Манова Елизавета

Игра

Елизавета Манова

Игра

Нас было пять глупцов, пять бабочек, беспечно порхнувших на огонь...

Экая ерунда! Просто пять человек устроилось на работу.

Что нас свело? Эдика - лишняя десятка и перспектива роста, Инну нелады с прежним начальником, Александр отработал по распределению и вернулся в родительский дом, а Ада увидела объявление на остановке. Ну, а я... Как-то даже неловко... Просто потребность начать сначала, переиграть судьбу.

До этого семнадцать лет на одном месте. Целая жизнь. Ходишь одной и той же дорогой, садишься в один и тот же вагон метро, заскакиваешь в одни и те же магазины, и твой стол - это уже часть тебя, даже страдаешь втихомолку, когда пора заменить его другим.

И время тебя словно не трогает: те, что рядом, стареют вместе с тобой, и только новички оказываются все моложе и все бестолковее, и ты удивляешься этому, не замечая, что это ты меняешься, уходишь все дальше от своей молодости и своих первых шагов.

И все-таки время свое возьмет... сразу или не сразу... как повезет. Просто все больше людей зовет тебя по имени-отчеству, и на улицах с тобой уже не заигрывают, а в очередях говорят "женщина".

Вдруг или не вдруг, но поймешь наконец: молодость ушла, ждать больше нечего. И тогда приходит это сосущее желание спрыгнуть на ходу, начать все сначала.

Игра началась в понедельник. Это я очень хорошо запомнила, что в понедельник. Не суеверна, а все-таки...

- Не будем спешить, - сказал мне тот, кто брал меня на работу директор этого учреждения. - Устраивайтесь, знакомьтесь с людьми. Дня так через три... думаю, мы уже сможем поговорить?

- Да, конечно.

- Значит, в понедельник. Я сам к вам загляну. Прямо с утра.

Мы все успели за три дня. Выписали и повесили шторы, переставили и распределили столы, привезли из дому цветы на окна. Даже предварительно набросали планы. К все время, пока мы, обживаясь, сновали по этажам, вокруг кипела дружная и непонятная жизнь большого учреждения. А в понедельник нас встретила тишина.

Нет, мы это не сразу заметили. Просто так, ярко и деловито, в стылой темени ноябрьского утра сияли окна - все, кроме наших трех, и мы стыдливо прошмыгивали по лестнице, радуясь, что не встретили никого на пути. Еще полчаса, чтобы прийти в себя после транспортных передряг - и мы услышали тишину. Никто не ходил и не разговаривал в коридорах, не хлопали двери, не трещали машинки, не звенели телефоны. Ти-ши-на.

Почему-то никто не решился выяснить, в чем дело. Сбились в дальней комнате и ждали обещанного визита.

В десять у меня сдали нервы. Что угодно, лишь бы не ждать!

Так все и было, как я чувствовала: кроме нас в здании никого.

Эд сидел, поигрывал желваками на скулах, и в глазах уже не страх, а злость. Перепуганные девочки, позеленевший Сашка, - а кругом тишина. Опасность. Страх. И я собралась. Легче, когда есть за кого отвечать. Я и ответила на прямой взгляд Эда:

- Саша, останетесь с девочками. Эд, вы со мной?

Бродили. Бесстыдно заглядывали в столы, натыкаясь неожиданно на интимные вещи. Копались в бумагах, пытаясь хоть что-то разузнать об этой конторе.

Без толку. В первый день не поняли, а потом все исчезло. Бумаги из папок, личные вещи из столов.

Нет, по порядку. Просто в пять ноль-ноль входная дверь оказалась открытой, и мы вышли на волю. Мы даже не кинулись наутек. Постояли, с ужасом глядя, как гаснут окна - вразброд, словно и правда в разных комнатах люди по-разному кончают работу.

- Завтра приходить? - робко спросила Ада.

Я поглядела на них, подумала, вздохнула и сказала, что да.

Вечером я додумалась только позвонить в справочную: "Номер директора УСИПКТ, пожалуйста". - "Учреждение в списках абонентов не числится". Конечно! Потом звонил Лешка, мой сын. В таких вещах он гений: выдумал какую-то неправдоподобно убедительную историю, и девочки честно искали названный им номер, даже перезванивали два раза.

Не числится.

Ловушка захлопнулась.

На третий день я не пошла на работу. Взяла и не пошла. Посмотрим, что выйдет. Маленькая такая надежда: а вдруг _это_ - чем бы оно ни было существует лишь в том здании, и еще можно вырваться? Только я не очень в это верила, и не удивилась, когда часов в десять мне позвонили.

- Что случилось, Зинаида Васильевна? - спросил невещественный директор. - Вы нездоровы?

- Здорова, - ответила я нахально. - Просто не играю в глупые игры.

- Напрасно, - ответил любезный голос. - Мы прогулов не поощряем. Вы же не хотите испортить себе трудовую?

Я чуть не засмеялась, так это было глупо. _Этим_ напугать? Хорошо, что я не засмеялась. Угроза была легонькая, но за ней... "У тебя двадцать лет стажа, ты хороший специалист и неплохой работник, но все это можно зачеркнуть двумя-тремя записями. И ты уже никому не докажешь. Ну-ка, подумай, сумеешь ли ты начать все с нуля?"

Я подумала и поняла, что не сумею. Уже за сорок, а Лешка кончает школу. Это будет еще тот кошмар - поступать в вуз. Сразу две жизни сначала? Еще лет пять назад вытянула бы, теперь уже нет.

Почему я сдалась так сразу? Шкурный опыт. Изучила на собственной шкуре, как легко поломать и как трудно починить. Чем кончается для нормального человека бюрократическая дуэль, особенно, если учесть, что жалобы пересылают тем, на кого жалуешься.

Да, безработицы у нас нет, что-то я, конечно, найду. Только вот "что-то" мне не подходит. Мне _мой_ уровень нужен, то, чего я уже добилась. Совсем нелегко добилась, черт возьми! И деньги тоже. На сто двадцать не пойду, у меня Лешка, а Лешке надо учиться. Не на мужа ведь надеяться, который десять лет как исчез в неведомых просторах?

Да, доводы не могучие, и цеплялась я за них не от хорошей жизни. Просто за их банальностью удобно прятать свой страх перед дикой необъяснимостью того, что с нами случилось.

Дико и необъяснимо, что кто-то истратил столько денег и сил, чтобы завлечь нас в ловушку. (Нас? Зачем? Что мы такое?)

Дика сама добротность этой ловушки, ее необъяснимая громоздкость. И поэтому дико думать, что это необъяснимое позволит нам выскочить, отпустит просто так.

Ладно, я пока не рискую. Ребята - как хотят.

Ребята рискнули. Не Эд и не Инна (Эд выжидал, Инна - ревела), а Саша с Адой.

Сашка - просто душа - пошел в милицию. Некто в штатском выслушал его, пожал плечами и позвонил по номеру, который Сашка сдуру ему сообщил. Тут-то ему выдали такую характеристику Александра С., что бедному Александру пришлось срочно уносить ноги - во избежание.

А Ада просто тихо нашла местечко в другой конторе и соврала, что потеряла трудовую. Почти уладилось, но туда позвонили. Сообщили, что она работает там-то и сейчас находится под следствием по случаю крупной недостачи. Славно?

И опять мы сидели молча - пятеро на четвертом этаже - задавленные тишиной и меланхолией...

- Ладно, ребята, - сказала я. - Не киснуть! Подождем до получки. Вот если нам не заплатят...

Только для них - не сомневалась, что заплатят. Никто ни к чему не придерется, никто ничему не поверит, и любая комиссия найдет здесь то, что когда-то обмануло нас: вполне респектабельное _живое_ учреждение.

И снова вопрос: как я с этим смирилась? Почему не сошла с ума от страха и бессилия? Почему не кинулась напролом искать справедливости... любой ценой? Наверное, эта цена была бы мне по карману. А я не могла позволить себя раздавить: со мной были эти четверо. Я за них отвечала.

- За работу, ребята! - сказала я им. - Пеший по-конному. Нет машины - и черт с ней? Задача ясна. Беремся за постановку.

Они не хотели. Это было слишком нелепо - заниматься работой, которая так явно никому не нужна. И все-таки по более нелепо, чем наше положение, и я смогла настоять на своем. Мы ведь заперты с восьми до пяти, если это время ничем не занять...

Мы начали и увлеклись. Даже Инна вынырнула из лужи слез, и оказалось, что она все-таки толковая. Я не скупилась на похвалы. Их было за что хвалить. Попробуй работать, когда все так страшно и нелепо, что никому не расскажешь и не попросишь о помощи.

Мне было легче. Я могла рассказать. Мой друг, моя опора, мой _мужчина в доме_. Не муж, который так хорошо знает, что сделал бы на моем месте, не мать, которая немедленно слегла бы от волнений, а бодрый, практичный шестнадцатилетний Лешка, который поверил... и не изводил меня советами.

Дни шли, мы работали, и души наши постепенно расправлялись даже под этим гнетом. Притерлись, узнали все друг о друге, и уже начинали осторожно шутить за почти семейным обедом. И Ада с Сашей уходили домой, взявшись за руки. Все становилось хорошо, так хорошо, что я ждала беды.

И мы услыхали шаги. Тяжелые, медленные шаги в коридоре - как грохот, как удар грома среди проклятой тишины. Мы замерли, глядя на дверь. Надо было пойти поглядеть, но я не смогла. Смог Эд. Встал и вышел в коридор.

Он сразу вернулся. По-моему, он не мог говорить. Он просто поманил меня, и я покорно пошла к нему.

Шаги уже удалялись. Я еде заставила себя поглядеть. Взглянула - и у меня мягко подогнулись колени, пришлось схватиться за косяк. То, что шло по коридору... я даже не поняла, какое оно. Темная, почти бесформенная тень. В конце коридора оно обернулось. Глянуло белыми, без зрачков глазами и свернуло на лестницу.

Я все не могла шевельнуться. Эд отцепил от косяка мои пальцы и втащил меня в комнату. Я знала, что он будет молчать.

- Что там? - тихо спросил Саша.

- Ничего, - резко сказала я (и голос мой совсем не дрожал), - нас это не касается. Инна, что вы мне хотели показать?

А вечером Лешка отпаивал меня валерьянкой и почти всерьез клялся разнести к чертям эту шарагу.

Так Оно и ходило теперь по коридору. Мы больше не выглядывали. Только Саша раз не выдержал: вылетел из комнаты и вернулся с перекошенным лицом. И тоже ничего не сказал.

- Работать! - говорила я злобно, когда раздавались шаги. - Эд, что у вас с модулем входного контроля? Ада, сколько можно возиться с одной схемой? Отвлекитесь, пожалуйста, от Саши!

Они не обижались. Глядели на меня с глупой благодарностью, начинали что-то говорить, но голоса срывались, путались, замолкали на полуслове, потому что перед нашей дверью шаги замедлялись, а потом начинали стихать совсем, и проходила черная, полная страха, вечность, пока они наконец раздавались снова.

Инна опять исходила слезами, Ада липла к Саше, Саша путался и огрызался, а Эд молчал. Хмурился, глядел куда-то в стенку, и в глазах у него была темная, тугая злоба. Я знала, что он скоро сорвется. Может быть, даже раньше, чем Оно войдет. Потому, что все мы знали: Оно войдет.

Я попросила Эда заглянуть ко мне. Через силу: ведь это значило принести в мой живой оазис дневной страх, но было уже пора.

Лешка соорудил нам кофе, поставил пленочку поуютней и занял стратегический пункт на диване. Без единого слова.

Все молчали. Две-три обязательных фразы - и молчание, смягченное музыкой.

- Оно войдет, - сказал Эд.

- Думаю, что да.

- А мы так и будем играть в страусов? А, Зинаида Васильевна?

- А что мы, по-вашему, должны делать?

- Что угодно! Да мы что... на необитаемом острове? Законов, что ли нет?

- Есть, - ответила я спокойно. - Только они против нас. Пока имеется только одно место, где нас выслушают.

- В третьей психушке, - объяснил Лешка.

Эд тяжело поглядел на него и отодвинул чашку.

- Ну да. Так проще. Сидеть и ждать, пока Оно... пока нас...

- Что? Слопают, как Красную Шапочку? Да нет, Эд, не слопают. Незачем.

- Тогда зачем все это? Для чего?

Мой любимый вопрос. Сколько это раз я его себе задавала?

- Чепуха какая-то! В наше время, в нашей стране... и никакого выхода? Не верю!

- Почему? Выход есть. Уехать куда-нибудь и начать все сначала. Ну? Сможете? У вас маленький ребенок и невыплаченный кооператив, у Инны муж-дурак и свекровь-злодейка, а я уже старовата... с нуля. Буду искать другой выход... поудобней.

- Не выйдет, мам, - сказал Лешка с сожалением. - Ты у нас, конечно, железный мужик, только... ну, сама знаешь.

- Все по полочкам?

- Во-во. - Помолчал, взъерошил волосы так, что они косо упали на лоб. Знаешь, мам... Короче, есть мысля.

- Мысль, - поправила я машинально. - Выражайся по-человечески.

- Да ладно, мам! Я что? Эта штука... ну. Игра (так он это и сказал - с большой буквы), она ж так и задумана, чтобы без смысла. Гляди: чего вы так залетели? Все по закону!

В первый раз Эд посмотрел на Лешку с интересом, и теплая волна материнской гордости обняла меня. До чего же я все-таки счастливая, до чего везучая, что у меня _такой_ Лешка!

- На работу взяли, да? Хата есть, столы есть, денежки заплатят?

- Должны. А еще картошку не перебираем, улицы не метем, в колхоз, наверное, тоже не пошлют. А в самом деле, Эд, чего вам не хватает? Рай, а не работа. Отдачи не требуют, за дисциплиной не надзирают. Ну по коридору что-то бегает...

- Вот только не знаем, зачем это и что с нами завтра будет!

- Ну и что? Сколько угодно таких контор. Существуют неизвестно как, ничего не производя и всегда под угрозой закрытия. Там тоже никто не знает, зачем это и что с ним завтра будет.

- К чему вы ведете?

- Жаловаться хотите? А на что? В здании никого нет и по коридору кто-то ходит. Они же никаких законов не нарушают. Кому вы докажете, что над нами совершают насилие, что нас обрекли на пытку страхом? Для многих это просто идеальные условия. Только мечтать!

- Значит, помалкивать? Ждать, что будет?

- Нет! Искать выход. Смысл должен быть.

- Ма-ам! - сказал Лешка с укоризной. - Я ж про что? Нет смысла, понимаешь?

- Как это?

Он опять засунул пятерню в волосы в превратился в конопатого дикобраза.

- Пойми, мам... Оно, ну, эта штука... какое-то Оно вроде не наше... нечеловеческое.

Мы с Эдом так и уставились друг на друга. Я - обалдело, он - с кривоватой иронической усмешкой. А ведь есть в этом что-то. В слове "нечеловеческое".

- Значит, пришельцы? - ядовито спросил Эд. - Фантастика для младшего школьного возраста?

- А чо? Хоть какая-то гипотеза. А у вас что? Один Оккам? "Не умножай число сущностей", да? А что за сущность? Тоже фантастика. Взяли здоровенную домину, заперли пять дармоедов, еще и накрутили всякого, чтоб не рыпались.

- Лешка!

- Да ладно, мам! Я что? Картинка дубовая! Ну были б вы там еще гений на гении...

- Зинаида Васильевна, может, мы все-таки о деле поговорим?

- А мы о чем говорим? Именно о деле. Вот вам уже в гипотеза. Только знаешь, Леш, не тянет. Это как идея Бога: все объясняет, но недоказуемо. Слишком просто доказывать необъясненное необъяснимым.

- Не, мам, наоборот! Необъяснимое необъясненным!

- Я, пожалуй, пойду, Зинаида Васильевна. Не вижу смысла продолжать разговор.

- Только попробуйте! - рявкнула я свирепо. - Хорошо устроились! Спрятались у меня за спиной!

- Ну, знаете! Это несправедливо!

- А что справедливо? Сидеть и ждать, пока вас вытащат?

- Но эта чушь...

- Предложите другую! Вот завтра Оно войдет, что вы будете делать, а?

Эд глядел на меня, как на ненормальную. Наверно, так оно и есть. Зацепило меня это словечко; "нечеловеческое". Не то чтобы объяснило как-то определило нашу историю. Нет, я не Лешка. Знаю, какие глупости выкидывает жизнь. Бывает, только руками разведешь перед великолепно-нелепой - почти такой же нелепой, как наша - историей. И все-таки там есть своя логика: извращенная, вывернутая наизнанку логика головотяпства и эгоизма, логика, которая всегда определяется принципом "кому выгодно". То, что случилось с нами, не может быть выгодно никому.

- Мне продолжать, мам? - спросил Лешка.

- Давай.

- Тут что удобно? Если это... ну, раз они не люди, так нам объяснять не надо. Все равно, значит, не поймем, да?

- Ну и что?

- Ма-ам! Так тут же вопрос весь сразу и голенький: как будем выползать?

- Не понимая сути?

- Погодите, Зинаида Васильевна, - вдруг сказал Эд. - Пожалуй, это интересно. Игра в Черный ящик? Данных маловато.

- Навалом! Глядите: как они вас поймали?

- По объявлению.

- Кто-то искал вас, уговаривал?

Мы с Эдом переглянулись.

- Хорошо, - сказала я, - группа случайная. Это не новость, Леш. Всегда так думала.

- А выводы, мам?

- Ну, какие выводы? Очевидно, раз группа случайная, система должна иметь больший запас прочности. Я так думаю, что им с нами повезло. Из пятерых два с половиной штыка. Да и то...

- Погодите, - снова сказал Эд. - Значит, по-твоему, система защищена только изнутри?

Лешка нахально улыбнулся:

- А кто вам поверит?

- Не упрощай, Леш. Может найтись такой человек. Друг, муж, родственник. Должны были предусмотреть.

- Ну и что? - сказал Эд. - Не поможет. Это стереотип: в конфликте человека с учреждением право учреждение, а не человек. Пока оно заведомо не нарушит закон, все преимущества на его стороне. А если человека еще и мазнуть...

- Да. А мазнуть просто. Звонок, жалоба, анонимка. Все. "То ли он украл, то ли у него украли..."

- А закон? Зинаида Васильевна, ведь законы же для людей!

- Мы об этом уже говорили. _Они_ законов не нарушают.

- Слушай, мам, а это ведь интересно - насчет внешней защиты. Тут у них прокол, а?

- Какой?

- А что не всякого можно прижать. Только который отвечает.

- Лешка! - испуганно сказала я. - Думать не смей!

- О чем? - спросил Эд. - Извините, не понял.

- А кого можно придавить на арапа? Кто отвечает, понятно? Ну, взрослого. А с меня что взять? Писульку в школу? А я хай: не было меня там. Мы с Витькой Амбалом геомешу решали. Ать-два - и класснушка сама запрыгает: это ж на школе недоработка, ей же самой надо, чтоб не было. Это ж не я отвечаю - она отвечает. Контора на контору, да?

- Лешка, ты мне только посмей!

- Ма-ам! Ну я что? Теория. В общем, значит.

- Знаю, какая теория! Ты что надумал?

- Мам, ну ты чего? Все по делу. Я ж не один. Возьму Гаврю с Амбалом. Я, может, ключ потерял. Ну, мам? Я же, господи упаси, некормленный останусь!

- Лешка, не дури! А Оно? Подумал, что может быть?

- Ничего не будет, - сказал Эд. - Зачем им трогать мальчика?

- А зачем им было нас трогать?

- Мам, ну так классно! Зацепка. Я не зря Гаврю, он же у нас сыщик, чокнулся на этом. Помнишь, я тебе говорил: на практике?

- А если беда? Стыдно тебе не будет?

- Не-а, - спокойно ответил Лешка. - Во-первых, я сам с ними буду, а во-вторых, он мне за такое по гроб жизни будет благодарен.

- Я запрещаю... - начала было я, но Лешка не дал мне кончить. Сдвинул брови, сощурился знакомо (слава Богу, больше ничего в нем нет от отца!) и сказал, сухо отрубая слова:

- А тебе, мам, стыдно не будет? У тебя их четверо, между прочим. Ты знаешь, что делать?

И мне пришлось замолчать, потому что я не знала. И все-таки, когда Эд ушел, я почти со слезами вымолила у Лешки обещание не начинать... пока.

А назавтра Оно вошло.

Все как обычно: грохот шагов в напрягшейся тишине, тоскливая пустота, когда Оно остановилось - и вдруг оглушительно тихий скрип отворяющейся двери.

Мы вскочили. Слитным движением мы оказались на ногах лицом к ужасу. Шаги уже промерили первую из комнат, и Оно неотвратимо впечаталось в дверной проем.

Вскрик? Просто невыносимо громкий тихий вздох за спиной. Я глядела на Это.

Темная зыбкая тень - сгусток ночного страха, реализовавшийся кошмар, уставивший на нас мертвые бельма.

Я не знаю, как я смогла. Нет, знаю. Потому, что не позволила Лешке.

- Вы ко мне? - резко спросила я. - В чем дело? Слушаю.

Оно словно заколебалось. Уперло в меня слепые глаза, помедлило нескончаемое мгновение, повернулось и ушло.

Сзади вскрикнула, захохотала, завыла в истерике Инна. Кто-то кинулся к ней. Я не шевельнулась. Бессмысленно глядела в опустевший проем, и страх куда сильней пережитого - корежил душу. Лешка, Лешенька, солнышко ты мое, мальчик ты мой. Я ж разрешу тебе. Как же я теперь не разрешу?

Бояться я скоро разучилась. Был один, только один страх, а все остальное...

Оно пришло и на следующий день. Приходило и уходило, а потом перестало уходить. Я уже не боялась. Было только раздражение, какая-то бессмысленная тупая злоба. Оно мне мешало. Оно меня тяготило. Я делалась невменяемой, когда Оно вваливалось и становилось перед моим столом.

Я даже кричать стала - особенно на Инну. Я орала на нее злобно и безобразно, однажды я даже отхлестала ее по щекам, когда началась очередная истерика, и теперь она боялась меня больше, чем Это. Сидела, сжавшись в комок, и даже слезы высыхали на ее щеках, когда она встречала мой бешеный взгляд. Я ненавидела себя, но их я ненавидела еще больше. Мой Леша, мой маленький мальчик рискует из-за них, а эти даже в руках себя держать не желают!

Несправедливо, конечно. Совсем неплохо они держались, а Эд был просто молодец. Он как-то встал между мной и остальными, как иногда становился перед Инниным столом, чтобы она не видела Это. Ну и что? Себе я все простила. Мне было хуже. Эта тварь прилипла ко мне, таскалась следом, торчала у стола, неотрывно пяля на меня свои бельма.

И все-таки я выдерживала линию. Не замечала, а если приходилось заметить, разговаривала властно и раздраженно, как с назойливым просителем. Раз даже дошла до такого нахальства, что сунула в черные лапы груду папок и велела отнести в другую комнату. Оно отнесло.

Лешка ржал, когда я об этом рассказывала. Прямо по дивану катался.

- Ну, ты даешь, мать! И отнесло?

Отнесло. А потом вернулось и положило лапу мне на плечо. Я чуть не упала. Словно камень на букашку - хоть кричи. Я и закричала - первую глупость, что пришла на язык:

- Что вы себе позволяете?! Я на вас жалобу напишу!

И Оно меня отпустило.

Этого я Лешке не сказала. Пустяки это были, потому что ребята уже наведались к нашей тюрьме. Наткнулись на запертую дверь, и Лешка "перепугался", принялся стучать, заглядывать в окна, названивать из автомата то домой, то по моему рабочему телефону. И, конечно, завтра же директору позвонили из "комиссии по делам несовершеннолетних" дабы сообщить о хулиганском поведении Кононова Алексея со товарищами.

Все по сценарию.

И по сценарию вызванные на ковер мушкетеры, играя всеми красками оскорбленной невинности, клялись, что в это самое время они дружно готовились к сочинению у нас дома.

И требовали, чтобы им сказали, откуда звонок - они сами пойдут выяснять.

И заставили позвонить.

И оказалось, что оттуда в школу никто ничего не сообщал.

А назавтра они снова явились к запертой двери.

Мне тоже позвонили. Тот самый приторный тип предупредил меня, что если мой сын не успокоится, с ним может что-нибудь случиться.

- Только попробуйте! - крикнула я. - Да я на вас... я до Верховного прокурора дойду!

А потом опять всю ночь проревела и опять ничего не сказала Лешке. Нельзя было уже отступить, совсем нельзя, потому что вчера Оно подобралось ко мне сзади и положило лапу на затылок.

Сначала холод... боль, какая-то ледяная пульсирующая боль... потом... Нет, не могу! Словно меня разорвало пополам и одна половина... бред? Что-то такое чужое, что слов не подберешь. Больше боли, страшней страха. Клубилось, корчилось, выворачивало душу, гасило мысли. Сломать оно меня хотело, всю захватить, целиком... чтобы я Лешку предала! И я вывернулась. Повернулась и зашипела, как разъяренная кошка:

- Вон!

И Оно отошло.

А страх остался. Если они меня сломают... Лешка!

А снаружи все было почти смешно. Какая-то мелкая склочная возня. Звонки в школу, и звонки на школу, звонки родителям и звонки на родителей.

Почти смешно, но Витька Амбал, который с пятого класса сдувал у Лешки все задачи и глядел ему в рот, как-то вдруг исчез из нашей жизни. А Гавря, Вовка Гаврилов, наоборот, торчал у нас по вечерам, глядел на меня проницательными серыми глазами майора Пронина и задавал каверзные вопросы.

Смешно, но корчась днем от ночного страха, а ночью - от дневного, я отгоняла и все не могла отогнать проклятую картину: дверь открывается и черные лапы втаскивают Лешку в дом.

Я просила, умоляла его больше туда не ходить, но он только улыбался в ответ. Он был прав. Я знала, что он прав. Игра продолжалась и правила ее уже определились. Черный ящик надо дразнить, чтобы он отвечал. То самое, нечеловеческое, такое бессмысленное с любой точки зрения. До всякого бы уже дошло, что подростки сами по себе не опасны, что они ничего не смогут сделать, а Черный ящик не понимал. За каждым воздействием следовала механически жесткая реакция и случилось то, на что рассчитывал мой гениальный сын: на нашей стороне в Игру вступила Школа.

Давно навязшее на зубах, обруганное и здравствующее: школа не любит _отвечать_. Чтобы она согласилась ответить за проступок ученика, надо привести неопровержимые доказательства, припереть ее к стенке, иначе она вывернется и спрячет концы, оберегая честь мундира.

Так оно и вышло. Одолеваемая звонками, жалобами, смутными угрозами и явными комиссиями, школа кинулась в атаку и в боевом угаре все, с чего началось, да в сам Лешка как-то отошли на задний план.

Принципиальное различие между отношением учреждения к внутреннему непорядку и к внешней угрозе. Уже не только честь мундира, но здоровая реакция коллектива на давление извне.

На звонки теперь отвечали жалобами, на угрозы - письмами в _инстанции_, на комиссии - апелляциями к общественному мнению. В этой Игре у школы было свое преимущество - бумаги. Ливень бумаг, каждую из которых надлежало подшить, рассмотреть и отреагировать - то, чего не мог себе позволить Черный ящик. Всякая бумага - это след, вещественное доказательство, невозможное для такой невещественной штуки, как он.

Шум разрастался, все больше людей втягивалось в бюрократический турнир, все больше страстей и амбиций пенилось вокруг, и вот (не без Лешки, конечно) вынырнула ниточка, которая привела к таинственному УСИПКТ.

И настал день, когда тишина мертвого дома взорвалась рабочим шумом и треском машинок. К нам явилась комиссия. И тогда, прорвавшись сквозь все заслоны, мы вломились в директорский кабинет и в присутствии гостей выложили на стол пять заявлений об уходе.

И это было все. Мы победили. Правда, были еще последние дни. Не хочу и не могу вспоминать. Если бы я драться решила, до конца с ними воевать, вот тогда бы я это вспоминала. Вертела бы в памяти каждый день и каждый час, заряжаясь ненавистью. Она и сейчас во мне, эта ненависть - так и выплескивается наружу, только позволь... Не позволяю... Я решила забыть. Ради Лешки. Ради себя.

Сколько уже прошло? Год? Нет, больше. Лешка у меня теперь студент шуточки! Он на мехмате, а его неразлучный Мегрэ-Гаврилов, само собой, на юрфаке. И все устроилось. Я своей новой работой в общем-то довольна. Не знаю, где теперь Инна, а если б и знала, все равно не стала бы ей звонить. Я и Эду не звоню, хоть знаю, где он, а он иногда звонит мне. Саша с Адой поженились и уехали. Не знаю, куда. Клялись писать, но так и не получила ни строчки. Тем лучше. Забывать - так забывать.

Забыть? Мне позвонили. Тот самый липкий голос:

- Зинаида Васильевна? Узнаете?

Я не ответила, и тогда он сказал:

- Зинаида Васильевна, я ведь уже предупреждал. Смотрите, если с вашим сыном что-то случиться...

- Тогда я этим займусь! У меня даже лучше выйдет! Обещаю!

Швырнула трубку и разрыдалась. Опять этот ужас меня нашел! Опять!

Лешенька, сыночек, прости меня, дуру! Зачем я тебя так плохо воспитала? Почему не научила равнодушию? Лешенька, ведь для нас все кончилось... зачем же? Может, теперь другие... но это ведь другие - не ты! Господи, но я же тебе такое не могу сказать! Ты же мне не простишь! Лешенька, как тебя спасать?

А потом я сидела одна, и тягостный зимний вечер Глядел в окно. Так вот отчего он стал поздно приходить. А я-то думала... Почему он мне не сказал? Жалеет? А может, не верит уже?

Вот и все. И не убежать. Значит, Игра продолжается? Другие... Наверно, им еще хуже. Все-таки я смогла... и Лешка. А мне их все равно не жаль. Только себя. Лешенька, я же давно не могу, чтобы чужая беда, как своя... прости. Но это ведь не всегда так было... жизнь... Сначала только щелчки: не высовывайся. Потом уже тумаки: знай свое место. И всегда одна. Пока обсуждаем - крик, а дойдет до дела - всегда одна. И сразу все против: зачем полезла? Да, образумилась... когда с Лешкой осталась... было что терять. Лишняя десятка... она ведь не лишняя, когда больше никого. Другие могли себе позволить - и молчали, а мне тогда зачем лезть на рожон?

Так просто? Да нет, не так. И не просто. Эта бессловесность - откуда она в нас? Колхозы, стройки, овощные базы, уборка улиц - разве я хоть раз отказалась? Выщипывала одуванчики, переворачивала снег, чтобы был белым, а не черным - взрослый человек, мать почти взрослого сына - разве мне хоть раз пришло в голову отказаться? Что меня, расстреляли бы? И ведь не одна. Все так. Почему нас, взрослых, совсем не слабых, пришлось спасать мальчишке? Ведь теперь гляжу: полно было всяких вариантов без Лешки. А я струсила. Испугалась борьбы. Почему?

Цена? Неприятности, унижения... жизнь себе сломать? Ну и что? Вдвое бы заплатила, только бы не Лешка.

Стыдно? Стыдно воевать, стыдно добиваться, стыдно бороться, даже если прав. Сразу: склочник, интриган... плохой человек. Сразу все против тебя... даже те, кто с тобой согласен. Нет. Я бы и на стыд наплевала ради Лешки.

Господи, да что же это с нами такое сделали? Что мы сами с собой сделали, что ничего не можем?

Темно. И за окном и на душе. А Лешки все нет. Они не посмеют! Ни за что не посмеют... пока. Он придет. Что я ему скажу?

Content

Манова Елизавета
Игра