке Парижского протестантского миссионерского общества, своих друзей из Франции, Германии и Швейцарии он построил больницу для простых людей в глухой африканской деревушке. Сам по себе его замысел не опирался на интересы какой-либо религии или страны: Швейцер считал, что всякое высокое дело требует человека как такового, независимо от национальной принадлежности и веры, требует восприятия себя частью братства, когда не делаешь разницы между жизнью ценной и менее ценной. Перед лауреатом Нобелевской премии было множество жизненных альтернатив, но предпочел он одну, отвечающую его представлениям о нравственных ценностях...

Продолжаю допытываться у самого себя, хотелось ли мне после добровольного ухода в отставку укрыться понадежнее в своем "Уолдене", на территории садоводческого товарищества "Ветеран" и запеть там душераздирающие "романсы одинокого ранчо". Признаюсь, есть такое в моем геноме, однако имеется и другое - желание остаться в гуще жизни, сохранить в ее хаосе свое видение, быть религиозным с верой прежде всего в себя и неделимость человеческого братства, вносить посильную лепту в возрождение России и содружества все еще кровно связанных братских республик, свободного от тисков тоталитарного режима. Подумываю сейчас всерьез и о своем, независимом бюро расследований нарушений законности и прав человека с приемлемым для меня кодексом чести, морали и этики.

Мой заграничный опыт, чего бы он ни стоил, все-таки не развеял моих сомнений относительного того, что благополучие нации надо строить на превознесении ее в ущерб уважению к другим и на безграничной вере в спасительную миссию экономики с неограниченной разумными рамками бережного отношения к природной среде обитания частной или государственной собственностью. Если есть у меня сегодня этический ориентир, которого я придерживаюсь и никому не навязываю, так это благоговение перед Природой, вечной женственностью и жизнью, наполненной духовно осмысленным трудом, пониманием неделимости человеческого братства. Для разумного человека, мне кажется, судьба всего рода людского - это всегда и его собственная судьба.

Помочь себе избежать трясину стяжательства и цинизма могу только я сам. Думаю, что подлинное согласие в обществе зависит больше не от политических лидеров, а от состояния души каждого из нас, откуда мы должны вытеснить каплю за каплей жестокость, властолюбие, алчность и пестовать в себе чувство нравственного понимания себе подобных. В моем представлении это - далеко не очередная версия непротивления злу насилием: гуманность не должна потворствовать варварству, поэтому всякий, кто покушается на честь, здоровье и достоинство женщины, старика и ребенка, заслуживает большего наказания, нежели временное лишение свободы, - такого дикаря надо оставлять в клетке с голодным зверем, дабы он прочувствовал содеянное на собственной шкуре. Метод, конечно, признаю, мало цивилизованный, но что делать, если другие не срабатывают.

Изломанность природы человеческой с ее неуловимыми "сбоями чувств" путает все карты для уверенного предсказания будущего не только отдельного человека, но и всего рода адамова. Однако кто в здравом уме и твердой памяти станет оспаривать, что в основе лучшего будущего может быть лишь самая сильная и общая радость от земного бытия, которая сближает всех нас, поднимает в глазах собственных, приносит нам моральное удовлетворение, благо стране и общей космической обители. Вместе с этим чувством хочу, чтобы жила во мне надежда на создание не только у нас, но и повсюду на земле подлинно демократического общества. При этом не имеет принципиального значения его название, лишь бы оно опиралось на правду и справедливое социально-экономическое партнерство при главенстве не денег, связей и преданности хозяину или начальнику, а равенства всех перед законом, который оберегает творческие способности личности и делает жизнь радостной. Сардоническую усмешку по-прежнему будут вызывать у меня деятели, сделавшие карьеру на критике "тлетворных идей", коим они теперь по-клоняются, заискивая перед новой "бесспорной доктриной". Тут уж меня не переделать и кровь мою не поменять - я обречен своим тринадцатым знаком зодиака идти, никуда не сворачивая, по избранному пути.

Мои показания закончены. В ожидании вердикта жюри присяжных, хочется послушать нечто впечатляющее, скажем, Шестую симфонию Петра Ильича Чайковского с мелодией и контрмелодией судьбы каждого человека - от появления на свет до расставания души с бренным телом здесь, на Земле. Особенно привлекает меня ее финал своей неожиданностью, появлением, вместо громкого и звучного, - тихого и медленного, чуть скорбного и вдруг опять светлого, яркого, зовущего к жизни, хоть и непредсказуемой, но далеко не бессмысленной. Под гипнотические звуки вновь ощущаешь в себе бесспорную благость свободно истолковывать любую из неоспоримых истин и слышишь одну из них, и она будто не тебе, вкрадчиво так нашептывает: "Больше всего здравого смысла ищи в храпе физически крепкого человека, когда он отдыхает после трудов праведных, еще способен любить, быть любимым и почерпнул из чаши мудрости Востока и Запада то, что ему необходимо для душевного спокойствия".

Content

Манаков Анатолий
Тринадцатый знак