Александра Маринина

Фантом памяти

ГЛАВА 1

По химии и физике у меня в школе были стабильные тройки, которые ставились мне исключительно из уважения к моим успехам по гуманитарным предметам. Поэтому еще до того, как мне удалось разлепить веки, я на полном серьезе прикидывал, может ли гранитная плита быть жидкой внутри. Выходило, что может. Первой мыслью, которая прорвалась сквозь плотный туман неопределенности, окутавшей мозг, было понимание того, что я умер и представляю собой гранитный памятник самому себе. И чем же еще я мог быть, если и руки, и ноги, и голова все, из чего я состоял, было каменно-тяжелым и неподвижным. А внутри плескалась боль, пронзительная и жгучая, как приправленный острым перцем кипяток. Ее нельзя было тревожить, ибо при малейшей попытке шевельнуть веками или губами она взвивалась упругими волнами, словно старалась вырваться наружу, распирая мой череп изнутри. Я старался сохранять неподвижность и одновременно придумать способ обмануть эту хитрую и коварную жидкую боль внутри гранитно-неподвижного тела. Ну ладно, пусть не обмануть, но хотя бы понять, что случилось. Я ехал в магазин, в большой супермаркет, чтобы набить багажник машины продуктами и на несколько недель плотно осесть в одиночестве на даче и поработать без помех. Настроение было премерзким, это я помню точно, и даже помню, почему именно. А больше не помню ничего. Ехал по Садовому кольцу, по внешней стороне, направлялся к Комсомольской площади, чтобы выехать на Русаковскую улицу, где и находился вышеупомянутый супермаркет, оттуда по прямой собирался выскочить на Щелковское шоссе и без приключений доехать до дачи. Приключение, однако, все-таки случилось, но убей меня бог, если я помню, какое именно, где и почему.

Я, конечно, писатель, и, по определению, у меня с фантазией должно быть все хорошо, но ничего, кроме аварии, я придумать так и не смог.

- Вы меня слышите? - донесся откуда-то издалека едва слышный голосок, больше напоминавший шелест сухих листьев.

Я сделал над собой усилие и шевельнул губами. Хотел сказать "да", но что получилось на самом деле - не знаю. Зато неловкая попытка вступить в контакт с внешним миром была немедленно наказана бурным всплеском боли, буквально ударившей изнутри по глазам и затылку.

Шелестящий голосок еще что-то спрашивал о моем самочувствии, но я счел за благо больше не рисковать, потому что понял: битву с болью на данном этапе мне все равно не выиграть, так что лучше затаиться, уйти в тину и прикинуться водорослью. Потом я почувствовал укол в руку и через некоторое время уснул.

* * *

Второе пробуждение оказалось куда более приятным и в очередной раз подтвердило старую истину об относительности всего в этом мире. Я по-прежнему оставался надгробным памятником самому себе, заполненным изнутри тяжелой жидкой болью, но боль эта была уже не такой сильной и вполне позволяла потихоньку шевелить губами. Конечно, разговаривать в полный голос я еще не мог, первый же изданный мною звук, резонируя в черепной коробке, напрочь пресек эти глупые помыслы, но если шепотом - то все получалось. И уже одно это вселяло оптимизм и поднимало настроение. Более того, я осмелился открыть глаза, но почти ничего не увидел. В комнате было темно, лишь слабая полоска света пробивалась откуда-то со стороны окна.

- Как вы себя чувствуете? - очень тихо спросил кто-то, чьи очертания я лишь смутно угадывал рядом с кроватью.

- Не очень, - честно прошептал я. - Голова сильно болит. Где я? Что со мной?

- Вы в больнице. Вы попали в аварию.

- Не помню...

- Как вас зовут?

- Андрей Михайлович Корин. Документы...

- Что?

- В машине были документы, паспорт, права... Разве их не нашли?

- Нашли, не волнуйтесь.

- Тогда почему вы спрашиваете мое имя?

- Так надо. Вы устали?

- Нет... Да... Где это случилось?

- А вы сами не помните?

- Нет... Я ехал по Садовому, перестраивался, чтобы свернуть к трем вокзалам... Где-то там, да?

- Когда это было?

- Не знаю... сегодня, наверное... может быть, вчера... Около восьми вечера. Сколько времени я здесь нахожусь?

- Сутки. Авария произошла вчера. Какое было число? Вопрос показался мне глупым, но я сообразил, что меня проверяют. Раз так сильно болит голова, значит, я получил травму черепа, и теперь доморощенным эскулапам необходимо убедиться, что у меня крыша не слетела. Благодаря родителям-медикам кое-какие осколочные знания из области врачевания у меня были.

- Вчера было восемнадцатое июля, - добросовестно вышептал я, стараясь как можно активнее шевелить губами.

- Какого года?

- Тысяча девятьсот девяносто девятого. Почему здесь так темно? Почему нет света?

- Вам нельзя ни света, ни громких звуков. Отдыхайте, Андрей Михайлович, постарайтесь уснуть.

Особо стараться не пришлось, я действительно ужасно устал за время этого короткого разговора. Уже почти заснув, я вдруг вспомнил, что так и не выяснил, что это за больница и где находится. Интересно, они уже связались с кем-нибудь, сообщили обо мне? Лина, конечно, вряд ли будет рвать на себе волосы, у нее своих проблем выше крыши, бизнес занимает все ее время и внимание. Наверняка даже ездить ко мне в больницу будет не чаще раза в неделю. А вот Муся по-настоящему расстроится, станет переживать, поднимет на ноги всю медицинскую общественность страны, чтобы как можно быстрее привести меня в форму. Что ж, вполне понятно, мое здоровье - это быстрейшее завершение новой книги, которую я намеревался закончить, сидя в дачном затворничестве, мои книги - это мои гонорары, а мои гонорары - ее проценты. Я не льщу себя надеждой, что Муся так активно ведет мои дела, потому что любит меня как друга и восхищается моим талантом. Ха-ха! Талантом, если он вообще есть, она восхищается ровно настолько, насколько этот талант делает книги продаваемыми, а вовсе не потому, что ей самой эти книги нравятся. Но мне все равно, меня это не обижает и не задевает. Главное, что Муся сняла с меня практически все заботы и хлопоты, в том числе и неприятные, а я добросовестно плачу ей за это деньги. Как только Муся узнает о том, что я попал в больницу, сразу же все завертится, закрутится, встанет на место и образуется в самом лучшем виде. Когда проснусь, надо будет первым делом попросить, чтобы связались с ней.

* * *

Девушка в белом халатике ловко перестелила простыни, поворачивая меня с боку на бок, и помогла мне немного приподняться.

- Тошнит? - заботливо спросила она.

- Кажется, нет.

- Попробуем покушать?

Мне стало смешно. Как с ребенком разговаривает, честное слово, а ведь мне уже сорок четыре.

- Рискнем, - согласился я.

Чувствовал я себя куда лучше, уже мог разговаривать вполголоса, хотя попытки встать и пройтись по палате ни к чему хорошему не привели, голова кружилась так сильно, что я и двух шагов сделать не сумел. Но зато в положении лежа я был вполне коммуникабелен.

- Какая сегодня погода? - поинтересовался я, без энтузиазма глотая жидкую безвкусную манную кашу.

- Ой, погода замечательная, - защебетала сестричка по имени Анечка, - для конца апреля вообще шикарная, тепло, солнышко!

При чем тут апрель? Сейчас июль. Я попал в аварию восемнадцатого, прошло три дня, сегодня должно быть двадцать первое июля. А никакой не апрель. Наверное, у сестрички такой юмор. Что ж, покажу, что сумел его оценить.

- Ну что ты, Анюта, в апреле должны быть морозы и горы снега, вот это считается шикарным. А солнышко и тепло - это непорядок.

Она испуганно посмотрела на меня, алюминиевая ложка с жидкой кашей дрогнула в ее руке.

- Вы это серьезно?

- Абсолютно. Я же понимаю, что если три дня назад было восемнадцатое июля, то сегодня должен быть конец апреля, иначе и быть не может. Что ты на меня так смотришь?

- Андрей Михайлович, но сегодня действительно тридцатое апреля. Две тысячи первого года. Вы мне не верите?

- Аня, твои шутки перестают быть смешными, - я раздраженно поморщился. - Всему надо знать меру, особенно когда имеешь дело с больными.

- Это не шутки, - голосок ее задрожал, на глазах появились слезы, - вы попали в аварию в пятницу, двадцать седьмого апреля. Сегодня понедельник, тридцатое. Вы ехали в Талдом на встречу с читателями, в вашу машину врезался какой-то наркоман на джипе. И сейчас вы лежите в Талдомской больнице.

- Прекрати!

Я начал не на шутку сердиться. Что себе позволяет эта девчонка? Хочет показать, какие у нее способности к шуткам и розыгрышам? Меня никогда не приглашали в Талдом, я вообще там сроду не бывал, знаю только, что есть такой городок на севере Московской области.

- Я ехал к себе на дачу, а не в Талдом, это совершенно другое направление. И перестань валять дурака!

Слезинка выскользнула из глаза и медленно поползла по гладкой упругой щеке. Алюминиевая ложка с влажным чмоком плюхнулась в миску с кашей.

- Не верите? Я вам покажу сейчас... Подождите. - Анюта выскочила из палаты и через минуту вернулась, держа в руках газету.

- Вот, читайте. Это наша талдомская газета, здесь все написано.

Да, здесь действительно было все написано. И про то, что двадцать седьмого апреля, в пятницу, в Доме культуры состоится встреча с "нашим любимым писателем, автором многочисленных бестселлеров Андреем Кориным". И даже про то, что эта самая пятница, двадцать седьмого апреля, имеет место быть в две тысячи первом году. Если это розыгрыш, то он зашел слишком далеко, ведь такую газету, пусть и в единственном экземпляре, надо было придумать, сверстать и напечатать. Меня хотят свести с ума. Но кто? Зачем? О чем-то подобном я читал у Себастьена Жапризо, кажется, книга называлась "Дама в очках, с ружьем и в автомобиле". Меня хотят заставить поверить, что я свихнулся вследствие аварии, не помню, что происходило в моей жизни, путаю даты. Меня хотят выбить из колеи, сделать нетрудоспособным, помешать мне писать книги. Кто? Кому это может быть нужно? Черт возьми, почему до сих пор здесь нет Муси? Я же еще утром дал все ее телефоны и просил сообщить ей, где я нахожусь. Видно, дисциплина персонала в этом провинциальном лазарете еще хуже, чем медицинская подготовка.

Я аккуратно (насколько сумел плохо слушающимися руками) сложил газету и сунул ее под подушку. Глубоко вдохнул и задержал дыхание, чтобы не дать прорваться клокочущей во мне ярости, смешанной со страхом.

- Я больше не хочу есть. Позови, пожалуйста, врача.

- Вы плохо себя чувствуете? - переполошилась сестричка.

- Я сказал: позови врача, - холодно повторил я. Анютка молча собрала на поднос миски и кружку, расставленные на тумбочке возле кровати, и, не глядя на меня, вышла.

* * *

Через два часа, после разговора с врачом и безуспешной борьбы с действительностью, мне пришлось констатировать факт, приведший меня в ужас: у меня украли почти два года жизни. Сегодня тридцатое апреля две тысячи первого года, в аварию я попал двадцать седьмого апреля, и никакими интеллектуальными усилиями сей прискорбный факт отменить не удается. А последнее, что я помню, это поездка на дачу восемнадцатого июля девяносто девятого года. Один год, девять месяцев и десять дней исчезли из моей жизни и из моего сознания, растворились, растаяли. Я пытался слабеньким своим умишком охватить эту истину, но не мог и оттого чувствовал себя растерянным, слабым и беспомощным, как несмышленый малыш, волею случая заброшенный в мир взрослых и вынужденный понимать и принимать их правила жизни, так отличающиеся от его собственных. Я не мог и не хотел смириться со страшными словами "посттравматическая амнезия", несмотря на уверения доктора по имени Василий Григорьевич, что все не так страшно и что если амнезия действительно является следствием травмы черепа и шока, то она очень скоро пройдет, буквально за несколько дней.

Мне нужно было пережить это новое понимание действительности, и пережить в одиночестве. Единственный человек, которого я хотел видеть, была Муся - мой литературный агент Мария Беловцева. Перед ней мне не стыдно выглядеть растерянным и слабым - она меня и не таким видала, знавали мы и худшие времена. По крайней мере, когда хоронили мою сестру Веру, я был, что называется, "в грязь", плакал, бился в истерике, жить не хотел, а ведь мне было почти сорок. Так что Мусю я не стесняюсь. А вот всех остальных, включая жену Лину и закадычного друга Борьку Викулова, видеть мне пока не хочется.

Однако доктор Василий Григорьевич внес коррективы в мои эгоистические желания. Муси нет в Москве и вообще в России, она уехала с ребенком на десять дней на море, в Египет. Так сказала ее мама, ответившая на телефонный звонок. Лины тоже нет, она, оказывается, уже две недели как находится в Шотландии и предполагает пробыть там еще почти месяц: решила довести до полного совершенства разговорный английский, который просто необходим ей в бизнесе. Наш десятилетний (хотя нет, теперь ему уже двенадцать) сын Женька остался на попечении бабушки, моей мамы, которая ввиду длинных майских праздников тут же радостно схватила любимого внучка и отправилась в Самару пообщаться с подругами юности. После того, как доктор по моей просьбе отработал все номера телефонов, которые я ему дал, выяснилось, что в Москве в данный момент находится только моя дочь от первого брака Светка, которая, услышав о том, что я попал в больницу, тут же вызвалась немедленно приехать. И как выяснилось, добрый дядя доктор такое разрешение ей уже дал, меня не спросив. Надо отдать должное Василию Григорьевичу, он и в самом деле сделал все, что мог: оказалось, что за последние два года многие номера телефонов изменились, в том числе и номер Мусиного мобильного, но я их уже не помнил...

Справедливости ради следует отметить, что Светкино рвение навестить попавшего в аварию папеньку меня немало удивило. Когда мы с ее матерью развелись, ей было семь лет, и ее жизнепонимания оказалось более чем достаточным, чтобы расставить все точки над i: папа плохой, потому что бросает маму с дочкой, а мама святая. То обстоятельство, что папа ушел от мамы, потому что ему надоело терпеть ее бесконечные любовные похождения на стороне, ребенка никак не смутило, ибо было ему неизвестно. У мамы хватило ума, а у папы совести не афишировать сей нелицеприятный факт. Светка все последующие пятнадцать лет относилась ко мне холодно, с презрительным снисхождением принимая деньги, которые я им привозил, и отказывая мне в нормальном общении. И вдруг такой порыв... Повзрослела, что ли? Или мать наконец-то соизволила поведать ей правду о причинах нашего развода?

Меня раздирали противоречивые чувства. С одной стороны как хорошо было бы, пользуясь ситуацией, наладить отношения с дочерью! Но с другой - ни один нормальный отец не захочет, чтобы ребенок увидел его в подобном состоянии - подавленным, расстроенным, напуганным. Да-да, вот это и есть самое главное: я был напуган. Я боялся неизвестности, я не знал и, как ни силился, не мог вспомнить ничего из того, что произошло после поворота с Садового кольца к Комсомольской площади. Может быть, мы со Светкой за это время нашли общий язык и подружились, а я не помню? Может быть, мы напрочь рассорились с Мусей и она больше не является моим агентом, а я, как дурак, жду ее помощи и надеюсь только на нее? Может быть, Лина развелась со мной и уехала в Шотландию с новым мужем? Или это я с ней развелся? Может, я уже и жениться на ком-нибудь успел? Хорошо бы выяснить, на ком... Может быть, я уже перестал быть самым известным и самым издаваемым писателем России? Я все еще мню себя героем, а на самом деле я давно уже никто. Я не мог понять, чего хочу больше: узнать правду, даже если она убийственно неприятна, или еще какое-то время пребывать в счастливом неведении. И узнать страшно, и не знать страшно. Кажется, в психологии это называется когнитивным диссонансом. Или я что-то путаю? В психологии я не особенно силен, так, кое-чего нахватался по верхушкам, когда писал книгу о ребятах из службы спасения. Она называлась "Последний шанс" и до сих пор устойчиво сидит в десятке бестселлеров, несмотря на то что первое издание было четыре года назад, а суммарный тираж перевалил за три миллиона экземпляров. Впрочем, почему четыре года назад? Не четыре, а шесть, я все еще продолжаю мыслить категориями девяносто девятого года. И находится ли "Последний шанс" до сих пор в списке бестселлеров, мне неизвестно. Черт возьми, как трудно привыкать к этому новому мышлению!

Наверное, это все-таки хорошо, что все случилось накануне Длинных праздников и никого из моих близких нет в Москве. К тому времени, когда они вернутся, я справлюсь с ужасом и растерянностью, преодолею слабость и наберусь сил для того, чтобы узнать... А может быть, мне повезет и слова доктора окажутся пророческими. Пройдет несколько дней, и я все вспомню. Сам.

* * *

Светка ворвалась в палату как ураган. Несмотря на то что мне все еще был противопоказан яркий свет и зашторенные окна поддерживали полумрак, появление дочери оказалось для меня сродни карнавалу - так много красок и блесток было на ее одежде и на ней самой. Блеклая больничная палата тут же расцветилась яркими пятнами оранжевых апельсинов, бордовых гранатов, красочных пакетов с соками и пестрых фантиков шоколадных конфет. И среди всего этого тропического многоцветья махал крылышками и летал по сумрачной палате яркий веселый попугайчик - моя дочь Светлана. Интересно, какой у нее сейчас цвет волос? Когда-то был радикальный зеленый, потом розовый, потом бордовый, а в последний раз ее головка напоминала яичный желток. Но последний раз, как я теперь понимаю, был два года назад. Изменилось ли что-нибудь? Да нет, не похоже, света недостаточно, чтобы точно определить, во что теперь выкрашен мой попугайчик, но то, что волосы у нее не русые, каковыми наградила ее природа, это точно. Ну, почти точно. И блестящие точки - это, несомненно, те самые металлические шарики, которые торчали и раньше у нее в ушах и на крыльях носа.

- Пап, а ты что, правда, ничего не помнишь? - начала она с места в карьер.

Признаться, я почувствовал себя оскорбленным. Ни "здрасьте", ни "как ты себя чувствуешь", ни слов сопереживания и ободрения. Но откуда она узнала? Неужели Василий Григорьевич ей сказал о моей амнезии? Ну да, наверное, он, ведь я не успел предупредить его, что хотел бы пока сохранить это в тайне.

- Кто тебе сказал? - строго спросил я, пытаясь сесть на кровати, дабы не выглядеть совсем уж беспомощным инвалидом.

- Мне - доктор, когда звонил. А вообще-то все знают. Ты что! Там внизу знаешь, что делается? Толпы!

- Где - внизу? Какие толпы?

- Твои поклонники из числа местных, на встречу с которыми ты не доехал. Дежурят по очереди, они мне сами сказали, я с ними только что разговаривала. Волнуются, как ты да что ты. Им кто-то из медсестер сказал, что ты потерял память, так они уже два дня возле больницы тусуются, все обсуждают, как ты теперь жить будешь и сможешь ли книжки писать. Друг другу "Просто Марию" пересказывают и гадают, у тебя так же, как у Марии, или как-то по-другому.

- Какую Марию? - не понял я.

- Ну сериал такой был, мексиканский, что ли, или бразильский. Вот, а еще там журналисты пасутся, им тоже кто-то сообщил и про аварию, и про потерю памяти, и они ждут, когда можно будет урвать кусочек информации. Врачи-то молчат как партизаны, и сестры тоже, им, видно, внушение сделали после того, как поклонники начали больницу осаждать. В общем, пап, во всех газетах уже про тебя написали, но без подробностей. Теперь ждут деталей.

Светка говорила быстро и возбужденно, и даже в сумраке мне было видно, как блестят ее глаза. Как только она выйдет отсюда, на нее набросятся журналисты, она ведь не медик и тайну хранить не обязана. И я точно знал, что она ее хранить не будет.

- Как твои дела? - как можно спокойнее спросил я, пытаясь увести разговор от проблем моей провалившейся памяти.

- А, какие там дела! - она беззаботно махнула рукой. - За неделю ничего существенного не произошло, а все остальное ты и так знаешь.

Выходит, я виделся с ней неделю назад. Интересно, при каких обстоятельствах? Приходил к ним домой, давал очередную порцию денег? Или встречался с дочерью отдельно?

- Ну, всякое бывает, - осторожно ответил я, в полном тумане нащупывая ногой тропинку. - За неделю ты и замуж могла выйти, и институт бросить.

- Пап, ты что?

Глаза у Светки расширились, потом внезапно сузились и превратились в щелочки, сквозь которые едва пробивался блеск светлых глаз. Попугайчик сел на веточку и склонил набок пеструю головку, обдумывая ситуацию.

- Ты что, - медленно произнесла она, - и в самом деле ничего не помнишь?

Я счел за благо промолчать. Пусть думает, как хочет.

- Может, ты удивляешься, что я к тебе примчалась? Не понимаешь, почему это я столько лет на тебя дулась, а тут вдруг прилетела?

Я продолжал молчать, потому что вопросы моя дочь ставила абсолютно правильные, и это наглядно свидетельствовало о том, что она вовсе не так глупа, как я о ней думал.

- Все ясно, - она вздохнула. - Ты действительно не помнишь. Ну хотя бы как мы с тобой встречались в Александровском саду, ты помнишь?

- Нет, - наконец признался я. - Когда это было?

- Осенью, в октябре. Я сама тебе позвонила и попросила, чтобы ты со мной встретился один на один, без мамы. Мне нужно было с тобой посоветоваться.

- И как, посоветовалась?

- Да. Я тебе все рассказала, объяснила, почему не могу рассчитывать на маму, на ее понимание. Ты обещал мне помочь. И я тогда вдруг поняла, что ты мне очень близкий и родной человек и что я была такая дура, когда отворачивалась от тебя. Мама меня не понимает, а ты понял сразу. Ты пообещал все устроить. Я так надеялась... Мы надеялись... А ты, выходит, все забыл.

- Ну так напомни мне, - предложил я.

Оказывается, моя дочь действительно бросила институт, тут я попал в точку, хотя тыкал пальцем в небо. Уже на четвертом курсе она вдруг ни с того ни с сего поняла, что выбранная профессия ей не интересна, она больше не хочет быть экономистом, а мечтает найти себя в продюсировании музыкальных проектов. И она теперь любит некоего Гарика, безумно талантливого музыканта, за которого собирается выйти замуж. Но для настоящей раскрутки этого дивного самородка необходимо поехать в Англию и там на хорошей студии записать два его диска. То есть для начала надо бы написать песни и композиции, чтобы хватило на два часа звучания, для чего нужно создать условия для творческого процесса. А потом уже договариваться с англичанами, оплачивать студию и работу технического персонала и записывать диски. Потом нужно сделать клип и пропихнуть его на телевидение. Клип надо заказывать у хорошего клипмейкера, а хороший - значит, дорогой. Я с пониманием отнесся к творческим исканиям любимой дочери, пожелал ей счастья в личной жизни и успехов на новом поприще и пообещал, во-первых, ничего не говорить ее матери, а во-вторых, дать денег. Много. Чтобы хватило на жизнь в период творческих исканий, на запись дисков и на создание клипа. И в-третьих, когда клип будет готов, использовать свои многочисленные связи на телевидении и пристроить клип на один из телеканалов. Ну застрелите меня, если я помню хоть что-то из рассказанного Светкой!

- И сколько денег я тебе уже дал? - поинтересовался я.

- Пока нисколько. То есть ты дал штуку баксов, чтобы мы с Гариком пока перекантовались, и сказал, что в январе ты сдашь в издательство новую книгу, получишь гонорар и дашь все остальное.

- Дал?

- Нет.

- Почему?

- Не знаю, - Светка жалобно вздохнула.

- Может, я книгу не сдал? Не дописал ее?

- Да ты что, пап, она вышла уже, на всех лотках продается.

- "Время дизайна"? - уточнил я на всякий случай, чтобы понимать, о какой книге идет речь.

- Ну пап, ну ты что? "Время дизайна" еще в девяносто девятом году вышла. А после нее ты новую книгу написал, про риэлтеров, которые квартиры продают. Забыл?

Забыл. Вот ужас-то! Помню, что писал книгу про дизайнеров, и как раз хотел ударными темпами ее закончить, потому и решил уединиться на несколько недель в загородном доме. Оказывается, я ее дописал, и она уже давно вышла, а я после этого успел сваять еще что-то, и это что-то тоже вышло. Боже мой, в каком кошмаре я оказался!

- Как называется новая книга?

- "Треугольный метр".

Значит, "Треугольный метр"... Это словосочетание не пробудило во мне ни малейших движений памяти. Клетки мозга даже не шевельнулись. Да полно, вправду ли я написал эту книгу? Неужели так бывает, что можно работать над чем-то многие месяцы, собирать материал, обдумывать, выстраивать интригу, вникать в души героев, страдать и радоваться вместе с ними и потом даже не вспомнить ни одного слова из написанного? Меня внезапно зазнобило.

- Все равно не понимаю, - я поежился и поплотнее закутался в одеяло, - почему я сразу не дал тебе денег, если уж обещал? Зачем мне нужно было ждать гонорар? У меня же есть эти деньги. Может, ты не все мне рассказала?

Светка явно смутилась, глаза снова сузились, как всегда бывало, когда она собиралась говорить о неприятном.

- Ты сказал, что это должно быть нашей общей тайной. Что, мол, женщинам доверять нельзя и, если твоя Лина узнает, что ты дал мне такую кучу денег, она, во-первых, будет недовольна и устроит тебе скандал, а во-вторых, она обязательно скажет моей маме. Они же знакомы. Если ты возьмешь эти деньги из дома или снимешь со счета, Лина сразу увидит. Ты сказал, что тебе проще сказать ей, будто за новую книгу ты получил меньше, потому что переходишь с издателем на новую систему расчетов, сначала маленький аванс, а потом потиражные. Дескать, Лина все равно тиражи отследить не сможет, у нее своих забот хватает. Ну, может, я что-то не так поняла, я в ваших издательских делах не разбираюсь, но ты определенно сказал, что деньги дашь, когда сдашь рукопись, иначе Лина узнает. Пап...

- Да, доченька?

- Мы с Гариком очень надеялись, ты же нам твердо пообещал. И Гарик тебе так понравился.

- Что, я и с Гариком знаком?

- Ну конечно! Ты сказал, что должен сам сначала послушать его музыку, чтобы понять, действительно ли он так талантлив или мне любовь глаза застилает. Я вас познакомила, Гарик сыграл тебе несколько композиций, тебе страшно понравилось, и ты сказал, что обязательно поможешь нам с этим проектом. Ты что, передумал? Я стеснялась тебе напоминать, но ты в январе денег не дал, и в феврале тоже, и в марте.

- Света, мне трудно ответить на твой вопрос.

- Но почему?

Я начал злиться. Что значит "почему"? Откуда я знаю, почему не дал ей денег, которые обещал! Да не помню я почему! Может, у меня были какие-то причины, какие-то обстоятельства, но выяснить это я смогу только тогда, когда восстановлю в памяти последние год, девять месяцев и десять дней, сложу по кирпичику, соберу всю конструкцию до мельчайшего атома. Или по рассказам очевидцев, или сам вспомню. Пока этого не произойдет, я не смогу ответить ни на один вопрос дочери.

- Я не знаю, - жестко ответил я. - Я не помню. Не спрашивай меня о причинах моих поступков, я их забыл. Если я обещал тебе деньги, я тебе их дам. Извини, что с опозданием.

- Не сердись, - Светка присела рядом со мной на постель, прекратив наконец энергичные перемещения взад-вперед по тесной палате. - Спасибо, что не подвел нас. Чем тебе помочь? Что я могу для тебя сделать? Врачей каких-нибудь организовать, лекарства? Или продукты, может, нужны? Ты только скажи, я все сделаю.

- Ничего не нужно, ты и так всего понавезла, мне за неделю не съесть. От тебя нужно только одно: не трепаться насчет меня. Я могу на тебя положиться?

- Ну а то!

Дочь прижалась ко мне, и в нос ударил запах духов, которые я терпеть не мог, они отчего-то напоминали мне дешевый освежитель воздуха в общественном сортире. Я невольно поморщился и отстранился. Светка тут же вскочила.

- Я побегу, ладно? Электрички редко ходят, если я сейчас опоздаю, то следующая только через два часа.

- Конечно, беги, - произнес я, стыдясь самому себе признаться, что испытываю облегчение. Панический ужас и чувство полной беспомощности перед неизвестным и оттого таящим множество опасностей миром снова охватило меня, и мне хотелось только одного: быть одному и ни с кем не общаться. Пока я один, я могу тешить себя иллюзией, что все в порядке, что сейчас июль девяносто девятого года, и ничего нет такого в моей жизни, о чем я не знал бы. Каждый человек, входящий в мою палату, был потенциальным источником страха, особенно если это не чужой человек, а кто-то, кто хоть что-то знает о моей жизни в течение последних без малого двух лет. Он знает то, чего не знаю я сам о себе. Только тот, кто побывал в моей шкуре, поймет, до какой степени это неприятно.

* * *

Я довольно быстро приходил в себя и восстанавливал силы, голова все еще побаливала, но уже почти не кружилась, тошнота прошла окончательно. Мне повезло, я отделался ушибом головного мозга, сильным, но не опасным, все кости черепа целы. Дважды ко мне приходили сотрудники ГИБДД и следователь, но их визиты можно было считать чистой формальностью, ведь обстоятельств столкновения с джипом, равно как и самого джипа, я не помнил. Мою разбитую машину они при помощи эвакуатора сначала приволокли на какую-то платную стоянку, но потом, проникнувшись значимостью моей персоны, сказали, что денег не возьмут.

Василий Григорьевич с большим энтузиазмом следил за моим быстрым выздоровлением, и мне все время казалось, что он хочет затеять какой-то разговор со мной, но стесняется. Так и вышло. Разговор состоялся, но не с ним, а с главврачом больницы, полной немолодой дамой со злыми глазами. Странно, мне всегда казалось, что полные люди обязательно должны быть добрыми... Своим рыхлым бесформенным телом она отчего-то напоминала мне медузу, колышущуюся на тихих волнах холодного моря. Любое проявление злости всегда вызывало во мне ощущение холода.

- Андрей Михайлович, вы нуждаетесь в более квалифицированном уходе, чем мы можем обеспечить вам в условиях нашей больницы, - заявила главврач. Я слушал ее пока еще спокойный и уверенный голос и мысленно представлял себе одноцветную медузу, такую серо-голубую, матовую, без всяких переливов. - Вы сами понимаете, у нас и аппаратуры нет диагностической, и лекарств. Мы вас лечим на глазок, а это чревато тем, что мы чего-то не увидим, что-то пропустим. Вам нужно подумать о том, чтобы лечь в хорошую клинику в Москве.

Вот этого-то мне как раз и не хотелось! Вернее, я ничего не имел против хорошей клиники, но совершенно не знал, как это организовать. Была бы рядом Муся - и я давно уже лежал бы в каком-нибудь платном отделении, и над моей пострадавшей головой изо всех сил трудились бы самые лучшие врачи. Но Муси не было. И жены Лины не было тоже. Правда, был Борис, друг детства, энергичный, оборотистый, имеющий всякие связи, но по тем телефонам, которые я помнил, его не нашли, а прилагать усилия к тому, чтобы разыскать его или кого-то еще, означало бы так или иначе обнародовать свое беспамятство. Почти два года - это много, это очень много, и в разговорах с людьми я непременно выдам себя. Можно было бы обратиться к моему издателю, он бы наверняка все устроил, но и это не казалось мне безопасным: а вдруг за эти два года я испортил с ним отношения до такой степени, что обращаться с какими бы то ни было просьбами просто неприлично? Может быть, у меня вообще уже другой издатель? О ком бы я ни подумал, рассуждения неизбежно приводили меня к одному и тому же результату: я не знаю, могу ли обратиться к этому человеку, могу ли ему доверять? Даже в Мусе я уже не был уверен, все-таки два года - это и впрямь немало. Поэтому я решил отлежаться в этой богом забытой больничке, пока все как-то не устаканится и не прояснится само собой.

- Меня вполне устраивает и уход, и лечение, - возразил я.

- Вас - возможно, - медуза приобрела серо-стальной оттенок, отливающий чем-то ледяным, видно, злости в главвраче прибавилось. - Но для нас ваше пребывание здесь создает большие проблемы. Вы сами должны понимать, Андрей Михайлович, для нас, конечно, большая честь оказать посильную медицинскую помощь такому известному человеку, но это становится для нас неподъемным бременем. В том числе и бременем ответственности. У нас устаревшее оборудование, нет необходимых препаратов. На приобретение всего этого просто нет средств. Вы сами понимаете, в каком состоянии сейчас государственная медицина. Без спонсорской помощи невозможно существовать...

Ну да, естественно, залечить до смерти деревенского пенсионера им не так страшно, все равно никто разбираться не будет и жаловаться не станет. А если со мной что не так выйдет, им головы не сносить. И про спонсорскую помощь она не зря ввернула. Намекает, стало быть. А что я могу сделать, чем ответить на этот намек? Я ведь понятия не имею, есть ли у меня деньги, и если есть, то сколько. Светке-то я денег не дал, и, очевидно, не без причины. Может, я сейчас банкрот. Может, Лина затеяла какой-нибудь бизнес-проект, вложила в него все, что у нас было, да еще подзаняла, и прогорела, а в Шотландию укатила не английским заниматься, а от кредиторов прятаться. И я теперь не могу никому даже трех рублей пообещать, ибо у меня их просто нет.

Но чего она так боится, эта толстая тетка в очках? Ведь я иду на поправку, осложнений у меня никаких нет. Или она чего-то недоговаривает? И травму я получил куда более серьезную, чем мне объявили?

- Со мной что-то не так? - озабоченно спросил я. - Вас беспокоит мое здоровье?

- И здоровье тоже. Но не только это.

- Что еще? - нахмурился я.

- Андрей Михайлович, для того, чтобы обеспечить вам отдельную палату, нам пришлось положить в коридор восьмерых тяжелых больных. И то только потому, что перед праздниками многие выписались, ведь начинаются посадки на участках, людям нужно позаботиться о своих огородах. С десятого мая снова начнется наплыв больных, и без палаты, которую вы занимаете один, нам уже не обойтись. У нас четыре палаты в аварийном состоянии, и, если бы могли их отремонтировать и задействовать, появилась бы возможность оставить вас одного. Но денег на ремонт нет. Кроме того, перед больницей постоянно толпятся люди, пристают к персоналу, пытаются проникнуть внутрь, пробраться к вам в палату. Нам это мешает.

Н-да, нажим на мой кошелек ощущается все явственнее. Серо-стальной цвет медузьего тельца начал постепенно разбавляться розовыми и салатовыми полосками более теплых оттенков, вероятно, оттого, что главврач искала аргументы, которые убедили бы меня, и поэтому забыла о жестком тоне, переключившись на доводы разума или, на худой конец, эмоции.

- Короче говоря, вы хотите, чтобы я освободил вас от своего присутствия, - сухо констатировал я.

- Это грубо по форме, но верно по смыслу, - одобрительно кивнула главврач, после чего моя медузка запереливалась всеми цветами радуги. Однако оттенки пока еще были в основном холодными. - Первую помощь мы вам оказали, и теперь вам пора перебираться в более подходящее место.

- Но вы не имеете права меня выгонять, я болен.

- Ну что вы, Андрей Михайлович, - ее голос чуть смягчился, на медузкином теле проступили пятна теплого терракотового отлива, - никто вас не выгоняет. Я всего лишь прошу вас принять во внимание, с какими трудностями мы сталкиваемся в связи с вашей госпитализацией. Если вы хотите остаться здесь, вам придется лежать в одной палате с пятнадцатью другими больными. Вас это устроит?

Хороший вопрос. Хотел бы я посмотреть на человека, которого это устроило бы. Они не хотят со мной возиться, они боятся скандала, если вдруг что не так, но готовы пойти на риск, если я окажу спонсорскую помощь. А коль не окажу, то и они забесплатно рисковать не хотят. Что ж, разумно. Во всяком случае, я Медузу понимал.

- Давайте договоримся так: я полежу у вас еще несколько дней, пока не начнут возвращаться с огородов ваши пациенты. За это время, я надеюсь, объявится кто-нибудь из моих близких и все устроит.

- Я сама могу все устроить, - с готовностью отозвалась главврач. Обзвоню московские клиники, узнаю, где самые лучшие невропатологи, где хорошие условия. Мы дадим вам транспорт, чтобы вы могли доехать до места. Нужно только, чтобы вы мне сказали, о какой сумме может идти речь. Сколько денег вы можете потратить на клинику? Я так понимаю, что в бесплатном отделении вы лежать не захотите, там и уход куда хуже, и условия, и питание, и отдельных палат нет. Назовите мне сумму, и уже завтра вы будете лежать в прекрасной больнице и есть на завтрак бутерброды с икрой.

Назовите сумму... Легко сказать. Я даже не знаю, что у меня сейчас происходит с деньгами. Если я действительно сдал в январе новую книгу, то должен был получить гонорар, но ведь я не дал денег Светке, значит, возникли какие-то проблемы. Какие? Деньги понадобились на что-то другое, более важное? Возможно. Но на что? И сколько? Я понятия не имею, что делается сейчас с моими счетами и с наличными, которые хранятся дома. И не узнаю до тех пор, пока либо сам не вспомню, либо не появится человек, который в курсе моих финансовых дел. А кто может быть таким человеком? Жена Лина? Да, если она у все еще моя жена. Муся Беловцева? Да, если она все еще мой литагент. Слишком много "если". И слишком много неизвестности. А эта толстая баба, сидящая на стуле напротив моей койки, не желает этого понимать. Может быть, она вообще не понимает, что такое амнезия, что такое пропасть, в которую провалились два года твоей жизни? Она думает, что мне легко принять решение. Если бы так!

- Поймите меня правильно, - я выбирал слова осторожно и боязливо, чтобы не обидеть главврача и не нарваться на суровую отповедь, - я буду с вами откровенен, потому что вы врач. Вы знаете, что я потерял память. Постарайтесь встать на мое место и вам сразу станет очевидным, что я не могу принимать никаких решений, ибо не знаю, во что превратилась моя жизнь за последние два года. Скажу вам честно, я даже не знаю, сколько у меня денег и есть ли они вообще. Я искренне сожалею что мое пребывание в вашей больнице приносит вам одни проблемы, но я прошу вас не выгонять меня хотя бы еще несколько дней. Люди, которые могут нам с вами помочь, появятся сразу после десятого мая, и тогда, я уверен, мы решим все вопросы. Но если говорить совсем честно, я не могу быть полностью уверен, что такие люди есть. За два года много всякого могло случиться. Сегодня я рассчитываю на помощь одних людей, а на самом деле ее окажут совсем другие, и я даже не догадываюсь, кто это может быть. Если бы память вернулась, все было бы намного легче и проще. Я обещаю вам, что, если с моим здоровьем что-то не так, если ваши доктора что-то просмотрели или упустили, я никогда и никуда не буду жаловаться, я даже словом не обмолвлюсь об этом. Я вам твердо это обещаю.

- Ну хорошо, - она вздохнула, и жест, которым она поправила прическу, недвусмысленно показал, что на голове у нее парик. Медуза в парике. Классно. Просто классно! Помнится, лет эдак пять назад я написал пьесу, ужасно смешную комедию, но никак не мог придумать к ней подходящего названия. Мучился, мучился, так и не придумал, а потом и вовсе забросил мысль о публикации пьесы, увлекся созданием очередного бестселлера. Теперь название есть, можно будет предложить издателю. "Медуза в парике". Я на несколько мгновений даже отвлекся от того, что талдычила мне толстуха-главврач, и с некоторым усилием вновь включился в разговор. - Допустим, вы меня убедили. Но что делать с людьми, которые осаждают больницу? Они действительно мешают работать. Кроме того, среди них есть не только местные журналисты, из Талдома, но и московские. Они хотят написать о вас, но, поскольку никакой информации о знаменитом Корине они получить не могут, а оправдать свое пребывание здесь им нужно, вы понимаете, о чем они будут писать?

- О чем?

- О том, что писатель Корин лежит в талдомской больнице, в которой... и далее везде. Понимаете? Мы бедны, да, об этом знают все местные жители и мирятся с тем, что в палатах по шестнадцать человек, что туалет один на этаж и что не хватает санитарок, чтобы поддерживать все это в чистоте, и нет сантехников и электриков, чтобы все работало, и нет краски, чтобы все выглядело, не говоря уже о хотя бы пластиковых панелях на стены. Ну, а уж о том, что нет лекарств и оборудования, вообще никто не заикается. Но я не хочу, чтобы во всех газетах поливали грязью нашу больницу просто потому, что надо что-то написать о вас. И что с этим делать?

Действительно, что с этим делать? Я не знал. Но позицию главврача в этом пункте понимал и полностью разделял.

- У вас есть предложения? - аккуратно поинтересовался я.

- Я предложила бы вам впустить в палату журналистов и дать интервью. Ответить на все их вопросы, дать им пищу для писанины, и пусть уезжают отсюда.

Ага, конечно. Впустить их сюда, рассказать, что я потерял память, оповестить об этом всю общественность. А если скрыть амнезию? Светка сказала, что о потере памяти и так все знают, но ведь можно заявить, что память восстановилась и теперь все в порядке. Соблазнительно, конечно, но вряд ли выполнимо, ведь я ни на один вопрос толком ответить не смогу. Господи, какая же огромная дырища - один год, девять месяцев и десять дней! Все в нее проваливается, буквально все, любая попытка что-то понять, принять элементарное решение, ответить на простейший вопрос. А может быть, я зря паникую? В конце концов, что страшного случится, если все узнают, что я потерял память? Амнезия - не сифилис и не СПИД, не наркомания и не некрофилия, почему я должен ее стесняться? Это несчастный случай, следствие травмы и шока. Может, я излишне горожу огород?

Нет, не хочу я афишировать проблемы с памятью. Я вдруг понял почему. Я боюсь оказаться смешным. Боюсь выглядеть нелепым. Ведь я действительно не знаю, во что превратилась моя жизнь за эти два года. И буду разговаривать с журналистами как Корин девяносто девятого года издания. А каков он, Корин две тысячи первого года выпуска? Ведь я даже не знаю, как пресса приняла "Время дизайна" и этот... как его... "Треугольный метр", из которого я не помню ни единого слова, ни одной мысли. Может, меня на протяжении двух лет громили в пух и прах и смешивали с грязью, может быть, я огрызался, или, наоборот, отмалчивался, или снисходительно комментировал происходящее. В любом случае я не могу встречаться с журналистами до тех пор, пока не узнаю, какой выбрать тон, чтобы не выглядеть совершенно по-идиотски.

- К сожалению, я не могу дать интервью, - грустно признался я. Это совершенно невозможно. Может быть, вы сможете покривить душой, поговорить с ними и что-нибудь придумать?

- Что, например?

- Ну, что состояние у меня очень тяжелое, пускать ко мне никого нельзя, но память полностью восстановилась, как и прогнозировал лечащий врач. Добавьте какие-нибудь подробности о том, как я общаюсь с персоналом, какой я душка, как меня обожают медсестры, как мужественно я держусь и как мне здесь нравится. Так сильно нравится, что я даже перебираться в другую больницу не хочу.

- А вы потом не станете это опровергать и говорить, что это все вранье? - она глянула подозрительно, но, вместе с тем, напряженные мышцы лица заметно расслабились. Видно, такой вариант ей показался вполне симпатичным. У моей суровой медузищи явно наличествует чувство юмора, во всяком случае, рыхлая желеобразная поверхность ее вдруг стала полосатой, а по краям - в прелестный провинциальный горошек. Развеселилась, видать.

- Обещаю, - твердо сказал я. - Если хотите, могу заявить это в присутствии всего персонала и подтвердить в письменном виде.

- Надеюсь, это не понадобится, - скупо улыбнулась главврач и унесла мою славную медузочку, к которой я уже почти привык.

Определенно, сложившаяся в детстве привычка видеть и слышать людей при помощи образов из мира флоры и фауны сильно помогает в жизни. Во всяком случае, мне.

ГЛАВА 2

- Какой кошмар! Я немедленно переведу тебя в другое место, более пристойное.

- Мне и здесь отлично, - я пытался сопротивляться, но понимал, что все мои жалкие потуги не имеют смысла. Спорить с матушкой я не мог. Не умел, что ли? Или смелости не хватало? Всю жизнь это было одной из моих проблем.

Она появилась внезапно, ворвалась в палату с лицом, одновременно выражающим скорбь и праведное негодование. Опытным взглядом и умелыми руками хирурга с многолетним стажем она, бросившись ко мне, быстро провела первичный осмотр и успокоилась только тогда, когда не обнаружила на моем теле ни рваных ран, ни переломов. Только синяки и ушибы, на вид, правда, весьма устрашающие, но совершенно не опасные для жизни и здоровья. Матушка у меня, между прочим, действительно хирург, и, говорят, хороший, хотя мне на собственной шкуре испытывать ее мастерство, к счастью, не приходилось.

- Почему ты мне не сообщил? - гневно вопрошала она. - Почему о том, что случилось с моим сыном, я должна узнавать из газет? Верочка так никогда не поступила бы. Кто у тебя есть на этом свете ближе матери?

Ну вот, так я и знал. По крайней мере ясно одно: за без малого два года матушка не утратила привычку сравнивать меня с покойной дочерью, моей сестрой. Я безумно любил Веру, отчаянно страдал, когда она умерла, я согласен с тем, что она была лучше меня, добрее, тоньше. Да, все это так, но нельзя же теперь до скончания моей собственной жизни выслушивать упреки в том, что я не такой, как она?

- Мама, ты ведь уехала в Самару. Как я мог тебя найти?

- Не выкручивайся! Я оставила тебе все телефоны, ты, между прочим, сам на этом настаивал. Ты хотел иметь возможность разговаривать с сыном каждый день. Ты же считаешь, что без общения с тобой Женечка пропадет.

Надо же, она оставила мне все телефоны своих приятельниц, у которых собиралась гостить. А я и не помню!

- Не помню, - произнес я вслух. - Я все забыл.

- Не выдумывай! - Безапелляционности моей матушки можно было только позавидовать. - О том, что я уехала в Самару, ты ведь прекрасно помнишь. Ты всегда умеешь помнить только о том, что тебя устраивает, а о том, что нарушает твои планы, ты с удовольствием забываешь. Верочка такой не была.

- О том, что ты в Самаре, я узнал от врача, который звонил тебе на работу. Слава богу, дежурная медсестра в отделении оказалась в курсе, куда ты уехала. А ты-то как узнала про меня?

- Я же сказала: из газет. Почти во всех было краткое сообщение о том, что ты попал в аварию и лежишь в больнице в Талдоме. Я тут же примчалась.

- А Женька? Он тоже вернулся с тобой?

- Естественно. Я не стала брать его с собой сюда, ведь неизвестно, в каком состоянии я бы тебя застала, незачем ребенка травмировать.

Это правильно, травмировать двенадцатилетнего пацана вовсе ни к чему. Редкий случай, когда я был полностью согласен с мамой. Но все-таки... Я помню сына десятилетним. А теперь ему уже двенадцать. Каким он стал? Сильно ли вырос? Повзрослел ли? Что ему теперь интересно, чем занимается на досуге, как учится в школе?

- Мама, у тебя нет случайно Женькиной фотографии с собой?

Взгляд ее потеплел, даже морщины разгладились.

- Соскучился? - понимающе спросила она. - Конечно, есть.

Она полезла в сумку, достала записную книжку, а оттуда - снимок, девять на двенадцать. На фотографии крепкий широкоплечий мальчишка с копной пшеничных слегка вьющихся волос, одетый в ярко-красный горнолыжный комбинезон, стоял на склоне горы с лыжными палками в руках. В горле встал ком, и я непроизвольно пробормотал вслух то, что думал:

- Какой же он стал красивый! И совсем большой! Где это он? Он теперь катается на горных лыжах?

- Да что ты, Андрюша! Это же Лина возила его в Швейцарию в январе, на каникулах. Побойся бога, у вас дома стоит в рамке точно такая же фотография, а ты как будто в первый раз ее видишь...

Она осеклась и внимательно посмотрела на меня, буравя недоверчивым взглядом.

- Как будто в первый раз, - эхом откликнулся я. Только тут до матушки наконец начало доходить то, что ей сказал доктор Василий Григорьевич. Он обязательно должен был ей об этом сказать, ведь она наверняка разговаривала с ним, прежде чем явиться в палату, в этом, зная ее характер, можно было даже не сомневаться. Что ж, гены, как говорится, в форточку не выкинешь, если мама упрекала меня в том, что я с удовольствием забываю о том, о чем не хочу помнить, то она с не меньшим удовольствием не слышит то, чего не хочет слышать. Наследственность, однако! А может, результат воспитания? Какой пример видел с детства, такому и подражаю.

- Сыночек... - ее голос так явственно задрожал, что мне захотелось тут же броситься к ней, обнять, прижать к себе, утешить. - Так ты действительно ничего не помнишь?

- Ничего, - подтвердил я, стараясь казаться спокойным и даже веселым, дабы не нагнетать трагизм и не расстраивать ее. - За последний год и девять месяцев - ничегошеньки. С восемнадцатого июля девяносто девятого до двадцать седьмого апреля нынешнего года.

Мама наконец перестала изображать фонтан, из которого вместо воды брызжет чистая энергия пополам с критичностью, села на стул, оперлась подбородком на руки, сложенные на высокой спинке моей кровати.

- Это ужасно. Ты получил серьезную травму черепа, тебе необходимо квалифицированное лечение. Я немедленно займусь твоим переводом в лучшую клинику Москвы. Лина знает?

- Наверное, нет. Если только из газет, как и ты.

- А кто вообще знает о том, что ты в больнице?

- Светка. Она приезжала ко мне.

- Ну, от Светки проку никакого, что она может организовать толкового? Она еще совсем ребенок. Ты Борису сообщил?

- Нет. У меня нет его новых телефонов, я помню только старые.

- Неудивительно, что ты до сих пор прозябаешь в этой дыре! Вот случилось несчастье - и о тебе совершенно некому позаботиться, кроме матери. Борис, между прочим, тоже наверняка читает газеты, однако не примчался к тебе на помощь. Ты наивно полагаешь, что тебя все любят, а на деле выходит, что люблю тебя только я одна!

И это тоже было одной из старых привычных песен. Слушая маму, я постепенно успокаивался. Лина возила Женьку в Швейцарию, и у нас дома висит фотография. У НАС ДОМА. Значит, у нас с Линой по-прежнему общий дом, она не ушла от меня, я не бросил ее. Уже хорошо. Мама разговаривает со мной, как прежде, стало быть, в наших отношениях ничего не изменилось. Моя мама человек, щедро наделенный пессимизмом и обогащенный знаниями о московских больницах, стало быть, она собирается меня устраивайте в платную клинику, а коль так - мои финансовые дела вовсе не плохи, раз она полагает, что я смогу за это заплатить. О том, что у меня происходит с деньгами, матушка всегда бывала приблизительно осведомлена. Похоже, два года - это не такой уж большой срок, чтобы жизнь могла перевернуться как-то кардинально. Может, я зря боюсь?

* * *

Через два дня я обустраивался на новом месте. Просторная комната, больше похожая на гостиничный номер, с телефоном, телевизором, холодильником, собственным санузлом и даже с балконом. Два окна, выходящие на красивый ухоженный парк, Утопающий в нежно-зеленом мареве юной листвы. Безупречно вежливый персонал. Отменная кормежка. Ну и все к этому прилагающееся в виде фитнес-центра, бассейна, сауны, теннисного корта, массажистов, водолечебницы и чего-то еще, что я не запомнил с первого раза, когда на меня обрушили поток новой информации. Находилось все это благолепие в ближнем Подмосковье и имело, насколько я понял, два отдельных сектора: один - для очень, ну просто очень заслуженных ветеранов, которых государство обеспечивало высококачественным, но бесплатным медицинским обслуживанием, другой - для всех, кто может платить.

После общения с матушкой я слегка приободрился и решил разработать собственную программу выхода из кризиса. Цель программы - заставить мозг вспомнить исчезнувшие невесть куда год и девять месяцев. Пути достижения цели объективный и субъективный. Объективный путь - это сбор информации о том, что реально происходило за минувшие два года, иными словами - чтение газет и журналов за весь "темный" период. Субъективный - тщательное, вдумчивое прочтение двух своих книг, той, которую я к моменту поворота с Садового кольца написал только наполовину, и второй, про риэлтеров. Я был уверен, что, поймав ту эмоциональную волну, на которой писались книги, проникнув в мысли, которые заложены в тексте, я восстановлю свое состояние и себя самого на тот забытый период.

План был, вероятно, хорош, но проверить его эффективность оказалось не так легко. Читать я не мог. То есть мог, конечно, но только крупный шрифт, при хорошем освещении и недолго. Об этом меня предупреждал и талдомский доктор Василий Григорьевич, дескать, от чтения будет первое время болеть голова, но я не поверил. Как это так - от чтения голова будет болеть? Я с детства был книжным мальчиком, для меня страницы с буквами, складывающимися в волшебные слова, из которых сплетается чудесная, увлекательная, неповторимая история, - это святое, это источник восторга и слез, это ни с чем не сравнимое чувство, которое появляется, когда вдруг начинает казаться, что ты проник в тайный смысл текста, в душу автора, что ты видишь, слышишь и осязаешь его скрытую боль, его личные сомнения и его собственные открытия. Чтение - это счастье а разве от счастья может болеть голова?

Выяснилось, что может, и еще как! По моей просьбе матушка привезла две мои последние книги, а также ворох газет и журналов, собранных с миру по нитке в ее квартире и у знакомых. Ворох был внушительным, но одолеть мне удалось всего две газеты и один журнал за четыре дня. Я выяснил, что у нас уже больше года новый президент и новое правительство, узнал кое-что из деловой и светской хроники, убедился, что курс доллара по-прежнему растет, но ни к каким существенным выводам меня это не подвинуло. Я понимал, что две газеты и один журнал - это ничтожно мало, но ускорить темп информационного насыщения собственной продырявленной памяти не мог.

Попробовал переключиться на свои книги, все-таки в них шрифт покрупнее, но дело двигалось ужасающе медленно. Начал я с "Времени дизайна" и, как порядочный читатель, читал с самого начала. Время шло, а я так и не добрался до того места, на котором остановился перед тем, как собрался осесть на даче...

Новый доктор Эмма Викторовна отнеслась ко мне с полным, можно сказать, пониманием. Правда, я так и не смог определить, было ли это понимание следствием ее высокого профессионализма и уважения к страданиям больного или же проистекало из высокой платы за пребывание в клинике. Она честно заявила, что лечить меня в стационаре бессмысленно, так как проведенное на самой лучшей диагностической аппаратуре обследование показало, что полученная мною травма не является тяжелой и я вполне могу находиться дома. Более того, мне совсем не обязательно все время лежать, я уже могу вставать, ходить и гулять по парку, если голова не кружится. Голова не кружилась, но гулять мне не хотелось. Мне даже из палаты выходить не хотелось. Мне было страшно. Я считал сначала дни, а потом уже и часы, оставшиеся до появления Муси Беловцевой. Только она скажет мне, остался ли я по-прежнему знаменитым Андреем Кориным. И только она знает точно, в каком состоянии мои финансовые дела. Только она скажет мне правду.

* * *

- Ты принял правильное решение. Тебе не нужно себя насиловать, если ты чувствуешь неуверенность. И твоя мама совершенно права.

Мама-то права, только по-своему. Она беспокоится о моем здоровье и считает, что мне нужно находиться под присмотром врачей. Я о своем здоровье не пекусь, пребываю в уверенности, что на мне пахать можно, но выходить из клиники не хочу до тех пор, пока не перестану бояться. Мама этого не понимает, а вот Муся поняла сразу. Как хорошо, что она наконец приехала! Пухленькая, кругленькая, она напоминала мне пушистую персидскую кошку, которая была у нас, когда я еще учился в школе. Эта голубоглазая абсолютно независимая особа могла часами лежать то на брюшке, то на боку, то на спине, вытянувшись эдакой шерстяной колбаской и растопырив в разные стороны лапки в серо-голубых "чулочках", и производила впечатление жутко ленивой. Однако каждый день, но отчего-то в разные часы, у нее наступало время "икс", когда она в течение примерно пятнадцати минут носилась по квартире как сумасшедшая, играя с каждой ерундовинкой, попадавшейся ей на пути, будь то конфетный фантик, упавший со стола карандаш или закатившаяся в угол монетка. Сбросив накопившуюся энергию, кошка снова замирала и делала вид, что спит, спала всегда и будет это делать всю оставшуюся жизнь.

Муся Беловцева была на нее очень похожа. Она умела подолгу сидеть неподвижно, внимательно слушая собеседника, не ерзая и не выказывая нетерпения. Потом вставала и начинала делать то, что нужно. Быстро, энергично, без лишних слов и, казалось, не зная усталости. Потом снова садилась и не торопясь рассказывала о результатах, не повышая голоса, не жестикулируя и вообще не делая ни одного лишнего движения. Глядя на нее и одновременно слушая ее рассказ, просто невозможно было себе представить, что все, о чем она говорит, было ею проделано в столь короткие сроки. Когда Муся сидела, она производила впечатление ленивой, толстой и малоподвижной сонной кошки. Как только она вставала, пушистая персидская кошечка мгновенно превращалась в огнедышащую самку гепарда с которой, как известно, в животном мире никто не может соперничать по части скорости передвижения. В данный момент Муся была кошечкой, потому что сидела напротив меня в мягком, удобном кресле и вникала в мои проблемы.

Я уже успел задать ей самые главные вопросы и с огромным облегчением услышал, что "Время дизайна" и "Треугольный метр" продаются очень хорошо, пользуются большим успехом у читателей, и пресса по этим книгам вполне приличная. Открыто хвалить у нас в стране как-то не принято, поэтому благосклонность критиков оценивается по тому, сильно они ругают или не очень. Или же просто констатируют, что "читателей порадовали очередным шедевром". С книгами, таким образом, все было в порядке. Выяснилось, что и с деньгами тоже. Однако Муся ничего не смогла мне объяснить по поводу моих отношений со Светкой, видно, я и впрямь пошел у дочери на поводу и никому ничего не сказал о ее планах вечно любить некоего безумно талантливого Гарика и заняться его раскруткой. Впрочем, ничего удивительного, я никогда особенно не делился с Мусей своими семейными делами, она была для меня не другом, а деловым партнером. Надежным, высокопрофессиональным, честным. Но не более того. Почему же я не дал Светке денег, которые обещал ей? Более того, мои финансовые отношения с издателем по поводу последней книги были выстроены в точности по той же схеме, что и прежде, и все деньги были переведены на мой банковский счет, к которому имеет доступ Лина, моя супруга, и с которого я не могу снять ни рубля так, чтобы она об этом не узнала. Выходит, или Светка что-то не так поняла, или я уже в момент подписания договора, в январе, знал, что денег девочке не дам. Почему же я передумал? Вероятно, были причины, и весьма серьезные. Но если так, то почему же я не сказал об этом Светке? Она ждет, надеется... А я, приняв решение не давать денег, все тянул и тянул, не желая огорчать ребенка неприятным разговором. Вполне в моем духе. Никогда не любил говорить людям неприятные вещи. Да, все это так, но вот почему же я принял такое решение? Муся не знает, я - тем более, о Лине и матушке и речи нет, они точно не одобрили бы финансовое вспомоществование неизвестному Гарику, поэтому им-то я наверняка ничего не говорил. Кто же может знать?

- Надо решить вопрос с моим мобильным телефоном. Мать сказала, что я в прошлом году сменил номер. Новый номер-то она мне сказала, а вот пин-код я забыл. Батарея села через день после аварии, и я теперь не могу его включить.

- Это не вопрос, - Муся сделала очередную запись в блокноте. - Что еще?

- Еще я хотел бы, чтобы о моей амнезии знало как можно меньше людей. Главврач в Талдоме по моей просьбе сказала журналистам, что память у меня восстановилась, вот пусть все так и думают.

- Почему?

- Знаешь... У меня нет разумных аргументов, все это на уровне ощущений... Я учитываю менталитет русского человека. Амнезия - это память, а память - это голова. Я не хочу, чтобы обо мне говорили как о человеке, у которого не все в порядке с головой.

- Понятно, - тонкая серебристая ручка скользнула вдоль раскрытого блокнота. - Но мне придется тебя огорчить, Андрюша. Об этом уже пишут все газеты. Твоя дочь Светлана постаралась. Когда она приезжала к тебе в Талдом, там было полно журналистов, и она не отказала им в интервью, когда вышла от тебя. После этого, конечно, прошли публикации о том, что у тебя все в порядке, но Светлана продолжает общаться с журналистами и рассказывает им все как есть.

- Вот черт! Светка, Светка... Я же просил тебя, и ты мне обещала... Что ж ты меня так подвела? Конечно, я понимаю, тебе хотелось бы оставаться членом семьи известного писателя, появляться вместе с ним на светских тусовках и потом видеть свою фотографию в газетах. Но я лишил тебя этого удовольствия, и теперь ты пытаешься восстановить для себя статус "дочери знаменитости" и купаться в лучах внимания со стороны прессы. Это так по-детски, но можно ли тебя в этом упрекать? Ты, бедненькая, наверное, думаешь, что настал твой звездный час. Глупенький мой попугайчик! А может быть, ты охотно идешь на контакты с журналистами, знакомишься с ними и надеешься, что эти знакомства помогут тебе в дальнейшем раскручивать твоего ненаглядного музыкального гения? Ты готова пожертвовать интересами отца во имя интересов любовника. Что ж, банально и истерто от бесчисленного использования в жизни и в искусстве. Кстати, я и не уверен, что это неправильно. Родители - это прошлое, а любовники, женихи и мужья - это будущее. Молодые должны идти вперед, а не оглядываться на предков.

- Я постараюсь что-нибудь придумать, чтобы дезавуировать эту информацию, - спокойно продолжала Муся. - Но ты в свою очередь подумай, Андрюша, нужно ли это делать. Если твоя память не восстановится, все равно об этом узнают. Ты же не можешь провести остаток жизни, прячась от людей.

- Она восстановится, - возразил я упрямо. - И я буду сидеть здесь, в этой клинике, до тех пор, пока не вспомню все.

- На это могут уйти месяцы и даже годы, - Муся всегда была пессимисткой. Но я стоял на своем.

- Это может случиться в любой момент, даже завтра, даже через пять минут. Я сделаю все, что в моих силах. А уж если не получится, тогда и будем думать, как поступать.

- Думать надо уже сейчас, Андрей. Если я от твоего имени или от своего начну опровергать то, что сказала твоя дочь, то она в глазах всех окажется лгуньей. Мы нанесем ущерб ее репутации. А потом окажется, что лгали мы с тобой. И мы станем не только обманщиками, но и подонками, оболгавшими молодую девчонку. Я-то ладно, с меня какой спрос, я всего лишь литагент, а вот ты другое дело. Ты - любимец народа, тебя обожают, у тебя толпы поклонников, ты считаешься тонким знатоком человеческих душ. Ты хоть понимаешь, что такое развитие событий угробит тебя как писателя? Не как автора самых популярных в стране книг, а именно как писателя, как человека, олицетворяющего мысли и чувства нации?

Сказано, честно говоря, громковато, я таких сравнений явно не заслужил. Куда мне до "совести нации"! Но Муся, как всегда, права, ибо она не только пессимист, но и стратег, в отличие от меня. Она умеет смотреть вперед, а я, как обычно думаю только о сегодняшнем дне. Впрочем, если бы она не умела смотреть вперед и просчитывать ситуацию, она не стала бы литагентом, точно чувствующим, какого писателя в какое издательство имеет смысл предлагать, чтобы потом, спустя два-три года (раньше не получится), заработать на этом. С доводами Муси я вынужден был согласиться, но на мою твердую решимость в кратчайшие сроки добиться восстановления памяти это не повлияло.

- Я подумаю, - пообещал я. - Но прошу тебя никому пока ничего не говорить. Кто знает - тот пусть знает, с этим уже ничего не поделать. Но лишний раз поднимать тему не нужно. Хорошо?

- Хорошо, - согласилась Муся. Ее большие голубые глаза за стеклами очков в изящной округлой оправе смотрели внимательно и чуть настороженно, ну точь-в-точь как глаза нашей персидской кошки. Как ни странно, но ту нашу кошку звали Марьяной, в сущности - та же Мария, Муся. И до, и после Марьяны у нас в семье были и другие кошки и коты, и длинношерстные, и гладкошерстные, мои родители любили этих животных, и количество их колебалось от одного до трех единовременно, но в Мусе Беловцевой я всегда видел только ту, бежевую пушистую голубоглазую Марьяну. - Какие еще будут просьбы, поручения?

- Да вроде все, - я пожал плечами. - Кажется, ничего не забыл.

- Ты абсолютно уверен, что не хочешь, чтобы я разыскала Лину и попросила ее приехать?

- Не нужно, Муся. Она не смогла дозвониться мне на мобильник и позвонила матери, та ей все сказала и как врач объяснила, что со мной все в порядке и никакого пожара нет. Пусть спокойно совершенствует свой английский и не дергается. Ну что толку от ее присутствия в Москве?

- Как скажешь. Может быть, найти кого-то из твоих друзей?

- Зачем? - удивился я.

- Андрюша, для восполнения пробела памяти есть два пути: можно все вспомнить, а можно просто все узнать. Читать тебе пока трудно, да и потом, из газет ты узнаешь о чем угодно, но только не о твоей собственной жизни. Не проще ли посадить в этой комнате двух-трех близких друзей и попросить их, чтобы они рассказали тебе о твоей жизни за последние два года, а? Таких друзей, от которых у тебя нет тайн, с которыми ты привык всем делиться. Тебе не кажется, что это разумный выход? Скажи мне их имена и телефоны, я всех найду и завтра же привезу к тебе.

Легко сказать... Друзья, с которыми я привык всем делиться. Да где ж их взять-то, таких друзей? У кого-то они, может, и есть, но только не у меня. Есть приятели, с которыми я с удовольствием парюсь в бане и пью пиво раз в три-четыре месяца. Есть куча знакомых в среде журналистов и литераторов, поскольку мы все вместе учились в литинституте. Есть женщины, с которыми я спал то однократно, то по нескольку месяцев и с которыми расставался легко и без сожалений, ибо не любил лишних хлопот и душераздирающих разговоров о будущем. Есть Борька, Борис Викулов, друг детства, и в детстве у меня от него действительно не было тайн, но впоследствии мы учились в разных институтах, получили разные профессии и наши интересы стали пересекаться все реже и реже. Я знал, что, если со мной что-нибудь случится, Борька прибежит на помощь первым и в лепешку расшибется, чтобы сделать все, что нужно. И я тоже сделал бы для него все, что в моих силах. Мы исправно поздравляли друг друга с днями рождений и Новым годом. После того, как умер мой отец, Борька дважды в год - в день рождения папы и в годовщину кончины - встречался со мной на кладбище, он любил папу и никогда не пропускал дни поминовения. А когда умерла сестра Вера, количество наших ежегодных печальных встреч возросло до четырех, ведь мы росли втроем - Борька, Вера и я, жили в соседних квартирах, и мои родители были для Борьки почти такими же родными, как и его собственные. Но четыре получасовые встречи в год и несколько коротких телефонных звонков - это не та степень близости при которой можно знать друг о друге все. Привет - привет, как бизнес? Двигается. Как тебе пишется? Потихоньку. Как жена? Цветет. Как дети? Растут. Как мама? Работает, не сидится ей дома. Редко видимся, надо бы собраться, посидеть... Да, надо бы. Ладно, спасибо, что не забыл, созвонимся, бывай. Борис действительно мой друг в том смысле, что не предаст и подставит плечо. В любой ситуации, я был в этом уверен. Но это совсем не та дружба, которая могла бы мне сейчас помочь.

А где та? Где он, тот человек, мужчина или женщина, который знает о том, как я мучаюсь, когда пишу книгу, потому что боюсь, что она получится хуже предыдущих, и когда не пишу, потому что боюсь, что больше у меня не будет вдохновения и сил? Где тот человек, который знает о моих романах, обычно скоротечных и необременительных? Где тот друг, которому я жалуюсь на жизнь, на жену, на любовницу, на себя самого? Нет у меня такого друга. Давно уже нет. Собственно говоря, после детской дружбы с Борькой, с которым мы сидели за одной партой все десять школьных лет, у меня больше не было друга. Смешно, да? Андрюха Корин, веселый, компанейский, предмет обожания большинства девчонок на курсе благодаря умению играть на гитаре и петь русские романсы, а также минорные песенки собственного сочинения, - и вдруг нет друзей. Как-то так вышло, что приятели были, а друзей - нет. Все, что мне хотелось выплеснуть из себя, я выплескивал не в дружескую жилетку, а на бумагу. Сначала от застенчивости, ведь сказанное другу естественным образом исходило бы от меня и касалось меня, а написанное на бумаге касается вымышленного персонажа. Вроде бы и душу облегчил и, с другой стороны, себя голым напоказ не выставил. Потом вошло в привычку, особенно когда прочел рецензию на свой рассказ, написанный на четвертом курсе. В рецензии так и было сказано: это невольно вырвавшийся крик одинокого человека, такой искренний и пронзительный, что не может не вызвать слез. Что ж, если мне быть одиноким, чтобы хорошо писать, значит, так тому нужно и быть.

Вот я и был замкнутым и скрытным. То есть внешне я был общительным, дружелюбным и вообще душкой, я готов был обсуждать с кем угодно любые темы, кроме меня самого, моей личной жизни, моих мыслей и эмоций. Я совершенно не производил впечатления буки. И о том, что у меня нет по-настоящему близкого друга, знали только мама и жены, сначала первая потом вторая. Даже Муся - и та не знала, по крайней мере, сейчас на ее лице было написано недоверие, смешанное с удивлением.

- Ты хочешь сказать, что у тебя нет близких друзей? Никогда не поверю.

- Поверь, пожалуйста, - сухо ответил я. - И еще я тебя попрошу подробно рассказать мне о наших делах. Мы ездили осенью во Франкфурт?

- Да, конечно.

Муся взглянула на часы и виновато улыбнулась.

- Прости, Андрюша, но мне надо бежать, я же только вчера поздно вечером прилетела, а сегодня с утра помчалась к тебе. У меня на сегодня запланирована куча дел. Давай о делах поговорим в другой раз, они никуда не убегут, там нет ничего срочного. Я приеду к тебе, - она полистала ежедневник, в среду, шестнадцатого, привезу все договоры и всю прессу по твоим последним двум книгам. Да, и зарубежную прессу тоже, и все отчеты о продажах книг за границей за девяносто девятый и двухтысячный годы.

- А телефон? - напомнил я. - Муся, мне нужен не только пин-код, мне нужен новый номер, чтобы никто не мог меня найти, кроме тебя, мамы, Лины и Женьки. Когда я захочу с кем-то пообщаться, я сам буду звонить.

- Не беспокойся, - она улыбнулась, но это уже была улыбка не пушистой Марьяны, а оскал пока еще умиротворенной Самки Гепарда: Муся готовилась сорваться с места и мчаться по делам, - этот вопрос я решу сегодня же и кого-нибудь пришлю к тебе с новой сим-картой.

Самка Гепарда, сильная и гибкая, вскочила с кресла, щелкнула замком сумки, круто повернулась на каблуках изящных туфелек и уставилась на меня в упор.

- Хочешь совет, Андрюша?

Голубые глаза пожелтели. Пушистая шерсть опала прямо на глазах, потемнела и заблестела. Я наблюдал эту метаморфозу множество раз за последние годы и ненавидел такие моменты потому что сам был ленивым и инертным и люто завидовал тем, кто умел быть быстрым и энергичным, как Муся.

- Давай, - вяло согласился я.

- Не сиди сиднем. Здесь прекрасный тренажерный зал, большой бассейн, опытные массажисты. Раз уж ты все равно устроил себе отпуск, так займись собой наконец. Глядишь, и мысли быстрее по мозгам побегут.

От кресла до двери нужно было пройти по меньшей мере пять-шесть шагов, но мне показалось, что Муся преодолела это расстояние одним прыжком.

* * *

Почему-то я был уверен, что стоит мне увидеть Мусю Беловцеву, как память немедленно вернется. И у меня были основания для такой уверенности. Вот пришла Светка, но ведь мы с ней виделись так редко, что, по большому-то счету, мою жизнь нельзя считать связанной с нею. Вот матушка появилась, но и с ней я, ежедневно общаясь по телефону, ничего существенного, важного не обсуждаю. Все больше о Женьке говорю, поскольку это ей действительно интересно, потом о своем здоровье, о котором она, конечно же, заботится, но которого, на мой взгляд, так много, что тем для обсуждения нет, а в третью очередь - о Лине. Но о жене тоже много не скажешь, слишком перехвалишь - матушке неприятно, будешь критиковать дашь пищу для несправедливых выводов, приходится тщательно дозировать информацию и контролировать каждое слово. К моей ежедневной жизни писателя матушка имеет весьма косвенное отношение.

А вот Муся - совсем другое дело. Так сложилось, что я постепенно переложил на нее все дела, оставив за собой только сочинительство. Даже об интервью журналисты должны были договариваться с ней, а не со мной. И вопросы о моем участии в телепередачах, в радиоэфирах, в презентациях и прочих мероприятиях нужно было согласовывать с ней. Если зарубежные издатели приглашали меня для переговоров, встреч с читателями или журналистами, то Муся непременно ехала вместе со мной, предварительно заказав такую гостиницу, какую я хочу, и билеты на тот рейс, каким я предпочитаю лететь. Она прекрасно владела английским, немецким и французским языками и в таких поездках выполняла для меня еще и функции переводчика. Положа руку на сердце, можно утверждать, что больше, чем Муся Беловцева, обо мне не знает никто. Разумеется, Муся, как я уже объяснял, знает далеко не все, но остальные, включая матушку и жену Лину, знают еще меньше.

И мне казалось, что стоит войти в комнату человеку, с которым в моей жизни связано так много, как вспышка озарит и оживит мою увядшую память. Однако этого не произошло.

И все равно ее приход словно придал мне силы. Муся здесь, и все непременно должно пойти на лад в самом скором времени. В среду, шестнадцатого, она привезет все материалы и документы, касающиеся моей писательской деятельности, я их внимательно просмотрю, и мне многое станет понятным. Сегодня десятое мая, четверг, и у меня есть шесть дней для того, чтобы подготовить мозг к вспышке, на которую я так надеюсь. За эти шесть дней я должен прочесть внимательнейшим образом обе мои книги, постараться настроиться на эмоциональную волну себя самого "тогдашнего", проникнуть в подтекст и в собственное подсознание и помочь забастовавшей памяти. Либо к Мусиному приходу я все вспомню, либо приведу свою голову в состояние полной боевой готовности, и тогда принесенные Мусей бумаги сыграют роль детонатора. Осталось всего шесть дней, и потом - прощай, амнезия! Я от тебя избавлюсь.

Настроение поднялось, я пододвинул торшер поближе к креслу и уселся с "Временем дизайна" в руках, с радостным волнением переворачивая страницы в ожидании озарения, которое непременно произойдет, вызванное вот этим словом... нет, вот этим... ну, может быть, вот этим... или следующим... или следующей фразой... или следующей главой...

Чтобы не болела голова, нужно было каждые десять минут делать перерыв и сидеть примерно четверть часа с приглушенным светом и закрытыми глазами. Я был дисциплинированным и четко соблюдал режим чтения, подсчитав, что при таком ритме сумею одолевать по двадцать пять страниц в час, а до того места в тексте, которое я уже не помню, осталось всего пятьдесят страниц, таким образом, через два часа и начнется, собственно говоря, самое главное. И может быть, уже сегодня я буду засыпать, имея в голове полную картину произошедшего за год и девять месяцев. Если же я нарушу экспериментальным путем составленный график, то головная боль не отпустит меня в течение нескольких часов, и заветный момент окажется отложенным на неопределенное время.

В семь вечера принесли ужин, и я впервые после аварии поел с удовольствием. Читал до полуночи, размеренно чередуя чтение и отдых. Засыпал угрюмым и расстроенным. Ничего не произошло. Я ничего не вспомнил.

* * *

Утром я вскочил ни свет ни заря и тут же потянулся к книге. Идиот, ну на какое проникновение в душу автора я рассчитывал, проглатывая по странице меньше чем за минуту! С такой скоростью можно только за сюжетом следить, больше ничего из текста не выудишь. Нужно читать медленно, со вкусом, смакуя каждую фразу, стараясь видеть перед собой картинку, как это происходило с героем "Театрального романа" Булгакова. А я как читаю? Как дешевый потребитель, которому не интересен автор как личность, а для которого важно только, кто кого обманул, кто о чем не догадался, кто кому рога наставил, в чем фишка и кто кого в конце концов победил. Я слишком тороплюсь, потому у меня ничего и не получается. Вот сейчас я начну вчитываться в текст, и все заиграет совсем по-другому.

Надежда ожила и трепыхалась во мне часов до пяти вечера.

Потом взмахи ее крыльев сделались все слабее и реже, я медленно двигался к концу книги, а результата все не было. К ночи я был на грани отчаяния. Я делал все как надо, я вгрызался зубами и впивался глазами в каждое слово, в каждую метафору, как безумец, перед которым высыпали тонну орехов и сказали, что в одном из них вместо ядра - десятикаратный бриллиант чистейшей воды.

Но, засыпая, я снова надеялся на то, что уж завтра-то непременно все вспомню. Ведь нерасколотых орехов становится все меньше и меньше, и рано или поздно я обязательно найду бриллиант.

На следующий день я закончил "Время дизайна" и жадно схватился за "Треугольный метр". Мне даже в голову не приходило выставить самому себе оценку и решить, понравилось мне то, что я написал, или нет. Я читал не для того, чтобы понять, хороший я писатель или плохой. Я читал, чтобы вспомнить свою жизнь и самого себя.

Во вторник, к середине дня, я одолел и вторую книгу, но безрезультатно. Ничего, ничего, завтра приедет Муся, привезет материалы, и эта новая информация, объективно отражающая мою жизнь, упадет, как говорится, "на свежие дрожжи". Завтра все и случится, я тщательно подготовился к этому событию.

Закрыв книгу, я выглянул в окно. Листва на деревьях наливалась сочной зеленью, по дорожкам парка бродили мужчины и женщины разного возраста, одетые кто в спортивные костюмы, кто в джинсы и свитера, а кто и во вполне цивильное платье. Последние, вероятно, были посетителями, приехавшими навестить родных или знакомых. Мне захотелось выйти прогуляться, ведь я больше двух недель провел в четырех стенах, глотая свежий воздух через открытое окно. Я уже потянулся было к шкафу, чтобы взять с полки свитер, но страх и неуверенность снова одолели меня. Рассудком я понимал, что бояться совершенно нечего, здесь никто меня не знает, и никто не станет приставать ко мне с деловыми разговорами, максимум о чем могут спросить, так это о самочувствии и о причине травмы, но такой разговор я вполне могу поддержать. Да, рассудком я понимал, что страхи мои глупы и беспочвенны, но, к сожалению, кроме рассудка, у людей наличествует уйма других совершенно лишних придатков, например, эмоции и ощущения. Эти придатки вечно путаются под ногами и мешают целеустремленному рассудку планомерно двигаться вперед, к заветным рубежам. Матушка появилась, когда я скучно ужинал.

- Андрюша, это не дело, - начала она, окинув меня зорким профессорским оком. - Ты очень плохо выглядишь. Почему ты совсем не гуляешь? Эмма Викторовна на тебя жалуется.

- Да? - удивленно усмехнулся я. - И чем же я не угодил нашей дорогой Эмме Викторовне? По-моему, она должна меня просто боготворить, ведь я ни на что не жалуюсь, не требую внимания и покорно позволяю колоть себе в задницу витамины и всякую гадость.

- Не ерничай, тебе это не идет. Эмма Викторовна удивляется, что ты платишь такие большие деньги за пребывание в клинике и совершенно не пользуешься тем, что тебе здесь предлагают. Ты хотя бы знаешь, что здесь прекрасная водолечебница? Тебе давно пора подлечить нервную систему, и курс ванн - это как раз то, что тебе нужно. А твое колено? Жаловаться на то, что оно ноет при перемене погоды, ты не забываешь, а о том, что здесь можно пройти курс бальнеотерапии, ты забыл, хотя я тебе десять раз говорила об этом и ты обещал, что все сделаешь.

- Хорошо, - я кивнул с видом покаянным и покорным, - завтра же займусь этим, прямо с утра, обещаю тебе. Ты опять приехала одна? Ты же обещала привезти Женьку.

Сына я видел за все это время один раз, мать привезла его в клинику и через час увезла: вид заметно выросшего, окрепшего в плечах и повзрослевшего сына поверг меня в такой шок, что я не смог справиться с нервозностью, результатом чего явилась такая головная боль, что я скрипел зубами и стонал, обхватив ладонями виски. Женька перепугался и расплакался, мы с Линой были людьми здоровыми и если и болели, то исключительно легкими простудами, и мальчик никогда в жизни не видел так близко настоящей болезни. Матушка решила, что визиты в клинику для ребенка не полезны, пока я окончательно не приду в норму.

- Да, Андрюша, я обещала привезти мальчика, если ты будешь хорошо себя чувствовать. Но ты даже не выходишь на прогулки, значит, ты еще очень слаб. Я не могу рисковать. Я специально позвонила Эмме Викторовне, прежде чем ехать сюда, и после разговора с ней решила Женечку оставить дома. Пусть лучше делает уроки.

- Господи, какие глупости! Если бы я знал, что ты из-за этого не дашь мне повидаться с сыном, я бы гулял с утра до вечера. Я прекрасно себя чувствую.

- Тогда почему ты не выходишь?

- Мамуля, ты же знаешь, я с детства не был любителем погулять. Вот посидеть с книжечкой, почитать - это да, это я всегда с удовольствием. Обещай, что в следующий раз привезешь Женьку, ладно?

- Ладно, - улыбнулась она. - Но и ты мне кое-что пообещай.

- Ну я же сказал, завтра прямо с утра попрошу Эмму Викторовну, чтобы она назначила мне всякие эти твои терапии.

- Я о другом, сынок.

Матушка понизила голос и пересела с дивана на широкий подлокотник кресла, в котором сидел я. Ее теплая сухая ладонь легла мне на затылок.

- Ты обещал написать книгу о Верочке. Ты даже уже начал над ней работать. Во всяком случае, ты мне так сказал.

Вот елки зеленые! Неужели она меня все-таки дожала? С того момента, как умерла Вера, матушка постоянно твердила, что я должен написать книгу, посвященную памяти сестры. В книге должна быть описана ее нелегкая и трагическая жизнь и раскрыта суть ее характера. Это мой долг сына и брата. Мама очень тяжело пережила смерть дочери, и первые месяцы после похорон Веры заставили меня думать, что я был у нее нелюбимым сыном. Во всяком случае, несколько раз она позволила себе, правда в истерике, выкрикнуть: "Почему умерла она, а не ты!" Я старался не обращать внимания и не обижаться, списывая эти слова на горе, которое лишает мать рассудка. Но заноза осталась. И остались бесконечные сравнения с Верой, которые были, разумеется, не в мою пользу.

О том, что я должен написать книгу о сестре, мать заговорила через месяц после похорон. Писать такую книгу мне совсем не хотелось, но твердо и решительно отказать матери я не мог, не тот у нас был стиль отношений, чтобы я позволял себе говорить ей "нет". Я выкручивался, прикрывался необходимостью закончить книгу, на которую у меня якобы подписан договор заказа, потом возникал точно такой же договор на следующую книгу или назревал цикл поездок, которые были давно запланированы. Мама то проявляла настойчивость, то прекращала всякие разговоры о книге, я расслаблялся и надеялся, что она оставила эту затею, но тема книги о сестре внезапно снова выплывала невесть откуда, заставляя меня идти на невероятные ухищрения, чтобы и матушку не обидеть, и не делать то, чего делать ну совершенно не хочется. Видно, она все-таки меня подловила в какой-то момент, когда я не смог быстро собраться и придумать очередное вранье, и выколотила из меня обещание книгу написать. Знает она мое слабое место: я буду выкручиваться до последнего, чтобы не давать обещаний, но если уж дал, то сделаю, чего бы это ни стоило. Но теперь можно попытаться прикрыться болезнью, которая так удачно подвернулась, спасибо ей за это.

- Мамуля, я не уверен, что вообще смогу написать хоть что-нибудь после травмы. Ты же знаешь, какая коварная штука эти сотрясения. Вроде человек совсем поправился, чувствует себя прекрасно, а голова работает по-другому. Или вообще не работает.

- Сынок, мы с тобой этого никогда не узнаем, пока ты не попробуешь. Ты хотя бы начни, напиши несколько страниц, а там увидишь, пойдет дело или не пойдет. Я уверена, что именно сейчас и именно здесь, в клинике, ты сумеешь написать о Верочке.

- Почему именно сейчас и именно здесь? - не понял я.

- Потому что эта книга, в отличие от всех остальных, не требует сбора материала, этой книге не нужна суета, не нужен острый и динамичный сюжет, которыми ты всегда славился. Ты все знаешь о сестре, вся ее жизнь, все ее несчастья прошли перед твоими глазами. Пока ты в клинике, ты не можешь работать ни над какой другой книгой, у тебя нет возможности собирать материал. А о Верочке ты сможешь написать, не выходя из палаты.. Особенно сейчас, когда ты сам побывал на грани жизни и смерти. Сейчас ты должен особенно тонко и глубоко чувствовать.

- Мама, я не могу тебе ничего обещать, я не знаю...

- Конечно, Андрюшенька, конечно, - мягко прервала она меня. - Я понимаю. Но ты попробуй. Ты же должен чем-то заниматься, пока находишься здесь. Хотя бы попробуй.

Да, в шахматах это называется "вилка". Если я хочу видеть сына, я должен быть здоровым. Если я не хочу писать книгу о сестре, я должен быть больным. Вот и выбирай, Корин.

На прогулку я все-таки вышел. Мучительным усилием преодолел страх перед неизвестной мне и оттого враждебной действительностью, заставил себя натянуть свитер и легкую куртку и выполз в парк, когда совсем стемнело и там уже не было ни одного человека. Шел медленно, прислушиваясь к сердцебиению, все-таки я целых восемнадцать дней в основном лежал или сидел, передвигаясь только в пределах комнаты. Как и ожидалось, я быстро устал, замедлил шаг и повернул в сторону входа в корпус. Проходя мимо фонаря, я заметил быстро мелькнувшую тень, оглянулся, но никого не увидел. Показалось, что ли, с перепугу? Страх мгновенно вернулся, и мне захотелось как можно быстрее оказаться в своей палате и запереть дверь.

И в ту же секунду раздался набор звуков, до боли знакомый. Именно эти звуки мне довелось слышать, когда я писал книгу о спасателях. Среди них было немало бывших омоновцев и десантников. Однажды они по моей просьбе поехали со мной в лес и дали пострелять из пистолета с глушителем. Повесили на ветки дерева импровизированную мишень, по которой я старательно выпустил пять пуль. Три из них попали в ствол дерева. И я хорошо помню и шепелявый звук выстрела, и сухой треск отколовшейся и упавшей на траву коры. Именно это я сейчас и услышал.

ГЛАВА 3

О том, чтобы уснуть, не могло быть и речи. Неподвижно лежа на спине и укрывшись одеялом до подбородка, я мысленно перебирал факты и пытался составить из них связную цепочку. Итак, что мы имеем? Я пообещал дочери деньги, но почему-то не дал их. Я сменил номер мобильного телефона. Я ухитрился дать матушке уговорить себя написать книгу о сестре. Вероятно, я был чем-то совершенно выбит из колеи и не смог вовремя и с прежней ловкостью увернуться от ее настойчивых требований. Что меня так сломало? И, наконец, в меня стреляли. Во что же я умудрился вляпаться? Муся не знает, иначе непременно сказала бы мне. А кто знает? Лина? Мы давно уже исключили из разговоров все темы, кроме сына, родственников и общих знакомых. Я ничего не понимаю в ее бизнесе и не намерен делиться с ней муками творчества. Когда-то я был страстно влюблен в нее, теперь же, после двенадцати (прошу прощения, четырнадцати, я снова обсчитался, никак не привыкну жить две тысячи первым годом, все время в девяносто девятый скатываюсь) прожитых бок о бок лет, мы оба сосуществуем очень мирно, очень комфортно, даже уютно, но... Мы даже не друзья, мы просто живущие вместе родители одного ребенка. У нас общие деньги, общие знакомые, но жизнь у нас, увы, не общая. Впрочем, почему "увы"? Меня все устраивает. Полагаю, что и Лину тоже, иначе она давно ушла бы от меня.

А может, все-таки Борис? Вдруг я ему хоть что-то сказал? За год и девять месяцев мы должны были встретиться с ним как минимум восемь раз, четыре - на папины дни и четыре - на Верочкины. Может, хотя бы слово, хоть намек какой-то... Завтра же попрошу Мусю разыскать его новые координаты. Нет, все гораздо проще. Надо дать ей ключи от моей квартиры и попросить найти и привезти мою записную книжку, если у Борьки менялись телефоны, они обязательно там записаны. А кстати, почему он до сих пор не объявился? Муся сказала, что об аварии, в которую я попал, написано во всех газетах. Что же, Борька газет не читает? Быть того не может. Или ему самому, или кому-то из его семейства должно было попасться на глаза это сообщение.

Мыслей много, но все они носят характер вопросов. Ответы бы найти, но с этим дело обстоит совсем плохо. То и дело на ум приходил образ огромного количества маленьких юрких зверьков, бегающих вокруг меня, заигрывающе покусывающих мои ноги, вопросительно заглядывающих в глаза, но тут же убегающих при малейшей попытке с моей стороны дотронуться до них и погладить, не говоря уж о том, чтобы поймать и взять на руки. И чем дальше, тем отчетливее я осознавал, что зверьки эти - хищные, хотя и не понимал, откуда у меня такая уверенность.

До рассвета я промаялся в бесплодных усилиях схватить хоть одного хвостатого негодяя. В руки они не давались. От проведенной без сна ночи разболелась голова, и вид мой так напугал хорошенькую медсестру, явившуюся с утра пораньше с шприцем на изготовку, что мне пришлось выдержать еще и внеплановый визит дежурного врача, который долго допытывался, не стало ли мне хуже, не было ли тошноты или еще чего пострашнее, а потом строго заявил, что, как только придет Эмма Викторовна, она тут же меня посмотрит. Пришлось соглашаться. Не рассказывать же ему о всех моих страхах и о вчерашней прогулке по больничному парку. Тут-то уж они точно решат, что у меня с головой не все слава богу. Кому надо стрелять в писателя, пусть известного, пусть состоятельного, но все равно всего лишь писателя, бумагомараку, безобидного книжного червя? Его можно ограбить, совершив налет на квартиру, его можно даже похитить и потребовать у родственников солидный выкуп. Но стрелять? Нет, в психушку мне не хочется. Тем более я и сам до конца не уверен, действительно ли то был звук выстрела или мне почудилось. А вдруг я и в самом деле того... Ох, не хотелось бы. В любом случае надо молчать до поры до времени и пытаться разобраться самому. Ведь если я не помню событий последних двух лет и если в меня действительно стреляли, то нельзя делиться ни с кем и ничем, пока я не вспомню, как все было на самом деле. В такой ситуации и врага принять за друга недолго.

После завтрака я мужественно перенес хлопотание Эммы Викторовны вокруг моей драгоценной персоны, выслушал очередной длинный перечень всяческих запретов, в том числе на резкие движения, на яркий свет, на зрительное напряжение. К моему немалому удовольствию, врач сказала, что, поскольку я еще недостаточно окреп, принимать ванны и делать массажи мне пока рановато, так что данное матушке обещание заняться общим оздоровлением организма можно было не выполнять с чистой совестью.

- И все-таки меня беспокоит, что вам вдруг стало хуже, озабоченно говорила Эмма Викторовна.

- Но мне совсем не стало хуже, - возражал я. - Я прекрасно себя чувствую.

- Тогда откуда появилась головная боль утром, после сна? Этого не должно быть в норме.

- Просто я не спал всю ночь.

- Почему? Откуда бессонница?

- От нервов, - неудачно пошутил я и тут же был за это наказан:

- Вас что-то встревожило? Что именно? Вы плохо себя почувствовали и испугались этого ухудшения? - допытывалась она. - У вас вчера не было посетителей, кроме вашей мамы, я узнавала. Что вас так расстроило?

- Телефонный звонок, - соврал я и тут же снова получил по мозгам:

- Вас нельзя тревожить, я это объясняла вашей маме и вашему секретарю. Вам ни в коем случае нельзя нервничать. Если ваши близкие не могут оградить вас от телефонных звонков, мне придется сделать это самой. Ольга Андреевна обещала мне не давать ваш номер телефона всем подряд. Если она не сдержит слово, я унесу аппарат из вашей палаты. И мобильный телефон отберу.

Вот, значит, как. Матушка обещала не давать мой номер телефона "всем подряд", что, зная ее характер, означало на самом деле "никому". А Мусю наша дорогая Эмма Викторовна приняла за моего секретаря. Ну и ладно, какая, в сущности, разница.

Что-то я вру сегодня неудачно, что ни скажу - все невпопад. Квалификацию потерял, что ли?

- Эмма Викторовна, - я постарался вложить в голос как можно больше теплоты и сердечности, - мама ни в чем не виновата. Это все мои эмоции. Знаете, поговорил вчера с сыном и вдруг понял, что он стал на два года старше, он уже совсем взрослый, а я даже не помню, как он взрослел. И так явственно ощутил этот провал во времени... Но вы же не запретите мне общаться с сыном, правда?

Наконец-то ложь получилась удачной, Эмма явно мне поверила и даже посочувствовала. Но радость моя была недолгой, очень быстро выяснилось, что я опять подставился.

- Андрей Михайлович, давайте поговорим серьезно.

- Я готов, - улыбнулся я.

- Если бы ваша амнезия была прямым следствием травмы черепа, то память вернулась бы к вам уже давно. Скажу вам еще одно: обычно в таких случаях амнезией охватывается всего несколько часов до травмы, ну максимум - сутки. У вас же пропало почти два года, и они до сих не восстановились в вашей памяти, хотя после аварии прошло без малого три недели. Это заставляет меня задуматься.

Ну вот, не хватало еще, чтобы она задумывалась, Спиноза. Сейчас скажет, что мне нужен не невропатолог, а психиатр.

- Мне кажется, вы напрасно беспокоитесь, - произнес я бодро, - вы же сами сказали, что все это бывает "как правило". Но у любого правила есть огромное количество исключений, вот я и попал в их число. И я уверен, что, как только я вникну в дела и пообщаюсь с близкими, которые мне напомнят все события, память восстановится.

- Андрей Михайлович, - она вздохнула, - если бы все было так просто, жить было бы куда легче. Мне кажется, в вашем случае речь идет о диссоциативной амнезии, и здесь вам не обойтись без психоаналитика.

Диссоциативная амнезия. Слово красивое, а что оно означает? Если психическое заболевание, то я не согласен. Категорически.

- Вы не можете вспомнить то, что забыли, не потому, что получили травму, а потому, что не хотите вспоминать. Вы стремитесь это забыть. Эти воспоминания вас тревожат, расстраивают, мешают вам спокойно жить, и ваша психика постаралась избавиться от них при удобном случае. Этим удобным случаем и послужила авария, в которую вы попали. Вы меня понимаете?

- Понимаю, но не уверен, что вы правы. Думаю, что все куда проще и я действительно являюсь банальным исключением из правила. Дайте мне время, и я справлюсь с амнезией сам.

- Голубчик, я согласилась бы с вами, если бы вас это не беспокоило. Но если проблема исчезнувших воспоминаний заставляет вас не спать ночами и мучиться головной болью, я как невропатолог не могу смотреть на это сквозь пальцы. Все наше лечение, все наши процедуры не дадут никакого эффекта, если вы не перестанете нервничать и переживать, а вы и не перестанете, пока не справитесь с проблемой. Так что моя задача сделать все возможное, чтобы вам помочь восстановить память как можно быстрее. А вы не хотите принять мою помощь. У нас с вами получается замкнутый круг.

Она сидела передо мной на мягком диванчике, такая маленькая, худенькая, в накрахмаленном белом халатике, из-под полы которого виднелись тонкие беспомощные ножки, вызвавшие у меня острое чувство жалости к ней. До сегодняшнего дня ее вид ассоциировался у меня с таксой, но сейчас я вдруг увидел в ней голую мексиканскую собачку, вечно дрожащую, совершенно несамостоятельную и абсолютно зависимую от окружающих ее людей. Да, я хорошо представлял себе, как это бывает: прорваться в платное отделение престижной клиники не каждому удается, для этого нужно иметь или непререкаемый авторитет в медицинских кругах, или связи. Авторитета у тридцатилетней (или чуть старше) Эммочки быть пока еще не могло, она даже не кандидат наук. Значит, пропихнули по знакомству, деньги здесь она зарабатывает отнюдь не малые, и расстаться с местом в ее планы не входит. А тут свалился на ее голову знаменитый писатель, но что еще хуже - у писателя мамочка доктор медицинских наук и профессор, перед ней вся медицинская общественность столицы и области как на ладони. И сделай маленькая Эмма хоть что-нибудь не так, на ее репутации можно будет ставить изящный, но нестираемый крестик. А вполне возможно, что есть и еще одно обстоятельство, учитывая внешние данные моего доктора. Данные не бог весть какие, она скорее страшненькая, чем симпатичная, хотя и очень обаятельная. Может быть, у нее есть мужчина или даже муж, которого привлекает ее зарплата, и отказ от денежной работы разрушит личную жизнь этой несчастной Голой Собачонки.

Ну и что мне делать? Позволить ей навязать мне психическое заболевание вместе с психоаналитиком, чтобы моя матушка Ольга Андреевна не смогла упрекнуть Эмму в том, что та не все сделала для ее сына? Иными словами, поставить под угрозу собственное реноме ради спасения ее репутации? Нет, на такие жертвы я идти не готов. Я, конечно, добрый и жалостливый, но не до такой же степени!

- Хорошо, Эмма Викторовна, - я изобразил из себя эталон понимания и покладистости, - я подумаю над вашими словами. Не уверен, что вы правы, но я обдумаю то, что вы сказали.

* * *

Муся появилась в четыре, собранная, деловая, в образе Самки Гепарда. Я все ждал, что она усядется на диван и превратится в Персидскую Кошечку, но этого не случилось.

- Вот документы, - она вытащила из портфеля синюю папку и положила на стол рядом с телефоном, - ко всем бумагам на иностранных языках подколот перевод, так что разберешься. К сожалению, я не смогу сегодня долго пробыть у тебя, ты уж прости, Андрей. Планировала освободить себе весь вечер, чтобы подробно поговорить с тобой обо всем, но не получилось. Сегодня прилетает этот безумец, и мне придется его встречать и всюду сопровождать, он же по-русски ни бум-бум.

"Этим безумцем" Муся называла владельца крупного литературного агентства из Канады, регулярно наведывающегося в Россию в поисках русских авторов, которых можно было бы выгодно пристроить в канадских издательствах. К своим поискам он подошел вполне по-деловому и заключил с Мусей контракт, согласно которому она обязуется в каждый его приезд оказывать ему консультативную помощь, включая организацию передвижений по городу и, если нужно, по стране, встречи с издателями и авторами, реферирование (если речь шла о конкретной рукописи) и синхронный перевод с утра до ночи. Приезжал "этот безумец" один-два раза в год дней на десять, Муся ужасно выматывалась за эти дни, но расторгать контракт и не думала: платил канадец щедро. Кстати, именно благодаря ему все мои книги переведены и изданы канадским издательством, ведь Муся, разумеется, предлагала "безумцу" в первую очередь своих авторов.

- Бедненькая, - посочувствовал я ей, - тебя ждут веселые деньки. Каким временем ты располагаешь? - Муся бросила взгляд на часы.

- Минут пятнадцать, не больше, надо мчаться в Шереметьево.

- Тогда я буду краток. У меня к тебе просьба. Вот, возьми, - я протянул ей ключи от квартиры, - и пожалуйста, съезди ко мне домой и привези мою записную книжку. К сожалению, не могу тебе сказать точно, где она лежит, но раньше я обычно держал ее на компьютерном столе, прямо рядом с телефоном. Сделаешь?

- Конечно, - она взяла ключи и бросила в портфель. - Если сама не вырвусь к тебе, пришлю того же мальчонку, который тебе телефон привез. Жаль, что ты мне раньше не сказал, я бы подъехала к твоей маме, взяла ключи, и уже сейчас ты получил бы свою книжку. Не сообразил?

- Сообразил. И тут же сообразил, что матушке это не понравилось бы. Почему я прошу об этом не ее, родного человека, а тебя? Она сказала бы тебе, что сама найдет записную книжку и привезет мне.

- И что в этом плохого? - не поняла Муся. - Пусть бы и привезла.

- Мусенька, дорогая, у тебя принципиально другая мать, и ты меня никогда не поймешь. Я не люблю, когда матушка роется в моих вещах и бумагах. Она человек деликатный и никогда сама никуда не полезет, но если ее попросить что-то найти и если на ее пути при этом попадется хоть одна бумажка, можешь быть уверена, эта бумажка будет прочитана от корки до корки. А потом мне придется отвечать на множество вопросов и выслушивать разнообразные упреки в том, что я опять сделал что-то не так. Однажды она нашла у нас дома счет за телефонные переговоры, причем, заметь себе, оплаченный. Так она не поленилась, изучила каждую букву и цифру и обнаружила, что оплата была просрочена на два месяца. Разговоров было - на две недели! И что мы с Линой несобранные, неорганизованные, что никогда ничего не делаем вовремя, что рано или поздно у нас отключат телефон за неуплату или вообще снимут номер, и как мы будем жить дальше, и тому подобное. Из-за такой ерунды - две недели нервотрепки. А я ведь совсем не знаю, какие бумаги лежат сегодня у меня в столе, ты понимаешь? И матушку туда на пушечный выстрел подпускать нельзя.

- Аргумент, - согласно кивнула Муся. Она так и не присела, продолжала стоять, поставив портфель на стол и облокотившись на широкий подоконник. - Я все поняла, записную книжку найду и переправлю тебе. Что еще? Кстати, ты прочел свои книги?

- Да, осилил.

- Что так скучно? - улыбнулась она. - Почему "осилил", а не "запоем проглотил"? Не понравилось?

- Не в этом дело... Просто то, на что я надеялся, не случилось. Я ничего не вспомнил. А качество написанного я как-то не собрался оценить. Вроде ничего, увлекательно. А ты как считаешь?

- Андрей, ты же знаешь, я твои рукописи не читаю, я их продаю. Читать имеет смысл, когда автор не известен, чтобы понять, как он пишет и о чем. А твои книги зачем мне читать? Ты - Корин, этим все сказано, издатели платят уже только за твое имя, а не за содержание.

- Муська, - засмеялся я, - ты цинична до неприличия.

- Я всегда была такой. А ты что, надеялся, что я за два года стала другой?

- Нет, я радуюсь, что ты прежняя. Человеку для внутреннего комфорта необходимо чувство стабильности, узнаваемости. Знаешь, мне действительно очень страшно, что за два года все вокруг переменилось, и я уже не найду своего места в этой изменившейся среде. Поэтому я радуюсь как ребенок, когда вижу, что что-то осталось прежним, кто-то совсем не изменился. Меня это утешает, и я начинаю думать, что два года - это не такой уж большой срок.

Мне показалось, что Муся немного нервничает, вероятно, боится опоздать в аэропорт, и при этом не хочет меня обидеть.

- Все, дорогая, беги, не буду тебя задерживать. Когда ты появишься?

- Пока не знаю, Андрюша, - в ее голосе послышалось явное облегчение оттого, что я не обижаюсь на ее столь скорый уход. - Наш безумец собирается пробыть здесь почти две недели, но точное расписание я буду знать только сегодня вечером, когда он прилетит. Я обещаю, сегодня же выберусь к тебе домой за записной книжкой и позвоню, что и как.

- Позвони обязательно, - попросил я, - мне нужны телефоны одного человека, ты мне их продиктуешь, а саму книжку можно и попозже привезти.

Конечно, я не обижался на Мусю, ведь она, в отличие от меня, работает, крутится. У нее пенсионного возраста родители и еще дочка, к сожалению, больная, на лечение которой постоянно нужны деньги, с каждым годом все больше и больше. Поэтому Муся с ее юридическим образованием, прекрасным знанием авторского права и издательской "кухни" и свободным владением тремя иностранными языками хватается за любое дело, которое может принести хоть какие-нибудь деньги. Даже, случается, выступает в качестве гида-переводчика для чьих-нибудь гостей, не говоря уж о бесконечных переводах всяческих контрактов с русского и на русский. Да и с авторами хлопот немало, кроме меня, у Муси на руках еще восемь творцов, и все в разных издательствах, и у каждого свои капризы и амбиции.

После Мусиного ухода мне удалось на какое-то время отстроиться от мыслей о выстреле, не то почудившемся мне, не то имевшем место в реальности. Я смотрел на синюю папку и тешил себя надеждой на то, что вот здесь-то как раз и найдутся те самые слова или цифры, которые подтолкнут мою увязшую в весенней распутице память. А вечером я созвонюсь с Борисом, он завтра же приедет ко мне. Рано отчаиваться, еще не все возможности исчерпаны, я буду пытаться, буду стараться, изобретать все новые и новые способы заставить амнезию сдать свои позиции. Я справлюсь с ней. Сам справлюсь. И не нужны мне никакие психоаналитики.

* * *

- Ожил! - Борькин голос звучал в трубке непривычно-насмешливо. - А мне Ольга Андреевна запретила тебя тревожить, и я как хороший мальчик сижу тихонько и не высовываюсь. Ты же знаешь, я привык слушаться твою маму. Ну как ты?

- На все сто, - бодро отрапортовал я. - Очень хочу с тобой повидаться. Ты сможешь вырваться ко мне?

- Нет вопросов, - тут же ответил он. - Говори, когда и куда ехать. Ольга Андреевна так тебя законспирировала, что я даже не знаю, где тебя держат.

Я продиктовал ему адрес, заручился обещанием Бориса приехать завтра же прямо с утра, принял душ и улегся в постель вполне умиротворенным. За вечер я успел одолеть примерно треть всех бумаг, которые оставила мне Муся, но в голове ничего не прояснилось. Это меня не обескуражило, ведь впереди были еще две трети содержимого синей папки, а главное - встреча с Борисом. Но матушка-то, матушка-то какова, а? Теперь хоть понятным стало, почему Борька не объявился. Наверняка он, узнав об аварии, кинулся названивать и мне домой, но там ему никто не ответил, и на мой мобильник, который оказался отключенным из-за севшей батареи, и матушке, которой сначала тоже не было, но которая в конце концов приехала и элегантно отшила его. Тревожить меня, видите ли, нельзя! Да чем Борька может меня потревожить, скажите на милость? Я все понимаю, матушка всегда хотела безраздельно владеть своими детьми, а после смерти Веры это желание обрушилось на меня одного. Она ревновала меня к первой жене, ревновала к Лине и, мне кажется, подспудно хотела, чтобы я вообще никогда не женился и оставался до конца жизни маминым сыном. Нет, она никогда не позволяла себе дурно отзываться о моих женах и друзьях, а если и критиковала их, то очень деликатно и, надо признаться, всегда по делу. Ольга Андреевна умнейшая женщина, но даже у самых умных людей в подсознании творится черт знает что. Как она обрадовалась, когда я согласился с тем, что не нужно дергать Лину и срочно вызывать ее в Москву! С какой готовностью согласилась с тем, что я не хочу выходить из клиники и включаться в привычный круг контактов, пока не справлюсь со своим страхом попасть впросак и выглядеть нелепо. И как ловко отсекла от меня Борьку Викулова. Хорошо еще, что не посмела таким же манером обойтись с Мусей, все-таки понимает, что Муся - это не столько эмоции, которые могут меня разволновать, сколько дело, работа, в конце концов - деньги.

Перед тем, как лечь спать, я некоторое время обдумывал неожиданно пришедшую в голову мысль пойти погулять по парку. А что, если во время такой же, как вчера, поздней прогулки в темноте я снова услышу те странные звуки, но на этот раз увижу их источник, и это окажется нечто абсолютно безобидное? То есть никто и не собирался меня убивать, никто в меня не стрелял, нет никакой опасности для жизни, и в то же время нет слуховых галлюцинаций. Иными словами, и ни во что страшное я не вляпался, и с головой у меня все в порядке. Идея была весьма и весьма соблазнительной, но как человек, набивший руку на продумывании интриг для своих сюжетов, я быстро просчитал, что вариантов может быть целых три. Либо тот, о котором я подумал в первую очередь, самый красивый и желанный. Либо я ничего не услышу, вчерашняя история так и не получит разъяснения, и я буду продолжать мучиться вопросом: было это или не было. Либо меня все-таки убьют, чего уж совсем не хотелось бы. "Завтра, - решил я, опуская голову на подушку, - завтра я выйду гулять днем, когда светло и в парке много людей. Если меня собирались убить, то на глазах у всех сделать это не посмеют. А если нет, если у тех звуков совсем иное происхождение, то будем надеяться, что мне повезет, я снова их услышу и все выясню. Как просто! И почему я не сделал этого сегодня? Завтра сделаю обязательно".

* * *

Едва Борис переступил порог моей палаты, я почуял неладное. Может, не зря матушка боялась, что встреча с ним может меня расстроить? Борька Викулов, мой ровесник и одноклассник, был совершенно седым. Белым как лунь. Щеки заметно опали. Походка была не такой стремительной, как прежде. Что с ним? Неужели тяжелая болезнь свалилась на него? А я ничего не помню.

Наверное, мина у меня была чрезмерно выразительной, потому что Борька усмехнулся:

- Что смотришь как неродной? Не узнаешь? - Мне понадобилось некоторое время, чтобы прийти в себя и обрести способность внятно говорить.

- Прости, Боря... Я ведь не помню ничего. Что с тобой? Ты болен?

- Я? - он расхохотался, и смех его был прежним, раскатистым и громким. - Теперь уже нет. Теперь я здоров. Да ты не переживай, Дюхон, ты меня в таком виде и не видел. Мы ж с тобой больше двух лет не встречались.

То есть как это не встречались? А на кладбище? Я отчетливо помню, что мы виделись с Борькой в феврале девяносто девятого, в день рождения Веры. Потом было то самое восемнадцатое июля, после которого я ничего не помню, а потом еще август - день рождения отца, октябрь - день его смерти, декабрь день смерти сестры. Потом снова февраль, уже двухтысячного года, и снова август, октябрь и декабрь. И февраль две тысячи первого. Восемь дней поминовения, и что, ни на одном из них я не виделся с Борькой? Как же так, почему? Неужели он два года болел?

- Прости, Боря, - растерянно повторил я, потому что никаких других слов придумать не мог. - Я действительно ничего не помню. Расскажи, будь другом.

- Да уж вижу, что ни хрена ты не помнишь! - Чуть прихрамывая, он пошел мне навстречу, протягивая руку. Мы коротко обнялись, и я полез в шкаф-сервант, где стояли предусмотрительно привезенные матушкой бутылки с дорогими спиртными напитками на случай необходимости отблагодарить кого-то из персонала.

- Мне нельзя, а тебе налью. За встречу. Что ты будешь, коньяк, виски, водку?

- Ничего, Дюхон, не буду, я за рулем.

Это что-то новенькое! До сих пор у Борьки были водители, так что проблема вождения никогда не принималась в расчет, если речь шла о выпивке.

- А водитель?

- А водителя нету, - он картинно развел руками в шутовском жесте.

- Именно сегодня или его вообще больше нет? - уточнил я, пытаясь осмыслить перемены, произошедшие с другом.

- Вообще нет. У меня больше нет водителей. Я теперь сам езжу, как нормальный человек. Да что ты смотришь на меня как на привидение! Давай убирай обратно свою бутылку, садись и рассказывай, как ты дошел до жизни такой.

- Да нет уж, - я покачал головой, - это ты рассказывай. Какая такая хворь тебя подрубила?

- Социально-политическая, - Борька снова усмехнулся, но на этот раз его лицо выражало сарказм. - Называется она "уголовное дело против богатого бизнесмена". Слыхал про такие болячки?

Вот это номер! Выходит, против Борьки возбудили дело!

Но, судя по тому, что он сидит у меня в палате, а не на нарах, все обошлось, только здоровье ему попортили и нервы помотали. Борька был немногословен, но присущее ему чувство юмора сделало рассказ об отношениях с правоохранительной системой весьма легким и забавным по форме. Однако по сути все это было ужасным. Просто ужасным. Его арестовали и несколько месяцев держали под стражей в одной камере с уголовниками. Его жестоко избивали и сокамерники, и сами милиционеры, добиваясь нужных им показаний о незаконных финансовых операциях и переводе денег на зарубежные счета. Пытались навесить ему организацию каких-то убийств, которые, видимо, давно не могли раскрыть. Потом шили дело об участии в транзите наркотиков. Потом у милиционеров и прокуроров сменилось руководство, пришли новые люди с новыми друзьями, у которых были свои конкуренты, и новыми идеями о том, как помочь этим самым друзьям в борьбе с этими самыми конкурентами. Короче, Бориса Викулова выпустили, а дело закрыли. В камеру Борька пришел здоровым богатым мужиком, любящим отцом и любимым мужем. А вышел полным инвалидом, с отбитыми почками, раздробленным коленом и кучей других болячек. И совершенно седым. И почти нищим, во всяком случае, по сравнению с былым достатком. Его фирму растащили по кусочкам доброжелательные партнеры якобы в целях спасения его самого и, радостно взмахнув серебристыми крыльями, принадлежащими Аэрофлоту, Свиссэру и Люфтганзе, отбыли за рубеж спасать все остальное. Юристы у них были грамотные, и Борьке по выходе из следственного изолятора даже претензии предъявить оказалось некому. Любящая жена не пришла в восторг от подобного расклада, который стал ей, находящейся на свободе, очевиден куда раньше, чем сидящему в застенке Борьке. Она потребовала развод, пока он еще был под арестом, и упорхнула от него в кресле салона бизнес-класса самолета, выполняющего рейс по маршруту Москва - Цюрих. Рядом с ней, на соседнем кресле сидел правая рука Бориса, его заместитель, доверенный человек, которого Борька считал своим другом. Сын, чуть постарше моей Светки, остался с ним в Москве, мать не захотела тащить с собой этого почти совсем безмозглого двадцатитрехлетнего шалопая, обнаруживающего пагубные пристрастия как к безделью и красивой жизни, так и к наркотикам. Впрочем, возможно, на таком решении настаивал ее сосед по самолетному креслу. Во всяком случае, все проблемы Борькина экс-супруга решила оставить на Родине, как при переезде на новую квартиру избавляются от хлама и берут с собой только хорошие вещи.

Вот, собственно, и вся история. Борька долго лечился, благо какие-то деньги у него все-таки были, и теперь начинает все сначала, с нуля. Создал новую фирму и потихоньку набирает обороты, но уже не так быстро и успешно, как это у него получилось в конце восьмидесятых, когда все экономические ниши были свободными и доступными, занимай сколько сможешь и успеешь. Теперь пирог давно разрезан на дольки и после длительных кровавых войн окончательно поделен. Ну, почти окончательно. Так что втиснуться в плотные ряды успешных бизнесменов намного труднее. Остается малый бизнес, что само по себе неплохо для людей с невысокими запросами и умеренными амбициями, но разве Борису это подойдет? Борису, сегодняшних доходов которого едва хватает на то, чтобы содержать дом в ближнем Подмосковье с бассейном, теннисным кортом и зимним садом. Когда-то средства на содержание этого трехэтажного дворца смотрелись сущими копейками, на которые можно даже внимания не обращать, теперь же они съедали почти весь месячный бюджет отца и сына. Борька выставил дом на продажу, но результат пока нулевой, уж больно дорогим оказался дворец, если у кого и есть много денег и желание жить в собственном доме в экологически чистом месте, так он лучше построит себе что-то по собственному вкусу, чем станет покупать "секонд-хенд". Так что продавать придется с огромными потерями, может, кто и соблазнится. Но пока никто не соблазнился. Однако дабы не амортизировать имущество и держать дом в чистоте, порядке и постоянной готовности к осмотру потенциальным покупателем, Борька с сыном живут в Москве, снимают небольшую квартирку. Вот почему доктор Василий Григорьевич не смог дозвониться до него ни по одному из старых телефонов. Даже номер мобильника у него другой, ведь, пока Борька парился в камере, никто его счетов не оплачивал, и телефонная компания просто расторгла контракт в одностороннем порядке.

- Слушай, а почему мы с тобой на кладбище не встречались? спросил я. Меня очень интересовал этот вопрос, ведь Борькина печальная эпопея с арестом и последующим лечением занимала, как я понял, чуть больше года, во всяком случае, в декабре прошлого года и в феврале нынешнего он вполне мог помянуть Верочку в день ее смерти и в день рождения.

В глазах Бориса мелькнуло что-то мне ранее неизвестное. Мелькнуло, но тут же исчезло.

- Я ездил на кладбище. Попозже, к вечеру. Тебе не звонил, о встрече не договаривался, - коротко ответил он.

- Но почему?

- Не хотел, чтобы ты меня таким видел. Стеснялся своей немощности, своей хромой ноги. Даже того, что езжу на машине без водителя. Теперь вот, когда ты сам получил проблемы со здоровьем, мне стесняться нечего. Ольга Андреевна мне сказала, что у тебя амнезия, ты почти два года своей жизни забыл. А я вот смотрю на тебя и все понимаю. На тебе пахать можно, тебя оглоблей не перешибешь, а ты в больнице валяешься и строишь из себя умирающего. И понимаю я, что ты своего недуга стесняешься. Точно так же, как и я стеснялся. Скажешь, нет?

- Скажу - да. Ты угадал.

- Хочешь, еще кое-что угадаю?

- Валяй.

- Ты меня позвал, чтобы я тебе рассказал что-нибудь о твоей жизни за эти два года. Верно?

- Да ты что, Борька! - возмутился я, ощутив в душе неприятный укол. Он всегда меня насквозь видел, этот друг детства. - Я просто соскучился по тебе. Повидаться захотелось.

- Не свисти, Дюхон, а то я тебя не знаю. Но тут я тебе, к сожалению, ничем помочь не смогу.

- Мы что, и по телефону не общались? - недоумевал я. - Разве я не поздравлял тебя с днем рождения, с Новым годом? А ты - меня.

- Да нет, отчего же, - Борька улыбнулся, - мы перезванивались. Как обычно, трепались минут по пять-десять. Но никакими проблемами ты со мной не делился. Не знаю, может, тебе неудобно было разговаривать, может, Лина или Женька рядом сидели. Ты вообще-то и раньше со мной не особо делился, даже когда на кладбище встречались. А правда, странное чувство появляется: только когда попадаешь в беду, понимаешь, есть у тебя друзья или нет. Я сам через это прошел, только чуть раньше. Друг - это ведь не обязательно тот, кто готов помочь по первому зову. Это человек, который тебя знает как облупленного и понимает и которого ты никогда и ни в чем не будешь стесняться. Грустно, правда? Когда я понял, что стесняюсь тебя, я понял, что мы давно перестали быть друзьями. А теперь выясняется, что я ничего о тебе не знаю. Ты, правда, меня не стесняешься, предъявляешь мне свой недуг вместе со всеми проблемами. Но не рассказывал ничего о себе, и мы давно уже общаемся не как друзья, а как случайные знакомые. Дюхон, во что же мы с тобой превратились, а? Куда мы дели нашу дружбу?

В его голосе зазвучала такая неподдельная тоска, что мне стало не по себе. Он прав, прав в каждом своем слове.

- Наверное, на денежный бизнес променяли, - я попробовал перевести разговор на более легкую ноту. - На самом деле мы с тобой просто вступили в тот возраст, когда начинаем думать не столько о карьере и деньгах, сколько о душе. Вот и приходится все переоценивать. Жаль, что я ничего тебе не говорил о своих делах. Похоже, я совсем запутался.

- Да ну? - Борька вскинул брови и с интересом глянул на меня. Никогда не поверю. Ты, Дюхон, всю жизнь был таким тихим и правильным, что невозможно представить тебя запутавшимся. Ты же ходячий образец бесконфликтности. Ну-ка рассказывай, что стряслось.

Внезапно я так разволновался, словно экзамен сдавал. Руки затряслись, и мне показалось, что я даже с голосом своим не справлюсь. Да что это со мной? Будь на месте Борьки другой человек, я прибегнул бы к испытанному средству, представив собеседника в образе животного, птички или цветочка, это всегда мне помогало. Но Борьку я не умел видеть никем, кроме Борьки. Точно так же, как не видел других образов для мамы. Не было их у меня и для отца, и для сестры Веры, когда они еще были живы. Почему - не знаю. Может, оттого, что я знал этих людей с детства. Может, оттого, что относился к ним хотя и критично, но нежно и очень любил.

Рассказ мой получился, наверное, не очень связным, я так и не смог преодолеть непонятно откуда взявшееся волнение. Но Борька уловил суть проблемы.

- Могу предложить тебе версию, - тут же откликнулся он, едва я закончил свое путаное повествование. - Ты что-то узнал о Светкином музыканте, что-то плохое, и решил денег ему не давать. Но не хотел огорчать девочку, поэтому тянул с объяснениями. Скорее всего, ты встречался с этим типом, как его, Гарик? Да, так вот, ты встречался с Гариком, сказал ему, что денег не дашь, но пообещал, что дочери ничего плохого о ее музыканте говорить не будешь, и взял с него слово, что он сам от нее отстанет. Он тебе такое слово, вероятно, дал. Но от девочки не отстал, продолжает морочить ей голову, а она искренне не понимает, что происходит и почему ты не даешь денег. Тебя это сильно тревожило, наверное, этот Гарик связан с какими-нибудь бандюками, и ты постоянно боялся, что он втянет Светку в криминал. Ты переживал, дергался, и вот в этом-то состоянии ты и попался Ольге Андреевне. Голова у тебя была занята исключительно Светкиной проблемой, ты вовремя не сосредоточился, дал слабину, и она тебя подловила, вытянула обещание написать книгу о Верочке. Как версия, годится?

- Слушай, - ошеломленно протянул я, - мне такое и в голову не пришло. Ну ты умен! А выстрел? Думаешь, мне почудилось?

- Всякое может быть, - Борис пожал плечами. - Могло и почудиться. А могло быть и на самом деле. Ты ведь сказал Светке, что денег не дашь, пока память не восстановится и ты не поймешь, в каком состоянии твои финансовые дела. Она передала это Гарику, а тот разозлился и хочет тебя наказать. Или запугать. Чем не объяснение?

Хорошенькое дело! Получается, в меня стрелял любовник родной дочери? И если я попытаюсь доказать, что это именно он, то его посадят и я своими руками сделаю собственного ребенка несчастным. И она потом много лет мне этого не простит. Точно так же, как не простят меня и его дружки-бандюки, которые с легкостью необычайной в три минуты превратят меня в бездыханное тело. Перспективка, однако...

- Нет, Борька, - я решительно поднялся с кресла, движимый желанием опрокинуть в себя рюмку коньяку, но вовремя спохватился, вспомнив, что мне этого категорически нельзя. Пришлось заменить коньяк стаканом минералки. - Это не годится. Придумай что-нибудь другое.

- Почему же не годится? - в Борькином голосе в равных пропорциях смешались насмешка и удивление. - По-моему, все очень логично. Просто тебе это не нравится, поэтому ты не хочешь об этом слышать. Я могу придумать и другую версию. Но не раньше, чем будет проверена и опровергнута эта. Надо быть последовательным, Дюхон, а не прятать голову в песок.

В висках застучало, лоб, а потом и затылок начнут через несколько минут наливаться раскаленным чугуном. Видно, мне и в самом деле нельзя нервничать, чуть испугался, слегка психанул - и вот, пожалуйста. Борькино объяснение событий мне не нравилось, но сам-то я вообще ничего толкового придумать не мог. Правильно говорят, что любая фантазия основывается на жизненном опыте. Борис посидел несколько месяцев с уголовниками - и результат налицо. Мне бы никогда в жизни такого не придумать. А кстати...

- А кстати, как я мог узнать что-то плохое о Гарике? - спросил я тоном экзаменатора. - Откуда бы мне это узнать?

- У тебя есть знакомые в милиции. Ты мог попросить их навести справки о типе, который крутится вокруг твоей дочери.

- А с чего бы это мне наводить о нем справки в милиции? Я ни о ком никогда справок не наводил, нет у меня такой привычки, - тут же отпарировал я.

- Ты мог его в чем-то заподозрить. Ты же сам говорил, что встречался с ним, слушал его музыку. Тебе могло что-то не понравиться. Или ты что-то заметил нехорошее. Или вообще совершенно случайно узнал, такое бывает сплошь и рядом. Слушай, Дюхон, кончай проверять меня на вшивость. Принимай решение: или ты хочешь знать правду, тогда я постараюсь тебе помочь, или не хочешь, тогда ложись под одеяло и майся своими туманными подозрениями в одиночку.

Я помолчал, прислушиваясь к собственной голове. Не к мыслям, а именно к голове как сосуду, содержащему то засыпающую, то активно живущую боль. Боль просыпалась, но медленно, словно колебалась, то ли открывать глаза и вставать, то ли поспать до следующего раза, когда еще что-нибудь с размаху саданет по нервам.

- Ты что, в самом деле готов мне помочь?

- Ну а почему нет? Да ты в моей помощи и не нуждаешься особо, свяжись сам со своими милицейскими знакомыми, попроси их узнать.

- Не могу, - признался я. - Я же не помню ничего. А вдруг за эти два года я с кем-то из них испортил отношения? Я этого не помню. И как я буду выглядеть, если позвоню этому человеку и на голубом глазу стану просить о помощи? Идиотская же ситуация, согласись.

- Дюха, ну не валяй ты дурака! - Борис даже, кажется, рассердился. - Ну с кем ты вообще можешь испортить отношения? Ты же сладкий, как карамелька. Ни с кем не ссоришься, ни с кем не конфликтуешь, всех по шерстке гладишь.

- Не хочу выглядеть глупо, - упрямо проворчал я.

- Ах ты боже мой, какая кисейная барышня! - И в этот момент я понял, куда делась наша с Борькой дружба. Я вспомнил, как в какой-то момент, лет в девятнадцать или в двадцать, вдруг осознал, что минут через двадцать-тридцать после начала разговора с ним меня начинало одолевать желание завизжать и швырнуть в Викулова чем-нибудь тяжелым. Это повторялось из раза в раз, порой я срывался, повышал голос, грубил, мы ссорились, потом, конечно же, мирились, но при следующей нашей встрече длительностью более получаса все повторялось снова. Тогда у меня не хватало ума и жизненного опыта, чтобы это объяснить, я принимал свою раздражительность по отношению к другу как данность и, не пытаясь разобраться в собственных чувствах, стал избегать длительного и тесного общения с ним. Может быть, это называется психологической несовместимостью. Борька никогда не был деликатным и тактичным и резал в глаза все, что думал. Я научился избегать опасности, и наши получасовые встречи на кладбище проходили тепло и дружелюбно, поскольку разговоры не заходили дальше обмена самой общей информацией о родных и близких. Сегодня я нарушил правило, легкомысленно забыв о том, что нельзя обсуждать с Викуловым ни себя самого, ни свои проблемы. И разговор-то наш длится уже два часа, давно перевалив за запретный тридцатиминутный барьер.

Мне снова, как и двадцать лет назад, захотелось завизжать, омерзительно и истерично.

И самое ужасное, что Борька это понял. Окинув меня тяжелым и одновременно снисходительным взглядом, он медленно поднялся, с видимым усилием оторвав некогда поджарое, спортивное тело от мягких диванных подушек.

- Ладно, не злись, Дюхон. Что, в морду мне дать хочется? Это пройдет. После сотрясения мозга и не такое бывает. Я поеду, пожалуй, а ты подумай пока над тем, что я сказал. Захочешь, чтобы я тебе помог, - звони. Захочешь, чтобы я приехал, - опять же звони. Не стесняйся, мы с тобой теперь оба хромые, только я на ногу, а ты на голову.

Борькин визит оставил в моей душе странный отпечаток. Минут через десять после того, как за ним закрылась дверь, я отправился в ванную, разделся до трусов и принялся разглядывать себя в зеркале. За два года Викулов сильно сдал. А я? Два года назад вот этой складки на боку не было, и вот этой тоже, да и здесь было явно поменьше. Похоже, за съеденный амнезией период я нарастил не меньше пяти килограммов. Конечно, стройным и поджарым, как Борька, я никогда и не был, с детства отличался рыхлостью, хорошим аппетитом и отвращением к любым физическим усилиям. По настоянию матушки Лина периодически сажала меня на какие-то диеты и подсовывала разные пилюльки с целью оздоровления и очистки организма, и, наверное, только благодаря им я не раздался до неприличия. Вообще собственная внешность меня не беспокоила, ибо вниманием противоположного пола я никогда не был обделен. Считалось, что я обаятелен и талантлив, а женщинам этого вполне достаточно, чтобы влюбиться, будь ты одноруким, горбатым и кривым.

Но сегодня, после встречи с Борисом, я вдруг понял, что не хочу, чтобы на меня смотрели с жалостью и недоумением, так же, как я сегодня смотрел на него. Я не хочу, чтобы меня считали "хромым на голову". И не хочу, чтобы мое обрюзгшее тело терпели и прощали только потому, что над ним возвышается голова, доверху набитая обаянием и талантом. Никогда прежде подобные мысли меня не посещали.

Решено, завтра же я потребую, чтобы меня проконсультировал спортивный врач и назначил разрешенную дозу физических нагрузок. А сегодня пойду посмотрю на их хваленый тренажерный зал. Раз уж я все равно здесь отсиживаюсь, то надо этим воспользоваться.

И еще: хватит изображать затворника. До сегодняшнего дня завтрак, обед, полдник и ужин мне приносили в палату. С завтрашнего дня начну питаться в общей столовой, иначе мне грозит полная утрата навыка общения с незнакомыми людьми.

ГЛАВА 4

"Если не можешь изменить ситуацию, измени отношение к ней. Если не можешь восстановить свое место в окружающем мире, создай его заново. Кого его? Мир? Невозможно. Он таков, каков есть. Речь может идти только о создании своего места. О его формировании и укреплении".

Мысль казалась мне вполне конструктивной, и зародилась она в моей голове к концу первой недели интенсивных занятий по приведению в порядок собственного бренного тела. За эту неделю я еще раз перечитал обе книги "Время дизайна" и "Треугольный метр" - и не открыл ничего для себя нового, кроме того, что написаны они очень недурственно и читаются с неослабевающим интересом. Заодно мне удалось набрести на одно, на мой взгляд, довольно толковое соображение: мне нужно было собирать материал для "Треугольного метра", а это означало, что я, как и всегда, как минимум на три-четыре месяца погружался в среду. Искал риэлторскую фирму, которая согласилась бы выделить мне уголок в своем офисе и терпеть мое присутствие и бесконечные дурацкие вопросы. Разумеется, и речи не было о том, что я там обзавелся друзьями, это не мой стиль. Но я же общался с этими людьми, причем ежедневно, и если какое-то событие существенно выбило меня из колеи, они должны были заметить перемену в моем настроении. Правда, радоваться этой идее мне пришлось недолго, от силы минут пять, ибо я быстро сообразил, что сидеть в фирме должен был весной прошлого года, летом и осенью я уже писал книгу, собираясь в январе сдать ее в издательство, а обещание, данное дочери, имело место именно осенью, то есть уже после того, как я перестал общаться с торговцами недвижимостью. Однако даже в разрушенной надежде всегда прорастает новое зерно: в январе я сдал книгу, а дальше что? Без дела сидел, что ли? Не похоже на меня. Наверняка я начал над чем-то работать, может быть, уже подыскал себе место предстоящего "погружения", и вот там-то и следует поискать сведения о моем поведении и душевном состоянии.

С другой стороны, я обещал матушке начать писать книгу о Верочке, а для этого мне никакого погружения не требовалось, о жизни сестры я и так все знал. Так начал я книгу или нет? Судя по словам мамы, пока что все дело ограничивалось только обещаниями, иначе она выложила бы передо мной наброски и предварительные наработки как козырную карту. Так что же я делал целых три месяца, закончив "Треугольный метр"? Баклуши бил? Маловероятно. Только Муся может мне ответить, но она по уши занята канадским "безумцем", и у меня не хватает наглости звонить ей и требовать внимания. Ведь такой разговор - не на две минуты, а она постоянно рядом с гостем, синхронит для него. Ничего, подожду еще немного, "безумец" отвалит на свою историческую родину, и у Муси будет достаточно времени для неторопливого и долгого разговора со мной.

Однако с каждым днем стремление восстановить память и, следовательно, окружающий меня мир становилось все слабее, уступая место замечательной идее выстроить свое место в этом мире заново. Почему я должен беспокоиться о том, не испортил ли я отношения с тем или иным человеком? Не стану я тревожиться об этом, куда проще забыть о нем и перестать с ним общаться. Сделать вид, что такого человека в моей жизни вообще не было. Или, наоборот, выбросить из головы подозрения по поводу того, что я кого-то обидел, и вести себя как ни в чем не бывало. Ведь ежели я сам не помню своего свинского поступка, то какой резон на меня обижаться?

Логики в таком подходе было маловато, и я это отчетливо сознавал, однако на уровне эмоций испытывал сильный соблазн поддаться. Интересно, как отреагирует матушка, если я ей заявлю: "Я не помню своего обещания написать книгу о сестре, и поэтому не буду ее писать. Я не могу выполнять обещания, которых не помню и за которые не отвечаю. В моем нынешнем состоянии слова "не помню" синонимичны словам "этого не было". Наверное, в ответ я услышу, что Верочка никогда так себя не повела бы и почему господь забирает к себе самых достойных, а всякая безответственная мразь продолжает коптить небо. Под безответственной мразью в данном контексте подразумевался бы, естественно, я. Апофеозом могла бы стать фраза, которую мне приходилось уже слышать: "И почему умерла она, а не ты?! Уж Верочка нашла бы способ увековечить твою память и успокоить мать". Конечно, мама была не в лучшем душевном состоянии, когда произносила такое, но мне-то от этого не легче, ведь я это слышал и помнил, эти слова оседали на дно души и постоянно зудели и пульсировали, как гноящаяся ранка. Вообще-то моя Ольга Андреевна человек деликатный, но не от природы, а от ума, от понимания, как надо себя вести в приличном обществе. Однако, выведенная из состояния душевного равновесия, она нередко позволяла себе такое, что, не будь я ее сыном, - хлопнул бы дверью и навсегда прекратил бы всякие контакты с ней.

И тем не менее, чем больше времени проходило с того момента, когда я столь неосмотрительно вышел поздним вечером в больничный парк, тем менее реальным казался мне звук выстрела. Выстрел - то единственное, что на уровне здравого смысла не позволяло махнуть рукой на амнезию. Я должен все вспомнить или восстановить искусственным путем, чтобы понять, кому я мог насолить или помешать и кто пытается меня убить. Но если оставить неудачное покушение за рамками рассуждений, то ничто не мешает мне плюнуть на коварную память и на эти несчастные два года, которые на поверку оказались не таким уж катастрофически большим сроком, чтобы из-за них стоило так напрягаться и ломать копья. Ну не помню - и не помню, и хрен с ним со всем. Буду жить дальше. И, вполне вероятно, буду жить по-другому. Чем плохо? А переживания человека, в голове которого таинственные биохимические процессы растворили, как серной кислотой, почти два года жизни, - прекрасный материал для следующей книги. И погружение имеется в полном объеме, осталось только интригу соорудить.

В первые два дня занятий в фитнес-центре от меня буквально не отходили три врача сразу: спортивный, терапевт и Голая Собачка Эмма. Через каждые десять минут измеряли давление и проделывали еще какие-то манипуляции, чтобы выяснить, какую нагрузку можно мне разрешить. В конце концов все трое облегченно вздохнули, велели запомнить одно-единственное число - сто десять, и оставили меня в покое. Я должен был следить за показаниями на мониторе тренажеров и при частоте пульса свыше ста десяти немедленно снижать нагрузку или делать перерыв. Во всем остальном никаких ограничений не последовало, и я, перепробовав все, остановил свой выбор на велоэргометре, беговой дорожке, комплексной доске и бассейне. Наверное, я наделен излишним воображением, но занятия на тренажерах помогали мне еще и психологически, я постоянно представлял себе, как уезжаю на велосипеде, ухожу, убегаю, уплываю от того времени и места, где слышал выстрел. И сам выстрел словно таял в тумане, становился расплывчатым, терял очертания и превращался в сон, в бред, в плод воображения...

Я удивительно быстро набирал форму, если в первый день занятий мне удалось проработать на велоэргометре только пять минут при минимальной нагрузке, после чего сердце заколотилось с непозволительной частотой, то сегодня, на седьмой день, я легко справился с двадцатью минутами и вот уже двадцать пять минут шагал по беговой дорожке со скоростью шесть с половиной километров в час и подумывал о том, не увеличить ли мне угол наклона. Никогда не думал, что физические нагрузки могут приносить моральное удовлетворение, но мне казалось, что я крепну, наливаюсь силой и выносливостью прямо на глазах, и меня это ужасно радовало. Словно помешанный, я дважды в день вставал на весы и готов был прыгать как ребенок, увидев, что во мне стало на сто или двести граммов меньше. Однако же за неделю эти ежедневные смешные граммы сложились в целый килограмм, что, конечно же, не оставило меня равнодушным.

После тренажеров я отправлялся в бассейн и начинал неторопливо водить руками в голубой воде, изображая плавание брассом. В отличие от тренажерного зала, где я накачивался здоровьем в гордом одиночестве, в бассейне всегда было много народу, и за неделю я успел перезнакомиться практически со всеми любителями водных процедур. Публика разномастная, разновозрастная и разнопроблемная, объединенная лишь одним: тугим кошельком, своим или чужим, позволяющим здесь находиться. Из всех болезных пловцов я особо выделял только двоих, остальные слились для меня в кашеобразную массу.

Пожилого Павла Петровича я заприметил в первый же день. Вообще-то лечился он от какой-то болезни позвоночника, посему по совету врачей торчал в бассейне целыми днями. Но, на мой непрофессиональный взгляд, ему не помешал бы и психиатр, хотя тогда Павел Петрович утратил бы всю свою прелесть, состоявшую в том, что он пытался научить всех окружающих бережно относиться к словам. "Бережно" в его понимании означало "экономно", то есть произносить следовало только те слова, которые несут полезную информационную либо эмоциональную нагрузку. Причем старикан особо настаивал на соблюдении принципа полезности. По-моему, он уже достал своими нравоучениями всех, кто посещал бассейн. Я же от души развлекался общением с ним и даже специально провоцировал на очередную менторскую тираду. Павел Петрович являл собой яркий типаж, и просто грех было бы упустить возможность понаблюдать за ним, чтобы потом вставить в книгу.

Наше знакомство началось с моего опрометчивого возгласа, случайно совпавшего с брошенным на проходящего по бортику бассейна пожилого человека взглядом:

- Какая вода теплая!

Он тут же остановился и вперил в меня небольшие серые глазки, уютно устроившиеся между старческими складочками на лице.

- Молодой человек... не имею чести знать вашего имени...

- Андрей.

- Очень приятно. Павел Петрович, - представился он. - Вам кажется, что я в костюме от Сен-Лорана?

Вопрос показался мне более чем странным, и я даже не нашелся, как ответить, чтобы получилось в том же стиле. Просто я в тот момент стиля еще не понял.

- Да нет, - простодушно брякнул я, - по-моему, вы в плавках.

- И как вам кажется, мои плавки мокрые или сухие? - Только тут до меня дошло, что идет некая игра, и мне стало интересно и весело. Но я решил пока не выпендриваться, все-таки пожилой человек...

- По-моему, мокрые, - честно сказал я, - с них вода капает.

- Совершенно верно, - Павел Петрович назидательно поднял палец. Из чего можно сделать вывод, что я уже плавал и имел возможность лично ощутить, какова температура воды в бассейне. Так зачем же вы мне это сообщаете? Для чего вы тратите слова на то, чтобы проинформировать меня о факте, который мне заведомо известен?

В первый момент я собрался было огрызнуться, дескать, с чего он взял, что я собирался ему что-то сообщать, да я просто сам с собой вслух говорил, и произнес-то я всего три слова, пусть и ненужных, на его взгляд, а он в ответ сколько слов потратил, дабы разъяснить мне мою тупость? Но чисто детский порыв удалось вовремя усмирить, и слава богу. Дядька показался мне забавным, и я решил продолжить игру.

- Согласен с вами, вы совершенно правы, - мне не совсем удалось справиться с эмоциями, и хоть я и старался подпустить в голос побольше раскаяния, все равно наружу выперло лукавство. А Павел Петрович, не будь дурак, это сей же момент заметил и не замедлил отреагировать:

- Не лгите, молодой человек. Если бы вы были согласны со мной, то постарались бы сделать выводы из только что преподнесенного вам урока и следить за своей речью, а вы снова допустили ошибку, потратили лишние слова. "Согласен с вами" - вполне достаточно, вторая часть фразы была совершенно излишней.

Он спустился по лесенке в воду, продолжая читать мне лекцию об экономном и бережном отношении к словам, и мы медленно поплыли рядышком. К концу первого сеанса плавания я уже знал, что Павел Петрович страдает болями в спине, находится в клинике уже два месяца, а лечение оплачивает его состоятельная дочь - бизнес-леди. С того дня проводимый в бассейне час превратился для меня в неиссякаемый источник развлечений. Павел Петрович вещал, а я слушал, наслаждался и запоминал, чтобы по возвращении в палату записать наиболее яркие его высказывания.

Вторым человеком, который оказался мне симпатичен среди больничной публики, стала молодая женщина по имени Елена. Ну, во-первых, она была очень красивой. Конечно, дожив почти до сорока шести лет, я стал понимать, что понятие красоты весьма и весьма относительно и кто-то готов заплатить миллион долларов за обладание Клаудией Шиффер, а кто-то пройдет мимо нее и даже не обернется, поэтому, когда я говорю о том, что какая-то женщина красива, я имею в виду, что лично для меня, в моих глазах она обладает несомненной внешней привлекательностью. Хотя вкус у меня, как утверждают очевидцы, весьма специфический, как человек с художественным вкусом, я способен оценить изящество форм хрупкой блондинки или огненную грацию гибкой брюнетки, но как мужика меня всегда привлекали представительницы того типа, который я сам для себя называл "славянско-деревенским": рослые круто-бедрые женщины с небольшой грудью, стройными сильными ногами, мягкими лицами и волосами темно-русыми или каштановыми. И желательно с небольшим избыточным весом, дабы мне не чувствовать себя рядом с ними огромным и толстым. Кто-то из знакомых мужиков однажды пошутил, что во мне силен инстинкт самца-производителя, потому что широкие бедра у женщины - это залог легких родов без риска травмы у младенца, а маленькая грудь, как правило, дает больше молока, чем пышная. Не знаю, может, он и прав, я как-то не задумывался над тем, почему мне нравится именно этот женский тип. К нему, кстати, относятся обе мои жены, и первая, и вторая, а также основная масса тех, с кем я крутил романы.

Елена была тихой и какой-то забитой. В отличие от Павла Петровича, который воспринимал меня просто как некоего Андрея, попавшего в автомобильную аварию, она сразу узнала писателя Корина, и порой я ловил на себе ее взгляд, в котором явно просматривалось обожание и восхищение. Но в разговорах она ничего такого себе не позволяла, просто в первый же день попросила разрешения взять автограф и принесла на подпись все мои книги. Все до единой. Сказала, что я ее любимый писатель и она, ложась в больницу, взяла с собой любимые романы. Конечно, я был растроган до глубины души и постарался для каждого автографа найти теплые, недежурные слова.

Общаться с Еленой было легко, она словно бы каким-то невероятным чутьем угадывала темы, которые я обсуждал с удовольствием, и темы, которые были мне неприятны. Кроме того, она, в отличие от всех остальных, не раздражалась от бесконечных поучений Павла Петровича и, казалось, получала от разговоров с ним не меньшее наслаждение, чем я. Впервые она появилась в бассейне три дня назад, и к сегодняшнему дню мы втроем составили маленький коллектив, не только вместе плавая, но и гуляя в парке, и занимая один стол в столовой. Меня все время подмывало спросить, чем Елена больна, но что-то меня удерживало, а сама она молчала. Однако если исходить из того, что она лежала в том же отделении, что и я, то есть в неврологии, то кое-какие предположения можно было строить, особенно учитывая ее поведение. Какая-то она была робкая, напуганная, что ли. В бассейне, например, никогда первой не подходила ко мне, терпеливо ждала, когда я сам ее замечу и поздороваюсь. Не проявляла инициативы в плане прогулок, просто соглашалась на мои или Павла Петровича предложения. И даже когда общительный и разговорчивый, постоянно нуждающийся в слушателях Павел Петрович стал уговаривать меня занять вместе с ним и Еленой один стол в общей столовой, Елена хранила молчание, ничем не выдавая своих желаний, так что я до конца и не понял, хотела ли она, чтобы мы трижды в день встречались еще и за трапезой, не хотела ли или ей это было абсолютно безразлично.

Мысленно я называл их обоих "мой букет", ибо Павел Петрович напоминал мне высохший колючий чертополох, а Елена была похожа на мимозу, такая же нежная и боязливая, готовая увянуть от малейшего неосторожного прикосновения. Сегодня половина букетика уже мокла в воде, когда я появился в бассейне после занятий на тренажерах. Половина - потому что я заметил только Елену, жавшуюся в углу бассейна и тихонько перебиравшую ногами в воде. Бравого блюстителя чистоты речи нигде видно не было. Бросив полотенце и махровый халат на пластмассовое креслице, я скинул резиновые шлепанцы, нырнул в воду и подплыл к мимозе, одновременно думая о том, что же должно случиться в жизни молодой женщины, если при таком роскошном теле и привлекательном лице она производит впечатление хилого, жалкого, сломанного цветка.

- К Павлу Петровичу дочь с мужем приехали, он просил передать вам, что сегодня не составит нам компанию, - пояснила Елена в ответ на мой вопрос.

- Я надеюсь, это не означает, что мы с вами будем нарушать режим, - во мне тут же проснулся кобель. - Мы вместе обедаем, а в четыре часа идем гулять вдвоем.

Будь на ее месте не мимоза, а хотя бы василек, я бы не удержался от скабрезной шутки и между обедом и прогулкой вставил: "вместе проводим тихий час". Но с мимозами так шутить нельзя, того и гляди от ужаса все свои пушистые шарики посбрасывает. Мы мило болтали, Елена расспрашивала меня о европейских городах, куда я часто ездил, и об азиатских, в которых мне тоже довелось побывать. И даже смеялась, когда я рассказывал ей о Китае, об общественных туалетах без закрывающихся дверей и без унитазов, о непонятной европейцу манере являться без приглашения в гостиничный номер и о других вещах, удивлявших и забавлявших меня во время поездки по провинциям Куэньминь и Юньнань. Я был благодарен ей за то, что она ничего не рассказывала о себе, о своей личной и семейной жизни, потому что мне пришлось бы это слушать, а потом не нашлось бы приличного повода отвертеться от вопросов на аналогичные темы. Я совершенно не собирался обсуждать свою амнезию ни с Павлом Петровичем, ни с Еленой, ни с кем бы то ни было посторонним.

Закончив плавание, мы стали выползать на бортик. Я пропустил Елену вперед на лесенку и снизу смотрел на поднимающиеся из воды красиво очерченные плечи, вызывающие в памяти описание Элен Безуховой, сильную спину, пышные округлые ягодицы, мускулистые ноги. Такую женщину при других обстоятельствах я видел бы в образе породистой кобылы. Надо же, я и не обращал внимания, какой у нее красивый купальник! И те формы, которые он влажно и туго обтягивал, будили в моем воображении совершенно недвусмысленные фантазии. Но... Она сошла с последней перекладины, ступила на бортик, обернулась ко мне лицом, и я снова увидел перед собой хрупкую мимозу, готовую скончаться от грубого прикосновения. Все фантазии тут же свяли.

Мы разошлись по палатам, чтобы переодеться, и встретились за обедом. Елена пришла в столовую в свитере изумительного фиолетового цвета, который ей совершенно не шел, но сам по себе был чудо как хорош. Возможно, я судил необъективно, просто я этот цвет очень люблю.

- У вас красивый свитер, - заметил я, желая быть любезным.

Она долго молчала, глядя мне в глаза, словно я сказал нечто несусветное или уж слишком заумное, требующее тщательного обдумывания.

- Он мне не идет, я знаю, - тихо ответила она наконец. - Но я все равно его ношу, потому что мне цвет очень нравится.

Потрясающее единомыслие! А может, она экстрасенс? Точно, экстрасенс. Или телепат. Короче, она умеет читать мысли. И из-за этого у нее не складываются отношения с людьми, отсюда и нервные болезни. Вот почему мне так комфортно с ней общаться, вот почему она не затрагивает темы, которые мне неприятны или неинтересны. Теперь все понятно, теперь я знаю, от чего она здесь лечится и почему не рассказывает о себе. Ай да Корин, ай да молодец, дотумкал все-таки, своим умом дошел, знаток человеческих душ, любимец публики! Умница.

Но не будем делать скоропалительных выводов, надо все перепроверить.

- А вы знаете, как характеризуются люди, которым нравится фиолетовый цвет?

- Знаю, - кивнула она. - Они хотят взаимопонимания, доверия, ласки. Я и не скрываю, что хочу этого. И вы тоже этого хотите, верно?

Ох ты какая! Разве я говорил, что мне цвет нравится? Я сказал, что свитер красивый, а о цвете и речи не было. Но она права, эта Мимоза с дрожащими шариками, я действительно хочу, чтобы рядом со мной был человек, который понимал бы меня и которому я мог бы доверять, и не в данный конкретный момент, а вообще. Я всегда этого хотел, всю жизнь. Я выбрал одиночество и карьеру писателя, но бывали моменты, когда меня мой выбор не просто не радовал ужасал. И когда я общался с психологами, работая над книгой о спасателях, мне рассказывали о цветовом тесте Люшера и о том, как он работает. Вот тогда-то я и узнал, откуда у меня такая любовь к серому и фиолетовому цветам.

- С чего вы взяли? - фальшиво удивился я. - Почему вы решили, что мне не хватает ласки и взаимопонимания? Я ведь не ношу фиолетовых вещей, в отличие от вас.

- Вы носите серые, - мягко улыбнулась Елена. - А фиолетовые вам нравятся. Вы слышали про тест Люшера?

Да что ж это такое?! Стоит только подумать о чем-то, она тут же это улавливает, как будто я сам с собой вслух разговариваю. Неужели и в самом деле телепатка? Вот весело-то будет! Придется прекращать контакты с ней, а то буду чувствовать себя голым на всеобщем обозрении.

- Слышал, - я постарался быть сдержанным, не говорить лишнего и тем паче не думать. Хорошо бы и тему сменить как-нибудь поизящнее. - Вы, вероятно, психолог?

- Вовсе нет. Вам не кажется, что суп островат?

- Кажется, - с готовностью согласился я. Она сама сменила тему, и хорошо. Интересно, это было ее собственное решение или Елена подслушала мое желание?

Солянка и в самом деле была приготовлена по всем правилам, со специями и оливками. Но я не любил острую пищу. Однако как быстро она сориентировалась и перевела разговор на более безопасный для меня предмет! О кулинарии можно рассуждать спокойно и себя особо не контролировать. Спасибо тебе, чуткая Мимоза. Или все-таки телепатка?

До конца обеда мы деловито прообсуждали местную кухню, но, когда дело дошло до десерта в виде запеченных с вареньем яблок, я подумал, что не хочу идти гулять с Еленой без Павла Петровича. На меня снова наехал страх. В компании с Чертополохом разговор носил характер безличностного, ибо начинался с очередного монолога по поводу лишних слов, сказанных мной или Мимозой, и далее двигался по той же колее, опираясь на анализ классических текстов, хорошо известных и Павлу Петровичу, и мне. Кстати, на прогулки Засохшая Колючка являлся непременно с томиком кого-нибудь из известных писателей, который и подвергался уничтожающей критике. Я мысленно благодарил судьбу за то, что старикан меня либо не узнал, либо и не знал вовсе такого автора Андрея Корина, а Елена деликатно молчала. Могу себе представить, как бы дед меня уделал! Как бог черепаху.

Но Чертополоха сегодня с нами на прогулке не будет. И о чем у нас с Еленой пойдет разговор, сказать заранее трудно. А вдруг она действительно читает мысли? Может, лучше не рисковать?

- Андрей, вы не обидитесь, если я не пойду гулять с вами? прожурчал ее голосок. - Очень голова болит, хочу поспать после обеда.

Я с облегчением перевел дух и тут же испугался. Нет, так не бывает, так просто не может быть.

К себе в палату я возвращался одновременно обрадованный и озадаченный. Но времени и возможности немедленно покопаться в ситуации и проанализировать все, что за несколько дней нашего знакомства сказала и сделала эта странная испуганная женщина, мне не предоставили. Потому что, открыв дверь, я обнаружил сидящую на диванчике мою жену Лину.

* * *

Ужин в общей столовой я, естественно, пропустил. Потому что сначала были слезы и очень короткий разговор, потом долгое совместное стояние под душем, потом постель, потом снова разговор, на этот раз длинный и неторопливый.

- Господи, я так этого боялась, - по щекам Лины то и дело скатывались слезинки. - Знаешь, когда твоя мама мне сказала, что за твое здоровье можно не беспокоиться, но ты потерял память, меня как обухом по голове стукнуло: а как же мы с тобой? У нас был такой прекрасный год, мы вдруг будто опомнились и начали все заново, мы влюбились друг в друга, гуляли по Москве, взявшись за руки, говорили какие-то милые глупости, занимались любовью почти каждый день. А теперь ты этого не помнишь, а раз не помнишь - значит, этого для тебя не было. Я для тебя по-прежнему та Лина, которую ты знал два года назад. И я просто не представляю, что нужно сделать, как сделать и вообще можно ли что-нибудь сделать, чтобы это вернуть. Андрюша, я так тебя люблю!

Ураган эмоций и страсти обрушился на меня совершенно неожиданно. Я мог предполагать все, что угодно, только не это: мой уход от Лины, уход Лины от меня, взаимное охлаждение и отдаление друг от друга - все в такой теме, но уж никак не всплеск романтических чувств. Господи, да что ж такое произошло со мной за эти два проклятых года?!

Я волновался, недоумевал и в то же время искренне радовался словам и поведению жены. Она потрясающе выглядит, намного лучше, чем та Лина двухлетней давности, которую я помню. Помолодела, посвежела, подтянулась. Наверное, и впрямь положительные эмоции красят женщин, а уж любовь и подавно.

- Я ведь от страха даже не позвонила тебе ни разу, хотя Ольга Андреевна знала твои телефоны, и больничный, в палате, и новый мобильный. Она сразу сказала, что тебе ни в коем случае нельзя волноваться, у тебя начинаются жуткие головные боли, и намекнула, что мне лучше тебя не тревожить, а я и настаивать не стала. Мне все казалось, что ты будешь разговаривать со мной чужим голосом, равнодушным, ведь ты не помнишь, как сильно меня любишь. Я была уверена, что не вынесу этого, или разревусь, или начну орать как истеричка, или трубку брошу. А ты разволнуешься, и вообще глупо как-то... Такие серьезные вещи по телефону не обсуждают, я подумала, уж лучше я приду к тебе, посмотрю в глаза, поцелую, и мы обо всем поговорим. Женька очень хотел ехать со мной, он так скучает по тебе! Но я его не взяла, он нам с тобой был бы сегодня не очень-то кстати. Как ты считаешь?

- Это верно, - хмыкнул я, припомнив необузданное вожделение, охватившее меня, как только Лина после первых пяти минут нашей встречи начала неуверенно, но настойчиво вести свою партию.

Кстати, в ее сексуальных привычках, давно мною изученных, появилось кое-что новенькое, и о своих наблюдениях я не замедлил высказаться вслух.

- Андрюшенька, мы же с тобой почти год экспериментировали, в нас проснулась такая жажда новизны...

Голос ее дрогнул, и из уголка глаза на мое голое плечо скатилась очередная слезинка.

- Ты ничего не помнишь, ничего, ничего! Ты забыл даже то, что тебе так понравилось!

- У тебя есть хорошая возможность напомнить мне, - двусмысленно заявил я, чувствуя, что ничего не имею против такого урока.

- Но в следующий раз мне придется привезти Женьку.

- При чем тут следующий раз? Или ты торопишься? - Лина приподнялась, оперлась на локоть и недоверчиво посмотрела на меня. Потом губы ее растянулись в радостной улыбке.

- Ты хочешь сейчас?

Разумеется, я хотел сейчас. Ведь Лины не было рядом со мной целый месяц. Или даже чуть больше.

* * *

Засыпал я совершенно умиротворенным. Жаль, конечно, что я не помню, как сильно люблю свою жену. Но у меня есть одна особенность: я в принципе не умею любить женщину, которая ко мне равнодушна. Я умею любить только тех женщин, которые любят меня самого. Я никогда не страдал от безответной любви, ну разве что в ранние школьные годы, мне никогда не приходилось никого завоевывать. Я просто останавливал свой выбор на одной из тех, которые или уже были влюблены в меня, или готовы были по первому свистку это сделать. И если Лина снова испытывает ко мне сильные чувства, то мне не составит никакого труда снова ответить на них.

Зато теперь я знаю: моя семья не распалась, наоборот, она стала крепче и стабильнее. Подводя итог последним двум годам, которые болтаются теперь черт-те где по закоулкам моей черепной коробки, можно констатировать несомненные позитивные достижения. Наладились отношения с дочерью от первого брака. Она даже сочла возможным посвятить меня в свои дела, суть которых хотела бы скрыть от родной матери. Закончена одна книга и полностью написана следующая, они по-прежнему хорошо продаются, и ни один критик пока не написал, что известный прозаик Корин находится на излете, что он выдохся и исписался. Судя по бумагам, оставленным Мусей мне на ознакомление, за два года еще пять стран купили права на перевод моих книг, таким образом, количество языков, на которых теперь будут издаваться мои романы, достигло тридцати семи. Деньги по этим контрактам уже поступили на мой счет. Особенно радует, что в числе указанных пяти стран снова оказались Соединенные Штаты. Пару лет назад одно американское издательство приобрело "на пробу" права на одну книгу, результаты продаж их более чем удовлетворили, местные газеты, откликнувшись несколькими положительными рецензиями, назвали меня "русским Артуром Хейли", и вот поступило предложение купить права на все книги. Это было очень хорошо, потому что, во-первых, прорваться на американский рынок из-за границы, тем паче из Восточной Европы, не с одной пробной вещью, а с целой серией, - задача невероятно трудная и почти никому не удается; а во-вторых, американские издатели много платят, потому как рынок-то большой, населения много, стало быть, и книжек можно продать неизмеримо больше, нежели, например, в Швеции или в Норвегии. А чем больше продано книг, тем выше мои доходы. То есть и по этой позиции у меня пока сплошные плюсы.

И, наконец, у меня все в порядке в семье. Сын растет и умнеет, жена любит, и с потенцией, судя по всему, проблем нет. То есть их и не было. И слава богу, что не появились за два года.

В общем, жизнь прекрасна и удивительна. Так, может, и плевать на нее, на амнезию-то? Есть она не просит, карман не тянет, жить не мешает. Ну есть она и есть, да и бог с ней.

* * *

За ночь, однако, физиологические впечатления, оставленные встречей с Линой, слегка померкли и эйфория, в которой я пребывал накануне вечером, сменилась здоровым скептицизмом. Снова в голове закрутились вопросы, на которые у меня не было разумного ответа. Почему я согласился написать книгу о сестре? Почему не дал денег Светке? Есть и третий фактор - выстрел, но его можно вывести из логического построения как неточно установленный и, следовательно, недоказанный факт. Однако первые два обстоятельства можно считать доказанными, и мне очень хотелось бы понять, что же так подействовало на меня, что я стал совершать нехарактерные для себя поступки. Именно нехарактерные, потому что я категорически не хотел писать книгу о Верочке, мне это было не интересно, я не мемуарист, мне мешают реальные факты, которые ни в коем случае нельзя искажать, моей фантазии нужна свобода. А матушка настаивала на точном воспроизведении событий, потому что хотела иметь книгу-памятник. Нехарактерными казались мне мои же поступки и потому, что я старался не нарушать данных мною обещаний и выполнял их, даже если это выходило в ущерб моим же интересам. И еще потому, что я вообще никогда не цеплялся за деньги, не считал их и не жалел, щедро раздавая как в долг, так и в виде бескорыстной и безвозмездной помощи.

Такой странный внутренний перелом не мог быть связан с творческими неудачами, и это однозначно следовало из содержимого оставленной Мусей Беловцевой синей папки. Не связан он был и с личными (читай самцово-кобелиными) драмами, ибо весь последний год я ни на шаг не отходил от Лины, смотрел на нее влюбленными глазами и при каждом удобном случае изощрялся на сексуальной ниве. То есть ни жена, ни очередная любовница меня не бросали, да и до импотенции мне пока далеко. Тогда что же случилось? Что?

Однако же скептицизм мой нынешний произрастал на явно неблагоприятной почве. Вчерашняя физическая расслабленность за ночь переросла в расслабленность умственную, и слабые, едва пробившиеся ростки пугающих мыслей тут же засыхали, не дождавшись полива и удобрений. Иными словами, я чувствовал себя бодрым и полным сил пофигистом. Мне не хотелось думать о неприятном. И мне это удалось.

К завтраку я явился во всеоружии хорошего настроения, и даже неодобрительный взгляд Чертополоха Петровича не сбил меня с оптимистической ноты. Видно, я что-то не так сделал, потому что и Мимозка сидела за столом грустная и глаз на меня не поднимала. Чем же это я так сурово провинился?

- Андрей, Леночка сказала, что вы вчера не ходили на прогулку и не ужинали. Я могу поинтересоваться, чем это вызвано?

- Можете, - охотно пустился я в объяснения. - Леночка отказалась от прогулки, потому что у нее болела голова. А одному мне гулять скучно, вот и я не пошел. Прилег после обеда, уснул и проспал ужин. А почему у вас это вызывает такое неудовольствие?

Старикан поднял голову и окатил меня волной презрения.

- Я полагал, что могу на один день вас оставить, ведь вы взрослые люди и сами понимаете, что хорошо и что плохо. Однако я, по-видимому, ошибся. Я доверил вам Леночку в надежде на то, что вы, Андрей, окажетесь настоящим джентльменом и не оставите ее в одиночестве, не пропустите прогулку, столь необходимую вам обоим, и не останетесь без ужина. И что же я узнал сегодня? Вы оба мало того, что не гуляли, так еще и не ели. Как это понимать? Вы хотите сделать из меня няньку, которая будет круглые сутки ходить за вами по пятам и следить, чтобы вы не нарушали режим?

Ох ты господи, ну опять завелся! Нет, кажется, он даже меня доконает своей менторской правильностью. Наш Колючкин, как и моя матушка, считает себя единственным хранителем знания о том, как нужно жить. Но свою Ольгу Андреевну я горячо люблю и потому многое ей прощаю. Этого же засушенного дикобраза я терпеть не обязан. А не пошел бы он... а?

Но настроение было все-таки отличным, посему я не пошел на поводу у порыва быть грубым, а ввязался в дискуссию.

- Павел Петрович, я вам повторяю, Елена сама отказалась от прогулки, а уж почему она не ужинала - спрашивайте у нее, а не у меня. Леночка, вы почему не ужинали? - строго спросил я сделав бровки "домиком". - Ну-ка отвечайте.

Она сидела, не поднимая головы и уткнувшись в тарелку с омлетом.

- Вероятно, потому же, почему вы, Андрей, не пошли на прогулку, ответил вместо нее Павел Петрович. - Вы не гуляли, потому что вам одному скучно. А Леночка пришла в столовую, увидела, что вас нет, и ей не захотелось ужинать в одиночестве. Да-да, я точно знаю, что именно так и было, мне еще вчера вечером доложили, как вы, моя дорогая, минут пятнадцать просидели за столом, ни к чему не притронулись и ушли, оставив полные тарелки. Это стыдно, друзья мои. Вы впадаете в детство. Только маленькие дети стремятся все делать за компанию и в одиночестве скучают. А вы взрослые люди, вы должны уметь сами о себе заботиться и отвечать за свое здоровье.

Елена по-прежнему молчала, медленно двигая ножом и вилкой, но количество омлета на ее тарелке отчего-то не уменьшалось. Интересно, она так и собирается всю дорогу молчать, уступая мне право отдуваться за нее? У меня-то причина уважительная, ко мне жена приехала, которую я месяц не видел. Так почему я должен выслушивать от Ежа Дикобразыча упреки в том, что Леночка не погуляла и Леночка осталась без ужина? Вот пусть бы и оправдывалась сама.

Тем не менее вместо того, чтобы перевести эту мысленную тираду в вербальную форму и четко обозначить свое отношение к происходящему и к самому Колючке Чертополоховичу, я, как обычно, пошел на мировую.

- Вероятно, вы правы, Павел Петрович, мы действительно впадаем в детство, но это связано с тем, что мы находимся пусть и в санаторного типа, но все-таки клинике. А что такое клиника? То же самое, что пионерский лагерь или тюрьма. Есть знающие люди, которые распоряжаются, когда и что тебе есть, когда и сколько спать, где гулять, какие таблетки пить и вообще что тебе можно и что нельзя. В такой обстановке поневоле атрофируется навык принятия решения и самостоятельности. Так что не судите нас с Леночкой излишне строго. А мы, в свою очередь, обещаем вам исправиться. Как, Елена, можем мы пообещать в дальнейшем вести себя правильно?

Дед довольно заулыбался и принялся деловито намазывать сливочное масло на пышную сдобную булочку. Елена же продолжала хранить молчание, как будто и вовсе утратила дар речи. Странная она какая-то...

ГЛАВА 5

Ну наконец-то! Канадский "безумец" освободил мою Мусю для меня, спасибо ему за это. Сегодня утром она позвонила и усталым голосом сообщила, что приедет во второй половине дня. И тогда я смогу задать ей все интересующие меня вопросы.

Я, правда, уже пытался задать их Лине, втайне понадеявшись на то, что коль уж мы по новой стали пылкими любовниками, то, может, и близкими друзьями заодно сделались. Но расчет себя не оправдал, Лина о моих писательских делах ничего особо тайного не знала, в частности, не знала она и того, над чем я работал или собирался работать после того, как закончил "Треугольный метр". Вообще-то если кому рассказать, так на смех поднимут: ну как это так, жена писателя не знает, какую книгу пишет ее муж! Да не бывает так! Поверить невозможно! Поверить-то невозможно, а вот жить подобным образом очень даже возможно. Жена целыми днями, в том числе и выходными, занимается своим прибыльным бизнесом, в котором муж ничего не понимает и в который не лезет. Муж теми же самыми днями ходит задумчивый, кому-то звонит, что-то чирикает в блокнотике, что-то пишет на компьютере. При этом где именно он ходит и кому именно звонит, жена не знает, поскольку находится на работе и приходит отнюдь не рано. А муж, однако же, имеет славную привычку то и дело уединяться на даче и творить в отрыве от повседневных забот и ежеминутного общения с близкими. На вопрос жены: "Как дела?" - муж обтекаемо отвечает, что сегодня ему славно поработалось или, наоборот, не работалось совсем, в мыслях полный застой. Тех коротких часов, которые мы с Линой проводили вместе, хватало на то, чтобы поговорить о сыне, о родителях, об общих знакомых или же, изображая счастливое семейство, пойти куда-нибудь втроем, в гости к моей матушке, к примеру, или в театр, или в ресторан. А часы эти были тем более коротки, что Лина должна была заниматься домашним хозяйством, что, в общем-то, к душевным разговорам не располагает. Я много раз предлагал ей нанять домработницу, но сия конструктивная идея вызывала у моей жены только гримасу брезгливости.

- Я даже мысли не могу допустить, что в квартиру придет чужой человек и будет трогать своими руками мою посуду, мое белье и мои продукты. Ни за что! Я прекрасно управляюсь сама.

Спору нет, она действительно управлялась прекрасно, хотя матушка порой и находила какие-то изъяны, но на то она и свекровь. Меня же все устраивало, и еда, и степень чистоты пола, и наглаженность моих сорочек. А беседы мне не нужны.

Так что на мой вопрос, а чем я занимался с конца января до конца апреля, Лина ответила:

- Ты говорил, что хочешь попробовать какой-то криминальный сюжет. Я удивилась, ведь ты детективы никогда не писал и вообще это не твой вкус, ты же бытовик-производственник.

- А я что ответил? Объяснил тебе как-нибудь свое желание?

- Ты сказал, что это будет не детектив, что ты напишешь в своей обычной манере, но в центре всего будет что-нибудь криминальное. И еще ты сказал, что Муся твое желание поддержала, она якобы считает, что такая книга будет вполне своевременной.

Ах вот даже как! Муся поддержала. Ладно, детали я выясню у самой Муси, но вот с какого, пардон, рожна я полез в криминальную тематику? Последний детектив в своей жизни я прочел лет в двенадцать, когда переживал увлечение Конан Дойлом, правда, позже, на волне моды на Жапризо, я прочел пару его романов, показавшихся мне излишне перегруженными натужной шизоидностью. Но это и все, больше к детективному жанру не возвращался. Так с чего бы вдруг такой интерес?

Ну ничего, вот придет Муся и все мне расскажет, осталось подождать всего несколько часов. А пока займемся выполнением оздоровительных процедур в тренажерном зале, после чего перейдем к не лишенному приятности общению в бассейне. Заодно и помечтаем о сладком: через несколько дней мне исполнится... тьфу ты, бес попутал, чуть было не подумал "сорок пять", а ведь на самом деле сорок шесть. Все верно, в конце мая девяносто девятого года мне стукнуло сорок четыре, и свой следующий день рождения я должен был бы считать сорокапятилетием. Однако мне в двухтысячном году уже исполнилось сорок пять, но это как-то прошло мимо моего сознания. Интересно, как я отмечал? В ресторане или, может, с выездом в двухдневный дом отдыха, как нынче модно? Или вообще не отмечал, потому что был в "творческом угаре" и безвылазно торчал на даче? Или был в это время где-то за границей, давал интервью и встречался с читателями? Почему-то такой вопрос возник у меня только сейчас, иначе я бы задал его маме или Лине и давно уже получил бы ответ. Можно, конечно, взять телефон, набрать номер и спросить у моих дам, но как-то смешно лезть со столь странным интересом в напряженную жизнь ведущего прием хирурга или сидящего на переговорах руководителя фирмы. Ладно, об этом мне тоже Муся расскажет, когда приедет вечером. Конечно, в числе моих гостей ее наверняка не было, не тот у нас стиль отношений, но ежели я что-то организовывал вроде банкета или выезда за город, то занималась этим, безусловно, именно она. А кто же еще? Не я, уж это точно. А больше некому. Муся посмотрит в свою замечательную книжечку и все-все мне расскажет. Есть у моего литагента такая книжулечка под названием "органайзер", да не маленькая, а полноценного книжного формата, по странице на каждый день года, и страницы эти у нее исписаны мелким почерком сверху донизу. Муся всегда все записывает, вплоть до мелочей, именно поэтому никогда ничего не забывает и не упускает. Очень собранная дамочка.

Что же будет с моим днем рождения в этом году? Как сделать так, чтобы не общаться ни с кем, кроме самых близких - мамы, Лины, Женьки и Муси, но в то же время не лишить себя удовольствия получить поздравления и подарки? Да, я стыжусь порой этой поистине детской любви к собственному празднику, но я не стану корчить из себя усталого от жизни эстета и всем рассказывать, как я не люблю свой день рождения. Люблю. Я не страшусь ежегодно возрастающих цифр, обозначающих мой возраст. И поздравления получать я люблю. И подарки. Причем не меркантильно (у меня достаточно денег, чтобы купить себе все, что захочется), а именно по-детски, с тайным трепетом ожидания сюрприза. И хотя мне, мужику не первой молодости, чаще всего дарят цветы и дорогие спиртные напитки, все равно меня это радует и греет мою восторженно-циничную душу старого мальчика. И даже потеря памяти, вселившая в меня страх перед внешним миром и контактами со знакомыми людьми, не заставит меня забыть о самом приятном дне в году.

Удовольствие от мыслей о дне рождения в сочетании с радостным ожиданием Муси, чьи рассказы должны были немедленно и полностью заполнить царящую в моей памяти пустоту, ввергло меня в некое подобие эйфории, которая не давала обращать особое внимание ни на брюзжание сверх обычного со стороны Чертополоха Петровича, ни на какую-то чрезмерную подавленность нашей нежной Мимозы - Елены. Я, конечно, не мог не заметить, что настроение у обоих моих собеседников сегодня, мягко говоря, хреновое, но не испытал ни малейшего желания ни спросить их о причинах, ни попытаться развеять мрачное состояние их душ. Мне было наплевать. На все вообще и на них в частности. Я слишком многого ждал от сегодняшнего визита Муси, и все прочее уже не имело никакого значения.

Муся явилась даже раньше, чем я ждал. Осунувшаяся, бледненькая, но веселая, с блестящими глазами и трепещущими от готовности улыбнуться пухлыми губами.

- Все, Корин, я отстрелялась по канадской цели! - торжественно заявила она, по-кошачьи уютно устроившись в кресле. - Теперь я твоя до тех пор, пока ты во мне нуждаешься. Всех пошлю к чертовой матери и буду заниматься только твоими делами.

Я деликатно усомнился в необходимости столь суровых жертв, но Муся решительно пресекла мои попытки быть благородным.

- Корин, ты - мой автор номер один. И потом, ты особенный, ты совсем не похож на всех остальных моих подопечных. Если я не буду заниматься твоими делами, то кто будет это делать? Твоя жена занята своим бизнесом, сын еще слишком мал, матушка слишком далека от современных требований к деловой активности, друзей у тебя нет, секретаря тоже. А сам ты не умеешь. Ты в этом смысле абсолютно уникален, все прочие мои авторы устраивают свои дела сами и без меня не пропадут, если я с ними расстанусь, они просто будут меньше зарабатывать, но жизнь для них не остановится. А ты без меня пропадешь. Согласен?

Естественно, я был согласен. И тут же засыпал Мусю вопросами в надежде на то, что ее подробные ответы разбудят наконец мои впавшие в кому воспоминания. И снова надежды не оправдались, я ничего не вспомнил. Но зато узнал о себе много нового и весьма любопытного.

Во-первых, выяснилось, что я так и остался кобелем, несмотря на новый виток в отношениях с женой. В прошлом году во Франкфурте, куда мы с Мусей приехали на книжную ярмарку, я познакомился с прелестной женщиной и впал в страстный роман, по ею пору поддерживаемый телефонными разговорами и ее двукратными приездами в Москву по делам фирмы, в немецком представительстве которой она работает. Ай да я! Вообще-то, меня это не красит, если судить с точки зрения общественной морали, но, с другой стороны, это обычный для меня стиль жизни, и я никогда не мучился вопросом, правильно ли это и прилично ли, когда мужчина с одинаковым удовольствием спит с двумя разными женщинами и каждую по-своему любит. Не знаю, прилично ли, но в том, что это правильно и нормально, я ни разу не усомнился с тех пор, как мне исполнилось двадцать пять.

Во-вторых, мои финансовые дела находятся в полном порядке, никаких непредвиденных крупных трат зимой у меня не было, и Муся не имеет ни малейшего представления о том, почему я не дал дочери обещанных денег. Проблемы Светкины я со своим литагентом не обсуждал, хотя однажды спросил, нет ли у нее знакомых в среде музыкальных продюсеров. Якобы я хотел о ком-то навести справки. Вероятно, о новом Светкином возлюбленном Гарике. Хотел выяснить, какова его репутация в мире шоу-бизнеса, знает ли его кто-нибудь и как оценивают степень его одаренности и перспективность грандиозных проектов моей дочери. Но об этом я могу только догадываться, потому что Муся сама ничего толком не знала и знакомых в той среде у нее не оказалось, хотя она, со свойственной ей исполнительностью и обязательностью, взялась отыскать нужных мне людей. Но я ответил, что, мол, не стоит напрягаться, это не так уж и важно. Просто если бы такие знакомые были, то я поговорил бы с ними, а коль нет - так и нет.

В-третьих, я затеялся писать книгу о том, что в нашем Министерстве внутренних дел окопались воры, коррупционеры, пособники всяческих негодяев и откровенные бандиты. Я действительно (тут Лина не ошиблась) собирался делать привычный для меня производственный роман о буднях сотрудников министерства. Толчком же послужила встреча с неким человеком, который обратился ко мне со своей бедой. Ко мне и в самом деле многие пытаются обратиться с просьбами о помощи, в частности, чтобы я помог разобраться в их деле. По представлениям этих людей, писатель, особенно популярный, это человек, который ногой открывает двери в любые кабинеты, и уж если он придет с бумагами и скажет, что человека незаслуженно обидели, то все тут же, ломая ноги, кинутся разбираться, искать правду и непременно решат дело в пользу просителя. Может, при советской власти так оно и было, но сейчас - нет. Каким бы известным писателем я ни был, лично мне могут пойти навстречу и сделать что-нибудь побыстрее или без очереди, но не более того. А уж на людей, за которых я буду просить, чиновничьи милости никак не распространяются. Поэтому мое заступничество абсолютно бессмысленно. Кроме того, где гарантии, что поиски правды, то есть законного и справедливого решения вопроса, не обернутся во вред просителю? Нет таких гарантий, ибо проситель-то уверен, что прав в своих притязаниях, но у закона на этот счет может быть совсем другое мнение, вот и окажется в итоге, что мое вмешательство привело к нежелательному результату. А виноватым будут считать меня. Мне оно нужно?

Однако некоторым просителям все же удавалось прорваться сквозь мощный заслон Мусиных решительных отказов и терпеливых объяснений. И это не ее вина, просто они каким-то неведомым мне образом узнавали мой домашний телефон или даже адрес и настойчиво звонили или подкарауливали возле дома. Вот и этому просителю удалось прорваться. Во всяком случае, Мусе я рассказывал, что он пришел ко мне домой. Уважаемый человек, профессор, доктор каких-то точных наук, не то технических, не то физико-математических. У него погиб внук, шестнадцатилетний мальчик. Его нашли в лесу повешенным, и милиция после наспех проведенного дознания пришла к выводу, что он повесился сам и что оснований для возбуждения уголовного дела нет. Вскрытие, по мнению убитого горем деда, было проведено поверхностно, а если не поверхностно, то его результаты сфальсифицированы. Мальчик был повешен на чьем-то чужом ремне, его собственный так и оставался на джинсах. Родные пытались обратить внимание милиции на эту деталь, но безрезультатно. Более того, за несколько месяцев до этого в том же городе был найден повешенным еще один подросток, и тоже на чужом ремне, и тоже было вынесено решение о том, что это самоубийство. Дед погибшего мальчика не допускал и мысли о том, что внук мог покончить с собой, это был жизнерадостный уравновешенный юноша, и никаких изменений в его настроении или поведении близкие не замечали. При этом дедушка как настоящий научный работник перелопатил гору литературы о подростковых суицидах и пришел к выводу, что если бы ребенок в таком возрасте захотел уйти из жизни путем самоповешения, то в девяноста девяти процентах случаев сделал бы это у себя дома. А не в лесу. Причину же столь халатного и бездушного отношения милиции к своим обязанностям дед видел в нежелании тратить время на раскрытие тяжких преступлений, потому что время это нужно нашим доблестным милиционерам совсем для других дел, например, для того, чтобы заниматься поборами с местных предпринимателей и торговцев или ездить по указанным бандитами адресам и устраивать, прикрываясь формой и удостоверениями, все различные разборки, в том числе и с применением физической силы. Что же касается прокурора, равнодушно взирающего на это беззаконие, то его позиция объясняется тем, что он сильно зависит от благорасположения милиционеров, однажды застукавших его с поличным просто-таки при совершении преступления. И они, по взаимной договоренности, будут молчать ровно до тех пор, пока он дает им дышать, иными словами - самовольно решать, что является преступлением, а что - нет, по какому факту работать, а какой замарафетить.

Еще Муся рассказала, что история эта показалась мне уж слишком... Короче, я не был уверен, что все происходило именно так и за всем этим стояли именно такие мотивы. Однако Муся мои сомнения развеяла, объяснив мне, что я оторвался от жизни, живу в башне из слоновой кости, передоверив окружающим все организационные моменты своего существования, и просто не имею представления о том, какой бардак, безобразие и беззаконие царят сегодня в правоохранительных структурах. А когда я заговорил о том, что, может, мне попробовать об этом написать, Муся горячо меня поддержала, высказав со своей стороны ряд вполне разумных аргументов, которые она мне сегодня снова повторила. Мои последние книги - о дизайнерах и о риэлтерах - рассказывают о жизни "новых молодых русских" и, соответственно, интересны в первую очередь именно этому социально-биологическому слою. Людей, которым сегодня за пятьдесят, мои герои с их бизнес-проблемами, фьючерсными сделками, консалтингами и лизингами не очень-то волнуют. Пора написать книгу, обращенную к старшему поколению, чтобы завоевать и эту часть читательской аудитории. А старшее поколение в нынешнее время весьма обеспокоено именно проблемами беззакония и произвола. Ведь они, в отличие от молодых, очень хорошо помнят то время, когда звание милиционера звучало гордо, работать в милиции было престижно и считалось, что "она их бережет". Кроме того, на фоне моей демонстративной аполитичности неплохо бы хоть как-то высказаться критически в отношении существующих порядков, чтобы у читателей не возникло ощущения, что я зажрался и, получая высокие гонорары, живу в полном ладу и согласии с тем самым миром, в котором столько нищих, голодных, безработных, разоренных и несправедливо обиженных. Я, по мнению многоопытной Муси, много лет эксплуатирую жанр производственного бытописательства, и пришло уже время впустить в свое творчество свежую струю, дабы не быть однообразным и не надоесть читателям.

Мусе я верил, у нее действительно был и огромный опыт и фантастическое чутье. Ну и кроме того, в глубине души я не мог не признать, что она права. Впрочем, как всегда. Моя Пушистая Кошечка никогда не ошибалась, во всяком случае, за те годы, что работала со мной.

Так вот, приняв принципиальное решение о том, что по завершении "Треугольного метра" я возьмусь за роман о безобразиях, творящихся в МВД, я стал потихонечку собирать материал. Не целенаправленно, чтобы не отрывать внимание от книги о риэлтерах, а от случая к случаю, используя для этого всяческие удобные оказии. Например, когда ездил во Франкфурт или в Париж, попутно заезжал и в другие города Германии или Франции и встречался с людьми, которые могли бы рассказать кое-что любопытное. Откуда я узнавал об этих людях? Оказывается, среди моих многочисленных знакомых были и некоторые чиновники Министерства внутренних дел, и один из них, горячо болеющий душой за утрату любимым ведомством своей безупречной репутации, вызвался поделиться тем, что знает сам, и найти надежные источники информации о том, чего сам он не знает или знает не точно. Кстати говоря, моя новая пассия из Франкфурта как раз и была из числа тех людей, которые должны были помочь мне установить контакт с кем-то, проживающим в Кельне. И пока Муся оттаптывала огромные павильоны книжной ярмарки, выполняя поручения российских издателей и отдельных авторов, я успел не только дать все запланированные интервью и поучаствовать в мероприятиях ярмарки, но и смотаться в Кельн. Прыткий какой, однако...

Мы проговорили с Мусей до позднего вечера, я даже ужин пропустил, чтобы не прерывать разговор. Благо холодильник в палате оказался забит фруктами и деликатесами, принесенными мамой и Линой. Муся заверила меня, что займется моим раненым автомобильчиком, до сих пор скучающим возле здания талдомской милиции, и завтра же постарается заехать ко мне домой, переписать из компьютера на дискету все наработки к новому роману, а также привезти мой ноутбук, чтобы я смог эти материалы посмотреть. Что же касается грядущего дня рождения, то самым оптимальным, по ее мнению, было бы оставить все как есть. Пусть те, кто захочет поздравить меня, приносят цветы и подарки либо ко мне домой, либо к Мусе в офис, а она потом привезет мне все скопом.

Напоследок я после некоторых колебаний все же задал ей вопрос, который продолжал раздражающе зудеть в моем сознании:

- Ты не знаешь, что могло выбить меня из колеи настолько, чтобы я поддался на матушкины уговоры написать книгу о сестре?

Муся глянула удивленно и недоверчиво.

- Неужели ты согласился? Ты же так не хотел, ты много раз мне об этом говорил...

- В том-то и дело, - я удрученно вздохнул. - Не хотел - не хотел, а вот сломался. Знать бы, на чем именно. Может, я был чем-то расстроен, удручен или, наоборот, сильно радовался, пребывал в радужном настроении. А? Не знаешь?

- Когда это случилось? - Муся слегка нахмурилась, снова открыла свой органайзер, приготовилась листать.

- Не могу сказать точно, но судя по всему, в феврале или марте. То есть после того, как я закончил "Треугольный метр".

Муся пошелестела страницами, побегала глазами по строчкам, усеянным плотными мелкими буковками, покачала головой.

- Ничего такого... В феврале у тебя было пять интервью газетам, еще два для журналов, два выступления по телевидению и три по радио. В марте поспокойнее, всего четыре интервью для прессы, одна запись на телевидении, и, насколько я помню, никто тебя не разозлил и не расстроил, никаких скандалов. Еще мы с тобой ездили в Лейпциг на книжную ярмарку, у тебя там были две встречи с читателями, все прошло очень спокойно и достойно. Между прочим, в Лейпциг приезжала твоя дама из Франкфурта, повидаться. Ты был очень доволен. Плохих рецензий на твои книги тоже не было. Нет, внешне ничего такого, что могло бы тебя подкосить, я не нахожу. Но, Андрей, - Муся закрыла органайзер, сняла очки, аккуратно вложила их в дорогой кожаный футляр с эмблемой Версаче, - я не могу быть авторитетным источником информации в таких вопросах. Твоя внешняя жизнь проходит на моих глазах, но что происходит у тебя внутри, знаешь только ты сам. Со мной ты не делишься. У тебя нередко бывает плохое настроение, ты впадаешь в депрессии, но ни разу за все годы, что мы с тобой работаем, ты не поделился со мной, не сказал о причинах. Ты это не обсуждаешь. Ради бога, пойми меня правильно, это не в упрек я говорю, я только констатирую, что мы с тобой добрые товарищи, деловые партнеры, но не друзья. Может быть, тебе лучше поговорить об этом с Линой?

- Не хочу, - разочарованно буркнул я.

- Почему же?

- Потому что как только Лина узнает, что я согласился работать над книгой о Верочке, она меня поедом съест. Лина - нормальная баба, тем более крутится в бизнесе. Она прекрасно понимает, что книга о сестре не будет иметь и не может иметь коммерческого успеха. И потом, Лина не только нормальная баба, но и нормальная невестка. Она не придет в восторг от того, что матушка имеет на меня влияние большее, чем жена. Одно дело, если я скажу, что принял решение сам. И совсем другое - если придется признаваться, что маман мне это решение навязала, и при этом я даже не представляю, каким образом.

- Сочувствую, - Муся кивнула, но губы ее не смогли скрыть своего намерения растянуться в насмешливой улыбке. - Когда свекровь и невестка не пылают друг к другу нежными чувствами, мужчина всегда оказывается крайним. Ему приходится выбирать, кого из них двоих он любит больше. Если сможет выбрать навлечет на себя гнев отвергнутой стороны. А если не сможет, будет вертеться, как уж на сковородке, чтобы для обеих быть хорошим.

- То есть ты считаешь, что я веду себя неправильно?- с сарказмом, как мне показалось, спросил я. - Верчусь, как уж на сковородке, чтобы всем угодить?

- Что ты, Корин, как я могу тебя осуждать? - рассмеялась она. - Ты такой, какой есть, и я тебя таким полностью принимаю. Если бы ты был другим, если бы у тебя был другой характер и другой менталитет, ты бы писал совсем другие книги, и совершенно неизвестно, были бы они такими же популярными и любимыми или нет. Ради бога, не вздумай меняться, иначе читатели потеряют своего любимого автора, а я - основной источник материальных средств.

Вот что меня всегда умиляло в Мусе, так это ее умение быть циничной с такой неподражаемой и интеллигентной откровенностью, что даже обижаться невозможно. Ну скажите, кому вы позволили бы сказать, что вас любят и ценят только за то, что вы даете заработать?

Я пошел провожать Мусю к воротам больничного парка, рядом с которыми она оставила машину. Задумчиво постоял пару минут, глядя вслед ее тающему в сумерках белоснежному авто, и прислушался к себе. Может, прогуляться, сделать пару кругов по аллеям? И снова нахлынул страх. Если бы рядом были Павел Петрович и Елена - тогда другое дело. Я только-только восстановил душевное равновесие, убедил себя в том, что никто в меня не стрелял и убить не пытался. А вдруг снова что-нибудь случится? Пусть даже и не в самом деле, пусть мне только померещится, но я опять начну волноваться, дергаться и психовать. А ведь основания, если вспомнить Мусин рассказ, у меня есть. Я собирал материал о преступлениях, совершаемых чиновниками МВД. И чего я там насобирал? Завтра Муся привезет мне ноутбук, и многое прояснится. А пока не буду рисковать и тихо-мирно отправлюсь прямиком в корпус по ярко освещенной дорожке.

- Лето опять жаркое будет, - послышался рядом чей-то хрипловатый голос.

Я вздрогнул, обернулся. Но это был всего лишь Фомич, местный сантехник, перманентно поддатый, но аккуратный и мастеровитый. Всеведущий блюститель экономности речи Еж Петрович рассказывал, что Фомич на самом деле имеет совсем другое отчество (я забыл, какое именно), а вот фамилия у него Фомичев, работает он здесь с незапамятных времен и помнит многих именитых пенсионеров, поправлявших здоровье после долгих лет многотрудного служения отечеству в аппарате ЦК партии всей страны и союзных республик. На вид Фомичу было лет семьдесят, но я подозревал, что ему куда меньше, ведь постоянное употребление горячительного не способствует цветущей внешности. Был он общительным, но ненавязчивым, выдрессированным жесткими требованиями, предъявляемыми к дисциплине допущенного к важным особам персонала. Ежели гуляющему экс-руководителю захочется поболтать - мы всегда с нашим удовольствием, а ежели человеку помолчать охота - мешать не станем. Думаю, что и выпивать на работе Фомич начал только в последние несколько лет, иначе в санатории не удержался бы.

Насчет "поболтать" я был не против, учитывая недавно пережитый приступ страха: лучше дойти до корпуса в обществе Фомича, так оно спокойнее. Обменявшись дежурными репликами о погоде, мы плавно сползли на политику, с нее - на экономику, а с экономической тематики оказалось рукой подать до проблемы акцизов на спиртное и сигареты, на фоне чего немедленно возникла проблема хорошего, но дорогого и дешевого, но поддельного. В данном вопросе Фомич оказался крупным специалистом, и я с любопытством слушал его печальную повесть о мучениях, связанных с тем, что в тех палатках, до которых он может дойти пешком, продается черт-те что, а в Москву выбираться ему сложно. Своей машины нет, до платформы, с которой можно уехать на электричке, идет автобус, но в выходные дни в него не втиснешься, а в будни - по времени неудобно, вечером рейсы редкие, пока дождешься, пока доедешь до платформы, пока до Москвы да пока еще до толкового магазина доберешься, ведь в палатках возле вокзала еще больше паленой туфты продается, чем даже за городом, а потом еще обратный путь... Фомич легко оперировал минутами, интервалами между электричками, километрами и названиями магазинов, и было понятно, что тема эта у него наболевшая и хорошо "обтоптанная" собственными опытом и ревматическими ногами. В какой-то момент я до такой степени проникся сочувствием к пожилому сантехнику, что предложил ему поделиться имеющимися у меня запасами хорошего спиртного. Фомич поломался для виду, ловко вворачивая в свое благодарное бормотание словечки вроде "неудобно" и "не положено", но терпеливо ждал на скамеечке возле корпуса, пока я поднимался к себе и выбирал бутылки.

- Спасибо, Андрей Михалыч, - прочувствованно сказал он, с трепетом глядя на плотный пластиковый пакет, в котором нежно позвякивали три бутылки финская водка, французский коньяк и итальянское красное вино. - Дай вам бог здоровья и невесту хорошую.

- Зачем мне невеста, у меня жена есть, уже даже вторая, улыбнулся я.

- Ну, где вторая, там и третья, - философски заметил Фомич. Зарекаться от такого дела не следует. К вам две разные приезжают, а с третьей в парке гуляете, стало быть, все еще впереди.

Ух ты! Ну и глаз у нашего вечно пьяненького сантехника! "Две разные" - это, надо полагать, Лина и Муся, а гуляю я с Мимозочкой. Это что же, он про всех обитателей санатория информацию собирает? Впрочем, чего удивляться, при прежних-то порядках здесь небось все, включая сантехников и кочегаров, работали или в КГБ, или на КГБ, вот навык и остался. Крепкий, видать, навык, даже алкоголь его не берет.

Внезапно меня посетила мысль абсолютно, на второй взгляд, дурацкая, но на первый - показавшаяся мне правильной и перспективной. А если со мной снова случится неприятность вроде той, когда в меня не то стреляли, не то нет? Фомич - прекрасный наблюдатель, у него всегда можно будет узнать, не видел ли он чего-то странного, необычного, может, незнакомого человека, чужую машину... С Фомичом надо дружить.

- У меня скоро день рождения, - сообщил я, - много выпивки привезут, сами знаете, мужикам всегда в подарок бутылки носят. А мне здесь много не нужно, сам-то я не пью, пока болен, только гостей угощаю. Так что где-то через недельку с удовольствием с вами снова поделюсь.

Глаза у Фомича маслянисто блеснули, после чего мы и расстались, вполне довольные друг другом.

* * *

Несмотря на обилие полученной от Муси информации, спал я на удивление крепко, зато утром, едва проснувшись, чуть не рухнул под глыбой всяческих соображений и новых вопросов. Кто такой этот человек из МВД, снабжавший меня сведениями? У меня действительно было несколько знакомых в милицейском ведомстве, все как один - генералы, тусующиеся среди журналистско-писательской братии. Собственно, на этих тусовках я с ними и познакомился. И что-то ни в одном из них не заметил душевной боли по поводу развала милиции и утраты ею своих позиций как в плане общественного мнения и престижа, так и в плане реальных результатов в борьбе с преступностью. Генералы были сытыми, откормленными, одетыми в непомерно дорогие костюмы или даже (в особо торжественных случаях) смокинги. Неужели среди них оказался один ловкий притворщик? Вполне возможно. Но кто из них? Валяясь в постели, я старательно вспоминал каждого, пытаясь восстановить в памяти их лица, жесты, манеры, голоса, слова, а также должности. Никто из них вроде бы не тянул на роль, и в то же время каждый мог оказаться моим добровольным информатором.

Мысли о милицейских генералах периодически перебивались мыслями о моей франкфуртской любовнице. Какая она? Какой у нее рост, фигура, какого цвета глаза и волосы, какова она в постели? И, между прочим, как ее зовут? Сколько ей лет, замужем ли она, есть ли у нее дети, чем занимается фирма, в которой она работает? Отчего-то вчера я не удосужился спросить об этом Мусю, хотя она, конечно, знает все, кроме интимных подробностей. Но вчера я был так ошеломлен ее рассказом о моей новой книге, что на деталях не заострялся. А вот сегодня поутру детали-то и выплыли. До завтрака еще оставалось немного времени, и я торопливо принялся набрасывать на листе бумаги вопросы, которые нужно не забыть задать Мусе, когда она сегодня приедет. Правда, появится она еще не скоро, с утра она собиралась ехать в Талдом разбираться с моей машиной, благо генеральную доверенность я на нее оформил осенью девяносто восьмого года, так что бумажка пока еще действительна. Потом ей нужно связаться с Линой и договориться насчет моего компьютера. Я, конечно, дал Мусе свои ключи от квартиры, но все равно она не станет лезть в дом без ведома хозяйки. Лина нормальная баба, излишней подозрительностью не страдает, и я был на двести процентов уверен, что она не будет настаивать на своем присутствии и разрешит Мусе самой все сделать, но кто знает, какая шлея может вдруг ни с того ни с сего попасть под хвост моей супруге. А уж если попадет, то Мусе придется ждать часов до девяти, а то и до десяти вечера, пока Лина вернется с работы, накормит Женьку ужином, сама поест, тщательно приберет во всех комнатах и кухне и только после этого соизволит допустить моего агента в квартиру. Прецедентов пока, правда, не было, но, зная характер Лины, можно было вполне ожидать чего-то подобного. При таком развитии событий наработанные материалы к новой книге мне придется ждать до завтра. Опять ждать, опять проволочки!

Не желая пускать дело на самотек, я тут же позвонил домой, надеясь, что жена еще не ушла на работу.

- Конечно, пусть Мария заезжает в любое время, если у нее есть ключи, - спокойно отозвалась Лина, из чего я немедленно заключил, что в квартире идеальный порядок, нигде ни пылинки, каждая вещь находится на своем месте и можно без стеснения впускать посторонних в дом. - Даже хорошо, что она заедет, я оставлю для тебя пакет с чистым бельем и пирожками, у меня вчера получились дивные пирожки, и я так жалела, что не успеваю до тебя доехать. Ты не обижаешься, что я вчера не приехала и сегодня не успеваю?

- Ну что ты, - великодушно откликнулся я, - я же не на смертном одре, а ты действительно очень занята, я понимаю.

На самом деле я даже обрадовался, что Лина сегодня не приедет. Все-таки странно устроены мужики! Или, может, не все мужики, а только я один? До тех пор, пока я был уверен, что "вернулся" к Лине, я относился к ней как к своей единственной (на данный момент) женщине, со всем доступным мне пылом и посильной жадностью. Стоило только мне узнать, что у меня, оказывается, есть подруга, как интерес к жене заметно притух и стремление сладострастно помечтать о незнакомке, в которую я, как выяснилось, был влюблен, пересилило желание обладания реальной женщиной.

На завтрак я явился, все еще пребывая в легком недоумении по поводу собственного непостоянства. Павел Колючкович встретил меня радостными возгласами, а Елена затравленно глянула запавшими глазами и уткнулась в свою тарелку.

- Куда вы запропастились? Вас вчера опять не было на ужине, мы с Леночкой уже начали беспокоиться.

Павел Петрович умел одновременно жевать и говорить без малейшего ущерба для дикции, чем постоянно повергал меня в изумление. На этот раз я решил развеять их тревогу раз и навсегда, хотя прежде, когда старикан наседал на меня с вопросами по поводу пропущенной трапезы, предпочитал отмалчиваться или уклончиво врать насчет головной боли или внезапно накатившей сонливости. Но Муся освободилась из канадского плена, отныне она будет приезжать ко мне регулярно, и я подумал, что пора поставить моих сотрапезников в известность о моей, с позволения сказать, самостоятельности.

- Вчера приезжал мой литературный агент, нам о многом нужно было переговорить. Вы же понимаете, мне неудобно было оставлять человека в комнате, а самому идти на ужин.

Мне показалось или щеки Елены слегка покраснели? Наверное, показалось.

- О, у вас есть свой агент! - Павел Петрович от этого сообщения возбудился до чрезвычайности. - Насколько я знаю, в нашей стране это не было принято, во всяком случае при советской власти. А сейчас у каждого писателя есть свой агент или только у вас?

Завтрак, таким образом, прошел под лозунгом "Каждому автору - свой литагент". Я подробно рассказывал Чертополоху все, что знал, отвечал на его пытливые вопросы, краем глаза наблюдая за трепетной Мимозой, которая, как мне казалось, по ходу разговора оживала, расправляла листики и даже начала улыбаться.

- Она была очень занята, но теперь освободилась и будет приезжать ко мне часто, может быть, даже каждый день. Так что не обессудьте, Павел Петрович, Елена, - я изобразил полупоклон в сторону каждого из моих сотрапезников, - но мне придется порой пропускать обеды и ужины. Вам не следует из-за этого тревожиться.

- Позвольте! - Старикан, похоже, решил вцепиться в меня мертвой хваткой. - Вы сказали, ваша дама-агент была очень занята. Из-за кого же вы пропускали ужины?

- Ко мне приезжала жена.

Я ответил спокойно, но в душе был несколько покороблен такой бесцеремонностью со стороны Павла Петровича.

- Я не понимаю! - Он театрально воздел вверх сухонькие ручонки, что, вероятно, должно было выражать крайнюю степень возмущения. - Когда к вам приезжает человек по делу и вы из-за этого не можете выйти к ужину - это разумно. Но как ваша жена могла спокойно смотреть на то, что вы остаетесь голодным? Она же не может не понимать, что она-то вернется домой и покушает, а вам придется ждать до утра. Поразительный эгоизм! Просто поразительный! Вы меня простите, Андрей, я знаю, что вас регулярно навещает ваша матушка, но из-за нее вы ни разу не пропустили ни обед, ни ужин. Она этого просто не допустила бы! Она - мать, и для нее на первом месте вы и ваши интересы, ваше здоровье.

И в этот момент я рассвирепел. Что на меня нашло - не знаю, ведь выходил к завтраку я вполне благодушным. И вроде бы Чертополох ничего плохого мне не сделал, ничего обидного не сказал. Не могу объяснить, из-за чего я взорвался, но факт остается фактом.

- Павел Петрович, - негромко начал я, - вот уже сколько дней вы постоянно учите меня быть экономным в своих словах, не говорить очевидных, банальных и хорошо известных всем вещей. Позволю себе заметить, что сами вы нарушаете свои же собственные принципы и позволяете себе рассказывать мне о моей жене и моей матери вещи, которые, как вы сами должны понимать, мне прекрасно известны. Если бы я нуждался в ваших оценках поведения моих близких, я поставил бы вас в известность и с удовольствием выслушал бы ваши суждения. И последнее: я люблю свою жену, я люблю свою мать, и мне крайне неприятны любые критические замечания в их адрес. Мою матушку вы пока еще не критиковали, но я хотел бы, чтобы вы имели это в виду на будущее. Я ясно выразил свою мысль?

Закончил свою тираду я так же тихо, как и начал. Более того, я, кажется, даже улыбался, пока произносил ее. Поэтому меня очень удивило, что Елена взглянула на меня полными слез глазами и внезапно сорвалась с места и выбежала из столовой, словно я на нее накричал. И не кричал я вовсе. И вообще, мои слова были адресованы не ей.

Павел Петрович, видимо, не ожидал от меня такой прыти, привык, наверное, что все пригибаются под его натиском и боятся лишнее слово произнести. Во всяком случае, в открытую конфронтацию он решил не вставать.

- Ну вот, снова Леночка расстроилась, - огорченно пробормотал он. - Ей, бедненькой, и так тяжело, а тут еще мы с вами ее до слез доводим. Нехорошо получилось.

Мне понравилось это "мы с вами". Неизвестно еще, кто именно или что конкретно заставляет нежную Мимозу впадать в рыдания. С одной стороны, вроде бы она болезненно отреагировала на мои последние слова, адресованные Колючкину, так что винить следует меня. Но с другой стороны, стоило мне пропустить ужин (а Лина приезжала ко мне четыре раза), как к завтраку Елена выходила вся сжавшаяся, какая-та забитая и несчастная. Из чего вполне закономерно можно сделать вывод, что за минувший вечер Чертополох ее по-настоящему доставал своими нравоучениями. А уж до какой степени неуместными и болезненно воспринимаемыми могут оказаться нравоучения, когда человек лечится от депрессии, я-то хорошо знаю. Ведь в моей жизни была сестра Верочка, которую депрессия довела до самоубийства.

ГЛАВА 6

Оставшаяся до дня рождения неделя была посвящена изучению и обдумыванию материалов, которые Муся скачала из моего домашнего компьютера. Оказалось, с февраля по конец апреля я неплохо поработал. Конечно, основную массу фактуры мне удалось собрать, как я теперь понимаю, пока я еще дописывал "Треугольный метр", но за три месяца, прошедших после сдачи романа о риэлтерах в издательство, я набросал фабулу и прорисовал портреты основных персонажей. Это мой обычный стиль работы: сперва придумывается костяк сюжета, главные линии и повороты, потом под этот сюжет конструируются действующие лица со своими характерами и биографиями. И только потом я начинаю писать собственно текст. Но до всего этого, до фабулы и характеров, я собираю фактуру. Вот этой самой фактуры в моем компьютере оказалось более чем достаточно, чтобы довести до широкой общественности неприглядную картину существования нашей родной милиции.

У меня, честно признаться, волосы на голове зашевелились от прочитанного. Конкретные имена, звания и должности, названия банков и фирм, денежные суммы (ох, немалые!), преступные группировки и их лидеры, известные политики, беспрестанно мелькающие на телевизионных экранах, - все это оказалось сплетенным в тесный клубок взаимных связей, услуг, обязательств, как выполненных, так и невыполненных, расчетов, конфликтов и разборок. Хотелось бы понимать, эти имена и названия - настоящие или у меня хватило ума при записи заменить их на вымышленные? Если настоящие, то я не уверен, что моя жизнь стоит хотя бы три доллара. Наверняка меньше. За этими сведениями должна идти охота сразу с двух сторон: одни наверняка захотят их уничтожить, а другие приобрести. Ну и что мне теперь со всем этим делать?

Да нет же, нет, не мог я оказаться полным идиотом и записывать в стоящий дома, в неохраняемой квартире, незащищенный компьютер подлинные имена и названия. И вообще, чего я зря страх на себя нагоняю? Я попал в больницу в конце апреля, Лина вернулась из-за границы только спустя две недели, и все эти две недели квартира стояла, как девушка на панели, доступная и одинокая. Если бы кому-то понадобились собранные мою сведения, их за две недели мог бы получить даже ребенок. Однако ни мама, ни Лина, ни Муся, приезжавшая ко мне домой за записной книжкой, ни малейших следов взлома и пребывания посторонних не обнаружили. Стало быть, никакой катастрофы. Все материалы выглядят вполне невинно, как плод писательской фантазии. Никому они не нужны, и сам я никому не нужен, и ни у кого не возникла надобность в меня стрелять. Все это мне просто примерещилось на фоне травмы головы и общей ослабленности организма. Последней убедившей меня деталью была фамилия министра внутренних дел, фигурировавшая в моих набросках. Явно вымышленная, ибо у настоящего министра, как следовало из регулярно читаемых мною газет, фамилия была все-таки другой.

Что же касается фабулы, то она была, на мой взгляд, весьма ничего, хотя, конечно, сказалась усталость: я взялся за новую книгу практически сразу же после окончания "Треугольного метра", засохшие мозги не успели расправиться и посвежеть, и придуманному сюжету, вполне крепкому и складному, явно не хватало изюминки. Обычно после сдачи рукописи я уезжал отдыхать на две-три недели, после чего погружался в сбор новой фактуры, и к моменту лепки фабулы мозги успевали вновь обрести боевую готовность. Здесь же фактура была готова, а на отдых я почему-то не уехал... Впрочем, понятно, почему. Не люблю ездить зимой, я не спортсмен, лыжи меня не привлекают, а просто гулять, тупо передвигая ноги, можно и на даче. Вот там я и сидел в феврале, об этом в один голос заявили и мама, и Лина, и Муся.

Кстати, на мой вопрос о том, кто из министерских чиновников поставлял мне информацию, Муся назвала фамилию - Маслов. Фамилия ни о чем мне не говорила, среди моих знакомых из МВД никакого Маслова не было. Видимо, я успел с ним познакомиться уже после восемнадцатого июля девяносто девятого года, а вот когда и где - теперь уже не вспомнить. Но это ничего, попрошу Мусю разыскать этого деятеля и уточню все, что меня интересует.

Ну что ж, начнем работать. Условия есть, тишина, покой, переносной компьютер, все материалы под руками, вполне можно, прикидываясь больным, писать книгу. Домой я пока не хочу, и в свет выходить побаиваюсь. Да и со Светкой и ее музыкальным гением вопрос не решен, а пока я не узнаю, почему не дал ей денег, лучше считаться больным. Здесь, в клинике, я чувствую себя защищенным, а как только сяду в машину и поеду по Москве, со мной может случиться все, что угодно. Жить в одиночестве на даче тоже боязно, по тем же соображениям. А жить дома... Да, кобелем я был - кобелем и помру. И что бы ни говорила мне Лина о нашей возродившейся из пепла нежной близости, я этого не помню и не знаю, в душе (вернее - в голове) я все тот же, каким был в июле девяносто девятого, и мое отношение к жене замерло именно на той точке. Лина - прекрасная жена, замечательная мать и отличная хозяйка, я ценю ее, уважаю, я к ней привязан и не хочу ее потерять. Но это и все. И после четырех пламенных свиданий в клинике, во время которых Лина поразила мое воображение и тело сексуальными изысками, я вновь вернулся в свое прежнее состояние, когда близость называется "супружеским долгом" и выполняется по обязанности. Может быть, еще в апреле я безумно хотел Лину и набрасывался на нее при каждом удобном случае, вполне это допускаю. Но я не помню апрель, как не помню март, февраль, январь и весь прошлый год, я не помню себя прошлогодним, а стало быть - не знаю. Я помню и знаю себя таким, каким был два года назад. А два года назад я, при всем своем добром и уважительном отношении к жене, совершенно не хотел с ней спать, хотя и делал это примерно раз в полтора-два месяца, чтобы не обижать ее. К слову сказать, такой режим вполне устраивал и Лину, во всяком случае, никакого неудовольствия или сексуального голода она не выказывала. Если же я теперь вернусь домой, то конфликт телесных потребностей неизбежен: Лина вновь обрела интерес к моему телу, а я этому интересу соответствовать не могу.

Да еще эти мысли, будоражащие мое воображение... Мысли о женщине, живущей во Франкфурте. Муся рассказала мне о ней все, что знала. Зовут Вероникой, тридцать два года, волосы темно-русые, глаза серые, фигура точь-в-точь как мне всегда нравилось. Замужем, детей нет. Ее телефон дал мне тот самый Маслов, Вероника же, в свою очередь, должна была к моему приезду во Франкфурт на книжную ярмарку разыскать адрес человека, живущего в Кельне и обладающего небезынтересной информацией о злоупотреблениях одного из заместителей министра внутренних дел. Мы встретились, поговорили о делах, потом я пригласил ее пообедать, и в тот же вечер наши провода заискрили с такой силой, что Вероника пришла вместе со мной в гостиницу.

- В какой гостинице мы остановились? - спросил я Мусю.

- Там же, где всегда. "Штайгенбергер Франкфуртс Хоф". Я представил себе антикварную мебель в длинных коридорах, покрытые гобеленами стены, старинные портреты. Просторный номер с кроватью "кинг-сайз" и тяжелыми шторами, закрывающими огромные окна.

- Она пробыла у меня до утра? - задал я очередной вопрос, мысленно готовясь к следующему витку полета воображения. Муся пожала плечами, улыбнулась.

- Ты мне не докладывал. Мы расстались в холле гостиницы, у меня была назначена встреча, а ты с ней поднялся в свой номер. Мы с тобой увиделись только утром, уже после завтрака. Но ты был очень доволен и даже не пытался это скрыть.

- А в Кельн я ездил один или с ней? - Снова улыбка и легкое движение плечами.

- Мне ты сказал, что ездил один. Но ведь ты мог и обмануть.

- Зачем? - недоуменно спросил я. - С какой стати мне тебя обманывать, если я не скрывал, что приводил ее к себе в номер?

- Она мне не понравилась, и ты об этом знал. Может быть, тебе проще было сказать, что ездил один, чем признаваться, что ты ездил с человеком, который мне не понравился. Ты всегда так поступал, Корин, это твой обычный стиль.

- А чем она тебе не понравилась?

- Ну... - Муся слегка помялась. - Не она сама, нет, она очень славная девушка. Но тот факт, что ее знает этот твой Маслов, с одной стороны, и она знает человека, связанного с криминалом, с другой стороны, меня насторожил. Нельзя быть доверенным лицом, которое много знает и при этом ни в чем не участвует. Понимаешь? Так просто не бывает. Либо человеку доверяют, потому что он замазан, либо он просто ничего существенного не знает и вся его якобы ценная информация - на самом деле полная туфта. Ты - мой автор номер один, Корин, я должна тебя оберегать, а твоя Вероника показалась мне пороховой бочкой, на которой ты сидишь с зажженной сигаретой. Вот и все.

- Ты говорила мне о своих соображениях тогда, во Франкфурте?

- Естественно. Я же должна была тебя предостеречь.

- А я что?

- Как всегда, ничего. У тебя уже горели глаза, и ты весь, с позволения сказать, дымился. Ты меня слушал и принимал к сведению мое мнение, но не слышал. Ты продолжал с ней встречаться, но насчет поездки в Кельн вполне мог и соврать, с тебя станется.

Вот, стало быть, как! Я хотел задать Мусе еще массу вопросов о женщине, в которую влюбился в октябре минувшего года, но после таких слов стал испытывать неловкость. Ладно, придет время - сам все узнаю, либо память вернется, либо встречусь с Вероникой осенью во Франкфурте, куда поеду вместе с Мусей на очередную ярмарку. Может быть, именно эта незнакомка с серыми глазами и станет тем детонатором, при помощи которого взорвется и рухнет стена, намертво отгородившая от меня целый кусок моей жизни. Если мне не помогает знание о фактах, то, возможно, мою память встряхнут чувства?

* * *

К своему дню рождения я пришел с хорошим настроением и доработанной фабулой нового романа. Правда, обилие систематизирование изложенного и, судя по наличию фабулы, хорошо обдуманного материала свидетельствовало о том, что всю весну до момента аварии работал я очень плотно. Зачем же я дал матушке обещание начать книгу о Верочке? Ответов могло быть только два, один из них устраивал меня больше, другой - меньше. Тот ответ, который мне нравился, состоял в том, что маман меня банально обманула, воспользовавшись тем, что я все равно ничего не помню и на этом благодатном фоне мне можно внушить все, что угодно. Я имею в виду: что ЕЙ угодно. А ей, с тех пор, как похоронили Верочку, было угодно только одно, и об этом своем желании она мне неоднократно заявляла то в форме просьбы, то в форме требования, порой переходящего в прямой шантаж с угрозами наложить на себя руки или впасть в тяжелую нервно-психическую болезнь. И ничего такого особенного в моей жизни не происходило, что заставило бы меня поддаться на ее уговоры, я напрасно ищу подводные камни в своем недавнем прошлом, там все тихо, мирно и спокойно.

Второй же вариант ответа, если принять его за основу, меня весьма и весьма тревожил. Если матушка сказала правду, то почему при такой интенсивной работе над новым романом я пообещал, что немедленно возьмусь за книгу о Верочке? Ведь я же понимал, что не могу этого сделать, я не умею работать над двумя вещами одновременно. Я что же, передумал делать книгу о милиционерах? Решил бросить начатое дело, в которое уже вложено немало труда? Возможно. Но для этого нужны были веские основания. Какие? Я чего-то испугался? Мне угрожали? Требовали, чтобы я не писал этот роман? Такое могло случиться, и я, совершенно точно, никому не сказал бы об этом, даже Мусе. Не стал бы признаваться, что я чего-то испугался, струсил. Просто солгал бы, что передумал, что мне это перестало быть интересным, что не чувствую куража, который мне необходим, чтобы написать книгу на одном дыхании. Я точно знаю, что любая книга читается именно так, как пишется. И на одном дыхании, взахлеб читаются только те книги, которые так и создавались.

Однако мысль о том, что матушка меня обманула, казалась мне более правильной, ведь я уже сказал, что материалы выглядели как плод писательской фантазии и не содержали никаких конкретных разоблачений. Ай да матушка, ай да Ольга Андреевна! Не мытьем - так катаньем решила заставить меня сделать то, от чего я все время уворачиваюсь.

У меня даже на секунду не возник вопрос: а что теперь с этим делать? Разумеется, ничего. Не устраивать же разборки с маман, тем более что у меня нет в руках никаких конкретных аргументов, подтверждающих, что она лжет. Что бы я ни сказал, она ответит, что это было, но я этого не помню, а она помнит. И весь разговор. Я не смогу доказать ей свою правоту, а ее позицию мне опровергать нечем. Так что оставим все как есть, будем любящим и послушным (в меру разумного, конечно) сыном, и никаких выяснений отношений. И потом, надо иметь в виду, что остается пусть крохотная, но все-таки вероятность второго варианта, о котором мне даже думать не хочется.

Не хочется - и не буду. Буду лучше думать о приятном, например, о том, что к дню рождения пришел еще с одним достижением, касающимся моей физической формы. Страшно люблю я это славное маленькое слово "чуть"! С каждым днем весы показывают чуть меньше, пульс во время занятий чуть ниже, скорость чуть выше, время работы на каждом тренажере - чуть больше. А в результате мышцы стали осязаемо крепче, с талии и живота слезли нахально пустившие корни два килограмма рыхлого отвратительного жира, а выражение лица стало чуть другим. Сперва я на этот последний факт внимания не обратил, точнее - вовсе и не заметил его, и только после сцены в столовой, когда я позволил себе наглость дать отпор Чертополоху, я спохватился. Никогда я так не вел себя, никогда так не разговаривал с людьми. Что же это со мной такое? Не переставая удивляться самому себе, я в очередной раз подошел к зеркалу в ванной, чтобы полюбоваться ставшим слишком свободным поясом джинсов, и вот тут-то и заметил это "нечто".

Будучи закоренелым материалистом, взращенным на воинствующем атеизме времен развитого социализма, я был и остаюсь убежден в том, что выражение глаз человека не является отражением состояния его души, которая через эти самые глаза выпускает наружу некие нематериальные флюиды. Вся эта поэтическая чушь мне претит. То, что мы называем выражением глаз, есть всего лишь наше восприятие верхней части лица человека, на которой расположены глазные яблоки в окружении век и морщин, как мимических, так и естественных. Веки, морщины и светотени образуют некоторый рисунок, который в нашем забитом вложенными с детства стереотипами мозгу ассоциируется с понятиями "добрый", "хитрый", "твердый", "веселый" и прочее. Вот и все, и никаких мистических флюидов. И что-то такое малюсенькое, совсем почти незаметное произошло со светотенями на моем лице. Что именно - не знаю, но после довольно жестких слов, произнесенных в адрес Павла Петровича, я понял, что что-то во мне изменилось. Пока чуть-чуть. Интересно, что будет дальше? Мои изменения на этом закончатся или это лишь начало бурного и необратимого процесса?

Говорят, что человеческие эмбрионы воспринимают эмоции вынашивающих их матерей, и поэтому нежеланные дети, от которых хотели избавиться, впоследствии (если им, конечно, удается все-таки родиться) не любят свой день рождения. Если верить этой теории, то нет никаких сомнений: я был желанным ребенком. Ну не зря же я так люблю свой праздник!

Первой, как и следовало ожидать, меня поздравила матушка, примчавшаяся аж в восемь утра, чтобы поцеловать меня, вручить подарок и успеть к себе в клинику, где с десяти часов у нее прием. Сразу после завтрака появились Лина и Женька, которого в честь моего дня рождения все-таки привезли, отпросив в школе с уроков. Сын порадовал меня тем, что сильно изменился в сторону взрослости (получается, что я два года с ним не общался!), но и огорчил своей неожиданной скованностью и будто бы робостью. Понятное дело, Лина на пару с матушкой до такой степени заполоскали парню мозги папиной потерянной памятью, что мальчишка не понимает, как себя вести, что говорить и что делать. Милый мой, доверчивый и послушный Женька, он так привык полагаться на авторитет старших, которые внушили ему, что папа болен на всю голову целиком и его ни в коем случае нельзя волновать! С другой стороны, может, это и к лучшему, пусть думает, что я и в самом деле тяжело болен, иначе возникнет вопрос, почему я валяюсь здесь, а не живу дома. И если Лина, мама и Муся прекрасно понимают мои аргументы и мой страх перед не до конца освоенной реальностью, то двенадцатилетнему мальчику подобные резоны пока еще не доступны.

Где-то в середине дня позвонил Борька Викулов с поздравлениями, и это был единственный подобного рода звонок. Так странно! В день рождения у меня обычно телефон разрывался, я едва успевал поднимать и класть трубку, а тут... Конечно, никто не знал ни номера моего телефона в клинике, ни нового номера мобильника, это все понятно, но все-таки было непривычно и царапало душу абсолютно безосновательной обидой и каким-то детским недоумением. Нет, не так привык я отмечать день своего рождения!

Муся приехала в восемь вечера, позвонила из машины и попросила выйти к воротам.

- Прости, что так поздно, - лукаво улыбнулась она, когда я подошел к ней, - но это не моя вина. Я-то готова была ехать часов в двенадцать, но тут как начались звонки! Ой, подождите, не уезжайте, мы сейчас подвезем подарок для нашего любимого Андрея Михайловича! Жду. Привозят. Только я дверь открою, чтобы уходить, - снова звонок: а как бы мне Андрея Михайловича поздравить и подарок ему передать? А вы не подождете минут двадцать, я сейчас вам в офис подвезу? Снова жду. И так до конца рабочего дня. Принимай товар, Корин, мне это и в пять приемов не перетаскать.

Муся распахнула заднюю дверцу и открыла багажник. Волна дурманяще-сладких запахов вырвалась из салона, все сиденье оказалось завалено роскошными букетами цветов, на полу громоздились одна на другой коробки, коробочки и пакеты, а в багажнике стояла внушительных размеров коробка с разнообразными бутылками как простых, так и самых затейливых форм. Н-да, приятно, конечно, ничего не скажешь, но вот куда все это девать?

Муся тут же уловила растерянность на моем лице и включилась в организационный процесс.

- Так, Корин, цветы сложим в ванну, нальешь воды, и до утра они прекрасно проживут, а завтра раздаришь их врачам и медсестрам. Бутылки рассортируешь, какие понравятся - оставишь себе, хочешь - я увезу их в офис или закину к тебе домой. Остальные раздашь мужской части персонала. У вас же наверняка есть и мужчины-врачи, и слесари там всякие, электрики, сантехники. Конфеты рекомендую оставить здесь, ты их любишь, будет с чем чаю попить. Остальные подарки посмотри, а завтра я их увезу, если они тебе не нужны. Получишь обратно, когда выйдешь из клиники.

Вот насчет сантехника Муся правильно сказала, я ведь обещал востроглазому Фомичу поделиться спиртным, но если бы не Мусины слова, то мог бы и не вспомнить. А дедок-то небось ждет.

От Чертополоха и Мимозы я получил свою порцию поздравлений и добрых пожеланий еще утром и за ужином пригласил их обоих к себе в комнату на вечерний чай с пирожными, которые привезла Лина. Условились собраться часов в десять, благо за соблюдением режима здесь никто не следил. Перетащив с Мусиной помощью подарки из машины в корпус, я поболтал со своим агентом, не спеша прогуливаясь по аллеям парка, помахал рукой вслед отъезжающей машине и направился туда, где вернее всего можно было найти Фомича.

Там он и был, сидел, покуривая, на лавочке, неподалеку от входа в трехэтажный домик, где в крошечных квартирках жили отдельные представители персонала. Как мне объяснил всеведущий Еж Ежович, испокон веку так повелось, что здесь селили в основном тех, кто занят в техническом обслуживании, ведь мало ли что может случиться, канализацию прорвет, или там, к примеру, со светом неполадки какие, или кровать сломается. А ежели ночью - кто будет чинить? Публика же в этом санатории была не простая, она неудобства дольше трех секунд терпеть не приучена, так что техперсонал должен быть на посту круглосуточно, и куда удобнее предоставлять им жилье прямо рядом с местом работы, нежели вводить графики ночных дежурств, потому как за работу в ночную смену надо платить больше, а потребность возникает два - от силы три раза в год. Глупо же ради трех вызовов электрика платить за триста шестьдесят пять ночных смен. При новых порядках старое правило менять не стали, потому как люди, готовые выкладывать бешеные бабки за санаторно-курортное лечение, тоже не очень-то хотят и умеют мириться с неудобствами.

- Я пришел обещание выполнять, - торжественно заявил я. - Любые три бутылки на ваш выбор.

Фомич проявил недюжинную сдержанность, хотя и не сумел скрыть плотоядного блеска вмиг умаслившихся глаз.

- Спасибо, что не забыли, - с достоинством произнес он и тут же принялся оглядываться в поисках скатерти-самобранки с изобилием алкогольных напитков.

Скатерти, однако, в пределах видимости не обнаружил и как-то поскучнел. Вероятно, принял мои слова за неуместную и потому обидную шутку.

- Пойдемте ко мне в комнату, сами выберете.

- Не положено, - Фомич грустно покачал головой. - Если б у вас бачок потек - тогда другое дело, а так не положено.

- Глупости, - решительно ответил я, - никто не узнает. Здесь же никто ни за кем не следит, все ходят куда хотят и когда хотят.

- Да? - он хитро прищурился и хмыкнул. - Это вам только так кажется. Больным ничего не запрещают - это другое дело. Но все всё видят и знают. Особенно про персонал.

- Ладно, пойдемте. В крайнем случае скажем, что у меня действительно бачок подтекает.

Фомич радостно вскочил и потрусил рядом. Он оказался прав, первая же медсестра, попавшаяся нам на пути, вперила в моего спутника злобный и подозрительный взгляд, и мне пришлось, мило улыбаясь, пропеть ей балладу о печальной участи, постигшей мой горячо любимый унитаз. Она милостиво кивнула, но почему-то некоторое время смотрела нам вслед. Да, порядочки тут... Не забалуешь.

При виде бутылочно-спиртового изобилия, парадным строем выставленного на столе, у Фомича аж дух перехватило.

- Три? - нерешительно переспросил он.

- Как договорились, - подтвердил я.

- Любые? - решил на всякий случай уточнить сантехник.

- Любые.

- А если я чего дорогое выберу?

- Я же сказал - выбирайте любые.

Фомич пригорюнился. Он привык выбирать между тремя категориями: очень плохим, просто плохим и сносным. Когда же пришлось делать выбор между двумя десятками напитков, каждый из которых по определению не мог оказаться плохим, мужичок явно растерялся. Я постарался ему помочь.

- Вот это коньяки, это - водки и виски, а вот с этого края вина. Вы что предпочитаете?

Он снова призадумался, потом обреченно махнул рукой.

- Можно я каждого по одной бутылке возьму?

- Ну конечно.

С водками он разобрался быстрее всего, категорически проигнорировав виски, видно, все этикетки были так или иначе ему знакомы. Да и самих бутылок оказалось немного, все-таки основная масса поздравляющих знает, что водка - не мой напиток, я ее не люблю, предпочитаю хороший коньяк. С винами дело пошло труднее, сперва Фомич мучительно пытался понять, какое вино он хочет, белое или красное, французское, немецкое или итальянское, потом метался между сухими, полусухими и креплеными сортами, но и эту задачу в конце концов решил. А на коньяках застрял намертво, бутылки все незнакомые, этикетки заграничные, ну полная катастрофа.

- А вот это? - он осторожно взялся двумя пальцами за горлышко одной из бутылок.

- Берите, ради бога, - я начал испытывать нетерпение, дело шло к десяти, и с минуты на минуту должны были появиться мои гости. Это была бутылка "Хеннесси", моего любимого коньяка.

- Нет, я чего хотел спросить-то... На ней акцизной марки нет. Левый коньяк, что ли? Может, подделка?

- Да ну что вы, - мне стало смешно от такого предположения. Невозможно представить себе, чтобы человек, захотевший поздравить меня с днем рождения, купил бы первую попавшуюся бутылку в придорожной лавке. - Если без акцизной марки, значит, куплено в международном аэропорту, в магазине беспошлинной торговли. Там левого товара не бывает, все только хорошего качества.

- Ну вот ее и возьму, - с явным облегчением выдохнул Фомич. Интересно все-таки, какой коньяк в международных аэропортах продают.

Выпроводив нерешительного пьянчужку, я едва успел запихнуть бутылки в шкаф и достать из холодильника пирожные, как явились Павел Петрович и Елена. Они принарядились, Колючкин был при пиджаке и галстуке, а Мимозочка не только в яркой кофточке, но и при накрашенных глазках, что весьма оживило ее обычно скучное и пресное личико. Вечер прошел чрезвычайно приятно. Чертополох в честь великого праздника попрятал свои колючки и, милостиво улыбаясь, позволил мне блистать джентльменством и ухаживать за дамой, что я и делал с превеликим удовольствием, подкладывая ей пирожные, подливая чай и беспрестанно говоря комплименты.

Развлекательным номером программы стал осмотр поступивших через Мусю подарков, которые я не успел обследовать за разговорами сначала с ней самой, потом с Фомичом. На стол водружалась коробка или пакет, и начинался первый тур угадывания, затем, после изучения приложенной визитной карточки или открытки, следовал второй тур, после снятия красивой обертки - третий и так далее до полного извлечения предмета из упаковки. Условие такое: кто угадает раньше, тому и достается подарок. Если не угадывал никто, подарок по праву считался моим. Я не беспокоился о том, что ценная и нужная мне вещь уйдет на сторону, все, что мне нужно, у меня и без того есть, а по-настоящему дорогие вещи мне дарили только близкие - мама и жена. Совершенно естественно, что если подарок передается через офис литагента, то это почти наверняка сувенир, даже если и дорогой: вазы, пепельницы, настольные часы, ручки, статуэтки и прочие милые знаки внимания. Розыгрыш призов шел весело, Павел Ежович обнаружил при обсуждении вариантов ответов недюжинное остроумие, которого я в нем, честно признаться, не предполагал, а Елена Прекрасная оказалась настолько нестандартно мыслящей особой, что выигрывала без преувеличения каждый третий подарок. И ведь что поразительно: если в первом-втором турах старикан угадывал в коробке статуэтку, то на финальном этапе наша дама ухитрялась каким-то немыслимым образом угадать, что это за изображение.

Разошлись в первом часу ночи. Павел Петрович уносил с собой две швейцарские ручки, керамическую пепельницу и настольные часы, обрамленные в зеленый камень под названием "змеевик", Елена же, не скрывая удовольствия, сложила в предоставленные мною пакеты две вазочки и девять (обалдеть можно!) коробок со статуэтками, фигурками и куколками, изображающими писателей, читателей, Пегасов и одного спецназовца (подарок от Ассоциации ветеранов спецназа, которая когда-то высоко оценила мою книгу о спасателях и даже выдала мне соответствующий диплом). Надо ли говорить, что напоследок самая роскошная из цветочных композиций была преподнесена мною именно Мимозе Уныловне.

Проводив гостей, я остался один. Нет, неправда, не один, а в приятной компании с прекрасным настроением и теплыми воспоминаниями о еще одном дне своего рождения. Пусть он прошел не так, как обычно, как я привык, но все равно он был чудесным. Меня по-прежнему любят и помнят, я работаю над новой книгой, я заметно постройнел, подтянулся, налился силой, во мне зародилось крохотное, едва заметное "нечто" - какая-то новая жизнь, и меня это сладко тревожит и будоражит. А память... Да бог с ней, с памятью. Как выяснилось, можно прожить и без нее. Вернется - встречу с распростертыми объятиями. А не вернется - не очень-то и хотелось.

* * *

Спал я крепко и, кажется, даже без сновидений. Только ранним утром проснулся, словно кто-то резко разбудил меня: не то приснилось, не то послышалось, как кто-то кричит. Крик был высоким, пронзительным и страшным. Я открыл глаза - кругом тишина, на часах без десяти шесть, вкусный ветерок, влетая в открытое окно, легко шевелит занавески. Я умиротворенно повернулся на другой бок и поуютнее завернулся в одеяло с твердым намерением доспать.

Намерение свое я осуществил, но через какое-то время проснулся уже от других звуков: мне послышался плавающий, бьющий по нервам звук милицейской сирены. Не успел я подумать, что подобные слуховые галлюцинации являются прямым следствием моей работы над книгой о милиции, как в открытое окно влетели голоса. Слов я не разобрал, но интонации показались мне испуганными и тревожными. В течение нескольких секунд физическая лень истошно боролась во мне с любопытством и позорно проиграла битву: я откинул одеяло, сделал два шага к окну и выглянул. По аллее от корпуса в сторону домика для техперсонала быстрым шагом шли дежурный врач и две медсестры, а за ними, чуть поодаль, семенила группа обитателей санатория. Я бросил взгляд на часы - двадцать пять минут седьмого. Значит, и в самом деле что-то случилось, и крик тот страшный, душераздирающий мне не послышался, он разбудил многих, не одного меня. А спустя полчаса подвалили стражи порядка.

А что? Не пойти ли и мне вместе со всеми? Не так интересно, что там случилось, как любопытно посмотреть на работу милиции вживую, на реальном, а не киношном месте происшествия. Для книги пригодится. Как следовало из собранных мною материалов, такого рода фактуры у меня не было, а ведь это может оказаться любопытной изюминкой, тем, что я называю "розочкой на торте". Тесто для торта есть, а вот крема для розочек пока маловато.

Быстро натянув джинсы и джемпер, я спустился вниз и зашагал в ту же сторону, куда ушла основная группа. Так и есть, все они толпились перед входом в знакомый трехэтажный домик, белые халаты перемешались с милицейской формой и гражданской одеждой. Одно из окон на первом этаже распахнуто настежь и вызывает повышенное внимание присутствующих, среди которых я заметил Риту, до невозможности хорошенькую медсестру своего отделения, которая в каждое дежурство отчаянно строила мне глазки, что, как мне казалось, давало мне право на приватную информацию.

- Ритуля, - я аккуратно взял ее за предплечье и потянул в сторону, - что случилось?

- Фомич с Мишей водкой отравились, - шепотом сообщила Рита, не сводя испуганных глаз с распахнутого окна. - Насмерть. Представляете, Андрей Михайлович? Тамара пришла рано утром, кухню открыла, чтобы завтрак готовить, остальные повара подтянулись, а грузчика нет, некому продукты из холодильника притащить, ну она и пошла Мишку будить, думала - проспал. Мишка-грузчик на первом этаже живет, она в окно заглянула - а там... Ой, ужас! Она как закричит, весь санаторий перебудила.

- Ну, положим, не весь, всего-то человек двадцать, - машинально ответил я, пытаясь совладать с тоскливо сжавшимся сердцем. Фомич... Только вчера вечером я разговаривал с ним, а сегодня его уже нет. Господи, ну зачем он пил вместе с грузчиком какую-то паленую водку, ведь вчера я подарил ему целых три бутылки высококачественного продукта! Пожадничал, хотел хорошую водочку сам выпить, ни с кем не делиться? Или до более торжественного случая берег? А может, тут что-то другое?

- А откуда известно, что они именно водкой отравились? - спросил я Риту. - Может, их убили?

- Да ну что вы, Андрей Михайлович, кому они нужны, два алкаша? И крови нет, я сама видела, я в окно заглядывала. Лица синие, почти черные, распухшие, и рвота на полу. Типичная картина острого отравления. А на столе бутылка и закуска какая-то.

- Какая бутылка?

Вопрос пришел мне в голову неизвестно откуда, я так и не понял, почему задал его. Но услышать ответ мне отчего-то хотелось.

- Ой, да я не знаю, - отмахнулась Рита, по-прежнему глядя не на меня, а на суету перед крыльцом домика. - Я как лица эти страшные увидела, так больше ни на что уже не смотрела.

- Откуда же ты знаешь, что бутылка стояла?

- Да все говорят.

- Кто - все? - не отставал я.

- Ну кто заглядывал... У кого нервы покрепче, тот и рассмотрел. Ой, смотрите, выносят!

Смотреть я не хотел. Вернее, хотел, но не на мертвых Фомича и Мишу, а на то, что стояло на столе, за которым они выпили свою последнюю рюмку. Мне казалось жизненно важным посмотреть самому и убедиться, что несчастные отравились не той водкой, которую Фомич вчера взял у меня. Да нет же, нет, не могло этого быть, никто не будет дарить мне фальсифицированную водку. Этого просто некому сделать. Люди, которые поздравляют меня с днем рождения, не забулдыги и не бомжи, они покупают напитки в проверенных местах, в дорогих магазинах или привозят из-за границы. И потом, кому придет в голову фальсифицировать напитки, которые в силу своей немалой стоимости продаются редко? Левый товар всегда дешевый, потому что деньги делают на больших объемах, а какой смысл вкладывать силы в подделку водки, если ее покупают раз в неделю, а то и реже?

Тела погрузили в санитарную машину, и я подошел поближе с намерением заглянуть в окно.

- Вам что? - строго спросил меня грузный милиционер в форме с погонами старшего лейтенанта, пресекая мою попытку удовлетворить свое любопытство.

- Можно посмотреть? - неожиданно робко попросил я.

- Нечего там смотреть, - отрезал тот и многозначительно добавил: Место происшествия. Не мешайте.

- Я не буду мешать, я только хочу посмотреть, какой водкой они отравились.

- Зачем? Нехорошо. Люди погибли, а вы интересуетесь. Отойдите.

- Тогда вы хотя бы скажите мне, какой водкой они отравились. Хочу знать, какой сорт покупать нельзя. А то вдруг я тоже...

Пузатый старлей презрительно оглядел меня с головы до ног.

- Такие, как вы, в таких местах не отовариваются, - изрек он. Так что не волнуйтесь, вам ничего не угрожает. И вообще, с чего вы взяли, что они водкой отравились?

- Все говорят, - повторил я слова медсестры Риты.

- Кто - все? - на этот раз старлей повторил мой собственный вопрос, и, несмотря на трагизм ситуации, мне стало смешно.

- Те, кто заглядывал в окно.

- Никогда не верьте тому, что говорят, пока сами не увидите.

- Они что же, не отравились?

- Нет, почему, отравились, - мне показалось, что эти слова милиционер произнес с каким-то особым удовольствием, словно речь шла о его злейших врагах. - Только не водкой, а коньяком.

- Коньяком?!

- Ага, "Хеннесси". Уж не знаю, из какой лабуды они эту отраву гнали, но, видно, ядреная получилась штука. Бутылка едва начатая, по первому стопарю приняли - и с приветом. Даже на помощь не позвали, сначала блевать начали, а потом и задохнулись. Да козлы же, мать их так, ну видят же, что бутылка без акцизной марки, значит - паленая, значит, любая гадость может быть налита, так нет же, покупают, радуются, что по дешевке, - в сердцах бросил старлей и тут же напустил на себя вид деловитый и озабоченный. - Все, гражданин, идите отсюда, не мешайте.

Вот, стало быть, как... Не пожалел Фомич коньячку для Миши, принес с собой подарок известного писателя, похвалился, наверное, что бутылка из международного аэропорта, из магазина "дьюти-фри". И как же это понимать прикажете? Либо действительно кто-то из поздравляющих лажанулся и купил мне в подарок фальсификат, либо... Да, либо коньяк был специально отравлен. Мой любимый сорт. Я бы наверняка выпил его, если бы не травма головы и не запрет врачей. Потому и нет акцизной марки, ее наверняка повредили, когда вливали или всыпали внутрь яд, вот и сняли ее совсем и все ее следы стерли. А может, и в самом деле, бутылка из аэропорта, тогда коньяк на сто процентов не может быть паленым. Он может быть только отравленным.

Я отошел подальше и присел на лавочку. На ту самую, где вчера вечером сидел Фомич. Нет, больше никак не получается убеждать себя в том, что звук выстрела мне почудился. Пора взглянуть правде в глаза и признать, что меня хотели сначала застрелить, потом отравить. Одним словом, кто-то очень хочет меня убить. И понять, кто и почему, я смогу только в том случае, если сам все вспомню. Потому что при моей проклятой скрытности и привычке к одиночеству нет ни малейшей надежды на то, что мне кто-нибудь все расскажет. Никто мне ничего не расскажет, никто ничего не знает. Знаю только я сам. Но где я, тот Корин, который прожил год и девять месяцев с июля девяносто девятого до апреля две тысячи первого? Я там, за высокой каменной стеной, окружившей маленький участок размером в двадцать один месяц и десять дней. И я, Корин, стоящий по эту сторону стены, не могу до себя докричаться, не могу ничего спросить и получить ответ, я, как бессмысленная маленькая шавка, бегаю вокруг этой высокой гладкой стены и наивно пытаюсь взобраться по ней наверх, чтобы увидеть, что там, по ту сторону. Но ничего у меня не получается.

Ну что ж, решение принято. И я немедленно начну воплощать его в жизнь.

ГЛАВА 7

Я называл его Бегемотиком. Или - по настроению - Бегемотищем. Или просто Бегемотом. Нет, в самом деле, трудно найти на нашей планете человекообразное существо, до такой степени похожее на это животное. Найти-то трудно, да вот мне удалось. Вернее, не мне, а Мусе Беловцевой, которая вообще-то всегда найдет все, что угодно, для нее нет неразрешимых задач.

Три недели назад я принял решение прекратить прятаться от неустраивающих меня выводов, которые неумолимо вытекали из неустраивающих меня мыслей. Меня хотят убить, и пора уже перестать валять дурака и с милой улыбкой засовывать голову в песок в надежде на то, что все как-нибудь само рассосется и обойдется. Если бы не мое великодушное обещание на халяву напоить Фомича, умереть пришлось бы мне. А вместе со мной - и еще кому-нибудь, потому как я все-таки не алкоголик и в одиночку не пью, даже и свой любимый "Хеннесси".

Пришлось вспомнить добрые советы Голой Мексиканской Собачки Эммы моего лечащего врача - и обратиться к психоаналитику. Коль мне не удалось восстановить память собственными усилиями, буду обращаться к специалисту. Поговорить на эту тему с Эммой мне даже в голову не пришло, за много лет я привык, что все мои проблемы решает Муся, вот ей я и поручил найти мне хорошего психоаналитика, который, к тому же, не будет настаивать на том, чтобы я побежал к нему в кабинет, а посещал бы меня здесь, в санаторной клинике.

Честно признаться, после смерти Фомича и грузчика я еще пару дней колебался. Есть у меня такая особенность: быстро принимаю решение, но если так случится, что нет возможности выполнить его немедленно, сию же секунду, пока еще в запале и не приступил к тщательному обдумыванию - потом наступает период сомнений. Поскольку, решение принято ранним утром на скамейке возле домика техперсонала и до приезда Муси прошло несколько часов, я успел как раз впасть в привычные для меня размышления.

Разумеется, весь тот день я провел в разговорах об отравлении Фомича подаренным мне коньяком и беспрестанно долбил Мусю с требованиями вспомнить, кто именно принес бутылку. Но Муся только растерянно моргала, горестно вздыхала и огорченно повторяла, что вспомнить не может. Дарящие шли сплошным потоком, и то, что они приносили, мой агент сразу же раскладывала на три кучки: цветы - в наполненное водой ведро, пакеты и свертки - на диван, бутылки - в коробку. Кроме того, она несколько раз отлучалась, бегала в положенное рядом с офисом кафе перекусить, отъезжала примерно на час, чтобы встретиться с автором и взять у него исправленную рукопись, ездила на бензозаправку. В ее отсутствие подарки поступали через секретаря, которая, следуя полученной инструкции, принимала "товар" и раскладывала в ведра, на диван и в коробку. Муся пообещала спросить у своей сотрудницы, может, она обратила внимание на безакцизную бутылку.

На следующий день моя Кошечка-Гепард принесла два известия, одно плохое, другое - очень плохое. Плохие известием было то, что девушка-секретарь насчет коньяка "Хеннесси" ничего не вспомнила. Очень же плохим известием было сообщение о трагической смерти генерала Маслова, того самого Маслова, с которым я где-то ухитрился познакомиться, который снабжал меня взрывоопасной информацией и которого я совершенно не помнил. Маслов погиб две недели назад в результате банальнейшей уголовщины: ехал ночью на дачу по пустынному шоссе, увидел на дороге, прямо перед собой лежащего неподвижно человека, асфальт вокруг головы весь в крови. Остановился, как поступили бы девять водителей из десяти, вышел из машины, подошел к телу. А тело в этот момент ожило и дальше действовало вместе с выскочившими из придорожных кустов подельниками. Генерала, который ехал на дачу в штатском, убили, машину угнали. Вот такая вот история...

- Думаешь - совпадение, случайность? - осторожно спросил я Мусю. Смотри, что получается: сначала в меня въехал этот козел на джипе, но я выжил. Потом в меня стреляют, но неудачно. Потом убивают Маслова, который дает мне информацию о злоупотреблениях милицейского генералитета. А меня пытаются отравить.

- Мне кажется, нужно заявить в милицию, - твердо ответила Муся. Пусть они разбираются, а ты в целях безопасности пока здесь отсидишься. Это будет разумно и правильно.

- Разумно? - я расхохотался, несмотря на всю напряженность ситуации. - Правильно? Мусенька, золотце мое, да ты просто не видела те материалы, которые есть в моем компьютере! Ты даже не представляешь себе, что такое наша милиция! И как это я пойду к ним с просьбой разобраться? С кем разобраться? С их же генералами, засевшими в министерстве? С их начальниками? Им собственная задница дороже.

- Тогда в ФСБ, - не сдавалась Муся. - Пойми, Андрей, нельзя сидеть сложа руки и ждать, когда снова что-нибудь произойдет. В ФСБ сидят крепкие профессионалы, они знают, что нужно делать в таких ситуациях.

- Все они одна шайка-лейка, друг друга прикрывают. Нет, Муся, я должен сам все вспомнить, чтобы понять, кому я мешаю со своей книгой. Или без книги, мешаю по каким-то другим причинам. Может быть, Маслов мне говорил что-то, называл конкретные имена, тогда я по крайней мере буду точно знать, кого нужно опасаться, и выстрою свое поведение таким образом, чтобы этот человек или эти люди не видели во мне опасности. Чайником прикинусь. С врагом лучше помириться, чем пытаться его уничтожить. Попытка ведь может и провалиться, а мир - это хоть какая-то гарантия.

- Как знаешь, - в Мусиных глазах читалось нескрываемое неодобрение. - Стало быть, тебе нужен психиатр?

- Самый лучший, - подтвердил я. - Сколько бы ни стоили его услуги. И такой, который не будет в целях саморекламы трепать на каждом углу, что у него лечится сам Корин. Я могу на тебя надеяться?

- Корин, - Муся тепло улыбнулась, - на кого ж тебе еще надеяться, если не на меня? Ты целиком состоишь только из головы и сердца, а твои руки, ноги и речевой аппарат - это я.

И через очень короткое время в моей жизни появился Бегемот. Я не страдаю излишним оптимизмом и верой в людей, поэтому отдавал себе отчет, что психиатр-психоаналитик, представившийся Михаилом Викторовичем, вполне вероятно, не самый лучший специалист из имеющихся в Москве. И не надо мне рассказывать про несгибаемых блюстителей врачебной этики. У меня самого родители-врачи, матушка - хирург, а отец был известным на всю столицу гинекологом, и все их окружение сплошь состояло из людей, связанных с медициной. С самого детства я прочно усвоил, что очень хорошие диагносты частенько не в ладах с этикой, запрещающей им упоминать о том, кто и от чего у них лечится, и наоборот, врачи, свято соблюдающие этические принципы, далеко не всегда блестящи как профессионалы. Конечно же, я хотел, чтобы специалист, которого найдет Муся, отвечал обоим требованиям, то есть одинаково хорошо умел и лечить, и молчать, но, как человек разумный, я понимал, что вряд ли это возможно. Каким-то одним из перечисленных качеств придется пожертвовать, и я решил пожертвовать, так сказать, медицинским критерием. Пусть уж лучше он будет не самым выдающимся психоаналитиком, но сможет гарантировать мне сохранение врачебной тайны, нежели наоборот. Может быть, мой случай не такой уж тяжелый и сложный, и с моей капризной памятью сможет справиться даже середнячок. Именно так я и заявил Мусе.

Михаил Викторович обладал внешностью поистине выдающейся. Огромный, с выпуклыми глазами и густым ежиком волос, он был толст во всем, начиная от живота и заканчивая губами и языком. И даже голос у него был толстым и жирным. Образ бегемота сложился у меня в голове еще до того, как он полностью внес свое тело через порог комнаты. Надо честно признать, что Бегемот обладал немалым внутренним обаянием (кажется, в умных книжках это называется магнетизмом), по крайней мере, через десять минут после начала разговора я перестал замечать и его малопривлекательную внешность, и его жирный, какой-то лоснящийся голос, и его странную привычку поправлять руками необъятную складку живота, словно пытаясь поудобнее уложить ее на пухлых бедрах.

- Давайте сразу договоримся об исходных посылках, - сказал он в первый свой визит. - Есть все основания считать, что у вас диссоциативная амнезия. Это означает, что в, вашей жизни произошло некое событие, которое оказало на вас чрезвычайно сильное психотравмирующее воздействие. Вашей психике тяжело было справиться с этим переживанием, и, как только подвернулась подходящая возможность, психика от этого неприятного воспоминания избавилась. Ей стало легче, теперь можно не помнить об этом и не расстраиваться из-за этого. Я понятно объясняю?

- Да, вполне, - рассеянно кивнул я. В его словах не было ничего нового, все это я уже слышал от Голой Собачки Эммы.

- Идем дальше, - Бегемот удовлетворенно покивал головой на толстой шее. - Психика - субстанция разумная, она лишнего не возьмет. Иными словами, она стерла из вашей памяти только само событие и вас самого как субъекта, знающего и помнящего об этом. Это означает, что травмирующее событие произошло, скорее всего, именно восемнадцатого июля девяносто девятого года, а не на следующий день, не через неделю и не через месяц после этого. Вы ведь, насколько я понимаю, уже неоднократно спрашивали у своих близких, не знают ли они, что это могло быть.

- Спрашивал. Никто ничего не знает. Я в тот день ехал на дачу, где планировал пробыть в полном одиночестве две-три недели, поработать над книгой. Жена утверждает, что через три недели с небольшим я вернулся и ни о чем таком ей не рассказывал.

- Стало быть, можно сделать вывод, что вы стыдитесь этого события. Стыдитесь настолько, что даже жене ничего не сказали.

- Не обязательно, - усмехнулся я. - Я не веду праведный образ жизни, у меня были и другие женщины, кроме жены. Не могу утверждать, что я этого стыжусь, но жене о них, само собой разумеется, не рассказываю. Я вообще не очень-то с ней делюсь, я человек замкнутый, привык все переживать в себе, в одиночку.

- Голубчик, вы же сами только что сказали, что у вас были и другие женщины, кроме жены. Стало быть, в самом адюльтере для вас нет и не может быть ничего особенного, ничего такого, что могло бы так сильно травмировать вашу психику. Даже если речь идет об отношениях с какой-то женщиной, то в этих отношениях должно быть нечто такое, что совершенно выбило вас из привычной колеи. Такое, чего раньше никогда не было. И наша с вами задача - постараться найти в вашей душе именно те струны, которые могут дать такой болезненный, такой невыносимый для внутреннего слуха аккорд. Для этого мы с вами вместе должны покопаться у вас внутри и выудить для начала все ваши страхи, как явные, которые вы прекрасно осознаете, так и скрытые, спрятанные на уровне бессознательного.

- А потом что? - заинтересовался я.

- А потом мы будем работать над тем, чтобы эти страхи уничтожить.

- А потом?

- Когда страхов не будет, ваша психика поймет, что можно выходить из подполья, образно выражаясь. Она ведь не дает вам сейчас вспомнить, потому что вы снова будете переживать и страдать. Как только она убедится, что страдать вы больше не будете, потому что вам на это событие, прошу прощения, наплевать с высокой колокольни, она с удовольствием вернет вам воспоминания, если ей хотя бы чуть-чуть помочь, дать маленький толчок. Таким образом, на первом этапе наших с вами занятий мы будем вылавливать из потомков вашей души страхи, на втором этапе мы будем их стирать и уничтожать, а на третьем подталкивать память. Стратегия лечения ясна?

Куда уж яснее, хотя не могу сказать, чтобы я был в восторге. Я почему-то был уверен, что присланный Мусей специалист будет работать только, выражаясь его же языком, по третьему этапу. Гипноз, внушение, транс, всякие там специальные психологические приемчики для стимулирования памяти. К этому я был готов. Но позволять чужому человеку копаться в моей душе я вовсе не собирался. Однако пути назад не было. Я мог отказаться от услуг Михаила Викторовича, но придет другой специалист и предложит мне то же самое. Другого-то способа нет, это я уже понял, пока Бегемот со свойственной ему обстоятельностью и неторопливостью излагал мне основы своей специальности и нашей с ним общей работы. Отказавшись же от услуг психоаналитика полностью, я не решал главную задачу: получить знания, позволяющие мне продолжать жить в покое и безопасности. И получить их как можно скорее, пока эту безопасность не разрушили самым грубым и беспардонным образом.

И я впрягся. Бегемот приходил ко мне через день, мы занимались по три-четыре часа, иногда дольше. В памяти всплывали какие-то детские впечатления, обиды, слезы, ссоры, и каждое из них мы тщательно обговаривали и анализировали. Мне было интересно, я так втянулся в эти разговоры, что в свободное от сеансов время самостоятельно копался в собственной жизни, выискивая то, что, на мой взгляд, тоже было достойно обсуждения. В какой-то момент я поймал себя на мысли, что этот Бегемот с безразмерным животом и тягучим липким голосом стал для меня самым близким человеком. Никогда и ни с кем я не обсуждал свою жизнь так подробно. Никогда и ни с кем я не был так откровенен. Даже с Борькой Викуловым, потому что Борька всегда был сильнее, я психологически зависел от него, для меня было важным заслужить его одобрение, и уж Борьке-то я точно ни за что не рассказал бы о том, чего испугался, на что обиделся или из-за чего расплакался. К тому же Борька довольно рано осознал себя сильной и независимой личностью и перестал деликатничать с людьми, считая душевную мягкость и тактичность проявлениями трусости, дескать, правду-матку резать в глаза боятся те, кто не хочет наживать врагов, а тот, кто врагов не боится, смело говорит правду. Не знаю, может, он и прав, но только для меня его правда-матка регулярно оборачивалась обидами и тоскливыми злыми слезами в подушку по ночам. С возрастом я постепенно стал избавляться от угнетавшей меня психологической зависимости от Борьки, я перестал нуждаться в нем как в единственном и самом близком друге, поэтому наше общение со временем сократилось до тех двух-трех десятков минут, в течение которых Борька ухитрялся ничем меня не задеть. При более длительном контакте срыв был неизбежен, и я предусмотрительно сворачивал разговор, не дожидаясь опасного рубежа. Правда, другим близким другом я так и не обзавелся, не случилось его в моей жизни, зато весь не растраченный в пустом трепе внутренний потенциал я выплескивал в книгах, и это давало свой результат.

А вот Бегемотик совершенно неожиданно для меня стал близким другом, в котором я, в сущности, и не нуждался. Главное было даже не в том, что он, в отличие от Борьки, ни при каких обстоятельствах не критиковал меня, какие бы истории я ему ни рассказывал. Он слушал меня. Слушал внимательно, не перебивая и не сводя с меня добрых выпуклых глаз, иногда лишь задавая уточняющие вопросы. И у меня возникло необыкновенно радостное ощущение, что я кому-то по-настоящему интересен. Уверен, если бы я начал рассказывать все это матушке, она бы выслушала меня с не меньшим, если не с большим вниманием, но потом непременно принялась бы объяснять мне, как я был не прав, как плохо я поступил и вообще какой я козел, и было бы куда лучше, если бы я сделал так-то и так-то. Матушке я интересен не как личность, а как потенциальный объект перевоспитания и улучшения. Борьке я был бы интересен как несомненный объект желчной критики и унижения. Лине просто скучно было бы меня слушать, ибо она, как всякая женщина, искренне полагает, что за четырнадцать лет совместной жизни узнала меня как облупленного и ничего нового в смысле моей личностной характеристики из моих сопливых детских воспоминаний не почерпнет. Всем же прочим, включая любовниц и приятелей, мне и в голову не пришло бы ничего рассказывать. Во-первых, нет у меня такой привычки, а во-вторых, существует масса журналистов, обожающих брать интервью не у самих знаменитостей, а у их знакомых и выспрашивать подробности из жизни звезд. Подставляться подобным образом я в любом случае не хотел.

Мои регулярные занятия с Бегемотом привели к значительному сокращению контактов с внешним миром, в том числе с Линой, матушкой и моими товарищами по лечению - Чертополохом и Мимозой. Разумеется, никто из них не знал, что я работаю с психоаналитиком. Павлу Петровичу и Елене знать об этом было не нужно, незачем выпускать наружу информацию о том, что у Корина с головой беда. Матушке я ничего не говорил, чтобы не пугать: она легко может запаниковать при мысли, что я все вспомню и ее обман раскроется. Не нужно попусту волновать немолодую женщину. Что же касается Лины, то тут я промолчал по причине совершенно противоположной. Лина всегда была умным человеком, и она с недавнего времени, как мне кажется, стала отдавать себе отчет, что я не могу отвечать на ее любовь такими же пылкими чувствами, ибо не помню ни самих чувств, ни себя как их носителя. Она стала приезжать куда реже и уже не пыталась уложить меня в постель, ограничивалась лишь регулярными звонками. Если я признаюсь, что обратился к специалисту, чтобы восстановить память, это вселит в нее надежду, более того, она начнет предпринимать все, по ее мнению, необходимое, чтобы мне в этом деле помочь, иными словами - снова будет приезжать почти каждый день, и с ней нужно будет заниматься любовью и говорить какие-то приличествующие случаю слова. А мне не хотелось. Ну просто чертовски не хотелось.

Я впал в свое привычное состояние полной погруженности в самого себя, в собственные мысли и переживания. Меня, как обычно в таких случаях, стала раздражать необходимость с кем-то общаться, мне не хотелось вылезать из своей скорлупы и отвлекаться на пустые, не нужные мне разговоры. В эти дни мне интересен и нужен был только Бегемот.

И я всем сказал, что плотно работаю над книгой. Разумеется, Муся была в курсе, но все остальные приняли эту отговорку за чистую монету и деликатно оставили меня в покое.

Я действительно пытался работать. Но только все как-то странно получалось... Первое время я увлеченно трудился над романом о милиционерах, но по мере того, как продвигались вперед наши занятия с Бегемотиком, я все отчетливее осознавал, что не хочу его делать. Я хочу совсем другого. К полному своему изумлению я вдруг понял, что хочу написать книгу о сестре. О Верочке. При всем том, что книга эта (тут Муся совершенно права) не принесла бы никакого коммерческого успеха. Мне отчего-то казалось, что это нужно мне самому. Верочка - это тридцать пять лет моей жизни, она была младшей сестрой и прожила на свете именно столько. Чем больше я общался с Бегемотом Викторовичем, тем больше и чаще нам пришлось говорить о Верочке, вспоминать ее и анализировать мое к ней отношение.

В какой-то момент я сказал врачу о своем неожиданном желании.

- Я могу это понять, - кожа на шее Бегемота собралась в жирные складки, как всегда, когда он кивал головой. - Вся жизнь вашей сестры - это ведь и почти вся ваша собственная жизнь. Видимо, настал период, когда у вас возникла потребность разобраться со своей жизнью. А может быть, вам наконец захотелось рассказать о себе. Но не в форме мемуаров или автобиографии, а в форме рассказа о сестре. Может быть, вы просто устали от постоянной замкнутости и одиночества и вам хочется выкричаться?

- Ну почему же о себе? - Я еще пытался протестовать, хотя слова Бегемота больно резанули меня: я вдруг понял, что это правда. - Не о себе, а о Верочке, о ее такой трагической и нескладной жизни.

- Не обманывайте себя, Андрей Михайлович, - негромко прогудел Бегемот. - Мы с вами обсуждаем вашу сестру не первый день, и я четко вижу, что она вам не интересна. Да, вы очень любили ее, вы тяжело переживали ее уход из жизни, вам всегда было ее безумно жалко, но она никогда не была вам интересна. Вам интересна ваша собственная реакция на события в ее жизни, вам интересно, почему в этот момент жизни вы рассердились на нее, а в другой момент пожалели, а в третий - испытали еще какие-то эмоции. Вспоминая жизнь Веры Михайловны, вы разбираетесь сами с собой. Это хорошо, это очень полезно и для духовного роста, и из чисто практических соображений в свете стоящих перед нами на сегодняшний день задач. Но вы не сможете написать книгу о ней. Что бы вы ни написали, это будет в первую и главную очередь книга о вас самом. Вы хотите, чтобы вся страна узнала, чего вы боитесь и за что вините себя?

Ну уж нет, вот этого-то я совсем не хотел! И молча признал абсолютную правоту Бегемотика.

Что ж, книгу о Верочке писать нельзя, а книгу о милиции откровенно неохота. Мне мешал страх. Пока я не пойму, что именно есть такого опасного в собранных материалах, я не смогу преодолеть паралич, который буквально сковывал мои пальцы, стоило мне открыть крышку ноутбука и прикоснуться к клавиатуре.

И тем не менее что-то во мне зрело, какой-то текст неуклюже вертелся в сознании и пробивал маленьким клювиком хрупкую скорлупу моих давно установленных правил: никогда не начинай писать, если до конца не понимаешь, что это будет как по жанру, так и по форме, не говоря уж о содержании.

И наступил момент, когда скорлупа если не полностью рассыпалась, то, по крайней мере, от нее отвалился приличный кусок, и через образовавшееся отверстие пролез наружу странный отрывок непонятно чего...

* * *

"Земную жизнь пройдя до середины, я очутился в сумрачном лесу..." "До середины" или "до половины"? Эти строки назойливо лезли мне в голову, ритмично постукивая в пульсирующий от боли лоб, и я никак не мог вспомнить точно, какое же именно слово стояло у Данте. Чем дальше я углублялся в мрачный сырой лес, тем более важным казалось мне вспомнить весь отрывок дословно. Наверное, я просто боялся. Я так долго шел по этому темному влажно шуршащему лесу, что немыслимым казалось повернуть назад, ведь наверняка опушка где-то рядом, а значит, рядом люди, жилье, автотрасса. И кой же черт занес меня сюда? Сначала, кажется, я просто задумался и не особо вникал, куда и в каком направлении иду, потом стало любопытно, потом страшно. И что теперь?

В этот лес я вошел впервые. Вообще-то я уже без малого две недели жил в очаровательном кукольно-сказочном поселке на берегу озера, куда меня выслали из продымленного шумного мегаполиса залечивать раны после очередной кровавой битвы за мое бесценное здоровье. Для моего жадного до денег семейства мое здоровье действительно было бесценным, ведь не будь его - я превращусь в инвалида, не способного зарабатывать деньги и всех их содержать, оплачивая не только насущные их потребности, но и прихоти, порой чрезмерные. Но я безропотно платил за все, ибо таким нехитрым, старым, как мир, способом покупал себе свободу. Свободу от людей, которые, не будь моих денег, стали бы требовать от меня внимания, любви, заботы и прочих душевных затрат. Я же предпочитал отделываться затратами финансовыми. И когда после тяжелейшего приступа болезни врачи категорически потребовали, чтобы я как минимум полгода пожил вдали от города, в покое и тишине, подышал чистым воздухом и как можно больше спал, я не стал особо возражать. В тот момент у меня не было никакого контракта, я никому не был обязан через определенный срок представить новую партитуру, и я уехал со спокойной душой, втайне лелея надежду написать, наконец, ту музыку, какую мне хочется, а не ту, которую от меня ждут постановщики мюзиклов.

Дней десять я ограничивался лишь короткими прогулками вдоль берега озера, чтением газет и обдумыванием сюжета, который ляжет в основу либретто для моей рок-оперы. А сегодня неведомо каким образом оказался в этом свинцово-сером лесу, окраина которого видна была из окна моего дома. И брел по нему с тупым упорством отчаявшегося, потерявшего надежду человека. Когда-нибудь этот лес должен кончиться, он не может тянуться вечно...

Часа через два меня начало знобить от сырой прохлады, еще через какое-то время невыносимо разболелась голова. Кажется, снова подскочило давление. Ноги постепенно наливались усталостью, и даже эта усталость казалась мне влажной и оттого еще более тяжелой. Мне сорок пять. Так все-таки это половина жизни или середина? И есть ли разница между этими понятиями? С точки зрения чистой арифметики, вроде бы есть, ведь если сорок пять - половина, то мне суждено прожить девяносто лет, что само по себе неплохо, и даже очень. Если же сорок пять - середина, центр, от которого в оба конца расстояние одинаковое, по сорок четыре года, то я умру в восемьдесят девять. На целый год раньше. Конечно, и восемьдесят девять лет жизни - вполне достаточно, стоит ли так упираться ради одного года, тем паче прожитого наверняка в болезнях, недугах и старческом брюзжании, если и вовсе не в маразме. Но с другой стороны, это же целый год, двенадцать месяцев, в течение которых я смогу наслаждаться жизнью, читать книги, слушать музыку, а если повезет - то и в театры ходить. Ну пусть не ходить, а ездить в инвалидном кресле, но все-таки... Чем дольше я шел, тем абстрактнее и абсурднее становились мои рассуждения, тем дальше они отходили от здравого смысла и обычной житейской логики, но и тем сильнее защищали мозг от паники, которая коварно окружила меня со всех сторон и заняла выжидательную позицию в надежде улучить момент, когда я на мгновение утрачу бдительность, и накинуться на одинокого заблудившегося путника со сладострастием оголодавшего вампира.

Что это? Мне померещилось или действительно впереди, среди темно-серых кустов, мелькнуло что-то ярко-желтое?

Я сделал несколько шагов в направлении цветного пятна и с изумлением увидел девочку лет двенадцати-тринадцати в джинсах и ярко-желтом свитере, сидящую на стволе поваленного дерева. Я подумал было, что она тоже заблудилась, но уже через мгновение понял, что ошибся. В ее позе, в ее руках, в слегка склоненной голове не было напряжения, вызванного страхом или усталостью. Девочка, казалось, вслушивалась во что-то внутри себя и тихонько улыбалась. В моих ушах на мгновение возникла музыкальная тема для флейты и тут же исчезла.

При моем приближении девочка повернула голову и посмотрела на меня без всякого удивления.

- Привет, - произнес я как можно мягче, чтобы не испугать ее.

- Здравствуйте, - вежливо откликнулась она.

- Мечтаешь?

- Нет, я никогда не мечтаю. Просто думаю.

- Я тебе помешал?

- Да, немного. Вас проводить?

- Куда? - глупо спросил я, растерявшись.

- В деревню. Вы же заблудились.

- Как ты догадалась?

- Вы не из нашей деревни, значит, вы из поселка. Из поселка в нашу деревню есть короткая дорога через лес, очень удобная, все по ней ходят. А вы идете совсем по-другому, значит, вы той дороги не знаете. Значит, вы здесь в первый раз и заблудились. Я почти каждую неделю кого-нибудь здесь встречаю, вы не первый.

Голос у девочки был монотонным и каким-то глуховатым, лишенным эмоций. Если бы таким голосом разговаривала взрослая женщина, я бы дал голову на отсечение, что у нее тяжелейшая депрессия. Но у ребенка, да к тому же одетого в такой солнечно-желтый свитер...

- А далеко до деревни?

- Минут пятнадцать, если знать правильные тропинки.

- А до поселка?

- Отсюда? Очень далеко. Если возвращаться назад с этого места, то до поселка несколько часов идти, даже если знать дорогу и не плутать. Нужно сначала выйти в деревню, пройти вдоль леса до короткой дороги и по ней идти в поселок, тогда будет быстро. А отсюда долго.

В географии я не силен, да и с пространственным воображением у меня плоховато, но все равно объяснение девочки показалось мне странным. Как-то с трудом верилось, что через один и тот же лес можно пройти очень быстро, а можно идти несколько часов.

- Ну что ж, - обреченно вздохнул я, - тогда пошли в деревню. У вас там есть что-нибудь вроде бара или кафе? Мне нужно отдохнуть, поесть и обсохнуть, я весь вымок в вашем лесу.

Девочка молча кивнула и тяжело поднялась с корявого поросшего зеленоватым мхом ствола. Так же молча, не произнося ни слова, она пошла вперед, и мне оставалось только послушно двигаться следом.

Деревня появилась передо мной внезапно, словно в театре за одну секунду сменили декорацию. Ведь только что меня окружали серо-коричневые ветки, а ноги утопали в черно-коричневой опавшей и полусгнившей листве, и вот уже я иду по твердому грунту по направлению к переливающимся неоновым вывескам. Я пожалел, что не надел очки, но я никогда не беру их на прогулку. Теперь же из-за близорукости я не мог с большого расстояния прочесть ни одну вывеску.

- Ты покажешь мне, где у вас бар? - повторил я свою просьбу молчаливой спутнице.

- Конечно, - глуховато откликнулась девочка. Мы как раз проходили мимо длинного двухэтажного дома, когда из окна послышалось:

- Ты куда? Иди домой, скоро будем ужинать.

- Я скоро вернусь, мама, - отозвалась моя провожатая, не останавливаясь.

- Куда ты идешь? - настойчиво повторил женский голос. Я посмотрел в ту сторону, откуда слышался голос, и увидел красивую светловолосую женщину, стоящую в проеме распахнутого французского - до самого пола - окна. Инстинкт сработал мгновенно, несмотря на усталость и головную боль, и я остановился.

- Извините, ради бога, но я заблудился в лесу, и ваша дочь любезно помогла мне выбраться оттуда. А сейчас я попросил ее показать мне место, где можно отдохнуть и обсохнуть.

Женщина мягко улыбнулась.

- Это далеко. Зайдите к нам, обсохните, отдохните. Я как раз собиралась кормить детей ужином.

Я с благодарностью принял предложение. И в самом деле, идти куда-то далеко у меня уже не было сил, а женщина мне понравилась... Она и в самом деле была очень красивой. И голос у нее такой приятный, чуть бархатистый, и в то же время в нем явственно проскальзывали звучные ноты. Словно виолончель в дуэте с альтом. Именно такой дуэт я непременно хотел вставить в свою новую оперу, которую надеялся все-таки написать за время послебольничного отдыха.

Я вошел в гостеприимно распахнутую дверь. Да, небогато живет моя новая знакомая. Мебель старая, хотя и старательно вычищенная, так старательно, что кое-где даже краска облезла. Выцветшие обои стыдливо замаскированы множеством вставленных в дешевые рамочки репродукций. Я заметил и несколько картин, настоящих и весьма, на мой взгляд, недурных. И ни одной фотографии.

- Меня зовут Анна, - хозяйка протянула мне руку. - А вы можете не представляться, я вас узнала. Между прочим, как раз вчера по телевизору показывали ваш последний мюзикл "Падший ангел".

Я прикоснулся к ее пальцам и невольно содрогнулся: они были ледяными и какими-то безжизненными. Словно тихий и протяжный звук трубы среди буйства рояля и струнной группы.

- И как вам понравился мой "Ангел"? - я брякнул первое попавшееся, чтобы скрыть смущение, хотя обычно никогда не задаю такого вопроса. Что толку спрашивать? Даже если человеку не понравилась моя музыка, он все равно из вежливости начнет петь дифирамбы.

- Музыка очень понравилась, а все остальное - ниже всякой критики, - со спокойной улыбкой ответила Анна. - Идемте со мной, я покажу вам, где ванная, и дам чистые полотенца и теплый халат.

Интересно, что это ей могло не понравиться, если к музыке нет претензий? В мюзикле главное - именно музыка, ну еще вокал, но с этим, насколько я знаю, все обстояло благополучно, во всяком случае, в той постановке, которую делали для телевидения. Я был на нескольких репетициях, и те голоса, которые слышал, меня более чем устраивали, если только к моменту записи исполнителей не заменили. Так что же ей не понравилось?

Мысли текли так же вяло и неспешно, как и не слишком горячая вода из старенького душа. Да, согреться в этой ванной мне, видимо, не придется. Ни напора, ни настоящего тепла.

Я тщательно растерся давно полысевшим, но в прошлом махровым полотенцем, закутался в халат, развесил в ванной свою сырую одежду и вернулся в комнату, которая, как мне представлялось, выполняла роль гостиной. Анны не было, а ее дочь - девочка в солнечно-желтом свитере - сидела в углу на полу в точно такой же позе, в какой я видел ее в лесу. "Почему на полу? - удивленно подумал я. - В комнате есть диван, несколько стульев и два кресла, и все пустые".

- Тебя как зовут? - бодро спросил я.

- Лаки, - глухо откликнулась та.

- Лаки? По-английски это означает "счастливая, удачливая". У тебя хорошее имя.

- Лаки - это сокращенное от Лакримозы. Некоторые зовут меня Римой, некоторые - Мозой или просто Озой. У меня много имен.

Она говорила, не поднимая головы, и голос ее уходил куда-то в пространство между коленками. Господи, да кому же пришло в голову давать ребенку такое имя, которое в переводе с латыни означает "Слезная"? Неужели она с самого рождения все время плакала? Мне вдруг стало до боли жаль эту хрупкую медлительную девочку и захотелось сказать ей что-нибудь ободряющее.

- Ну ничего, вот вырастешь - у тебя останется только одно имя: Лаки. И ты будешь счастлива и удачлива во всем.

- Когда я вырасту, у меня будет совсем другое имя.

- Почему? - удивился я.

- У нас только взрослые имеют настоящие имена. А детей все называют по особенностям характера или внешности. Такие детские прозвища... А когда ребенок вырастает, ему дают нормальное имя. У нас так принято. И у меня потом будет нормальное имя. Если я доживу.

Боже мой, да что она такое говорит?! Как девочка в ее-то годы может произносить такие страшные слова? "Если я доживу". Может быть, она неизлечимо больна и знает об этом? Отсюда и подавленность, и медленные движения, и голос, лишенный выразительности.

- Ты чем-то болеешь? - участливо спросил я.

- Нет, я совершенно здорова. Душа не считается.

- А что с душой?

- Болит. Болеет. Пойдемте на кухню, там мама ужин приготовила.

И снова я обратил внимание на то, как тяжело, без обычной подростковой резвости, поднялась она с пола.

После маленькой гостиной кухня показалась мне огромной, но и здесь повсюду виднелись приметы старательной и опрятной бедности. Кажется, ни один предмет не был куплен за последние полвека, вся утварь, тарелки и приборы были точь-в-точь такими же, какие я видел в раннем детстве у своей бабушки и какие уже давно не производят и не продают. Да и бабушка, помнится мне, сетовала на то, что все это уже совсем старое, и, уговаривая меня хорошо учиться в школе, частенько повторяла: "Вот вырастешь, начнешь зарабатывать, купишь мне в подарок новую посуду, а то я на эти тарелки уже смотреть не могу, всю жизнь у меня эти розовые цветочки перед глазами". Получается, что Анна за всю свою жизнь не приобрела для кухни ни одного нового предмета, ведь ей на вид лет тридцать пять - тридцать восемь, не больше. Неужели у нее такие стесненные условия? Интересно, сколько у Анны детей? Она сказала, что собирается кормить детей ужином, значит, кроме грустной Лакримозы, у нее есть по меньшей мере еще один отпрыск. Ну и зачем было рожать двоих детей, если жить не на что? Все-таки странные существа - женщины!

Запахи, однако, витали в кухне более чем просто аппетитные восхитительные. Можете мне поверить, я хорошо знаю, как пахнет запекаемое со специями парное мясо и как пахнет мясо перемороженное. В этой кухне готовилось именно парное. В гости меня не ждали, стало быть, Анна покупает такие дорогие продукты для себя и детей и при этом ест из тарелок столетней давности, с полустертым рисунком и щербатыми краями.

А сама Анна, между тем, нравилась мне все больше и больше. Сидя за столом и наблюдая, как она режет свежие овощи и украшает ими тарелки с солидными порциями мяса, я отметил изящество и экономность ее движений, горделивую осанку, длинную шею и четкую, совершенную линию подбородка. И даже, следуя давней, еще с юношества, привычке, представил себе ее полностью раздетой, ориентируясь на те формы, которые угадывались под узкими брючками и облегающим свитером. Собственно, при такой одежде ничего особенно и угадывать-то не нужно было, все на виду. А тарелок-то, на которые разложено мясо, между прочим, шесть. Анна, Лаки, я и... Неужели еще трое детей? Лихо! Или, может быть, здесь ждут к ужину гостей?

- Лаки, зови детей, все готово, - Анна будто услышала мой молчаливый вопрос и ответила на него. - У меня, кроме Лаки, еще трое, добавила она, повернувшись ко мне.

- А муж?

- Нет. И никогда не было. У нас это не принято.

- То есть как не принято? Мужей иметь не принято? - я собственным ушам не поверил.

- Вообще жениться, регистрировать браки, - с улыбкой пояснила Анна, - У нас тут свои порядки, они могут показаться вам странными, но нас они устраивают. Здесь так живут веками.

- Ну хорошо, - я не отставал, забыв про деликатность, - пусть у вас нет мужа, но отец же у детей есть, я надеюсь? Или согласно вашим порядкам дети появляются на свет без отцов?

Анна молча расставила тарелки по периметру большого прямоугольного стола, разложила ножи и вилки, села напротив меня, скрестила пальцы под подбородком.

- Вы не должны об этом спрашивать. Это неправильно, - четко произнесла она.

Да, пожалуй, она права, меня явно занесло в чудовищную бестактность, но это не от недостатка воспитания, а от изумления. В течение всего пятнадцати минут мне дважды рассказывают о совершенно невероятных вещах и при этом говорят, что, дескать, здесь порядки такие. Как это может быть? Деревня - в пятнадцати минутах ходьбы (если по короткой дороге) от поселка, в котором порядки совсем другие, такие же, как и во всей стране, и во всем мире. Это же не одинокий остров в океане, куда никогда не добиралась цивилизация, это деревня в центре большой страны, с барами, ресторанами, магазинами и телевидением. Разумеется, я был шокирован, оттого и полез со своими расспросами, куда не следует.

- Простите, - покаянно пробормотал я. - Но вы меня просто огорошили...

Я собирался еще что-то объяснить в свое оправдание, но Анна приложила палец к губам.

- Т-с-с, тише, дети идут.

Первой вошла Лаки и молча уселась рядом с матерью за стол. Следом за ней в кухне появились еще два мальчика и девочка. Один из мальчиков заметно прихрамывал. В первый момент мне показалось, что все они одного возраста, во всяком случае, при взгляде на них мне не удалось определить, кто из них старше, а кто - младше. Все трое выглядели точно так же, как и Лаки, лет на двенадцать-тринадцать. И тут до меня дошло. "Ну конечно, вот почему Анна не захотела развивать тему отца или даже отцов своих детей! Они же приемные. Кто-то один, вероятно, родной, а остальные - нет, но они об этом не знают. Интересно, кого из четверых она родила?"

Я с любопытством поглядывал на детей и пришел к выводу, что без посторонней помощи мне на этот вопрос не ответить: ни один из подростков не был внешне похож на Анну хотя бы немного. Может, они все - приемыши? Тем более непонятно, зачем при такой бедности усыновлять столько детей? Бред какой-то! Хотя как знать, может, в этой странной деревне еще и не такое принято?

И мне вдруг страшно захотелось остаться здесь и узнать местные порядки получше. Давно уже у меня не было такого чувства, какое возникало в детстве, когда отец приносил новую книгу: я знал, что под переплетом, на белых плотных страницах меня ждут необыкновенные чудеса и удивительные приключения, и не мог дождаться, когда меня отпустят в свою комнату вместе с этим источником нового и потрясающе интересного знания.

- Анна, познакомьте меня с детьми, - попросил я.

- Конечно. Лаки вы уже знаете, а это Эспера, моя вторая дочь.

Анна кивком головы указала на болезненно бледную, но с блестящими глазами и живой улыбкой девочку, сидящую рядом с собой.

"Эспера, - подумал я, - это, наверное, от Эсперанцы, что означает "Надежда". Хорошее имя. Интересно, как ее назовут, когда она вырастет?"

- Рядом с вами сидит Буллит, - продолжала Анна.

- О, так ты хоккеист? - оживился я.

- У нас здесь нет льда и в хоккей не играют, - отозвался мальчик, которого назвали Буллитом. Голос у него был по-детски звонким и чистым, но мое чуткое к звукам ухо уловило в нем враждебность и готовность к немедленной атаке.

- Значит, болельщик? По телевизору смотришь матчи?

- Нет. Я просто бью. Прямо, сильно и больно, - звонко отрапортовал мальчуган, одарив меня холодной и злой улыбкой.

- Да, - вздохнула Анна, - Буллит у нас драчун, его вся деревня боится. А вот его брат, - она указала на мальчика, который прихрамывал, никогда ни на кого руку не поднимет, а вечно ходит в синяках и ссадинах. Про таких, как наш Акси, говорят: ребенок-катастрофа. Если во всем лесу есть хотя бы один ржавый гвоздь, Акси обязательно наступит на него, распорет ногу и занесет инфекцию. Если во всей деревне есть хотя бы один балкон в аварийном состоянии, то можете не сомневаться, куски облицовки оторвутся и упадут именно тогда, когда под этим балконом проходит Акси.

"Акси - Аксидент, несчастный случай, вот что означает его имя, догадался я. - Что ж, возможно, это и неплохая идея - давать детям имена, исходя из особенностей их характера. Во всяком случае, забавно".

- Скажите, а гостиница в вашем городе есть? - поинтересовался я.

- Конечно, и не одна. Здесь всегда много приезжих.

- Почему? Здесь есть исторические достопримечательности?

- Нет, ни одной. Но здесь свои особые порядки, и они создают особую атмосферу, в которую многие хотели бы окунуться. Вот и вам захотелось, верно ведь?

- Верно, - подтвердил я. - Но мне вот что непонятно: я никогда не слышал о вашей деревне, и если бы не заблудился сегодня, так никогда и не узнал бы о вас и ваших особых порядках. Откуда же все эти многочисленные приезжие узнают о них? Ведь я живу в поселке уже две недели, и никто ни разу не обмолвился о вашей деревне, хотя поселок совсем рядом. Похоже, там никто о вас не знает. Откуда же другие узнают?

- Это и есть одна из наших особенностей. Люди попадают сюда, как им кажется, совершенно случайно, они задают себе тот же вопрос, что и вы, и остаются, чтобы понять, как сюда попадают другие. У нас тут интересно. Вам понравится.

При этих последних словах глаза Анны как-то странно блеснули, и мне почудилось, что из них буквально вырвался и окатил меня с головы до ног бледно-голубой холод...

ГЛАВА 8

Так всегда бывает: тянутся похожие друг на друга дни, и уже начинает казаться, что именно так и будет всю оставшуюся жизнь, и ты привыкаешь к этому, перестаешь напрягаться в ожидании перемен, больше не волнуешься при мысли о том, а что будет, если вдруг... Мы все - ярые приверженцы стабильности, мы чувствуем себя комфортно только тогда, когда точно знаем, что будет завтра, что послезавтра, а что - через три месяца. Нам начинает казаться, что мы истинные хозяева своей жизни, потому что можем ею управлять, а иллюзия способности к управлению жизнью проистекает именно из того, что мы наивно полагаем, будто можем ее прогнозировать.

А потом начинают сыпаться события. Обычно это происходит как-то сразу и подряд.

Я настолько втянулся в занятия с Бегемотиком и в копание в собственных мозгах, что на какое-то время утратил ощущение реальности. Проще говоря - забыл, что за пределами санатория есть и другая жизнь, которая как-то течет и куда-то движется. Мне показалось, что вся жизнь отныне и навсегда сосредоточена исключительно на моих личных переживаниях, воспоминаниях и прочих внутренних процессах. Более того, я случайно поймал себя на ощущении, что все это уже утратило первоначальную цель: вернуть мою заблудившуюся в потемках память, дабы попытаться обезопасить мою неожиданно кому-то помешавшую жизнь. Искать нечто внутри себя оказалось настолько увлекательным само по себе, что не нуждалось в дополнительном целеполагании. И хотя никакого результата в плане борьбы с парамнезией пока не просматривалось, меня это вовсе не огорчало. Я привязался к Бегемоту и испытывал к нему искреннюю симпатию, а страхи по поводу выстрела и отравленного коньячка снова утихли, погребенные под руинами детских впечатлений и юношеских прыщавых страданий.

А потом наступил тот день, когда все пошло наперекосяк. Это был тот самый день, когда меня удивила Мимоза. Уже не впервые, но на этот раз после долгого перерыва и особенно ощутимо.

Надо заметить, что я упорно продолжал свои экзерсисы в тренажерном зале, существенно нарастив нагрузку не только на сердце, но и на мышцы, которые день ото дня все больше наливались мощью и приобретали даже некоторую рельефность. Впервые в жизни я "кидал железки" и находил в этом занятии немалое удовольствие. Пошел уже третий месяц моего пребывания в санатории, а компаньонов по тренажерам у меня так и не нашлось, чему я был несказанно рад. Вероятно, здесь я был единственным симулянтом, все прочие обитатели по-настоящему хворали или восстанавливались после тяжелых болезней, и максимум, на что они могли отважиться, это бултыхание в бассейне.

Я увлеченно крутил педали велоэргометра, предаваясь воспоминаниям о том периоде моей жизни, когда впервые испытал острый интерес к противоположному полу (мы с Бегемотиком как раз отрабатывали сексуальную сферу). И внезапно почувствовал, что на меня кто-то смотрит. Вернее, не так... Я не экстрасенс и не верю в то, что можно почувствовать взгляд. Конечно, в моих романах персонажам это удавалось с завидной регулярностью, но для меня это было не более чем художественным приемом. Самому мне ни разу в жизни не удавалось испытать то ощущение, которое должно возникать, когда чувствуешь на себе чей-то взгляд.

Мне показалось, что я услышал, как кто-то приоткрыл дверь тренажерного зала. Именно приоткрыл, совсем чуть-чуть, оставив лишь узенькую щелочку. И не закрыл. Но внимание на это я обратил только тогда, когда явственно почуял тягучий холодок сквозняка: окно было распахнуто. Я на сквозняк сперва не отреагировал, потом вспомнил звук приоткрывшейся Двери и сообразил, что разгоряченному потному телу реально угрожает простуда, если не пневмония. Соскочив с тренажера, я подошел к двери, чтобы закрыть ее, и услышал быстрые удаляющиеся шаги. Черт возьми, неужели кто-то подсматривал за мной? Да кому это нужно?

Я подавил раздражение, захлопнул дверь и вернулся к своим занятиям. В конце концов, тот факт, что я не общаюсь ни с кем, кроме Колючкина и Мимозы, вовсе не означает, что меня тут никто не видит и не замечает. Вполне мог кто-нибудь узнать, и если это оказалась дамочка, то довольно естественно захотеть взглянуть на знаменитость в полуодетом виде во время занятий спортом.

Через некоторое время дверь снова открылась, но на сей раз не чуть-чуть, а совершенно нормально, и на пороге тренажерного зала возникла Елена в облегающих лосинах и длинной свободной спортивной майке с надписью "Вперед!" и забавным рисунком, изображающим обутую в кроссовки черепаху.

- Я вам не помешаю? - с улыбкой спросила Мимоза. - Меня очень впечатлили ваши достижения, и я решила взять с вас пример.

- Присоединяйтесь, - кивнул я. - Для меня самого было большим открытием, что физические нагрузки укрепляют нервную систему, я никогда в жизни спортом не занимался. А вы?

- Я занималась, когда была школьницей.

Я уже наматывал километры на беговой дорожке, установленной на режим быстрой ходьбы в гору, а Елена устроилась в паре метров от меня на велоэргометре.

- Чем же вы занимались?

- Играла в волейбол. Ну и легкая атлетика немного.

- А почему бросили?

Я и не заметил, как начал задавать вопросы, на которые сам же когда-то наложил табу: ничего личного, никаких разговоров о семейной жизни, я не хочу, чтобы мне рассказывали, и не хочу, чтобы потом спрашивали об этом же меня самого.

- Из духа противоречия, - Елена коротко рассмеялась. - В это, наверное, трудно поверить, но я в детстве была очень красивой девочкой.

- Ну что вы, - тут же перебил я, стараясь выглядеть джентльменом, - просто невозможно поверить в обратное. Только я не понял, как это связано со спортом.

- Напрямую. Во всяком случае, у моих родителей. Они вбили себе в голову, что вокруг меня слишком рано начнут крутиться мальчики и это повредит и моей учебе, и моему моральному облику, и вообще всей остальной жизни. И вот чтобы теня уберечь от соблазна ходить с мальчиками гулять, в кино иди на танцы, меня загрузили спортом по самую макушку. Причем у них не хватило ума скрыть от меня свои намерения, и а постоянно слышала, что только занятия в секции уберегут меня от страшного пути малолетней шлюхи.

- И вы с этим согласились? - с интересом спросил я, тут же мысленно отмечая оригинальность идеи и прикидывая, как можно обыграть ее в книге.

- Я была послушным ребенком и свято верила в то, что мама с папой всегда правы. Но рано или поздно всем заблуждениям приходит конец.

- Вы влюбились, - догадался я.

- И как! Весь свет меркнул, если я его не видела хотя бы день. Мне было шестнадцать, десятый класс, тренировки по два раза в день, утром, до уроков в школе, и вечером, да еще выпускные экзамены на носу. Время для свиданий можно было урвать с огромным трудом. Самое смешное, что он учился в параллельном классе, и мы каждый день виделись в школе. Но у меня в голове крепко сидело: спорт несовместим с личной жизнью, если я занимаюсь в секции, то никаких романов быть не может. Предки постарались, вбили в голову намертво. И вот вместо того, чтобы довольствоваться общением в школе и свиданиями по выходным, когда со временем посвободнее, я стала замышлять бунт. Дурочка была! - Елена снова рассмеялась. - Не нашла ничего умнее, чем бросить секцию. Мне казалось, что, пока я ее не брошу, то, что со мной происходит, не будет называться любовью. Поверила, что, пока есть спорт, нет любви. А вот ежели спорта нет, тогда другое дело. Просто удивительно, как крепко и как долго в детях сидят те глупости, которыми их пичкают родители.

- Тогда вы сильно рискуете, занимаясь на тренажерах, - пошутил я. - Это может обрубить вам личную жизнь. Не боитесь?

По лицу Мимозы промелькнула тень, уголки губ на какую-то долю секунды опустились, и это еще раз уверило меня в том, что нервный срыв, из-за которого она попала на лечение, произошел именно на почве любовной неудачи. С кем? С мужем? С любовником? Кстати, я даже не знаю, замужем ли она. И не стану спрашивать, не стану нарушать мною же установленное правило. Правда, об этом правиле Мимоза ничего не знает, и ничто не могло бы помешать ей рассказать о себе без всяких вопросов с моей стороны. Но она этого не сделала, хотя мы общаемся уже два месяца. Интересно почему? Неужели она до такой степени похожа на меня, что и сама установила себе такие же правила? Или она действительно экстрасенс и умеет читать чужие мысли? Хотелось бы знать, она только со мной так себя ведет или с Павлом Петровичем тоже?

- Вы наверняка тоже были послушным ребенком, - сказала она вместо ответа на мой вопрос.

- Почему вы так решили?

- Потому что вы - талантливый писатель, заявивший о себе после тридцати.

- Не понял, - я чуть замедлил шаг. - Какая связь?

- Вы - творческая личность, творец. Творец всегда идет своим путем и только благодаря этому может создать что-то новое, не похожее на то, что было раньше. Если он создает похожее, то он не творец, а копиист. Вы согласны?

- Вы мне льстите, Леночка. Мне, конечно, приятно это слышать, но связи я все равно не уловил.

- У творца, идущего собственным путем, есть только один антипод: абсолютно послушная личность, свято верящая в то, что старшие всегда правы, а собственные ощущения, идущие вразрез со словами родителей и учителей, неправильные и поэтому значения не имеют. Послушная личность ничего не может создать. Такой человек вырастет идеальным исполнителем, но никогда не станет творцом. Если ребенок талантлив, это значит, что у него с самого детства есть собственный путь, собственные ощущения. Такие дети всегда непослушны, строптивы, капризны, они ценят в себе свою непохожесть, интуитивно чувствуют ее и не желают следовать запретам и повелениям старших. Если это им удается, если старшие их не ломают и не уродуют, то талант таких детей проявляется уже довольно рано. А вот если талант у человека проявляется позже, ближе к зрелому возрасту, это не означает, что таланта не было, а тут он вдруг взял и прорезался.

- А что же это означает? - заинтересовался я.

- Только то, что ребенок удачно прикидывался послушным, когда был маленьким. Инерция послушания тянется долгие годы, она не проходит за один день. Поэтому если изначально одаренный ребенок сознательно выбирает путь послушания, чтобы отвязаться от родителей с их бесконечными требованиями, поучениями и наказаниями, то данный богом талант проявляется позже. Мне кажется, если бы вы, Андрей, были непослушным мальчишкой, вы написали бы свой первый бестселлер лет в девятнадцать-двадцать. А вы его написали только после тридцати.

А ведь она права, черт побери! Не знаю, во всем ли, но уж точно в одном: я действительно был подарочно-послушным ребенком, я ловко прикидывался, чтобы на меня не кричали, не ругали меня и не наказывали, хотя раз по десять на дню я внутренне не соглашался с родителями и считал, что они совершенно не правы. Более того, частенько я чувствовал себя несправедливо обиженным папой или мамой, эти обиды моя память (будь она неладна) заботливо сохранила, но не могу припомнить хотя бы один случай, когда я попытался бы что-нибудь им доказать или отстоять свое право на что-то. Да, Андрюша Корин всегда был конформистом, а не борцом. Так было безопаснее. Так можно было избежать постоянного ощущения, что я недостоин, что я недостаточно хорош, недостаточно умен, ловок или прилежен. Я не хотел, чтобы меня ругали и наказывали, ведь любая ругань - это удар по самооценке. К сожалению, взрослые не умеют бранить детей так, чтобы их не оскорбить, они не указывают на ошибки и возможности их исправления, они всегда бьют по самому больному - по самооценке, называя ребенка плохим, глупым, неуклюжим, никуда не годным. И это еще самое мягкое, что можно услышать от разгневанных родителей.

Да, удивила меня Мимозочка.

- Вы сами придумали эту теорию? - с невольным уважением спросил я.

- Нет, прочла в умных книгах. Вернее, что-то прочла, а что-то сама додумала. В одной книге было написано, что послушание и творчество - это две полярности. В другой книге я прочитала, что один из самых распространенных страхов - это страх оказаться недостаточно хорошим. А все остальное я достроила, исходя из жизненного опыта и наблюдений.

Меня раздирало мучительное желание спросить Мимозу, кто она по образованию и кем работает. Но я понимал, что делать этого нельзя. Нельзя слишком уж углублять межличностные контакты, мне это не нужно и вообще, и в данный момент - в частности. Так что я почел за благо перевести разговор в более спокойное русло обсуждения фильма, который накануне показывали по телевидению.

И вот тут Мимоза нанесла мне еще один удар, куда более ощутимый, нежели первый. И случилось это в самый неожиданный момент, когда мы с ней обсуждали нелогичное, на мой взгляд, поведение героини фильма - многодетной матери.

- Все ее дети были рождены от любимых мужчин, все дети были желанными, а сценарист так написал ее роль, как будто она своих детей совершенно не любит. Это же абсурд! - горячо заявил я.

- Ничего подобного. Кто вам сказал, что женщина не имеет права не любить своих детей? Кто вам сказал, что она обязана их любить?

Я снова кинул на Мимозу внимательный взгляд, но на этот раз не заметил никаких признаков того, что эта тема затрагивает в ее душе что-то личное. Ничего себе тезис!

- Все женщины любят своих детей. И потом, если они их не хотят, то и не рожают, во всяком случае в таком количестве, - продолжал упорствовать я.

- Вы ошибаетесь, - с неожиданной мягкостью ответила Елена. Принято считать, что люди, и мужчины и женщины в равной степени, должны хотеть иметь детей. Понимаете? Так принято считать. И нас с детства именно так и воспитывают. Тот человек, который вдруг понимает, что детей не хочет, начинает чувствовать себя ущербным, неправильным, виноватым перед всем миром. Он может внешне проявлять свое чувство вины как угодно, он может даже его не ощущать, потому что это происходит на уровне подсознания. Одни прикрываются, как щитом, плохим материальным положением и говорят, что не хотят плодить бедноту. Другие еще что-то придумывают, например, долго не женятся или не выходят замуж. А есть такие, для которых это чувство собственной неправильности настолько непереносимо, что они рожают детей. Да, я не хочу иметь детей, думают они на уровне подсознания, но мне стыдно в этом признаться, и если меня спросят, почему у меня нет детей, что я отвечу? Придется их завести, чтобы меня не считали уродом, белой вороной, не таким, как все. Такие люди с удовольствием рожают детей, но не очень-то их любят.

- Не ожидал услышать такое от вас, - я остановил дорожку, обтерся полотенцем и принялся медленно ходить по залу, ожидая, пока пульс придет в норму. - Если я вас правильно понял, люди вообще не должны хотеть детей?

Она покачала головой.

- Люди вообще ничего не должны. Одни хотят детей, другие не хотят. Все люди разные, они не обязаны быть похожими друг на друга и хотеть одного и того же. И они не имеют права стесняться того, что они не похожи на соседа или на сослуживца. Люди разучились ценить собственную уникальность и неповторимость, им куда проще жить, когда они понимают, что соответствуют стандарту. И того, кто стандарту не соответствует, дружно, радостно, с гиканьем и свистом подвергают гонениям и остракизму. А стандарты установили для того, чтобы сделать человеческое сообщество более управляемым. То есть любой стандарт - это порождение власти.

- Я должен подумать, - признался я, будучи весьма озадаченным этими пассажами. - Слишком уж неожиданно для меня слышать такое.

Мимоза прекратила крутить педали, слезла с сиденья и пошла к двери.

- На первый раз достаточно, пойду приму душ. Вы придете в бассейн, Андрей?

- Да, конечно, - рассеянно кивнул я. - Примерно через полчасика.

- Значит, там и увидимся. А если вас смущают мои слова, если они кажутся вам оскорбительными и крамольными, то вы подумайте над тем, почему вы так мало видитесь со своими детьми. Только будьте честны сами с собой и не отговаривайтесь тем, что у вашей дочери своя взрослая жизнь, а вашего сына не нужно травмировать поездками к больному папе. И запомните, Андрей: каждый человек имеет право быть таким, каков он есть. А когда он начинает это скрывать, стесняться самого себя, притворяться и подлаживаться под общий стандарт, он предает сам себя, он предает ту личность, ту уникальную и неповторимую особость, которой он на самом деле является. Он отрекается от нее. А это неправильно.

Я, раскрыв рот, смотрел на закрывшуюся за ней дверь. Вот это Мимоза! О том, что рот можно бы уже и закрыть, я вспомнил, наверное, только через несколько минут.

* * *

Регулярные занятия с Бегемотищем не прошли даром. Если в первые пару недель каждая высказанная им мысль с огромным трудом приводила в движение ржавые механизмы восстановления причинно-следственных связей и выявления истинной подоплеки событий, то теперь вся цепь была смазана и отлажена. Двух десятков минут, в течение которых я "качал мышцу", мне хватило, чтобы понять, насколько права была наша хрупкая Мимоза.

Я не хотел иметь детей. Не знаю, почему, просто не хотел - и все. Не нужны они мне были, не интересны. Мне было стыдно и неприятно, мне казалось, что, если кто-то узнает об этом, на меня начнут показывать пальцем и обзывать моральным уродом. Все люди обязаны хотеть детей, на этом тезисе было построено все: пропаганда, литература, кино, бытовые отношения. Я воспринимал свое равнодушие к детям как признак собственной неполноценности и стеснялся его. И, как человек, не любящий и не понимающий оперу, выстаивает часами за билетами на премьеру "Пиковой дамы" и восторженно ахает во время спектакля, я, едва женившись в первый раз, стал немедленно настаивать на ребенке. Я делал все, чтобы не оказаться разоблаченным в своих постыдных желаниях, я тетешкал Светку, вставал к ней по ночам, водил ее в ясли и в детский садик, читал ей вслух книжки и постоянно ощущал тоскливую натугу в каждом своем слове, в каждом жесте. Я делал то, что был должен, а не то, что хотел.

Потом я развелся, женился на Лине и повторил тот же сценарий. У меня чудесный сын Женька, но я не скучаю по нему, я не страдаю оттого, что не вижу его. Я хочу, искренне хочу, чтобы у него все было хорошо, чтобы он был здоров и счастлив, чтобы вырос умным, сильным и порядочным, чтобы получил полноценное образование и сделал карьеру в той профессии, которая ему нравится. Но мне не нужно, чтобы он постоянно был рядом. Я не нуждаюсь в нем. Как не нуждаюсь и в Светке. И если меня задевало, что она отстранилась от меня, как только я расстался с ее матерью, то вовсе не потому, что я без нее страдал и хотел как можно больше с ней общаться, а просто потому, что мне было досадно: ну как же так, столько сил на нее потрачено, столько бессонных ночей проведено в смене одной пеленки на другую, укачивании, песенках и баюшках, столько книг прочитано вслух, столько выходных угроблено на бессмысленные походы в зоопарки, детские театры и парки с аттракционами. И где благодарность за все это?

Я был сам себе отвратителен, мысленно произнося все эти слова и молча выжимая пуд за пудом. Выходит, моя так называемая любовь к собственным детям - не более чем вложение капитала? То есть я вкладываю чувства, которых на самом деле не испытываю, и получаю в результате ренту в виде собственного имиджа в глазах семьи и друзей. Ну и в своих собственных глазах, разумеется, тоже. Со Светкой коммерческий проект долгое время не выгорал, вложенные капиталы доходов не приносили, и меня это злило, как злило бы любого нормального финансиста. А когда Светка минувшей осенью обратилась ко мне со своими проблемами и попросила ничего не говорить ее матери, я обрадовался и с облегчением вздохнул: финансовая схема заработала, на вложенные денежки начали капать дивиденды. Неужели я до такой степени моральный урод?

Да нет же, никакой я не урод. Если верить Мимозочке, таких, как я, огромное количество, но мы все стесняемся своего отличия от стандарта и поэтому притворяемся, скрываем свою непохожесть на соседа. А зря! Мы, оказывается, имеем право быть такими, какие мы есть. А если мы собой недовольны, если свои индивидуальные особенности считаем дефектами и пытаемся их скрыть или скорректировать, то тем самым предаем собственную личность. Вообще-то утверждение довольно спорное. Есть множество аргументов "против", но и немалое количество "за". В любом случае, это теория, над которой имеет смысл подумать.

Последние слова я мысленно договаривал себе, уже подходя к двери своей комнаты. Сейчас быстренько приму душ, смою честный спортивный пот, возьму плавки и халат и отправлюсь в бассейн...

В комнате кто-то побывал. В принципе, это мог быть кто угодно, и медсестра, и врач, и санитарка, двери здесь не запирались: мало ли, кому-то станет плохо, и врач даже войти не сможет. Но после визита медсестры на тумбочке рядом с кроватью обычно оставались прописанные врачом таблетки, а визит санитарки, убиравшей комнату, отмечался влажностью пола и прочих поверхностей и сверканием сантехники. Никто из персонала не имел привычки (да и не посмел бы, я думаю) рыться в моих вещах и бумагах. А бумагами несомненно кто-то интересовался. Я это заметил сразу.

Собственно, ничего секретного в них не было, я не мафиози и не политический деятель, да и бумаг-то как таковых у меня практически не было. Я имею в виду бумагу как официальный документ. Все, что было мною прочитано и изучено, уже давно увезено Мусей назад, в ее офис. Оставались только блокноты, в которых я делал краткие записи, не полагаясь на память. Чье-то удачное выражение, чей-то жест, занятная привычка, любопытный факт, неожиданная мысль все то, что обычно составляет так называемые "записные книжки писателей". Иногда в такие блокноты записывались отрывки длиной в несколько абзацев, если не хотелось или не было возможности включить компьютер. Иногда - сюжетные повороты или фрагменты будущего диалога. Как только все, записанное в такой блокнот, перекочевывало в рукопись, сам блокнот безжалостно выбрасывался, я никогда их не хранил и архивов не создавал. Неужели эти короткие отрывочные записи могли кого-то заинтересовать?

"Могли, - ответил я сам себе, - если речь идет о том, чтобы помешать мне написать книгу о милиционерах, то им важно каждое слово, каждая мысль. А также каждый источник информации, который у меня есть. Поэтому полезли в блокнот. Они подобрались совсем близко ко мне".

Тут же память услужливо подкинула мне сквозняк в тренажерном зале и чьи-то торопливые удаляющиеся шаги. Кто-то предусмотрительно убедился в том, что я тружусь на физкультурной ниве, стало быть, комната пуста. Странно, почему я не выглянул в коридор, когда услышал эти шаги? Услышал - и тут же закрыл дверь. Не хотел видеть? Побоялся? Предпочел перед самим собой сделать вид, что дверь открылась случайно, от движения воздуха? И тут же придумал себе изящную байку про поклонниц, которые спят и видят улицезреть своего кумира без штанов, в одних шортах и с голым торсом.

Меня затрясло. Я стоял под прохладным душем и злобно матерился вполголоса, когда мыло то и дело выскальзывало из дрожащих пальцев. К черту бассейн, к черту Мимозу с ее выворачивающими душу разговорами, никуда я не пойду. Я сейчас оденусь и отправлюсь на сестринский пост. И не сойду с места, пока не заставлю медсестру вспомнить, кто входил в мою комнату. И было ли это только сегодня или и раньше случалось?

* * *

Сегодня дежурила хорошенькая Рита, которая усердно строила мне глазки. Та самая Ритуля, с которой я разговаривал перед домиком техперсонала, когда умер Фомич, и которую я про себя окрестил Куколкой, но не в том смысле, что она напоминала детскую игрушку, а исключительно потому, что под плотно облегающим, словно вторая кожа, халатиком всегда находилось что-нибудь уж очень яркое и переливающееся. Под скучноцветным коконом пряталась тропическая бабочка. И что самое поразительное: Рита не расстегивала халатик, не распахивала его, но каким-то немыслимым образом давала возможность мужской части местного населения узреть скрытое под белой тканью сверкающее великолепие. Ну просто наследница Гарри Гудини, Маргарита Копперфилд.

- Как дела, Ритуля? - я решительно уселся на стул, приставленный сбоку к сестринскому столу.

- Замечательно, Андрей Михайлович, - лучезарно улыбнулась в ответ красавица. - Что я могу для вас сделать? Таблеточку? Укольчик? Чайку с конфеткой? Как раз чайник только что закипел. Налить?

Чаю я не хотел, но все равно кивнул.

- Налей, если не жалко. Ритуля, у меня к тебе серьезный разговор.

- Да? - девушка заинтересованно округлила глаза. - Слушаю вас внимательно, Андрей Михайлович.

- У меня в комнате сегодня убирали?

- Пока нет, наша санитарка тетя Зина приболела, вместо нее будет убираться Раиса из кардиологии, но только после того, как свое отделение вымоет.

- Понятно. А то я смотрю, что-то пол сухой, словно его не мыли, хотел скандал устроить. А вы мне почему таблетки не принесли, Ритуля? Я пришел после тренажеров, думал, сейчас как дерну пару пилюлек для поддержания иссякших сил - а на тумбочке пусто. Манкируете?

- Да вы что, Андрей Михайлович! - возмутилась Куколка. - Я никогда ничего не забываю. Вам сегодня днем ничего не положено, у вас назначения только на утро и на вечер, могу журнал показать. Вам уже целый месяц днем лекарства не дают. Забыли, да?

- Это я так заигрываю, - я таинственно понизил голос. - Значит, ни санитарка тетя Зина, ни вы сами ко мне в комнату не входили, так?

- Так, - с готовностью согласилась Ритуля. - А в чем дело-то?

- Пока не знаю. Просто хочу узнать, кто же это меня навещал, если не вы и не санитарка.

- А что, пропало что-то, Андрей Михайлович? - Куколка не на шутку перепугалась.

- Да нет, все на месте, не волнуйтесь. Но кто-то явно заходил, вот я и хочу узнать, кто же это был. Не видели?

- Нет. Но я вообще-то отходила... Я же не сижу постоянно на месте, то лекарства разносить надо, то еще что-нибудь...

- То в туалет сбегаете, - с улыбкой дополнил я, - то в буфет за пирожками и конфетками. Ритуля, припомните-ка, за все то время, что я здесь валяюсь, кто-нибудь, кроме персонала, заходил ко мне в мое отсутствие?

Девушка задумалась, а я тут же осек сам себя. Почему это "кроме персонала"? Кто сказал, что человек, работающий на моего "условного противника", должен быть непременно посторонним? Что, нельзя подкупить какого-нибудь доктора, сестричку или санитарку? Элементарно.

- Под персоналом я имею в виду Эмму Викторовну, моего лечащего врача, дежурную медсестру и тетю Зину, - решил уточнить я. - Вот кроме них троих, ко мне кто-нибудь когда-нибудь заходил, когда меня не было в комнате?

- Я не знаю, - Куколка уставилась на меня широко открытыми глазами, в которых булькало недоумение, - я же не слежу, когда вы в комнате, а когда вас нет. Вы же не тяжелый больной, вы ходячий. Эмма Викторовна с самого начала нас всех предупредила, чтобы мы вас не дергали, что у вас свободный режим и вы можете делать, что хотите и когда хотите. И вообще, Андрей Михайлович, у нас в отделении четверо лежачих больных, у них постоянно что-то случается, сестры подолгу находятся у них в комнатах, и на посту в это время никого нет. И вообще, Андрей Михайлович, сестры отвечают только за здоровье больных, за медикаменты, процедуры и оказание первой помощи, комнаты у нас не запираются, и если у вас что-то пропало, то вам не ко мне нужно обращаться, а в службу охраны.

Куколка разнервничалась вконец и от защиты перешла к нападению.

- Да успокойтесь вы, ничего у меня не пропало.

- Как же успокоиться, когда вы пришли и обвиняете, что я плохо за вашей комнатой смотрю. А я не обязана, мое дело - назначения...

Девушка всхлипнула, и я почувствовал себя одновременно тираном-извергом и полным идиотом. Надо было срочно чем-то отвлечь Ритулю, но единственное, что мне в этот момент пришло в голову, была нелепая смерть Фомича и обещанный, но так и не налитый чай с конфетами. Ладно, хоть что-то.

Прием подействовал, слезы на больших, красиво подведенных глазах мгновенно высохли, губы перестали судорожно кривиться.

- А чего там расследовать-то? Все же ясно, как божий день, - Рита беспечно махнула рукой и вкусно откусила половину конфеты.

- Но хотя бы экспертизу того коньяка, которым они отравились, сделали?

- А зачем?

- Как это - зачем? Люди же умерли, полагается выяснить, чем они отравились, где эту гадость изготовили и где продали. И изъять всю партию из продажи, пока еще кто-нибудь не купил такой коньяк и не отравился. Разве не так?

- Ой, да конечно не так, Андрей Михайлович! Вы прямо как маленький, - Куколка снисходительно, как несмышленому дитяте, улыбнулась мне с высоты своего абсолютного знания местных условий. - Ну где Фомич с Мишкой могли этот коньяк купить? Только в палатке. Таких палаток между санаторием и станцией штук пятнадцать, мы все там отовариваемся, если нет возможности в Москву съездить. Все палатки держит Костя Малыш, это наш мафиози местного разлива. Костя давным-давно купил всю ментовку в поселке и на прилегающих дорогах, он им платит, а они за это не видят, что он левым товаром торгует. В этих палатках же все поддельное, все без сертификатов, неизвестно где и из какого сырья сделанное, зато дешевое. Ну и какой резон нашим ментам выяснять, в какой палатке куплен фальсифицированный коньяк? Они же у Кости на окладе сидят как раз за то, чтобы этого не делать. Менты ему сразу же свистнули, он палаточников быстренько на уши поставил, чтобы они коньяк из этой партии выкинули куда-нибудь и больше не продавали, вот и весь расклад. Теперь понимаете?

- Теперь понимаю, - ошарашено ответил я. Конечно, я не в башне из слоновой кости живу, кое-что вижу, кое-что слышу, кое о чем читаю, но чтобы дойти до такого неприкрытого цинизма и замазывать явно криминальную смерть! Да, теперь рассказ убитого горем деда о расследовании смерти его внука уже не казался мне столь надуманным и невероятным. Особенно вызывающим и циничным показалось мне во всей этой истории то, что местные жители все это знали и принимали как должное. Ну, может, и не как должное, но мирились с этим. И главное - знали! То есть милиционеры даже и не считали нужным особенно это скрывать. А чего скрывать-то? Никуда вы, милые мои местные жители, не денетесь со своим знанием, потому как любое начальство, которому вы захотите пожаловаться, тоже на окладе у криминала сидит и хода вашему заявлению ни за что не даст, а вот по шее накостылять вам очень даже запросто могут, да нет, не бойтесь, не в милиции, там с вами вежливо поговорят, зато по дороге домой каких только неприятностей не случается...

- А за Фомича с Мишкой-грузчиком никто и колотиться не будет, продолжала между тем Куколка, - все знают, что они оба сильно пьющие были. Кому они нужны-то?

Интересно, как бы ты заговорила, прелесть моя, если бы вместо Фомича и Миши этим коньяком отравился известный писатель Корин, а? Местные милиционеры из кожи вон лезли бы, чтобы защитить свои "подкрышные" палатки, а московская милиция, которую непременно подняли бы на ноги и Муся, и матушка, и вся окололитературная общественность, рыла бы носом землю, чтобы выяснить, кто меня траванул. Или не рыла бы? При этой мысли вдоль позвоночника пробежал омерзительный холодок страха, замешанного на безнадежности. Ведь если меня хотят убрать милицейские чиновники высокого ранга, то шансов на раскрытие убийства писателя Корина никаких нет и быть не может. Несчастный случай, естественная смерть, самоубийство - все, что угодно, в крайнем варианте нераскрытое преступление, но истинные виновники найдены не будут. И мечтать нечего.

Я задумчиво прихлебывал невкусный чай из красивой пузатой кружки, делая вид, что слушаю Куколкино щебетание. Интересно, у нее действительно чай невкусный, или это мне кажется, потому что мысли отравляют все мое нутро? Прямо над моим ухом что-то тихонько звякнуло.

- Ой, - Рита подняла голову и посмотрела на табло, где горел один из квадратиков с номером комнаты. - Посидите, Андрей Михайлович, я сейчас.

Она вспорхнула и полетела в конец коридора, где в двухместной комнате приходил в себя после черепной травмы какой-то бизнесмен. Я видел его несколько раз, но куда чаще - его посетителей, являющихся непременно в сопровождении охраны. Крутой, одним словом.

Ритуля появилась через пару минут, бледная и перепуганная. Подлетела к столу, схватилась за телефон.

- Эмма Викторовна, Лопарев в ванной упал!.. Да, да... нет... Встать не может, наверное, перелом... Хорошо.

- Что случилось? - спросил я, когда медсестра повесила трубку.

- Да упал он, боров стопудовый, - с досадой бросила Куколка, судорожно ища что-то на столе. - Вот черт, куда ж я ключи дела?

- Какие ключи?

- Да от процедурки, там каталка стоит. Надо его на каталку и быстренько везти на рентген. Да где же эти ключи, елки-палки?

Рита проверяла карманы, выдвигала ящики стола, бестолково суетилась, но ключей как не бывало.

- Давайте дверь взломаем, - предложил я. Она ровно три секунды смотрела на меня в немом изумлении, потом решительно кивнула:

- Ладно, давайте. А то если мы долго провозимся, он потом такой хай поднимет, что жить не захочется.

Двери мне никогда взламывать не приходилось, но я в кино видел, как это делается. Либо сильный удар ногой, либо - с разбега и плечом. Уже стоя перед процедурным кабинетом, я вдруг с удивлением осознал, что в мою раненую голову даже не закралось сомнение: а смогу ли я? Хватит ли сил? Отчего-то я был абсолютно уверен, что хватит. На удар ногой я, конечно, не отважусь, я все-таки писатель, а не каратист, а вот плечом сумею выбить дверь наверняка.

Так и случилось. Дверь открылась после первого же удара, но мое самолюбие это не особенно потешило, я ведь понимал, что и дверь, и замок наверняка хлипенькие. Ритуля вихрем ворвалась в кабинет и загрохотала каталкой. И тут я сам себя удивил во второй раз.

- А как же вы его на каталку затащите? - спросил я, быстро шагая рядом с девушкой. - Этот ваш боров действительно тяжелый, вы его не поднимете.

- Эмма Викторовна сказала, что сейчас сама придет.

- Ну да, вы с Эммой Викторовной на пару - это, конечно, мощь, фыркнул я.

Я представил себе дрожащую Голую Мексиканскую Собачку Эмму с тоненькими ножками и крошечными ручками, пытающуюся вместе с хрупкой Куколкой поднять с пола на каталку здоровенного мужика. Картина получалась малоправдоподобной даже с учетом моей писательской фантазии.

Не спрашивая разрешения, я вместе с Ритой вошел в апартаменты бизнесмена Лопарева. Внушительных размеров мужская туша валялась в ванной и хрипло, но изысканно материлась. Туша была голой, и во мне тут же взыграла мужская солидарность. Трусы висели на крючке, поверх халата, и я первым делом, выставив Риту в коридор, помог несчастному Лопареву прикрыть срам. Это оказалось делом нелегким, потому что ногой двигать он и в самом деле не мог, но мы справились. В этот момент я по достоинству оценил и то, что двери в комнатах не запирались, и то, что в ванной, как в хороших гостиницах, висел шнурок, соединенный со звонком на сестринском посту. А то вот так брякнешься, переломаешься и будешь лежать, пока тебя не хватятся.

В ванную каталка, естественно, не помещалась, и нужно было каким-то образом сначала вытащить бедолагу в коридор, а уж потом поднимать. Бестолочь эта Ритуля, тут не каталка нужна, а носилки, которые можно положить на пол.

- Рита, надо было носилки принести, - послышался за моей спиной сердитый голос Мексиканский Собачки. - Ты что, совсем тупая? Как мы его будем поднимать? Беги быстро за носилками.

- Так нету же в отделении, Эмма Викторовна, - залепетала Куколка. - Надо в приемный покой за ними...

- Значит, в приемный покой, - отрезала Собачка, и в эту секунду я как-то засомневался в правильности своего восприятия. Дрожащая голая собачка так не разговаривает, подобные интонации больше присущи фокстерьеру: тоже существо маленькое, на вид совершенно субтильное, но жутко агрессивное и отважное, а уж если вцепится зубами - вообще кранты.

Вероятно, судьбой было предписано устроить мне день больших и маленьких удивлений. Потому что дальше я действовал, не размышляя и, что самое поразительное, ни на мгновение не сомневаясь в собственных способностях. Я нагнулся, подхватил пострадавшего бизнесмена под плечи и колени и всего лишь с небольшим усилием аккуратно положил на каталку. Даже дыхание не сбилось. Ай да Корин! Впору самому себя зауважать.

- Дамы, не ссорьтесь, - великодушно произнес я. - Все гораздо проще.

- Ну вы даете, Андрей Михайлович, - восхищенно протянула Куколка и тут же замолчала под уничтожающим взглядом Эммы-Фокстерьера.

Эмма и Ритуля торопливо покатили травмированного купальщика к лифту, а я отправился к себе. Во время всей этой возни мне в голову пришла мысль настолько неприятная, что я чуть не завыл.

Усевшись в кресло, я вытянул ноги и прикрыл глаза. Что мне сказала сегодня Мимоза? Что я не вижусь со своими детьми. Что у моей дочери своя взрослая жизнь. Что у меня есть сын. Значит, она знает и количество моих детей, и их пол, и примерный возраст. Я ей этого не говорил, но в конце концов она могла прочесть это в каком-нибудь интервью, я никогда не делал секрета из моей семейной жизни, а журналисты частенько задавали соответствующие вопросы. Сама по себе информированность Мимозы еще ни о чем не говорила, но в совокупности со всем остальным... Она появилась в санатории-клинике после того, как сюда перевезли меня, а не раньше. Она первая подошла ко мне знакомиться. Она слишком часто говорит и делает вещи, которые кажутся мне проявлениями чрезвычайной проницательности, граничащей с ясновидением, но ведь это может оказаться результатом очень хорошей информированности. Она не угадывает шестым или каким-нибудь десятым чувством, что мне нравится, а что - нет. Она ЗНАЕТ. Потому что ей все сказали, ее проинструктировали, ее хорошо подготовили. И она легко может зайти ко мне в комнату, не обратив на себя особого внимания, потому что лежит в том же отделении, в неврологии, и все видят, что мы постоянно вместе гуляли и сидим в столовой за одним столом.

Мимоза, Елена Прекрасная... Я жду опасность извне, а она тут, рядом со мной, каждый день. Ну ты и влип, Корин! Надо немедленно что-то предпринимать.

Я схватился за телефон и позвонил Мусе.

- Ты можешь сегодня приехать? - начал я с места в карьер.

- Конечно. Что-то случилось?

- Пока нет. Но нам нужно поговорить. Не по телефону.

- Ты... - Муся задержала дыхание, потом осторожно спросила: - Ты что, вспомнил?

- Нет, к сожалению. Ничего я не вспомнил. Но ты приезжай, дело серьезное.

- Хорошо, я буду часам к восьми. Годится?

- Годится. Я буду ждать.

К восьми. До этого мне предстоит прожить полтора часа до обеда, потом три часа занятий с Бегемотом Викторовичем, потом ужин. То есть как минимум два раза встретиться с Мимозой. Может, увернуться? Сказать Куколке, что плохо себя чувствую, и попросить принести еду в комнату. Или вообще поголодать, тоже полезно. Или сходить в буфет, купить булочек и каких-нибудь бутербродов и затаиться, уйти в тину.

Ладно, до обеда еще есть время, успею принять решение. А пока включу компьютер и поработаю.

* * *

Гостиница в деревне оказалась более чем приличной. У меня спросили имя, но документов не потребовали. О цене номера я не стал справляться, сказал лишь, что расплачиваться буду кредитной картой. Сколько бы ни стоил номер (а я попросил самый лучший, и мне предоставили двухкомнатный люкс), денег на карте наверняка хватит, даже если я проживу здесь год.

Осмотревшись в номере, я прикинул, что спать, пожалуй, еще рановато, всего-то начало одиннадцатого, да и не затем я остался в этой деревне, чтобы отдыхать. Мною двигало любопытство, и хотелось начать уже что-то бросать в его ненасытную утробу. Поэтому я спустился вниз, вышел на улицу и заглянул в ближайшее же заведение, над дверью которого маняще переливалось огнями название "Только у нас!".

Зал был полон, и мне с трудом удалось найти место у барной стойки. Я заказал выпивку, совсем легкую, чтобы не дразнить вроде бы успокоившегося зверя - мое высокое давление, и принялся осматриваться. Публика оказалась весьма разношерстная, но мне показалось, что мужчины в общей своей массе в среднем были моложе женщин. Если молодых парней, лет по двадцать - двадцать пять, было довольно много, то девушек такого же возраста - по пальцам перечесть, зато взгляд постоянно натыкался на женщин старше пятидесяти, было и множество прелестных старушек с аккуратно уложенными волосами и жемчугами в ушах и на морщинистых шеях. А вот стариков такого же возраста я что-то не заметил. Наверное, такой половозрастной состав связан с особенностями заведения, не зря же вывеска утверждала, что "только у них!". Любопытно, что же это такое, чего нет в других барах? Или просто рекламный трюк?

Я не спеша потягивал свой напиток, продолжая методично ощупывать глазами присутствующих, и вдруг наткнулся на Лаки и Буллита. Дети сидели за столиком с двумя мужчинами и о чем-то оживленно болтали. Вернее, болтали мужчины и Буллит, а Лаки сидела тихая и молчаливая. Это что же получается, Анна отпускает своих малолетних детей на ночь глядя в подобные заведения? И это тоже одна из тех вещей, которые "приняты" в этой странной деревне? Да, пожалуй, я не зря остался, здесь, кажется, есть немало занятного.

- Я вижу, в вашем заведении даже дети находят себе занятие, обратился я к бармену, сосредоточенно протиравшему высокие стаканы. - Неужели их родители не беспокоятся?

Бармен на мгновение поднял на меня глаза, слегка улыбнулся и тут же вернулся к прерванному занятию.

- У нас безопасно, никто не причинит вреда детям.

- В вашей деревне так любят детей? - уточнил я.

- Детей Анны - да. Их никто никогда не тронет. Это невозможно.

Хм, загадочный ответ.

- А других детей тронут?

- Детей не трогают. Если с ними что-то происходит, то это судьба.

Еще загадочней. Или у них тут все бармены - философы?

- А почему детей Анны любят и не трогают? - продолжал приставать я. - Они что, особенные?

- Дети Анны - это дети Анны, - произнес бармен, не отрываясь от стакана. - Они неприкосновенны. Это закон.

- И кто придумал этот закон?

- Его никто не придумывал. Он был всегда.

Пока я озадаченно переваривал формулировку, бармен отошел к другому концу стойки и вступил в беседу с каким-то посетителем. Формулировка оказалась совершенно несъедобной, никакое усилие мысли не могло выработать фермент, чтобы усвоить ее, и я слез с высокого стула и стал пробираться к столику, за которым сидели дети.

- Привет, - сказал я, кладя руку на плечо Буллита. Мальчик вспыхнул, резко скинул мою руку со своего плеча, но потом поднял голову и миролюбиво улыбнулся.

- Здравствуйте.

- Добрый вечер, Лаки, - обратился я к его сестре.

- Добрый вечер, - тихо откликнулась девочка.

- А где Акси и Эспера? Дома остались?

- Акси в другом заведении, ему с нами неинтересно. А Эспера у Марии сидит, она вообще с нами почти никогда не ходит, - негромко пояснила Лаки.

- Мария? Кто это?

- Наша соседка. Мы живем в одном доме, только у нее вход с другой стороны. Эспера любит у нее сидеть.

- А вы, выходит, не любите? - зачем-то спросил я и тут же поймал себя на том, что начинаю разговаривать с детьми Анны менторским тоном недовольного учителя. Так не пойдет, надо сдавать назад.

- Да ну ее, - включился в разговор Буллит, - старая дура эта Мария! Живет на свете миллион лет, все не помрет никак. И голову морочит Эспере всякой ерундой, мозги ей забивает.

Я ждал, что Лаки как-то отреагирует на слова брата, или добавит что-то от себя, или, наоборот, возразит ему, или хотя бы осадит парня за грубость, но ничего такого не произошло. Девочка сидела, наклонив голову, и, казалось, даже не слушала, что говорит Буллит. Кстати, взрослые собеседники моих знакомых подростков тоже не вмешивались, тихонько переговариваясь о чем-то между собой и посмеиваясь. Н-да, прелюбопытная компания, два мужика лет по сорок или чуть меньше, агрессивный и злобный мальчишка и тихая молчаливая девочка. Что у них может быть общего? И это не случайный эпизод, ведь Лаки сказала, что ее сестра Эспера никогда не ходит с ними. Стало быть, они с Буллитом довольно регулярно ходят по вечерам в такие заведения. Что ж, есть что поизучать и над чем подумать. Ладно, оставлю их в покое, а завтра зайду к Анне и задам ей несколько вопросов о ее детках. Кстати, заодно и попробую познакомиться с соседкой по имени Мария. Если она действительно такая пожилая, как считает Буллит, то, вполне возможно, расскажет что-нибудь интересное из истории деревни, иными словами, поведает мне, откуда и когда появились эти более чем странные нравы, порядки, правила и законы. В частности, закон, по которому дети Анны неприкосновенны...

ГЛАВА 9

Проснулся я ранним утром и, против ожиданий, чувствовал себя свежим и полным сил, хотя лег довольно поздно. Приведя себя в порядок при помощи туалетных принадлежностей, купленных накануне здесь же, в гостинице, я спустился вниз и спросил, где накрывают завтрак. Ресторан оказался на втором этаже, еда приятно удивила меня свежестью и разнообразием, и на прогулку я вышел переполненным самыми радужными эмоциями и приятным нетерпеливым ожиданием: сколько еще нового и интересного мне предстоит здесь увидеть и узнать!

Первым делом я решил прогуляться по деревне, чтобы понять ее размеры и топографию, иными словами - удовлетворить ориентировочный инстинкт. Разглядывая дома и улицы, я пришел к довольно странному выводу: здесь существовало только три типа зданий, и внутри каждого типа особых различий не наблюдается. Во-первых, гостиницы. Их было великое множество, вчера в темноте я зашел в первую попавшуюся, просто заглянул внутрь и по интерьеру лобби сделал вывод о ее приличном уровне и остался. Сегодня же, при свете дня, я убедился, что гостиницы, попадавшиеся мне на каждом шагу, были примерно одинаковыми, четырех-пятизвездочными, если судить по тому, что можно было увидеть через окна и стеклянные двери. Неужели сюда приезжают только состоятельные туристы? Тогда выходит, что эта деревня - дорогой курорт. И как это может быть, чтобы о нем никто не слышал и не говорил? Чудеса!

Второй тип зданий - так называемые заведения, располагающиеся либо в нижних этажах гостиниц, либо в двухэтажных домиках. Судя по вывескам, здесь наличествовали и бары, и кондитерские, и рестораны, и казино.

И, наконец, третья разновидность зданий - жилые дома. Все на одно лицо, все похожи на тот дом, в который я зашел вчера - дом Анны. Не было ни роскошных вилл, ни оригинальных коттеджей, ни простеньких бунгало, ни хижин. Добротные просторные дома в два этажа, примерно одинаковой архитектуры. Получается, в этой загадочной деревне не было ни бедных, ни богатых, все жители обладали одним и тем же уровнем достатка. Как такое может быть? Я где-то читал, что в свое время существовала идея построения общества всеобщего равенства в одной отдельно взятой стране. Неужели именно здесь, в этой богом забытой деревне как раз такое общество и построили? Тогда тем более странно, что об этом никто не знает, об этом не пишут газеты и не рассказывают по радио и телевидению.

Я добрел до окраины и неожиданно обнаружил католическую церковь. За церковью больше ничего не было, только поле, а за ним - лес, густой, темный и пугающий. И только тут я сообразил, что не видел в деревне кладбища. По моим представлениям, кладбище должно находиться рядом с церковью, а поскольку храмов на территории деревни мне не попадалось, то и про кладбища я как-то не вспоминал. Но и на окраине погоста не обнаружилось. Где же местные жители хоронят своих мертвецов?

Собственно говоря, я добрел только до одной точки на краю поселения, и выводы делать рановато. Надо обойти деревню вокруг и только потом сформировать список вопросов, которые будут заданы либо Анне, либо ее пока еще не знакомой мне пожилой соседке по имени Мария.

Я неспешно зашагал по дороге, опоясывающей деревню внешним кольцом, глубоко вдыхая влажный утренний воздух, еще не высушенный жарким летним солнцем, и наслаждаясь неизвестно откуда взявшейся неожиданной упругостью собственных шагов. В голове постепенно складывалась музыкальная тема для увертюры моей новой рок-оперы, ведь именно в начале дня лучше всего придумывается начало произведения. На моем пути встретились еще несколько католических и православных храмов, синагога и мечеть, но кладбища по-прежнему не обнаруживалось. В конце концов я снова оказался возле той же церкви, от которой начал свой круговой поход. Солнце стояло уже довольно высоко, и я подумал, что вполне прилично начать "делать визиты".

Найти дорогу к дому, где меня вчера столь любезно приютили и накормили ужином, труда не составляло, ибо утренний поход дал мне полное представление о нехитрой топографии деревни: три длинные улицы, пересекаемые через каждые двести-триста метров более короткими улочками. Все строго параллельно и перпендикулярно, словно строили одновременно и по простенькому чертежу. Как ни смешно, но в этом смысле маленькая заброшенная деревня напоминала мне Нью-Йорк или Барселону. Хотя насчет заброшенности я, пожалуй, погорячился... Неизвестная широкой публике - да, согласен, но, судя по количеству гостиниц и, стало быть, туристов, - вряд ли заброшенная.

Анну я увидел на крыльце. Она сидела в шезлонге, еще более красивая, чем вчера, в открытом легком платье, и пила чай из маленькой фарфоровой чашечки. Рядом стоял небольшой круглый столик, на котором красовался пузатый чайник, сахарница, молочник, еще одна чашка и поднос с выпечкой. По другую сторону стола на плетеном стуле восседал мужчина. Прежде чем я успел определить, сколько ему лет, я с неопровержимой очевидностью понял, что он влюблен страстно и безнадежно. Впрочем, насчет безнадежности я не уверен, может быть, мне просто хотелось так думать. Но то, что страстно, - сомнений не было. И поза, и выражение лица, и жесты, которыми он сопровождал свои пока еще не слышимые мне слова, - все свидетельствовало о его рабской зависимости от собеседницы и готовности к полному подчинению. Анна слушала его, как мне показалось, вполуха, рассеянно поглядывая по сторонам и скупо улыбаясь. Заметив меня, она лениво приподняла руку и помахала мне.

- Доброе утро! Как вы устроились?

- Отлично! А как Лаки и Буллит? Я встретил их вчера поздно вечером в баре и очень удивился. Неужели вы им это разрешаете?

- А почему нет? Я им все разрешаю. Здесь с ними не случится ничего плохого.

Я подошел поближе, ожидая, что Анна познакомит меня со своим гостем и предложит присоединиться к чаепитию, но она и не думала этого делать. Проявлять инициативу в данном вопросе я счел неуместным, в конце концов, она незамужняя женщина и имеет право не хотеть афишировать свои знакомства. Чувствуя легкую досаду (что скрывать, Анна мне очень нравилась) и не желая оказаться в положении навязчивого "третьего лишнего", я мило улыбнулся и спросил:

- Как вы думаете, уместно ли мне будет зайти познакомиться с вашей соседкой?

Вопрос не вызвал у нее ни малейшего удивления, во всяком случае, ни один мускул на ее безупречно красивом лице не дрогнул.

- Вы имеете в виду Марию? Разумеется. Она рада всякому гостю, ее двери открыты для всех. Можете смело идти. Да, кстати, там у нее Эспера, скажите девочке, что я испекла печенье, пусть придет и возьмет блюдо для Марии.

- Я могу сам отнести, - с готовностью предложил я. - Зачем же гонять Эсперу, если я все равно иду туда.

Анна равнодушно кивнула, легко поднялась и исчезла в доме. Пока она ходила за печеньем, мужчина буквально испепелял меня взглядом. Мне не понравились его глаза. Не знаю, почему, но что-то в них было такое... Словно ему уже в этой жизни ничего не нужно, кроме Анны, и ради обладания ею он готов на все: на преступление, на муки, даже на смерть. Я с трудом удержался, чтобы не поежиться под этим исполненным страдания взглядом.

- Вот, возьмите, - Анна передала мне красивое старинное блюдо, на котором высилась внушительная гора печенья, источавшего запах корицы, ванили и чего-то еще, мне не известного, но вкусного.

Ее пальцы коснулись моих, и я снова, как и накануне, поразился тому, какие они холодные. Просто ледяные. А ведь солнце палило вовсю...

С подносом в руках я обогнул дом и поднялся на крыльцо, в точности такое же, как у Анны. Такой же была и передняя, и лестница на второй этаж, и расположение дверей, ведущих в гостиную и кухню. Но на этом сходство заканчивалось.

- Можно войти? - громко спросил я. - Я принес вам печенье от Анны.

- Не нужно кричать, - послышался совсем рядом негромкий голос, Эспера уснула, я не хочу ее будить. Заходите.

Голос раздавался справа, из гостиной, где, как мне вначале показалось, никого не было. Но я ошибался. В самой глубине комнаты в старинном кресле сидела очень старая женщина. Абсолютно высохшая, до песочной хрупкости. Белоснежные волосы делают морщинистое лицо еще более темным, почти коричневым. Ярко-красные брюки и сочно-зеленая блузка с вычурным бантом. Пальцы лежащих на подлокотниках кресла рук унизаны кольцами и перстнями. Я был готов увидеть любую "Марию, старую каргу, которая живет уже миллион лет и все никак не помрет", но только не такую.

Поставив блюдо с печеньем на первую же подвернувшуюся поверхность (кажется, это был комод), я в нерешительности остановился. Женщина поднялась мне навстречу, и в ее движениях я не заметил старческой скованности или неловкости, хотя, если судить по морщинам, ей действительно очень много лет. Наверное, девяносто. А одета, словно ей двадцать три. Впрочем, такое нередко встречается среди пожилых дам, пытающихся остановить неумолимое увеличение возраста.

- Я - Мария, - она протянула мне руку, которую я хотел осторожно пожать, боясь раздавить безжизненную кисть.

Но ее пожатие оказалось неожиданно сильным, а руки - теплыми и вовсе не безжизненными.

- А вы - наш новый приезжий, известный композитор, - продолжала она с улыбкой, - мне Эспера про вас рассказала. Так что можете не представляться. Хотите чаю?

- Хочу. Если это вас не затруднит.

- Затруднит? - она тихонько рассмеялась. - Меня ничто не может затруднить. Вас смущает мой возраст, вы думаете, что я - старая, немощная развалина? Это иллюзия. Причем самая опасная из всех иллюзий.

- Почему? - удивился я.

- Потому что люди, глядя на мои морщины и мой отталкивающий вид, думают, что со мной можно не считаться. Что меня можно списать со счетов, что мною можно пренебрегать, что я уже ничего не могу. Это очень пагубное заблуждение. Я могу все. Я могу даже то, чего вы и представить себе не можете, - она сверкнула карими глазами и снова рассмеялась, на этот раз лукаво, но по-прежнему тихо. - Давайте выйдем на крыльцо, я принесу чай туда.

Она бросила взгляд на диван, стоящий перед окном, и только тут я заметил Эсперу. Девочка спала, свернувшись калачиком и заботливо укрытая зеленым клетчатым пледом. Внезапно я осознал, что старуха настолько приковала к себе мое внимание, что я не замечал ничего, кроме нее самой. Ни дорогой антикварной мебели, ни великолепных картин в позолоченных рамах на стенах, ни изысканных бронзовых светильников, ни пушистого ковра на полу. Такой ковер стоит немыслимых денег, я это точно знал, потому что моя драгоценная супруга уже три года выедала мне печень требованиями купить нечто подобное, только подешевле.

Как, однако, странно! В одном и том же доме живут бок о бок стесненная материально Анна с четырьмя детьми и невероятно богатая старуха. Неужели Мария не может купить собственный дом, красивый и удобный, соответствующий ее немалому состоянию?

* * *

Я так и не понял, что же это такое я пишу вместо романа о коррумпированной милиции, но текст шел на удивление легко, и что немаловажно, работа над ним доставляла мне огромное удовольствие. Я даже сумел успокоиться и, когда подошло время обеда, решил не прятаться от подосланной шпионки Мимозы, а встретить опасность лицом к лицу.

Собственно говоря, опасности-то никакой не было. Когда я сел за стол, Мимоза с аппетитом поедала салат и слушала Павла Петровича, который с важным видом вещал, разъясняя очередную бессмертную истину. Против ожидания, она даже не спросила меня, почему я не пришел в бассейн, как обещал. Поскольку стараниями эмоциональной болтушки Куколки история с выбитой дверью и транспортировкой необъятного Лопарева стала достоянием общественности, весь обед был посвящен обсуждению этого события. Чертополох преувеличенно восхищался моей физической мощью, а Мимоза говорила, что ничуть не удивлена, ведь я усердно работаю над своей физической формой и только слепой может не заметить, что я стал стройнее и сильнее. Короче, оба в течение получаса старательно лили бальзам на мою душу. Мой обостренный подозрениями ум тревожно выискивал в словах Мимозы признаки повышенного интереса или необъяснимой информированности о моей жизни, но в этот раз ничего такого я не заметил. Все было как обычно. Неприятные или неинтересные мне темы Елена не затрагивала, и если раньше я расценивал это как необыкновенную душевную чуткость или признак потрясающего сходства наших умов, то теперь находил совсем другое объяснение. Однако больше свои подозрения мне подпитать было нечем.

- Леночка, а вы лицемерка, - заметил я, приканчивая телятину с тушеными овощами. - Не далее как сегодня утром в тренажерном зале вы утверждали, что каждый человек имеет право быть таким, каков он есть, а если он подлаживается под вкусы и мнения окружающих, чтобы им понравиться, то предает собственную личность, уникальную и неповторимую. Я правильно воспроизвел вашу мысль, ничего не исказил?

Улыбка на лице Мимозы погасла, она с тревогой глянула на Чертополоха Петровича, и я понял, что она угадала мои намерения. Ах ты прозорливая моя!

- Да, верно, - едва слышно подтвердила она.

- Тогда почему вы так внимательно и терпеливо выслушиваете ту критику, которую наш уважаемый Павел Петрович регулярно обрушивает на все и всех, а? Я - понятно, я человек старой закалки, ментальный ретроград, приученный к тому, что к мнению окружающих, особенно старших, необходимо прислушиваться и следовать их указаниям. Но вы-то, вы, с таким свободным умом и такими неординарными суждениями, почему молчите и не возражаете? Почему подделываетесь под вкусы Павла Петровича и позволяете ему навязывать свое мнение?

Чертополох, кажется, забыл, что нужно дожевать находящийся во рту кусок. И сказать ничего не может, и проглотить не может. Глаза вытаращил, лицо беспомощное. Бедняга, ему, наверное, никогда не приходилось слышать такое в свой адрес. Он-то думал, что делает благое дело, учит нас, несмышленышей, уму-разуму, а оказалось, что это воспринимается как назойливое навязывание его мнения.

Елена растерянно молчала, и по ее глазам я видел, что она даже не пытается найти какой-то логичный или хотя бы остроумный ответ. Она приготовилась к казни, как отданная на заклание овца. И тут я сам себя в очередной раз удивил. Ведь еще минуту назад я был готов, что называется, размазать Мимозу по стенке - и неожиданно решил протянуть ей руку помощи и помиловать поверженного врага.

- Молчите, милая Елена? - с наигранной суровостью продолжил я. Так я вам скажу, почему вы так себя ведете. Вы подлаживаетесь под Павла Петровича, потому что хотите ему понравиться. Со мной вы ведете себя совсем иначе, потому что вы равнодушны ко мне, я для вас - пшик, пустое место. Мне вы понравиться не стремитесь. А все почему? Да потому, что вы влюблены! Да-да, не отпирайтесь, я давно наблюдаю за вами и пришел к неутешительному выводу, что мои надежды рассыпаются в прах. Мои чувства к вам безответны. Вы предпочли Павла Петровича. Увы! Я отхожу в сторону и уступаю место более счастливому сопернику.

Чертополоху наконец удалось сглотнуть, он судорожно запил кусок мяса яблочным соком и протестующе замахал руками, отгоняя от себя такие чудовищные домыслы. Елена хохотала до слез, я тоже развеселился, и мы вдвоем принялись допекать окончательно смутившегося Ежовича, который так и не понял, что же на самом деле произошло.

Честно говоря, не понял этого и я. Почему я внезапно сменил гнев на милость? Откуда во мне это совершенно не присущее мне великодушие? Что со мной происходит? Несколько недель назад я всего лишь заметил крохотное изменение в выражении собственного лица, и вот теперь я сам себя не узнаю. Решительно выбиваю дверь, таскаю на себе каких-то бизнесменов весом больше центнера, миролюбиво протягиваю руку противнику и пишу совершенно непонятный ни по смыслу, ни по форме, ни по жанру текст.

Откуда идут эти изменения, где их истоки? В травме, которую я получил в конце апреля? Или в том, что произошло там, за глухой стеной забвения, скрывающей от меня без малого два года жизни? И куда это в конце концов приведет?

Все это я хотел обсудить с Бегемотом, но мне не повезло. Он позвонил, долго и виновато извинялся, объясняя, что отравился чем-то, лежит в постели и сегодня никак не может приехать. Ну что ж, бывает. Я начал было прикидывать, не сходить ли мне поплавать, коль уж время нашлось, или, может быть, выйти в парк и найти Чертополоха с Мимозой, которые продолжали свято блюсти традицию послеобеденных прогулок. Но ничего решить не успел, потому что дверь комнаты распахнулась и пред моими очами возник Борька Викулов собственной персоной.

- Не ждал? - он насмешливо окинул меня взглядом. - А Линка не обманула, ты действительно выглядишь на миллион долларов. Я позваниваю ей периодически, узнаю, как ты, не нужна ли какая помощь, ты же сам никогда ничего не скажешь и не попросишь, я тебя знаю. Она мне и расписала, каким ты стал бравым молодцом. Дай, думаю, нагряну без предупреждения да погляжу, так ли это, а то не верится.

- Не ври, - я обнял Борьку, похлопал по спине, усадил в кресло, не скрывая радости. - Любопытство - не твой диагноз. Говори, зачем приехал.

Я и в самом деле ужасно обрадовался. Конечно, я собирался вечером советоваться с Мусей насчет своих подозрений, но я хорошо знаю свою Персидскую Кошечку, у нее один ответ: надо обратиться в милицию или в ФСБ. Типично женский подход - в опасной ситуации бежать за защитой. Мне же нужен был подход мужской, который описывается формулой "разобраться самому", и здесь моим единственным надежным советчиком мог оказаться именно Борька.

- Если честно, приехал я с тобой повидаться, соскучился, - он хитро улыбнулся. - Но поскольку ты у нас крупный литератор и известная на все европейские и азиатские страны личность, то к тебе на кривой козе старой дружбы не подъедешь. Поэтому я изобрел повод для встречи.

- Какой?

- Я выяснил насчет любовника твоей дочери, этого музыканта по имени Гарик. И приехал отчитаться о проделанной работе.

- Да ты что?! - от изумления я даже дар речи потерял и никаких других слов, кроме этих, не смог найти. - Ты серьезно? Ты действительно сделал это?

- Нет, шучу, - Борька улыбнулся. - Ну конечно, сделал. Извини, что не сразу, случая не было.

- И как тебе это удалось?

- Да остались кое-какие связи после контактов с правоохранительной системой, - уклончиво объяснил он. - И сын помог, они же с твоей Светкой почти ровесники, в одних сферах тусуются, общий язык всегда найдут. Короче, Дюхон, слушай, чего я на него накопал. Этот Гарик по фамилии Рыжов и по имени Игорь имеет нечто вроде артистического псевдонима Гарри. Во всяком случае, именно так пишут на самодельных афишках. Он выступает в прицепе с несколькими обалдуями, на сольный концерт ни номеров не хватает, ни поклонников. Знаешь, как это бывает? У одного есть полтора десятка фанатов, у другого - столько же, ради пятнадцати человек снимать зал и выступать смысла нет, а когда соберется таких гениев человек пять-шесть да поклонники каждого придут, вот и получается под сотню зрителей, уже какая-то иллюзия зала и публики.

- Понял. Дальше, - нетерпеливо потребовал я. Дальше выяснилось, что у Гарика не только темное прошлое, но и весьма сомнительное настоящее. Он дважды успел побывать на зоне, оба раза будучи несовершеннолетним, сочинять и исполнять песни начал именно там, в колонии, и решил, что будет отныне зарабатывать на жизнь своим бессмертным искусством. Дело шло плохо, таланта было явно маловато, да и со вкусом, как с музыкальным, так и литературным, у нашего Гарика не все благополучно. Однако у мальчика были друзья. Закадычные. Кореша, одним словом. Ну, понятно откуда они взялись. Эти кореша репу почесали, посмотрели повнимательнее на Гарикову красивую рожу и на ладную фигуру с широченными плечами и узкими бедрами, да и сделали своему братану предложение, от которого он не смог отказаться. Не смог, потому что не захотел, а вовсе не в том смысле, в каком написано в "Крестном отце" у Марио Пьюзо.

Предложение было примитивным до визга, но и столь же эффективным при правильной реализации. Братаны подыскивают Гарику телку с богатыми родителями. Именно так, именно телку с родителями, а не просто богатую, потому как у телки с собственными деньгами найдутся мальчики и получше Гарика. Гарик девицу окучивает, охмуряет своим недюжинным, но пока нераскрученным талантом, покоряет своей неземной страстью. Девица начинает тянуть деньги с родителей либо напрямую "под Гарика", либо, если предки не признают современное искусство, на свои придуманные нужды. Девица отдает деньги Гарику, Гарик братанам, братаны вкладывают их в одноразовую, но прибыльную операцию, возвращают вложенное с наваром, после чего делятся с Гариком. На полученные деньги некоторое время живут припеваючи. Девицу Гарик, разумеется, бросает, чтобы не пришлось отчитываться о том, куда потрачены деньги. Подыскивается новая телка, и так далее. Братаны у Гарика - ребята неприхотливые, на собственный крупномасштабный бизнес не замахиваются, понимают, что ни умишком, ни характером не потянут. Довольствуются малым. Все они, в том числе и Гарик, наркоманы, им лишь бы на дозу хватило. Того, что им удавалось состричь с одной девицы и ловко обернуть с прибылью, хватало примерно на месяц, а то и на два беспроблемной "кайфовой" жизни. Однажды повезло, влюбленная девушка украла у отца из домашнего сейфа десять тысяч долларов, братаны при помощи знакомого наркодилера ловко превратили их в двадцать тысяч и несколько месяцев горя не знали. А в другой раз родители девушки потребовали личного знакомства с талантливым музыкантом, которому для раскрутки непременно нужно арендовать студию в Лондоне, и само знакомство провели с участием специалистов в области шоу-бизнеса. Специалисты после первых же двух тактов категорически заявили, что ловить в этом мутном болоте совершенно нечего, талантом или хотя бы какой-то интересной самобытностью тут и не пахнет, и только полный идиот может вкладывать в "этого мальчика" хотя бы три копейки. Гарик, натурально, жутко обиделся, а братаны - расстроились, результатом же этих достойных уважения эмоций стали разбитые стекла и проколотые шины на автомобилях вышеуказанных специалистов, а вот предусмотрительному и недоверчивому отцу девушки пришлось куда хуже. На него напали в подъезде собственного дома, избили и ограбили. Преступников, правда, не нашли, так что неизвестно, кто это постарался: случайные грабители с корыстной целью или дружки незадачливого музыканта в порядке мести. Вот такой вот у нас мальчик Гарик.

- И много у него было таких девиц? - спросил я, с трудом веря, что моя Светка, мой Попугайчик, могла попасться на такую откровенную лажу.

- Точно не установлено, но по меньшей мере десятка полтора. При его графике трудно что-то установить достоверно. Понимаешь, он же не по очереди девушкам головы морочит, а, так сказать, по мере их появления на горизонте. Вот нашли ему одну, он начал с ней крутить любовь, а через пару недель нашлась еще одна, он и ее в оборот взял, с первой слупил деньги через месяц и бросил, на вторую потратил три-четыре месяца, за это время третья нарисовалась. И так далее. И еще у него случаются перерывы, когда он укладывается на лечение, чтобы снизить дозу, а то вообще никаких денег не хватит.

- А сейчас как? У него есть кто-нибудь, кроме моей Светки? Борька сочувственно посмотрел на меня.

- Даже и не знаю, Дюхон, как тебе сказать... С одной стороны, можешь радоваться: у него никого нет, кроме твоей дочери. Но с другой стороны, это плохо.

- Почему?

- Потому что Светка, вернее, ее папаша со своими деньгами, для них на сегодняшний день - основная надежда. Понимаешь ли, Дюхон, это только сначала дело шло споро и от девиц отбоя не было, но если вести такой образ жизни, как Гарик и его братаны, то мужская привлекательность быстро сходит на нет. Ни рожи, ни кожи, ни секса, одни только слюни, сопли, бессмысленный взгляд, заплетающийся язык, понос и прыщи. И если Гарик уже полностью утратил критичность и не видит себя в зеркале, то среди братанов есть парочка таких, которые еще что-то соображают. И они отчетливо понимают, что твоя Светка последняя игрушка, которая попалась на крючок. Больше уже никого не будет. И с нее надо слупить как можно больше. То, что я тебе сейчас скажу, это непроверенные сведения, поэтому их не нужно пугаться, но и забывать не следует. Говорить?

- Говори, конечно.

- А может, не надо?

- Прекрати, Борька. Выкладывай.

- Значит, так. Братаны решили, что вместо того, чтобы требовать с тебя обещанные десять тысяч долларов, лучше сделать так, чтобы Светка получила наследство. А оно немаленькое. Светка сейчас пока еще в таком состоянии, что готова за Гарика душу заложить и перезаложить, она, если получит наследство, отдаст ему гораздо больше этих десяти тысяч. Она отдаст ему все. Только нужно торопиться, пока она не прозрела и не соскочила. Вот теперь, Дюхон, я все сказал. Вопросы есть?

Есть ли вопросы? Да навалом! Вопрос первый: неужели моя дочь настолько глупа, что не может отличить наркомана от нормального человека? Да, Светка не гигант мысли и не титан проницательности, но уж такое-то видно невооруженным глазом. Это начальную стадию наркомании трудно заметить, особенно если не присматриваться специально, но ведь Борька сказал, что Гарик уже дошел до состояния бессмысленного взгляда, заплетающегося языка, соплей, прыщей и поноса. Как же можно этого не видеть?

- Ты, Дюхон, плохо знаешь свою дочь, - снисходительно объяснил мне Борька, - если можешь допустить, что она чего-то не видит или не замечает. Все она видит, все замечает, все знает. Стратегия разработана братанами и срабатывает на сто процентов. Гарик вовсе не прикидывается перед девицами гениальным непризнанным артистом, он честно говорит, что он - наркоман, который хочет выбраться из трясины. И только любовь, настоящая, большая, сильная, может ему в этом помочь. Любовь плюс очень дорогое, но очень эффективное лечение за границей. Какая девушка устоит, когда ей предлагают поиграть в ангела, милосердного и мужественного, такого, перед которым потом всю жизнь будут преклоняться и ноги целовать? Но опять же девушка не может пойти к папе с мамой и сказать, дескать, дайте денег любовника от наркомании лечить. Мало того, что не дадут, еще и дома запрут на пять замков, чтобы с наркоманами не якшалась. И вот тут Гарик помогает ей придумать легенду со студией в Лондоне. Или в Париже. Или в Нью-Йорке. Вариации - в зависимости от родительского материального потенциала. Тем паче основания для легенды не выдуманные, он же действительно где-то там иногда выступает. А если легенда изначально не проходит, поскольку предки старомодные и на современную музыку денег не дадут, то идет постоянное вытягивание сумм на девичьи нужды, то сто пятьдесят долларов каждый месяц на оплату счета за мобильный телефон, то двести долларов подружке на подарок, то полторы тысячи, чтобы съездить на пару недель на море и жить при этом в хорошем отеле, или в Вену прокатиться на три денечка, а на самом деле девочка сидит где-нибудь в Подмосковье на даче у подруги. Вот так, друг мой Дюхон.

Я молчал некоторое время, переваривая услышанное. Неужели я действительно настолько плохо знаю свою Светку? Я мог бы подумать о ней что угодно, но мне никогда не пришло бы в голову видеть ее в роли милосердного ангела. Ведь жизнь рядом с наркоманом требует не только безоглядной любви (на это-то как раз моя девочка вполне способна), но и невероятного терпения, и немыслимой выдержки и умения держать себя в руках, и силы духа, и твердости короче, всего того, чего, как мне казалось, у Попугайчика никогда не было.

- Ты мне все рассказал? - спросил я, придя в себя после первого шока. - Или есть еще что-то, что узнали твои знакомые милиционеры, но о чем ты умолчал?

- Это не милиционеры узнали, а мой Володька, - усмехнулся Борис. Милиционеры в такие тонкости не вдаются. Приводы, отсидки, криминальные связи, ну еще адрес по прописке и, если очень повезет, места тусовки - вот тот максимум, на который они способны. Поэтому я тебе и сказал, чтобы ты не зависал на разговорах насчет наследства, это все прошло на уровне трепа, и я не могу тебе сказать, насколько серьезны их намерения. Но просто имей в виду, что мыслишки такие у них бродят, ведь на пустом месте разговоры не рождаются. Всегда сначала мысль, а потом уже слово, так нас с тобой в школе учили.

- Да как же не зависать, если в меня стреляли! - взорвался я. Они не просто болтают, они уже от разговоров перешли к действиям, а ты меня успокаиваешь.

- А что, ты точно выяснил, что в тебя стреляли? - иронически осведомился мой друг. - Насколько я помню, ты говорил, что все это оставалось на уровне ощущений. Что могло с тех пор измениться?

Я постарался взять себя в руки, не злиться на Борьку, реакция которого на им же собранные сведения казалась мне неоправданно легкомысленной, и начал рассказывать. Про материалы для книги о коррупции среди милицейских чиновников. Про некоего генерала Маслова, который давал мне информацию и которого убили при весьма подозрительных обстоятельствах вскоре после того, как я попал в аварию. Про подаренный мне кем-то коньяк и про смерть Фомича и Миши-грузчика. Про то, что за мной кто-то следит. Про то, что кто-то заходит в мое отсутствие ко мне в комнату и роется в бумагах и вещах. Про хорошо проинструктированную и подосланную кем-то Елену. Борис слушал, не перебивая, но ироничная улыбка так и не сошла с его лица.

- У тебя, Дюхон, каша, мед, дерьмо и пчелы в одной посуде, резюмировал он, когда я трагическим тоном закончил свое повествование. Недоказанный выстрел, недоказанный коньяк, недоказанная слежка. Единственное, что ты можешь утверждать точно, так это то, что кто-то трогал твои бумаги. Будем исходить из того, что тут ты не ошибся, хотя и мог бы. Но я тебе верю. Допустим, бумаги действительно трогали и смотрели. Что дальше?

- А коньяк? Почему ты считаешь его недоказанным?

- Потому что не доказано, что он был отравлен. Он действительно мог быть ядовитым фальсификатом, не более того.

- Да что ты говоришь, кто это мне будет паленый коньяк дарить! возмутился я.

- А вот это уже домыслы, - Борька развел руками. - Это ты сам придумал. Коньяк был, не спорю, и твой Фомич его хлебнул и преставился, тоже не спорю. А что было в этом коньяке - никем не установлено.

- Ну хорошо, а слежка?

- Ты заметил приоткрытую дверь и слышал шаги. Ты видел, кто это был? Ты говорил с этим человеком? Ты спрашивал его, почему он подсматривает, как ты занимаешься на тренажерах? Нет. Не видел, не говорил, не спрашивал. Как же ты можешь утверждать, что это делал некто, имеющий злой умысел? А может, это поклонница, фанатка какая-нибудь? Или просто любопытствующий элемент из числа лечащихся. Или медсестра, опасаясь за твое здоровье, решила потихоньку проверить, как ты себя чувствуешь, не перегружаешься ли. Дюхон, научись наконец различать реальность и вымысел. Я понимаю, ты писатель, ты живешь в одной реальности, а создаешь другую, и обе настолько глубоки и всеобъемлющи, что ты не всегда можешь их разделить. Но в твои годы уже пора бы научиться чувствовать грань. А то ты впадаешь из крайности в крайность, то у тебя все - вымысел и полет фантазии, а то начинаешь во все верить и кругом видеть происки врагов.

- А Елена? Елена-то - не вымысел, она живая, из крови и плоти, она есть. Если хочешь, могу тебя с ней познакомить, чтобы ты убедился, что она мне не мерещится.

Борька расхохотался, даже слезы выступили на глазах.

- Ну ты даешь, Дюхон! Далась тебе эта Елена! Неужели ты думаешь, что группа безмозглых наркоманов способна подослать к тебе такую женщину? Да откуда у них столько денег, чтобы оплачивать ее пребывание здесь? И откуда такие тонкие знания о твоем характере и вкусах? Выбрось ты это из головы. Раз в жизни тебе попалась стоящая баба, которая тебя не раздражает и разделяет твои мысли и убеждения, так хватайся за нее двумя руками и не отпускай, вот что я тебе скажу. Она же влюблена в тебя, это даже мне понятно. А ты какие-то дурацкие подозрения вокруг нее строишь. Опомнись, парень!

Но я продолжал упорствовать. Ни о какой влюбленности и речи быть не могло. И о полном родстве душ тоже, в это я вообще не верил, даже теоретически. Елена проинструктирована и подослана, в этом нет никаких сомнений. Если не Гариком и его корешами, то милиционерами.

- Тут есть о чем подумать, - неожиданно согласился Борька. История с книгой - это серьезно. Хотя убийство твоего знакомого генерала - тоже еще не повод для паники, ты же достоверно не знаешь, кто его убил, настоящие бандиты или нанятые. Если хочешь, я могу попробовать навести справки о твоей Елене. Ничего не гарантирую, но попытаться могу. Хочешь?

- Хочу, - твердо ответил я. - Должна же хоть в чем-то быть ясность.

- Вот это правильно, - одобрительно хмыкнул Викулов.

- И еще... - я запнулся, не будучи уверенным в том, что мысль, пришедшая мне в голову, является толковой. Но у страха, как говорится, глаза велики, и я уже готов был подозревать всех и во всем. - Ты не мог бы навести справки еще об одном человеке?

- Кто таков?

- Психоаналитик, который сейчас со мной занимается.

- А что с ним не так?

- Не знаю. Вроде бы все нормально. Очень приятный мужик и специалист толковый. Но я подумал, что если им нужно под меня кого-то подставить, то это может быть либо женщина, либо врач, с которым я буду вести долгие и откровенные разговоры.

- Мудро, - снова согласился Борька, уже во второй раз за сегодняшний разговор, что было по меркам нашего общения просто неслыханным. Дело говоришь. А откуда, кстати, этот доктор взялся? Кто его рекомендовал?

- Его привела мой литагент. Я просил ее найти специалиста, который гарантированно будет держать язык за зубами насчет моей амнезии. Вернее...

Я собрался было сказать, что это на самом деле не обычная посттравматическая амнезия, а диссоциативная, и объяснить Борьке разницу, но остановился. Что я ему скажу? Что в моей жизни произошли события, которые я, по всей вероятности, не хочу помнить, потому что они для меня мучительны. И что услышу в ответ? Обычное Борькино насмешливо-пренебрежительное суждение о том, что я - сладкая карамелька, прячусь от всего неприятного, избегаю конфликтов, потому что трус и слабак. Слышать этого я не хотел. Поэтому умолк, не закончив фразу.

- Что - вернее? - Викулов прищурил глаза и внимательно посмотрел на меня. - Что ты хотел сказать?

- Да нет, ничего. Просто я подумал, что этого доктора искала Муся, и если его подставили, то неизбежно должны были войти с ней в контакт. А Муся ничего такого мне не рассказывала.

- Дюхон, ты в своем репертуаре. Ты что, подробно расспрашивал ее, где она познакомилась с твоим доктором?

- Нет, - признал я.

- Вот видишь. Ей могли его подставить так, что она и сама этого не заметила. Она полностью уверена, что нашла твоего психоаналитика своими силами, и даже не подозревает, что ее с ним намеренно познакомили. Другой вопрос, как твои милицейские противники могли узнать о том, что ты потребуешь найти психоаналитика? Ты же не думаешь, что у тебя тут все прослушивается? Надеюсь, до такой степени паранойи ты еще не дошел?

Ну вот, пожалуйста, Борька считает, что все мои подозрения чистой воды паранойя. Приехали.

- Нет, - сухо ответил я, чувствуя, что начинаю внутренне закипать. Именно этим всегда и заканчиваются мои встречи с другом детства. - Здесь ничего не прослушивается. Но если они моей персоной интересуются, то обязательно должны интересоваться и Мусей, ведь только она полностью в курсе моих дел.

- Тоже правильно, - он одобрительно кивнул. - Больной-больной, а соображаешь. Ладно, давай-ка я запишу имена и фамилии твоего доктора и этой Елены и посмотрю, может, что-то и смогу сделать.

Борька спрятал листок с записью в бумажник и поднялся.

- А ты в самом деле классно выглядишь, - произнес он на прощание. - Был рыхлым мякишем, а стал почти суперменом. Ну, счастливо.

* * *

- Я недавно смотрела по телевизору ваш мюзикл "Падший ангел", сказала Мария, наливая мне уже третью по счету чашку чаю. - Музыка прелестная, вы очень талантливый композитор.

- А все остальное? - поинтересовался я.

- Вы имеет в виду либретто? Ниже всякой критики, - отрезала старуха.

- Почему? Мне кажется, там очень приличные стихи.

- Не в стихах дело. Они действительно хорошие с точки зрения поэзии.

- А какая же еще точка зрения может быть у стихов, кроме поэтической?

- Смысл. Правдивость. Истинность. Между прочим, мы смотрели "Падшего ангела" вместе с Анной, и наши мнения совпали. Она вам не говорила?

- Говорила, - признался я. - Но ничего не объяснила, так что я продолжаю пребывать в неведении, что же вам там не понравилось.

- Ну что ж, тогда я вам объясню, мой милый музыкант. Вся эта история, все это ваше либретто вместе с замечательными с точки зрения поэзии стихами - все это полная чушь и не отражает ни правды жизни, ни правды человеческих чувств.

- Но почему? - изумился я.

Мне история, рассказанная в мюзикле, очень нравилась, мне казалось, что в ней есть и мудрость, и доброта, и тонкий юмор.

- Потому что, дорогой мой, падших ангелов нет. Вообще никаких ангелов нет. И дьявола нет. Поэтому та система взаимоотношений, которая там у вас показана, - неправильная. Неестественная, надуманная.

О господи, да бабка оказалась банальной атеисткой, и ее соседка тоже, они не верят ни в бога, ни в черта, ни в рай, ни в ад, вот почему им не понравился "Падший ангел"! А я-то собирался уже было услышать какую-то серьезную осмысленную критику.

- Но ведь это аллегория, - попытался мягко возразить я. - Никто не настаивает на том, что бог есть, просто это художественный прием...

- Голубчик, бог есть, это несомненно, это даже не обсуждается, перебила меня Мария.

- Тогда что вас не устраивает в сюжете? Я что-то не пойму.

- Бог есть, - повторила она с глубокой убежденностью. - А вот всего остального, всех этих глупостей вроде ангелов, чертей, дьяволов и ада, ничего этого нет. И быть не может.

- Почему вы так считаете?

- Потому что бог всемогущ. Он создал все, что есть. Нет ничего, что было бы создано не богом, потому что никто больше не обладает такой мощной созидающей силой. Вы согласны?

- Разумеется.

- Бог может все. Нет ничего такого, что было бы ему не под силу. Вы с этим согласны?

- Ну конечно же, - снова подтвердил я.

- Тогда зачем сатана? Зачем ад? Зачем пугающие сказки о падших ангелах? Зачем бог это придумал и создал?

- Как это зачем? Чтобы мы не грешили. Чтобы мы знали, что, если будем вести себя неправильно, нас ждет ад. Это же ясно.

- Вы уверены? - Мария грустно улыбнулась. - Это не так ясно, как вы думаете. Зачем богу нужно, чтобы мы боялись и не совершали плохих поступков, когда он своей властью может удержать нас от них, не допустить их, не дать нам их совершить? Вы же согласились с тем, что бог может все, а теперь отступаете от своих слов.

- Ну... - я озадаченно умолк. В таком аспекте я никогда о боге не думал. - А у вас есть ответ?

- Есть, - кивнула старуха.

- Я могу его услышать?

- Видите ли, дорогой мой, если бог не удерживает нас от некоторых поступков, если он допускает, чтобы мы их совершали, значит, такова его воля. Его святая воля. Он хочет, чтобы мы вели себя так, как считаем нужным, и пожинали плоды своих поступков в виде их логических последствий. Ему совершенно не нужно нас пугать адом и дьяволом, ему не нужно ограничивать свободу наших поступков страхом. Он хочет, чтобы у нас была полная свобода выбора в каждой жизненной ситуации. А если он начнет нам что-то разрешать, а что-то запрещать, то это будет уже не свобода, а вынужденное поведение. Вы меня понимаете?

- Но зачем? Зачем ему нужно, чтобы у нас была свобода выбора?

- Потому что только в свободном выборе душа может построить себя и укрепить. Не из-под палки, не принудительно, а свободно, основываясь на собственных чувствах, переживая собственный опыт и пожиная плоды своих выборов в каждый конкретный момент, оценивая последствия, делая выводы и от этого набираясь силы и мудрости. Только так душа может вновь стать чистой и прекрасной, какой она была когда-то. Но это сложная мысль, голубчик, особенно для человека неподготовленного. Если вам интересно, мы можем еще не раз к этому вернуться.

Если мне интересно! Да мне никогда в жизни не было так интересно, как в этой деревне, а особенно - здесь, на крыльце дома странной богатой старухи с библейским именем Мария...

ГЛАВА 10

- Кому ты говорила, что я здесь? - спросил я Мусю.

- Специально - никому, - она пожала плечами. - Но огромное количество людей и так знают.

- Откуда?

- Ну Корин, не будь ребенком, - ее красивые брови досадливо шевельнулись. - Как будто ты не знаешь, как происходит утечка информации. Моя секретарша, твои дамы, я имею в виду Ольгу Андреевну, Лину и твою дочь, а заодно и твою первую жену, твой друг, который к тебе дважды приезжал, весь медперсонал как в Талдоме, так и здесь - каждый из них мог кому-то что-то сболтнуть. Не по злому умыслу, а случайно, ради сплетни, например, или еще по каким-то мотивам. А здешние больные? Ты думаешь, если ты ни с кем не общаешься, так тебя здесь никто и не узнал? Фигушки! Меня журналисты все это время буквально осаждают звонками: когда можно приехать и взять у тебя интервью? Заметь себе, не "куда можно приехать", а именно "когда". То есть "куда" - они прекрасно знают.

- Неужели? - поразился я. - Ты мне ни разу не говорила, что журналисты тебе звонят.

- А зачем? Ты начнешь нервничать, злиться, переживать. А тебя надо беречь. К тому же, что изменится от того, что я скажу тебе об этом? Ты свою электронную почту проверяешь?

- Нет. Боюсь вирусов. Это в городе у меня всегда есть возможность срочно полечить компьютер и спасти все, что в нем есть. А если что случится здесь, в санатории, то вся начинка ухнется. Деловая переписка идет через тебя, а все остальное меня сейчас мало интересует.

- Если бы ты посмотрел почту, ты бы увидел, какое количество журналистов тебе пишет с просьбами об интервью. Интерес к твоей особе колоссальный, тем более что стараниями твоей дочери сразу после аварии все узнали про амнезию. Потом им с твоей подачи дали информацию о том, что ты все вспомнил и с головой у тебя нет никаких проблем. Потом замелькали ссылки на твою дочь, которая продолжала твердить про амнезию. Потом я всем говорила обратное, как ты и просил. Все окончательно запутались, но мои высказывания уже никто не опровергал, и теперь журналисты верят, что у тебя с головой полный порядок, и всем хочется написать о том, как это бывает у известных личностей, что сначала все помнишь, потом не помнишь, потом снова помнишь. И будет ли этот любопытный опыт отражен в твоих последующих произведениях.

- Муся, я изменил свою позицию. Я хочу дать интервью. - Кошечка молча достала свой знаменитый органайзер, открыла, приготовила ручку. Вот за что я ценю своего литагента, так это за ее умение не задавать вопросов именно тогда, когда я не настроен на них отвечать. То есть никакого квохтания с возгласами "почему?", "как же так?" и "что случилось?". Спокойная деловая готовность выполнить каприз автора номер один. В благодарность за ее деликатность я решил все-таки пояснить свое решение.

- Я хочу во всеуслышание заявить, что у меня амнезия, провал памяти. Я хочу, чтобы все, кому это интересно, усвоили, что я ничего не помню, не знаю и не собираюсь по этой причине ничего предавать огласке. Я хочу обезопасить себя, ты понимаешь?

- Корин, когда люди хотят обезопасить себя, они обращаются в силовые структуры, а вовсе не к журналистам. Тебе никогда об этом не говорили?

- Не говори мне ничего про силовые структуры! - взорвался я. Слышать о них не хочу! Они там все куплены-перекуплены и покрывают друг друга. Кроме того, если я скажу им, что меня собираются убить, то станет ясно, что я что-то подозреваю. Я ничего не должен подозревать, ничегошеньки, потому что не знаю и не помню ни о генерале Маслове, ни о материалах для книги об МВД. Они должны успокоиться и забыть про меня. Я знаю, что сказать журналистам. Твоя задача - организовать их приезд сюда.

- Сколько? - деловито спросила Муся.

- Двоих-троих, я думаю, будет достаточно.

- Когда?

- Чем быстрее, тем лучше. Лучше прямо завтра.

- В какое время тебе удобно?

- В любое. С утра до позднего вечера.

- Ты хочешь, чтобы они приехали все вместе, или будешь давать интервью по отдельности?

- На их усмотрение. Можно по отдельности, можно сделать пресс-конференцию. Мне не важна форма, мне важен результат. Материал должен появиться немедленно, поэтому ни о каких журналах или еженедельниках и речи быть не может. Только ежедневные издания.

- Хорошо, - ручка быстро порхала по странице. - Как насчет фотографов?

- Сколько угодно.

- Регламент?

- Без ограничений. Я буду беседовать столько, сколько нужно, пока не скажу все, что запланировал.

- Тебе нужен мой совет?

- Давай, - кивнул я.

- Ограничь время. Иначе журналисты могут завести тебя своими вопросами совсем не туда, куда ты хочешь.

- Ты права. Тогда по сорок минут на каждого, если они приедут по отдельности. И час, максимум полтора - если все вместе. Кроме того, я хочу передать для публикации отрывок из моей новой книги.

Муся оторвалась от записей и изумленно посмотрела на меня.

- Что с тобой, Корин? Ты же никогда не разрешал ничего публиковать, пока книга не закончена. Это не в твоих правилах.

- Знаю. Я хочу, чтобы все, кому интересно, окончательно убедились, что я пишу совсем не про милицию.

- А про что же ты пишешь? Про сестру? - с беспокойством спросила Муся. - Неужели ты все-таки решился?

- Да нет, не про сестру... - я помолчал, подыскивая слова. Честно говоря, я и сам не знаю, что пишу и о чем. Просто пишу, и все. Какой-то неуправляемый поток сознания.

- Из какой сферы? - голос Кошечки снова стал деловитым, в нем замелькали гепардоподобные нотки.

- Из сферы нереального.

- Фэнтези?

- Черт его знает! - в сердцах ответил я. - Не могу определить жанр. Я же говорю - поток сознания.

- И много ты уже написал?

- Совсем немного, страниц сорок-пятьдесят.

- Сколько будет в окончательном варианте?

- Понятия не имею. Может быть, страниц через пять закончу, будет такая изящная новелла. А может быть, получится полноценный роман. Ничего пока не могу сказать.

- Да, дела... - протянула Муся. - И что ты хочешь, чтобы я потом с этим сделала? Если получится роман, то как его позиционировать? А если новелла? Ее придется публиковать только в журнале, но об этом нужно думать уже сейчас, потому что материалы для журналов готовятся за три-четыре месяца.

- Меня это не интересует, - раздраженно сказал я. - Что получится - то и получится. Для меня главное сегодня - шкуру сохранить, а не думать о том, кто и как будет меня издавать. Если хочешь, могу дать тебе прочесть то, что уже есть.

- Конечно, - Муся кивнула. - Что еще по журналистам?

- Пока все. Теперь следующее. Откуда ты взяла Михаила Викторовича? Тебе его кто-то порекомендовал?

- Да.

- Кто?

- Тебя интересует имя или статус?

- Статус, разумеется. Зачем мне имя?

- Лечащий врач моей дочери. Она онколог, но среди ее знакомых есть самые разные специалисты.

- Ты говорила, для чего тебе нужен психоаналитик?

- Корин, ты меня за кого держишь? - Муся сдержанно улыбнулась. - Я не вчера родилась. А откуда, собственно говоря, все эти вопросы?

- Хотел убедиться, что Бегемота мне не подставили, - буркнул я.

- Кого-кого?

- Бегемота. Михаила Викторовича. - Муся звонко расхохоталась.

- Ты прав, он действительно похож!

- Похож - не похож, а больше я с ним заниматься не буду, - отрезал я.

- Почему? Он тебе не нравится? Он кажется тебе недостаточно квалифицированным? - в голосе Муси появилась озабоченность. Кажется, она даже огорчилась, словно плохо выполнила работу и ее за это отругали. - Но ты же не получил того, чего хотел. Ты ведь так и не вспомнил ничего. Может, не стоит бросать дело на полпути?

- Это не обсуждается. Я ему не верю. Я теперь никому не верю. И в целях безопасности хочу, чтобы Бегемот исчез из моей жизни с твердым убеждением, что я ничего не вспомнил. И пусть рассказывает об этом на каждом углу, в том числе и тем, кто его подставил сначала тебе, а потом мне.

- Корин! Ну что ты такое говоришь? Ну кто его подставлял? Это был совершенно случайный выбор. Ладно, я не стану с тобой спорить, ты - хозяин, тебе и музыку заказывать. Я позвоню Михаилу Викторовичу и скажу, что его услуги больше не нужны.

- И расплатись с ним.

- Конечно, - еще несколько слов бисерным узором украсили страницу органайзера. - Что еще?

- Позвони моей дочери, вот ее телефон, - я протянул Мусе заранее приготовленный листок, вырванный из блокнота.

- Что ей сказать?

- Встреться с ней и передай десять тысяч долларов. Сними с моего счета в банке. Доверенность же еще не кончилась?

- Нет, с доверенностью все в порядке. Я должна ей что-то объяснить?

- Скажи, что это те деньги, которые я ей обещал. Я их действительно обещал, ты знаешь. И еще скажи, что я очень испугался после аварии, понял, что человек не просто смертен, а, как говорил Булгаков, смертен внезапно, поэтому составил завещание, и по этому завещанию она не получит ничего, кроме тысячи долларов ежегодно ко дню рождения.

- Завещание? - Муся отложила в сторону ручку и с тревогой взглянула на меня. - Ты действительно его составил?

- Да нет же, - усмехнулся я. - О чем ты говоришь? Разве я смог бы это сделать без твоей помощи? Справки из банка о состоянии моих финансов, оценка недвижимости, нотариус и все такое - этим пришлось бы заниматься тебе. Но я хочу, чтобы Светка думала, что ей ничего не достанется. Если она будет доставать тебя вопросами, скажи, что деньги я даю только потому, что обещал, а вообще спонсировать лечение наркоманов я не нанимался. Я свои деньги не на дороге нашел, а зарабатываю трудом, собственными нервами и силами.

- Почему ты сам не скажешь ей все это?

- Моральных сил нет. Как сказать собственному ребенку, что лишаешь его наследства? Тем более что на самом-то деле я вовсе не собираюсь этого делать, Светка получит все, что ей причитается. Но сейчас мне нужно, чтобы ее придурок-наркоман от нее отстал. А заодно и от меня, если это именно он и его дружки пытаются приблизить сладостный момент открытия наследства. Как только они поймут, что десять тысяч - это все и больше им не обломится ни копейки, Гарик ее бросит.

- Хорошо, я поняла. Еще что-нибудь?

- Еще я хочу, чтобы ты нашла место, где я смогу отсидеться. Не дома, не на даче и не здесь. Мне нужно место, где я смогу спокойно писать и о котором никто, кроме тебя, Лины и мамы, знать не будет. Чтобы там не было никаких врачей и никаких вообще людей, которые смогут меня узнать.

- Надолго?

- До конца лета. Нет, - тут же поправился я, - до конца сентября. В октябре у нас с тобой начинаются сплошные поездки, а до тех пор я хочу, чтобы меня никто не нашел и чтобы все утихло. Сделаешь?

- Корин, - Муся тяжело вздохнула, - нет такой вещи, которую я не сделала бы для тебя. Но если ты все сказал, то можно я теперь скажу несколько слов?

- Я тебя слушаю.

- Тебе нет смысла скрываться. Более того, это идет вразрез со всем твоим замыслом. Зачем скрываться человеку, который ничего не помнит, не знает и не подозревает? Пока ты на виду, пока ведешь прежний образ жизни, ты тем самым подтверждаешь то, что собираешься втюхать журналистам. Если же ты дашь интервью и исчезнешь, только дурак не сообразит, что за всем этим стоит и что это означает. Не делай глупостей, Андрей, не подставляй сам себя.

А ведь она, пожалуй, права... Наверное, сказывается разница в круге чтения. Я не поклонник детективов, а Муся их прочла великое множество. Во всяком случае, я не мог с ней не согласиться.

- Хорошо, а что, по-твоему, я должен делать?

- Давай для начала выясним, а чего бы ты сам хотел? - ответила Муся вопросом на вопрос.

Это было абсолютно в ее стиле. Какую бы проблему я перед ней ни ставил, она всегда просила меня сформулировать, чего бы я сам хотел, а потом уже искала и предлагала варианты решений.

Итак, чего бы я хотел? Вернуться домой? Не уверен. Мысль о вынужденной близости с Линой вызывала у меня не самые приятные чувства. Если бы все могло оставаться как раньше, то меня это вполне устроило бы. Но ведь так, как раньше, уже, судя по всему, не получится, Лина будет настаивать на регулярном сексе, а мне его совсем не хочется. И обижать ее не хочется. И себя насиловать - тоже. Слава богу, она так занята своим бизнесом, что приезжает только раз в неделю, но для меня сейчас и это много. Моя жена - прекрасная женщина, но разве я виноват, что больше не хочу ее? Я бы с радостью вернулся домой, если бы она куда-нибудь уехала на пару месяцев. Мы с Женькой отлично управились бы вдвоем, и матушка помогла бы. Правда, через два месяца проблема снова встала бы во всей остроте, но к тому времени я бы что-нибудь придумал, или оно само рассосалось бы...

Итак, домой я пока не хочу. Остаться здесь? Отличная мысль, только вот Мимоза Прекрасная меня напрягает. Избавиться бы от нее - вот было бы неплохо. Хотя нет гарантий, что мне не подставят кого-нибудь еще. Но я впредь буду осторожнее и не стану столь неосмотрительно завязывать тесные знакомства. Таким образом, мне нужно место, где нет Мимозы и где я могу по-прежнему прикидываться больным, дабы оправдать свое невозвращение домой. Во дожил, а?! Здоровый сорокашестилетний мужик, богатый, знаменитый - и не может жить у себя дома из страха перед постелью, которую надо будет делить с законной женой.

Черт возьми, но как же так сделать, чтобы меня никто не трогал, и при этом никого не обидеть? В первую очередь, конечно, Лину. Да, я не виноват, что больше не хочу ее, но ведь и она не виновата в том, что я дал ей надежду на второе рождение угасших было чувств. Я открыл в ней новые привлекательные стороны, я вновь влюбился в нее, я увлек ее интенсивным и изобретательным сексом, и как теперь объяснить ей, что этого нет и больше не будет? Нельзя наносить такие болезненные удары по женскому самолюбию, это непростительно, да и Лина этого не заслужила, ведь она всегда была мне хорошей женой.

- Я хочу невозможного, - признался я Мусе. - Я хочу жить у себя дома, но чтобы там не было Лины. Или жить здесь, но чтобы не было Елены. Ты ведь не можешь это устроить, правда?

Произнося эти слова, я поразился сам себе: в них была надежда. Может быть, Муся ее и не услышала, просто восприняла последнюю часть моей фразы как констатацию факта. Но себе я лгать не стал, натренировался за время общения с Бегемотищем. Я в глубине души надеялся, что моя всемогущая и суперорганизованная Муся Беловцева сможет это устроить.

- Убрать Лину из твоего дома я, пожалуй, не смогу, - с задумчивой улыбкой проговорила она. - А вот насчет твоей Елены надо подумать. Ты что-нибудь знаешь о ней?

- Полный ноль. Только имя и фамилию. Ну и немножко особенности характера и менталитета. У меня сегодня был мой друг Борис Викулов, он обещал попробовать навести справки о ней. У него есть какие-то связи в милиции.

- Ох, Корин, ты неисправим, - засмеялась Муся. - Как родился ты при советской власти, так и продолжаешь жить в том времени.

- При чем тут советская власть? - я почти обиделся, но не до конца, потому что отчетливо уловил в ее словах понимание путей решения моей проблемы. А уж если Муся понимает, как решить задачу, то можно не сомневаться: она ее непременно решит.

- При том, что сегодня никто не наводит справки через милицию. Куда проще и быстрее просто покупать информацию. Сколько денег ты можешь выделить на портрет твоей загадочной Елены?

- Да сколько надо! - радостно пообещал я. - Трать, не жалей, собственное спокойствие дороже.

И тут же совершенно по-детски поинтересовался:

- А как ты будешь это делать?

- Как-нибудь сделаю, - ее голос зазвучал лукаво и многообещающе. Вопрос в другом: что ты будешь делать с той информацией, которую я тебе добуду? Вот, допустим, я выясню, что она - учительница в школе или менеджер в магазине электроники. И дальше что? Узнать, связана ли она с теми, кто хочет помешать тебе написать книгу, мне все равно не удастся, ты должен отдавать себе в этом отчет. Единственное, что мы с тобой сможем предпринять, это придумать какую-нибудь хитрость, при помощи которой убрать ее из санатория.

- Какую, например? - тупо спросил я.

- Не знаю, - Муся беззаботно пожала плечами. - Сначала нужно собрать первичные сведения, а потом уже думать. В конце концов, кто из нас двоих писатель, ты или я? У кого фантазия? Кто мастер придумывать интригу? Сделать, Корин, можно все, это только вопрос денег. Главное - придумать. Но я по-прежнему не убеждена, что ты поступаешь разумно.

- В смысле чего? - нахмурился я.

- В смысле твоей Елены. Чем она тебе мешает? Если твои подозрения действительно оправданны, то Елена отпадет сама собой, как только будет опубликовано твое интервью. Ты убедишь всех, что тебя не нужно бояться, и Елена исчезнет с твоих глаз. А если не исчезнет, то, значит, она вообще ни при чем. Пусть остается, общайся с ней, морочь ей голову. Развлекайся, одним словом. И, кстати, твой друг Борис не так уж не прав в отношении этой дамочки. Может быть, она в тебя влюблена, так пользуйся моментом, тем более без контроля со стороны жены.

Я снова подумал о Веронике. О женщине, с которой у меня случился страстный роман во Франкфурте и которую я совершенно не помню. Она, должно быть, чудесная... Нет уж, не стану я вовлекаться в сомнительные отношения с сомнительной Еленой, тем более что нет никакой уверенности насчет ее чувств ко мне. Это у Борьки всегда все было просто, он действовал всю жизнь, исходя из представления о том, что "баба всегда хочет, и чем больше - тем лучше, а с кем конкретно - ей без разницы". Я устроен по-другому. Ни разу в жизни я не пытался завоевать женщину, я только милостиво откликался на чьи-то чувства... Впрочем, кажется, я это уже говорил. Зачем мне тратить силы и энергию на Мимозу, не будучи уверенным в результате, когда я могу подождать до октября и встретиться с Вероникой?

- Слушай, - меня внезапно осенило, - а у тебя остался номер ее телефона?

- Чей? Елены? - недоуменно переспросила Муся. - Ты о чем, Андрей?

Я понял, что проскочил мысленно огромный кусок разговора и вылез на поверхность не в том месте, в котором нырнул. Виновато рассмеялся, подлил Мусе еще чаю.

- Да нет, я уже успел начать думать о Веронике. Ты можешь с ней связаться?

- Конечно. А что ты хочешь?

- Попроси ее прислать фотографию. Хочу посмотреть, какая она.

- Почему бы тебе самому...

- Муся, - я довольно бесцеремонно прервал ее, - я ее не помню. Ты можешь наконец усвоить эту простую истину: я не могу общаться с людьми, которых не помню. Даже если меня с ними связывают близкие отношения. Не могу я. Они для меня чужие, незнакомые. А вдруг она мне не понравится? Вдруг тогда, во Франкфурте, я оказался в состоянии тихого помрачения, на меня что-то такое нашло, и я влюбился, а сейчас она мне покажется крокодилом. Я позвоню ей, мне нужно будет что-то говорить, она мне будет что-то отвечать, то есть я ввяжусь в разговор, тем самым втянусь в отношения, а потом я не захочу их поддерживать. Знаешь, сколько раз со мной такое было?

- Догадываюсь, - усмехнулась она. - Хорошо, я свяжусь с ней. Кстати, можно сделать еще проще: я попрошу Веронику прислать фотографии тебе по электронной почте. Получишь их завтра же, если я ее разыщу. Получится куда быстрее, чем присылать обычной почтой.

- Муся, я же сказал: я не буду работать с почтой. Каждую неделю появляются новые вирусы, здесь мне никто не поможет, и я рискую потерять все, что есть в компьютере.

- Господи, Корин, ну до чего же ты беспомощный, - Муся вздохнула с укором. - Перекачай все материалы на дискеты, сложи их в коробочку и спи спокойно. Ты что, первый день на свете живешь? Привезти тебе чистые дискеты?

- Привези. Но все равно, - я упрямо стоял на своем, - если из-за вируса полетят все программы, я вообще не смогу работать на компьютере. Что толку в сохраненных материалах, если ими нельзя пользоваться?

- Ладно, сдаюсь, - она безнадежно махнула рукой. - С почтой ты не работаешь, и на этом точка. Хорошо, я получу фотографии Вероники на свой адрес, распечатаю и привезу тебе. Устраивает?

- У-гм, - промычал я. - Так ты хочешь прочитать то, что я тут наваял? Только у меня здесь принтера нет. Будешь читать с экрана?

- Буду. Включай свой агрегат.

* * *

Внезапно налетевший ветер нагнал тучи, солнце скрылось, и резко похолодало.

- Сейчас начнется гроза, - озабоченно проговорила Мария. Помогите мне унести в дом стол и стулья.

Когда на веранде не осталось ни одного предмета, я подумал, что мне, наверное, пора уходить. Чай мы уже не пьем, а остаться на обед меня вроде бы не приглашали. Мария будто прочла мои мысли.

- Если вы поможете мне с обедом, то можете считать, что вы приглашены.

Разумеется, я согласился. Кухня у Марии в точности повторяла кухню на половине Анны, и даже мебель и посуда были старыми, но разница все-таки ощущалась. Если то, что я видел у Анны, выглядело просто старым, ветхим, потертым и давно употребляемым, то у ее соседки все эти предметы были не старыми, а старинными. Не столетней давности тарелки, а старинный сервиз. Не десятилетиями используемые приборы, а аристократическое столовое серебро. И это отличие чувствовалось в каждой детали, в каждой мелочи, начиная от люстры и заканчивая солонкой.

Мария поручила мне работу попроще - нарезать лук и почистить картофель и морковь. Признаться, я давно уже этого не делал, с юности, наверное, ведь я довольно рано стал известным, хорошо зарабатывал и питался в ресторанах, а потом одновременно с женой в моем доме появилась и кухарка, которую деликатно называли помощницей по хозяйству. Объем работы меня поразил: старуха положила передо мной такое количество лука, моркови и картофеля, что впору было готовиться к большому приему.

- Вы ждете гостей? - осторожно спросил я.

- Я никого не жду. Все сами приходят, - Мария загадочно улыбнулась. - Уже много лет я не обедаю в одиночестве.

- Почему же вы не заведете кухарку? - удивился я. - Неужели вам не трудно каждый день готовить такое угощение?

- Мне? - она легко рассмеялась. - Голубчик, я уже говорила, что мне ничего не трудно. У меня колоссальный запас сил. Знаю, какой вопрос вертится у вас на языке, и знаю, что вы мучительно стесняетесь его задать. И правильно, дорогой мой, не задавайте, я все равно не отвечу вам. И вообще, никогда не выясняйте, сколько лет женщине. Это бессмысленно.

- Почему?

- Потому что женщина мало чем отличается от мужчины. Вам либо интересно с ней общаться, либо нет. При чем же тут возраст? Он не имеет ровно никакого значения.

- А если не только общаться? - я сформулировал свой вопрос весьма туманно, но старуха меня прекрасно поняла.

- Все равно. Вам либо хочется с ней спать, либо не хочется. Возраст - это объективный параметр, интерес и желание - субъективные категории. Не нужно смешивать их в одну кучу, от этого получается разброд в выводах.

Ну и старуха! Конечно, ее соседка красива и безумно привлекательна, но разговаривать с Марией куда занимательнее. Анна постоянно, как мне показалось, уклонялась от моих вопросов, Мария же производила впечатление человека, готового обсуждать любые (кроме возраста) проблемы, только спрашивай.

- Но ведь существует общественное мнение, - возразил я. - И оно не одобряет, например, любовную связь старика и молоденькой девушки. И еще больше не одобряет отношения очень молодого юноши и очень немолодой дамы. Я допускаю, что этот юноша может искренне хотеть плотской близости со своей избранницей, но что же ему делать с общественным мнением? Наплевать на него?

- Именно, голубчик, именно, - Мария, повязав вышитый фартук поверх своего яркого одеяния, энергично месила тесто. - Что такое, в сущности, общественное мнение? Это оценки, высказанные кем-то со стороны. А твое желание - это голос твоей души. Кто сказал, что голос твоей души менее важен, нежели чьи-то оценки? Только тот, кому выгодно, чтобы ты думал, что ты сам - ничто, и твои мысли и чувства не имеют никакого значения. А кому это может быть выгодно? Тому, кто хочет подчинить тебя себе и управлять тобой. Идею о том, что чужое мнение важнее твоего собственного, изобрели как инструмент власти, как средство для навязывания определенного поведения. Вам что, приятно чувствовать себя пешкой, куклой, которой манипулируют чьи-то невидимые руки?

- Нет, конечно, - откликнулся я, старательно, хотя и неумело орудуя ножом.

- Тогда забудьте об общественном мнении. Слушайте только свою бессмертную душу.

- А уж она такого наговорит... - шутливо подхватил я.

- Не беспокойтесь, душа ничего плохого вам не наговорит. Вот разум - да, разум может вам напеть всякие глупости, из которых вы потом много лет не выпутаетесь. А душа - никогда. Проблема в том, что люди не умеют ее слушать и слышать. Они все больше к общественному мнению прислушиваются да к своему разуму, а это...

Мария внезапно умолкла и повернула голову, словно прислушиваясь.

- Кажется, Эспера проснулась. Пойду посмотрю. - Она вышла из кухни, и вскоре из гостиной донеслись приглушенные голоса хозяйки и девочки. Потом скрипнул диван, легкие шаги зашелестели вверх по лестнице, ведущей на второй этаж.

- Я отправила ее в библиотеку, - сообщила Мария, возвращаясь и снова принимаясь за тесто. - Девочка любит читать, а у них в доме ни одной книги.

В ее голосе я не уловил осуждения или хотя бы сожаления, просто констатация факта: у соседки книги не водятся.

- Почему вы не попросили Эсперу помочь нам с обедом? поинтересовался я. - Еще одни руки совсем не помешали бы. Боюсь, что я со своими скромными темпами за вами не угонюсь.

Мария оторвалась от своего занятия и резко повернулась ко мне.

- Эспера очень больна. Безнадежно больна. Она целые дни проводит у меня, спит, читает или разговаривает со мной. Даже Анна не заставляет ее ничего делать по дому.

Безнадежно больна... Sine espera, без надежды, если по-латыни. Так вот откуда ее имя. Я-то думал, что оно означает надежду, а оказалось безнадежность.

- Неужели врачи ничего не могут сделать? - сочувственно спросил я. - Теперь медицина очень многое умеет. Может быть, здесь вопрос денег? Мне показалось, что ваша соседка стеснена в средствах. Если бы кто-то мог ей помочь...

В моих словах был, конечно, подтекст. Ты, такая богатая и одинокая старуха, вместо того, чтобы пассивно обсуждать безнадежность состояния Эсперы, взяла бы лучше да помогла материально, оплатила бы лечение девочки. Не знаю, откуда взялась эта внезапная злость на Марию, и уже через секунду я пожалел о своих словах, но ничего не поделаешь, что сказано - то сказано. А вдруг она сейчас обидится и выгонит меня?

- Ей ничто и никто не может помочь, - грустно произнесла Мария, пристально глядя мне в глаза. - Вы думаете, я не пыталась? Думаете, я сидела сложа руки, молча смотрела на несчастного ребенка и ничего не делала? Уверяю вас, я сделала все, что могла. А могу я очень многое. Нам остается только принять это как святую волю господа.

- Да, вы правы, - пробормотал я удрученно. - Будем надеяться, что ее душа попадет в рай.

- А вот в этом я не уверена, - неожиданно откликнулась старуха. Хотя, конечно, все может быть. Но пока не похоже.

- Что вы говорите? - от изумления я пару раз ударил ножом в опасной близости от собственного пальца и мгновенно покрылся холодным потом: я ужасно боюсь крови и еще больше боюсь боли, для меня порезанный палец всегда превращался в источник невыносимых мучений. - Почему Эспера не попадет в рай? Она же еще ребенок, вряд ли она успела существенно нагрешить, ну, может, взяла без спроса пару конфет или несколько раз обманула кого-то, вот и все.

- Кто вам сказал, голубчик, что брать конфеты без спроса - это грех? И кто вам сказал, что обманывать - это грех?

- Понимаю, - я засмеялся, - вы опять хотите сказать, что это утверждают другие, что это чужое мнение.

- Вот именно. Вы сами, когда были ребенком, воровали из буфета конфеты и сладости?

- О, сколько раз!

- И в тот момент, когда вы это делали, вы считали, что поступаете правильно?

- Конечно! Я считал, что если я хочу сладкого, то имею право его есть. А все взрослые, которые мне это запрещают, - дураки и сволочи.

- Вот видите! Ваша душа говорила одно, а чужое мнение твердило другое. Вы прислушались к голосу души, а теперь утверждаете, что это грех. Как же вам не совестно, дорогой мой! Вы же композитор, творец, разве не было в вашей жизни такого, что вам нравится ваше произведение, а пресса кричит на каждой странице, что вы сочинили отвратительную, бездарную музыку? Наверняка было, можете не отвечать, с каждым творцом это бывает. Вам нравится то, что вы сделали, а кому-то - нет. И что же, вы бросили сочинять свои мюзиклы? Публично покаялись, поклялись больше не брать в руки нотную бумагу и не подходить к инструменту? Да ничего подобного! Вы спокойненько принимаетесь сочинять дальше. Это что же, по-вашему, грех? Вы не прислушались к общественному мнению, не признали себя бездарностью, вы прислушались к голосу своей души и сказали себе: то, что я сочинил, это хорошо. Потому что это честно и искренне, потому что, когда я это сочинял, я не халтурил, не лепил ноту к ноте абы как, лишь бы получилось подобие музыки, а вкладывал в работу свои чувства. В этой ситуации вы пренебрегли общественным мнением, и правильно сделали. А чем эта ситуация, в сущности, отличается от любой другой? Да ничем. Всегда есть голос вашей души и голос чужого мнения, и от того, раб вы или творец, зависит, к какому из этих двух голосов вы прислушаетесь. Видите, как все просто.

Да уж, просто... У этой разодетой в красное и зеленое старухи с руками, увешанными кольцами и перстнями, всегда все просто. Кстати, о кольцах. Мария, принимаясь за обед, сняла их и ссыпала в красивое керамическое блюдце, стоящее на полке прямо перед моими глазами. Бросая то и дело взгляд на это ювелирное изобилие, я не мог не отдать должное и их дороговизне, и вкусу их обладательницы. Это ж надо, к красным брюкам и зеленой блузке надеть украшения с рубинами и изумрудами! Все в тон. Не удивлюсь, если у нее и белье окажется соответствующего цвета. Ай да бабка - божий одуванчик! Но и у нее, такой умной, не все гладко выходит.

- Но если следовать вашей логике, грехов вообще не существует. Тогда почему душа Эсперы не попадет в рай? - злорадно спросил я. - Куда еще может попасть ее душа, если девочка не грешила?

Мария едва заметно пожала плечами, словно удивляясь моей бестолковости.

- Вы что же, дорогой мой, думаете, что души размножаются простым делением, как клетки?

Вопроса я не понял и вынужден был честно признаться в этом. Мария к этому моменту уже закончила колдовать с тестом и принялась с удивительной сноровкой шинковать капусту и морковь, которую я все-таки почистил с горем пополам.

- Я объясню, - с готовностью кивнула старуха. - Когда тело перестает жить, его хоронят. Душа, по вашим представлениям, отправляется в рай или в ад. То есть на земле стало меньше на одно тело и одну душу. Но вот мужчина и женщина соединились и зародилось новое тело, происходит это при помощи способности клеток к делению. А душа-то откуда появилась? Какие такие клетки соединились и начали размножаться, чтобы во вновь родившемся теле образовалась душа? Ну-ка ответьте!

- Не знаю. А откуда, в самом деле?

- Как у вас все просто, - с этими словами она ехидно посмотрела на меня и неожиданно подмигнула. Меня даже в жар бросило, до такой степени я был уверен в этот момент, что она прочла или услышала внутренним слухом мои недавние мысли. - Вы хотите, чтобы я отвечала на ваши вопросы, как учитель в школе. А сами подумать не хотите?

- Да я уж и не знаю, что и думать.

- Но вы хотя бы попробуйте порассуждать. Уверяю вас, голубчик, вывод, к которому вы неизбежно придете сами, покажется вам куда более правдоподобным, нежели те слова, которые я вам скажу. Я не должна быть для вас авторитетом, вы должны слушать только себя. Что ж вы никак этот урок не усвоите, а?

- Все-все-все, - я попытался замахать руками, но получилось ножом, и мы оба рассмеялись. - Я усвоил. Дайте мне только первую посылку, первый толчок, подскажите, с чего начать рассуждения.

- Начните, как принято у ученых, с двух противоположных гипотез. Так вам будет легче. Гипотеза первая: если вместе с телом исчезает душа, то должна быть некая субстанция, из которой появляются новые души, точно так же, как есть субстанция, из которой появляются новые тела. Гипотеза вторая: такой субстанции не существует, душ на свете ровно столько, сколько есть, и новые не появляются. Ну, дальше?

- Субстанции, из которой появлялись бы новые души, ученые пока не нашли, так что можно пока что первую гипотезу отбросить, - храбро начал я. - Но если душ ровно столько, сколько есть, и новые не появляются, то встает вопрос: этих душ больше, чем физических людей, во все времена живших на нашей планете, или меньше? То есть я хочу спросить, если этих душ больше, то есть все, кто жил, имел душу, и оставшихся хватит еще на много поколений, то где хранится этот запас душ. И на сколько поколений еще его хватит?

- Хороший вопрос, - похвалила меня Мария. - Шагайте дальше, не останавливайтесь. Не ждите от меня ответов, рассуждайте и двигайтесь вперед.

- Место, где существовал бы запас душ, пока не обнаружено, продолжал я, - и можно предположить, что такого места нет. Тогда придется вернуться к гипотезе, что душ все-таки изначально было меньше, чем людей, проживших жизнь на нашей планете. Тогда получается, что какому-то количеству людей душ хватило, они оказались первыми в очереди, а остальным не повезло. Но в этом случае придется признать, что все мы уже давно рождаемся бездушными существами. А с этим я согласиться не могу.

- И правильно, - одобрительно кивнула Мария. - С этим не надо соглашаться. Идите дальше.

- Дальше? - я застопорился в своих рассуждениях. До сих пор все шло строго в рамках материальных наук, и мне было легко. Теперь же я стоял на пороге неких допущений, которые мой мозг отвергал напрочь. Но я ввязался в игру, и мне было интересно. - Дальше получается, что если количество душ - это константа, постоянная величина, а мы все рождаемся и будем рождаться существами одушевленными, то, стало быть, после смерти физического тела душа переселяется в другое физическое тело.

Я подумал немного и растерянно добавил:

- В другое тело. А вовсе не в рай и не в ад. То есть никакого рая и никакого ада не существует. Я прав?

- Не совсем. Души действительно переселяются. И ада нет. А рай есть. Туда попадают души, которые полностью завершили свой путь на земле, испытали себя во всех ипостасях и поняли, что они - часть бога, то есть, по существу, что они и есть бог. Тогда им уже больше нечего делать на земле, их работа закончена, и они возвращаются домой, к богу. Но таких мало, голубчик, ужасающе мало по сравнению с теми, кто остается.

- Значит, вы считаете, что душа Эсперы свою работу еще не закончила и ей пока рано возвращаться в рай? - спросил я, не уставая поражаться самому себе. Господи, что это я такое несу? Какой-то метафизический бред. И я на полном серьезе стараюсь, амортизирую свои мозги, пытаюсь делать какие-то логические выводы и что-то формулировать. Да что же это со мной такое происходит?!

- Эспера? - Старуха вскинула на меня окруженные глубокими морщинами яркие глаза. - О нет, ваши рассуждения к Эспере не применимы.

- Но почему?

- Потому что Эспера - не как все. Она - ребенок Анны. Это совсем, совсем другое дело... Когда-нибудь вы поймете.

- Объясните мне сейчас, - попросил я.

- Нет, - Мария отрицательно качнула головой. - Вы сами поймете. Должны понять. Иначе все не имеет смысла.

ГЛАВА 11

"Что это?"

Эти слова Муси, произнесенные растерянным глуховатым голосом, до сих пор звучали у меня в ушах, хотя с того момента, когда она задала свой вопрос, прошли вечер, ночь и утро.

- Что это? - спросила она, оторвавшись от включенного компьютера и снимая очки.

- Я же объяснял тебе: не знаю, - терпеливо повторил я. - Но вот такое написалось...

- Удивительно, - задумчиво пробормотала Кошечка. - Не ожидала от тебя. Совсем не в твоем стиле. И мысли не твои.

- Мысли-то мои, только я и сам не ожидал, что они появятся в моей голове.

- Откуда-то они должны были появиться, - покачала головой Муся. Может быть, ты что-то читал или с кем-то общался в тот период, о котором сейчас не помнишь. Слова упали в твою голову, проросли и сейчас дали всходы. Ты забыл, как они туда падали, а результат налицо. Ладно, не в том суть, откуда все это вылезло.

- А в чем? - с тревогой спросил я.

- В том, что это интересно. Это будут читать. И будут обсуждать. Более того, это великолепно подтвердит твою легенду. Ты стал совершенно другим, тебя теперь волнуют абсолютно иные проблемы. И о книге про милицию можно забыть. Но ты мне скажи, Корин, ты на самом-то деле собираешься над ней работать или нет?

- Конечно, собираюсь. Я обязательно ее сделаю, Муся, даже не сомневайся. Только сначала разберусь, кому и почему она мешает. А потом мы с тобой устроим вокруг нее такой скандал, что чертям тошно станет. Мы с тобой заработаем на ней кучу денег, - я улыбнулся, заметив тень недоверия на ее округлом мягком лице. - Ты что, не веришь мне? Не смотри на меня так, я знаю, о чем ты думаешь.

- О чем же?

- О том, что я всегда старался избегать конфликтов, а тем более скандалов. Это странно, но теперь я не боюсь. Правда. Честное слово, не боюсь. После аварии я понял, что есть только одна вещь, за которую имеет смысл бояться: это жизнь. Все остальное не стоит ни малейших волнений...

Вот так мы поговорили вчера. Конечно, я покривил душой, заявив Мусе, что не знаю, откуда в моей голове появились столь необычные мысли. Я прекрасно знал откуда. Из разговоров с Мимозой Еленой. Но мне отчего-то не захотелось в этом признаваться моему литагенту.

А Елену я застал в тренажерном зале. Сегодня она выглядела великолепно и даже показалась мне почти красавицей и ничем не напоминала дрожащий от страха хрупкий пушистый шарик. Разговаривать с ней мне не хотелось по вполне понятным причинам. Но и поворачиваться назад и уходить повода не было, да и не хотелось пропускать тренировку. Все-таки результаты моих стараний были очевидны, я замечал их не только в зеркале, но и в своем поведении, и мне казалось, что пропусти я хотя бы один день - и все пойдет насмарку. Так что, увидев бодро шагающую по беговой дорожке Елену, я внутренне скис.

Однако же чутье у Мимозы оказалось просто феноменальным. Нет, все-таки она экстрасенс. Даже если ее ко мне подослали, предварительно подробно расписав особенности моего характера, все равно она не смогла бы вести себя так точно и деликатно, если бы не улавливала какой-то невидимой встроенной антенной мое настроение. Елена спокойно улыбалась, охотно откликалась на мои реплики, но сама никаких разговоров не заводила и вообще вела себя как доброжелательная, хорошо воспитанная незнакомка, не старающаяся завязать отношения. А меня это более чем устраивало. Полтора часа, проведенные в зале, меня совершенно не напрягли.

Вернувшись на свой этаж, я еще издалека заметил, что дверь в мою комнату открыта. Но я ведь точно помнил, что плотно притворил ее, когда уходил. Никаких лекарств днем мне не положено, и уборщица тетя Зина тоже еще не поправилась. Начинается...

Переполненный яростной решимостью, я двинулся к сестринскому посту, имея твердое намерение учинить разбирательство, но дежурная сестричка меня опередила.

- Андрей Михайлович, к вам пришли.

- Кто? - я надеялся, что у меня получилось грозно сдвинуть брови, но, скорее всего, я ошибся, потому что сестричка совсем не испугалась.

- Ваш доктор.

- Эмма Викторовна? - удивился я. С какой это стати она ждет меня в комнате? Такого никогда не бывало.

- Нет, толстый такой, который к вам все время ходит. Только раньше он приходил после обеда, а сегодня вот пораньше пришел.

Бегемот! Но почему? Зачем? Я же попросил Мусю сказать ему, чтобы больше не приходил, и она обещала мне сделать это еще вчера. Неужели забыла? Или не застала дома? Да нет, глупости, у него есть мобильный телефон. Черт! Зачем он явился? Отношения выяснять? Требовать объяснений моего отказа? И что я ему скажу? Пожалуй, я погорячился накануне, отважно заявив Мусе, что больше не боюсь конфликтов и скандалов. Может быть, тех скандалов, которые еще неизвестно когда будут, я и не боюсь сегодня, а вот неприятного разговора, который предстоит прямо сейчас, я все-таки испугался.

Но деваться некуда, надо идти. Оставшиеся до двери два десятка шагов я потратил на то, чтобы судорожно перебрать в голове слова, которые я знаю, и выбрать из них самые подходящие, дабы минимизировать конфликт.

Бегемот Викторович встретил меня сияющей улыбкой.

- Простите, что нагрянул без предупреждения, Андрей Михайлович. Мария Владимировна сказала, что вы больше не нуждаетесь в занятиях со мной, и я заехал попрощаться. Сегодня вечером я улетаю в командировку.

- Как в командировку? - опешил я, моментально забыв все только что с трудом собранные в кучку и скрепленные на живую нитку слова. - А если бы Мария вам не позвонила?

- Тогда я отказался бы ехать. Все очень удачно получилось, Андрей Михайлович. Как раз вчера мне позвонили и попросили приехать в Волгоград, чтобы помочь одной женщине выбраться из тяжелейшего кризиса. Несколько дней назад у нее при трагических обстоятельствах погибла вся семья. И поскольку вам я больше не нужен, то я принял это предложение. Видите, как все удачно получилось!

- Да, конечно, - пробормотал я. Все получилось удачно. Но зачем ты все-таки явился, Бегемотик? Что-то я никак не пойму. Может, Муся забыла сказать тебе насчет денег и ты приехал за своим гонораром? Нехорошо вышло, у меня здесь таких денег нет.

- Я попросил Марию вручить вам ваш гонорар, у меня здесь нет... начал было я, но Бегемот замахал руками:

- Да-да, конечно, она сегодня утром расплатилась со мной. Бог с вами, Андрей Михайлович, неужто вы думаете, что я приехал за деньгами? Я действительно приехал попрощаться. Поймите меня, я ведь не коновал какой-нибудь, мы с вами провели столько сеансов, что стали почти друзьями. Мне важно оставить вас в хорошем расположении духа, в состоянии гармонии с самим собой и с миром. Я должен увидеть ваши глаза, увидеть, как вы улыбаетесь, прощаясь со мной.

- Разве можно улыбаться, прощаясь с другом? - невольно съязвил я, не веря ни одному его слову. - По-моему, в таких ситуациях люди расстраиваются, а не улыбаются.

- О, вот тут вы не правы, - его бесчисленные подбородки мелко затряслись. - Настоящий друг - это тот, без кого вы можете обходиться. Не хотите - это другое дело. Но можете. Потому что если не можете, значит, вы попали в зависимость от этого человека. Это ваша беда, а его вина. Он это допустил. Если вы не улыбаетесь, прощаясь с другом, стало быть, вы боитесь остаться без него, вы от него зависимы. А это уже плохо. Поэтому для меня как для врача самая большая радость - это когда мои пациенты говорят: все, доктор, спасибо, я в вас больше не нуждаюсь. Это означает, что человек либо справился со своей проблемой, либо считает, что у него достаточно сил жить с ней, не испытывая особых неудобств. То есть в конечном итоге это означает, что я свою задачу выполнил.

Да уж, выполнил ты... Хотя, может быть, ты не так уж и не прав, Бегемотик мой драгоценный.

- С вашей парамнезией мы пока не справились, - продолжал он, - и после звонка Марии Владимировны я решил, что приеду к вам. Мне важно понять, почему вы решили прекратить наши занятия. Это ваше искреннее решение, вы действительно считаете, что можете дальше справиться без моей помощи, или у вас возникли объективные затруднения... Ну, скажем, финансового характера. Я ведь понимаю, что мои услуги стоят недешево. Или вы огорчены отсутствием результата и пригласили другого специалиста, которого вам рекомендовали как более опытного. Поймите меня правильно, Андрей Михайлович, я никоим образом не буду в обиде, если это окажется именно так. Но для меня действительно важно понимать, выполнил я свою задачу или нет. Если выполнил - то я могу уезжать в Волгоград с легким сердцем.

- Михаил Викторович, - торжественно произнес я, - вы можете быть абсолютно спокойны. Я не собираюсь заниматься с другим психоаналитиком, я вам бесконечно признателен за все, что вы для меня сделали, я смог разобраться в себе и начать намного лучше понимать истинные побудительные причины собственных поступков. И теперь, как мне кажется, я могу обходиться без посторонней помощи. Тем более, признаюсь вам честно, у меня появилась задумка новой книги, совершенно не похожей на все, что я писал раньше, в жанре фэнтези, про всякие потусторонние штучки, и мне не терпится плотно заняться работой, ни на что не отвлекаясь и не тратя времени.

Бегемот расплылся в улыбке, крепко пожал протянутую мной руку и отбыл в состоянии глубокого удовлетворения.

Когда дверь за ним закрылась, я с облегчением перевел дух. Ну вот, кажется, обошлось. Уж не знаю, зачем он на самом деле приезжал, и не знаю, подставной он врач или случайно найденный, но конфликт, к счастью, не состоялся, а я на всякий пожарный еще и про новую книгу ему впарил. То есть из ситуации я вышел не просто без потерь, а даже с прибылью.

Совершенно довольный, я быстренько залез в душ, смыл наработанный на тренажерах пот, надел джинсы и футболку и уселся в кресло, пытаясь решить, идти мне в бассейн или поработать. И если работать, то над текстом или над тем, что я собираюсь сказать журналистам, до встречи с которыми оставалось всего четыре часа.

В бассейн я решил не ходить, включил компьютер, но тут запищал мобильник.

- Сынок, я подъезжаю, буду через десять минут, - матушка говорила торопливо и напряженно. - Подойди, пожалуйста, к воротам.

- Что случилось? - перепугался я.

- Ничего не случилось, просто у меня нет ни одной лишней минуты, мы простояли в пробках полтора часа, и я не смогу к тебе зайти, мне нужно срочно возвращаться, у меня в два часа конференция, - тараторила она. - Я везу тебе новое лекарство, американское, для стимуляции памяти. Специально для тебя привезли.

Ничего не попишешь, придется идти. А у меня в голове уже первые фразы сложились...

Я резво потрусил через парк. Такси - песочно-желтая "Волга" - уже стояло перед воротами, и моя Ольга Андреевна нетерпеливо постукивала ножкой, то и дело поглядывая на часы.

- Я опаздываю, - она чмокнула меня в щеку и сунула мне в руки довольно объемистый пакет. - Как ты себя чувствуешь?

- Нормально. Это что, столько лекарства?

- Не валяй дурака, неужели ты думаешь, что мать может приехать к тебе с пустыми руками? Здесь котлетки, как ты любишь, куриные, и гранаты, тебе обязательно нужно есть гранаты, это очень полезно.

- Мама, здесь прекрасно кормят, - сердито начал я, - не нужно...

- Все, сынок, я помчалась, я уже опаздываю. - Матушка с удивительной резвостью нырнула в салон и захлопнула дверь. Машина умчалась, вздыбив вокруг себя клубы пыли, а я остался у ворот, держа в руках идиотский пакет, источающий ничем не перебиваемый запах еще теплых куриных котлет, изрядно сдобренных чесноком. Чеснок я терпеть не могу, но матушка неизменно кладет его во все блюда в немалых количествах, считая, что это очень полезно для здоровья. Меня же от одного только запаха с души воротит. Но ведь родная маменька, не кто-нибудь, так что приходится молчать и делать вид, что ем и нюхаю с удовольствием.

Прижимая пакет к груди, я смиренно поплелся назад. И, пройдя несколько шагов, остолбенел. Вдалеке, на скамеечке под липами, виднелись две фигуры. Одна принадлежала Мимозе. Другая - Бегемоту. Ошибиться я не мог. Но на всякий случай прошел чуть вперед, чтобы яснее видеть. Да, никаких сомнений, это были Елена и мой благородный доктор. Вот те на! Оказывается, они знакомы. И о чем-то увлеченно беседуют. Ай да Мимоза, нежная и дрожащая! А ну как я спрошу тебя за обедом, почему ты не была в бассейне? Как будешь выкручиваться?

Значит, мои подозрения с самого начала были небезосновательными. Оба они - и Мимоза, и Михаил Бегемотыч - мне подставлены. И сейчас судорожно перестраивают план совместных действий с учетом того, что доктору ко мне больше хода нет. Интересно, что они запоют завтра, когда в газетах появится мое интервью? Наверняка окажется, что Муся, как всегда, права, и Мимоза тихо исчезнет. Ну и хорошо. Стало быть, я придумал правильную стратегию обеспечения собственной безопасности.

Но Бегемот-то каков, а? Приперся в такую даль, времени не пожалел, исключительно якобы для того, чтобы посмотреть мне в глаза и убедиться, что со мной все в порядке. На самом-то деле после вчерашнего Мусиного звонка ему просто нужно было срочно встретиться с Еленой и все обсудить, а появляться в санатории без достаточного повода опасно: вдруг нарвется на меня, как потом объяснять свое присутствие там, где его не ждут? Вот он и изобрел причину.

Запах чеснока вдруг показался мне совершенно нестерпимым, меня даже затошнило. Наверное, от злости. Быстро развернувшись, я потопал к корпусу, мечтая о двух вещах одновременно: о том, чтобы воркующая на скамейке парочка меня не заметила, и о том, чтобы как можно быстрее отделаться от вонючего пакета. Оказавшись у себя в комнате, я вынул из пакета упаковку с лекарством, а котлеты завернул в несколько других пакетов и сунул в холодильник. Потом придумаю, кому их скормить.

До встречи с журналистами оставалось три с половиной часа.

* * *

Обед у Марии произвел на меня сильное впечатление. Впрочем, сильное - вряд ли правильно. Скорее, удивительное.

За три часа старуха ухитрилась приготовить с десяток блюд, при этом никакой особой суеты я не наблюдал. Мне даже казалось, что она двигается не так уж и быстро, хотя, спору нет, ловко и почти грациозно, насколько это вообще возможно в ее возрасте.

Гроза закончилась довольно быстро, громы и молнии утихли, но ливень так и продолжал шелестеть за окном, и я подумал, что старухин оптимизм насчет гостей, которые являются сами, без приглашения, сегодня уж точно не оправдается. Ну кто потащится в такую погоду куда-то на обед, если нет никаких обязательств и можно спокойно отсидеться дома?

Однако я жестоко ошибался. Хозяйка еще не начала накрывать на стол, а уже стали подтягиваться гости. За каких-то полчаса набежало восемь человек, а вместе с Марией и спустившейся вниз Эсперой нас за столом оказалось одиннадцать. Из восьмерых гостей пятеро были старичками и старушками лет по восьмидесяти или около того, причем я был уверен, что всех их или почти всех я видел накануне в том баре, где встретил Лаки и Буллита. Еще двое - мужчина и женщина - показались мне мужем и женой, хотя на самом деле таковыми вряд ли являлись, ибо в разговоре несколько раз упоминали о своих супругах в третьем лице. Мужчине было около пятидесяти, женщина выглядела моложе, но оба производили впечатление людей глубоко нездоровых. Наверное, поздние любовники. Восьмым гостем был подросток лет шестнадцати, который прямо с порога спросил, где Эспера, и умчался наверх в библиотеку. Странная, одним словом, компания.

Беседа за столом текла ровно, Мария умело держала бразды правления в своих сухих морщинистых ручонках, то ловко меняя тему разговора, то подкладывая добавку в опустевшие тарелки. Сидящие рядом Эспера и самый молодой гость о чем-то тихонько переговаривались и, как только позволили приличия, покинули общий стол. После того, что мне сказала Мария, я повнимательнее присмотрелся к девочке и удивился, как же я сам не понял, что она больна. Ведь ее бледность и явную физическую немощность я отметил еще вчера. Наверное, меня сбил с толку блеск ее живых глаз и выражение доброжелательности и открытости на тонком иконописном личике. Я почему-то всегда думал, что лица тяжелобольных детей должны быть отмечены печалью и нездешностью. Оказалось, я заблуждался.

- У Эсперы есть поклонник? - спросил я Марию, когда подростки вышли из комнаты.

- О да, - старуха усмехнулась, - она пользуется большим успехом. Гораздо большим, чем хотелось бы. Впрочем, лучше пусть успех будет у нее, чем у Лаки.

- Почему? - поинтересовался я озадаченно.

- Потому что дети, которые дружат с Лаки, действительно безнадежны. Тут уж никто ничего не может сделать.

- Но почему? - настойчиво повторил я свой вопрос, окончательно сбитый с толку.

- Потому, - загадочно улыбнулась Мария. - Со временем поймете.

Сплошные тайны. Ну и деревенька!

* * *

Кажется, Муся не преувеличивала, говоря, что журналисты обрывают ей телефон, пытаясь договориться об интервью со мной. Вместо ожидаемых четырех человек в парке санатория собралось почти два десятка представителей прессы, вооруженных блокнотами и диктофонами, а также три фотографа. Я вышел к ним в сопровождении Муси в облике Дикой Кошки. Наклеил на лицо виноватую улыбку и начал вещать.

Хочу признаться и покаяться в том, что ввел всех в заблуждение. Первая информация, которую передала моя дочь, была правильной, я действительно потерял память. Мне не хотелось делать это достоянием широкой общественности, я стеснялся своего недуга, боялся выглядеть неполноценным, поэтому опроверг первое сообщение и заявил, что потеря памяти оказалась кратковременной и теперь все в порядке. Я был уверен, что так оно и произойдет в самые ближайшие дни, и считал, что не сильно грешу против истины. Однако теперь, когда после аварии прошло почти три месяца, я вынужден констатировать, что память ко мне так и не вернулась. Амнезия уничтожила два последних года моей жизни. Я не помню, что происходило за эти два года. Я не помню людей, с которыми познакомился в этот период. Я не помню, что я говорил и делал. Я с удивлением узнал, что закончил роман "Время дизайна" и даже написал новую книгу "Треугольный метр". Еще раз прошу прощения за то, что ввел всех в заблуждение. А теперь я готов ответить на вопросы.

Вот в сжатом виде то, что я сказал журналистам, но на самом деле говорил я минут двадцать, краем глаза отмечая беспрестанные вспышки фотоаппаратов. Вопросы посыпались один за другим.

- Вы прочли свои романы, которые не помните, как писали?

- Конечно, сразу же, как только узнал о них.

- Какие у вас впечатления?

- По-моему, прилично, - скромно улыбнулся я.

- Какие чувства вы испытали, когда поняли, что ничего не помните из событий последних двух лет?

- Во-первых, ужас и стыд. Я показался себе интеллектуальным калекой и не представлял, как смогу в таком убогом виде показаться на люди. Во-вторых, ненависть к невидимому вору, который украл у меня два года жизни. В-третьих, страх перед будущим. Я не понимал, смогу ли жить так, как раньше, и что меня ждет впереди. Видите ли, это была первая амнезия в моей жизни, публика рассмеялась, оценив мой нехитрый юмор, - и я просто не знал, как оно бывает, когда ничего не помнишь. И только теперь я стал осознавать, что ничего страшного не происходит, жизнь не меняется, она остается прежней, и моему будущему ничто не угрожает. Но должно было пройти без малого три месяца, чтобы я это понял. А тогда, в первые дни, я по-настоящему испугался.

- Вы обращались к психоаналитикам, чтобы восстановить память?

- Да, - признался я, не видя смысла это скрывать. Ведь если Бегемот был подослан, то те, кто его нанял, и без того знают, что он со мной занимался, и, если я солгу, это может их обеспокоить. Я должен быть открытым честным парнем, который открыто и честно ничего не помнит и ведать не ведает. Но, к сожалению, пока безуспешно.

- Но надежда есть?

- Увы, - я картинно развел руками, - боюсь, что нет. Как раз со вчерашнего дня я прекратил занятия с психоаналитиком, потому что пришел к выводу, что зря трачу время. Память не восстанавливается, а между тем у меня появилось желание написать новую книгу, и я решил посвятить этому все свое время.

- О чем будет ваша новая книга?

- Трудно сказать. Вернее, трудно описать. Но это совершенно точно не будет производственный роман, какие я писал раньше. Скорее всего, получится нечто из области фантастики.

- В новую книгу войдет ваш опыт борьбы за восстановление памяти?

- Нет. Мне сейчас интересны совсем другие проблемы.

- Где и когда будет происходить действие вашего нового романа?

- Нигде и никогда. Или всюду и всегда. Это место не имеет названия и не привязано к конкретному периоду времени. Это будет роман-притча, а притча не имеет времени и места действия.

- Какие проблемы вы поднимаете в новой книге?

- Рай и ад. Грехи. Душа и разум. Опыт и чувства,

- Кто будет главным героем?

- Композитор. Но это не будет книгой, описывающей жизнь околомузыкальной тусовки. И никакого шоу-бизнеса. Еще раз повторю: книга будет написана в совершенно новом для меня жанре. Хочу добавить, что я готов передать отрывки для предварительной публикации.

И так далее. Под Мусиным руководством мы четко уложились в оговоренные полтора часа. Перед началом пресс-конференции Кошечка сообщила мне, что двое из журналистов интересовались возможностью эксклюзивного интервью и спрашивали, не соблаговолю ли я уделить им время после того, как все разойдутся. Я, разумеется, соблаговолил. Если я что-то недосказал или недостаточно ясно выразил во время пресс-конференции, то у меня будут еще две попытки, а это совсем неплохо.

Пока я беседовал с первым журналистом, Муся на соседней скамейке развлекала второго, вернее, вторую, ибо это была совсем юная девушка, больше похожая на мальчишку, коротко стриженная, вихрастая, веснушчатая и угловатая, смахивающая на воробышка. Но когда дело дошло до разговора с ней, я оценил ее профессионализм. Она оказалась одной из очень немногих, кто действительно готовился к интервью, а не бежал задавать вопросы, плохо представляя себе, кому и зачем он их задает. Девчушка-Воробышек успела при дефиците времени проштудировать все, что я говорил и что обо мне писали за последние годы, и этим полностью расположила меня к себе. Мне даже захотелось сделать ей что-нибудь приятное. Например, рассказать что-то такое, чего я еще никому из журналистов не рассказывал. И не собирался. Но теперь, как это ни кощунственно, собрался, потому что счел, что это может оказаться весьма кстати. И когда девчушка, как и положено у хороших журналистов, спросила под конец, есть ли что-то такое, о чем мы еще не говорили, но о чем мне хотелось бы сказать, я вытащил из рукава своего козырного туза.

- Меня никто не спросил, почему я избрал для своей новой книги столь нетипичную для меня тематику. Дело в том, что у меня была младшая сестра, Верочка. Я очень ее любил. Ее жизнь складывалась невероятно трудно, трагически. Неудачи в личной жизни. Смерть первого ребенка. Потом во время родов погиб ее второй ребенок. Потом она родила третьего, но он тоже не дожил даже до школьного возраста. Ей было очень тяжело. При этом ее преследовали постоянные неудачи в профессиональной сфере, карьера не складывалась, семьи, которые она пыталась создать, вскоре распадались. Верочка покончила с собой. И я постоянно жил с чувством вины, мне казалось, что я что-то недодал своей сестре, что-то недоделал, вернее, не все сделал, чтобы ей помочь. Не уделял достаточно внимания, не согревал ее своей любовью. И сейчас я понял, что должен написать книгу в память о ней.

- Вы хотите описать жизнь своей сестры? - уточнила девчушка.

- Не совсем так. Я ведь уже говорил, что это будет роман-притча. Там не будет конкретно моей сестры, как не будет вообще никаких конкретных людей, которых я знаю. Но в книге будут подниматься те проблемы, которые были в жизни Веры. Вот теперь я все сказал.

- Спасибо большое, - с чувством произнесла Воробышек. - Вы хотите посмотреть текст перед тем, как я его передам редактору?

- Обязательно, - тут же вмешалась Муся. - Пришлите его либо по факсу в мой офис, либо мне по электронной почте. Свою визитку я вам давала, там есть все координаты.

- Хорошо. Завтра к вечеру я подготовлю материал и пришлю вам, и, если вас все устроит, через два дня это будет опубликовано.

Воробышек быстро сложил в сумку свою нехитрую технику и упорхнул.

- Ну? - Муся осторожно тронула меня за плечо. - Материалы по пресс-конференции появятся в газетах уже завтра, а твои эксклюзивные интервью еще через пару-тройку дней. Кажется, ты сказал все, что хотел. Ты доволен?

- Вполне. Я заодно и матушку ублаготворил. Пусть думает, что я выполняю ее просьбу. Конечно, не в той форме, в какой ей хотелось бы, но если пообещать ей сделать длинное предисловие-посвящение, то она успокоится.

- Это если получится роман, - заметила моя осторожная Кошечка, которая после ухода прессы заметно расслабилась и из Мускулистой и Гладкошерстой снова превратилась в Мягкую и Пушистую. - А если все-таки новелла?

- Не будем нервничать заранее, - улыбнулся я. - Что получится - то и получится, а там посмотрим. Главное на сегодня - всех успокоить, чтобы меня никто не трогал. Ты есть хочешь?

- Хочу, - призналась Муся, вообще не страдающая отсутствием аппетита и никогда в жизни не сидевшая ни на каких диетах. - Иди на ужин, а я пока схожу в ваш буфет, куплю что-нибудь.

- Никаких буфетов! - решительно объявил я. - Мой холодильник забит куриными котлетами имени Ольги Андреевны Кориной. Ты как к чесноку относишься?

- Нормально, а что?

- Тогда все котлеты - твои. Я его не выношу. У меня там есть восхитительная колбаса имени товарища Микояна, консервы имени товарища Бондюэля и лаваш имени славной страны Армении. Мы с тобой сегодня честно отработали и имеем право устроить локальный сепаратный пир.

- Это ты честно отработал, - сказала Муся, шагая рядом со мной в сторону корпуса. - А я сегодня не все успела.

- Например?

- Например, деньги в банке я взяла, а с твоей дочерью не встретилась. Как ты думаешь, для нее не поздно будет, если я договорюсь с ней часов на десять вечера?

- Мусенька, золотая моя, Светка - взрослая женщина, сменившая за свою жизнь нескольких любовников. Для нее и в час ночи будет не поздно, особенно если речь идет о деньгах для ее ненаглядного наркомана Гарика. Позвони ей прямо сейчас, назначь встречу, мы поужинаем с тобой, ты отдохнешь немного и поедешь. Только не говори, что ты у меня, - поспешно добавил я, видя, что Муся потянулась к телефону. - У меня сейчас нет сил с ней разговаривать.

Матушкины котлеты были съедены довольно быстро и с большим удовольствием. Наверное, это действительно вкусно, просто я такой урод, что мне не нравится. А может быть, Кошечка вконец оголодала, с утра до вечера мотаясь по городу и занимаясь моими делами. Как встала в шесть утра, выпила чашку кофе, так до восьми вечера маковой росинки во рту не держала, не то что у меня: обильный завтрак, сытный обед и размеренная жизнь.

Светка, услышав про деньги, радостно согласилась встретиться с Марией Владимировной в любое время и в любом месте. Так что и эта проблема была решена без каких-либо затруднений.

Итак, интервью я дал, от Бегемота избавился, от Светкиного хахаля и его дружков получил временную передышку. Завтра появятся публикации в газетах, и после этого, вполне вероятно, из поля зрения исчезнет Мимоза. Тогда можно будет вздохнуть спокойно.

Осталось дожить до завтра.

* * *

- Я обошел всю вашу деревню и не увидел кладбища. Оно где-то далеко? - спросил я Марию.

Обед давно закончился, гости разошлись, и теперь мы сидели со старухой в библиотеке. Я разрывался между любопытством и любопытством: мне хотелось и задавать вопросы в надежде услышать вразумительные ответы, и поисследовать книги, которыми были уставлены полки от пола до потолка по всем четырем стенам.

- У нас вообще нет кладбища, - спокойно ответила Мария.

- А где же вы хороните?

- Нигде. Нам некого хоронить. В нашей деревне никто не умирает.

- Как это? - не понял я. - Вечная жизнь, что ли? - Старуха вздохнула и с грустью посмотрела на меня как на безнадежного недотепу.

- Вам хочется отсюда уехать? - задала она вопрос, которого в контексте предыдущей беседы я совсем не ожидал.

- Нет, мне здесь очень нравится. Но какое отношение это имеет к вопросу о кладбище?

- Самое прямое. Вам не хочется отсюда уезжать, вам здесь нравится. И другим тоже нравится. Можете мне сказать почему?

- Нет. Почему?

- Голубчик, вы сами должны ответить мне. Мы же договорились, что значение имеют только ваше мнение и ваши ощущения. Прислушайтесь к себе и ответьте, что вас здесь удерживает.

"Любопытство", - хотел было сказать я первое, что лежало на поверхности, но, последовав указанию Марии и прислушавшись к себе повнимательнее, я неожиданно понял, что меня привлекает какая-то необыкновенная атмосфера, царящая в деревне. Не то воздух особенный, не то аура какая-то... Аура легкости, покоя и безопасности. Даже бестревожности. И беспечальности.

Я попытался, как мог, выразить это словами.

- Все правильно, - одобрительно кивнула старуха. - Вы очень точно это почувствовали. Такая аура может быть только в том месте, где никто никогда не умирал. У смерти есть своя энергетика, она остается и никогда не исчезает. В нашей деревне никто никогда не умирал. Когда человек чувствует, что конец близок, он уезжает отсюда и умирает в другом месте. Там его и хоронят. Это позволяет сохранять здесь необыкновенную ауру, которой нет больше нигде в мире.

- И что, все добровольно соблюдают это правило? Или у вас тут есть специальная полиция, которая следит за тем, чтобы никто не нарушал порядок? недоверчиво уточнил я.

- Соблюдают добровольно. Это закон, который существовал всегда, и никому не пришло в голову его нарушить.

- Ну хорошо, - не сдавался я, - а как же приезжие? Они ведь не знают местных законов. Приехал человек отдохнуть, развлечься, в казино поиграть или родственников навестить, взял да и умер. Несчастный случай, например, или скоропостижная кончина. Так может произойти и с приезжим, и с местным жителем. Как тогда?

- Этого не может случиться, пока я здесь, - ровным голосом ответила Мария. - Это исключено.

- Что, и кирпич на голову не упадет, и током не ударит, и газ не взорвется?

- Упадет, - тонко улыбнулась моя собеседница, - и ударит, и взорвется. Случиться может все, что угодно. Но человек не умрет.

- Пока вы здесь, - дополнил я язвительно.

- Пока я здесь, - согласилась она.

- Так вы врач! - меня осенила догадка.

- Я бы так не сказала.

- Знахарка. Колдунья. Шаман. Целительница. - Я копался в собственной голове, выуживая все подходящие слова, но ни одно из них не попало в цель. Старуха продолжала улыбаться и отрицательно качать головой.

- Всё, - признался я, - сдаюсь. Не представляю, кто вы такая и как вы можете сделать так, чтобы человек не умер.

- А между тем это так просто. Это лежит на поверхности. Придет время, и вы сами поймете. Вы можете задавать мне любые вопросы, но не ждите от меня прямых ответов, голубчик. Их нельзя давать. Это тоже один из наших законов. Человек должен сам все понять и обо всем догадаться.

- Погодите, - у меня голова шла кругом, - означает ли это, что я могу приехать сюда и жить вечно, потому что, пока вы здесь, я не умру?

- Ни в коем случае, дорогой мой. Вы будете жить ровно столько, сколько вам отмерено. Но если вы соберетесь умирать в нашей деревне, я не допущу, чтобы вы скончались, пока ваши родственники не приедут и не заберут вас.

- А если у меня нет родственников и некому меня забирать?

- Тогда вас отвезут в поселок. И вы там умрете, как и собирались. В поселке есть огромное кладбище, вы, наверное, видели.

Да, видел. Даже гулял по нему неоднократно. Красивое кладбище, ухоженное. Ну и порядочки в этой деревне!

- А если вы сами умрете? Что тогда?

Вопрос вырвался у меня против воли, и я испугался его. Ну как это можно: спрашивать у пожилого человека, что будет, когда он умрет. Верх бестактности.

- Если я умру, тогда умрут и все остальные, потому что я больше никому не смогу помочь. Но сегодня нам с вами еще рано это обсуждать.

- Рано? - я начал сердиться и не сумел это скрыть. - Вы имеете в виду, что я еще недостаточно подготовлен, чтобы воспринимать ваши запредельные теории?

- И это тоже. Но это - в самую последнюю очередь.

- В последнюю? А что в первую очередь?

- Голубчик, каждая тема имеет свой предел запрета. Ее можно обсуждать до определенной черты, но потом мы доходим до той точки, когда обсуждения бессмысленны. За этой чертой нет места вопросам и ответам, даваемым со стороны. За чертой можно и нужно только чувствовать и понимать, причем не разумом, а душой. Тогда ответы получатся точными и понятными. В вас сейчас почти все время говорит разум, и в его приятной компании мы дошли до этой черты. Дальше путь закрыт до тех пор, пока в работу не включится ваша душа. Если вам все еще интересно поболтать со старухой, давайте сменим тему.

- Давайте, - с недовольным вздохом согласился я. - Мы можем поговорить о вашей соседке и ее детях?

- Вполне, - усмехнулась старуха. - Но помните: только до определенного предела. И не вздумайте обижаться, как вы это только что сделали, когда я вас остановлю.

Черт, надо же, заметила... Придется последить за собой, а то со своими амбициями того и гляди лишусь потрясающего собеседника.

- Скажите, Мария, ваша соседка была замужем?

- Неоднократно. У нас не принято регистрировать браки, но у Анны были мужчины, с которыми она была близка.

- И что, они ее бросали? Или она их выгоняла?

- На языке ваших понятий это называется "вдовствует". Ее мужчины были отчаянными людьми, ничего не боялись, лезли в самое пекло.

- Боже мой! Неужели все ее мужчины погибли?

- Все до единого, - подтвердила Мария. - Над Анной висит рок. Вокруг нее постоянно вьются мужчины, она ведь очень привлекательна, правда? - Я молча кивнул. - Вот они и летят, как мотыльки на огонь. Анна их не приваживает, она знает, какая судьба их ждет, этих бедолаг. Она знает, что у нее планида такая - нести погибель каждому, кто слишком близко к ней подойдет. А они все лезут и лезут, глупцы! - Старуха с досадой махнула рукой.

- Но ведь они-то не знают, что у Анны такая особенность, возразил я, пытаясь защитить красивую старухину соседку.

- Да знают они прекрасно, в деревне все это знают и всех приезжих предупреждают.

- Меня никто не предупреждал.

- А вот это неправда! - Мария погрозила мне пальцем, на котором сверкнул кроваво-красный рубин в платиновой оправе. - Вас предупредили в первый же день, еще вчера.

- Да нет же! Никто ничего мне не говорил.

- А бармен? Разве он не сказал вам, что дети Анны неприкосновенны?

- Сказал, - растерянно признался я. - Но это же дети Анны, а не она сама. И вообще...

- Голубчик, вы не умеете слушать. Просто удивительно, что вы ухитрились стать таким известным композитором. Где ваш слух? Где ваше чутье? Вам сказали, что дети Анны отличаются от всех остальных детей, которых вы можете здесь встретить. Отличаются принципиально. Их никто не может тронуть, их никто не может обидеть. С ними не может случиться ничего плохого. Что из этого следует?

- Не знаю. А что?

- Да то, голубчик, что их мать находится здесь на особом положении. И вы должны были начать думать - почему. А вы этого не сделали и продолжаете оценивать Анну точно так же, как оценивали бы любую другую женщину в своем родном городе, в привычной вам среде. Вас предупредили, но вы не услышали.

- И много таких, как я, которые не слышат? - я содрогнулся при мысли о том, что еще сегодня утром подумывал о том, как бы мне затащить Анну в постель. Хорошо, что старуха меня вовремя вразумила.

- Увы, дорогой мой, много. Я бы сказала, большинство.

- Но мне вы сказали об Анне так, что не понять и не услышать невозможно. Почему же вы не говорите точно так же всем остальным? Почему не кричите во весь голос, не предупреждаете их о смертельной опасности? Почему допускаете, что они сближаются с Анной и погибают?

- Я говорю, - печально проговорила Мария. - Я кричу. Я предупреждаю. Но жизнь человека - это непрерывная цепь выборов, которые он делает каждое мгновение своей жизни. Повлиять на чей-то выбор я не могу. Это не в моих силах. Мужчины сами делают свой выбор. Они все знают, все понимают, все видят и слышат. Но они выбирают Анну, а не меня. Мы дошли до черты. Пора менять тему...

ГЛАВА 12

Утро вырядилось в самую радужную одежку, дразня мое измученное сознание красным цветом ожидаемой наконец-то стабильности, оранжевым волнением предстоящих встреч с Мимозой (как-то она теперь себя поведет?!), солнечно-желтой радостью жизни, окрашенным в цвет зрелой зеленой листвы удовлетворением от того, что я так удачно вывернулся из конфликта с Бегемотом и с маман. Предвкушение работы над текстом неустановленного жанра и желание выплеснуть в нем непонятно откуда берущиеся мысли цвело во мне насыщенным голубым цветом, а сами мысли и сладкое недоумение по поводу того, откуда они, собственно говоря, берутся, виделись мне (точнее, ощущались) темно-синими. И пульсирующей точкой в центре фиолетового (моего любимого) круга звенела в моей душе уверенность в том, что у меня все получится, я все смогу, у меня хватит сил и способностей на все, что бы я ни задумал и ни затеял.

В холле первого этажа с семи утра работал киоск с прессой, книгами и канцтоварами, именно туда я и помчался, быстренько побрившись и почистив зубы. Купил все газеты по списку, накануне оставленному Мусей. Отлично! Все опубликовано, и под самыми кричащими и интригующими заголовками. Не заметить невозможно, глаз непременно наткнется. Но что меня поразило, так это мои фотографии. Я даже не подозревал, что так хорошо выгляжу, хотя и видел себя в зеркале по нескольку раз на дню. Правильно говорят, что на фотографии человек всегда видит совсем не то, что наблюдает в зеркале. Я действительно сильно изменился. Не в том смысле, что посреди, как говорится, полного здоровья вдруг заделался голливудским секс-символом, нет, конечно. Но я стал совершенно другим. Из мягкого, углубленного в себя интеллигента превратился в жестковатого, уверенного в себе самца. Неплохо, очень неплохо!

До завтрака я успел по диагонали просмотреть публикации о своей вчерашней пресс-конференции и с гордо поднятой головой отправился в столовую. На быстрые результаты я не рассчитывал, понимал, что это только я такой энтузиаст свежей прессы, все остальные обитатели нашей богадельни отправятся за газетами много позже, поэтому реакцию следует ожидать не раньше обеда.

Что-то сегодня мои сотрапезники невеселые. Ну ладно - Мимоза, ее вчера Бегемот накачал свежей и неожиданной информацией, а Чертополох-то чего куксится?

- Нас теперь четверо, - с кислой миной сообщил мне Павел Петрович. - На редкость неподходящая личность для нашей компании. Вчера за ужином подсадили за наш стол. А вы что же, Андрей, вчера опять голодали? Почему не ужинали?

- Общался с журналистами, - скромно потупившись, ответил я. Нельзя так долго уклоняться от интервью, это вызывает нежелательные слухи, домыслы всякие. Лучше уж самому все сказать, чем потом читать о себе небылицы.

- Что вы говорите? - Чертополох заметно оживился и даже жевать перестал. - Вы давали интервью? И когда будет напечатано? Я непременно прочту.

- Обещали сегодня.

- В какой газете?

Я, изображая смущение, перечислил несколько самых популярных.

- Обязательно пойду куплю, - с горящими глазами пообещал Еж Ежович. - Вам тоже купить, Леночка?

- Спасибо, Павел Петрович, - вымученно улыбнулась Мимоза, - не хочу вас затруднять, я сама.

Как же, затруднять она не хочет... Просто ей не нужно, ей небось все в готовом виде привезут или по телефону сообщат.

- А вот и наш новый коллега, - тихонько пробурчал Павел Петрович. - Ни одной кормежки не пропустит, даже не надейтесь.

И тут же весь наш столик накрыло радостное и добродушное:

- Доброе утро! Ну как, чем кормят?

Ну до чего хорош! Просто слов нет. Лет двадцати пяти, здоровенный, щеки в метр диаметром украшены сочным деревенским румянцем, ясные голубые глаза смотрят дружелюбно и весело, пухлые губы выражают постоянную готовность хозяина что-нибудь эдакое брякнуть. Сальненькое или солененькое, кому что по вкусу, но чтобы потом непременно разразиться смачным тупым ржанием, имитирующим здоровый детский смех.

- Давайте знакомиться, - над моей тарелкой с творожной запеканкой нависла ручища, полностью закрывшая мне обзор моей же еды. - Гриша. А вас как звать?

- Андрей, - сухо ответил я, с некоторой брезгливостью пожимая пухлую на вид ладонь, которая, против ожиданий, оказалась теплой, сухой и весьма жесткой на ощупь.

- А по батюшке? - настырно интересовался бугай.

- Михайлович.

- Ну и славно, Михалыч. А меня можно без отчества, я молодой еще.

Ну спасибо, кормилец, разрешил. Можно подумать, тебя в твои-то годы и с твоей-то рожей кто-нибудь собирался именовать по полной форме. Размечтался!

Когда Гриша уселся, я понял, что мы втроем с Мимозой и Колючкиным прежде занимали меньше половины четырехместного стола. Во всяком случае, то пространство, которое занял новичок, оказалось очень внушительным. Интересно, чем он с такими физическими данными и таким недюжинным аппетитом может хворать? Воспалением глупости? От этого, кажется, пока не лечат.

- Вы к нам надолго? - туманно осведомился я.

- Понятия не имею, - Гриша пожал могучими плечами. - Как доктора скажут. А может, хозяин прежде выгонит. Он у нас крутой.

- Хозяин? - вскинул седенькие бровки Чертополох. - Это как же прикажете понимать?

- А чего тут понимать-то? - немалый кусок запеканки, который я бы разделил при помощи ножа и вилки частей на шесть, был отправлен в прикрытый пухлыми губами рот одним махом. - Я здоровый. Это хозяин у меня больной, после огнестрела в себя приходит. А мое дело маленькое: охранять. Нам с напарником и палату выделили на двоих, рядом с хозяином, и столоваться с вами определили.

- Вот оно что, - протянул я. - Чего ж вас вместе за один стол не посадили? Есть же свободные места.

Вопрос родился в моей голове не случайно. Гриша появился в санатории вчера после обеда, то есть за обедом его еще не было, а за ужином уже был. Иными словами, он приехал после моего разговора с Бегемотом и после беседы самого Бегемота с Еленой. Почему этого амбала пристроили именно к нам? Не потому ли, что Мимозе велено отступить с завоеванных позиций и сдать вахту новому персонажу, который будет вести со мной свою, но уже совсем другую игру? Ничего, это они еще про интервью не знают.

- А смысл какой? - и снова легкое пошевеливание плеч создало у меня иллюзию надвигающейся горы. - Мы ж все равно питаемся по очереди, нам вместе в столовку нельзя, один обязательно должен у двери хозяина находиться. Вот я сейчас похаваю и пойду его сменю, тогда и он придет.

- Что, тоже сюда, за наш стол? - зачем-то уточнил Павел Петрович.

- Не, его вон туда определили, к окошку, там девушка красивая сидит, он сам туда попросился.

- Тут много красивых девушек, - строго заметил я, подхватывая начатый Чертополохом допрос. - Что ж вы к ним не попросились? Вам с ними было бы приятнее, чем в нашей компании, мы вам все-таки по возрасту не подходим. "И по образованию тоже", - добавил я мысленно. Гриша медленно положил вилку на стол и поднял на меня глаза, вмиг ставшие огромными и какими-то жалкими.

- Гоните? Не гожусь я для вашего стола? Так и скажите. Я после завтрака к диетсестре подойду, попрошу, чтоб пересадили.

- Ну что вы, Гриша, - с неожиданной ласковостью вмешалась Мимоза. - Никто вас не гонит, мы рады видеть вас в нашей компании. Просто Андрей Михайлович хотел, чтобы вам было не скучно. Мы все трое люди довольно унылые, вряд ли сумеем вас развлечь. Но мы очень надеемся, что вы-то как раз и внесете струю веселья в наш коллектив. Ведь внесете, правда?

Это мне совсем не понравилось. Мы с Колючкиным мягко выпираем парня за другой стол, а Елена нас останавливает. Хочет, чтобы он остался. Зачем он ей? Понятно зачем. Может, официально он и является сменщиком какого-то второго охранника, но на самом деле он - сменщик самой Мимозы. Получается, что от двух врагов я избавился, а третий - вон он, тут как тут. Борьба выходит на новый виток. Что ж, так даже интересней.

И снова я поймал себя на несвойственном мне отношении к ситуации. С каких это пор мне стала интересна борьба? Сроду такого не бывало. Но фотографии не лгут.

- Так мне пересаживаться или нет? - с какой-то совсем детской обидой спросил Гриша, и в эту секунду я назвал его Телком. Не Бычком, а именно Телком. Уж очень телячьи у него глаза и губы. И весь он какой-то нежный, несмотря на внушительные габариты.

- Да бог с вами, - великодушно откликнулся я. - Вы не обращайте внимания на нас с Павлом Петровичем, мы здесь уже очень давно и от скуки начинаем валять дурака. Мы действительно очень рады, что среди нас появился новый человек.

- Вот и ладушки, - его лицо осветилось такой счастливой улыбкой, что я на мгновение забыл о своих подозрениях. Разве у врагов бывают такие улыбки?

Бывают. Вспомни Мимозу. Ее улыбки. Ее смех. Ее глаза. У врагов бывает все, что нужно, чтобы выиграть сражение.

- Ну все, - Телок одним движением опрокинул в себя стакан сока, после чего сделал пару больших глотков из чашки с кофе и встал из-за стола, пойду напарника на завтрак отпущу.

- А хозяин-то ваш на завтрак ходит? - хитренько поинтересовался Чертополох. - Вот бы поглядеть на человека, который в больнице вместе с охраной лежит.

- Он у себя завтракает, ему приносят. Приятного аппетита всем, кто не доел.

Он озарил нас очередной лучезарной улыбкой и стремительно залавировал между столиками в сторону выхода.

- Вот так, - задумчиво и многозначительно прокомментировал Павел Петрович. - А вы что-то невеселая, Леночка. Вас так сильно раздражает этот неандерталец? Хотите, я поговорю, чтобы его пересадили?

- Нет-нет, - поспешно, даже слишком, на мой взгляд, поспешно отозвалась Мимоза, выдавливая из себя еще одну улыбку, - что вы, он такой забавный. Пусть сидит с нами.

- Конечно, - подхватил я, - пусть остается. Нашему рафинированному сообществу, по-моему, не хватает народной простоты, носителем которой как раз и является Гриша. Разумеется, на прогулки мы его брать с собой не будем, а за столом он с успехом выполнит роль пикантной приправы к блюдам. Да и вам, Павел Петрович, - не скрывая ехидства, добавил я, - будет кого жизни поучить. А то с нами вам уже скучно, мы ваши уроки усвоили и повода не даем. Правда, Леночка?

На этот раз ее улыбка показалась мне не такой насильственно выжатой из сведенных печалью губ.

К себе я вернулся в приподнятом настроении, хотя явных поводов для радости не находил. Впрочем, нечего бога гневить, человек должен радоваться не тогда, когда есть повод для радости, а тогда, когда нет повода для печали. Для печали повода не было. Пока.

* * *

Я собрался на очередную тренировку и уже стоял на пороге в шортах, майке и с перекинутым через плечо полотенцем, когда позвонила Светка.

- Папуля, спасибо тебе за деньги, - заверещал мой Попугайчик, - ты не представляешь, как ты меня выручил.

- Не за что, - сдержанно ответил я. - Я ведь обещал тебе.

- Папуля, твоя Мария...

- Ее зовут Мария Владимировна, - оборвал я дочь. - Будь любезна без панибратства.

- Ну ладно, Мария Владимировна. Так она сказала, что ты составил завещание. Это правда?

- Правда, - подтвердил я, невольно покосившись на свое изображение в стоящем рядом зеркале. Даже не покраснел. И вид не растерянный, как прежде бывало, когда мне приходилось откровенно врать. Надо же...

- И что я не получу ничего. Тоже правда?

- Ты будешь получать оговоренную сумму раз в год ко дню рождения.

- И все, что ли?

- Все. А чего бы ты хотела?

- Но я же твоя дочь! Папуля, я точно такая же, как твой сын от второго брака. Почему он получит все, а я - ничего? Это несправедливо!

- Кто тебе сказал, что он получит все? Это только твои домыслы.

- А сколько ты ему оставил?

- Это не твое дело. Я распорядился своим имуществом так, как считал нужным, и отчитываться перед тобой не намерен. Ты хотя бы слышишь себя со стороны?

- А что? - в звонком негодовании Попугайчика замелькали нотки растерянности. - Что я должна слышать?

- Тебе сообщили, что твой отец, который находится в больнице, составил завещание. О чем в первую очередь должна спросить дочь, если она, конечно, любит своего родителя?

- О чем? - тупо переспросила Светка, явно не догоняя ушедшую в воспитательный полет мою мысль.

- О причинах, дитя мое. О том, почему твой папенька решил в сорок шесть лет ни с того ни с сего составить завещание. Неужели ему стало хуже? Неужели он так серьезно болен? Не нужна ли ему помощь? Вот о чем ты должна была спросить меня в первую очередь. А не о том, сколько я оставлю в наследство твоему единокровному брату. Ты всегда была эгоисткой, причем эгоисткой безмозглой. Мне не о чем с тобой говорить.

- Папа...

Этот жалкий лепет был последним, что я услышал, прежде чем нажать кнопку и разъединиться. Сердце колотилось в груди, и руки дрожали, но не сильно. Нелегко это - вот так объясняться с собственным ребенком, тем более что ничего подобного я не думал. Я прекрасно знал своего Попугайчика и никакого другого поведения, никакой другой реакции от нее и не ждал. И совершенно не намеревался воспитывать ее при помощи наследственных перспектив. Но мне нужно было, непременно нужно, чтобы она поверила в окончательность моего решения и донесла это решение до своего насквозь прогероиненного любовника. А заставить ее поверить можно было только таким способом: спровоцировать на ошибку, ткнуть в эту ошибку носом и устроить скандал. Иными словами, сделать так, чтобы она думала: "Теперь он меня ни за что не простит". Такова была моя Светка.

Настроение испортилось, но утешала мысль о том, что еще одну задачу я успешно выполнил. Теперь подождем реакции на интервью.

В тренажерном зале я ожидал увидеть Мимозу, но вместо нее глаза выхватили из всего интерьера новый элемент: обнаженный мужской торс. Через пару секунд глаза пришли в себя от шока и доложили мне, что это не живой человек, а тренажер для отработки ударов. Что-то типа боксерской груши, тоже резиновый, на тяжелом устойчивом постаменте, но дающий возможность бить в точно определенные места: в глаз, нос, челюсть, подбородок, солнечное сплетение, печень, пах. Я походил вокруг розового пупса, похмыкивая, воровато огляделся и ударил. Кулаком. В нос. Как ни странно, попал. Пупс отшатнулся и тут же встал в прежнее положение. Я ударил снова, на этот раз в челюсть.

И тут произошло нечто странное. Такое, о чем я читал во многих книгах, слышал в изустных изложениях и писал в своих романах, но чего ни разу в жизни не испытывал сам. Откуда-то снизу, из живота поднялась в грудь и проследовала в голову сначала слабенькая, но быстро усиливающаяся волна. Чего? Агрессии? Да вроде нет, незачем мне было злиться на этого мирного пупсика. Отчаяния? Тем более нет. Это было просто Желание Бить. Желание Причинить Боль. Желание Ощутить Свою Силу. Вот сколько названий, и совершенно непонятно, было ли правильным хоть одно из них. Ясно было только то, что мне хочется наносить удары по этому покладистому, не оказывающему сопротивления розовому кукленку. И я начал наносить удары один за другим. Мне было стыдно и одновременно сладко. Стыдно за то, что я, тихий книжный мальчик, ни разу в жизни ни с кем не подравшийся, я, писатель Корин, проповедующий в своих книгах высокую мораль и возводящий в ранг добродетели умение решать проблемы ненасильственным путем, бью, отчетливо понимая, что противник мне не ответит. Словно пьяного и беспомощного. И сладко, потому что...

Я не успел доформулировать суть собственных ощущений. Меня снова, как волной теплой воды, накрыл уже знакомый веселый голос:

- Что ж ты делаешь, Михалыч! Ты ж покалечишься, руки попортишь.

Я опустил руки и сделал шаг в сторону, чувствуя себя застигнутым врасплох нашкодившим пацаном, хотя улыбающийся Телок был как минимум лет на двадцать моложе меня.

- Это я Ваську привез, - продолжал Телок как ни в чем не бывало. Надо же форму поддерживать. Так-то он у меня дома стоит.

- Ваську? - я с трудом преодолел смущение и с благодарностью включился в беседу.

- Ну. Его Васькой зовут, - Гриша кивком головы указал на пупса. Мы с напарником договорились, что с десяти до двенадцати я тренируюсь, а с двенадцати до двух - он. Васька - это мой вклад в тренировки, а напарник блины привез. Вон в углу лежат.

- Блины?

- Ну да. Мы заранее посмотрели, чего тут у вас есть. Для больных годится, а для здоровых - детский лепет. Нам с такими весами, как здесь, делать нечего, пришлось свое железо тащить. Слышь, Михалыч, а ты чё, совсем драться не умеешь?

- Почему ты так решил? - опешил я.

- Так что ж я, не вижу, что ли? - усмехнулся Телок. - Удары наносишь, как девчонка. Кулак должен быть на уровне предплечья, а у тебя он то выше уходит, то вниз смотрит, то в сторону куда-то скособочивается. И рука напряжена. Напряженной рукой никогда настоящего удара не получится. Рука должна быть свободной, расслабленной, как плеть, и только в самый последний момент, при соприкосновении с противником, кисть напрягается. Тогда толк будет. Вот, смотри.

Он плавно, как будто в замедленной съемке, продемонстрировал несколько движений.

- Ну-ка попробуй сделай, как я показал.

Я и опомниться не успел, как начал послушно повторять то, что показывал Телок. И спохватился спустя минут сорок, когда понял, что втянулся в процесс обучения. Совершенно неожиданным оказалось то, что Телок проявил себя хорошим учителем, объяснял понятно, показывал медленно и не сердился на мою тупость и неуклюжесть. Но еще более неожиданным оказалось для меня то, что мне все это нравилось. Нравилось учиться у мальчишки, чуть не вдвое моложе меня. Нравилось чувствовать, что у меня получается то, чем я никогда прежде не занимался и к чему никогда не испытывал склонности. Нравилось наносить удары по пупсу Васе. Нет, не стану кривить душой, спасибо тебе, толстый умный засланный казачок Бегемот Викторович, скажу так, как есть. Мне нравилось БИТЬ.

Господи, Корин, Сладкая Бесконфликтная Карамелька, во что же выросло, в какое такое невиданное растение превратилось то зернышко, которое ты не так давно заметил в своих с детства знакомых, так хорошо изученных глазах?

* * *

Вечером я решил продолжить изучение местных заведений. Обильный ливень, сменивший дневную грозу, к ночи перешел в моросящий мелкий дождь, но я бодро вооружился обнаруженным в номере зонтом с эмблемой гостиницы и зашагал по улице. Миновал бар "Только у нас!", где был вчера, прошел еще несколько домов и остановился перед высокой застекленной дверью, за которой смутно угадывалась фигура швейцара в ливрее. Зайти, что ли? Это, должно быть, дорогой ресторан, не чета вчерашнему заведению. Или пойти дальше и поискать еще что-нибудь более интересное? Пока я раздумывал, мимо меня быстрой походкой прошел мужчина с удивительно знакомым лицом. Спустя еще секунду я вспомнил его. Знаменитый актер, звезда экрана. Носитель кинематографической и скандальной славы. Известен своим давним пристрастием к тяжелым наркотикам. Что он здесь делает? Приехал развлечься? Или навестить друзей? В любом случае его уверенная, стремительная походка выдает твердое знание, куда и зачем идти. Уж если в этом городе есть место, где такому человеку будет интересно, то он идет именно туда.

Без долгих раздумий я последовал за ним. И очень скоро оказался в просторном зале с высоким потолком и богатым убранством. В первый момент я хотел повернуться и выйти, ведь мой костюм, состоящий из джинсов, свитера и куртки, совсем не соответствовал обстановке, напоминающей большой прием или бал, но, оглядевшись, я заметил, что публика была одета весьма разнообразно: от вечерних декольтированных платьев и смокингов до легких пляжных сарафанчиков и затрапезных повседневных одежек. Так что белой вороной я не буду.

Смешавшись с толпой бродящих по залу присутствующих, я осмотрелся повнимательнее и с удивлением обнаружил, что здесь не кормят. Вернее, никто не ест, и никаких признаков ни съестного, ни приборов не наблюдается. Более того, и напитков не видно. Наверное, я попал в самый момент начала сбора гостей, когда даже аперитив еще не разносят. Однако время шло, я по-прежнему ходил по большому залу, рассматривая присутствующих и прислушиваясь к невнятному шелесту разговоров, а официанты с подносами так и не появились. Периодически мне навстречу попадался Актер, блуждающий в одиночестве с весьма рассеянным видом. В какой-то момент я решил, что в следующий раз, встретив его, непременно заговорю, спрошу об общих знакомых, которых у нас с ним было немало, а заодно и поинтересуюсь, что он делает в этой странной деревне, бывал ли в этих местах раньше и что думает по поводу царящих здесь странных порядков. И внезапно понял...

Нет, это не то слово. Не то понятие. Я не понял, я ощутил. Понимание - функция разума, ощущение - функция души. Наверное, после долгих разговоров с Марией, неизменно сворачивавших на разъяснение отличий души от разума, меня на этом заклинило. Как бы там ни было, но я ощутил, или, если вам угодно, душой понял, что не хочу общаться. Не хочу никаких разговоров. И Актер не хочет. И никто из присутствующих не хочет. У меня словно открылись глаза, и я отчетливо увидел, что подавляющее большинство людей ходит по залу в одиночестве, что лишь очень немногие идут парами или по трое и разговаривают между собой. Остальные молчат. Но молчат не тяжело, не напряженно, а как-то самоуглубленно и тихо. Вот именно, вот это правильное определение: тихое молчание. Бывает молчание громкое, за которым угадываются клокочущая ненависть, негодование, исступленно кричащий страх, желание устроить скандал. А бывает тихое, за которым слышны только движения души. Молчание не означает отсутствия звуков. Стороннему человеку такие слова могут показаться странными, но только не музыканту, ведь в каждой опере, в балете, в мюзикле есть сцены, в которых изображается ночь, тишина, молчание, но музыка-то в это время звучит. Просто это такая музыка, которая сама собой изображает или иллюстрирует молчание.

И на меня снизошел покой. Странный такой, неожиданный и необъяснимый. Ведь только сейчас, только минуту назад во мне кипело и бурлило любопытство, хотелось общаться, задавать вопросы, обсуждать ответы... И вдруг все исчезло. Остался только покой и тихая умиротворенность. Что там говорила на этот счет Мария? Вернее, это я сам говорил о некой ауре покоя, бестревожности и беспечальности.

Грянула музыка. Распахнулись высокие двери, открывающие дорогу в следующее помещение, еще более просторное. Все потянулись туда, задвигались ритмично и плавно, закружились. Танцевали парами и поодиночке. Я подхватил какую-то даму в красивом длинном платье и закружил в вальсе. Танцевали молча.

Меня поразило, что музыка не прерывалась, один танец без всяких пауз переходил в другой, гости меняли партнеров, улыбались друг другу, благодарили за танец, но почти никто не разговаривал во время собственно танца. Это было так странно...

То и дело мне начинало казаться, что в самом центре бальной залы происходит нечто очень важное или, по крайней мере, любопытное. Я видел, что именно к центру стремятся находящиеся здесь мужчины, и подумал, что, может быть, там стоит стол с напитками. Предприняв некоторые усилия, я протиснулся со своей очередной партнершей, "отвязанной" чумазой девицей с волосами немыслимого цвета, в шортиках и короткой маечке, ближе к центру зала и обомлел.

Там была Анна. Невероятно красивая, до боли в сердце, до спазмов, до желания кричать. В роскошном белом платье, украшенном милыми женскими глупостями, названия которых я так и не выучил, не то рюшечки, не то воланы, не то оборки, черт их разберет. Длинные густые волосы собраны в сложную прическу, оставляющую открытой изящную шею. По контрасту с пышной юбкой и без того стройная талия кажется еще тоньше. Лицо строгое, но, как ни странно, улыбающееся. Мало я видел в своей жизни женщин, которые умели вот так же, как Анна, улыбаться и при этом казаться строгой. Почему-то женщины в основной своей массе всегда впадали в крайность и на их личиках рисовалась либо дурацкая смешливость, либо мрачность крокодила.

Глядя на Анну, неподвижно стоящую в центре зала, я поймал себя на мысли о том, что жизнь могу отдать за одну ночь с ней. Я хочу ее до обморока, до красных пятен перед глазами. И что самое удивительное, в этом желании нет ничего сексуального. Мне вовсе не обязательно совокупляться с ней. Я просто хочу обладать ею, а в какой форме - телесной, духовной, эмоционально-волевой или интеллектуальной - мне все равно. Во мне проснулся инстинкт самца-обладателя: если есть на свете по-настоящему стоящая вещь, то она должна быть моей, иначе мне не жить. И пошла к черту эта старая карга Мария со своими предупреждениями, туманными намеками и нравоучительными сентенциями. О, как я в эту минуту понимал тех мужчин, о которых мне рассказывала старуха в нелепом ярком красно-зеленом одеянии! Как я понимал того мужика, которого застал сегодня утром на крыльце дома Анны!

Странно, однако, что никто не пытался пригласить Анну на танец. Неужели все до такой степени боятся старухиных мрачных прогнозов? Неужели она так всех запугала? Но я-то ничего не боюсь. И я буду танцевать с ней. Я буду держать ее в своих объятиях. И никто, ничто и никогда не сможет мне в этом помешать.

Однако я ошибся. Еще до того, как мне удалось протиснуться хотя бы на метр ближе к заветной цели, рядом с Анной оказался Актер. Он церемонно поклонился и протянул ей руку. Губы женщины шевельнулись.

- Вы уверены? - скорее угадал, увидел, нежели услышал я.

Он молча кивнул. В лице его была такая решимость, что Анна не захотела отказывать. Или не посмела?

Они медленно кружились в немыслимо долгом вальсе, который все не кончался и не кончался... А потом вместе с вальсом кончилась и музыка, свет стал медленно гаснуть, и народ начал расходиться.

Я не торопясь вернулся в гостиницу, принял душ и, когда укладывался в постель, заметил, что за окном начало светать. Оказывается, я протанцевал на этом странном тихом балу всю ночь, а я думал, всего часа два, не больше. И не устал совсем. Просто удивительно, учитывая совсем недавнюю мою болезнь.

Утром я проспал до полудня, пропустил завтрак, долго валялся в постели, прикидывая, как спланировать день. То ли пойти в гости к Марии, которая вчера предлагала заходить в любое время без приглашения, то ли отправиться в очередной поход по заведениям, выискивая новую пищу для ума и души, то ли попытаться навязаться на обед к Анне и поговорить с ней о бале и о ее кавалере, с которым у меня так много общих знакомых. Интересно, удалось ему проводить ее домой и остаться на ночь или нет? Я поймал себя на том, что в моем мысленном вопросе не было ни капли ревности. Только чистое любопытство. Утром, при ярком солнечном свете страстное желание обладать этой прекрасной и таинственной женщиной заметно поутихло, а если быть совсем точным - сошло на нет. Выспался, наверное. Вчера мысли мои и чувства были взбудоражены длительным общением с Марией и теми загадочными недосказанностями, которыми она меня потчевала целый день. Сегодня же, отдохнув и отойдя от вчерашнего дня на расстояние крепкого здорового сна, я очнулся и пришел в себя. Ну что такое эта Анна в конце-то концов? Да, красивая, но мало ли красивых женщин на свете. Что ж мне теперь, по каждой с ума сходить? Обычная мать-одиночка с финансовыми проблемами и со сложными детьми числом четыре. Зачем она мне? Что я буду с ней делать?

Взбодренный отдыхом и "правильными" мыслями, я принял душ, спустился в ресторан гостиницы, порадовал себя плотным ленчем и отправился на прогулку, так и не решив окончательно, какова будет ее цель. Проходя через гостиничный холл, зацепил краем глаза работающий телевизор, увидел знакомую заставку и приостановился, чтобы послушать новости.

- Час назад поступило трагическое известие. Популярный актер, обладатель четырех "Оскаров"...

На экране появилось знакомое лицо в траурной рамке. Ослепительная улыбка, густая шевелюра, ямочка на подбородке. Я зажмурился. Этого не может быть. Как же так! Ведь только сегодня ночью он танцевал на балу с Анной. Я же видел его собственными глазами, живого и здорового, преисполненного намерения уложить в постель свою очередную жертву.

- ...смерть наступила от передозировки наркотиков. Из достоверных источников известно, что любимец публики неоднократно лечился, пытаясь преодолеть пагубное пристрастие...

Где же он умер? Неужели прямо здесь, в деревне? А Мария уверяла, что у них тут никто не умирает. Или Актер уехал сегодня утром? А может, прямо ночью, сразу после бала? Но почему? Расстроился, что с Анной не получилось? Наверное, так и есть. Иначе зачем бы ему так срочно уезжать, лег бы у себя в номере, поспал, отдохнул, а утром со свежими силами предпринял бы новую атаку на неприступную красавицу. Во всяком случае, именно так поступило бы большинство мужчин, умеющих не превращать первый отказ женщины во вселенскую драму.

А если с Анной все получилось? Я вздрогнул. Он приблизился к Анне - читай, был близок с ней - и умер. Сразу же. Едва успев выехать за пределы деревни. Господи, господи, Мария, ты совсем заморочила мне голову! Где истина и где старушечьи бредни? Где та грань, которая разделяет их? Боже милосердный, дай мне силы почувствовать эту грань, понять ее, увидеть, иначе я сойду с ума.

* * *

Незапланированное изменение режима тренировок почему-то выбило меня из колеи. Во-первых, от непривычных интенсивных движений я почувствовал себя страшно уставшим. А во-вторых, те же самые непривычные движения подтолкнули мои мысли по непривычному пути. Я начал работать, радуясь тому, что придумалось неожиданное развитие сюжета, увлекся, пропустил обед, а потом заснул богатырским сном. Сквозь сон я постоянно слышал, как надсадно жужжит мобильник, но пренебрег чужими желаниями пообщаться со мной. Меня сковало такое оцепенение, что мысль о разговорах казалась мне просто-таки кощунственной.

Проснулся я около семи вечера, посмотрел на дисплей - 12 неотвеченных звонков. Кого же это так разбирает? С мамой, Линой и Мусей я уже поговорил с утра, даже со Светкой успел пообщаться. Нажав кнопку, я просмотрел список номеров, с которых поступили звонки. Так и есть, пять раз звонила матушка, шесть раз - Лина, и один звонок от Борьки Викулова. Настойчивость моих дам вполне понятна, они прочли интервью, о котором я им заранее ничего не говорил. Им можно не перезванивать, сами объявятся, тем более что ничего нового я от них не услышу. Одни вопросы и хлопанье крыльями. А вот с Борькой надо связаться, он просто так звонить не станет.

- Ты прогрессируешь, - в голосе Викулова звучала нескрываемая насмешка. - Набрался храбрости во всеуслышание объявить правду о себе. Молодец, хвалю.

Я поморщился. Ну почему он, будучи моим ровесником, всегда ставит себя в положение старшего, начальника, учителя? Как будто я нуждаюсь в его похвалах. "Не ври себе, Корин, - тут же одернул я себя. - Еще как нуждаешься. Во всяком случае, до последнего времени нуждался".

- Теперь по поводу твоей дамы, - продолжал он.

- Да? - напрягся я.

- Кажется, твои сомнения небеспочвенны. Образование высшее юридическое, работала следователем в Северо-Восточном округе, три года назад уволилась якобы по состоянию здоровья.

У меня внутри все похолодело. Мимоза - бывший следователь. Иными словами, человек, у которого огромные связи именно в милицейской среде. Молодая, красивая, "своя". Идеальный кадр для работы со мной.

- Почему якобы? Там были другие причины? - на всякий случай спросил я.

- Потому что увольнялась она по заключению медкомиссии, в котором стоял страшный диагноз. Если бы заключение было настоящим, твоя дама до сегодняшнего дня просто не дожила бы. Ты ее руками трогал?

- Кого? - растерялся я.

- Кого-кого, дамочку твою, - рассмеялся Борька. - За ручку держал хоть раз?

- Ну, держал. И что?

- Теплая ручка-то?

- Борька, прекрати, - разозлился я.

- Ну вот, стало быть, живая дамочка-то, не призрак с того света. Более того, Дюхон, пока она жила на милицейскую зарплату, это была одна песня, а как уволилась и получила пенсию по инвалидности, так песня стала совсем другая. Более, так сказать, громкая и мелодичная. Более красивая, чтоб тебе понятней было. Ты, надеюсь, понимаешь, что пенсия по инвалидности ни при каких условиях не может быть выше зарплаты?

- Понимаю, конечно. Она что, нигде сейчас не работает?

- Официально - нигде. Вот и делай выводы, Дюхон.

- Круто, - протянул я. - А семья есть?

- Был муж, который ее бросил в аккурат тогда, когда она увольнялась.

- То есть больную бросил, что ли? - я ушам своим не поверил.

- Дюхон, у тебя с головой как? Я ж тебе русским языком говорю, что, если бы она была действительно больна тем самым, что в заключении написано, она бы сейчас уже была покойницей. Заключение липовое, просто нужен был не вызывающий сомнений повод для увольнения. Уж кто и зачем все это устроил, я не знаю, но ты поразмысли на этот счет. А также насчет того, почему в этот самый момент ей занадобилось от мужа избавляться. Все, Дюхон, не отвлекай меня больше, я в машине еду, мне говорить неудобно. Если что еще узнаю - позвоню.

- Спасибо, Борис, - с чувством произнес я.

Вот такие вот дела, милая Мимоза... Что ж, пойду погляжу, как ты себя за ужином ведешь. Интервью-то небось прочитала уже и указания от своих начальников успела получить. Сейчас и узнаем, что это были за указания.

В столовой я впервые за все время оказался раньше своих постоянных сотрапезников, зато в компании с веселым трогательным Телком, который с неописуемой скоростью запихивал в себя два салата, рыбу с гарниром, рисовую кашу с изюмом и яблоками и прилагающиеся к чаю блины. Причем все блюда исчезали в его утробе не по очереди, а одновременно.

- Куда так спешишь? Подавишься, - заметил я, аккуратно отправляя в рот крошечную порцию салата.

- Тороплюсь, - пояснил Телок с набитым ртом. - Надо напарника отпустить на ужин. Я тут за обедом с Аленой расчирикался, за временем не уследил, так мне таких... этих самых... - он проглотил вполне понятное слово, вставили по самые уши. Напарник - старший, а я пока на испытательном сроке, нарываться нельзя.

- А кто такая Алена?

- Как кто? Соседка твоя по столу. Ты что, не знаешь, как ее зовут? Ну ты даешь, Михалыч. Елена она, Алена, стало быть. - Н-да, парень, простота твоя кого угодно достанет. Сутки всего знаком с женщиной, которая к тому же старше тебя лет на десять, а уже Аленой называешь. Или ты знаком с ней не сутки, а гораздо, гораздо дольше? Прокололся ты, Телок. С тобой, таким недалеким, я легко справлюсь.

Едва Гриша отвалил, появилась Мимоза. Бледная, печальная. Ну прямо все умерли, никого в живых не осталось.

- А где наш друг и учитель Павел Петрович? - бодренько поинтересовался я, делая вид, что не замечаю ее расстроенного вида.

- К нему дочь приехала. Андрей...

- Да, Леночка? - я положил нож и вилку и вопросительно приподнял брови.

- Мне очень жаль, но я должна с вами попрощаться.

Естественно. Ничего другого я и не ожидал. Ай да Муся, ай да умница, на десять шагов вперед видит. Как точно она еще вчера спрогнозировала ситуацию: если ты убедишь их в том, что ничего не помнишь, генерала Маслова не знаешь и книгу про милицию не пишешь, они от тебя отстанут, а если Елена подставлена ими, то они ее отзовут за ненадобностью. Вот и отозвали.

- Что случилось, Леночка? - мой голос выдавал неподдельную озабоченность и огорчение.

- Мое лечение окончено, завтра утром я уезжаю домой.

- Вообще-то, глядя на вас сегодня, я бы не сказал, что вы полностью выздоровели, - заметил я, вполне, между прочим, искренне.

- Я и не выздоровела.

- Но вы же сказали, что лечение окончено.

- Да, лечение окончено. У меня больше нет денег, чтобы платить за него.

Что ж, хорошая отговорка. Пять с плюсом разработчику легенды.

- Мне жаль. Очень жаль, правда. Вы были такой приятной собеседницей, мне с вами было очень хорошо.

Ее губы дрогнули, глаза налились слезами. Мимоза судорожно сглотнула. Ну актриса! Это же надо так играть! Где ее "Оскары"? Где "Золотые пальмовые ветви" Каннского кинофестиваля? Настоящие, а не глицериновые слезы крупным планом в нужный момент - это надо суметь. Ни в какой Америке таких актрис нет, только у нас, да и то не в кино, а в милиции.

- Спасибо, - едва слышно прошептала она. - Мне тоже было хорошо с вами, Андрей. Вы удивительный человек, ни на кого не похожий. И вы очень талантливы. Кто бы что ни говорил о ваших книгах - помните: вы очень талантливы. Когда вы напишете свою новую книгу о душе и разуме, ее обязательно издадут. Вы тогда разрешите мне подойти к вам за автографом?

Я был великодушен, Елена же с каждой минутой становилась все печальнее, и в конце концов у меня создалось неприятное впечатление, что она переигрывает.

* * *

- Руки не напрягай! Расслабь руки, Михалыч, думай о приятном.

Это было непросто: усвоить, что удары нужно наносить расслабленными руками. Ну не укладывалось это в моем мозгу - хоть убей! Однако Телок, надо отдать ему должное, был терпелив и добродушен.

- Михалыч, ты хоть раз покойников на руках носил? - задал он мне вопрос после того, как я в сотый, наверное, раз выполнил движение неправильно.

- Не приходилось, бог миловал, - фыркнул я. - А что?

- А мне приходилось. Ты знаешь, что покойник весит больше, чем живой человек? Вот тот же самый человек, а как помрет - так будто в два раза тяжелее делается.

- Да, я слышал об этом, - согласился я. - А почему?

- Да хрен его знает, загадка какая-то. Но факт есть факт. У покойника все мышцы расслаблены, в том смысле, что он их специально не напрягает, а весу получается больше. Ты это учти. Поэтому когда бросаешь расслабленные руки, удар получается убойным, а если напрягаешься - фигня одна, веса не хватает. Вот смотри, показываю еще раз. И учимся дышать, длинный вдох носом, резкий выдох ртом, выдавливаешь воздух диафрагмой, на выдохе бьешь.

Телок принял забавную позу, выставил вперед и приподнял руки, которые выглядели гуттаперчевыми, как у балерины, исполняющей "Умирающего лебедя", шумно втянул носом воздух.

- Х-хе!

Его живот прилип к спине, четко обозначились выпуклые квадратики мускулатуры пресса, руки мягко упали на палку, один конец которой лежал на сиденье велоэргометра, другой - на перекладине шведской стенки. Палка издала сухой треск и разломилась на две части. Таких палок Телок притащил в зал штук пять, специально, как он объяснил, для наглядности процесса обучения. Четыре уже были сломаны, причем, как нетрудно догадаться, вовсе не мной.

- Учиться надо у природы, Михалыч, даже если мы ее законов не понимаем. Природа не дура, у нее все правильно устроено. Вот как обезьяна или, к примеру, тигр наносит удар, видел?

- Да откуда, Гриша, - рассмеялся я, - я в джунглях не был.

- А по телику? По каналу "Дискавери" все время про животных фильмы показывают, я всегда смотрю, если время есть. Животные бьют расслабленной лапой, кожу и мышцы рвут начисто.

- И кости ломают? - не поверил я.

- Не, кости таким ударом не сломаешь, но это и не нужно.

- Почему не нужно?

- А зачем? Твоя цель - лишить противника способности к продолжению боя, для этого вполне достаточно порвать ему кожу и мышцы. А калечить-то к чему? Ну что, Михалыч, продолжим?

- Давай, - с готовностью согласился я. С каждым часом мне становилось все интереснее.

- Значит, так. Встали, - Телок подождал, пока я займу позицию рядом с ним, - ручки подняли, расслабили, мысленно представили себе круг и начали движение по кругу вверх... вниз... вверх... И дышим, Михалыч, дышим, вдох через нос, медленно, выдох через рот, резко, диафрагму вверх, живот прилип...

"Ему бы в начальных классах физкультуру преподавать, - с улыбкой думал я, послушно махая руками под ритмичные команды телохранителя Гриши, ручки-ножки, дышим - не дышим. Детский сад, право слово".

* * *

К концу первой недели занятий с Телком у меня появились первые успехи. Еще через неделю одновременно с потерей очередного килограмма, уже пятого с начала моего пребывания в санатории, я приобрел навык правильно дышать и не напрягать руки, когда это не нужно.

Жизнь снова стала размеренной и лишенной ярких событий. Подъем, завтрак, тренировка, душ, бассейн, обед, работа, ужин, работа, сон. Через день в это устойчивое расписание вклинивался приезд Муси раз в неделю, потом раз в две недели - визит матушки. Лина уехала с Женькой на весь август к морю, и мое существование стало почти полностью психологически комфортным. В первый момент я радостно собрался переселиться наконец домой, поскольку жены там не будет целый месяц, но, к собственному немалому удивлению, понял, что мне жаль прерывать занятия с Телком. Только-только начало что-то получаться - и бросать на полпути? Ну уж нет, коль подвернулась такая возможность, буду продолжать. Для книги пригодится, не для этой, так для следующей, про милицию. А там - как знать, может, и в жизни понадобится.

К концу июля пришлось расстаться с милым Чертополохом Петровичем, за ним приехала дочь с мужем и увезла в Германию, в какую-то клинику, где успешно лечат заболевания позвоночника. Мы с Гришей остались на время трапез вдвоем, за наш стол больше никого не подсаживали, и меня это более чем устраивало. Парень ел быстро и спешил сменить напарника, разговорами за едой не докучал и предоставлял мне возможность поглощать обильное санаторное питание в приятном и привычном для меня задумчивом молчании. Кстати, подозрения в отношении Телка со временем притупились, никаких поводов сомневаться в собственном простодушии он не давал, вопросов не задавал и с задушевными разговорами не лез. Все наше общение ограничивалось исключительно моим обучением искусству нанесения ударов по живому телу и обсуждением принципов и правил наращивания физической силы, выносливости и ловкости. В конце концов, я начал испытывать благодарность к судьбе за то, что она так неожиданно послала мне Гришу-телохранителя. Я понял, что безумно устал от вечно критичного и язвительного Колючкина и от вечно печальной и чрезмерно многомудрой Мимозы. Телок был открыт и добродушен, с ним можно было не напрягаться и в полном смысле слова отдыхать душой, наслаждаясь его беззлобностью и дружелюбием. Книг он никогда не читал, даже в детстве, принадлежа к поколению, выросшему на телевизорах и компьютерных играх, о писателе Корине что-то где-то слышал, но невнятно, посему относился ко мне без всякого пиетета, тепло и покровительственно, как и положено относиться к ученику.

Переданные для предварительной публикации отрывки вызвали фурор, и Муся периодически докладывала мне об очередном представителе прессы, рвущемся взять у меня интервью в связи с резкой сменой мною жанра. Я никому не отказывал, установив для общения с журналистами твердый график: каждый вторник с двенадцати до двух мой литагент мог привезти в санаторий любого желающего, милости прошу.

На мою бесценную жизнь больше никто не покушался, книга писалась легко, физическая форма моя крепла с каждым днем, и я чувствовал себя каким-то новым, немного неизвестным, но совершенно удовлетворенным.

* * *

- Знаете, Мария, я не перестаю удивляться тому, как вы не схожи со своей соседкой, - проговорил я, приканчивая несказанно вкусный ужин, которым меня кормила старуха.

Сегодня она была одета в ослепительно белые брюки и нежно-голубой свитер. На шее - три нитки крупного жемчуга, такой же браслет на худом запястье, в мочках ушей - аккуратные небольшие жемчужинки, чуть покрупнее - в кольце на пальце.

- Почему вас это удивляет, голубчик? Кто вам сказал, что люди, живущие по соседству, непременно должны быть похожи друг на друга?

- Я имел в виду другое. Ведь Анна - молодая женщина, у нее есть собственный дом, она не голодает, у нее растут прелестные дети, вокруг нее вьются мужчины. Девяносто девять процентов женщин на ее месте радовались бы жизни. А она все время хмурая какая-то, неулыбчивая, серьезная, выглядит постоянно усталой, словно у нее ни на что нет сил. Вы же, наоборот, одиноки, у вас нет детей и вообще никаких родственников, молодость далеко позади, здоровье наверняка оставляет желать лучшего, - я деликатно пытался обойти слово "старость", - и тем не менее вы полны сил, энергии, радости. Отчего так, а?

- Оттого, дорогой мой, что я умею быть благодарной.

- Благодарной? Кому? И за что?

- Вселенной. Богу. Космосу. Я просыпаюсь утром и с благодарностью думаю о том, что проснулась, что мне подарена возможность прожить еще один день. Я выхожу в сад и благодарю бога за то, что он дал мне возможность увидеть еще один цветок, который вчера еще не распустился, или еще одного птенца, который на рассвете вылупился из яйца. Ко мне пришли гости - и я благодарна им за то, что они пришли, и мы поговорили о том, о чем не поговорили бы, если бы я не проснулась утром. Я умею быть благодарной за все, что происходит со мной. Каждую минуту, на каждом шаге, на каждом выдохе. Вселенная любит тех, кто ее благодарит, и старается дать им еще больше. Ведь она, в сущности, ничем не отличается от людей. Собственно говоря, мы все - это и есть Вселенная.

- Значит, Анна не такая? Она этого не понимает?

- Ну отчего же? Понимает.

- Почему же она не такая, как вы?

- Понимать - не значит хотеть. Понимать - не значит мочь. И не значит уметь.

- Вы хотите сказать, что Анна не хочет быть благодарной?

- Хочет. И умеет. Но не может.

- Почему? - допытывался я, стараясь понять. - Что ей мешает?

- Закон. Она не имеет права. Ей нельзя. Меняем тему, голубчик...

ГЛАВА 13

- И все-таки ты не прав, Корин, - в тысячный раз повторила Муся.

Ее терпение было поистине безгранично. Еще летом Муся принесла мне присланную из Германии по электронной почте и распечатанную с компьютера фотографию Вероники - женщины, в которую я был влюблен и с которой встречался сначала во Франкфурте, потом в Лейпциге. На снимке была прелестная шатенка с яркими глазами, чувственными губами и широкими бедрами. Именно тот женский тип, на который я всегда западал безоговорочно. Неудивительно, что я не прошел мимо нее. Мысли о Веронике не покидали меня все месяцы, пока я находился в санатории, да и потом, когда вернулся домой, я думал о ней каждый день. И с нетерпением ждал начала октября - нашей с Мусей поездки на Франкфуртскую книжную ярмарку, где мне предстояло выступать в рамках официальной программы, а также поучаствовать по просьбе моего издательства в Германии в ряде мероприятий. Были запланированы и две встречи с читателями, одна - с немецкими, вторая - с русскоязычными, которых в Германии довольно много. Кроме того, пользуясь случаем, мы с Мусей собирались пообщаться с моими издателями из Португалии, Греции и Албании: они, издав по четыре моих романа каждый и убедившись, что продажи идут даже лучше, чем они ожидали, хотели заключить новые контракты.

Расписание оказалось составлено весьма плотно, но я постоянно пытался вклинить в него свободное время для встреч с Вероникой. И каждый раз наталкивался на осторожное сопротивление моего литагента:

- Андрей, ты ведь ее не помнишь. Ты не знаешь, что у тебя была такая знакомая. Как же ты можешь с ней встречаться? Откуда ты ее знаешь?

- Ты мне рассказала, - я казался сам себе верхом логичности.

- Но если я знаю про нее, значит, я знаю и про все остальное, в том числе и про то, кто дал тебе координаты Вероники, зачем тебе нужно было с ней встречаться, и к кому ты ездил, получив от нее адреса. Ты подставляешься. Неужели ты этого не понимаешь?

- Глупости, - отмахивался я. - Это слишком сложно.

- Корин, ты потратил столько усилий на то, чтобы всех убедить в своей полной амнезии и, соответственно, в своей полной безвредности, а теперь собираешься одним махом все угробить! Где твоя рассудительность? Где твоя осторожность? Ты хотя бы обо мне подумай, ведь ты и меня ставишь под удар.

Рассудительности еще чуть-чуть осталось, а вот с осторожностью дело обстояло совсем плохо. Ее попросту не было.

- Муся, не гони волну. Да, ты знаешь о том, что я во Франкфурте познакомился с очаровательной женщиной и у нас случился страстный роман. Где и каким образом я с ней познакомился, ты и понятия не имеешь. Ты не обязана этого знать, я тебе не докладываю о каждом своем шаге. Ведь ты же не знаешь, где и при каких обстоятельствах я познакомился с генералом Масловым?

- Не знаю, - покорно согласилась она.

- Ну вот видишь, и о подробностях моего знакомства с Вероникой ты точно так же понятия не имеешь. Перестань дергаться. Все будет хорошо.

- Корин, ты рассуждаешь так, словно плетешь интригу для книги. Беловцева, дескать, ничего не знает, но этому есть объяснение, которое я дам в конце. Это не книга, Андрюша, это жизнь, и никто не станет дочитывать ее до конца, чтобы выяснить, знаю я какие-то детали или нет. Я буду не на допросе у следователя, где смогу дать хоть какие-то объяснения, я буду ходить по улицам и каждую минуту тревожиться о том, что думают и как рассуждают те, кто хочет помешать тебе написать книгу. А для них все будет выглядеть предельно ясно: раз ты встречался с Вероникой, значит, кто-то тебе все рассказал. Раз ты встречался с Вероникой, значит, она может снова дать тебе те имена и адреса, которые дала в прошлом году, и ты снова сможешь встретиться с этими людьми и получить от них информацию. И тогда грош цена всем твоим попыткам изобразить из себя безвредную божью коровку. Неужели тебе в голову не приходит такой простой расклад? Никто ведь не станет интересоваться, сколько и чего ты на самом деле знаешь. Есть малейшее подозрение, что ты опасен, - и все. Тебя опять начнут преследовать.

- Все будет хорошо, Муся, - уверенно отвечал я. - Ты забываешь, что встречаться с Вероникой я буду не в Москве, а в Германии. Никто об этом не узнает.

На этом разговор, как правило, заканчивался, но через несколько дней тема возникала снова. И сейчас, сидя в салоне первого класса в самолете, выполняющем рейс Москва - Франкфурт, мы с Мусей в который уже раз тащили проблему по накатанной дорожке, вдоль которой столбиками стояли ее предостережения и мои уверения в полной безопасности задуманного. Что удивительно: я был при этом абсолютно искренен. Я ни минуты не сомневался, что о моих встречах с Вероникой никто не узнает и никаких неприятных последствий нас не ждет.

Конечно, аргументы моей Пушистой Кошечки были разумны, я не мог этого не признать. Но меня заклинило на этой красотке Веронике, которая, как мне еще в мае рассказывала Муся, любила меня просто-таки без памяти. Ну покажите мне мужика в здравом уме и полной сексуальной потенции, который на моем месте не захочет встретиться с такой роскошной бабой. С женщиной, которая абсолютно соответствует его вкусу и которая к тому же в него влюблена! Хотя бы ради интереса, из любопытства. Покажите, и я признаю себя неправым. Я хотел увидеть Веронику, поговорить с ней, я страстно желал близости с ней. И все слова Муси падали на неблагодатную почву. Переубедить меня ей не удалось. В самолете она предприняла последнюю отчаянную попытку, но отступила перед несокрушимой стеной моей уверенности в благополучном исходе.

Во мне же рядом с уверенностью в собственной неуязвимости уютно примостилась надежда. Я вновь окажусь в той же гостинице, пройду по тем же улицам, встречусь с женщиной, с которой спал год назад, и, может быть, это поможет вспомнить. Может быть, это послужит толчком, тем самым толчком, о котором говорил Бегемот. И мои ожидания были щитом, через который не удавалось пробиться Мусе. Она не могла оспаривать тот факт, что нужно пытаться восстановить память.

И никто не мог бы. Кроме меня самого, поскольку речь идет все-таки о моей памяти, а не о чьей-нибудь, что хочу, то и делаю с ней.

Против обыкновения, в этом году Франкфурт встретил нас хорошей погодой. Помнится, каждый раз, когда я приезжал на ярмарку, постоянно шел дождь. Что ж, если все начинается с везенья, то так и дальше пойдет. Впрочем...

- Муся, а в прошлом году какая здесь была погода? - спросил я, пока мы стояли в очереди на паспортный контроль.

- Сплошной дождь.

- А в позапрошлом?

- То же самое. Ты неудачно оделся и все время мерз. Потом озверел и пошел в "Кауфхоф" покупать себе свитер.

- И как, купил?

- Купил. Очень симпатичный, серый с синими полосами. Да, верно, был такой. Я нашел его дома вместе с еще какими-то предметами одежды и быта, которых совершенно не помнил. Значит, и в те два года, которые спрятались за стеной беспамятства, погода была плохой. А в этот раз солнечно и тепло. Везенье. Все будет хорошо, Муся. Все будет хорошо, Корин.

Гостиница "Штайгенбергер Франкфуртс Хоф" показалась мне родным домом, ведь мы с Мусей останавливались здесь каждый раз на протяжении нескольких лет. Прелесть Германии в ее стабильности, здесь так редко что-то меняется, по крайней мере на поверхностный взгляд туриста, и все остается узнаваемым, привычным и оттого особенно уютным. Мой номер оказался на четвертом этаже, и я с удовольствием шел по длинному коридору, разглядывая и узнавая висящие на стенах старинные полотна: на этом этаже я жил, насколько мне помнится, два раза, а Муся уверяет, что и в прошлом году тоже.

Распаковал вещи, развесил в шкафу сорочки, расставил в ванной на широкой столешнице туалетные принадлежности, вытащил из мини-бара бутылку минералки и с удовольствием выпил. Ну вот и наступил тот момент, когда можно звонить Веронике и договариваться о встрече. А я нервничаю, как пацан сопливый перед свиданием. О моем приезде в октябре Вероника знала уже давно, а пару недель назад Муся по моей просьбе позвонила ей, чтобы выяснить, будет ли она в городе во время ярмарки. Оказалось, что будет. И будет терпеливо ждать моего звонка, когда я приеду. Вот я приехал. И... что дальше?

Плохо слушающимися пальцами я извлек из бумажника листочек с записанным на нем телефоном Вероники и покосился на стоящий на столе аппарат. Поколебавшись немного, решительно снял трубку и набрал короткий номер. Я звонил Мусе. Если по номеру Вероники ответит не она, то пусть уж лучше с абонентом объясняется Кошечка на своем безупречном немецком, нежели я на корявом английском. Телефон-то служебный, в офисе, мало ли кто снимет трубку.

- Позвони, пожалуйста, Веронике. Скажи, что я здесь и хотел бы встретиться с ней прямо сегодня.

- Где?

- Все равно. Где она скажет.

- Ох, Корин, - вздохнула Муся и рассмеялась, - что бы ты без меня делал! Скоро в туалет тебя водить буду и попку вытирать. Ладно, сейчас позвоню.

Я положил трубку и уставился на кровать, огромную, "кинг сайз". В точно такой же кровати год назад я занимался любовью с красивой женщиной. Где она лежала, справа, ближе к окну, или слева? Были ли задернуты шторы? И вообще, как это было? А может быть, не в постели, а в ванной, или на полу, или в кресле? И если будет снова, то так же, как в прошлом году, или как-то иначе? Если моей памяти суждено вздрогнуть и проснуться именно здесь, в объятиях прекрасной Вероники, от ее поцелуев или звука ее сладких стонов, то нужно, чтобы все происходило точно так же, как тогда, почему-то мне это казалось особенно важным. Но как узнать, так же это происходит или нет? Спросить у Вероники? Попросить, ее воспроизвести обстановку? Бред, бред, бред! Во-первых, неизвестно еще, дойдет ли дело по постели, потому что непонятно, как сложится встреча, как пойдет разговор, возникнут ли между нами теплота, доверие и хоть какие-нибудь сексуальные чувства. Я был не уверен и в себе (несмотря на свои многонедельные сладострастные мечтания), и в женщине, которую не помнил. А во-вторых, даже если все сложится и срастется, как, какими словами попросить мою будущую партнершу устроить все так, как было год назад? Ведь она может почувствовать себя оскорбленной и подумать, что я использую ее исключительно как рабочий инструмент в собственной борьбе с амнезией. Обидится и уйдет, хлопнув дверью. Наверное, сначала нужно поговорить с ней, задать все интересующие меня вопросы, а уж потом приступать к интиму, а то, не ровен час, сделаю какое-нибудь неловкое (в эмоционально-психологическом смысле) движение, и она уйдет. А я останусь у разбитого корыта, то есть не только без секса, но и без информации.

Мне казалось, что мысли мои звучат громко, на всю комнату. Я слушал их будто со стороны и невольно усмехался: Корин, кобель ты неисправимый, тебе говорят, что женщина влюблена в тебя, а ты думаешь о том, как лучше, как ловчее использовать ее в своих интересах, попутно удовлетворив еще и сексуальное кобелиное любопытство. Где твоя юношеская дрожь, которой ты сам же и удивлялся, лежа в одинокой постели на третьем этаже санаторного корпуса? Где твои эротические сны, в которых ты ласкал изображенную на фотографии женщину и после которых ты просыпался потным, взволнованным и слегка пристыженным? Хочешь, Корин, я скажу открытым текстом, что с тобой происходит? Ты боишься, что живая Вероника тебе, сегодняшнему, не понравится, и у тебя ничего не получится. Поэтому ты заранее придумываешь на всякий случай отговорки на тему о том, что эта женщина нужна тебе только для дела, для получения информации и восстановления памяти. И если тебя постигнет неудача, то ничего страшного, потому что не стыдно не хотеть женщину, которая тебе не понравилась и которую ты пытаешься ласкать по принуждению, потому что так надо. Ау, Бегемотище, спасибо тебе, друг любезный, за науку и ментальные упражнения! Хоть ты и засланный, но полезным оказался.

Я смотрел на застеленную красивым покрывалом широкую кровать и пытался представить лежащую Веронику, ее разметавшиеся по подушке волосы, ее обнаженные плечи. Пытался... и не мог. Но во мне с каждой секундой все ярче разгоралась надежда, что именно здесь, на этой кровати, в этой комнате, этой ночью и произойдет то, чего я безуспешно ожидал на протяжении пяти месяцев. Меня озарит вспышка, стена рухнет, и память вернется ко мне.

Через десять минут Муся сообщила, что Вероника будет ждать меня в семь вечера в холле гостиницы.

* * *

Меня охватил давно забытый мандраж, и, чтобы унять его, я решил отправиться по хорошо знакомым и издавна любимым местам города, где я гулял прежде и куда наверняка ходил и в последние два приезда. Дошел до набережной, наслаждаясь солнышком и едва заметным ветерком, и вскоре оказался на Ромере Ратушной площади. Это место я знал как свои пять пальцев. В доме 19 - ресторан "Вайнштубе им Ромер", в котором я был всего один раз. В доме 15 - магазинчик сувениров, где я всегда покупал разные симпатичные мелочи себе на память и другим на подарки. Именно отсюда я привез как-то матушке очаровательную вазочку, именно в этом магазине купил дорогущий коллекционный рождественский колокольчик 1984 года, который подарил своей тогдашней даме сердца. Хозяин магазина, помнится, долго объяснял мне, что в этой коллекции дизайн колокольчика меняется каждый год, и сам год обязательно указывается, поэтому цена его постоянно растет. Чем больше лет проходит, тем больше цена. В том году, если память меня не подводит, я заплатил за него что-то около четырехсот марок, но хозяин сказал, что на следующий год, если его не купят, он будет стоить существенно дороже.

А вот и мой любимый дом, отделанный в стиле фахверк, похожий на картинку из сборника сказок братьев Гримм. Напротив него, в доме номер 6, ресторан "Шварце Штерн", что, в переводе означает "Черная звезда". Фирменное блюдо, в котором я себе никогда не отказывал, - белый томатный суп с ореховой лапшой, ценой в 14 марок 50 пфеннигов. Правда, рядом в той же строчке стояли непривычные для меня цифры: 7,41 евро. Да, конечно, с 1 января вся Европа переходит на единую валюту, и уже сейчас на каждом ценнике указываются две цены. Два года назад этого еще не было. Интересно, в прошлом году я приходил сюда есть свой любимый суп с ореховой лапшой?

А в ресторане, расположенном в доме 16, я, как сейчас помню, уписывал тирольский омлет, поразивший мое воображение своей дороговизной: он стоил дороже изысканного белого супа, хотя, по моим убогим кулинарным представлениям, яичница никак не может сравниться с супом ни по сложности и времени приготовления, ни по количеству продуктов. Я заказал тогда омлет исключительно из любопытства, чтобы понять, что же в нем такого на шестнадцать дойчмарок. Любопытство я не удовлетворил, но удовольствие получил.

В следующем доме - еще один сувенирный магазин, где я как-то купил забавную безделушку в подарок: вделанные в автомобильчик настольные часики. А вот еще один ресторан под названием "Ромер-Бембелы", здесь я бывал неоднократно. Впервые меня привел сюда мой российский издатель, с которым я встретился на ярмарке, еще в девяносто шестом году. Мы почему-то очень обрадовались друг другу, словно жили на разных планетах и случайно столкнулись, хотя в Москве виделись буквально недели за две до того, во время презентации моей новой книги. Издатель тут же заявил, что вечером поведет меня в одно потрясающее место, где подают потрясающий свиной стейк с грибами в сметане. Стейк и в самом деле оказался превосходным. И впоследствии я приходил сюда постоянно, как только оказывался во Франкфурте.

На этой площади мне знаком каждый камень, каждая вывеска, каждый изгиб скульптуры, украшающей фонтан в центре. И почти каждое блюдо в каждом из ресторанов. Ратушная площадь манила меня с самого первого приезда в этот город, в девяносто пятом, я сбегал сюда при каждой возможности и мог находиться здесь часами. В чем была причина, я не ведал, но именно здесь мне придумывались неожиданные повороты сюжетов, убедительные черты характеров персонажей и нужные слова для диалогов. Я даже брал с собой блокнот и исписывал, сидя на лавочке возле фонтана или за ресторанным столиком под зонтом на улице, целые страницы. В каком месте площади квартировало мое вдохновение, мне было неизвестно, но оно терпеливо, месяцами ждало моего появления и радостно выбегало мне навстречу, стоило мне сделать первые несколько шагов по брусчатке.

Я успокоился. Посидел на улице за столиком "Ромер-Бембеля", выпил светлого нефильтрованного пива, наблюдая за группой туристов откуда-то из Азии, не то японцев, не то корейцев. Зашел в сувенирную лавку, выбрал миниатюрную пепельницу с видом Франкфурта для девушки из автосервиса, к которой я никогда не подхожу с пустыми руками, расплатился. Привычные действия добавили мне уверенности. Я снова чувствовал себя в своей тарелке, мандража, охватившего меня при мысли о скорой встрече с Вероникой, как не бывало. Я все смогу, я со всем справлюсь. У меня достаточно сил, чтобы решать любые проблемы и преодолевать любые трудности.

* * *

Боже, как она была хороша! Намного лучше, чем я представлял себе, глядя на фотографию. Она пришла чуть раньше и сразу поднялась мне навстречу, едва я появился в холле гостиницы.

- Здравствуй, родной, - Вероника прижалась щекой к моей щеке. Я втянул ноздрями запах ее духов, тонкий, едва уловимый. Терпеть не могу, когда запах духов шибает в нос на расстоянии пяти метров во все стороны. Но Вероника пользовалась парфюмом ровно настолько, насколько мне это нравилось. - Спасибо, что захотел увидеться со мной, - негромко продолжала она. - Я боялась, что ты не захочешь. Ты ведь совсем меня не помнишь, а значит, и не знаешь.

- Надеюсь, что узнаю снова, - неловко улыбнулся я. - Ты голодна?

- Если ты хочешь есть, я составлю тебе компанию.

Но я хотел совсем другого и не стал этого скрывать. Мы поднялись ко мне в номер. Вероника сразу прошла вперед и уселась в кресло, давая мне наконец возможность как следует рассмотреть ее. Деловой брючный костюм цвета моченой брусники - видно, пришла прямо с работы. Длинные ноги, широкие округлые бедра, небольшая и, насколько я мог понять, аккуратная грудь, густые волосы, небрежно сколотые на затылке пластмассовым гребнем-"крокодилом" такого же цвета, что и костюм.

- Словно ничего не изменилось, словно и год не прошел, - заметила она, оглядывая комнату. - Номер точно такой же. А ты стал другим. Похудел, подтянулся, посуровел. Хочешь поговорить?

Господи, что же это со мной? Полдня строил планы, как бы сделать так, чтобы не сразу прыгать в койку, а сначала поговорить, при этом не обидев ее, и, когда момент настал, вдруг понял, что хочу именно физической близости, причем хочу немедленно, жадно, до одури. Неуверенность исчезла, и мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы не сжать ее в объятиях. Откуда этот разброд в мыслях и желаниях? Неужели она так мощно воздействует на мое мужское самцовое естество? Наверное, то же самое произошло и в прошлом году, поэтому наш роман и вспыхнул столь скоропалительно и ярко. Между прочим, я даже не поцеловал ее пока. Идиотизм полный! Но я действительно не мог сообразить, в какой момент это уместно сделать: с одной стороны, это моя любовница, так что всяческие реверансы будут выглядеть глупо и жеманно, но с другой стороны, это совершенно чужая женщина.

- Зависит от того, каким временем ты располагаешь, - деликатно вывернулся я. - Будет жаль, если мы увлечемся чем-то одним и не успеем ничего другого.

- Успеем, - лукаво улыбнулась Вероника. - Времени достаточно.

- Выпить хочешь? - предложил я, открывая мини-бар.

- Самую капельку. Ты же знаешь, я не любительница этого дела. Ох, прости, - спохватилась она, рассмеявшись, - ты ведь и вправду не знаешь. Мне "Кампари", пожалуйста.

Протянув руку, она погладила меня по волосам, пока я, сидя на корточках, выискивал бутылочку "Кампари" для нее и коньяк для себя. Я перехватил ее ладонь и прижался губами к пальцам. Действовал я на полном автомате, даже не оценивая степень близости, просто именно так я делал всегда, если дама меня интересовала.

Разлив напитки в бокалы, я подал Веронике ее "Кампари" и уселся в кресло по другую сторону низкого круглого журнального столика.

- Расскажи мне обо мне, - попросил я, сделав маленький глоточек и слегка поморщившись: коньяк оказался не на высоте, впрочем, от гостиничного мини-бара ничего особенного ожидать не приходится. - Как мы познакомились, что я тебе рассказывал, чьи адреса ты мне давала, к кому я ездил и что говорил тебе после поездки. Все, что можешь вспомнить.

- Задачка! - усмехнулась Вероника. - Если бы знать еще тогда, как все обернется, я бы каждый день все подробно записывала. А так... Какие-то моменты я помню очень отчетливо, какие-то совсем стерлись. Ты позвонил мне в офис, представился, сказал, что мой телефон дал тебе Валера Маслов.

- Вот здесь подробнее, пожалуйста, - остановил я ее. - Кто такой Маслов, где работает, чем занимается, где и когда я с ним познакомился. Все, что знаешь.

- Маслов работает в МВД, какой-то высокий чин, но название должности я не помню, я ведь в них не разбираюсь. Не то начальник главка, не то замначальника. А может, помощник замминистра. Короче, что-то такое очень внушительное.

- Откуда ты его знаешь?

- Валерку-то? Он когда-то был моим женихом. Очень давно, добавила она, - так давно, что я уже и не помню. А ты и Маслова тоже забыл?

- Тоже, - кивнул я. - Продолжай, пожалуйста.

- Ну вот, мы с ним периодически перезванивались, с праздниками друг друга поздравляли. Потом у нас был длинный перерыв в контактах, он делал свою карьеру, я - свою. И вдруг в прошлом году, где-то весной, он разыскал меня здесь, во Франкфурте, и попросил найти нескольких человек, наших соотечественников, которые уехали в Германию. Я тогда страшно удивилась, ведь у Валерки в его министерстве такие возможности, они кого хочешь где хочешь найдут, а он сказал, что это просьба личного порядка, частная, так сказать. Я навела справки, как сумела, и из пятерых человек нашла двоих. Один живет недалеко от Кельна, в Тройсдорфе, второй вообще перебрался во Францию, в Бордо. Остальные трое как в воду канули, во всяком случае, мне не удалось их найти. Может, имена сменили, что вероятнее всего.

- И что потом?

- Я позвонила Валерке, отчиталась, он поблагодарил и сказал, что в октябре во Франкфурт приедет человек, который со мной свяжется, и я должна буду дать ему, тебе то есть, эти два адреса. Вот и все.

- И ты не спрашивала его, что все это значит, зачем ему это? недоверчиво спросил я.

- Спрашивала. Но не особенно настойчиво. Мне, честно говоря, это было неинтересно. Ну ищет один человек другого в чужой стране - почему не помочь? Андрей, мы с тобой уже говорили об этом в прошлом году. Видишь ли, Валерка Маслов - хороший парень, но хороший парень, как говорится, это не профессия, а в данном контексте - быть хорошим парнем это еще не достаточные основания, чтобы становиться любовником. Ты меня понимаешь?

- Не очень. Ты хочешь сказать, что Маслов не оставил затеи жениться на тебе?

- Ну, не так прямолинейно, - рассмеялась Вероника. - Он давно женат, я давно замужем. Но снова затащить меня в койку он хочет и пользуется для этого всеми возможными предлогами. Чем меньше я буду задавать ему вопросов, тем меньше он будет отвечать, тем короче будет наш разговор и тем меньше оснований у него будет считать, что между нами возрождаются какие-то отношения. Понимаешь?

Еще бы мне не понимать! Вероника слово в слово повторяет то, что сам я частенько думаю. Да, сходство менталитета у нас с ней явно имеет место, не зря, наверное, я так ею увлекся. А она - мной. Но я обратил внимание, что она говорит о генерале Маслове в настоящем времени. Неужели не знает о том, что он погиб?

Оказалось, она ничего не знала. И если судить по тому, как быстро Вероника справилась с шоком от моего сообщения, их действительно сердечные дела не связывали в последнее время. Никаких слез, никаких причитаний и ахов. Просто минутная пауза, во время которой Вероника сидела в кресле, будто оцепенев, с закрытыми глазами. Потом молча сделала глоток из бокала, еле слышно пробормотав:

- Упокой, господи, его душу. Пусть земля ему будет пухом.

Еще через минуту она полностью овладела собой и продолжала свой рассказ. Когда в октябре я ей позвонил, мы встретились, Вероника дала мне оба адреса и объяснила, как добраться до Тройсдорфа: от Франкфурта два часа на скоростном поезде до Кельна и оттуда на электричке еще двадцать минут. Она со мной не ездила, в Тройсдорф я отправился один. Вернулся с горящими глазами. Вероника встречала меня на вокзале, и я тут же выплеснул на нее шквал эмоций. Дескать, информацию я получил прелюбопытнейшую, но главное - не это. Главное, я понял, о чем будет моя новая книга: о людях, пришедших в милицию еще при Брежневе и Щелокове и полностью сломленных и перемолотых жерновами перестройки. Конечно, люди - это аллегория, на самом деле книга будет о системе, созданной и выпестованной, отлаженной и усовершенствованной "тогда" и разрушенной и исковерканной "сейчас" до полной неузнаваемости и непригодности к использованию. И показано это будет через конкретные судьбы как честных профессионалов, так и омерзительных своекорыстных коррупционеров. Идеей я, таким образом, с Вероникой поделился, а вот содержанием полученной информации нет. То есть я попытался, но, с ее слов, она мягко дала мне понять, что ей это не интересно, что она в этих банковских и финансовых хитростях все равно ничего не понимает, и нам так мало осталось побыть вместе, так неужели мы станем тратить бесценное время на обсуждение чужих махинаций?

- Я запомнила только одну твою фразу, - извиняющимся тоном добавила Вероника. - Ты сказал тогда, что все это можно назвать силовым предпринимательством. Что одни люди торгуют своими знаниями и способностями, другие - товарами, а третьи - физической и властной силой.

Силовое предпринимательство. Ну надо же, почти научно! А как еще назвать то, например, что менты сделали с Борькой Викуловым? Борькины конкуренты купили ментовскую силу, их возможности арестовывать, доставлять, бросать в застенок, мотать нервы, высасывать здоровье, организовывать внутрикамерное физическое насилие. В октябре прошлого года я уже давно знал, что случилось с Борькой, поэтому и термин родился в моей голове. Ладно, какие конкретно данные я вывез из поездки в окрестности Кельна, не суть важно, наверняка я все это обработал и переписал в компьютер и уже десять раз прочел вместе со всеми остальными материалами.

- Ты хочешь снова туда съездить? - спросила Вероника. - У меня все осталось, и адрес, и имя.

- Да, - неожиданно для себя согласился я. Я снова проеду по тому же маршруту, встречусь с тем же человеком и, может быть, вспомню...

- Хочешь, я съезжу с тобой? - предложила она. - Я могу отпроситься на работе.

- Не нужно, спасибо, - я постарался, чтобы отказ не звучал обидно. - Мне нужно сделать это самому. Я хочу попытаться восстановить обстановку, а ведь тебя в прошлом году со мной не было.

- Я понимаю, - кивнула она. - Что еще тебе рассказать?

- Теперь расскажи о нас с тобой.

Вероника поднялась с кресла, подошла к высокому, до потолка, окну, постояла молча, глядя на улицу.

- О любви нельзя рассказывать, - негромко произнесла она. - Ее либо чувствуешь, испытываешь, либо нет. Все остальное - мишура, подделка, эрзац. Если ты хочешь меня любить, тогда люби, а если нет, тогда мне незачем рассказывать тебе об этом.

Все сказано предельно ясно. Спустя несколько мгновений мы уже страстно целовались, потом вместе отправились в ванную...

* * *

Я проснулся от тихого шелеста. Открыл глаза - в комнате темно, часы на дисплее телевизора показывают 0.17. По комнате двигается темная фигура: Вероника одевается, стараясь не разбудить меня.

- Ты уходишь? Не останешься до утра? - Фигура остановилась.

- Ты хочешь, чтобы я осталась?

- Хочу. А ты не можешь?

- Могу. Но мне придется очень рано встать, надо взять из дому документы, которые будут завтра нужны на работе. Если ты не возражаешь, я бы лучше ушла сейчас, все равно ведь проснулась. А рано утром мне так тяжело вставать! - жалобно произнесла она.

- Хорошо, - вздохнул я. - Как тебе удобнее, так и делай.

- Ты не обиделся?

- Ну что ты. Когда мы увидимся?

- Завтра? - чуть вопросительно предположила Вероника.

- Завтра открытие Ярмарки и вечером прием в издательстве, я должен там быть в качестве почетного гостя. А про послезавтра я ничего не знаю, расписание у Муси, она его составляет и за ним следит. Еще нужно выкроить время для Кельна...

Я вдруг отчетливо осознал, что на встречи с Вероникой у меня может вообще не оказаться времени. Хитрая Самка Гепарда наверняка так скроила график встреч и мероприятий, чтобы все вечера у меня были забиты до отказа: таким способом она надеялась добиться своего и помешать моему дерзкому плану, ставящему под угрозу мое (и ее, заметьте себе!) благополучие. Ну ничего, кроме вечеров, есть ведь и ночи, над которыми Муся не властна. Ночи... А не погорячился ли я?

- Я пробуду здесь пять дней. Ты сможешь оставаться у меня до утра? Боюсь, что мое расписание так составлено...

- Извини, родной, - мягко оборвала меня Вероника. - У меня есть муж. Мне нужно было раньше напомнить тебе об этом. Сегодня я на всякий случай сказала ему, что еду по делу в Бонн и либо вернусь очень поздно, либо останусь там ночевать и приеду рано утром. Я ведь не знала, как повернется наша с тобой встреча. Но деловые поездки в течение пяти дней подряд не пройдут.

- А в прошлом году? Ты ночевала у меня?

- Один раз, как раз после твоей поездки в Тройсдорф. У тебя было достаточно времени по вечерам.

Я включил лампу на прикроватном столике. Вероника, полностью одетая, сидела на стуле перед письменным столом.

- Как же быть? - расстроено спросил я. - Это же черт знает что получается: быть в одном городе и не иметь возможности встречаться.

- Погоди, Андрюша, ты ведь не знаешь своего расписания, рассудительно заметила она. - Завтра ты обсудишь его с Марией, посмотришь, что и как, и позвонишь мне. И мы что-нибудь придумаем. Во всяком случае, днем я всегда могу вырваться с работы, а для вечеров состряпать отговорку для мужа. Договорились?

Она подошла поцеловать меня на прощание и тихонько прикрыла за собой дверь. Я погасил лампу и уставился широко открытыми глазами в просвет между половинками неплотно задернутых штор. Вероника... Красивая, умная, сексуальная. Я был на высоте, во всяком случае, у меня нет оснований думать иначе. И я бы с удовольствием переспал с ней еще несколько раз. Но она так и осталась для меня чужой. И когда я уговаривал ее остаться до утра, мной руководила вовсе не нежность, не желание ощущать постоянно ее присутствие рядом с собой, дотрагиваться до ее руки, до бархатистой кожи, вдыхать ее запах. Мной руководила обычная вежливость, распространенные представления о хорошем тоне и приличиях. Я просто "не возражал" против того, чтобы она осталась. А ведь "хотеть" и "не возражать" - далеко не одно и то же. Поэтому я и не был настойчив и с облегчением принял ее объяснения о раннем подъеме.

Куда уходит любовь, а? Ну вот скажите мне, куда она девается? Год назад я влюбился в Веронику по уши, а сегодня что? Неужели всего за двенадцать месяцев можно так сильно перемениться? Двенадцать месяцев назад эта женщина вызвала у меня трепет и восторг, а сегодня я не испытываю к ней ровным счетом ничего, кроме чисто физического влечения, да и то не безумного. Есть отличия между голодом и желанием вкусненького. Мой нынешний интерес к Веронике я расценивал именно как желание вкусненького, а вовсе не как голод, когда понимаешь, что если тебе этого не дадут - ты умрешь.

В марте Вероника встречалась со мной в Лейпциге, куда мы с Мусей приезжали для участия в мероприятиях другой книжной ярмарки. Интересно, я уже охладел к ней тогда или был все еще влюблен?

Но как бы там ни было, память ко мне так и не вернулась. Умница (не стану отрицать!) Вероника в самый разгар взаимных ласк спросила, хочу ли я, чтобы все было так же, как год назад. Я был благодарен ей за проявленную душевную тонкость. Но все напрасно. Ничего не получилось. Что ж, надежда еще остается, потому что завтра я приду в огромные павильоны Мессе, где все будет так же, как в прошлом и позапрошлом году и как бывало прежде из года в год. Пройду по залам, подойду к знакомым стендам, пообщаюсь со знакомыми владельцами и сотрудниками европейских издательств. На днях поеду в Тройсдорф, встречусь с человеком, с которым беседовал в октябре 2000 года. Буду гулять по Франкфурту и Кельну, заходить в знакомые магазины и рестораны. И где-нибудь это обязательно случится. Я чувствую, физически ощущаю приближение момента истины. Он здесь, в Германии, и я его непременно найду. В постели с красавицей Вероникой ничего не вышло с памятью именно потому, что эмоциональный фон оказался другим: в прошлом году я был безумно влюблен, в этом году - просто заинтересован, и даже самого точного повтора последовательности действий было бы недостаточно, чтобы всколыхнуть окаменевшие пласты. Но в других местах и ситуациях у меня все получится.

* * *

Однако неудачи продолжали преследовать меня. Очередным ударом стали изменения в расположении стендов и комплектовании залов книжной ярмарки. Оказалось, что у комплекса Мессе сменилось руководство и новые администраторы решили все поменять. Мои европейские, американские и азиатские издатели находились теперь вовсе не там, где мы с Мусей привыкли их искать, на переходы из зала в зал и поиски нужного стенда уходило огромное количество времени, которое не было учтено в расписании, мы постоянно опаздывали, Муся нервничала, я злился, и все шло наперекосяк. Кроме того, из-за недавнего террористического акта 11 сентября в Нью-Йорке многие опасались летать самолетами и находиться в местах большого скопления людей, поэтому некоторые издатели и представители литературных агентств, с которыми моя Кошечка намеревалась встретиться, на ярмарку не приехали.

К концу первого дня, вымотанные, запыхавшиеся, с гудящими от бесконечной беготни между павильонами ногами, мы с грехом пополам выполнили все, что Муся наметила. Встретились с португальским издателем и обсудили с ним условия нового контракта, после долгих мытарств разыскали издателя из Албании и тщательно согласовали с ним план мероприятий во время моего запланированного на декабрь пребывания в Тиране, которое организовывала албанская сторона в целях рекламы и продвижения моих книг на рынок. Поговорили с издателями из Франции и Кореи. На португальском стенде нас отловила некая дама, представляющая бразильское издательство, выразила заинтересованность в приобретении прав на Бразилию, в ответ на мой изумленный взгляд пространно объяснила, что в Португалии и Бразилии говорят на разных португальских языках, которые различаются примерно как русский и украинский, поэтому пользоваться переводами, сделанными в Европе, они не могут, да и возить книги в такую даль нерентабельно. С темпераментной бразильянкой Муся договорилась о внеплановой встрече для более подробного обсуждения вопроса.

В первый день я еще дал два интервью для немецких газет и два для радио, одно для немецкого, другое - для радио "Свобода". Поприсутствовал на российском стенде во время официального мероприятия. На стенде греческого издательства молча сидел с умным видом, пока Муся вслух с листа переводила мне составленный на английском проект контракта, обсуждала вносимые по ходу поправки и договаривалась о новой встрече уже для подписания исправленного варианта.

А предстояло еще выдержать прием у одного из двух моих немецких издателей. Издательский дом, расположенный в Берлине, издавал мои романы в твердом переплете, а франкфуртское издательство купило права на мягкий переплет в формате "покет-бук", вот туда-то мы с Мусей и отправились прямо с ярмарки. О том, чтобы выстоять длиннющую очередь на такси возле Мессе, и речи быть не могло, в машину мы сели бы часа через два, не раньше.

- Пошли на вокзал, там много машин, - скомандовала Самка Гепарда. - За десять минут дойдем, это точно получится быстрее.

- А может, на метро? - предложил я. - Метро ближе. И ездит быстро. Вон вход, в трех метрах.

- Ага, быстро, - кивнула Муся, глядя куда-то в сторону, - но ехать тебе придется стоя. Час пик, народ с работы едет, все как у нас.

- Да ладно, доеду, не развалюсь. Ты дорогу знаешь?

- Корин, мы с тобой в прошлом году туда ездили. И в позапрошлом, между прочим, тоже. Ну так что, такси или метро?

Я выбрал метро. Такси безлико. А если мы дважды ездили подземкой по одному и тому же маршруту, то это шанс, который упускать нельзя.

Из издательства мы вернулись в гостиницу около полуночи, одуревшие от шума, толпы приглашенных и духоты. Впрочем, одуревшим был, кажется, я один. Муся на приеме активно общалась с присутствующими, приветствовала старых знакомых и заводила новых, решала какие-то свои литагентские проблемы и выглядела вполне удовлетворенной. Я же больше молчал и думал только о том, как бы побыстрее улизнуть.

За весь день я так и не позвонил Веронике. Периодически вспоминал, что это нужно сделать, но отчего-то не делал.

В гостинице портье вместе с ключом от номера вынул из ячейки бланк сообщения. Текст был написан на немецком, и я тут же передал бумажку Мусе.

- Звонила твоя Вероника, - чуть нахмурившись, сказала Кошечка, водя глазами по строчкам. - Она ждет твоего звонка по домашнему телефону сегодня до двенадцати ночи

Я посмотрел на часы: без четверти двенадцать. Надо позвонить, а то свинство получается.

- Пойдем в бар, - я решительно потянул Мусю в ту сторону, откуда доносились едва слышные звуки рояля. - Выпьем кофе в человеческой обстановке и посмотрим расписание. Мне нужно время для поездки в Тройсдорф и для встреч с Вероникой.

Муся неодобрительно покачала головой, но сделала, как я просил. Время для поездки нашлось в четверг днем, на этот день у Муси были запланированы встречи с издателями и литагентами по поводу других авторов, и моего присутствия не требовалось. Завтра среда, день у меня занят, вечером встреча с читателями, но есть небольшой люфт с семнадцати до девятнадцати тридцати, на это время можно договариваться с Вероникой. Стрелки часов приближались к двенадцати, и я, чтобы не тратить время на дорогу из бара в номер, позвонил с мобильника.

- Завтра вечером с пяти до половины восьмого ты сможешь со мной встретиться? - я старался говорить как можно короче, чтобы не ставить даму в неловкое положение перед мужем. Деловой звонок, без всяких длинных приветствий и нежных вопросов типа "ты соскучилась?" или "как ты, дорогая?".

- Да, хорошо, - так же коротко ответила Вероника.

- В гостинице?

- Да. Всего доброго.

- Захвати, пожалуйста, адрес в Тройсдорфе, - напомнил я. - Я в четверг поеду.

- Конечно. До свидания.

ГЛАВА 14

От деловой части следующего дня у меня осталось ощущение сонного флегматика, попавшего в "буйную" палату психушки. Я катастрофически не поспевал за ходом мысли и за смыслом действий моей Гепардицы. Если в обычном деловом состоянии Муся была для меня Самкой Гепарда, то в случаях преобладания в ее поведении агрессивной напористости я мысленно именовал ее Гепардихой, а в таком виде, как сегодня, звуковые ассоциации диктовали мне слово "Гепардица" - по аналогии с "царицей" и одновременно с "девицей" и "красавицей". Она обращалась со мной как с малоодушевленным существом, чем-то вроде навязчивого поклонника и навязанного против ее воли ей же на попечение несмышленого ребенка, который плохо понимает, что происходит вокруг, и которому нужно поминутно указывать, где встать, куда сесть, к кому подойти и что сказать. Все эти манипуляции она проделывала вполголоса, едва шевеля губами и сохраняя на лице выражение величественной доброжелательности и непререкаемой уверенности в том, что все будет выполнено беспрекословно. Я не обижался, ибо понимал, что Муся все делает правильно. Она с самого утра, едва взглянув на меня, просекла, что я сегодня "никакой": туго соображаю, медленно двигаюсь, с трудом подбираю нужные слова и плохо вижу. Бывает у меня такое, не особо часто, но случается, и первым признаком является моя неспособность с первого взгляда определить кратчайший путь между двумя точками. Сегодня утром, к примеру, я не смог правильно рассчитать траекторию от входа в ресторан до намеченного свободного столика у окна, сделал пару явно лишних крюков и тут же понял, что сегодня не мой день. Дома в такие дни я даже за руль не сажусь.

То и дело в голове всплывала мысль о намеченной встрече в пять часов с Вероникой, и я надеялся только на то, что к обеду оклемаюсь. Однако в кафе я так долго изучал меню, пытаясь сообразить, чего мне хочется, что стало понятно: я все еще не в себе. А в три часа у меня официальное мероприятие, на котором придется отвечать на вопросы журналистов и публики, представленной работниками разных издательств и литературных агентств. Вся надежда на Мусю, которая будет сидеть рядом и выполнять функции переводчика. Вообще-то на таких мероприятиях работают синхронисты, сидящие в стеклянных будочках, но Муся, видя мою ошалелую физиономию и плохо сфокусированный взгляд, ободряюще улыбнулась и сказала, что все устроит. Что бы я без нее делал?! Точно, пропал бы.

Встреча с публикой прошла без сучка и задоринки, Муся сидела рядом, тихонько переводила мне вопросы и тут же подсказывала общее направление ответа. Понемногу я как-то ухитрился взять себя в руки и к концу мероприятия почти пришел в норму. Видеть, во всяком случае, я стал как обычно. И ощущение тумана в голове прошло.

Без четверти пять Муся проводила меня до выхода, с облегчением вздохнула, увидев, что очередь на такси совсем маленькая (дисциплинированные немцы - издатели и сотрудники ярмарки - ломанутся с ярмарки только в шесть), несколько раз повторила, где будет меня ждать в половине восьмого, и потребовала, чтобы ровно в семь я позвонил ей на мобильник, дабы она могла убедиться, что я ничего не забыл и не перепутал. Я обещал.

Сегодня Вероника показалась мне еще красивее, чем в понедельник.

- У нас мало времени? - полувопросительно произнесла она, обнимая меня.

- Два часа с небольшим, - ответил я, вдыхая запах ее духов. - В половине восьмого я должен быть здесь, в холле, в полной боевой готовности. Муся повезет меня на встречу с читателями.

Отчего-то мне казалось, что Вероника обязательно спросит, где будет проходить эта встреча, и пообещает непременно прийти. По пути в гостиницу я пытался понять, что ответить, иными словами: хочу ли я, чтобы она приходила. Решил, что, пожалуй, не хочу, и готовился убедительно соврать, что не знаю адреса и даже названия того культурного центра, куда Муся меня повезет. И сама Муся тоже его не знает, мы по дороге должны будем захватить представителя издательства, который и отвезет нас туда, куда нужно. Но Вероника ни о чем не спросила, и это оставило во мне некое странное ощущение облегчения, густо замешенного на обиде. Да, я не хочу, чтобы она была на этой встрече, но она-то почему не хочет?

Близость наша была столь же восхитительной, как и в первый день, и это еще острее подчеркнуло для меня чувство отчужденности. Хороша - да, несомненно, желанна - да, весьма и весьма, но чужая. Совсем, совсем чужая. В моей душе есть чувство благодарности к Веронике как к сексуальной партнерше, доставившей мне массу приятных ощущений, есть восхищение ее внешностью, но нет тепла. Что я такое? Я - Андрей Корин с тем жизненным опытом и мироощущением и с той личностью, которые сложились на момент июля 1999 года, плюс пять последних месяцев, из которых четыре проведены в санатории в режиме поддерживающего лечения и систематических спортивных тренировок. С Вероникой же я познакомился в октябре 2000 года, когда от нынешнего Корина меня отделяло больше года со всеми имевшими место за тот период событиями, переживаниями и мыслями. Что это были за события, мысли и эмоции? Сие мне неведомо, но ясно одно: я принципиально отличался тогда от себя нынешнего, ведь тогдашний Корин испытывал к Веронике нечто большее, нежели банальное влечение самца, а нынешний ничего подобного не чувствует. Вероника оказалась женщиной, подходящей для Корина-2000 и совершенно не интересной для Корина сегодняшнего. Мы ежедневно наблюдаем сами себя, и происходящие в нас перемены обычно проходят незамеченными, нам кажется, что сегодня мы такие же, как десять, пятнадцать и двадцать лет назад. Мы видим себя в зеркале каждый день и не замечаем, как сначала легкой тенью ложится, потом становится видимой, потом делается все глубже какая-то морщинка, и спохватываемся только тогда, когда человек, долго нас не видевший, восклицает: "А ты постарел!" Или когда вдруг достаем давнюю фотографию. Но с лицом всегда проще, а вот перемены во внутреннем мире заметить некому, особенно если жить так, как я, без друзей и откровений, беседуя исключительно с самим собой и своими рукописями.

Но мне повезло. Проклятая амнезия дала мне бесценный и уникальный жизненный опыт: я воочию вижу, сколь разительны перемены, происходящие с человеком всего за один год. И ничего удивительного, что умирают старые дружбы, распадаются браки, проходит любовь. Напротив, совершенно непонятно, как люди могут десятилетиями поддерживать отношения, не насилуя себя, не кривя душой, не теряя искренность. Ведь они так сильно изменились, и то, что было важно и интересно пять лет, да что там пять - всего год-полтора назад, сегодня уже не имеет никакого значения, раздражает, тяготит, а то и отвращение вызывает. Это великолепный материал для книги...

Таким вот неподобающим мыслям я предавался, разнеженно валяясь на широченной гостиничной кровати и машинально поглаживая бархатистую кожу лежащей рядом женщины.

- Тебе пора звонить, - полусонно пробормотала Вероника, приподняв голову, чтобы видеть часы. - Уже семь, две минуты восьмого.

Я послушно набрал номер Муси, отчитался, заверив ее, что все помню и никуда не опоздаю.

- Хочешь еще поваляться? - спросил я Веронику.

- А что, есть другие предложения?

- Можно спуститься в бар выпить кофе. Ни на что более интересное все равно времени не хватит.

Она рассмеялась, поцеловала меня и пошла в ванную.

Через пятнадцать минут мы уже пили кофе в уютном гостиничном баре и я старательно переписывал в записную книжку адрес и телефон человека, к которому ездил в прошлом году в Тройсдорф. Николай Яновский. Имя ни о чем мне не говорило. Но это и немудрено.

Еще через десять минут мы расстались, договорившись о завтрашнем свидании. Вероника пообещала встретить меня на вокзале.

- Ты наверняка захочешь ехать тем же поездом, что и в прошлом году, - сказала она. - Это проходящий из Берлина в Мюнхен, из Кельна он выходит в семь вечера, во Франкфурт прибывает в четверть десятого, и я встречу тебя точно так же, как год назад. Если уж восстанавливать ситуацию, то как следует, в полном объеме.

Я не мог с ней не согласиться. Вероника села в свой "Опель" и умчалась, а я остался прогуливаться у входа в гостиницу, поджидая Мусю, которая появилась буквально через минуту.

- Ну что, Казанова недобитый? - насмешливо спросила она. Нагулялся?

Еще одно потрясающее качество моей Кошечки - это ее умение произнести вполне невинное слово так, что оно производит впечатление абсолютно нецензурного. И как ей это удается?

* * *

На встречу с писателем Кориным народу пришло на удивление много. Вообще-то оба моих немецких издателя вот уже который год высказывают глубочайшее удовлетворение тем, как продаются мои книги, а это означает, что люди здесь покупают их и читают. Мои встречи с читателями устраиваются регулярно, два-три раза в год, то в рамках каких-нибудь литературных фестивалей вроде "Русской зимы" в Нюрнберге, то сами по себе, и пустыми залы во время этих мероприятий ни разу не были. Но каждый раз меня это повергает в несказанное изумление. Особенно поражает меня такая вещь, как "чтение". То есть ответы на вопросы занимают всего лишь часть времени, отведенной на встречу, другая же часть, причем основная, посвящается тому, что автор сидит на сцене и читает отрывки из своей книги. Когда речь идет о немецком авторе, для меня нет вопросов, особенно если читается новая вещь, еще не опубликованная. Но что за радость слушать незнакомый язык, не понимая ни слова? Оказывается, радость есть, только русскому человеку непонятная. Более того, организаторы подобных мероприятий заранее оговаривают со мной (вернее, с Мусей), какие именно отрывки я буду читать, и отрывки эти должны быть непременно из книг, опубликованных на немецком. К моменту "концерта" из немецкого перевода выискиваются соответствующие страницы, ксерокопируются, подшиваются и выдаются каждому зрителю-слушателю. Я читаю по-русски, а они следят глазами за немецким текстом. Другим вариантом "чтений" были некие мини-спектакли, для участия в которых приглашаются профессиональные актеры или чтецы. Я читаю отрывок, а они потом со сцены читают или разыгрывают его же, но уже на языке, понятном всем присутствующим. Потом все повторяется. Обычно планируется 3 - 4 отрывка, минут на пятнадцать каждый. Я бы свял от тоски, заставь меня кто-нибудь в течение часа слушать речь на чужом языке без перевода. Смысл этого действа долго ускользал от меня, но мне объяснили, что читателям всегда интересно послушать, как звучит понравившаяся им книга на языке оригинала. Что ж, может быть...

Сегодняшние "чтения" были с участием артистов, а это всегда легче, нежели "чтения" с ксерокопиями, потому что, пока идет перевод, я могу расслабиться, попить водички и помечтать о приятном. В данном случае - о завтрашней поездке в Тройсдорф через Кельн. Ощущение близости "момента истины" не притупилось, наоборот, стало более ярким и выпуклым. Наверное, это случится завтра. Но где? В поезде? В Тройсдорфе, в доме господина Яновского? А может быть, в Кельне, перед великолепным Кельнским собором, расположенным прямо рядом с платформой, на которую я выйду из вагона? Хотя последнее маловероятно, ведь собор я видел неоднократно, и это зрелище не будет связано в моей голове исключительно с прошлым годом. Вообще я в Кельне бывал много раз, так что на него как на действенный детонатор рассчитывать не приходится. А вот Тройсдорф совсем другое дело. Там я был всего один раз, но и этого не помню.

Встреча началась в восемь и закончилась в десять, все четко по графику. Прямо из культурного центра мы с Мусей отправились в ресторан ужинать. Муся - большой любитель китайской кухни, я же к ней равнодушен, предпочитая сугубо немецкое изобилие тушеной капусты и жирного сочного мяса. Учитывая разницу во вкусах и наши постоянные поездки за рубеж, мы однажды договорились, что совместно питаться будем "через раз": один раз ресторан выбирает Муся, другой раз - я. Обедали мы сегодня на ярмарке, где китайского ресторана не было, ели необъятный шницель с жареной картошкой, поэтому вечернее кормление я честно отдал на откуп Самке Гепарда.

Муся заказала себе грибы с бамбуком и куриный суп со сладкой кукурузой, я же выбрал еду более понятную и привычную: кусочки жареной свинины и рис с овощами.

- Ты твердо намерен завтра ехать? - спросила Муся, когда официант записал заказ и отошел.

- Абсолютно, - подтвердил я.

- Может, хотя бы позвонишь для начала?

- Кому? - не понял я.

- Этому человеку, к которому ты собрался. Может быть, его нет в городе, или он завтра занят, или вообще переехал куда-нибудь. Только зря время потратишь.

- Мусенька, я еду туда не для того, чтобы получать информацию от Яновского, я ее еще в прошлом году получил и всю занес в компьютер. Мне нужно снова оказаться там, где я был тогда, понимаешь? Если при этом мне еще удастся поговорить с человеком, с которым я встречался, это будет всего лишь дополнительным фактором для воссоздания ситуации. Конечно, это желательно, но совсем не обязательно. Если я не застану Яновского дома - так и черт с ним. Главное - антураж: город, вокзал, улицы, дома, вывески.

- Как знаешь, - Муся укоризненно вздохнула и потянулась за сигаретой. - Ты большой мальчик, не все же мне тебя за ручку водить.

Она снова стала курить, хотя бросила три года назад. Сначала, еще летом, я понял это по исходящему от нее запаху табака, который я своим некурящим носом улавливал мгновенно и с большого расстояния, но молчал, потому что не считал возможным комментировать поступки взрослого человека и тем более давать им оценки, а при мне Муся не курила. Теперь же, в поездке, я своими глазами видел, как утром Кошечка вытаскивает сигарету из почти полной пачки, а в середине дня выбрасывает пустую коробочку в урну и открывает новую. Глушит, как и прежде, по две пачки в день,

- Почему ты опять куришь? - заботливо спросил я. - Нервничаешь?

Муся молча кивнула.

- Из-за чего? Что-нибудь случилось?

- Ничего особенного, к сожалению. Все как прежде. - По ее глазам я понял, о чем она говорит. О дочери. Двенадцатилетняя девочка тяжело болела с самого рождения, врачи сперва даже не давали ей десяти лет жизни, потом, когда ей исполнилось десять, милостиво отодвинули свой страшный прогноз до совершеннолетия. Муся постоянно таскала ее по врачам и больницам, а в последние годы, когда стала хорошо зарабатывать, - и по зарубежным клиникам, не по самым лучшим, конечно, а по таким, на какие хватало денег. Порой казалось, что наступает улучшение, и Муся вся светилась надеждой и строила планы на будущее, но потом все снова скатывалось на прежние позиции. Отца у Мусиной дочки не было, то есть в физическом смысле он, вероятнее всего, где-то существовал, но в качестве родителя никак себя не обозначал, алиментов не платил, поскольку не был в свое время официальным мужем, и, как я подозреваю, ничего не знал о том, что у его ребенка такие суровые проблемы со здоровьем. Не исключено, что и о существовании самого ребенка он знал не очень твердо. Муся не любила об этом говорить, и картину я восстанавливал из обрывочных кусочков случайно сказанных или подслушанных фраз.

То, что Муся снова начала курить, говорило только об одном: либо у нее кончился запас твердости, мужества и надежды, либо девочке стало хуже. И мне захотелось сказать Кошечке что-нибудь приятное, хоть чем-то подсластить горечь. Но ничего умного в голову не приходило. Единственное, что я мог сейчас, это признать ее правоту хотя бы в чем-то, в любой малости.

- Ты знаешь, я подумал... Ты права насчет Яновского. Я, пожалуй, позвоню ему прямо сейчас. Как ты считаешь, еще не очень поздно?

Легкая улыбка мелькнула по ее лицу и спряталась в глазах, опущенных к запястью с часами.

- Половина одиннадцатого. Еще прилично. - Я достал записную книжку, полистал, нашел нужную страницу. Принялся нажимать кнопки.

- Муся, если мне ответят по-немецки, я передам трубку тебе, ладно?

- Да, конечно, - рассеянно бросила она, думая о своем.

Но прозвучавшее в трубке звонкое девическое "Алё!" было таким нестерпимо русским, что я чуть не прыснул.

- Добрый вечер. Я могу поговорить с господином Николаем Яновским?

Пауза. Что-то слишком долгая. Впрочем, у некоторых людей не хватает воспитания в таких случаях сказать хотя бы слово, они молча кладут трубку на столик и идут звать к телефону того, кого спрашивают. Похоже, это был именно такой случай, потому что в трубке слышались шорохи и приглушенные голоса. Следующее "Алло!" было произнесено уже совсем другим голосом. Но тоже женским.

- Я могу поговорить с господином Яновским? - повторил я, слегка раздражаясь.

- Нет. Кто его спрашивает?

- Моя фамилия Корин, - представился я.

- Я вас не знаю.

- Я встречался с Николаем год назад, в октябре. Он вам не рассказывал?

- Нет. Николай погиб.

- Боже мой! - вырвалось у меня. Муся вздрогнула, вынырнула из своих размышлений и вопросительно уставилась на меня.

- Как? Когда?

- Пятнадцатого сентября. Его сбила машина. Если вы хотите посетить его могилу, можете приехать в Тройсдорф, я провожу вас на кладбище. Вы живете в Германии?

- Да, - непонятно зачем соврал я. - В Мюнхене. Я обязательно приеду и позвоню вам.

- Приезжайте, - равнодушно ответила женщина и положила трубку.

Наверное, жена. А та, которая первой взяла трубку, - дочь.

- Что случилось? - встревоженно спросила Муся. - Что тебе сказали? На тебе лица нет.

- Яновский погиб. Его сбила машина. Три недели назад.

- Так я и знала, - отчаянно выдохнула она. - Я тебя предупреждала, а ты не послушался. Твои рассказы про амнезию никого не обманули, они не успокоились, они убирают свидетелей и тех, кто может снова все тебе рассказать. Они знали, что ты собираешься во Франкфурт, ты во всех интервью об этом говорил, и понимали, что ты можешь все узнать. Пусть ты не помнишь Веронику, но она-то тебя прекрасно помнит и может разыскать, зная, что ты приехал на ярмарку. А если вы вступите в контакт, то она тебе расскажет и про Тройсдорф, и про Бордо. Поэтому Яновского убрали. И я не удивлюсь, если человека из Бордо тоже нет в живых. Они подстраховались заранее и теперь глаз с тебя не сводят. Твои встречи с Вероникой наверняка не ускользнули от них. Они все знают, Корин! Они понимают, что если ты общаешься с Вероникой, то узнаешь, куда и к кому ты ездил в прошлом году. Они от тебя не отстанут. А все твоя идиотская самоуверенность! Я же просила тебя, умоляла...

Она залпом выпила стакан воды и снова закурила. Я чувствовал себя ужасно виноватым. Я глупо рискую, а ведь случись со мной что-нибудь нехорошее, и Муся лишится основного источника дохода от своего "автора номер один". Ей самой немного надо, но вот лечение дочери требует денег. Пока я жив и способен писать, девочка будет получать квалифицированную медицинскую помощь. Пусть и не поправится, но хотя бы будет жить. Пока я жив, жива и она. Муся это прекрасно понимает. А я, как козел последний, размахиваю шашкой и с тупой бравадой кричу о собственной неуязвимости. Муся хочет максимально обезопасить меня, я же, наоборот, рвусь неизвестно куда, будучи полностью уверенным, что меня никто ни в чем не подозревает. Ну куда я суюсь, спрашивается?

Я пристыжено молчал. Мне очень не хотелось огорчать Мусю. Но план подрыва стены, вокруг которой я бродил вот уже пять месяцев в надежде найти лазейку и проникнуть на другую сторону, я менять не собирался.

- Ну хочешь, я больше не буду встречаться с Вероникой? - попытался подлизаться я.

- Хочу, - немедленно и твердо ответила Самка Гепарда. - Ты не будешь больше с ней встречаться. И дай мне слово, что завтра ты никуда не поедешь.

- Нет, Мусенька, - я покачал головой, - пойми меня, пожалуйста. Мне нужно ехать, обязательно нужно. Я не успокоюсь, пока не перепробую все возможные способы вернуть память. Эта поездка никому ничем не угрожает.

- Господи, Корин, ну что ж ты такой тупой! - воскликнула Муся, и в глазах ее заблестели слезы. - Ладно, ты встречался с Вероникой, ты спал с ней, но, может быть, у нее не сохранились те адреса, которые ты брал у нее в прошлом году. И имен она не помнит. И Маслову не позвонит, чтобы спросить имена тех, кого он просил разыскать. Так что пока еще ты безопасен. Как только ты появишься в Тройсдорфе, станет понятно, что у Вероники все записи сохранились и ты пошел по новому кругу собирать информацию. Тогда убьют и тебя, и ее, и меня, потому что я в курсе всех твоих дел. Если бы ты прочел за свою жизнь хотя бы пять детективов, ты бы сам сообразил все это быстрее меня.

Тут она, конечно, права, в детективную сторону у меня мозги работают не очень эффективно.

Принесли заказ, и мы начали молча пережевывать свои блюда и свои мысли.

- Хорошо, - решительно произнес я, доев последний кусочек свинины и сунув в рот последнюю ложку риса, - я не поеду в Тройсдорф, я тебе обещаю.

- Спасибо, - ее лицо озарилось благодарной улыбкой.

- Но в Кельн я все-таки поеду.

- Корин!

- Поеду, - я проявлял несвойственное мне упрямство и одновременно сам себе удивлялся. Прежде я не позволял себе спорить с Мусей. Те разговоры, которые я вел с ней по поводу встреч с Вероникой, на самом деле были уговорами, мягкими, с просительными интонациями и попытками самооправданий. Сейчас же я просто ставил своего литагента в известность о принятом мною решении. Это не исключало приведения аргументов, но не допускало просьб и извинений.

- Зачем? - устало спросила Кошечка, уловив, видимо, в моих интонациях кое-что новое. - Чего ты добиваешься?

- Ты прекрасно знаешь, для чего мне нужна эта поездка. И уверяю тебя, она абсолютно безопасна со всех точек зрения. Кельн - туристическая Мекка, народ со всего мира едет туда, чтобы посмотреть знаменитый собор, и мое появление там не вызовет никаких подозрений. Я не собираюсь ни с кем встречаться, ни с кем разговаривать, просто поброжу в районе вокзала, там, где наверняка ходил в прошлом году в промежутке между поездами. Никаких контактов, никаких телефонных звонков.

- Делай как знаешь, - сухо ответила Самка Гепарда.

- Постарайся не сердиться на меня, - я примирительно улыбнулся.

- Постараюсь.

* * *

В вагоне я был один. Первым классом в Германии ездит не так уж много людей, и на дорогих местах обычно бывает безлюдно, особенно если поезда идут каждый час. Минут через пятнадцать после того, как поезд выполз из-под сводов вокзала во Франкфурте, появился официант с тележкой, нагруженной напитками и закусками. Я взял сандвич, банку пива и стаканчик кофе, расплатился и снова остался в приятном одиночестве. Интересно, в прошлом году в вагоне тоже никого не было? Или было три-четыре пассажира?

Занятно все-таки жизнь устроена. Здесь, во Франкфурте, есть женщина, с которой меня связывает годичной длительности роман. Женщина, с которой я дважды переспал уже сейчас. Но о ней я думаю редко. Куда чаще мысли мои возвращаются к Мимозе. В голове то и дело всплывают обрывки разговоров с ней, целые фразы, произнесенные ею по разным поводам, вспоминаются ее глаза, улыбка, поворот головы. И даже вспоминается миг острого вожделения, которое я испытал однажды в бассейне, когда она поднималась из воды по лесенке, покачивая пухлой, идеально округлой попкой прямо перед моими глазами. Вожделение, правда, угасло, как только она снова повернулась ко мне лицом, с которого в то время не сходило выражение запуганности и затравленности. Мимоза исчезла из санатория сразу же, как только я публично заявил о своем беспамятстве. Она - подстава, представитель другой, враждебной мне стороны. Она работает на людей, которые не остановятся ни перед чем, лишь бы помешать мне предать огласке собранные о них материалы. Но сейчас, по прошествии двух с лишним месяцев, я вдруг осознал, что именно с Мимозой меня могли бы связать совсем иные отношения. В них была бы та душевная теплота и тот человеческий интерес, которого, увы, совсем не наблюдается в моих отношениях с Вероникой. Ну что бы им поменяться местами? А то получается, что я не могу любить женщину, которая любит меня, она мне не интересна, она для меня чужая. Зато та, другая, которую любить нельзя, да и бессмысленно, ибо она мною совершенно не интересовалась и общалась со мной только потому, что ей приказали, могла бы занять в моей душе и в жизни огромное место. Есть в ней что-то... Мудрое, что ли. Неординарное. Хотя что это я, примитивную дуру на такое задание не послали бы, чай, не со студентом работали. И все равно, будь на месте Вероники Мимоза, это было бы правильно...

Я вспомнил один из наших с Еленой разговоров и потянулся к сумке. Достал блокнот, разложил столик, вытащил из кармана пиджака ручку. Вот она, эта сцена, которой мне не хватало в почти законченной книге. Я все время чувствовал, что нужна еще одна сцена, и даже нутром знал, что в ней должно происходить, но дальше "нутра" это знание не поднималось, и мне все никак не удавалось вербализовать свое понимание. Теперь я вспомнил и понял.

* * *

Мария не уставала поражать мое воображение ежедневной сменой нарядов. Заканчивалась неделя моего пребывания в деревне, я приходил к старухе каждый день, и каждый день она встречала меня в новом одеянии, причем далеко не всегда современном, но - отдаю ей должное - превосходно сидевшем на сухой невысокой старческой фигурке. Помимо красно-зеленого и бело-голубого костюмов, я удостоился лицезреть Марию в платье с длинной, волочащейся по полу юбкой и с высоким стоячим воротом, напоминавшим мне картинки времен Тюдоров; в восточном одеянии с шальварами пронзительно-бирюзового цвета; в строгой черной паре со смокингом и ослепительной сорочкой а-ля Петере. Были еще какие-то туалеты, но я не знаток, чтобы точно вспомнить и описать их. Могу только сказать, что все это не было старым, заношенным и ветхим. И все это безусловно шло старухе.

Сегодня она встретила меня в чем-то совсем уж непотребном, на мой, по крайней мере, взгляд. Солнечно-желтый джемпер, напомнивший мне первую встречу с Лаки в лесу, и небесно-голубые брюки. Более идиотского наряда я даже представить себе не мог. Ну кто в ее возрасте носит желтое с голубым, а? Однако само по себе сочетание цветов глаз отчего-то не резало. Я призадумался и сообразил, что солнце на голубом небе - самое естественное из того, что человек видит всю свою жизнь. Правда, одно дело - природа и совсем другое - одежда. Хотя почему, собственно? Почему естественные для природы цвета кажутся нам неправильными, если применять их к дизайну костюма? Ведь красное и зеленое, каким бы нелепым это ни казалось, это всего лишь раскраска цветка. Например, розы. Разве роза кажется нам некрасивой? Отнюдь. Роза считается королевой цветов. Почему же меня так коробили эти цвета в костюме старой женщины? Не потому ли, что само понятие "красота" ассоциируется у меня с понятием "молодость"? Да и не только у меня одного. С детства мы слышим всяческие вариации на тему о том, что молодость прекрасна, что молодость - это лучшие годы нашей жизни, что вот молодость пройдет - и всё. А что, собственно говоря, всё-то? Молодость коротка, она быстро проходит, и остается еще огромный кусок жизни. Так что же, наплевать на этот кусок и забыть его? Перестать жить? И с чего мы все дружно решили, что за пределами молодости нет и не может быть ничего красивого и достойного? Моя молодость, например, давно прошла, и сейчас я ни за какие блага не согласился бы вернуться в нее. Глупый, обидчивый, страдающий из-за любого пустяка, впадающий в депрессию при малейшей неудаче, болезненно переживающий любое критическое замечание в адрес себя ли самого, своей ли музыки - таким я был в двадцать пять и ни в коем случае не хочу становиться таким снова. Спасибо большое, я уже свое отстрадал и отобижался.

- Голубчик, вы что-то сегодня особенно задумчивый, - голос Марии прервал мои размышления. - Ваш чай совсем остыл. Не пугайтесь, я вовсе не настаиваю на том, чтобы вы меня развлекали светской беседой, вы можете продолжать молчать, мне тоже есть о чем подумать. Но о чае все-таки не забывайте, он совершенно теряет вкус, когда остывает.

Погода была хорошей, и мы пили чай на веранде. Из-за дома послышались воинственные крики, спустя несколько секунд я увидел, как по улице мимо нас промчались Буллит и Акси. Акси бежал впереди, сильно прихрамывая, Буллит же гнался за братом, размахивая палкой.

- Господи, - испугался я, - он же его пришибет.

- Не пришибет, - усмехнулась Мария.

- Но Акси и так хромает, наверное, в драке Буллит повредил ему ногу. Куда только смотрит Анна, не понимаю!

- Могу вас успокоить, голубчик, Акси хромает со вчерашнего вечера. Опять где-то споткнулся и неудачно упал. Так что не вините Буллита в том, в чем он не виноват.

- Все равно, - упирался я, - так не годится. Почему Буллит дерется с братом и гоняется за ним, когда у Акси болит нога? Это нечестно. Я бы сказал, что это не по-братски. И не по-мужски. Не понимаю, как Анна это допускает. Она что же, совершенно не занимается воспитанием своих детей?

- Любопытный вопрос, - старуха отпила маленький глоточек из старинной фарфоровой чашечки - шедевра изящества и вкуса. - Хотелось бы знать, почему он зародился в вашей голове.

- Ну как почему, - во мне закипало невесть откуда взявшееся возмущение непедагогичностью старухиной соседки. - Анна отпускает их одних во взрослые заведения, хотя детям там совсем нечего делать. Она их не контролирует, как должна была бы делать хорошая мать, только следит за тем, чтобы они были вовремя накормлены. Не объясняет им, как надо себя вести и с другими людьми, и друг с другом. Вот смотрите, яркий пример - Эспера. Девочка больна, и вы сами говорили, что неизлечимо. Почему Анна не стремится побыть с ней побольше, почему спокойно относится к тому, что дочери не хочется проводить время с матерью и девочка предпочитает общество соседки? Разве это нормально?

- А разве нет? - Мария скроила наивную мину.

- Нет, - категорично ответил я. - Это ненормально. Я считаю, что Анна по отношению к своим детям ведет себя совершенно неправильно.

Мария налила себе еще чаю, положила в рот крохотное печенье, которое сама же испекла перед самым моим приходом.

- Дорогой мой, у вас удивительно замусоренное мышление. Слово "правильно", равно как и слово "неправильно", имеет смысл только в контексте целеполагания. Употреблять это понятие во всех других контекстах неправомерно.

- Что? - я выпучил глаза, не в силах справиться со своей мимикой. Во-первых, я ничего не понял. Во-вторых, никак не ожидал от этой столетней бабки таких формулировок.

- Вы меня не поняли? - Мария округлила глаза и слегка наклонила голову, словно извиняясь за вынужденную сложность и заковыристость терминологии.

- Честно признаться, нет.

- Я поясню на примере. У вас есть цель: добраться из пункта А в пункт В. Если вы пойдете из пункта А в сторону пункта В, это будет правильно. Если же вы пойдете в прямо противоположную сторону, то с точки зрения целеполагания это будет неправильно, потому что таким способом вы не достигнете поставленной цели. Если еще проще, то "правильно" то, что адекватно отражает поставленную цель. И всё, мой дорогой. Больше никаких смыслов в этом слове быть не должно. А то, что вы напихали в такое простое и однозначное понятие ваши вкусы, предпочтения и желания, так это ваша беда. Оттого вы и договориться друг с другом никак не можете, потому что вкусы и желания у всех разные, соответственно, и понятия о "правильном" у вас различаются. Запомните, мой дорогой музыкант, правильно - это все то, что соответствует цели. Если вы, играя на фортепиано, хотите издать звук пиано, вы же не станете лупить по клавишам изо всех сил, потому что понимаете, что это уже будет форте. Поэтому в данном случае правильным будет нежное и осторожное прикосновение пальцев к клавиатуре. В то же время человек, который находится на расстоянии двухсот метров от вашего рояля, будет считать, что вы играете неправильно, потому что ему ничего не слышно. И кто из вас прав?

- Конечно, я, - мой ответ последовал быстро и уверенно.

- Почему вы, а не он?

- Потому что я - музыкант, и я знаю, что нужно сделать, чтобы передать замысел автора музыки. А этот человек - дилетант, он этого не понимает и поэтому ошибается.

- Да нет, друг мой, - Мария усмехнулась, - это вы ошибаетесь. Просто у вас с этим человеком разные цели. У вас цель - донести до слушателя замысел автора, и с точки зрения этой цели вы действуете правильно. А у того человека - другая цель, он хочет УСЛЫШАТЬ музыку. И с точки зрения его цели вы действуете совершенно неправильно.

- Но это его проблемы, - я все еще сопротивлялся, но уже из последних сил. - Пусть поставит перед собой другую цель, тогда у нас с ним не будет разногласий о том, что правильно, а что - нет.

- Прекрасно, - Мария звонко расхохоталась. - Пять с плюсом! А скажите-ка мне, голубчик, почему он, этот другой человек, должен ставить перед собой другую цель? Почему он, а не вы, а?

- Потому что... - начал я с разбега и осекся. Эта старая карга все-таки поймала меня. Снова. В который уже раз? В двадцатый? В сотый? Я уж и счет потерял.

- Что замолкли? Стыдно? - насмешливо подцепила меня Мария. - Это хорошо, что стыдно. Тогда уж я за вас договорю. Другую цель должен ставить кто-то другой, а не вы, потому что вы-то не можете ошибаться, и цель, которую вы перед собой поставили, наверняка правильная и достойная, она самая лучшая и вообще единственно возможная, а если у кого-то цель Другая, так он сам дурак и сам во всем виноват. Ведь так, дружочек? Вы именно это подумали?

- Но не в таких резких выражениях, - возразил я.

- Сути не меняет, - строго отрезала старуха. - Вы изначально отвергаете за другими людьми право иметь цели, отличные от ваших. Отсюда и все ваши беды. Поэтому когда вы говорите кому-то, что он поступает неправильно, вас не понимают, более того, вам пытаются возражать, с вами не соглашаются, вот ведь ужас-то! Поймите вы, наконец, что каждый человек в каждую минуту своей жизни поступает правильно, потому что он делает то, что соответствует той цели, которую он на данный момент перед собой ставит. А то, что вам эта цель не нравится, вы с ней не согласны, она вас не устраивает - это совсем другой вопрос. И вам нужно научиться считаться с правом других людей иметь цели, отличные от ваших. Вот когда научитесь, тогда вам станет куда легче жить. И вам сразу многое станет понятным.

- Ну хорошо, - сдался я, - вы меня убедили. Но все равно методы воспитания, которые применяет Анна, вернее, отсутствие и воспитания, и самих методов...

- Голубчик, вы плохо усваиваете уроки, - Мария укоризненно покачала головой. - Вам не приходило в голову, что поведение Анны со своими детьми абсолютно адекватно тем целям, которые она перед собой ставит?

- Да какие же могут быть цели у такого странного, с позволения сказать, обращения с детьми? Мать должна научить своих детей жить в обществе, она должна дать им образование, привить навыки обязательности, аккуратности, ответственности, приучить быть вежливыми. Ничего этого Анна не делает.

- А зачем? Зачем ей это делать?

- Но я же сказал: чтобы...

- Слышала, слышала, я не глухая, - в голосе старухи мелькнуло едва заметное разочарование от моей, по всей вероятности, непроходимой тупости. Но я, честное слово, не успевал за ее мыслью. - Вы сейчас начнете излагать мне цели воспитания, имеющие широкое хождение в вашей среде. А если у Анны цель другая? Ну допустите же в свою негибкую фантазию такую простую мысль, и все сразу же встанет на свои места. У Анны другая цель. И все, что она делает, полностью этой цели соответствует. Дошло наконец?

Я глупо кивнул и тут же еще более глупо задал вопрос:

- А какая у нее цель?

- Не знаю, голубчик. Мне не дано знать. И вам тоже. Это - великая тайна матери. Любой матери, не только Анны. Лишь мать самым донышком своей души знает, даже не знает - только слегка чувствует, зачем ее ребенок появился на свет, какова его цель и что нужно сделать матери, чтобы эта цель реализовалась. В этом и есть великая тайна материнства. Только в этом, дорогой мой, и ни в чем другом. И соваться в эту тайну с прямолинейными нравоучениями непростительно.

* * *

В Бонне в вагон вошли несколько человек, но я увлеченно дописывал эпизод и взглянул на пассажиров только тогда, когда в динамике зазвучала немецкая речь, в которой мне удалось выделить слово "Кельн". Подъезжаем. Торопливо убрав в сумку блокнот, я допил остатки пива из банки и вышел в тамбур, поближе к двери.

При первом же взгляде на Кельнский собор сердце, как всегда, остановилось на мгновение и громко простонало: "Ах ты господи, какая же красота!" Удивительно, столько раз я бывал здесь, а привыкнуть не могу. Постояв на площади перед собором и вдоволь налюбовавшись изысканными очертаниями архитектурного памятника, я побрел в сторону Старого рынка. Наверняка в прошлом году я тоже туда ходил, люблю смотреть на памятник Гретхен. Сам-то памятник ничего особенного собой не представляет, но легенда о Гретхен и Яне мне ужасно нравилась, и каждый раз, глядя на обрюзгшую женскую фигуру, я испытывал одновременно злорадство и ощущение абсолютной справедливости происшедшего. Суть легенды состояла в том, что батрак по имени Ян влюбился в Гретхен, дочь зажиточного крестьянина. Гретхен, натуральное дело, глядела на своего поклонника свысока, да и папаша ее такой мезальянс вовсе не приветствовал. Тогда отчаявшийся добиться ответной любви и родительского благословения Ян завербовался в солдаты и ушел воевать. Воевал он до того успешно, храбро и самоотверженно, что дослужился до генерала. Времени эта карьера, надо полагать, заняла немало. И вот возмужавший Ян, в роскошном генеральском мундире и при сабле, является на родину, чтобы теперь уже на полном основании попросить руки высокомерной красавицы Гретхен. И что же он видит, несчастный? Сидит его ненаглядная Гретхен, сильно постаревшая, растолстевшая и унылая, на рынке и торгует сельхозпродукцией с папашиной фермы. Смотрит на нее бравый красавец-генерал и задает себе сакраментальный вопрос: оно ему надо? А в воздухе так и носится ответ: да пожалуй что, и не надо.

Очень мне эта история нравится, даже и не пойму чем, но нравится. От Старого рынка - к церкви Святого Мартина, где во дворе стоят металлические фигуры, выполненные в человеческий рост, - фольклорные герои Тюннес и Шель. Тюннес, в крестьянской одежде, без головного убора (верх неприличия по тем временам!), олицетворяет народную мудрость и здравый смысл, а пижонистый Шель, в котелке, смокинге и при "бабочке", являет собой образованного горожанина, высокомерного и утонченного интеллигента, почти сноба. Такие парочки есть в фольклоре многих народов и даже на современной эстраде, у нас, например, чем-то вроде Тюннеса и Шеля были в свое время Тарапунька и Штепсель, а позже - Карцев и Ильченко.

Куда еще я мог пойти в прошлом году? Предварительно изучив расписание, я убедился, что электрички, на которых можно доехать до Тройсдорфа, уходят каждые десять-пятнадцать минут. Вряд ли я, едва выйдя из вагона в Кельне, кинулся, ломая ноги, в кассу за билетом и на другую платформу к поезду, на меня это не похоже, не мой стиль. Скорее всего я, как и сегодня, первым делом посмотрел расписание, потом купил билет и отправился погулять, подышать воздухом, полюбоваться собором. Наверняка захотел перекусить и выпить пива. Терпеть не могу спешки и суеты... Хотя в прошлом году шли дожди и дул сырой ветер, так что, возможно, перспектива прогулки меня не особо прельщала. Но мимо собора я все равно не прошел бы. И к памятнику Гретхен сходил бы. И от закуски со светлым нефильтрованным пшеничным пивом не отказался бы, я себя знаю. Но с другой стороны, я ехал в Тройсдорф по делу, меня гнало туда любопытство и желание получить "горячую" и взрывоопасную информацию. Вряд ли я стал бы прохлаждаться, наслаждаясь любимыми памятниками, когда впереди ждет что-то интересное и важное. Да, скорее всего так и было, я уехал в Тройсдорф минут через пятнадцать после приезда в Кельн, посмотрел расписание, купил билет и отбыл. Зато на обратном пути времени у меня было предостаточно, ведь я собирался ехать назад в семь вечера, именно так я договаривался с Вероникой, которая должна была встречать меня во Франкфурте. Предостаточно времени... Сейчас посчитаю. Муся сказала, что я уехал в прошлом году из Франкфурта тем же поездом, что и сегодня. Значит, в Тройсдорф я прибыл примерно в половине второго. Еще полчаса максимум отведем на поиски нужного адреса - в два я уже был у Яновского. Сколько я с ним разговаривал? Ну час, ну от силы - два, все-таки не встреча одноклассников, о чем долго базарить-то? Стало быть, от Яновского я ушел самое позднее - в четыре, ну хорошо, пусть в пять, но точно не позже пяти. Допустим, он не проявил чудеса гостеприимства и не отвез меня на вокзал на машине, я потопал к поезду пешком, это еще полчаса (а кто его знаете может, и пять минут), минут десять ждал поезда (а может, и не ждал), двадцать минут ехал. Итак, в Кельне я оказался самое позднее - в шесть вечера, а на самом деле наверняка намного раньше. До семи у меня оставался как минимум час. Энергичным шагом я вполне успевал обойти все любимые мною места и даже слегка поесть-попить.

А был ли я дома у Яновского? Вопрос возник совершенно закономерно, ведь его жена обо мне ничего не знала, так что в дом я мог и не приходить. Может быть, я звонил ему в прошлом году и предварительно договорился о встрече, и мы встретились прямо на вокзале, потому что жена Яновского и вполне взрослая (насколько я мог судить по голосу) дочь не должны были знать о моем приезде и нашем разговоре. Очень даже логично, если вспомнить о том, какого рода информацию он мне давал. Она явно для лишних ушей не предназначалась. Значит, если я не искал его дом и не топал туда и обратно пешком, можно добавить ко времени, проведенному в Кельне, еще час. Тогда у меня хватило времени не только на прогулку, но и на неспешное сидение с бокалом пива и миской салата, а то и чем-нибудь посерьезнее. Интересно, в каком ресторане я сидел? Хотя, судя по времени, это был не ресторан, а бар, рестораны-то закрываются в три, когда заканчивается время ленча, и только в восемь открываются снова, так что с пяти до семи я мог предаваться гастрономическим радостям в основном в барах или кафе. Между прочим, Мусина любовь к китайским ресторанам объясняется еще и тем, что китайцы, в отличие от аборигенов, крайне редко следуют обычному европейскому расписанию и работают чаще всего без перерывов.

Кстати, о Веронике, которая сегодня вечером будет ждать меня на вокзале. Я ведь накануне пообещал Мусе, что не стану больше с ней встречаться. Да мне, честно признаться, не очень-то и хочется. Сексуальное любопытство я более чем удовлетворил, а купаться в лучах ее любви потребности нет. Вообще-то я нормальный мужик, в том смысле, что люблю, когда меня любят, но в меру. Это женщины обожают, когда их любит как можно большее количество людей, желательно - мужчин, а мужики в тотальной любви, как правило, не нуждаются, а посему не стараются удержать возле себя лишние влюбленные глаза "для коллекции". Вот ведь любопытно мы устроены, даром что бабы понять нас не могут! Мы охотно укладываем в постель каждую более или менее подходящую особу противоположного пола, реализуя одновременно инстинкт самца-осеменителя и любопытство ученого-исследователя: а как это будет с ней? А вдруг это будет что-то необыкновенное? И каждый раз убеждаемся, что анатомически все женщины устроены одинаково, но все равно надеемся на чудо, когда видим следующую перспективную партнершу. Поскольку чуда не происходит, мы быстро теряем к даме интерес. Вероятно, отсутствие всепоглощающей потребности в любви всех возможных представителей противоположного пола как раз и объясняется нашей мужской особенностью: нам нужна свобода, чтобы удовлетворять инстинкты и любопытство. Женщины же устроены по-другому, они изначально мудрее нас и прекрасно знают на уровне подкорки, что анатомически мужики все одинаковые, поэтому у них если подобное любопытство и есть (в чем я сомневаюсь), то слабо выражено и редко встречается, а поскольку они не нуждаются в частой смене партнеров, то и свобода им особо ни к чему. Физическая сторона любви для женщин стоит далеко не на первом месте, для них важнее эмоции, а потому подавай им обожания и воздыхания, чем больше и разнообразнее, тем лучше. Разнообразие же достигается за счет множества объектов - носителей чувства, вот и собираются целые коллекции безнадежно влюбленных.

Я - не коллекционер, безнадежная любовь меня раздражает и нервирует, поэтому я и сам, как уже говорилось, первым не влюбляюсь, а выбираю из уже готового материала, а если по каким-то причинам не могу ответить на чувство, то стараюсь побыстрее отдалиться от такой женщины. Случай с Вероникой подпадал именно под эту последнюю категорию. Однако нехорошо получается, она ведь будет ждать меня на вокзале. Надо бы позвонить ей, но придется объясняться... Не хочется.

Я набрал номер Муси.

- Где ты? - голос у нее был тревожный.

- Не волнуйся, в Кельне. Что ты меня контролируешь, как маленького? Я же обещал тебе, что не поеду в Тройсдорф. Ты не могла бы позвонить Веронике?

- Зачем?

- Скажи, что планы изменились, я никуда не поехал, сейчас я в студии на записи, поэтому не могу сам позвонить, а вечером у нас с тобой прием у французского издателя. Пусть она не встречает меня на вокзале.

- Хорошо, я позвоню. Кстати, о приеме у французов. Может, ты приедешь пораньше и пойдешь со мной? Хочешь, я тебя встречу?

- Нет, не пойду. Надо довести дело до конца, и я поеду семичасовым поездом, как год назад.

- Но ты же можешь прийти попозже, - не отставала она, - прием в гостинице рядом с ярмаркой, это десять минут пешком от вокзала. Приходи, Андрей, Гаррон обидится, ты ведь в прошлом году проигнорировал его приглашение.

- Какой я невежливый, - усмехнулся я. - Ну ты там извинись за меня, скажи, мол, творческая личность, неуправляемая, в угаре работы над новой книгой, сидит в гостинице и строчит. Я, кстати, и в самом деле буду в гостинице, поработаю, пока мысль есть.

- Ладно, - она мученически вздохнула. - Но если вдруг передумаешь, позвони.

Ну вот, за размышлениями и разговорами я подошел к фонтану Гномов. Тоже вполне симпатичная легенда его окружает, про любопытную молодую женщину, которая, несмотря на запрет, решила-таки подсмотреть, как гномы в канун праздника ткут полотно. Последствия оказались необратимыми, о чем и повествуют украшающие фонтан барельефы. Грустная история, но поучительная.

Я взглянул на часы и поспешил в ближайший ресторан, чтобы успеть поесть, пока он не закрылся.

* * *

Когда-то кто-то говорил мне, что адреналин имеет запах. Но я не верил. Не верил до сего момента, пока не вошел в этот огромный подземный цирк. Я не знал названия тому, что меня окутало, может быть, это не был запах адреналина, может быть, это вообще был не запах, а аура, биополе, но это нечто мгновенно проникло в мои поры, в легкие, в мозг. Если во все предыдущие дни я заходил в первые попавшиеся заведения, куда толкало меня либо любопытство, либо усталость и желание присесть и выпить чего-нибудь, то сюда меня привел Акси.

Я встретил мальчугана на улице поздно вечером и приветливо улыбнулся ему.

- Как дела?

- Нормально, - небрежно ответил он.

- А нога как? Не болит?

- А, ерунда, побаливает, но я привык. У меня всю жизнь что-нибудь сломано, перебито, порезано или растянуто, это мое нормальное состояние.

- Куда путь держишь? Домой?

- Вот еще! - фыркнул Акси. - Скажете тоже: домой. Сейчас самая жизнь начинается.

- И где же это она начинается? - полюбопытствовал я. - В барах и пабах, где взрослые люди курят и пьют крепкие напитки?

Он не уловил педагогического сарказма в моем голосе и ответил совершенно искренне:

- Вот еще! По барам и пабам пусть Лаки с Буллитом таскаются, это не мой репертуарчик.

- А какой же твой?

- Да есть тут местечко... - уклончиво откликнулся паренек.

Меня разобрало любопытство.

- Не покажешь? - осторожно спросил я.

- Можно, - Акси пожал плечами. - Только вам это навряд ли будет интересно.

- Это почему же? Тебе, выходит, интересно, а мне нет?

- Да ладно, как хотите. Мне-то что? Пошли. - Он двинулся вперед, слегка прихрамывая, я послушно последовал за ним. Миновав два квартала, мы вошли в неприметную дверь, за которой почти сразу же следовала длинная, в несколько пролетов, лестница вниз. Мы все шли и шли, а лестница все не кончалась. Если это и подвал, то какой-то уж очень многоэтажный.

Но это оказался не подвал, а огромный подземный цирк с расположенными амфитеатром местами и традиционно круглой ареной. Народу было много, но не битком, примерно треть мест свободна. Акси почти сразу оторвался от меня, пробираясь между рядами к одному ему видимой цели, я же присел на ближайшее свободное кресло и начал приглядываться к происходящему.

Первое, что я увидел, это акробаты, выполняющие трюки под куполом. Трюки не показались мне особенно сложными или оригинальными, но да что взять с деревушки, куда хорошие труппы на гастроли не приезжают. Наверняка все артисты - местные, доморощенные. Потом, приглядевшись внимательнее, я заметил, что работают они без страховки. Ни лонжи, ни страховочной сетки. Ничего себе! Акробаты закончили выступать и скрылись за кулисами, я приготовился было оценить следующий жанр - клоунаду, дрессуру, вольтижировку, жонглирование, но на арене снова появились акробаты, только уже другие. На трапециях их подняли наверх, и все повторилось: простенькие трюки, но выполненные без страховки. Следующим номером опять были воздушные акробаты. И опять, и опять... До меня стал доходить смысл происходящего: сюда приходят смотреть вовсе не на сложные, но при этом красивые и изящные трюки, номера могут быть простыми, даже примитивными, суть-то не в этом. Припомнился "Блистающий мир" Грина: люди приходили в цирк изо дня в день смотреть на один и тот же номер в тайной надежде, что уж сегодня-то артист наконец разобьется. Они не желали зла артисту. Они просто хотели увидеть смерть. Причем не свою. Неужели и здесь то же самое?

Я отвлекся от происходящего под куполом и стал наблюдать за зрителями. Жадные глаза, намертво сцепленные кисти рук, напряженные спины. И этот не то запах, не то аура. Да, все точно. Здесь работают только акробаты и только без страховки, а люди приходят сюда только за одним: за зрелищем чужой смерти.

Но ведь это бессмысленно! Мария говорила мне, что никто не может умереть в деревне. Значит, сорвавшись с трапеции или с каната, артист разобьется, покалечится, но не умрет, пока его не вывезут в другое место, подальше от деревни. Смерти здесь никто не сможет увидеть. Выходит, Мария обманула меня. Сделала это целенаправленно, а может быть, по неведению, я вполне допускаю, что она просто не знает о существовании подобного заведения. Или здесь что-то другое?

Я увлекся разглядыванием зрителей и что-то пропустил из происходящего под куполом. Услышал только странный визг-вздох: "А-а-а!", вырвавшийся одновременно из нескольких сотен легких и гортаней.

На арене лежало распластанное тело. Все-таки случилось, не зря они ждали. Меня охватили одновременно злость и стыд. Я ненавидел этих людей, жаждущих чужого несчастья, презирал их и в то же время стыдился того, что не ушел сразу же, как только понял, чем может кончиться эта затея с акробатикой на многометровой высоте. На манеж выскочили служители с носилками, сгребли с ковра переломанную плоть и унесли. Представление продолжалось.

В амфитеатре постоянно шли какие-то передвижения, одни зрители уходили, другие приходили и рассаживались по местам. Похоже, цирк работает в режиме нон-стоп. Происходящее под куполом было мне не интересно, тут Акси, как ни странно, оказался прав. Куда любопытнее было наблюдать за присутствующими, что я и делал с неослабевающим вниманием. Одна вещь показалась мне довольно любопытной. Среди зрителей я заметил несколько знакомых лиц, эти лица я видел совсем недавно, и не где-нибудь, а здесь же, под куполом, в облегающих трико. Впервые в жизни я сталкивался с тем, что артисты после выступления выходят в зал и смотрят представление вместе со зрителями. Неужели у них тоже есть эта жажда поприсутствовать при чужом несчастье? Впрочем, наверное, это объяснимо, они свои трюки благополучно выполнили и теперь думают: "Ладно, со мной все обошлось, а как у них?" Быть может, это и вовсе не любопытство, а сопереживание, желание морально поддержать коллег. А может... Ну конечно, как я не догадался сразу! Не артисты садятся в зал после выступления, нет. Это зрители выходят на арену и поднимаются высоко под купол цирка. Они жаждут риска, они хотят поиграть со смертью. Вот почему их трюки кажутся такими простенькими: они - не профессионалы. Они - женихи смерти.

И снова плотное и одновременно невесомое, как пиано всей струнной группы, "А-а-а!" воспарило над залом. Еще одно тело прямо в центре манежа. Я не выдержал.

Подъем по лестнице показался мне невыносимо трудным, все-таки годы уже не те, да и давление высоковато. Несколько раз я останавливался, чтобы перевести дыхание. Вот наконец и дверь на улицу. Я шагнул вперед, сделал глубокий вдох, втягивая в себя свежий воздух. Оглушительно воя сиреной и разбрасывая по стенам окрестных домов синие сполохи от мигалки, от здания отъезжал реанимобиль. Значит, упавший с высоты акробат еще жив. Если бы умер, его увозили бы без сирены, это каждому ребенку понятно. Может быть, выживет... И может быть, Мария не лгала, хотя я и не понимал, как это возможно, чтобы люди не умирали, пока она здесь.

* * *

Я вдоволь нагулялся по городу, несколько раз присаживаясь за столик то в одном, то в другом баре, пил пиво и кофе, быстро записывал в блокноте еще один эпизод для книги, жадно оглядывал каждое здание, мимо которого проходил, в надежде, что вот сейчас, вот в эту самую секунду что-то увиденное подтолкнет мою память...

Но ничего не произошло. Я возлагал на поездку в Кельн столько надежд, и они снова не оправдались. Наверное, нужно было наплевать на данное Мусе обещание и съездить в Тройсдорф, быть может, именно там прячется, ожидая меня, это "что-то", чье предназначение - выбить один-единственный кирпич из кладки, после чего стена сама рухнет. Как-то по-идиотски я устроен, не могу нарушить обещание, которое дал. Поэтому стараюсь давать их как можно реже, чтобы не связывать себя, ибо точно знаю: пообещаю - и свяжу себя по рукам и ногам, потому что отступиться уже не смогу, во вред себе буду действовать, но слово сдержу. Урод какой-то, честное слово!

В 18.50 к платформе подошел поезд Берлин - Мюнхен, ровно в 19.00 тронулся. Я возвращался во Франкфурт отнюдь не победителем. Завтра утром мы улетаем в Москву.

ГЛАВА 15

Стюардесса убрала подносы с остатками еды, я попросил еще кофе и покосился на Мусю, которая от обеда отказалась и сосредоточенно листала какие-то бумаги. Пока я прохлаждался в Кельне, она успела провести массу встреч и решить множество вопросов, подписала несколько предварительных соглашений по поводу своих авторов и теперь, как я понимаю, систематизировала результаты своего трехдневного ударного труда.

- Что у нас в ближайшие дни? - спросил я. - Я нужен?

- Кажется, нет, впрочем, надо проверить. - Кошечка полезла за своим бесценным органайзером, полистала его.

- Похоже, до первого ноября ты совершенно свободен. Первого мы летим в Амстердам.

- Значит, я могу расслабиться? Хочу сразу же уехать на дачу, закончить книгу, мне осталось совсем чуть-чуть, буквально несколько эпизодов. Закончу и сразу же возьмусь за роман о подлых ментах.

- А финал? Ты говорил, что не можешь придумать последнюю сцену. Придумал?

- Пока нет. Но уверен, что, пока буду сидеть на даче и дописывать недостающие куски, он сам собой родится. Ты же знаешь, у меня всегда так.

- Знаю, - Муся слегка улыбнулась и снова вернулась к своим бумагам.

На самом деле я был настроен не столь оптимистично, как пытался продемонстрировать Кошечке. С концовкой книги что-то не складывалось просто катастрофически. Я понимал, что мой герой-композитор в конце концов уедет из деревни в поселок, где снимает дом, и уедет с ощущением полного понимания происходящего. Но для финала нужна была нота, сильная, мощная, а ее я никак нащупать не мог. Вернее, мне то и дело казалось, что я вот-вот ее найду, почувствую, что она где-то здесь, рядом со мной, но она ускользала, и все мои попытки поймать ее и удержать пока ни к чему не привели. Точно так же я чувствовал близость "момента истины", и точно так же чувство сие плодов не приносило. Я не мог нащупать слабый кирпич в кладке стены и не мог найти главную мысль для финала книги. Только понимал, что композитор должен испытывать глубокую благодарность и к Анне, и к Марии. К Марии понятно за что: за науку. А к Анне? Ни один из написанных на сегодняшний день эпизодов не предполагал подобных чувств к холодной и замкнутой красавице, над которой к тому же еще и злой рок тяготеет, но я был уверен, что благодарность должна быть. Только вот за что? Мне казалось, что, как только я это пойму, финал книги выпишется автоматически. Благодарность...

Вместо того чтобы думать о книге, я вдруг съехал мыслями в свои школьные годы. На уроках математики я сидел за одной партой с Иркой Бенедиктовой, самой умной девочкой в классе, круглой отличницей. Кроме того, она была еще и красивая, и очень спокойная и дружелюбная, совершенно не задавака, несмотря на то что папаня ее занимал какой-то жутко высокий пост в каком-то министерстве, чуть ли не заместителем министра был. Ирка ужасно нравилась мне, я даже был почти влюблен в нее. И кто знает, как сложились бы наши отношения в романтическом плане, если бы не та злосчастная контрольная по алгебре в девятом классе.

Одним из заданий контрольной было построить отрезок, равный корню из двух. Уж не знаю, какой боженька меня в этот момент поцеловал в темечко, но я мгновенно сообразил, что задачка на самом деле находится на стыке алгебры и геометрии и что заниматься вычислениями в данном случае не нужно. Достаточно просто построить прямоугольный треугольник с катетами, равными одному сантиметру, и длина гипотенузы окажется равной точнехонько корню из двух. Я быстренько выполнил требуемое, решил остальные примеры и огляделся. Ирка сидела с несчастным видом и логарифмической линейкой в руках, видно, пыталась выйти из положения чисто алгебраическим способом. Я толкнул ее в бок и развернул листок с контрольной так, чтобы ей было видно. Ирка - умница, сразу сообразила, в чем тут фокус, и благодарно улыбнулась мне.

Через три дня учительница математики раздала нам проверенные контрольные. Ирка, естественно, получила свою пятерку, никаких других оценок у нее отродясь не было. На моем же листочке красными чернилами красовалось: "2. Списано у Бенедиктовой". Разумеется, учительнице и в голову не пришло, что отличница Бенедиктова может не справиться с заданием, поэтому полагала, что "хорошист" Корин наверняка списал у нее. Как же могло быть иначе? Ведь, как выяснилось, из всего класса эту хитрую задачку про корень из двух решили только мы двое. Ну Бенедиктова - это святое, она, конечно же, сама додумалась, на то она и самая умная в классе. А Корин - не самый умный, он такой же, как все остальные, поэтому раз все остальные не решили, то как же он мог? Не мог. Стало быть - списал.

Я постарался не потерять лица, все-таки девочка мне нравилась, и, с трудом борясь со жгучими слезами обиды от такой несправедливости, криво усмехаясь, показал свою контрольную Ирке. Не знаю, чего я ждал тогда от нее: сочувствия, удивления, возмущения, готовности честно объясниться с учительницей и рассказать ей, как было дело. Но чего-то ждал. Чего угодно, только не холодного молчания. Ирка Бенедиктова, красавица и умница, ничего не сказала, даже не посмотрела на меня. Просто отодвинула листок на мою половину парты и отвернулась.

На следующем уроке математики она сидела за другой партой, пересела к нашей записной двоечнице, поменявшись местами с ее соседом. Со мной Ирка была с того дня холодно-сдержанна, но и то только тогда, когда от общения со мной было уже никак не увернуться. Иными словами, она стала избегать меня.

Сказать, что я страдал, - это ничего не сказать. Причем страдал-то я не по Ирке, все равно мы учились в одном классе и все равно вне школы не встречались. Я страдал от несправедливости и ощущения полной беззащитности. Ирка понимала, что поскольку я влюблен в нее, то не пойду к училке жаловаться, искать правду и добиваться другой оценки. Она использовала мое доброе к себе отношение. Более того, я сделал ей добро дважды, сначала подсказав решение, а потом промолчав, спасая ее репутацию непогрешимой отличницы. И рассчитывал я за все за это на хоть какую-то благодарность. Пусть она не кинулась меня защищать, хотя я в глубине души ждал этого, но потом она могла бы наедине сказать какие-то слова, которые утешили бы меня, извиниться, да, на худой конец, яблоком угостить! Меня устроил бы любой жест с ее стороны, который мог бы интерпретироваться как "спасибо тебе, Андрюша, я не думала, что так получится. Ты замечательный". Но ничего даже отдаленно похожего я не дождался.

Пострадав некоторое время и поплакав ночью в подушку, я сформулировал для себя вывод: если ты сделал кому-то добро, жди, что в скором времени этот человек от тебя отвернется. Когда я стал чуть старше, ту же самую мысль прочел у Лабрюйера: вместе с благодарностью за услугу мы уносим с собой добрую долю расположения к тому, кто нам эту услугу оказал. То есть в свои шестнадцать я оказался в общем-то не так уж и не прав.

А еще спустя некоторое время в голову мне пришло, что я сам во всем виноват: не надо было показывать Ирке решение, и ничего не случилось бы. Я получил бы свою заслуженную пятерку, Ирка - четверку или, на худой конец, тройку, но я не оказался бы благодетелем круглой отличницы, наоборот, посочувствовал бы ей, утешил, в кино пригласил бы тоску развеять. Словом, имел бы возможность повести себя как мужчина. Я же проявил инициативу и был за это жестоко наказан. Хотел помочь девочке, которая мне нравится, а в итоге сам себе навредил. И "пару" схлопотал непонятно за что, и Ирка от меня отстранилась.

Отсюда последовал второй вывод: никогда не лезь с помощью, если тебя об этом не попросили. Не стремись к тому, чтобы люди испытывали к тебе благодарность, тогда они будут тебя любить.

Из этой посылки логично вытекал вывод третий: даже если тебя попросили о помощи - не кидайся немедленно просьбу выполнять и помогать. Подумай сперва, не потеряешь ли этого человека, если он вынужден будет испытывать к тебе благодарность. И если есть опасность, что потеряешь, то сошлись на то, что у тебя нет возможности сделать то, о чем тебя просят, посетуй на отсутствие необходимых знакомств, на собственное неумение, на черта лысого и бабу-ягу на помеле, пригорюнься, пусти слезу, посоветуй, к кому еще можно обратиться. Впоследствии непременно поинтересуйся, получилось ли, попроси держать тебя в курсе. Словом, проявляй самое горячее участие, но именно только проявляй. Реальную помощь не оказывай. Тогда сохранишь с человеком самые добрые и приятные отношения. Ведь вариантов чаще всего бывает только два: либо человек будет тебе очень благодарен и станет меньше тебя любить, либо его благодарность окажется не столь велика, и тогда уже ты сам будешь испытывать недовольство. И в том, и в другом случае охлаждение неизбежно. Конечно, возможны и исключения, когда мера благодарности полностью соответствует твоим ожиданиям, а человек при этом не перестает к тебе хорошо относиться, но в реальной жизни это случается крайне редко.

Разумеется, на столь изысканное и, вполне вероятно, порочное логическое построение ушел не один год. Если первый вывод сформулировался сразу, в течение нескольких дней после той контрольной, то до третьего я дополз только годам к двадцати, набив не одну шишку на своей мягкой голове, которая не умела отказывать и говорить "нет". Говорить "нет" я так до сих пор и не научился, зато научился жить так, чтобы это мое неумение не доставляло мне особых неприятностей. В частности, укрылся за Мусей, как за бронированным щитом. Если я хотел отказаться от участия в каком-нибудь мероприятии (а меня постоянно о чем-то просили и куда-то приглашали), то это с успехом делала Кошечка, поскольку всем давно уже было известно, что обращаться по официальным поводам нужно только к ней. Когда кто-нибудь ухитрялся прорваться ко мне по телефону, я сразу отсылал к своему литагенту, ссылаясь на то, что всем расписанием ведает она.

Между прочим, такое вот систематизированное представление о собственном характере и привычках появилось у меня не само по себе, а исключительно благодаря долгим беседам с Бегемотом Викторовичем. Во время одной из этих бесед, которые Бегемот называл сеансами, я и вспомнил про случай с контрольной по алгебре, а уж потом мы постепенно размотали всю цепочку. До того дня я и не подозревал, что эпизод с корнем из двух оказал на меня такое сильное и длительное воздействие.

Собственно, та беседа (я очень хорошо ее помню) началась с вопроса, который задал мне Бегемот: а зачем мне нужен литагент? Ведь 99 процентов российских авторов прекрасно обходятся собственными силами. Я начал перечислять те функции, которые выполняет Муся, и постепенно вырисовалась неожиданная для меня картинка. Во-первых, Муся нужна мне, чтобы говорить кому-то неприятные вещи, которые я не могу или не хочу говорить сам. Борька Викулов не зря называет меня Сладкой Карамелькой, я действительно хочу для всех быть приятным и всем нравиться. Эдакий Золотой Червонец. Мне невыносима мысль о том, что кто-то меня не любит, ненавидит или даже просто плохо ко мне относится.

Во-вторых, Муся делает за меня то, что все нормальные люди делают для себя сами. Звонит, договаривается, выясняет, расплачивается. Даже дает оформленные в виде подарка взятки, когда это нужно. И не потому, что я ленивый. Дотошный Бегемот взял меня за ручку и повел далеко-далеко, в самое мое раннее детство, и неожиданно из памяти вынырнул эпизод с бассейном.

Мне было пять лет, и родители, ужасаясь моей растущей полноте и неподвижному образу жизни в обнимку с книгами, решили отдать меня в секцию плавания. В один прекрасный день папа повел меня в бассейн записываться. Мы уже подошли к зданию спорткомплекса, когда он неожиданно сказал:

- Войдешь внутрь, Андрюша, разденешься в гардеробе, поднимешься на второй этаж, найдешь комнату номер четырнадцать и спросишь...

Он назвал какое-то имя, но теперь я уже не вспомнил какое. Я понял, что папа со мной не пойдет, ужасно испугался, но перечить не посмел, я воспитывался в полном и абсолютном послушании. Не знаю, почему он отправил меня одного, то ли дела у него срочные появились, то ли хотел проверить меня на самостоятельность.

Я пошел. Нашел нужную комнату и того дяденьку, которого назвал папа. Дяденька велел мне раздеться до плавок, провел к бассейну и попросил показать, как я плаваю. Плавать я в принципе умел, то есть на воде держался и вперед продвигался.

- Передай своему папе, - сказал он мне, когда я вылез, - что в группе начинающих у меня мест нет.

В тот день у меня сложилось стойкое и твердое убеждение в том, что у меня никогда ничего не получится, если я буду что-то делать сам. Если я спрошу - мне непременно нахамят в ответ. Если попрошу - обязательно откажут. И всю свою дальнейшую жизнь я подсознательно строил таким образом, чтобы за меня все, что можно, делали другие. Выясняли, звонили, договаривались, просили. У меня возник неуправляемый страх перед телефонной трубкой, при помощи которой я должен был звонить незнакомому человеку, и перед дверьми, за которыми сидели незнакомые мне люди. В глубине души я считал, что это у меня постыдная и немотивированная придурь, бзик, стеснялся его, корил себя за трусость. И только благодаря Бегемоту вытащил из своего детства первопричину. Ах, Бегемот Бегемотыч, до чего ж ты славный мужик! Жаль, что подставной...

* * *

В Шереметьеве мы взяли машину - там всегда полно водителей, предлагающих свои услуги. Сначала довезли Мусю, она живет недалеко от метро "Динамо".

- Когда ты собираешься на дачу? - спросила она, прежде чем вылезти из машины.

- Если ничего не случится, то прямо завтра.

- И, как всегда, отключишь телефон?

- Поставлю на автоответчик. Да не волнуйся ты за меня, ничего со мной не случится. Ну хочешь, я сам буду звонить тебе каждый день?

- Два раза в день, утром и вечером, - потребовала Самка Гепарда. Дай слово.

- Ну даю, даю. Иди отдыхай.

Хлопнула дверца, Муся взяла свою сумку, которую вытащил из багажника водитель, помахала мне рукой и скрылась в подъезде. А мне предстояла еще дорога до дому. Что меня там ждет? Лина с торжественным ужином? Скорее всего. Так уж повелось, что при каждом моем возвращении из поездок супруга устраивала праздничный ужин, на который приглашались мои родители и Верочка (пока папа и сестра еще были живы), а в последние годы - только матушка. Ничего особенного в своем приезде я не видел, но у Лины было к этому другое отношение. Ее отец был "выездным" специалистом, а во времена советской власти и закрытых границ каждая поездка за рубеж, особенно в капстрану, превращалась в целое событие. И не только сама поездка, но и возвращение из нее, поскольку сопряжено было с непременной раздачей невиданных подарков и рассказами о неземной, райской и неправдоподобной жизни. Таким было детство моей жены, и традиция сохранилась, хотя в наше время заграницей уже никого не удивишь.

Я был прав, за красиво сервированным столом уже сидели моя Ольга Андреевна, а также, что было весьма неожиданным, тесть с тещей, приехавшие из Санкт-Петербурга на юбилей к какому-то знакомому. Женька в своей комнате делал уроки, Лина хлопотала на кухне. Идеальная семья, будь она неладна.

- Ну, рассказывай! - нетерпеливо требовала матушка. - Как ярмарка? Как тебя принимали? Много было народу на встречах?

Тесть понимающе подмигивал, сам много раз проходил через такие допросы, теща больше помалкивала, только периодически делала дочери замечания по поводу сервировки и приготовления блюд. Женьке вообще все это было не интересно, за границей он бывал и в моих рассказах "про ихнюю жизнь" не нуждался, схватил привезенные мною подарки и убежал к себе.

Матушкой же двигало тщеславное стремление услышать, какой ее сын популярный и любимый читателями. Особенно в присутствии родителей Лины. Подозреваю, что ею руководило инстинктивное желание еще раз подчеркнуть, какой незаслуженно замечательный муж достался их дочери. Впрочем, возможно, я излишне суров к маман и она на самом деле искренне интересуется, как дела у ее сыночка.

С каждой минутой приближался момент, когда мне придется вспомнить о разнообразии супружеских функций. И я отнюдь не был уверен, что смогу достойно выполнить возложенную на меня задачу. Привлекательность Лины в моих глазах сильно потускнела, а ведь я еще и с Вероникой силы тратил. Ох, как мне всего этого не хотелось! На дачу, завтра же, прямо с утра. А сегодня изображу головную боль.

- Это от самолета, - тут же авторитетно заявила матушка. - Я говорила тебе, что после травмы черепа нельзя летать как минимум год, эти перепады давления при взлете и посадке дают на сосуды слишком большую нагрузку. Я надеюсь, ты в ближайшее время никуда больше не полетишь?

- В начале ноября у меня Амстердам, - я скорчил страдальческую гримасу, - а в декабре Албания.

- Ты себя угробишь этими поездками! - оптимистично предрекла Ольга Андреевна. - Завтра я привезу тебе один замечательный препарат, пропьешь курс.

- Завтра я еду на дачу, прямо с утра. Мне нужно работать, хочу закончить книгу, - я многозначительно глянул на матушку. - Ту, в память о Верочке.

Это был удачный ход. Матушка уже открыла было рот, чтобы навязать мне встречу в середине дня или вообще вечером, но передумала. Книга о Верочке для нее важнее, чем головная боль сына. А, ладно.

- Ты правда завтра собираешься на дачу? - тихонько спросила сидевшая рядом Лина, положив руку на мое колено.

Жест показался мне многозначительным, дескать, сегодня у тебя голова болит, а завтра ты уже и дома ночевать не будешь.

- Да, хочу поработать, пока есть запал.

Мне показалось или в глазах Лины мелькнуло нечто похожее на облегчение?

- Ты не возражаешь? - на всякий случай спросил я.

- Я рада, - тепло проговорила она. - Мне показалось, что после всей этой истории с травмой и амнезией ты охладел к работе.

- С чего это? - удивился я. - Я же так много работал в санатории, ты прекрасно знаешь, ты же сама старалась приезжать нечасто, чтобы не отвлекать меня.

- Не знаю, Андрюша, - она подавила вздох, - не знаю. Мне показалось, что у тебя глаз не горит, огня нет, как раньше. Я очень переживала из-за этого. Но я рада, если ошибаюсь.

- Ты ошибаешься, - твердо заверил я Лину. - Книга почти закончена, осталось работы максимум недели на две, если не отвлекаться ни на что. Хочу дописать ее до поездки в Голландию, потом она вылежится дней десять, потом я ее отредактирую и буду сдавать.

- И к декабрю мы можем рассчитывать на гонорар? - Так вот в чем дело! Лина боялась, что я слишком долго буду возиться с этой книгой неизвестного науке жанра и, может быть, даже брошу ее на полдороги. А она ждет денег. Поэтому и обрадовалась, услышав, что я хочу поскорее закончить новую вещь.

- Нам нужны деньги? - осторожно осведомился я. - У нас финансовая катастрофа?

- Что ты, никакой катастрофы. Просто все, что у нас на счетах, я положила на годичный депозит под хорошие проценты, неожиданно подвернулась такая возможность. А я хочу сделать ремонт в кухне и нашей спальне, уже заказала новую мебель, плиту поменяю, всю технику, а то все уже устарело. У нас есть наличные, на жизнь хватит с избытком, а на ремонт - нет. Кухня будет из цельного дерева, а это очень дорого. И спальня испанская, за семнадцать тысяч баксов. Ты не возражаешь?

Еще бы я стал возражать! Ремонт - прекрасный повод не жить дома, плотно осесть за городом. Все складывается просто отлично.

- Конечно, милая, - я с чувством поцеловал Лину в щеку и краешек губ. - И когда все начнется?

- Рабочие готовы и ждут отмашки. Как ты скажешь. Я без тебя не стала принимать решение.

- Тогда пусть приступают, я завтра уеду и не буду тут отсвечивать. А Женьку временно к моей матушке переселим, чтоб химикатами не дышал. Верно, заяц?

Ее рука сильнее сжала мое колено.

- Я тебя люблю, - прошептала она. - Мне сказочно повезло с мужем.

Возможно. Но я в этом совсем не уверен. Впрочем, смотря что считать везением. Если хороший муж - тот, который обеспечивает семью материально и ни во что не вникает и не вмешивается, деньги не пропивает, жену не бьет и не задает лишних вопросов, то, наверное. Лине и впрямь повезло. Да только это ли она имеет в виду?

Мнимая головная боль вызвала у всех горячее сочувствие, в том числе и у Лины, чего, собственно, я и добивался. Сразу после ухода гостей жена стала прибираться и мыть посуду, а я был отправлен в душ, а потом в постель с напутствием расслабиться и постараться побыстрее уснуть, ибо сон, как известно, лучшее лекарство от головной боли. Рекомендации были приняты мною с благодарностью, сопровождаемой взглядом великомученика.

* * *

Проснулся я ни свет ни заря (по меркам неработающего богемного существа) и сладостно предался мечтам о дачном затворничестве. Я любил наш загородный дом, просторный, двухэтажный, построенный с умом и обставленный с комфортом и даже роскошью.

Лина в гостиной делала гимнастику. Я тихонько приоткрыв дверь и стал наблюдать за ней. Черт возьми, а она действительно здорово получшела по сравнению с девяносто девятым годом! Там, в санатории, у меня как-то не было случая присмотреться к ней издалека, то есть с расстояния больше полуметра. А тут я разглядел и четко обрисованную, как много лет назад, талию, и заметно похудевшие бедра, и подтянувшуюся кожу живота. А гнется как во все стороны! Как гуттаперчевая. И откуда только гибкость появилась? Просто-таки обидно, почему я всего этого не хочу? Дурак. Такая роскошь сама в руки идет, я нос ворочу. Может, оттого, что любопытства нет? За завтраком Лина сказала:

- Андрюшик, я понимаю, что нарушаю твои планы, но ты не мог бы задержаться до вечера?

- Зачем? - с подозрением спросил я. Неужели она все-таки вынашивает постельные планы?

- Вчера, когда ты уже лег, я созвонилась с мастерами и сказала, что они могут приступать. Им нужно завезти все материалы и инструменты, стремянки всякие, это большой объем, они закажут машину и за один раз все привезут, чтобы быстрее было. Если бы ты сегодня посидел дома...

- Все ясно, я должен караулить твоих мастеров.

- Не злись, пожалуйста. Как только они все привезут, ты уедешь.

- И в котором часу эта радость состоится?

- Не знаю, милый. Я просила их, чтобы приехали пораньше, но им сначала нужно все закупить. Тут уж как получится. Я могу на тебя рассчитывать?

- Погоди, - спохватился я, - но ведь сегодня суббота. Почему ты сама не можешь побыть дома?

- У меня дела. Ты же знаешь, бизнес не признает суббот и воскресений. Вчера были переговоры, сегодня и завтра мы будем сидеть с юристом над вариантами контракта, чтобы в понедельник его подписать. Если мы проволыним лишний день, контракт могут заключить уже не с нами, а с более проворной и разворотливой фирмой.

- Да, конечно, - покорно вздохнул я. - Я понимаю. А ты сама поздно придешь?

- Скорее всего, - Лина виновато улыбнулась. - Но ты меня не жди, как только мастера разгрузятся, сразу уезжай.

- А Женька? Он большой мальчик, вполне может сам открыть дверь мастерам, - я продолжал упираться и выгадывать на мелочах.

- Женьку я по дороге на работу отвезу к Ольге Андреевне. И потом, в котором часу они приедут - неизвестно, что же мне, ребенка на целый день к дому привязывать? Ему надоест сидеть одному, и он сбежит куда-нибудь. Он же совсем ребенок еще, Андрюша, у него чувства ответственности нет. Кстати, помоги мне собрать его, все-таки почти на месяц мальчика отправляем.

Я вяло подумал, что Женьку можно было бы отвезти и завтра, а сегодня пусть бы покараулил квартиру, но сообразил, что препираться не имею права. Лина и без того взяла все хлопоты по ремонту на себя, не требует, чтобы я как неработающий субъект сидел целый месяц дома и приглядывал за мастерами, ездил с ней по магазинам и выбирал мебель, технику, плитку, обои и какие-то покрытия. От всего это удовольствия Лина меня освободила, хотя сама занята своей работой с утра до ночи. Ну что мне, трудно посидеть дома? Одному-то. Да нет вопросов!

- Хорошо, я побуду дома, только к телефону подходить не буду. Если что - звони мне на мобильник, ладно?

- Ладно, - удивленно протянула Лина. - Ты от кого-то прячешься?

- Господи, да от матушки! Если она узнает, что я в городе, начнет требовать, чтобы я приехал к ней за лекарством, и будет потом еще душу из меня вынимать по поводу того, что я веду неправильный образ жизни. Вчера, при твоих родителях, она держала себя в руках, а мне одному она будет мозги пропиливать.

Мы в четыре руки собрали одежду и белье для сына, проверили, все ли учебники и тетрадки Женька положил в сумку, и я проводил их до машины.

- Не сиди голодным, - напутствовала меня Лина, - в холодильнике полно еды, разогрей мясо в микроволновке, ешь салаты, а то они испортятся.

Вернувшись в квартиру, я прикинул, как получше использовать образовавшееся время. Пожалуй, надо приготовить свои вещи, которые понадобятся мне на даче, чтобы можно было сразу же схватить сумку и ехать. На это ушло минут двадцать, октябрь и апрель - тяжелые месяцы для сборов. А если дождь? А если снег? А если слякоть по колено? А если сухо? А если скользко? А если потеплеет до плюс пятнадцати? Летом и зимой сборы на дачу занимают у меня ровно пять минут, но разгар весны и осени всегда чреват резкими переменами погоды.

Ну вот, сумка собрана. Теперь, пожалуй, можно сесть за компьютер и набрать тот текст, который записан от руки в блокноте. Заодно и подредактировать его. В напечатанном тексте стилевые ошибки видны куда лучше, нежели в рукописном. Я включил компьютер и приступил к делу.

Правка получилась большая, сказывалась торопливость, с которой я записывал текст, сидя в поезде или за столиком кафе. Отработав три из пяти отрывков, я провел ревизию продовольственных запасов, разогрел приличный кусок мяса и употребил его вовнутрь в сопровождении двух разных салатиков. Заполировал все это полулитровой кружкой чая с лимоном и сдобным печеньем, составил грязную посуду в раковину и кинулся назад в кабинет, к компьютеру и блокноту. Очнулся я только тогда, когда требовательно затренькал дверной звонок. Рабочие приехали. Это который же час? Мать честная! Половина шестого. Однако, Корин, не слабо ты заработался.

Занос и складирование стройматериалов заняли еще добрый час, рабочих было всего двое, и им пришлось раз, наверное, десять курсировать между стоящей внизу "Газелью" и квартирой. Наконец они ушли. Я переписал на дискету плоды сегодняшних трудов и сунул ее в замшевую сумку вместе с ноутбуком и блокнотом. Добавил на всякий случай несколько чистых дискет. Огляделся. Кажется, все взял, ничего не забыл. Можно отчаливать.

Мой отремонтированный "Форд Мондео" стоял в гараже чистенький, помытый. После аварии я ездил на дачу всего один раз и заметил, что на Комсомольской площади появился супермаркет "Рамстор", которого на моей памяти еще не было. Вот и славно, там я и затарюсь продуктами и хорошим пивом.

Я давно уже пересек Кольцевую, до дачи оставалось километров двадцать. Машин было немного, все, кто предпочитает выходные проводить за городом, уехали в первой половине дня или в пятницу вечером. "Фордик" мой резво катился, весело позвякивая сгруженными в багажник и на заднее сиденье банками с едой и пивом. Были среди припасов и беззвучные пакеты, но в куда меньшем количестве. Готовить я не люблю, поэтому стараюсь покупать всяческие консервы, которые нужно только открыть и съесть. Ну в самом крайнем случае - разогреть. Господи, а вода-то! Вот растяпа, все купил, а про воду забыл. Ничего, вдоль дороги есть палатки, спиртное в них я, конечно, покупать не рискнул бы, особенно после событий в санатории, но воду можно.

Я притормозил у первого же киоска, заглушил двигатель и подошел к окошку витрины, высматривая, какая есть вода, и одновременно прикидывая, в какой таре лучше брать, в полуторалитровых бутылках или в пятилитровых баллонах. Откуда-то из-за киоска появились две фигуры, но я не обратил на них внимания, пока не услышал голоса, нетрезвые и хамоватые.

- Ты гляди, у него там целый магазин. А пива-то! Залейся. - Я понял, что обсуждается содержимое салона моей машины. Не буду встревать, и, может быть, все обойдется. Если я начну реагировать, то возникнет сначала перепалка, а потом, не дай бог, и драка. Черт меня дернул остановиться именно у этой палатки! Что, других мало? Ну почему я такой невезучий?

- Будьте добры, три "Святых источника" по пять литров, - я протянул в окошко деньги и удивился тому, что голос не дрожит, хотя внутри все у меня тряслось.

Продавец молча взял купюры и скрылся в глубине палатки.

- Слышь, отец, ты бы поделился с младшими товарищами.

- Нехорошо, батя, - подхватил второй голос. - Жируешь, вон хавки сколько набрал, ты ж лопнешь, если все съешь сам. И пивасика тебе столько не выпить одному. Ща мы тебя раскулачим по-быстрому, ты не боись, это не больно.

- Ага, - снова включился первый, - ничего не почувствуешь. Было ваше - стало наше.

С этими словами один из парней открыл заднюю дверцу, и я проклял себя за то, что не запер машину и не включил сигнализацию. Сейчас завыла бы эта верещалка во всю мощь, подонков как ветром сдуло бы. Хорошо хоть ключи из замка зажигания вытащил и в карман положил. На молчаливого продавца, похоже, надежды нет, он здесь один, и нарываться на конфликт с пьяными дебилами ему не резон. Я-то уеду, даже если и побитый и ограбленный, а он останется.

Я стоял, будто меня заморозили, и смотрел, как парень согнулся пополам и полез в салон, чтобы вытащить упаковку пива. "Ты так и будешь стоять?" - мелькнуло в голове, и это было последним, что я осознал.

Все остальное происходило на полном автомате. Вдох, выдох, мысленный круг, рука расслаблена... Дикий вой, который проник в уши, остался неопознанным, я не понимал, что кричит тот, кого я ударил. Более того, я даже не мог точно сказать, куда я его ударил и какой именно из показанных мне Телком ударов нанес. Из меня, неподвижно стоящего возле палатки интеллигентного немолодого и совершенно не агрессивного писателя Андрея Корина, вылез, даже не вылез - молниеносно выскочил кто-то другой, тот самый, которому Нравилось Бить, и сделал все то, чему его научил добродушный охранник Гриша.

Парень, полезший в машину, неловко развернулся и покачнулся, все-таки он был нетрезв и потому плохо скоординирован.

- Ты че... - начал было он, но уже через секунду валялся рядом с задним колесом.

В боковой стене палатки открылась дверь, продавец, по-прежнему не произнося ни слова, вынес и поставил на асфальт три пятилитровые бутыли с водой и протянул мне сдачу.

Я-Корин продолжал неподвижно стоять. Я-Боец сладострастно пнул ногой сначала одного, потом другого алкаша-грабителя и неторопливо вернулся на место. "Ну вот и все, дружок, - спокойно сказал Боец Корину, - бери воду, и поехали".

Я открыл багажник, поставил туда баллоны, завел машину и уехал. Заморозка начала отходить, как после визита к стоматологу. Меня затошнило. Закружилась голова, и пришлось остановиться, чтобы прийти в себя. Кирпичик с треском вылетел из кладки, стена рухнула, и меня погребло под руинами.

Я вспомнил.

ГЛАВА 16

До дачи я доехал еле-еле, кажется, даже медленнее, чем если бы шел пешком. Никак не мог сосредоточиться и принять хоть какое-нибудь решение. Куда все-таки ехать, на дачу или в город? И если в город, то к кому? И что сказать? Или не говорить ничего и тихонько сидеть в своем уютном загородном доме и обдумывать то, что случилось? Или не обдумывать, а сделать вид, что ничего не произошло, и спокойно дописывать книгу? Или обдумывать и молчать?

И вообще: как мне теперь жить? Что мне со всем этим делать?

* * *

С точки зрения среднестатистического мужчины, я вел себя по меньшей мере странно, и это еще мягко сказано. Меня интересовала Анна. Очень интересовала. Меня необъяснимо тянуло к ней, и в то же время точно так же необъяснимо я сторонился ее, то ли напуганный рассказами Марии, то ли отталкиваемый ее замкнутостью и равнодушием к детям, вернее, к их воспитанию. Каждое утро я совершал в оздоровительных целях длительную прогулку вокруг деревни, и прогулка эта неизменно заканчивалась возле дома, где жили многодетная мать и одинокая старуха. И каждое утро я, исполненный самых решительных намерений зайти к Анне, познакомиться с ней поближе, разговориться, сворачивал за угол и заходил к Марии. Чепуха какая-то!

Сегодня я взял себя в руки и, зажмурившись, толкнул калитку напротив крыльца Анны. Я бы, наверное, и сейчас завернул к старухе, но заметил, как молодая женщина вытаскивает из дома что-то тяжелое. Ну как не помочь! Вдвоем мы вытащили на крыльцо громоздкий старый буфет, который, сколько я помню, стоял в кухне.

- Спасибо!

Анна подержалась за поясницу и виновато улыбнулась.

- Вот решила покрасить буфет, а то на него уже смотреть страшно. Не хочу в кухне с краской возиться, она очень сильно пахнет, а там продукты, да и Эспера химические запахи не переносит. А здесь, на крыльце, запах будет не так заметен, да и выветрится быстрее.

Я заметил два закрытых белых ведра с краской. Если верить надписи, в одном краска была светло-оливковая, в другом - голубая. Она что же, собирается красить эту развалину в два цвета? Оригинально!

Анна будто перехватила мой взгляд и снова улыбнулась.

- У меня сегодня день большой живописи. Раз уж купила краску, то буду красить все, что нужно. И буфет, и веранду. Только не могу решить насчет цвета. Как вы считаете, голубая, веранда - это не слишком претенциозно? Или лучше ее покрасить в оливковый, а буфет сделать голубым? Мне самой ни тот, ни другой цвет не нравится, но в лавке были только эти.

- А вы сами какие цвета предпочли бы? - поинтересовался я. - Вот если бы был большой выбор, вы бы что купили?

- Я? - Анна задумалась. - Наверное, для буфета купила бы терракотовый, а для веранды - черный.

Ответ сразил меня наповал. Кто же красит дом или хотя бы его части в черный цвет? Сколько живу на свете, а такого не видел. И что за радость сидеть на веранде за столиком с чашечкой кофе или бокалом вина и видеть вокруг черную стену, черный пол и черные перила? Не понимаю.

- У вас своеобразный вкус, - осторожно ответил я. - Мне не приходилось видеть веранды, выкрашенные в черное.

- Мне тоже, - она легко вздохнула и рассмеялась. - Я знаю, что это не принято, но очень хочется.

- Но почему? Откуда такое странное желание?

- На черном фоне женщина всегда выглядит белокожей блондинкой, даже если она смуглая и темноволосая. И вообще, на черном фоне меньше заметно, если я плохо выгляжу, лицо серое, глаза ввалились.

- Вы всегда выглядите прекрасно! - я поспешил с комплиментом, в глубине души удивляясь Анне: такая необыкновенная, такая ни на кого не похожая, странная, загадочная, а на поверку оказалась обычной бабой с обычными бабскими штучками и стремлением всегда казаться красавицей. Подумать только, как я обманывался!

- Вы идете к Марии?

Вопрос прозвучал дежурно, никакого скрытого смысла я в нем не услышал, собрался было ответить утвердительно, но неожиданно солгал:

- Да нет, я просто гулял, увидел, как вы тащите буфет, зашел помочь. А хотите, я помогу вам красить?

Это еще что за новости? Предложение помочь вылетело из меня помимо моей воли, и я теперь не знал, что с ним делать. На это утро у меня были совершенно другие планы, и бытовая живопись в них никак не входила. Анна испытующе посмотрела на меня.

- А вы умеете? Я думала, композиторы умеют только на музыкальных инструментах играть.

Честно говоря, малярными работами я сроду не занимался, но ведь это не должно быть бог весть как сложно. Чем там они орудуют, кистью, валиком или еще чем?

- Но вы же меня научите, - самонадеянно заявил я. - В конце концов, вы можете поручить мне работу попроще. В любом случае, лишние руки вам не помешают.

Ого! Я уже уговариваю ее принять мою помощь, как будто для меня это вопрос жизни и смерти. И как это ей удается, произнося минимум слов, заставлять мужчин делать то, что ей надо, да еще так, что они, наивные идиоты, за счастье почитают и сами напрашиваются.

- Хорошо, - Анна коротко кивнула, - я дам вам валик, и вы будете красить стену на веранде. А я займусь буфетом.

Мы приступили. Не могу сказать, что получалось у меня ловко, к тому же запах у краски оказался и впрямь далеко не цветочный. Я водил рукояткой с насаженным на нее валиком вверх и вниз и проклинал себя за неизвестно откуда взявшуюся отзывчивость, которая мне же во вред и обернулась. И сдалась мне эта Анна! Пусть другие мужики вокруг нее табунами вьются, а меня увольте. Почему я, известный композитор, не очень здоровый человек, недавно перенесший сильнейший гипертонический криз, торчу здесь, изображая из себя маляра, вместо того, чтобы предаваться приятной беседе с оригинально мыслящей старушкой, попутно попивая кофеек с вкусным, только что извлеченным из духовки печеньем? Вопрос был простым, а ответа на него не было.

- Анна, а где ваши дети? - спросил я, идя на поводу у мысли о том, что матери в обустройстве дома помогать должны были бы именно они, а не посторонний, в сущности, человек.

Она равнодушно пожала плечами.

- Гуляют, играют. Эспера, как всегда, у Марии, а остальные живут по своему распорядку.

- И вы за них совершенно не волнуетесь? - Анна кинула на меня чуть удивленный взгляд.

- Разве я должна волноваться за них? Им никто не сделает ничего плохого. Я знаю, вам уже говорили об этом. Так почему вы опять спрашиваете?

- Я имел в виду несколько иное. Мне кажется, вы как мать должны беспокоиться о том, чтобы ваши дети получили полноценное образование. Они у вас даже в школу не ходят. Только Эспера любит читать, а остальные целыми днями болтаются без дела. Они у вас даже не приучены к тому, что матери нужно помогать по хозяйству. Неужели вас не беспокоит, что они у вас растут совершенно не приспособленными ни к жизни в семье, ни к жизни в обществе?

Снова пожатие плечами, только на этот раз она даже не обернулась в мою сторону и ответила, не прекращая водить тонкой кистью по затейливым изгибам, выпуклостям и впадинкам, украшающим дверцы буфета.

- Разве дети должны помогать родителям потому, что родители этого требуют? Дети должны помогать только тогда, когда этого потребует их душа. Когда они сами осознают, что помогать - это хорошо, это радостно, это приносит удовольствие. Вот когда ребенок это поймет, родитель будет счастлив принять его помощь. А иначе будет рабский труд из-под палки, и грош цена тому родителю, который примет такую помощь, прекрасно понимая, что его ребенок злится оттого, что его не пустили гулять с приятелями или в кино, негодует и не испытывает, помогая маме, ни малейшего морального удовлетворения.

- Вы правы, безусловно, - согласился я, - но мне казалось, что в таком возрасте, в каком находятся ваши дети, такое понимание уже должно быть. Да, пятилетний ребенок может не знать и не осознавать, какая это радость помочь папе с мамой, но годам к двенадцати, по-моему, пора бы уже начать взрослеть и соображать, что к чему. Именно это я и имел в виду, когда спрашивал, не беспокоит ли вас это.

- Вы сказали: "Годам к двенадцати пора взрослеть и соображать, что к чему". А кто сказал, что пора? Где это написано? Кто установил эту норму? И потом, я прекрасно справляюсь сама, а если дети начнут мне помогать, я стану чувствовать себя старой и немощной. Между прочим, Мария каждый день собирает к обеду гостей и отлично справляется без посторонней помощи.

Мария, опять Мария. Даже в словах Анны я отчетливо чувствовал старухино влияние. Интересно, как же это Мария ухитряется вкладывать в голову соседки свои идеи, если они почти не общаются? Вот уже несколько дней подряд я просиживал у старухи с утра до вечера, и за все это время Анна только пару раз заглянула буквально на минутку, чтобы угостить Марию свежеиспеченным пирогом или позвать Эсперу домой. Совместные посиделки у этих двух обитательниц одного дома, очевидно, не практикуются. Тоже, кстати, странно. Ведь если Анна неглупая женщина, ей должно быть интересно подолгу разговаривать с Марией. Впрочем, возможно, раньше они много общались, а потом между ними кошка пробежала. Такое бывает. Правда, я ни разу не слышал от Марии ни одного худого слова об Анне, но это только свидетельствует об уме и душевной деликатности старушки, а вовсе не об отсутствии конфликта.

- Скажите, Анна, - я все-таки решился задать вопрос, который меня так мучил, - вы помните мужчину, с которым танцевали несколько дней назад на балу?

- Конечно, - она обернулась и с улыбкой посмотрела мне прямо в глаза. - Он умер, погиб, я слышала об этом по телевизору. Вы хотите спросить, как я живу со всем этим?

- Ну, в общем... - все нужные слова мгновенно вылетели из моей головы, ибо такой прямоты я, признаться, не ожидал. - Наверное, это очень трудно: знать, что любой мужчина, который вас полюбит, обязательно умрет.

Анна расхохоталась, звонко и переливчато.

- Как интересно вы говорите! Любой мужчина, который меня полюбит, обязательно умрет... Все мужчины обязательно умрут, это закон, так устроена жизнь. И вы тоже умрете. В этом смысле на мне не лежит никакой ответственности. Просто те мужчины, которые захотят меня завоевать, увлечь, женить на себе и все такое, вот эти мужчины умрут несколько раньше. Но какая, в сущности, разница, раньше или позже, все равно результат один и тот же.

- И вам их совсем не жалко? - подивился я такой откровенной циничности.

- Их? Нет, не жалко. Они сами этого хотели. Их честно предупреждали и посторонние люди, и я сама. Но они сделали свой выбор. Почему нужно жалеть людей, которые делают сознательный выбор и готовы пожинать плоды своих решений? По-моему, эти люди заслуживают не жалости, а уважения.

- А вы? Разве вам себя не жалко?

Анна посмотрела на меня с нескрываемым изумлением.

- Почему я должна себя жалеть? Разве со мной что-то не так?

- Но ведь вы не можете никого полюбить. То есть нет, не так... - Я отчаянно путался в словах, пытаясь выразить мысль, только что пришедшую мне в голову. - Вы можете встретить мужчину, к которому потянется ваша душа, но вы будете знать, что если он ответит на ваше чувство, то в ближайшее время умрет и вы снова останетесь одна. У вас остается только два пути: или любить его и принести в жертву року, который над вами висит, и в итоге потерять любимого, или не пускать любовь в свое сердце и, сцепив зубы, вычеркнуть такого мужчину из своей жизни. Разве это не страшная участь?

Она аккуратно положила кисть на кусок картона рядом с ведром, сделала несколько шагов и уселась на ступеньку, ведущую на веранду.

- Вы правы, - негромко проговорила она, глядя куда-то вдаль, то ли на дом с противоположной стороны дороги, то ли на птичку, спрятавшуюся в густой кроне дуба. - Но никто никогда не думал об этом так, как вы. Все говорят только о том, что случается с теми, кто приближается ко мне. О том, как живу я и что происходит со мной, не думает и не говорит никто. Вы - первый. Знаете, меня никогда в жизни никто не пожалел. Ни разу.

- Почему? Рядом с вами не было тех, кто мог бы вас пожалеть, посочувствовать вам?

- Никому в голову не приходило, что я нуждаюсь в жалости и сочувствии. Все думали, что я такая сильная, самостоятельная, никогда не жалуюсь, не плачу, не ною, значит, у меня все хорошо. А вы могли бы меня пожалеть?

- Я уже это сделал.

Я тоже оставил валик и присел на ступеньку рядом с Анной. Неожиданно она прислонилась ко мне и уткнулась лбом в мое плечо. Я осторожно обнял ее за плечи и начал тихонько покачивать, словно ребенка баюкал. Ее обнаженная рука была холодной, но в этот раз она не показалась мне ледяной. Просто прохладной. Так мы и сидели, обнявшись и молча покачиваясь, и я поймал себя на том, что в этом объятии не было ни капли эротики, ни грамма чувственности. Я перестал видеть в Анне желанную красавицу. Странно, но в тот момент я чувствовал себя ее другом.

И тут же предательски зашевелились сомнения: а не слишком ли близко я подошел к Анне? Ведь злому року неизвестно, с какими намерениями, с какими мыслями я сейчас обнимаю ее. Вдруг он решит, что и я должен пасть жертвой необъяснимой трагической закономерности?

Я невольно отстранился и убрал руку.

- Ну что ж, будем продолжать? - в моем голосе было, видимо, слишком много наигранной веселости, и Анна все поняла.

Она поднялась и снова взялась за кисть. Я тоже вернулся к своему валику, но теперь наш разговор потек куда живее и касался он всего подряд, на что натыкалась свободно гуляющая и ничем не ограниченная мысль. Начали мы с того, чем отличается любовь от жалости и что между ними общего, а закончили проблемой выращивания цветов и деревьев. Анна делилась собственным опытом, я же рассказывал ей о садово-парковых дизайнах в разных странах мира, в которых побывал за много лет гастрольных поездок. Когда Анна закончила красить буфет, а я - стену, мы вдвоем принялись за перила и пол на веранде, не переставая болтать.

- Спасибо вам, вы так меня выручили! Вдвоем мы управились гораздо быстрее, я как раз успею приготовить обед. Вы останетесь?

Мне показалось, что Анна говорит искренне и будет рада, если я сейчас не уйду.

- С удовольствием, - я не кривил душой. - Моя помощь вам нужна?

- Не могу злоупотреблять ею, - она с улыбкой покачала головой. Знаете что? Вы сходите пока к Марии, отдохните, она будет рада вас видеть. А когда обед будет готов, я вас позову. Вообще-то...

Анна посмотрела на часы и задумалась.

- Ленч мы уже пропустили, а до обеда я, пожалуй, не дотяну, очень уж голодна. А вы как?

- Умираю от голода, - весело признался я. - Какие будут предложения?

- Тогда идите за Марией, пусть берет с собой все, что у нее есть уже готового, и приходит сюда. А я сейчас быстренько посмотрю, что можно разогреть или подать холодным.

Меня поразило, с какой уверенностью Анна отдавала свои указания. Она, похоже, ни минуты не сомневалась в том, что Мария примет приглашение и придет. Меня же начали одолевать сомнения: а вдруг Мария только что закончила ленч и не голодна? А вдруг у нее в разгаре процесс приготовления блюд к вечернему обеду с гостями? А вдруг у нее просто нет настроения идти в гости к соседке? И я буду выглядеть совершенно по-дурацки.

Но мои опасения оказались зряшными. Старуха, выряженная в розовое кружевное длинное платье, перехваченное красным пояском, тут же подхватилась, побежала на кухню и принялась составлять на огромный поднос тарелки с нарезанными кусками холодного мяса и какими-то салатами.

- Как кстати, - приговаривала она, открывая дверцы шкафчиков и складывая в отдельный пакет сдобные булочки, печенье и куски вчерашнего пирога, которым потчевала меня накануне, - Эсперу я покормила, а сама увлеклась фильмом по телевизору и решила подождать, пока он закончится. А фильм оказался длинным, две серии, но таким интересным, таким захватывающим, что я оторваться не могла. И кушать хочу, и фильм смотреть хочу, сижу и разрываюсь между своими желаниями. И только он закончился - тут и вы пришли! Надо мне купить новый телевизор и поставить его на кухне.

На половине Анны мы вынесли стол и стулья прямо в сад ввиду временной невозможности сидеть на веранде. Пикник удался на славу! Обе женщины - старая и молодая - вместе составили чудесную пару собеседников, дополняя и оттеняя друг друга. Не помню, когда я в последний раз столько смеялся.

И незамысловатая, наскоро разогретая вчерашняя еда казалась мне необыкновенно вкусной и не идущей ни в какое сравнение с блюдами в самых изысканных ресторанах. И воздух был таким свежим и ароматным, каким, казалось, не был ни накануне, ни когда-либо раньше. И выращенные Анной цветы были самыми красивыми и яркими на свете. И две женщины, сидящие со мной за одним столом, были для меня в тот момент самыми любимыми, самыми умными и самыми красивыми. Самыми дорогими существами на земле. Кажется, я впал в эйфорию.

В какой-то момент я понял, что пора прощаться. Нет, мои дамы не поскучнели, не начали поглядывать на часы, не заговорили о делах. Просто я вдруг понял, что пора. Что, если я пробуду здесь еще полчаса, все очарование разрушится и потускнеет. Откуда пришло это чувство - не знаю, но оно было ощутимым и настойчивым.

Я поднялся.

- Спасибо, милые дамы, за прекрасно проведенное время.

- И вам спасибо, - почти хором откликнулись они и рассмеялись.

Не понимая, что со мной происходит, я внезапно наклонился и по очереди расцеловал обеих в щеки, Марию - в теплые, мягкие и морщинистые, Анну в упругие и прохладные.

Я удалялся прочь от знакомой калитки, не оглядываясь, но точно зная, что они смотрят мне вслед.

* * *

Работа немного отвлекла меня, но, закончив эпизод, я снова окунулся в холодную прорубь непонимания. Что мне делать? Как жить со всем тем, что обрушилось на меня?

Получалось, что доверять я могу только двум людям из всех, кто меня окружает. Но к одному из них я не обращусь за помощью, даже если мне будет угрожать смерть. Остается всего один человек. Всего один... Если бы все, что происходило со мной, происходило в книге, я бы, конечно же, заставил героя развернуть машину, не доезжая до дачи, и мчаться в город, к тому самому единственному человеку, которому пока еще можно доверять. Но то в книге, где герой - человек действия, активный, энергичный и во всех смыслах положительный, а то в жизни, где действую всего лишь я, пассивный, замкнутый, не терпящий никаких разбирательств и выяснения отношений. Сладкая Карамелька, Золотой Червонец, который хочет всем нравиться и не выносит плохого к себе отношения. Вот и допрыгался, Червонец, донравился, допрятался. То, что со мной произошло, произошло только потому, что я пытался быть Карамелькой и боялся быть тем, что я есть на самом деле.

Каким же наивным идиотом я был, когда отмечал на протяжении всего лета происходящие во мне перемены, радовался им и втайне надеялся на то, что смогу начать новую жизнь! Я припомнил себя, летящего во Франкфурт и самонадеянно твердящего в уме: "У меня достаточно сил, чтобы решать любые проблемы и преодолевать любые трудности. Я со всем справлюсь". У автомобилистов есть такое понятие: "ложный кураж первого года вождения". Когда человеку начинает казаться, что он уже может все и сам черт ему не страшен, он теряет осторожность и поддается соблазну наглого лихачества, хотя на самом деле он всего-то и умеет, что трогаться с места, переключать скорости и тормозить. То же самое произошло и со мной. Я решил, что если смог преодолеть неприязнь к физическим нагрузкам, похудел, стал капельку сильнее и научился более или менее сносно наносить пару-тройку самых незамысловатых ударов, то я теперь другой. Я больше не боюсь конфликтов, я смело лезу в авантюры, и вообще, жизнь моя теперь пойдет иначе. Вернее, я смогу повернуть ее в любую сторону, стоит мне того захотеть.

Но сегодня я осознал, что в сорок шесть лет нельзя начать жить так, как будто всей предыдущей жизни не было. Она была. И была именно такой, какой я ее сделал, сложил, исходя из собственного характера. Я вскопал землю, посадил растения и вырастил сад, и другим этот сад уже не станет. Его даже вырубить нельзя. Мне придется доживать свой век именно в этом саду и ни в каком другом, а если он мне вдруг перестал нравиться - что ж, это моя беда, нужно было думать раньше и сажать другие цветы. И никакие изменения в моей физической форме, никакой ложный кураж новичка-физкультурника этот сад не переделают и не заставят цветы пахнуть по-другому. Около одиннадцати вечера позвонила Муся.

- С тобой все в порядке? - обеспокоенно спросила она.

- Да, - вяло откликнулся я. Сил на разговоры не было, да и желания говорить - тоже.

- Почему ты не позвонил? Мы же договорились, что ты будешь звонить мне два раза в день, утром и вечером.

- Заработался. Только что закончил эпизод. Сейчас чаю попью и лягу спать.

- Ладно, - в голосе Муси явственно послышалось облегчение, завтра не забудь перезвонить мне, хорошо? Если ты не будешь звонить, мне придется приехать, чтобы убедиться, что с тобой все в порядке.

- Я буду звонить, не волнуйся. И приезжать не надо, есть же телефон. По мобильнику я всегда доступен.

- Не вздумай и его тоже отключить, - пригрозила Самка Гепарда на прощание.

Ночью мне не удалось проспать и десяти минут. Мысли беспорядочно роились в голове, предпринимая отчаянные попытки выстроиться в какую-нибудь более или менее устойчивую конструкцию. Конструкции не получалось, вернее, она получалась хромой и кособокой, то без окон, то без крыши, то без дверей. Да, к системному анализу мои мозги не очень-то приспособлены, наверное, именно поэтому я и не пишу детективы. Я то ложился в постель, то вставал и бродил по дому, впервые за все годы показавшемуся мне огромным и страшным, пил чай, пиво, кофе, жевал безвкусные бутерброды и ждал утра.

Выехал, едва рассвело, и в начале девятого уже нажимал кнопку звонка на знакомой двери. Торопливые шаги, щелчок замка, теплый запах шампуня, исходящий от мокрых, только что вымытых волос. И еще запах корицы, которую она добавляла в кофе.

- Ты вернулся... Господи, какое счастье! Ты вспомнил, да?

Дрожащие губы, глаза, полные слез. Только сейчас это никак не связывалось в моем восприятии с трясущимися шариками мимозы. Елена, родная моя, любимая... Я потерял бы тебя навсегда, если бы не вспомнил. Если бы память не вернулась, я жил бы долго и счастливо, не ведая, что на свете есть ты и что есть этот кошмар. Но она вернулась, и теперь я буду с тобой. И со всем этим. Что лучше?

- Когда?

Я всегда понимал ее с полуслова, впрочем, как и она меня. Вопрос не нужно было задавать целиком.

- Вчера. Ехал на дачу, собирался поработать над книгой. Притормозил у придорожного киоска, нужно было купить воды. А тут двое алконавтов привязались, полезли в машину, хотели продукты забрать, - я говорил короткими рублеными фразами, прижимая Елену к себе и глубоко вдыхая родные запахи. - И тут случилось такое... неожиданное. Ты помнишь Гришу, который сидел с нами за столом?

- Ну конечно, помню.

- Он немного учил меня. В общем, я ударил сначала одного, потом второго. Я не герой. Лялька, парни были настолько пьяны, что с ними любой справился бы, если бы набрался смелости ударить. Не то удивительно, что я с ними справился, а то, что поднял руку на них, смелости набрался, понимаешь? Они валялись на земле, и я еще пнул их ногой. Зачем? Зачем я это сделал? Неужели поглумиться захотел? Откуда во мне это низкое, отвратительное желание? Я же никогда в жизни не дрался. Я ехал и думал об этом. И вдруг вспомнил.

Она отстранилась, погладила меня по щеке.

- Экзистенциальная ситуация, - тихонько проговорила Елена. - Точно так же, как тогда. Ты оказался в ситуации, когда твоей жизни угрожала реальная опасность. Ты мог погибнуть. И ситуация длилась достаточно долго, чтобы сработать. Мгновенного страха бывает недостаточно, а вот если ситуация длится хотя бы несколько десятков секунд, в психике происходят значительные перемены.

Как тогда...

...Я валялся на влажной от дождя земле, обмочившийся и обгадившийся от страха, а они глумились надо мной, пинали ногами. Все мало-мальски ценное содержимое моих карманов и сумки уже перекочевало к ним. Это были не настоящие бандиты, возможность забрать мою машину их не вдохновила, хотя ключи торчали в замке зажигания. Их интересовало что попроще, то есть то, что можно быстро скинуть за полцены, и, разумеется, наличные. Четверо молодых шакалов, лет по восемнадцать, здоровенные амбалы, злобные, агрессивные, тупые, они налетели на меня точно так же, как те, вчерашние, вынырнув из-за палатки, возле которой я остановился, чтобы купить ментоловые леденцы "Холле" - у меня в дороге начало саднить горло, было больно глотать.

Я сперва пытался сопротивляться, но они быстро сломали меня, толстого, неуклюжего, неспортивного, немолодого. Потащили в глубь лесопосадки, подальше от дороги, но могли бы этого и не делать, было уже совсем темно, а наши водители - не камикадзе, они не остановятся, если увидят на обочине драку. Сначала, пока я еще мог говорить, я пытался договориться с ублюдками, взывал к здравому смыслу, к совести, плел какую-то чушь, на которую, как я понимаю, такого рода типы не реагируют, а если и реагируют, то совсем не так, как ожидаешь. Они свирепели прямо на глазах, с каждым новым ударом делаясь все злее и страшнее. Не знаю, в какой момент они остановились и почему, я потерял сознание, а когда пришел в себя, их уже не было.

Я отлежался, пока не почувствовал, что могу приподняться на колени. Потом еще невыносимо долго собирался с силами, чтобы встать и постоять, прислонившись к дереву. Рубашка на груди была мокрой насквозь, я провел по ней рукой, и в нос шибанул запах мочи. Я понял, что последним их актом глумления было еще и это... Представил, как валялся в мокрых и грязных вонючих штанах, а эти подонки мочились на меня, и заплакал от отвращения и унижения. Все тело болело, но я этого даже не чувствовал, над всеми ощущениями главенствовали слабость и душевная боль. Еле-еле, по шажочку, от дерева к дереву добрался до машины, которую почему-то никто не угнал. Впрочем, спустя минуту я понял почему.

Заметив меня, застывшего, почти лежащего на капоте, из окошка палатки выглянул продавец, пожилой щуплый кавказец.

- Я за машиной присмотрел, - сообщил он, - а то мало ли что.

- Что ж вы милицию не вызвали? - сквозь стон протянул я. - Вы же видели, что они меня бьют.

- Как вызовешь? Телефона нет, сигнализации нет. Я тут один, ночь, сам понимаешь. А их четверо. Они местные, постоянно здесь отираются. Я жить хочу, мне семью кормить надо. Мы с ними договорились, они меня не трогают, а я - их. Ты сам-то как? Машину вести сможешь?

- Не знаю, не уверен.

- Хочешь, я лавку закрою и довезу тебя до больницы? На обратном пути попутку поймаю, здесь наших много ездит.

- Не надо...

- Почему не надо? Зачем не надо? - всполошился вдруг продавец ни с того ни с сего, наверное, вид у меня был такой, что он испугался, как бы я не помер прямо перед его витриной с бутылками и сигаретами, и решил увезти меня подальше. - Тебе доктора надо...

- Не надо, - оборвал я его уже увереннее. Мне стало чуть полегче, и я уже мог вдыхать полной грудью. - Мне тут недалеко, ты меня до дома довези, а там я уж как-нибудь.

Кавказец шустро прикрыл лавочку, навесив на закрытое окошко картонку с корявой надписью: "Технический перерыв 20 минут", и помог мне влезть в салон. Почему-то в этот момент мне даже в голову не пришло, что я сажаю за руль собственной машины совершенно незнакомого человека, который к тому же ясно дал понять и всем своим поведением, и словами, что он мне не защитник и не помощник. После пережитой боли, страха и унижения мне было все равно. Когда же до меня дошло, что происходит, я решил, что даже если он завезет меня в глухомань и убьет, чтобы завладеть машиной, - так и черт с ним.

Но он никуда не пытался меня завезти, вел машину строго в соответствии с указаниями, которые я ему давал с пассажирского сиденья: направо, прямо, налево, опять направо. Вот и мой дом, до него метров двести осталось. Внезапно я переменил решение и велел остановиться. Палаточник вылез из-за руля, попрощался и исчез.

Машина стояла перед домом Степана Федоровича, и свет во всех окнах на втором этаже горел. Стало быть, Степан с женой не спят. Увидев свет, я внезапно подумал, что у меня совсем нет лекарств, и если мне дома станет плохо, то перспективы мои выглядят весьма туманными. Степан был хорошим мужиком, по договоренности, скрепленной материальным вознаграждением, он присматривал за нашим домом и участком, когда на даче никого не было. Зачем он это делал - я никогда не мог понять. У Степана и его жены сын-бизнесмен, отгрохал родителям двухэтажный кирпичный коттедж со всеми удобствами вместо деревянной развалюхи, денег дает, продукты возит, а они за любые приработки хватаются, как в голодные годы. То комнаты дачникам сдают, то вот за домом берутся приглядывать.

Я посигналил, не вылезая с пассажирского места. Ни Степан, ни его жена из дома не вышли. Я посигналил снова, более настойчиво. Наконец дверь открылась, на крыльце сначала появилась нечеткая фигура, потом вспыхнул фонарь, висящий у входа, и я разглядел незнакомую женщину. Очередная дачница.

- Это вы сигналите? - донесся до меня ее голос. Женщина так и стояла на крыльце, от машины ее отделяло метров двадцать, и говорила она громко. Мне, наверное, так не суметь, она вряд ли меня услышит. Я высунулся из окошка и постарался напрячь голос, как только смог.

- Я. Мне нужен Степан Федорович.

- Он в Москве.

- А жена его?

- Тоже. Их сын забрал на две недели городскую квартиру караулить, пока он с семейством будет отдыхать. Может быть, я могу вам помочь?

- Да, пожалуйста...

Моя способность говорить громко и четко иссякала с каждым произнесенным словом, и я испугался, что сейчас хлопнусь в обморок прямо здесь, в машине. Женщина, видно, почуяла, что я нездоров, потому что сошла с крыльца и быстро подошла к калитке.

- Господи, да вы совсем больны, - с ужасом произнесла она, едва увидев вблизи мою перекошенную физиономию.

И тут я сообразил, что допустил катастрофическую ошибку, позволив незнакомке подойти ко мне так близко. От меня воняло мочой и дерьмом. Боже, какой стыд! Еще одно унижение, как будто мне мало того, что уже случилось.

- Что с вами? Давление? Сердце?

- Ничего, спасибо, - пробормотал я, судорожно соображая, что делать. Если бы я сидел за рулем, то быстро попрощался бы и уехал к своему дому. Но я сидел на пассажирском месте. Выйти? И дать ей увидеть мокрые грязные штаны, чтобы она все поняла? Нет, ни за что! Я стал неловко, превозмогая боль, перемещать свое рыхлое избитое тело влево. Получилось не сразу, но все-таки получилось.

- Извините за беспокойство, - невнятно выговорил я, - до свидания.

Проехал двести метров до ворот, с трудом вылез из машины, открыл их, загнал свой "Форд" на участок и понял, что возиться с гаражной дверью у меня уже нет сил. Ничего, постоит на улице до завтра, не развалится. Голова кружилась, и мне пришлось, прислонившись к двери, долго рыться в сумке, пока я нашел ключи от дома.

- Да вам же совсем плохо.

Голос раздался совсем рядом, настолько близко, что в первый момент я даже решил, будто это слуховая галлюцинация и голос Степановой дачницы звучит у меня в голове.

- Дайте сюда ключи, вы сами в замок не попадете. - Теплые пальцы коснулись моей руки, забрали ключи, дверь открылась, меня заботливо перевели через порог и усадили на первый же подвернувшийся диванчик, благо в доме их было наставлено на каждом шагу. В представлении Лины именно маленький мягкий диван являл собой символ городского комфорта, и, обставляя дачу, она постаралась максимально избегать всего, что напоминало бы атмосферу "скворечника на шести сотках": здесь вообще не было ни одного старого предмета, выживаемого из городского жилища в связи с немодностью или ветхостью, вся мебель, посуда и даже постельное белье покупалось новое, специально для загородного дома.

- Как вы здесь оказались? - спросил я, слегка отдышавшись и разглядывая дачницу, которая оказалась красивой крупной женщиной лет тридцати с небольшим.

- Я вас узнала, Андрей Михайлович. Степан говорил, что вы - его сосед, показывал ваш дом, и я понимала, что вы поехали именно сюда. Я видела, что вы очень больны, и знала, что дома у вас никого нет, и случись что - вам никто не поможет. Вы, наверное, не замечаете, сколько времени у вас уходит на самые простые действия. Я как раз успела одеться, запереть дом и дойти.

Во как! Оказывается, в славе есть и свои плюсы, и свои минусы. Вот уж расскажет она завтра своим московским подружкам, как знаменитый Корин явился домой обоссанный и обгаженный. Интересно, сильно от меня разит? Я-то, похоже, уже принюхался, запаха не чувствую, а как она?

- Как вас зовут? - спросил я слабым голосом.

- Елена.

- Спасибо вам за заботу, Елена, идите домой. Со мной все в порядке.

- Неправда. Почему вы меня прогоняете? Вам нужна помощь, это же очевидно.

- Вы врач?

- Нет, но...

- Тем более. Еще раз спасибо вам за заботу. Идите, пожалуйста, домой. Я хочу остаться один.

Она внимательно посмотрела на меня и внезапно кивнула.

- Хорошо. Если вам станет плохо - сразу же звоните, я прибегу. Не стесняйтесь.

Елена ушла, и, едва за ней закрылась дверь, я тут же пополз в ванную, сорвал с себя грязную одежду, запаковал в полиэтиленовый мешок, чтобы запах не проникал наружу, и сунул в ящик для мусора. Выбросить, выбросить! Даже если это отстирать до стерильной чистоты, я все равно не смогу больше ни видеть эти тряпки, ни тем более их надевать.

Потом я долго, мучительно мылся, борясь с тошнотой и головокружением. Потом рухнул в постель и зарыдал. Потом заснул.

Утром, посмотрев в зеркало, я понял, что дела мои неважные. Спустившись по лестнице на первый этаж, я укрепился в этом мнении. Болело все, даже то, что, кажется, вообще никогда не болит, потому что там нет нервных окончаний. Болели даже волосы и ногти. Я попытался сделать завтрак, но после того, как на приготовление чая потратил почти час, потому что от слабости вынужден был присаживаться и отдыхать каждую минуту, я все-таки решил позвонить Степановой дачнице. Как ее? Елена, кажется.

Она примчалась тут же, трех минут не прошло. В руках у нее не было ничего из того, что я ожидал увидеть: ни коробки с лекарствами, ни аппарата для измерения давления, ни градусника. Интересно, как это она собирается мне помогать? Полы мыть, что ли?

- У вас есть массажный стол? - спросила она. А, все понятно, вы, мадам, массажистка и считаете, что все болезни можно излечивать массажем. Не пройдет, дорогая.

- Нет.

- А кушетка без спинки?

- Да зачем? - возмутился я. - Мне не нужен массаж. Мне плохо, понимаете? У меня слабость, у меня кружится голова...

- Вас избили, - ровным голосом продолжила Елена. - Я же вижу. И я не собираюсь делать вам массаж. Вы меня позвали, чтобы я вам помогла. Вы этого хотите?

- Ну, хочу, - недовольно буркнул я, уже сожалея о своем опрометчивом шаге.

- Тогда давайте думать, как мне вас положить, чтобы у меня был доступ к вам хотя бы с двух сторон.

- И что вы будете со мной делать?

- Лечить, - коротко ответила она, оглядывая мебель в комнатах первого этажа.

Наконец она нашла то, что ее устроило, и велела мне лечь.

- Раздеваться? - спросил я, внутренне готовый послать ее подальше, если она потребует обнажиться больше, чем я готов был.

- Не нужно. Просто ложитесь на спину.

Я лег и, как ни странно, расслабился и даже, кажется, задремал. Очнулся я только тогда, когда Елена попросила меня перевернуться на живот.

- А что вы делаете со мной? - задал я очередной умный вопрос.

- Лечу.

- Как?

- Наложением рук.

- Так вы экстрасенс, что ли? - догадался я.

- Ни в коем случае. Это другая методика.

- И как, действует?

- Это вы мне должны сказать. По моим ощущениям - действует, а как по вашим - не знаю.

Я прислушался к себе. Тошноты больше не было. И голова стала ясной, мутный песок, забивший ее, рассеялся. Впрочем, это могло быть результатом того, что я полежал и подремал. Наложение рук! Выдумает тоже. Шарлатанство одно.

Спустя два дня я уже не был так уверен в том, что это шарлатанство. Ужасающего вида синяки и кровоподтеки, которые я без удовольствия лицезрел в зеркале еще вчера, как-то уж очень быстро поблекли и съежились, отбитые места на теле перестали болеть после первого же сеанса, а после четвертого я чувствовал себя бодрым и сильным. Только душа болела. Остро, невыносимо и тягостно.

Елена проводила по два сеанса в день, сказала, что так надо. Сразу после него прощалась и уходила, не пыталась задержаться, не просила налить чайку и вообще ничем не обременяла меня. К концу второго дня я начал испытывать к ней нечто вроде симпатии, густо замешенной на благодарности. И потом, если "эта штука" (так я про себя называл метод лечения, применяемый Степановой дачницей) действует, то надо поподробнее расспросить Елену и использовать материал в очередной книге. Это могло бы стать неплохой "розочкой на торте".

Однако после четвертого сеанса, уже стоя в дверях, Елена сказала:

- Тело ваше мы более или менее привели в порядок. Но душа у вас продолжает болеть. Вам нужно разобраться с тем, что с вами произошло в восемь лет. Это в вас до сих пор сидит и пустило такие глубокие корни, что вы не можете нормально жить.

Я похолодел. Возникло странное чувство нереальности и одновременно совершенно реального пребывания в страшной сказке.

- А по-моему, я живу совершенно нормально, - искусственно бодрым голосом заявил я. - Вы меня полечили, за что я вам бесконечно благодарен, и теперь у меня все в полном порядке.

- Андрей Михайлович, - в ее интонациях появилась незнакомая мне доселе жесткость, - один из смертных грехов - это грех лжи. Не в том смысле, что вы обманываете других, это сколько угодно. А в том, что вы не хотите говорить правду самому себе. У вас не все в порядке, и живете вы не нормально. Перестаньте обманывать себя. Вы боитесь оказаться униженным и отвергнутым. Подумайте об этом. Если захотите, чтобы я вам помогла, - телефон вы знаете. Всего доброго.

Она ушла, а я еще долго сидел в холле на диванчике, ошалевший от услышанного. В восемь лет... Откуда она узнала? Тридцать шесть лет прошло, и я никогда никому не рассказывал об этом, но я и никогда об этом не забывал.

Весь следующий день я промаялся, пытаясь то работать, то что-то сделать на участке. И к вечеру не выдержал и позвонил Елене.

На этот раз она пришла не сразу, я прождал ее почти полчаса.

- Послушайте, - начал я с места в карьер, - я не собираюсь перед вами исповедоваться и изливать душу. Чего я боюсь - это мое личное дело, и делиться с вами я не намерен. Но я был бы вам очень признателен, если бы вы объяснили мне, как узнали про тот случай, когда мне было восемь лет. Меня интересует только это.

Я говорил, неотрывно глядя в ее лицо, произносил заранее заготовленные слова и с каждой секундой все отчетливее понимал, что я сейчас ей все расскажу. Мне это нужно. И это не принесет мне никакого вреда, потому что она умна и поймет все Правильно, и не станет меня осуждать, упрекать, объяснять, что я был не прав. Она просто выслушает и поймет.

Так в мою жизнь вошла Елена...

И точно так же она вошла в нее второй раз, уже сейчас, когда я снова попал в ту ситуацию, которую она назвала экзистенциальной. Снова пьяные ублюдки, ищущие, кого бы обобрать и избить. И снова острое и четкое понимание того, что меня сейчас могут убить. А если не убить, то, во всяком случае, унизить, заставить испытать такую душевную боль, что лучше бы умереть сразу.

- Почему ты ничего не сказала мне? - спрашивал я, не переставая обнимать ее, словно боялся, что ее снова отнимут у меня. - Ты видела меня каждый день, ты сидела со мной за одним столом, ты все знала и молчала. Почему?

- А какой смысл говорить, если ты все равно этого не помнишь? - ее рука все время гладила меня то по спине, то по плечу. - Мало ли кто что тебе будет говорить, пользуясь твоим беспамятством. Ты бы мне не поверил, ты бы подозревал, что я просто сумасшедшая фанатка, которая решила подсуетиться и удачно втереться к тебе в доверие, а то и в постель. Ведь ты бы именно так подумал, я тебя знаю.

- Да, - соглашался я, - я бы подумал именно так. Но каково же тебе было...

Я осекся, вспомнив некоторые детали. Например, как Мимоза расплакалась и убежала, когда я сказал, что не пришел на ужин, потому что ко мне приехала жена. Могу себе представить, каково ей было это слышать, ведь она нормальный человек и прекрасно понимала весь подтекст сказанного. И вообще она могла видеть, что каждый раз, когда приезжает Лина, я пропускаю или бассейн, или трапезу, а потом прихожу с таким выражением лица, какое бывает у сытого кота, нажравшегося дармовой сметаны. Уж ей-то, моей любовнице, отлично известно, какое лицо у меня бывает после занятий любовью. И она молча терпела это.

- Но зачем, милая моя? - я сгорал от стыда. - Зачем ты так мучила себя? Зачем ты вообще устроилась в этот санаторий?

- Чтобы быть рядом с тобой. А вдруг тебе понадобилась бы помощь? А вдруг мне удалось бы стать тем детонатором, который вернул бы тебе память? Или амнезия прошла бы, а рядом никого из близких. Так хоть я была бы под рукой. Ведь я знала, какие именно события ты забыл, и понимала, как больно тебе будет вспомнить об этом. Я должна была быть рядом с тобой в этот момент.

Да, тут она была права. Кроме нее, о моем унижении не знал никто. Я никому не рассказал. Поэтому никто не рассказал об этом мне самому, когда мое сознание, так удачно воспользовавшись аварией и травмой черепа, избавилось от неудобного воспоминания.

- Это стоило тебе больших денег.

- Я продала браслет, который ты мне подарил на Новый год. Этого хватило на три месяца.

- На три месяца? Но ведь ты ушла из санатория раньше... - Я вдруг вспомнил Бегемота. Он разговаривал с Еленой в парке санатория, а на следующий день она объявила, что заканчивает лечение. Что бы это значило? Мне стало муторно.

- Меня попросил твой врач, Михаил Викторович.

- О чем попросил?!

- Чтобы я уехала. Он сказал, что в ходе длительных бесед с тобой выяснилось, что твое отношение ко мне и твои мысли обо мне как о соседке по столу мешают тебе сосредоточиться на воспоминаниях, которые необходимы для успеха его лечения. Что я являюсь для тебя раздражающим фактором. Одним словом, он попросил меня, чтобы я уехала из санатория.

- Ничего не понимаю! Какие мысли?! Какое отношение к тебе, если я тебя забыл? Что за бред? Ты чего-то не договариваешь?

Елена помолчала, отошла к окну.

- Я первая заговорила с Михаилом Викторовичем. Кстати, как ты его называл? Наверное, Бегемотом, да?

- Точно. Как ты угадала?

- А его никак иначе нельзя назвать. Так вот, когда я заметила, что он к тебе регулярно ходит, я выспросила у сестричек, кто он такой, они сказали, что психоаналитик. И я подошла к нему в парке и честно все рассказала. Про то, что мы давно знаем друг друга, что у нас близкие отношения, что я специально устроилась в санаторий и что, если в ходе занятий с тобой он сочтет, что я могу быть хоть чем-то полезной, пусть только скажет, и я все сделаю. Он обещал. А потом, когда вышло интервью с тобой, он сказал, что я мешаю и ему, и тебе. Я поверила и на следующий день уехала.

Муся! Ай да Муся! Она же обещала сделать так, чтобы Мимоза исчезла с моих глаз - и сделала. Ну искусница! Ладно, об этом потом...

Я пробыл у Елены без малого пять часов, и только после того, как она накормила меня обедом, я приступил к рассказу о книге про коррупцию в милиции и обо всех связанных с этим событиях.

ГЛАВА 17

- С этим надо что-то делать, - задумчиво повторила Елена, когда я закончил повествование о собранных материалах и поездке в Германию.

- Конечно, надо, - хмыкнул я, - кто бы сомневался. Но я хочу понять, что именно и как именно, чтобы самому себе не навредить. Ты же работала следователем, я хочу, чтобы ты прокомментировала те материалы, которые у меня в компьютере.

- Андрюша, я уже три года не работаю в системе, а по нынешним временам это очень много, очень, поверь мне. Раньше, когда система была стабильной и люди сидели на своих должностях по десять лет, можно было легко сориентироваться в ситуации, даже если ты выпадал из нее на три года. Теперь не то. Каждый день кого-то снимают, кого-то назначают, создают новые подразделения и новые должности, меняют подчиненность. Тем более когда приходит новый министр и приводит с собой новую команду, под которую начинает перекраивать всю структуру, чтобы всем друзьям дать по хлебной должности. Сегодня я для тебя не эксперт.

- А кто может быть таким экспертом? У тебя же наверняка остались друзья-знакомые в МВД. Свяжись с ними.

- Андрюша, - она грустно улыбнулась и ласково погладила меня по руке, - ты же знаток человеческих душ, неужели ты не понимаешь таких простых вещей? Когда я увольнялась на пенсию по инвалидности со страшным диагнозом, все быстренько забыли меня. Люди не любят чужого горя и стараются по возможности не общаться со смертельно больными. Все они уверены, что меня давно уже нет в живых. Им даже в голову не приходит, что я не просто жива, но и здорова, что я полностью вылечилась. Мне будет противно встречаться с ними, а им будет стыдно смотреть мне в глаза. Я не могу переступить через себя и обратиться к ним. Тем более что прошло три года и все они уже давно поменяли и должности, и места службы. И потом, есть сугубо деловые соображения. Если за каждым твоим шагом наблюдают, то в самое ближайшее время они поймут, что ты все вспомнил. И тогда тебе конец.

- С чего это они поймут? - удивился я. - С того, что я приехал к тебе? Так я тебя знаю как соратницу по лечению, мы с тобой за одним столом почти три месяца сидели. Наши встречи ни о чем не говорят.

- Ни о чем, - согласилась Елена, - до тех пор, пока я не начну проявлять активность и собирать для тебя информацию. Вот тут они забеспокоятся.

- И снова ты не права. Мы познакомились в санатории, ты мне понравилась, я тебя разыскал, тем более что при прощании ты оставила мне свои координаты. Ты рассказала мне, что раньше была следователем, а я, в свою очередь, поделился с тобой замыслом книги о милиции. Что может быть естественней в таком раскладе, чем твоя готовность помочь мне с профессиональными деталями? Не вижу ничего опасного.

- Андрюша, ты забываешь, что имеешь дело не с писателями, а с офицерами МВД. Да, они будут думать точно так же, но потом поставят не точку, а запятую, и продолжат; но на всякий случай надо проверить, так это или не так. И если ты хоть одним взглядом, хоть одним звуком выдашь себя и дашь понять, что ты вспомнил или что мы с тобой давно знакомы, вся твоя конспирация полетит к черту.

- Могу тебе гарантировать, что я ничем себя не выдам, - гордо пообещал я. - О том, что память вернулась, будешь знать только ты.

- Более чем достаточно, - усмехнулась она. - Я могу сделать только один неосторожный шаг, обронить одно неосторожное слово - и на этом все закончится. Конечно, я постараюсь быть максимально осторожной, но дать тебе стопроцентную гарантию не могу. Это слишком большая ответственность. Ты даже не понимаешь, как легко нас с тобой подловить. Поверь мне, я же все-таки бывший следователь. Мы будем покупать в магазине продукты и обмениваться репликами, а рядом будет стоять человек, вслушивающийся в каждое наше слово. Или мы будем сидеть в ресторане, а за соседним столиком будут находиться слухачи. Пойми, мы не сможем на двадцать четыре часа в сутки перевоплотиться в парочку, знакомую всего пять месяцев и практически не имеющую общего прошлого, кроме нескольких недель, проведенных в санатории. Такое перевоплощение требует колоссального напряжения и постоянной сосредоточенности, чтобы это суметь, надо долго учиться и тренироваться. Мы с тобой не сможем.

- То есть ты боишься? - сердито уточнил я.

- Это не трусость и не пессимизм, Андрюша, это трезвая оценка наших с тобой возможностей.

- Хорошо, - я принял решение и почувствовал даже нечто вроде прилива сил, - мы с тобой уедем на дачу. Там нас никто не увидит и не сможет подслушать, пусть думают, что я с тобой закрутил романчик на лоне природы подальше от жены. И никаких резких шагов пока предпринимать не будем.

- Ты с ума сошел! - ахнула она. - Как это мы уедем на дачу? А если твоя жена приедет?

- Не приедет.

- Ты не можешь быть уверен... Ты хочешь скандала?

- Я уверен. Она не приедет. А если даже и приедет, то скандала не будет. На сегодняшний день Лина пока еще слишком сильно хочет оставаться моей женой. Она все стерпит.

- Я не понимаю тебя... Ты так странно говоришь. Не считаешь нужным объяснить мне свою позицию?

Чего ж тут объяснять? Ох, лучше бы я не вспоминал! Не зря Елена почти два года вдалбливала мне в голову, что с нами происходит только то, чего мы боимся, что мы своими страхами сами навлекаем нежелательные события, что мысль обладает невероятной созидательной силой и способна формировать реальность. Это казалось мне заумным эзотерическим бредом, и только тот факт, что Елена смогла вылечить себя сама, без помощи хирургов и всякой там химиотерапии, удерживало меня от резких высказываний. Елена без конца повторяла: если ты боишься оказаться униженным, стало быть, ты считаешь, что в тебе есть такие качества, которые могут сделать подобную ситуацию возможной. Силач не боится быть побитым, потому что уверен, что у него нет слабых мест. Человек, который боится оказаться побитым, думает, что слабые места у него есть. Если он воспринимает себя таким, то остальные люди именно так и будут к нему относиться. Если человек не считает себя достойным любви, его никто и не любит. Если человек считает, что его можно унизить, его обязательно унизят. Я боялся оказаться униженным и вот сначала получил четырех подонков, а потом и историю с Линой и ее молодым любовником.

У Лины в буквальном смысле слова отказали тормоза. Она ничего не соображала и совершала ошибку за ошибкой до тех пор, пока я больше не смог старательно закрывать глаза на ее роман. А видит бог - я старался изо всех сил, разборки и конфликты мне не нужны, и я уговаривал себя, что мне все это только кажется, что я себе напридумывал, что Лина - верная жена и прекрасная мать. Да, она поехала в Швейцарию делать пластическую операцию, омолаживаться и стройнеть, но ведь любая женщина хочет хорошо выглядеть, ничего удивительного. Да, она окончательно перестала интересоваться сексом со мной, но мне-то это только на руку, как женщина она меня давно не будоражит. Да, ей чаще, чем обычно, звонит один и тот же мужской голос, но Лина вообще крутится в бизнесе, где мужчин больше, чем женщин, и все разговоры у нее по делу, а прислушиваться к интонациям не в моих правилах. Да, она уже дважды ездила отдыхать без меня, приводя при этом разнообразные, но весьма убедительные мотивы. Да, она перестала приезжать на дачу, когда я уходил в трудовое подполье, хотя прежде навещала меня как минимум раз в три дня, готовила еду, стирала мое белье и рубашки и убирала дом. Но ведь она так занята, она работает с утра до ночи, а я прекрасно обхожусь своими силами, да и от работы не отвлекаюсь. И таких "да" и "но" набралось несколько десятков. Пока в один прекрасный день я не вернулся с дачи "вне расписания" и не застал ее с любовником в самой недвусмысленной ситуации. Его возраст меня шокировал, совсем мальчишка.

Разумеется, никакого скандала не было, я молча повернулся и уехал назад, на дачу. Через час туда примчалась Лина и заявила, что разводится со мной. Вообще-то она умная и интеллигентная женщина, но стресс от пережитого полностью снес ее мозги, и она говорила такие вещи, которые мне лучше бы не слышать. В частности, я узнал, что мое рыхлое, дряблое тело не вызывает у нее ничего, кроме отвращения, что рядом со мной ей не интересно быть привлекательной женщиной, потому что ей до судорог не хочется привлекать меня. Что рядом с этим юным могучим самцом она обрела вторую жизнь. Что я не имею права упрекать ее ни в чем, потому что сам, своими руками превратил нашу семейную жизнь в унылую, серую рутину: мы никуда не ходим, нигде не бываем, я отказываюсь от девяти из каждых десяти приглашений на театральные и кинопремьеры, а на светские мероприятия хожу чаще всего один, и ей даже некуда надеть свои наряды и бриллианты; я ни с кем не дружу, и к нам не приходят гости, а перед моей матушкой ей неинтересно придумывать всяческие затеи, дабы показать себя превосходной и изобретательной хозяйкой; я перестал разговаривать с ней, делиться своими проблемами и обсуждать их, я всем своим видом показываю, что высокодуховному писателю скучно рядом с бизнесменкой-торгашкой. И далее по пунктам... Мне-то казалось, что я так удачно организовал свою жизнь, веду себя так, как мне нравится, и Лину это полностью устраивает, а выяснилось, что все далеко не безоблачно.

Разумеется, я тут же согласился дать ей развод. Лина несколько поостыла, поблагодарила меня за понимание и сказала, что через несколько дней уезжает в Шотландию на месячные языковые курсы, а после возвращения, в середине мая, займется расторжением нашего брака и устройством новой семейной жизни со своим неоперившимся птенчиком. Я со всем соглашался, высказав единственную просьбу ничего пока не говорить родителям: она-то уедет в свою Шотландию, ее там не достать, и все коллективные усилия по пропиливанию черепа достанутся мне одному. А то, что пропиливание начнется и будет чрезвычайно интенсивным, я не сомневался, и родители Лины, и моя матушка встанут в мощную оппозицию нашему решению развестись.

Когда в голове у моей супруги созрел этот чудовищный по своей безнравственности план? Наверное, когда ей позвонила моя Ольга Андреевна и сообщила, что я потерял память. Дело в том, что ее прекрасный сексуальный Ромео в полном соответствии с текстом Шекспира внезапно остыл к своей перезрелой пассии и явно вздохнул с облегчением, когда она убыла совершенствовать разговорный английский. Дня за два до аварии я увидел в газете фотографию, на которой он обнимал прелестную девушку, свою ровесницу, а заметка под фотографией поведала мне о том, что дочь крупного олигарха, известного на всю страну владельца медиахолдинга, наконец официально представила на празднике по случаю дня рождения своего избранника, венчаться с которым она собирается через десять дней где-то в экзотической стране, а свадьба состоится тремя днями позже уже в другой стране, менее экзотической, но более престижной, то есть экономически развитой. Иными словами, в отсутствие мамки мальчик быстренько вылез из подполья и собрался линять за пределы досягаемости. Конечно же, Лина об этом узнала. И испугалась остаться у разбитого корыта. И осталась бы, если бы не моя амнезия.

Я представил себе, с каким отвращением она занималась со мной любовью, когда приехала в санаторий и рассказывала о нашей вновь вспыхнувшей страстной любви. Ее тошнило от каждого моего прикосновения, она имитировала удовольствие, притворно стонала, а я, идиот, радовался... Боже, какая гадость! Лина дважды унизила меня, сначала на даче, когда объясняла мне, до какой степени я ей омерзителен, а потом после аварии, когда обманывала. Неужели я действительно сам навлек на себя все это?

Но как бы там ни было, она не приедет на дачу, пока я сам не попрошу об этом. Ей невыносимо видеть меня, она и сама оказалась униженной и отвергнутой, ей нужно зализать раны, а я - живое напоминание о том, что случилось. И потом, уж близости-то со мной она точно не хочет. Поэтому будет строить из себя заботливую жену, пекущуюся о соблюдении покоя для вдохновенного супруга. Как явно обрадовалась она позавчера, когда я вернулся из Франкфурта и заявил, что собираюсь осесть на даче! Даже не сумела скрыть облегчения, а я, кретин, боялся, что она станет предъявлять претензии на мое "отвратительное дряблое" тело, головную боль симулировал. Дурак, дурак, трижды обманутый лопух!

Но я не могу объяснять все это Елене. Пусть она на сегодняшний день самый близкий мне человек, но рассказывать ей о том, как меня обманула и унизила жена, я не в силах.

- Лялечка, родная, давай не будем копаться в моей семейной жизни. Просто поверь мне на слово: мы можем спокойно находиться на даче столько, сколько захотим.

- Но у меня работа, - неуверенно возразила она. - Сегодня воскресенье, я свободна, а завтра я уже должна работать.

- Отмени, - безапелляционно потребовал я. - Позвони и скажи, что ты все отменяешь.

- Я не могу, Андрюша. Дело ведь не только в деньгах, которые я этим зарабатываю. Дело в людях, которые нуждаются в помощи и надеются на то, что я им помогу. Они верят, что я научу их бороться с болезнью.

- Я тоже нуждаюсь в твоей помощи.

- Не так, как они. Когда ты был болен, я тебя лечила. Теперь больны они, и тебе придется уступить меня им.

- Но я не могу расстаться с тобой! - я уже почти кричал. - Я чудом тебя нашел во второй раз. Я не могу от тебя оторваться.

- Не отрывайся, - она снова улыбнулась, прижалась ко мне. - Ты можешь остаться здесь, тебе совсем не обязательно возвращаться на дачу. Ты же сам сказал, что жена тебя не контролирует, на дачу приезжать не будет, на звонки по городскому телефону ты не отвечаешь, а мобильный телефон - великая вещь: с одной стороны, ты всегда на связи, а с другой - невозможно проверить, где ты на самом деле - в Москве, на даче или вообще за границей.

В этом был свой резон. И в самом деле, почему бы мне не остаться у Елены? Конечно, работать здесь я не смогу, но я и не собираюсь. Мне нужно разобраться со своими делами, обеспечить собственную безопасность, а этим даже удобнее заниматься, находясь в Москве, нежели за городом.

- Мне нужно взять ноутбук с материалами и собрать туалетные принадлежности. Ты поедешь со мной?

Елена молча кивнула, скинула халатик и достала из шкафа джинсы и свитер.

* * *

Муся позвонила, когда я на даче укладывал в сумку бритвенный прибор. Что-то она нетерпелива, ведь я утром отзвонился ей, как полагается, а до вечера еще далеко.

- Корин, ты помнишь журналистку, такую маленькую девчушку, которая брала у тебя интервью в санатории?

Маленькая журналистка? Ах да, наверное, это та, которую я назвал Воробышком. Славная девочка, толковая.

- Помню. И что?

- Она просит еще одно интервью с тобой, теперь уже для другого издания. Как ты на это смотришь?

- Нет настроения. Я работаю, Муся, и не хочу отвлекаться.

- Как скажешь. Значит, я ей отказываю? Смотри, Корин, подумай как следует, она хочет сделать материал для очень серьезной газеты. Если ты собираешься делать книгу о милиции, то читатели этой газеты - как раз твой контингент. Надо бы перед ними засветиться, показать себя автором, ориентированным не только на проблемы современного бизнеса, заодно и заявку на новую книгу озвучить, пусть народ ждет.

- Вообще-то... - в голове мелькнула мысль, показавшаяся мне не такой уж бредовой, - ты, пожалуй, права. Дай ей мой телефон, я с ней договорюсь о встрече.

- Это моя обязанность, - чуть удивленно и даже обиженно протянула Кошечка, сделав особый акцент на слове "моя". - Скажи, когда тебе удобно, и я привезу ее к тебе на дачу.

Еще чего не хватало! Вот это-то как раз в мои планы совершенно не входило. Надо выкручиваться.

- Муся, не будь неделикатной, - я подпустил в голос побольше похотливой сальности. - Я отлично помню эту девочку. Надеюсь, ей уже исполнилось восемнадцать? На нашей встрече ты будешь лишней.

- Понятно, - она коротко хохотнула. - Седина в бороду, значит. Нет, ради бога, я не против, она действительно очень хорошенькая. Так я даю ей твой телефон?

- Мобильный, - на всякий случай напомнил я. - К городскому я не подхожу, я его вообще отключил.

- Ладно. Только не забудь ей сказать, чтобы прислала материал на визирование.

- Не забуду, - пообещал я.

Вдвоем с Еленой мы быстренько уложили в одну сумку мое барахло, включая одежду, а в другую - купленные накануне напитки и продукты, солидный двухнедельный запас: не сваливаться же нахлебником на голову одинокой женщине.

- Андрюша, я все хотела спросить, но стеснялась, - Елена тронула меня за рукав. - Что у тебя за странные отношения с телефонами? Почему ты не подходишь к городскому, если на звонки по мобильнику все равно отвечаешь? Так ты ни от кого не спрячешься.

- Во-первых, у меня новый номер мобильного, его не знает никто из посторонних, а номер городского телефона существует уже много лет и разошелся так неконтролируемо и широко, что никогда не знаешь, кто тебя может по нему разыскать. Какие-нибудь просители, молодые авторы, журналисты и так далее. А во-вторых, я не то чтобы прячусь, а разумно дозирую общение. Представляешь, сколько времени матушка будет морочить мне голову по городскому телефону? Или жена начнет подробно докладывать, как идет ремонт. А так они звонят на мобильный, я нагло вру, что вышел прогуляться и перезвонить мне некуда, в темпе рапортую, что жив, здоров и сыт, и всё. Они же понимают, что каждая секунда разговора - это деньги. Оливки берем или пусть здесь остаются?

- Если не острые, то берем.

- Острые, я к пиву выбирал.

- Тогда ну их, острое вредно. Ну что, Андрюша, все собрали? Можем двигаться?

Я видел, что Елена нервничает. Здесь, в моем доме, ей было не по себе, и она хотела побыстрее уйти отсюда. Да и мне отчего-то неприятно было тут находиться. Надо же, я помню, с какой любовью и тщательностью мы с Линой строили этот дом и обставляли его, сколько книг было написано вот за этим столом, сколько идей и сюжетных поворотов придумалось на просторной террасе в удобном шезлонге, сколько радости мне всегда доставляло пребывание на даче. Особенно в одиночестве. Или в обществе какой-нибудь очаровательной пассии. Но чаще все-таки в одиночестве. Я любил этот дом. А вот сейчас испытывал непонятную нервозность и неловкость. Впрочем, почему же непонятную? Вполне понятную и объяснимую. Этот дом ровно наполовину мой, а на другую половину принадлежит Лине, и не только в смысле права собственности, но и в смысле вкуса, запаха, наличия вещей, принадлежащих моей жене. После того что я вспомнил, находиться здесь было почти физически больно.

- Поехали, - скомандовал я.

Запирая дверь, я подумал, что закрываю на замок темный чулан, в котором остается отвратительное прошлое. Может быть, я вообще больше не вернусь сюда, уйду от Лины, разведусь с ней, оставлю ей этот загородный дом и начну жизнь сначала, с новой страницы. Женюсь на Елене... Да, с квартирой надо будет подумать, как поступить, а вот дом я точно оставлю Лине, ведь именно здесь я провел те дни после избиения, самые черные дни в моей жизни, и незачем мне вновь и вновь погружаться в эту атмосферу. Именно сюда приезжал тогда Борис, и воспоминания об этом кажутся мне еще более болезненными, чем воспоминания о четырех ублюдках, мочившихся на меня в летнем подмосковном лесу. И именно здесь, в этих стенах, на этих диванах и креслах, провел я страшную минувшую ночь, осознавая восстановившуюся в памяти реальность и ее последствия. Если правда, что тяжелые переживания и черные мысли имеют отрицательную энергетику, которая сохраняется в помещении надолго, то здесь, в этом доме живые организмы не имеют перспектив выживания. И я не буду больше здесь жить. Похороню здесь бывшего Корина и повезу в город Корина нового. Может быть, все-таки можно вырубить свой сад и посадить новые деревья и цветы? Высказать всем открытым текстом все, что думаю о них, разоблачить обман, разорвать отношения, повернуться и уйти. И начать все заново: завезти саженцы и растить новый сад.

Журналистка-Воробышек позвонила, когда мы были на полпути к Москве. Я даже не сообразил, кто звонит, когда она звонким голоском представилась.

- Это Лада Ланская.

По возникшей паузе она догадалась, что я не помню ее имени, и уточнила:

- Мария Владимировна сказала, что я могу связаться с вами напрямую.

- Ах да, конечно.

Вот же бывает, чтобы имя до такой степени не вязалось с внешним обликом! Коротко остриженная пацанка в бесформенной майке и тяжелых спортивных ботинках - и имя под стать эстрадной диве.

Мы договорились встретиться на следующий день в кафе возле дома Елены.

- Андрюша, а как ты меня называл там, в санатории? - спросила Елена.

Она знала о моей любви к прозвищам, как знала и о том, что эта привычка не распространяется на самых близких и любимых.

- Мимоза, - коротко ответил я, внутренне съежившись. Более неудачное сравнение трудно было придумать. Хрупкий и дрожащий от страха цветок не имел ничего общего с сильной волевой женщиной, не сломившейся перед страшной болезнью и победившей ее. Я не знаю, как работает тот метод, которым пользуется Елена, даже не помню, как он называется, потому что не очень-то верю во все эти штучки, но факт есть факт: она вылечила себя, меня и еще огромное количество людей, которым врачи безапелляционно заявляли о необходимости немедленного хирургического вмешательства и давали самые нерадужные прогнозы.

- Мимоза? - она тоже удивилась. - Почему?

- У тебя был такой запуганный вид, словно ты каждую секунду ждала удара и не знала, с какой стороны, поэтому на всякий случай боялась всего и всех... Извини, Лялечка, я не хотел тебя обидеть. Просто я тогда именно так тебя видел.

- А Павла Петровича?

- Чертополох Колючкин. - Она расхохоталась и прижалась к моему плечу.

- Похоже! В самую точку! А Гришу?

- Телок. Он такой округлый, с мягкими губами и добрыми глазами. Кстати, он на прощание оставил мне свой телефон, надо бы ему позвонить и поблагодарить за науку. Можно сказать, его уроки мне жизнь спасли. А между прочим, - я продолжал радостно болтать, почти физически ощущая, как с каждым километром, отделяющим меня от загородного дома, рвутся прочные нити, связывающие сидящего за рулем меня с тем, обманутым, униженным и использованным всеми, кому не лень, Кориным, - сначала я подумал, что ты экстрасенс, а потом начал подозревать, что тебя подставили те, кто за мной следил и хотел меня убить.

- Господи! - перепугалась Елена. - Как ты мог обо мне такое подумать? Сам же говорил: тихая, забитая, запуганная. Откуда такие мысли?

- Уж больно ловко ты угадывала мое настроение, всегда точно понимала, как надо себя вести. Иногда мне казалось, что ты мои мысли читаешь.

- Просто я хорошо тебя знаю, и твой характер, и твои привычки, и вкусы, и мысли. Я знаю, что тебе нравится, а что - нет, и как надо себя вести, чтобы тебе было комфортно.

- Ну конечно! - воодушевленно подхватил я. - Но я-то этого не знал, не мог знать. И что я должен был думать о тебе? Так вот, сначала-то я решил, что ты телепат или экстрасенс, а уж потом, когда Фомич отравился моим коньяком, я начал всех подряд подозревать, в том числе и тебя. И из того, что ты так точно угадываешь мои мысли и мое настроение, я сделал вывод, что тебя хорошо подготовили, проинструктировали. Ну, Лялечка, солнышко мое, не обижайся, - я заметил, что Елена как-то поникла и даже, кажется, побледнела, и постарался исправить положение, - ну а что должен был еще подумать, а? Вот ты на моем месте что подумала бы? Как отнеслась бы к тому, что в малопонятной ситуации рядом с тобой вдруг оказывается человек, которого ты видишь впервые в жизни и который ведет себя так, будто знает тебя как облупленного, с полувздоха и полувзгляда угадывает твои мысли и чувства и не произносит ни одного слова невпопад?

- Я? - она грустно улыбнулась. - Я, Андрюша, подумала бы, что встретила наконец своего единственного, предназначенного мне судьбой, специально для меня рожденного и выпестованного. Я бы ни в чем его не подозревала, я просто любила бы его и радовалась, что он есть и мне повезло его встретить. Ты не переживай, милый, я не обижаюсь, я прекрасно понимаю, что ты, с твоим характером и стилем мышления, должен был подумать именно так и никак иначе. И еще... Я хочу перед тобой извиниться.

- За что? Нашкодила? - пошутил я.

- Что-то вроде того. Ты рассказывал, что в санатории кто-то заходил в твое отсутствие в твою комнату и рылся в бумагах.

- Ну и?

- Это была я.

- Ты?! - от изумления я чуть руль не выпустил. - Но зачем?

- Хотела посмотреть твои записи. Я ведь знала, что ты занимаешься с психоаналитиком, и мне важно было понять, на каком этапе осознания себя ты находишься. Со мной и Павлом Петровичем ты это не обсуждал, ты вообще не говорил нам, что потерял память и пригласил специалиста. Мне очень хотелось помочь тебе, Андрюша, и я подумала, что, если в твоих записях найду что-нибудь, за что можно зацепиться, я со своей стороны подтолкну тебя, твое сознание. Ты понимаешь, о чем я?

- Понимаю. Но ты сильно рисковала. А если бы я вернулся и застукал тебя? Или кто-то из персонала тебя увидел бы?

- Не знаю, - она пожала плечами. - Я в тот момент об этом не думала. Мне важно было тебе помочь, а все остальное не имело почти никакого значения. В крайнем случае, прикинулась бы безумной фанаткой и наплела бы что-нибудь о том, что хотела прикоснуться к твоим вещам и подышать воздухом, которым дышит мой кумир.

- Думаешь, сошло бы? - с сомнением спросил я.

- Конечно, сошло бы. Я же все-таки не в кардиологии лежала, а в неврологии, что само по себе предполагает некоторый непорядок с головой.

- Слава богу, одним сомнительным событием меньше, - с удовлетворением констатировал я. - Но остаются еще выстрел, который пока под вопросом, и отравленный коньяк. Или это тоже твои происки, товарищ бывший следователь?

Елена скроила страшную физиономию и заговорила специфическим вульгарным голосом:

- Не бери меня на понт, начальничек, я на себя чужого не возьму. Что мое - то мое, а насчет выстрела и коньяка я, считай, в полной несознанке.

- Жаль, - я шутливо вздохнул, - а то бы сейчас одним махом все три преступления и раскрыли бы. Так у вас на следствии говорят?

- Примерно. Андрюша...

- Да?

- Я очень тебя люблю. Пожалуйста, не забывай больше об этом.

* * *

Наутро я встал с четким и ясным осознанием того, что мне пора уезжать. Откуда взялось это чувство? Ведь накануне вечером его еще не было, и, даже засыпая в мягкой гостиничной постели, я строил планы на сегодняшний день и предавался размягчающим мечтам об утренней прогулке и о визите к своим знакомым дамам. Мне хотелось сделать обеим что-нибудь приятное, и я вспоминал, какие товары видел в местных магазинах, и прикидывал, какие славные и радующие душу подарки можно было бы сделать Анне и Марии.

Но утром от этих благостных мыслей не осталось и следа. Я почувствовал, что мне пора уезжать. Нет, не так... Не "пора" уезжать, а "можно". "Пора" подразумевает, что я засиделся в гостях и мне нужно возвращаться к делам, которые ждут, или освободить от своего присутствия хозяев, у которых свои заботы. Слово "можно" несет совершенно иной смысловой оттенок: я завершил здесь свои дела и имею право возвращаться. Но какие дела я завершил? Я вообще и не по делу сюда приехал, в эту деревню, даже и не приехал, а пешком пришел, через лес, потому что заблудился. Я оказался здесь совершенно случайно. Какие у меня могут быть здесь дела? "Никаких", - твердо ответил я сам себе и отправился умываться и бриться. И пока я, водя по лицу то помазком, то бритвенным станком, смотрел на себя в зеркало, ответ пришел сам собой. Я сделал то, что должен был сделать.

Господи, но что такого я сделал? И что должен был сделать? Да, я помню прекрасно, как в первый же день начал удивляться установившимся в деревне порядкам, правилам, законам и нравам, и остался именно потому, что хотел понять. Может быть, ощущение завершенности возникло оттого, что я все понял? Да нет же, ни черта я не понял! Самое любопытное, что уже на второй день желание понять, откуда взялись эти диковинные порядки и законы, потухло и исчезло. Я просто узнавал эти правила и принимал их как должное, перестав поминутно удивляться. Так что же, что? Что я должен был сделать?

Ответа я не знал, но определенно чувствовал: я это сделал. И теперь могу уехать.

Я спустился в ресторан, позавтракал, предупредил портье, чтобы приготовили мой счет, пока я соберу вещи. Но внезапно передумал подниматься в номер. Какие такие у меня вещи? Я же попал сюда, заблудившись, у меня с собой был только бумажник с документами, кредитными картами и наличными деньгами, так он и сейчас при мне, в кармане куртки, а туалетные принадлежности я покупал прямо здесь. Не тащить же их с собой в поселок, у меня там все есть.

Портье не выказал ни малейшего удивления тем, что я уезжаю без вещей, взял мою кредитку, через минуту протянул мне чек, который я подписал. Ну вот и все. Теперь пойду попрощаюсь со своими приятельницами и попрошу, чтобы кто-нибудь из детей Марии показал мне короткую дорогу в поселок. Помнится, Лаки при первой нашей встрече говорила, что по короткой дороге можно добраться до поселка чуть ли не за четверть часа.

Выйдя из гостиницы, я пошел по хорошо знакомым улицам к дому Анны и Марии, смутно ощущая в душе какие-то сомнения. Что-то я делаю не так. Или не туда иду, или не с теми мыслями, или не с тем настроением... Но ведь я иду всего лишь попрощаться перед отъездом, как и положено среди воспитанных людей, особенно если они хорошо друг к другу относятся. Почему же ноги буквально отказываются идти в том направлении? Ничего не понимаю!

- Здравствуйте, - послышался у меня за спиной негромкий, но такой знакомый голосок. Я обернулся и увидел Эсперу.

- Эспера? - удивленно воскликнул я. - Что ты здесь делаешь? Ты же почти никогда не гуляешь, все время сидишь или дома, или у Марии.

- Вы сегодня уезжаете, и я подумала, что надо показать вам дорогу, - девочка смотрела на меня приветливо и ласково. - А то вы опять в лесу заблудитесь.

Ну и скорость распространения информации в этой деревне! Еще и получаса не прошло с того момента, как я сказал, что уезжаю, и попросил подготовить счет, а дочь Анны уже узнала об этом и даже вышла мне навстречу. Судя по тому, что она подошла ко мне сзади, а не со стороны улицы, на которой стоит ее дом, Эспера добиралась каким-то сокращенным путем, вероятно, через проулки и чужие сады. Спасибо Анне, она послала дочь, чтобы та показала мне дорогу. Ей ведь и в голову не пришло, что я собираюсь зайти попрощаться. Думала, наверное, что я так и исчезну, не сказав ни ей, ни Марии доброго слова перед отъездом. Да, пожалуй, теплым отношением к себе Анна не избалована. Но почему именно Эсперу она прислала? Слабенькую и больную девочку, а не грустную, но вполне здоровую Лаки и тем более не энергичных, подвижных сыновей, Буллита или Акси?

- Тебя мама послала меня проводить? - спросил я Эсперу.

- Нет, я сама пришла.

- А как ты узнала, что я уезжаю?

- Это все знают.

Странно, но я уже не удивился. Впрочем, как я уже говорил, удивление местным порядкам перестало меня посещать.

- Но почему, если все знают, что я уезжаю, пришла именно ты? - не отставал я. - Ты ведь так плохо себя чувствуешь, ты болеешь.

- Я должна, - непонятно ответила Эспера. - Так велит моя душа. Пойдемте, нам вон в ту сторону.

Я послушно двинулся за ней следом, испытывая облегчение и покой. Сомнения перестали меня терзать, и появилось ощущение, что вот теперь я все делаю правильно.

Мы шли совсем недолго, минут десять, наверное, и я краешком сознания отметил, что почему-то ни разу сам не вышел на эту дорогу, хотя она и не бог весть как далеко пролегает от моих обычных ежедневных прогулочных маршрутов. Ну что ж, деревня есть деревня, в ней много такого, чего я не понимаю и теперь уже не стремлюсь понять, просто принимаю так, как оно есть.

- Поселок вон там, - Эспера остановилась и махнула рукой. - Уже совсем близко, вы не заблудитесь. Идите все время прямо. Я дальше не пойду. Мне пора возвращаться домой.

- Спасибо тебе, Эспера, - тепло проговорил я. - До свидания.

- До свидания.

Я хотел было попросить ее передать привет матери и Марии, но слова застряли у меня даже не в горле, а где-то в груди.

- Можно, я поцелую тебя на прощание?

- Конечно.

Она подставила чистый высокий лобик, я наклонился и прижался к нему губами. Я хотел сказать, что еще вернусь и мы обязательно снова увидимся, но и эти слова отчего-то растаяли, едва родившись в сознании. Меня переполняли одновременно благодарность и покой, мне хотелось как-то сказать об этом Эспере и попросить непременно передать мои слова Анне и ее соседке, но в то же время я откуда-то знал, что говорить не нужно. Нельзя. Нужно просто чувствовать.

Пройдя пару десятков шагов, я увидел впереди знакомые очертания домов и купола местной церкви. Поселок оказался даже ближе, чем я предполагал. Пока я добрел до своего дома, я изрядно устал, сердце колотилось в горле, по спине и груди струился пот. Что же это такое? Там, в деревне, я часами ходил пешком и нисколечко не уставал, напротив, чувствовал себя с каждым днем все лучше и лучше. А здесь... Черт знает что! То ли воздух здесь другой, более задымленный, и легким не хватает кислорода, то ли и в самом деле в деревне своя особая аура, при которой и дышится легче, и спится крепче, и настроение поднимается.

Едва войдя в дом, я немедленно залез в аптечку, о которой ни разу не вспомнил, пока находился в деревне, выпил лекарство, принял душ и прилег на кровать поверх покрывала. Кажется, давление подскочило. Жарко, душно. И левая рука так знакомо немеет... Я устал. Я ужасно устал. Надо выключиться и поспать, мне нужен отдых, длительный и полноценный отдых.

Этот отдых почему-то представился мне в виде глубокого прохладного ночного озера. Я мысленно зажмурился и нырнул в его темные манящие воды, мгновенно остудившие мое горящее тело. Мне стало так хорошо и спокойно! Я заснул, и последней мыслью моей было: "Я абсолютно счастлив".

Не знаю, сколько я проспал, но проснулся я с ощущением необыкновенной, доселе никогда не испытываемой легкости и радости. Направился в кухню, чтобы выпить чаю, нажал кнопку на электрическом чайнике и вышел на крыльцо с намерением забрать почту из ящика. Несколько писем и ворох газет, накопившихся за время моего отсутствия. Я приготовил себе чай с шиповником и уселся за столом с намерением просмотреть прессу.

Но что это? Моя фотография. Почему-то в черной рамке. Некролог... Я умер.

Я умер. Меня больше нет.

Так вот оно что... Теперь все встало на свои места. Все мгновенно стало ясным, четким и логичным. Мария - это Жизнь. Старая, мудрая, бесконечная, любящая и благодарная, умеющая радоваться всему живому. Полная сил и энергии. Анна - Смерть. Холодная, одинокая, не имеющая права на любовь. Ее дети - это ее орудия. Грустная и подавленная Лаки - смерть в результате самоубийства, агрессивный Буллит - смерть от чужого насилия, Акси - несчастный случай, Эспера - болезнь. Меня провожала Эспера...

Спасибо тебе, господи, за то, что ты послал мне легкую смерть, что я не мучился, не страдал. Спасибо тебе за то, что в последний миг своей жизни я испытал ощущение абсолютного счастья и покоя. Теперь я знал, что именно я сделал в деревне, какое дело завершил. Я научился любить и благодарить Жизнь и подружился со Смертью. Я перестал сторониться Анны и в то же время перестал испытывать странную, необъяснимую тягу к ней. Я больше не испытывал к ней ни страха, ни вожделения. Я принял Анну-Смерть такой, какая она есть, я проникся искренним теплом и расположением к ней, я сидел с ней и с Марией за одним столом, разговаривал с ними, смеялся и был счастлив. Я сделал самое главное: сбалансировал свои отношения с Жизнью и Смертью, с Марией и Анной, принял их обеих и полюбил, и за это мне была послана легкая, быстрая и счастливая кончина.

Вот почему меня мучили сомнения, когда я шел к Анне и Марии прощаться. Разве можно окончательно прощаться с Жизнью? Мария делает все, что в ее силах, чтобы оставить тебя на этом свете, а ты, неблагодарный, собираешься сказать ей: "Хватит, отстань, уйди, я не хочу тебя больше видеть!" И разве можно навсегда прощаться со Смертью? Она сама знает, когда назначено ваше следующее свидание, и придет на него независимо от твоих планов и желаний. Ты не можешь сказать ей "прощай", не в твоей воле уйти от нее и больше не возвращаться, ты можешь только произнести: "Я с благодарностью жду тебя и готов к встрече, когда бы ты ни пришла". Вот почему я испытал облегчение и чувство "правильности", когда свернул с пути, ведущего к дому Анны и Марии, и отправился вслед за Эсперой в поселок.

Теперь все правильно. Теперь все сходится.

Спасибо тебе, Мария. Спасибо тебе, Эспера. Спасибо тебе, Анна. Я всех вас люблю и всем вам благодарен.

ГЛАВА 18

Этот день оказался таким длинным! Весь вечер и часть ночи Елена просидела за моим компьютером, изучая записанные в него материалы о всевозможных нарушениях и преступлениях, совершаемых работниками МВД от самых низших до самых высоких чинов, а я устроился рядом и от руки в блокноте дописывал последние эпизоды книги.

- Не нравится мне все это, - наконец сказала она, выключив ноутбук.

- Что именно? - уточнил я. - То, что в твоей любимой ментовке развелось такое количество дряни?

- Не в этом дело. Про дрянь я уже давно знаю, меня этим не удивишь. С самими материалами что-то не так. Не знаю что, просто ощущение такое. Наверное, я устала. Надо поспать, пусть голова отдохнет. Будем надеяться, что к утру прояснится. Ты голоден?

- Очень, - я виновато улыбнулся. - Но мне еще чуть-чуть осталось, не хочется бросать...

- Доделывай, а я пока что-нибудь приготовлю, поедим и будем укладываться. Уже третий час ночи.

Засыпал я, крепко обхватив Елену обеими руками и прижимая ее к себе, как ребенок - любимую игрушку.

Утром мне волей-неволей пришлось включаться в рабочий режим. Уже в девять часов к Елене пришел первый посетитель, для работы с ним ей нужна была тишина и полное отсутствие помех, поэтому я взял ноутбук и принялся вить трудовое гнездо. В гостиной Елена работала, предварительно поставив посреди комнаты раскладной массажный стол, в спальне не было ничего, кроме кровати и шкафов, так что ни поставить компьютер, ни присесть самому было некуда. Оставалась кухня, где я и обосновался вместе со своей компьютерной машинкой, блокнотом, полулитровой кружкой чая и глубокой тарелкой, доверху наполненной крохотными шоколадными вафельками - моим любимым лакомством, которым я, не жалея денег, от души запасся на две недели вперед.

В одиннадцать посетитель ушел, и тут же тренькнул звонок - явился следующий жаждущий исцеления. Я выглянул из кухни и негромко позвал Елену.

- У тебя есть вторые ключи от квартиры? - спросил я.

- Есть. Висят в прихожей на крючке. Когда будешь уходить на свидание с журналисткой, возьми их, чтобы мне не отрываться и не закрывать за тобой дверь. Ты хочешь пригласить меня на обед?

- Лялька! Ты не перестаешь меня удивлять. Может, ты и в самом деле мысли читаешь?

- Дурачок, - она поцеловала меня. - Ты же сам вчера сказал, что я знаю тебя как облупленного. Хорошо, я приду, когда освобожусь.

- А когда ты освободишься?

- В час. У тебя встреча назначена на двенадцать? Ну вот, до часу ты с ней пообщаешься, а в начале второго я приду в кафе, и мы пообедаем. Или ты имел в виду что-нибудь поприличнее, чем наша кафешка?

- Это как ты захочешь. Можем прямо там поесть, а можем перейти через дорогу и закатить пир в ресторане. Помнится, там была очень неплохая кухня.

Елена ушла заниматься со своим посетителем, а может, это была посетительница, я не видел. Без десяти двенадцать я на цыпочках вышел в прихожую, обулся, натянул куртку, взял ключи и вышел из квартиры. Кафе, где я договорился встретиться с Воробышком, находилось в соседнем доме, и ровно в полдень я подошел к столику, за которым сидела худенькая коротко стриженная девушка. На столе перед ней лежали листки с записями и диктофон, а также стояла наполовину опустошенная чашка с кофе, из чего стало понятно, что пришла она отнюдь не две минуты назад. То ли время не рассчитала и приехала раньше, то ли... Нервничает, готовится к трудному разговору? С чего бы это?

- Здравствуйте, Лада, - если предположить, что я умею обворожительно улыбаться, то я именно это и сделал. - Рад вас снова видеть.

- Добрый день, Андрей Михайлович, спасибо, что согласились уделить мне время.

А голосишко-то у Воробышка напряженный, звенит как натянутая струна, того и гляди лопнет. Что-то с тобой не так, птенчик мой.

Я заказал себе кофе и пирожное и уставился на Ладу невинными глазами.

- Итак, Лада Ланская, я вас внимательно слушаю. О чем будем говорить?

- О вас, - она опустила глаза и принялась искать на столе что-то, вероятно, очень нужное, без чего она ну просто жить не может. И не сможет, пока не найдет, потому что по какой-то причине боится смотреть мне в глаза. Нашла. Это оказалась зажигалка. Лада закурила, и пальцы у нее дрожали так, что впору было заподозрить тяжкое похмелье.

- Ну, обо мне - так обо мне, - великодушно согласился я. Давайте. Только не надо так нервничать, я не кусаюсь.

По ее лицу промелькнул ужас, но, надо отдать ей должное, Воробышек быстро взяла себя в руки. Вернее, в лапки. Или в крылышки.

- Андрей Михайлович, в том издании, которое я представляю, очень заинтересовались вашей новой книгой, отрывки из которой вы летом передавали для публикации. Она совершенно не похожа на то, что вы писали раньше, и можно сделать вывод, что в вашем мировоззрении произошел некий перелом... В вашей жизни произошли какие-то события, которые заставили вас обратиться к духовному... к эзотерическому... вы смотрите внутрь себя...

Она начала гладко, было видно, что заранее подготовилась, может, даже написала вводные фразы, но потом начала сбиваться и путаться в словах, обрывая фразы на середине.

- Лада, - я бесцеремонно прервал ее, - чего вы так боитесь? Я же вам сказал, что не кусаюсь. Или вы боитесь не меня? Вам поручили материал, который кажется вам слишком сложным, и вы опасаетесь, что ничего не поймете из того, что я вам буду говорить?

Она вдруг уставилась на меня немигающими глазами, и только тут я заметил, что глазищи-то у нее огромные, просто каких-то невероятных размеров.

- Мне поручили задание, которое мне не нравится, - медленно и четко произнесла она. - То, что я с ним справлюсь, не вызывает у меня никаких сомнений. Но оно мне не нравится.

- Почему? Вы не любите писать о литературе?

- Я не люблю писать неправду и подтасовывать факты. Именно поэтому я никому не сказала, что еду на встречу с вами. Я не буду делать этот материал, а в редакции скажу, что вы отказались от интервью, потому что заняты.

Оп-па! Это уже интересно.

- Тогда зачем же вы договаривались со мной о встрече, если не собираетесь брать интервью? Просто повидаться? Я, конечно, польщен, но я жду объяснений.

Лада молчала, уставившись в свои исписанные корявым почерком листочки. Бедный Воробышек, ну чего я выпендриваюсь, а? Она хочет сказать мне что-то важное, пытается собраться с духом, а я ей мешаю своим дурацким издевательским тоном. Из страха оказаться униженным сам унижаю других... Точно! Наиболее агрессивные люди - те, кто боится сам оказаться побитым, а самые сильные и ничего не боящиеся - они и есть самые добродушные и незлобивые. Если бы надо мной не довлел страх унижения, я бы разговаривал с девочкой совершенно иначе, доброжелательно и приветливо, помог бы ей разговориться, а не требовал объяснений, как строгий руководитель.

- Лада, я ценю вашу откровенность, - заговорил я уже мягче, устыдившись собственных комплексов, - и я понимаю, как нелегко вам дается этот разговор. Если вы договорились со мной о встрече и при этом не собирались брать интервью, значит, вы хотели о чем-то со мной поговорить. Давайте спокойно обсудим ситуацию и вместе подумаем, как из нее выходить.

Воробышек глянула на меня с благодарностью, глазки блеснули навернувшимися слезами.

- Андрей Михайлович, мне заказали материал, из которого будет явственно видно, что вы психически больны. Материал должен быть сделан на основе анализа опубликованных отрывков и интервью с вами. И еще я должна обыграть вашу амнезию и ваши занятия с психоаналитиком. Указание сделать материал мне дал главный редактор, но от кого он получил такой заказ, я не знаю. И зачем это нужно, я тоже не знаю. И вот сижу теперь перед вами... такая, какая есть... Делайте со мной что хотите. Лепить из вас психа я не собираюсь.

- Почему? - я засмеялся. - А может, я и в самом деле того... умом тронулся. Вы напишете об этом и ничуть не погрешите против истины. Может, вы напрасно распереживались?

- Не напрасно, - она слабо улыбнулась. - Во-первых, я беседовала с вами летом и видела, что вы совершенно нормальны. Во-вторых, я прочла все интервью, которые вы дали за последние три месяца, и сравнила с теми, которые вы давали раньше. Вы остались таким же, каким и были. То есть либо вы вообще всю жизнь были сумасшедшим, но этого никто не замечал, либо вы им все-таки не стали. И в-третьих, я несколько раз очень внимательно прочитала опубликованные отрывки из новой книги, даже не прочитала - изучила с карандашом в руке. Я нашла в них некоторые заимствования из воззрений Дональда Уолша, но в тексте нет ни малейшего намека на психическую болезнь. Не думайте, что я такая умная, я показывала ваши тексты специалистам-психиатрам, и они только подтвердили мое мнение. Вы, Андрей Михайлович, абсолютно нормальны. Но кто-то очень хочет выставить вас полностью свихнувшимся психом. И я считаю, что вы должны об этом знать.

Кто-то хочет... Нетрудно догадаться, кто мог воспылать таким страстным желанием. Тот, кому не нравится моя будущая книга о милиции, если таковая все-таки окажется написанной. Конечно, я ничего не помню о собранных материалах и пока не высказываю никаких намерений такую книгу делать, но мало ли что? А вдруг я найду свои записи? А вдруг я ее все-таки напишу? А вдруг я завтра все вспомню? Надо заранее подстраховаться и дезавуировать все, что будет выходить из-под моего пера или даже просто слетать у меня с языка. Псих, он и есть псих, чего с него возьмешь? Обижаться на него не следует, но и верить ему нельзя.

Объяснение показалось мне вполне правдоподобным, но чего-то в нем не хватало. Что-то было не так... Или меня продолжали смущать слова Елены, сказанные ночью после прочтения материалов? Ей в них что-то не понравилось. Но что? Утром мы об этом так и не поговорили, проспали до половины девятого и к девяти часам, когда пришел посетитель, успели только наскоро умыться и позавтракать. Воробышек Лада, можно ли тебе доверять? Не знаю. Но ведь ты сама призналась, что получила такое задание. Что это, искренний шаг или тонкий ход в хитроумной игре, которую кто-то затеял против меня? Как узнать? Как проверить? А проверять надо. Только мне придется очень тщательно следить за каждым моим словом, чтобы не трепануть лишнего.

- Послушайте, Лада, я сейчас вам кое-что расскажу, а потом хотел бы выслушать ваше мнение. Может быть, нам хоть что-нибудь станет ясным. Когда я вышел из санатория, я обнаружил в своем домашнем компьютере материалы, которых совершенно не помню. Ни откуда они взялись, ни как я их собирал. Мой литагент, Мария Владимировна, вы ее знаете, так вот, она сказала, что я собирался написать книгу о злоупотреблениях сотрудников МВД, в том числе и крупных руководителей. Это совершенно не моя тематика, меня все это никогда не интересовало, да и детективы я не люблю и не читаю. Наверное, когда я принимал решение такую книгу сделать, мне это по каким-то причинам было интересно, но я этого не помню, понимаете? Может быть, в моей жизни произошли какие-то события, которые сделали эту проблематику привлекательной для меня, но я их не помню, и, стало быть, интереса и желания написать книгу у меня сейчас нет. С другой стороны, я слишком люблю себя и мне всегда безумно жалко бывает собственного труда, поэтому я не могу бросить начатое на полпути. Даже если, например, мне попадается неинтересная книга, то я все равно ее дочитываю до конца, потому что мне жалко уже потраченного на нее времени и не хочется выбрасывать его на помойку. Раз уж я потратил время, так хоть получу целостное представление о произведении, если уж не могу получить удовольствие. Я потратил, судя по всему, немало времени и сил на то, чтобы собрать материал, который нашел в своем компьютере, и мне хочется, чтобы это время и эти силы не пропали впустую. Но интереса нет. И желания нет. Вот я и разрываюсь между этими двумя чувствами. И какое из них в конце концов возобладает - не могу сейчас вам сказать.

Вот так. Кажется, все предельно аккуратно. И волки сыты, и овцы целы. То ли буду я писать книгу о милиции, то ли нет. Тот, кто хочет, чтобы я ее написал, пусть тешит себя надеждой на то, что я пожалею свой труд и доведу начатое до конца. А тот, кто хочет этому помешать, пусть надеется на беспамятство и отсутствие интереса. А глазенки-то у Воробышка загорелись, не то мысль какая-то родилась, не то жареное почуяла.

- Андрей Михайлович, если в ваших материалах есть компромат на определенных руководителей, то совершенно ясно, что именно они и хотят выставить вас интеллектуально несостоятельным! Все же просто! Вы только посмотрите, что есть в ваших материалах, и вам сразу станет понятно, кто заказал нашему изданию статью о вашем безумии.

- Не так все просто, Ладочка, - я отечески похлопал ее по руке. Пока я собирал материал, я, по всей вероятности, вник в ситуацию, уяснил себе расклад сил в разных группировках министерства и вообще очень хорошо представлял себе всю картину. В компьютер же я занес все данные с измененными именами, должностями и званиями, то есть уже вывел персонажей, которые должны действовать в книге, даже характеры и биографии им придумал. Я ведь не ставил перед собой задачу рассказать о ком-то конкретно страшную разоблачительную правду, я хотел написать роман о том, как изменения в системе калечат жизнь честного офицера, и показать это на фоне вполне реальных конфликтов, существующих внутри системы МВД. Понимаете?

- Да, - девочка слушала меня как зачарованная.

- Так вот, в компьютер я заносил уже обработанные материалы, то есть обдуманные и приведенные в вид, пригодный для построения сюжета. Естественно, что там все имена, должности и звания не настоящие, а придуманные мной. И по этим данным мы с вами никогда не сможем установить, кого конкретно эти материалы компрометируют. Об этом могут догадаться только те, кого собранные сведения касаются непосредственно, и их ближайшее окружение и начальство. И то не факт, что догадаются. Сам-то я в этих делах ровным счетом ничего не понимаю, я хочу сказать - в своем нынешнем состоянии. Когда готовил материал и придумывал сюжет, тогда я во всем разобрался, но теперь в голове ничего нет, пустота, как у первоклашки. Все забыл, ничего не помню.

- Но можно же попросить кого-нибудь посмотреть ваши материалы, горячо зачирикала Воробышек. - Кого-нибудь, кто хорошо знает систему МВД и разбирается во всех подводных течениях.

- А где гарантия, что я таким образом не нарвусь на человека, которого все это как раз и касается? Тогда он мне совсем голову заморочит и специально запутает, а правды я так и не узнаю.

- Тоже верно, - большеглазая пичужка пригорюнилась. - Тогда вам нужен человек, не связанный с системой и не зависящий от нее, но хорошо ее знающий.

- Ладочка, дорогая, вы же понимаете, что так не бывает, рассмеялся я ее детской наивности. - Невозможно хорошо знать систему, находясь вне ее, и при этом не быть с ней связанным. Речь не только об МВД, а о любой системе вообще. Хорошо знать систему можно только тогда, когда у тебя есть постоянный источник информации о ней, да не один, а много, иначе знание получится односторонним. Источник информации - это и есть связь, а связь очень часто означает и зависимость. Так что придуманный вами человек просто не может существовать в реальной жизни.

- Может быть, журналист? - неуверенно предложила пигалица. - Есть ведь журналисты, которые специализируются на тематике МВД, они там все обо всех знают.

- Ага, - поддакнул я, - всех знают и со всеми повязаны. Берут деньги у одной группировки за то, что поливают грязью другую. Вы уж меня простите, что я так нелицеприятно о ваших коллегах отзываюсь, но, согласитесь, они сами дают повод.

- А если я познакомлю вас с человеком, за честность которого я ручаюсь? Вы покажете ему свои материалы?

- Только если вы убедите меня, что ему можно верить, - твердо ответил я. - А это будет не так просто, я ведь вообще человек недоверчивый.

- Но вы ничем не рискуете, Андрей Михайлович! - принялась убеждать меня маленькая Лада. - Вы собрали материал, но из-за амнезии не можете вспомнить многие вещи, и вами же придуманная интрига кажется вам сегодня непонятной. Вам просто нужен специалист, чтобы разобраться. Даже если этот специалист окажется с кем-то связан и расскажет, что вы разбираетесь с собранным материалом, - ну и что? Ну и разбираетесь. Даже если этот специалист скажет вам неправду, вы всегда сможете перепроверить его слова у другого знатока проблемы, и вам станет понятно, обманывал он вас или сказал правду. Внешне ваше поведение будет выглядеть совершенно естественно.

А в ее словах была логика, ничего не скажешь! Нет, не зря этот маленький Воробышек с первой встречи показался мне толковым и сообразительным.

- Допустим. И кто же этот честный специалист? У него есть имя?

- Есть. Его зовут Василий Злотник. - Злотник! Ничего себе знакомства у моего Воробышка! Васю Злотника я знал еще по учебе в Литинституте, он был секретарем комсомольской организации. Когда я поступил на первый курс, он уже был на четвертом, и вообще он был старше нас, взрослее, пришел в институт, имея за плечами армию и три года рабочего стажа. Мы были знакомы, но не дружны, тусовались в разных компаниях, впоследствии никаких отношений не поддерживали, только несколько раз сталкивались на окололитературных мероприятиях, радостно здоровались и тут же расходились в разные стороны. Но карьеру Вася сделал знатную, его имя давно уже стало синонимом независимой журналистики и было известно каждому, кто хотя бы раз в месяц берет в руки газеты. В последние десять лет он плотно сидел на милицейской тематике и писал разоблачительные статьи про министров, их заместителей и начальников главков. Да, если уж кто и сможет разобраться в моих записях, то это именно Вася Злотник. Но он - величина. Несколько раз я слышал, что к нему на кривой козе не подъедешь, что Васька окончательно зазнался и превратился в обалдевшего от осознания собственной значимости мэтра. Неужели у моей маленькой пташки есть подход к нему?

- Вы знакомы с Злотником? - в моем голосе прозвучал неприкрытый скепсис.

- Это мой папа.

Господи, как по-детски она это произнесла: папа. Не отец. Папа. Ну ни фига ж себе! Да, я помню, на пятом курсе Вася женился, и потом кто-то говорил мне, что у него родилась дочка. Неужели вот это вот чудо в перьях и родилось? С ума сойти!

- Значит, вы - Лада Злотник, - зачем-то уточнил я.

- Ну да, - она обезоруживающие улыбнулась.

- А Ланская - псевдоним, чтобы не считали папиной дочкой?

- Да нет, Ланская я по мужу.

- О, так вы еще и замужем! Сколько же вам лет?

- Двадцать семь. А вы думали - сколько?

- Лет двадцать, - честно признался я. - Вы выглядите такой юной, просто школьницей.

- А я та самая собачка, которая до старости щенок, - Воробышек звонко рассмеялась-расчирикалась. - Между прочим, я уже давно не замужем, а фамилию оставила. Ну так как: моему папе вы доверяете?

- Пожалуй, да. Поговорите с ним. Если он согласится посмотреть материал, я передам дискету.

Лада помотала головой в знак отрицания.

- Папа ни за что не согласится брать чужой материал на дискете, он - пуганая ворона, знает, чем это может кончиться.

- А как же тогда? - я даже несколько растерялся.

- Он может прийти туда, куда вы скажете, и посмотреть материал прямо на компьютере. Или вы его распечатаете, он прочитает при вас и отдаст. Папа чужие материалы с собой даже на три метра не уносит. Знаете, с ним всякое бывало, он теперь очень осторожный.

Я заметил на улице Елену, она прошла мимо окна, слегка улыбнувшись мне, и поднялась по ступенькам к входной двери.

- Хорошо, Лада, - я подмигнул ей и добавил: - Васильевна, вы поговорите с отцом, а я буду ждать вашего звонка. Если Василий согласится посмотреть мои материалы, мы договоримся, когда и где. Идет?

- Идет, - кивнула Воробышек.

- И спасибо вам за откровенность. Я могу себе представить, чего вам это стоило. Не беспокойтесь, я сегодня же скажу Марии Владимировне, что я отказал вам в интервью, когда вы обозначили тематику.

- И вам спасибо, - Лада заметила приближающуюся Елену и женским чутьем поняла, что ее время закончилось и пора уходить, - за понимание и за помощь.

Она торопливо сгребла в сумку диктофон, записи и сигареты с зажигалкой, накинула что-то бесформенное, похожее на куртку, и упорхнула. Ее место тут же заняла Елена. Крупная, рослая, красивая, элегантная, в длинном плаще, отороченном мехом, она являла собой столь разительный контраст Воробышку, что я невольно рассмеялся.

- Ну, что ты решил? - спросила она. - Мне раздеваться или пойдем в ресторан?

- В ресторан, - решительно объявил я, подзывая официанта, чтобы расплатиться. - У нас сегодня праздник.

- В честь чего?

- В честь любви. Мы с тобой так долго не были вместе, а вчерашний день бездарно потратили на дела и разговоры о делах.

- А о чем надо было разговаривать? О любви?

- Конечно. О любви, и только о ней, ибо нет на свете ничего важнее и интереснее.

Мы перешли на противоположную сторону проспекта и заняли столик в ресторане японской кухни. Сколько раз мы бывали здесь с Еленой! И всего два дня назад я не имел об этом ни малейшего представления. Чудеса, право слово! Более того, я даже не помнил о том, что люблю японскую кухню, потому что меня к ней приучила именно Елена. До встречи с ней весь мой опыт в японской кулинарии ограничивался плохо приготовленными и слишком солеными суши, которые я ел в какой-то забегаловке и после которых на понятии "японская кухня" поставил жирный крест.

- Как прошло интервью? - поинтересовалась она. Я подробно и с удовольствием пересказал ей содержание нашей с Ладой беседы.

- Любопытно, - подвела итог Елена, выслушав мое повествование. Значит, есть некие люди, которые боятся твоих материалов. И есть независимый журналист Злотник, который, если согласится, сможет сказать тебе, кто именно заинтересован в огласке этого компромата, а кому эта идея совсем не нравится. И тогда...

Она сделала паузу, выжидательно глядя на меня.

- Что - тогда? - нетерпеливо спросил я.

- Вот и я хочу спросить: что тогда? Ну, узнаешь ты, кто заинтересован, а кто боится. И что дальше? Что ты будешь с этим делать?

- Пока не знаю, - признался я. - Еще не придумал. Но хотя бы ясность какая-то возникнет. И потом, если я буду знать, кто друг, а кто враг, я буду знать, к кому можно обратиться за защитой и помощью, а к кому - нет.

- Разумно, - согласилась она. - Знание - сила. Теперь давай определимся с твоим Злотником. Если он захочет посмотреть материалы, как мы это будем организовывать? Принтера у меня нет, а распечатывать где-то на стороне я бы на твоем месте не стала.

- И я не стал бы. Тогда пусть читает с экрана.

- Где? На это нужно несколько часов, а у меня каждый день посетители. Если только вечером, после семи.

- Значит, вечером.

- А если Злотник вечером не может? Если он может только днем?

- Лялечка, ты не знаешь, что такое настоящий журналист. А Злотник - именно настоящий журналист. За материалом, который ему интересен, он поедет на край света в любое время суток. Но, конечно, только если ему это интересно.

- Что ж, будем надеяться, что он заинтересуется. И еще, Андрюша. Не хочу давать тебе советы, но мне кажется, что было бы разумным подумать об охране.

Я, признаться, и сам об этом подумывал, но стеснялся говорить Елене. Решит еще, что у меня мания преследования и что я трус и слабак. Да и где ее взять, охрану эту? Я же не бизнесмен. Еще два дня назад я бы поручил это Мусе, но теперь понимаю, что нельзя ее втягивать в мои отношения с милицейскими материалами. Можно, конечно, у Борьки Викулова спросить, он точно скажет, куда обратиться, чтобы все было как надо. Но Борьке я звонить не буду ни за что. Лучше умереть. Впрочем...

- Как ты думаешь, а что, если я позвоню Грише? Он мне свой телефон оставлял. Уж он-то наверняка знает, где взять толкового охранника.

- Разумно, - кивнула Елена, аккуратно снимая белыми ровными зубами с маленькой палочки крохотный кусочек шашлычка из куриных желудочков. Надеюсь, он тебя не забыл. Звони прямо сейчас, чего тянуть.

Я достал записную книжку, полистал ее и нашел Гришин телефон на букву Т - Телок. Оказывается, он мне и фамилию свою называл, а я ее тут же из памяти выкинул. В строчке "Телок-Гриша" значились два номера - домашний и мобильный. Среди дня его, скорее всего, надо разыскивать по мобильнику. Я набрал номер, но скрипучий женский голос холодно сообщил, что этого номера больше не существует. Во как! Уж не случилась ли беда с моим ласковым Телком? Все-таки работа у него опасная, с риском для жизни сопряженная.

- Звони домой, - посоветовала Елена. - Надо все выяснить до конца. Хочешь, я сама позвоню?

Боже мой, как же хорошо она меня знает! Сама мысль о том, что я сейчас позвоню, попрошу к телефону Григория, а мне скажут, что его нет в живых, повергала меня в ужас.

Я молча протянул ей телефон и открытую записную книжку.

- Алло, Гриша? Добрый день, это Елена, мы с вами в санатории за одним столом сидели, помните?

Ну слава богу, жив и, кажется, здоров! У меня от сердца отлегло. Елена о чем-то щебетала с Телком и весело смеялась, а я почему-то подумал о Мусе. Независимого журналиста для меня ищет Лада. Телку звонит Елена. Почему же я так стремлюсь ничего не делать сам, все перекладываю на других? Сам я только книжки пишу и интервью даю, а для всего остального у меня была Муся. Теперь же, пока ситуация не устаканится, я не хочу пользоваться ее услугами и нахожу другие способы ничего не делать самому. Неужели так далеко аукается тот детский эпизод с бассейном? Неужели же все мы до такой степени родом из детства?

- Все в порядке, - весело сообщила Елена, возвращая мне телефон. Он сидит дома и скучает, босс его уволил, Гриша не прошел испытательный срок.

- Неужели уволил? За что, не сказал?

- Я не спросила, неудобно. Короче, делать ему все равно нечего и он сейчас сюда подъедет.

- Что, прямо сейчас? - я ушам своим не верил: так быстро и легко все получалось. Сначала, как по мановению волшебной палочки, нашелся человек, который может выступить в роли эксперта по моим материалам, потом так же чудесно появился телохранитель.

Впрочем, если вдуматься, в этом, вполне возможно, не было ничего удивительного. С чего я взял, что все должно получаться трудно, со сбоями и мучительным преодолением препятствий? Сам-то я ничего не делал и представления не имею как оно все бывает на деле. Поручал Мусе, она выполняла, а уж моя богатая писательская фантазия рисовала мне страшные картины кровопролитных битв, которые приходилось выдерживать Гепардихе во имя исполнения моих просьб и прихотей. Фантазия служила мне верно и рисовала именно те картины, которых жаждало мое подсознание. То, что я поручаю Мусе, сделать трудно, практически невозможно, на это потребуется много времени и усилий, а мне нужно работать над книгой, не отвлекаясь на пустяки. Красиво звучит? Достойно? Убедительно? Еще как! Правда же состоит в том, что я панически боюсь звонить незнакомым людям и в незнакомые места из страха, совершенно детского и постыдного, нарваться на хамство, на грубость, на отказ. На самом деле в выполнении моих желаний нет ничего сложного. Надо только перестать бояться, что не получится, что мне нахамят или откажут. Надо именно перестать бояться. Потому что если я буду продолжать бояться, то мне обязательно нахамят. И обязательно откажут.

Мы в неторопливой беседе допивали уже второй чайничек жасминового чая, когда сверху обрушился голос Телка:

- Здоров, Михалыч! Здравствуй, Алена!

Я уже подзабыл его очаровательное панибратство и в первый момент поморщился, но тут же улыбнулся: все-таки я был ужасно рад его видеть. И потом, я был глубоко и искренне благодарен ему за уроки в спортзале.

- А старикана нет? Жаль, я бы с ним тоже повидался. Я-то думал, вы тут встречу выпускников организовали.

О, вот только Чертополоха нам тут и не хватало! Нет уж, увольте.

От обеда Телок отказался, сказал, что успел дома поесть еще до звонка Елены, а вот по десертам прошелся основательно.

- Ну чего, Михалыч, какая у тебя печаль? Наехали на тебя, что ли?

- Ага, - подтвердил я, - что-то вроде того. А почему тебя уволили? Шефа не защитил в критический момент?

- Да нет, - Телок усмехнулся. - Тут другое. Больно умным оказался. Шефу не понравилось. Знаешь, как в том анекдоте про идеального мужа, который должен быть слепоглухонемым капитаном дальнего плавания, к тому же желательно сиротой.

- Идеальный охранник не может быть слепым и глухим, - возразил я. - Он же опасность не увидит вовремя.

- Правильно говоришь, - одобрительно кивнул Гриша. - Охранник должен быть холостым сиротой, чтобы не боялся за свою жизнь и не ныл, что детки и престарелые родители без помощи останутся. И еще он должен быть тупым и не понимать смысла того, что при нем говорят. Ну и еще немым, это уж само собой.

Само по себе предположение, что Телок может хоть кому-то показаться слишком умным, вызвало у меня ироническое недоверие. Но я вспомнил, как толково он меня обучал, и подумал, что совсем тупой человек вряд ли сумеет просто и доходчиво объяснять. Наверное, я Телка недооценил.

- А у тебя какой дефект оказался? Ты недостаточно тупой или недостаточно немой? Или, может, многосемейный?

- Не, Михалыч, - он добродушно рассмеялся, - я достаточно одинокий и достаточно немой, с этим у меня порядок. У меня другая беда.

- Какая же?

- Рожа у меня больно выразительная. Если я чего подумаю, так я вслух не говорю, а на роже все написано. Ну и по части тупости я малость недотягивал, мысли разные себе позволял. Как чего подумаю - так сразу шеф по роже читает. Не понравилось ему. Гляди, Михалыч, я честно сразу предупреждаю.

- Ничего, - успокоил я Гришу, - мне понравится. Я люблю, когда думают. И выразительная мимика мне нравится, терпеть не могу каменные лица, на которых ничего не написано. Тем более что бизнесом я не занимаюсь и с конкурентами не воюю, никого не обманываю и скрывать мне в общем-то нечего. Просто есть у меня основания полагать, что кого-то моя жизнь сильно раздражает, и, пока я не разберусь, кого именно мне нужна охрана. Договоримся?

- А то! - просиял Телок. - Когда приступать?

- Да вот прямо сейчас и приступай. Считай, что ты уже на работе.

* * *

Лада позвонила в шестом часу вечера, когда мы с Еленой бессмысленно валялись в постели, держась за руки.

- Папа сказал, что готов посмотреть ваш материал. Куда ему приехать?

Я прикрыл микрофон ладонью и шепотом спросил:

- Злотник готов приехать прямо сейчас. Можно пригласить его сюда?

Елена кивнула в знак согласия. Я продиктовал Ладе адрес и объяснил, как найти дом. Меня немного покоробило, что Вася Злотник не соизволил позвонить сам, дочери поручил, но я быстро проглотил обиду: а сам-то я как поступаю? За меня всю дорогу Муся звонит, а если не Муся, то еще кто-нибудь. Правда, я это делаю не из высокомерия... Но и у Васьки могут быть свои резоны, вовсе не связанные с зазнайством.

Елена вскочила с постели, начала быстро одеваться.

- Ты куда? - удивился я. - Он приедет не раньше чем через час.

- Ну как же, Андрюша, а кормить? Это ведь мероприятие не на пять минут, ты сам видел, сколько времени я вчера читала материалы. Вы оба проголодаетесь, и не один раз. Нужно, чтобы все было готово и оставалось только накрыть и подать.

- Что здесь, ресторан? - рассердился я. - Человек не жрать сюда придет, а по делу.

- Не возражаю. Но человек, занимающийся делом, не перестает при этом оставаться человеком со всеми жизненными функциями. Он хочет есть, пить и писать. Не капризничай, Андрюша, давай лучше в две руки быстренько все сделаем.

Я, как сумел, помог Елене. Минут через сорок раздался звонок в дверь. Васька, маленький (дочка, что очевидно, комплекцией пошла в него) и жутко подвижный, как ртуть, вкатился в квартиру и тут же кинулся очаровывать Елену. Ему, недомерку, всегда нравились высокие женщины, а уж если они к тому же еще и красивые - тогда пиши пропало.

- Рад тебя видеть, Андрей, - наконец соизволил он обратить на меня внимание. - Ты извини, что Ладка с тобой договаривалась, но это я для дела. Так лучше, поверь. Я несколько раз нарывался, когда люди вокруг меня слушали, с кем и о чем я договариваюсь и какие адреса записываю, а потом всякие неприятности случались.

Вот так, Корин, будешь знать, как поспешные выводы делать и обижаться на что ни попадя. Тебе же Лада сама сказала, что ее отец стал чрезвычайно осторожным, а ты все мимо ушей пропускаешь, все только о своих бедах и комплексах думаешь.

- Ну, давай, показывай, что у тебя есть, - глаза Злотника горели охотничьим азартом.

- Может быть, чаю? - гостеприимно предложила Елена.

- Чаю - да! - тут же отозвался Василий. - И если можно, бутербродик какой-нибудь, я с утра ничего не ел. Если вас не затруднит, конечно, - он послал Елене пламенный взгляд.

Елена выразительно посмотрела на меня и побежала на кухню. Я поставил на стол компьютер, включил его, загрузил нужные файлы. Василий с головой ушел в чтение, и поедание бутербродов с чаем никак не влияло на скорость, с которой он проглатывал мои материалы. Мы с Еленой ходили на цыпочках и общались шепотом, чтобы его не отвлекать. Около девяти вечера я вышел на кухню, притворил за собой дверь и позвонил сначала Мусе, потом Лине, потом матушке. Перед всеми отчитался, всех успокоил и теперь могу быть уверенным, что по крайней мере сегодня вечером никто не станет отрывать меня от разговора с Злотником после того, как он посмотрит материалы.

- Интересно, что он скажет, - задумчиво проговорила Елена, присаживаясь на кухне рядом со мной. - Заметит он то что я заметила, или нет? Может, мне это только показалось?

- Ты так и не сказала мне, что же именно тебе не понравилось в материалах.

- Погоди, Андрюша. То, что мне показалось, может на поверку оказаться бабскими домыслами. Я не хочу тебя дезориентировать. Пусть сначала скажет специалист.

В половине одиннадцатого Злотник встал из-за стола и задал замечательный вопрос:

- Здесь ужином покормят?

- Обязательно, - тут же подхватилась Елена, кинув на меня торжествующий взгляд, и начала накрывать на стол.

- Ну что, Вася? Что ты мне скажешь?

- Материален занятный, - протянул Злотник.

- И что в нем такого занятного? Ты можешь членораздельно объяснить? - нетерпеливо спросил я.

- А то, Андрей, что это чистая деза. - Я оторопел.

- В каком смысле?

- Да в самом прямом. И что особенно занятно: оформлено это все дело как чистой воды клевета. Если бы ты все это озвучил или опубликовал, ты бы пошел под суд и имел на свою голову кучу неприятностей. Ты зачем Ладке наврал, что обработал материал и изменил имена и должности?

Я молчал. Что я мог ему ответить?

- Чего молчишь-то? Я бы еще понимал, если бы в этом вранье был хоть какой-то смысл. Но ты же понимал, что я приду и сам прочитаю. Чего было огород городить?

- Ты хочешь сказать, что все имена здесь настоящие?

- Самые что ни есть настоящие. И должности тоже. И еще я тебе могу сказать, что эти люди ничего подобного никогда не делали. Это все вранье и клевета. Кто тебе эту липу подсунул?

- Я тебе потом скажу. Ты абсолютно уверен, что это липа?

- Андрей, я эту шарашку под названием МВД знаю, как собственную семью. Она у меня не один год под микроскопом. Все люди, которые поименованы в твоих материалах, являются людьми, принадлежащими к одной и той же группировке. Основных группировок в министерстве всего две, и они воюют друг с другом не на жизнь, а на смерть.

- То есть получается, что люди, принадлежащие к другой группировке, хотят их оклеветать?

- Да ничего не получается! Господи, что ж ты такой бестолковый-то, Корин! - Василий начал сердиться. - Они же не полные идиоты сливать тебе дезу, которая при первой же минимальной проверке будет опротестована. Тут игра более тонкая.

- Я поняла, - внезапно подала голос Елена, которая до этого как-то совершенно незаметно успела не только расставить на столе приборы, но и принести все приготовленные закуски. - Я рада, что Василий подтвердил мои предположения, и теперь могу сказать, что на самом деле происходит.

Злотник опешил от неожиданности, вероятно, привык, что красивые женщины умеют только быть женщинами, а не мыслящими субъектами. Я перехватил его полный недоумения взгляд и пояснил:

- Елена - бывший следователь, так что ей материя знакома. Недоумение на лице Василия сменилось уважением и вниманием.

- Все названные в материалах люди имеют за душой сто пятьдесят тысяч разных грешков, но только не тех, которые там описаны. Теперь смотрите, какова последовательность ходов. Материалы предаются огласке либо в виде книги, либо попадают в прессу, либо в ФСБ. Причем источником огласки должен быть именно писатель или любое другое нейтральное лицо. Либо ты даешь интервью - и эта деза попадает в прессу без проверки, либо информируешь ФСБ о ставших тебе известными преступлениях. Либо, на худой конец, ты пишешь книгу, в которой что ни имя - то реальный человек. Лучше всего, конечно, действовать через ФСБ, потому что следователь сразу же начнет информацию проверять. Но если деза окажется в книге или в интервью - тоже неплохо, потому что можно поднять скандал, обвинить автора в клевете, после начнется все та же проверка. В результате проверки выясняется, что указанных чиновников нагло оговорили и оклеветали. Но кто мог это сделать? Кому это выгодно? Да ясно кому, противоборствующей группировке, члены которой давно сидят на своих должностях, погрязли в коррупционных связях и преступном обогащении и не хотят терпеть рядом с собой честных и принципиальных людей, приведенных на должности в последние годы. Что происходит дальше?

- Дальше начинается скандал, людей "старой" группировки прижимают к ногтю, в результате чего освобождаются занимаемые ими должности, - продолжил Василий. - А должности эти - хлебные.

- Совершенно верно, - согласилась Елена. - Несчастные оболганные офицеры начинают кричать на каждом углу: вы посмотрите, что они творят, они хотят нас скинуть, потому что мы мешаем им зарабатывать деньги преступным путем! В результате скидывают их противников за неспортивное, так сказать, поведение. И все освободившиеся должности плавно переходят к представителям "новой" группировки. Просто и безболезненно. И никаких, заметьте себе, конкретных разоблачений, никаких судебных процессов и тюремных сроков. То есть никакого кровопролития. Просто симпатичный внутриведомственный скандальчик с вполне прогнозируемым результатом. И наши "новые" милиционеры с чувством глубокого удовлетворения занимают все остальные освободившиеся должности. А "старым" никогда в жизни не удастся доказать, что они клеветой не занимались и вообще не имеют к этому никакого отношения. Потому что единственный свидетель во всей этой истории - ты, Андрей, а ты скажешь, что материалы тебе передал генерал Маслов Валерий Сергеевич, один из главных действующих лиц в стане "старых". А у Маслова теперь уже никто ничего не спросит. Видишь, как все просто.

- А если я этого не скажу? - я пристально посмотрел на Елену. - Я же этого не помню. Я знаю об этом только со слов Марии.

- Значит, об этом скажет твоя Мария. И еще та дамочка из Франкфурта, она тоже подтвердит. И ты, Андрей, окажешься в полном дерьме, а наши злобно оклеветанные милиционеры - все в белом.

- Выходит, они состряпали дезу сами на себя, - уныло подвел я итог. - А я чуть было не попался.

- Минутку! - голос Злотника прозвучал строго и недовольно. - Я утратил нить расследования. Мы обсуждали только материалы, а теперь появились какие-то новые имена. Может быть, вы соизволите мне объяснить, о чем речь?

Аккуратно, Корин, предельно аккуратно, обдумывай каждое слово. У тебя нет оснований не доверять Злотнику, но и оснований полностью довериться ему у тебя тоже нет. Говори только то, что и без того всем известно.

Я говорил медленно, не сводя глаз с Елены и по выражению ее лица оценивая свои слова. Она слушала внимательно, и, кажется, я ничего такого не ляпнул. Шел по улице, поскользнулся, упал, потерял сознание, очнулся - гипс. Ничего не помню. Сказали, что был какой-то Маслов, который передавал мне какие-то материалы. Маслов погиб. Еще сказали, что во Франкфурте была какая-то Вероника, знакомая Маслова, которая свела меня с людьми, обладающими дополнительной информацией. Сам ничего не помню, все сведения - с чьих-то слов.

- Ну что ж, - заявил Злотник, когда я завершил стерилизованное изложение действительности, - Елена абсолютно права, генерал Маслов и в самом деле принадлежал к когорте "старых" и по несчастливому стечению обстоятельств показания давать не может. Значит, тебя, Андрей, обманывают, и материалы тебе на самом деле передавал кто-то другой, из группировки "новых". Он мог назваться Масловым, а документов ты и не спросил, зато всем вокруг рассказывал, что встречался с генералом Масловым. Теперь уже не узнать, как все было на самом деле, раз ты ничего не помнишь. Но!

Василий выразительно поднял палец.

- У нас осталась Вероника, и мы можем попробовать выяснить, кто она такая и с кем связана. Может оказаться, что она говорила тебе неправду, что никакого Маслова она на самом деле в глаза не видела. Если выяснится, что она тесно связана с группировкой "новых", то круг замкнется. Идея ясна?

Господи, господи, ну почему так трудно лгать и притворяться? Делать вид, что ничего не помнишь, хотя на самом деле помнишь все. И ничего не понимаешь...

ГЛАВА 19

Мария, Муся, Кошечка Пушистая, как же ты могла? Как? Зачем? Сколько тебе заплатили за этот спектакль? Впрочем, вопрос риторический, тебе нужны деньги, чтобы оплатить лечение дочери. Твоих процентов от моих гонораров на это не хватает. Почему ты не попросила денег у меня? Знала, что отдавать придется долгие годы и еще неизвестно, сумеешь ли? Или гордость твоя непомерная не позволяет просить денег? Если бы я сам предложил, ты бы взяла. А я не предложил. Почему, ну почему мне это и в голову не приходило? Знаю почему. Я не стремился лезть в твою жизнь, мы ведь не друзья, а деловые партнеры, ты никогда не жаловалась, и я считал, что у тебя все в порядке. Мне удобно было так считать. Я знал, что у тебя больна дочь, но ты ведь все время как-то организовывала ее лечение, стало быть, зарабатываемых денег тебе хватает. А то, что это совсем не то лечение, какое нужно, - об этом мне было неинтересно знать. Я сам виноват в том, что ты польстилась на эти деньги. Сам виноват.

Не было никакого генерала Маслова. То есть в реальной жизни он был, служил себе в МВД, потом погиб по дороге на дачу, но в моей жизни он никогда не появлялся. И в прошлом году во Франкфурте не было никакой Вероники, и никакого страстного и скоропалительного романа. И я не ездил в Тройсдорф, и не встречался с Николаем Яновским. Мне просто подсунули красивую неглупую бабу, возможно, даже актрису, и адрес трагически погибшего русского эмигранта, у которого, как у генерала Маслова, уже ничего не спросишь.

И не было никаких материалов про МВД. И книгу я писать не собирался. Меня просто использовали как болванчика в преферансе. Они давно уже вынашивали этот замысел, подыскивали подходящую кандидатуру. Эту дезинформацию нельзя было, как часто делается, слить в средства массовой информации, потому что любой мало-мальски уважающий себя журналист сначала проведет хотя бы поверхностную проверку и, убедившись, что ему подсунули липу, не станет ее печатать. Им нужен был писатель, такой, как я, - ничего не понимающий в жизни системы МВД, увлеченный собственными фантазиями и ничего не делающий сам, то есть такой, который не станет ничего проверять, а просто слепит из поданного ему сырья книжку. Книжка разойдется огромными тиражами, все читатели узнают, какие "новые" милиционеры гады и сволочи, а потом с интересом прочтут в прессе, что негодяй Корин их оклеветал и на самом деле они белые и пушистые и пали жертвой злокозненных интриг со стороны "старых" ментов, нажравших ряхи на криминальных деньгах и не желающих расставаться с кормушкой. Заодно и престиж собственный подлатают на всероссийском уровне. А еще лучше - не надо никакой книжки, вполне достаточно интервью писателя Корина о замысле нового романа и пары отрывков - и дело сделано. Текст отрывков представляет собой фрагмент художественного произведения и никакой правке в редакции периодического издания, а уж тем более проверке, не подлежит. И само издание ничем не рискует, Корин отрывки представил - мы напечатали, а что, нельзя было? Мы же не знали, что у него там все имена настоящие и что это гнусная клевета, мы за Корина ответственности не несем, пусть сам отвечает.

Наверное, они давно уже выбрали меня. И давно подкатывались к Мусе. Только нужно было придумать, как сделать так, чтобы я использовал настоящие имена и должности, а не давал персонажам такие имена, какие мне захочется. Это и было, наверное, самым трудным. Интересно, что они придумали? Наверное, ничего. Может быть, решили пойти по другому пути, но тут как раз и подвернулась авария с последующей амнезией. Вот уж воистину, им сам черт люльку качал.

Как только стало известно о моей амнезии, они быстро сообразили, как это можно использовать. Спросили у специалистов, и те объяснили им, что либо память восстанавливается в течение нескольких дней, либо это уже надолго. Риск чудовищный, но они рискнули. Видно, слишком многое поставлено на карту.

Кого они наняли, чтобы сварганить из материалов нечто похожее на мои предварительные наработки? Вряд ли фальсификацией занимался один человек, слишком большой объем работы, наверняка их было несколько, целая группа. Кто бы это ни был - пятерку им с плюсом! Поработали на "отлично". Не без помощи Муси, естественно, ведь у нее был доступ к моему компьютеру, квартира стояла пустая, а ключи я сам ей дал. Они скачали мои наработки к предыдущим книгам, положили перед собой мои тексты и филигранно изготовили подделку, имитируя мой стиль и даже мои обычные сокращения. Какие таланты пропадают! Впрочем, почему пропадают, им, наверное, неплохо заплатили.

Любопытно, литагент из Канады, которого Муся называет "канадским безумцем", действительно приезжал в мае, или это было лишь отговоркой, чтобы не навещать меня в санатории и не вести длительные серьезные разговоры о минувших двух годах? Я склонен думать, что Муся просто избегала общения со мной. Ведь неизвестно было, удастся ли слепить правдоподобную картинку и подсунуть ее мне, а до тех пор, пока это не известно, нельзя рассказывать мне о моей жизни. А то ведь что получится? Скажет мне Муся о замысле книги о милиции, а где материалы, где наработки, где хотя бы блокнот с предварительными записями? Нету. А если не скажет сразу, промолчит, а потом придется предъявлять материалы, то еще хуже выйдет. Почему не сказала? Я ведь спрашивал тебя, чем я занимался, какую книгу задумывал, какую информацию собирал. Нет, нельзя ей было появляться в санатории, пока не будет ясности. Ну вот, ясность и наступила. Липа слеплена и закачана в мой компьютер. Теперь можно начинать.

Они начали. И каждый день с ужасом ждали, что я вспомню. Отважные ребята, мужества им не занимать. И Муся с ними. Могу себе представить, как она перепугалась, когда я попросил найти психоаналитика и высказал решительное намерение бороться за восстановление памяти! Конечно, Бегемот Викторович был найден ею и тщательно проинструктирован, поэтому под его чутким руководством я бы никогда ничего не вспомнил, уж он-то постарался бы на совесть. Но он действительно старался на совесть, ведь профессионализм из себя не вытравишь, даже если очень захочешь. И до тех пор, пока мы не начали бороться с моими страхами и комплексами, Бегемотыч работал со мной как хороший специалист. Благодаря ему я многое понял, но до главного - до преодоления страхов - мы с ним так и не дошли. Наверное, у него большой опыт и он примерно представлял себе, что выявлять мои проблемы можно безболезненно, а вот изживать их не стоит, чтобы память, упаси господи, не вернулась. Елена честно призналась Бегемоту в том, что мы с ней близко знакомы, а он что же? Разве попытался использовать это в работе со мной? Разве старался подтолкнуть мою память при помощи этого неожиданного знания? Разве посоветовал Елене открыться мне и рассказать все, что она обо мне знает? Нет, нет и нет. И это еще раз подтверждает, что подозрения мои были небезосновательными. Психиатра мне подставили.

Бедная моя Кошечка! Я ходил по Франкфурту, надеясь, что знакомые места разбудят мою память, а она чувствовала себя стоящей рядом с пороховой бочкой, на которой сидит обезьяна с гранатой, то есть я. В любую секунду мог произойти взрыв, и что ей тогда делать? В Москве она хотя бы может исчезнуть с глаз моих, а там, в Германии, мы жили в одной гостинице, и билеты у нас были на один рейс. Неудивительно, что с началом этой истории она снова стала курить, нервы постоянно на пределе. Но я ее понимаю, у нее тоже, как и у крыс министерских, слишком многое поставлено на карту - здоровье и жизнь единственного ребенка. Я даже не сержусь на нее. Я понимаю, что сам во всем виноват. Я сам сделал так, что это стало возможным. Я отгородился от жизни, ушел в свой внутренний мир, у меня нет друзей, которые все знают обо мне, потому что я берег мысли и эмоции для книг. Вот и оказалось, что, когда память подвела меня, вычеркнув из сознания огромный кусок жизни, некому было мне помочь и рассказать, как я жил все это время. Я использовал Мусю как свои руки, ноги, язык, глаза и уши, и теперь поплатился за это тем, что она стала использовать меня. Никто не виноват, что так вышло, кроме меня самого.

А как она уговаривала меня обратиться в ФСБ, когда в меня сначала стреляли, потом пытались отравить! Нет, не за мою жизнь она беспокоилась, она хотела, чтобы материалы как можно быстрее получили огласку. Я бы обратился, допустим, за помощью, а мне бы сказали: "Вы, господин Корин, писатель, а писателей убивают только за то, что они пишут, вот и давайте-ка разберемся, что же это такое вы уже написали или только еще собираетесь писать". Дальше все понятно. Я показываю материалы, происходит легкая проверка - и цель достигнута.

Только вот интересно, кто же это в меня стрелял, коньячок ядовитый подсунул, а потом еще и психом меня выставить захотел? Если бы материалы оказались действительно компрометирующими, то все ясно, на кого компра - тот и убирает меня. Но ведь это же не компра, она не может повредить тем, кого касается. Наоборот, эти люди кровно заинтересованы в том, чтобы предать ее огласке, именно из-за этого весь сыр-бор и затеян. Тогда кто же?

- Андрюша, в МВД сидят, может быть, и сволочи, но далеко не идиоты, - Елена быстро расставила все по своим местам. - Те, кого мы с тобой условно называем группировкой "старых" и против кого направлена эта комбинация, имеют собственные источники информации. И эти источники им сообщили, что их конкуренты вступили в контакт с писателем Кориным и через него пытаются слить какую-то компру. При обычном ходе рассуждений напрашивается вывод, что эта компра - против "старых", потому что против кого же еще? Не против же "новых", правда? А других вариантов нет. Вот они и пытаются заранее подстраховаться и лишить тебя в глазах общественности всякого доверия. Дескать, выставим Корина сумасшедшим, а там пусть говорит и пишет, что хочет, все равно ему никто не поверит.

Это показалось мне убедительным. Сначала они пытались меня застрелить, потом отравить, а потом решили пойти по менее кровавому пути. Я жутко гордился своими достижениями в области дедуктивного метода, но Елена остудила мой пыл.

- Не проходит, - она развела руками и отрицательно помотала головой. - В тебя стреляли, когда ты только-только начал выходить на прогулки. Липовый материал еще не был готов, комбинацию еще не начинали разыгрывать, стало быть, и узнать о ней "старые" не могли. Либо выстрел тебе все-таки примерещился, либо тебя хотели убить по другому поводу.

- Господи, да по какому же другому! Нет других поводов! Я не бизнесмен, я всего лишь обыкновенный писатель, пишу себе свои романы, никого не трогаю, починяю примус.

- Не кричи, пожалуйста, - Елена поморщилась, она, как и я, не выносила криков и вообще громких звуков. - Выстрел мог оказаться частью все той же комбинации. Напугать тебя, не убивать, а только напугать, чтобы ты, когда узнаешь о материалах, сопоставил одно с другим и побежал в ФСБ за защитой. Далее по тексту. Хотя, строго говоря, могли бы и убить. Тогда твоя Муся предъявляет следствию якобы собранные тобой материалы, и результат получается точно таким же. Убийцу, конечно, надо искать, и его будут искать. И опять же два варианта. Либо его совсем не найдут, либо найдут и выяснится, что он к милицейским делам никакого отношения не имеет. То есть убили тебя не за материалы, а, например, из ревности или с целью ограбления. Или из-за наследства, что тоже не исключается. Ну и какая разница? Сам-то скандал с материалами уже состоялся, следствию рассказали, что ты собирался писать роман, что генерал Маслов давал тебе информацию, а потом выяснится, что все это клевета. То есть те же брови, только в профиль.

- А коньяк? - растерянно спросил я.

- Да то же самое. Коньяк мог оказаться чистой случайностью, а если и нет, то либо ты его пьешь и умираешь, либо его пьет кто-то другой, а ты безумно пугаешься. В любом случае начнется следствие. Что в лоб, что по лбу.

После ухода Злотника в этих разговорах прошла вся ночь. И к утру мы с Еленой пришли к неутешительному выводу, что, если я хочу остаться в живых, мне нужно продолжать притворяться, будто я ничего не помню. Они не допустят, чтобы я все вспомнил и рассказал, как все было на самом деле. Моя амнезия - это мой пропуск в жизнь.

И я не должен помнить и знать о том, что натворила Лина. У меня нет повода развернуться, собрать вещи и уйти от нее. Разве она плохая жена? Плохая. Но я этого не знаю.

И я буду по-прежнему вести все свои дела через Мусю. Какие у меня основания отказываться от ее услуг? Разве она перестала меня устраивать? Разве она плохо ведет мои дела? Она обманывает меня, жестоко, чудовищно обманывает, но я не имею права об этом знать, иначе мне не выжить.

Я даже не могу устроить скандал своей дочери Светлане, которая тоже решила попользоваться моим беспамятством и сочинила душераздирающую историю про талантливого музыканта Гарика и про то, как я, подлец, пообещал ей денег и не дал. Ничего я ей не обещал, и не встречались мы прошлой осенью в Александровском саду, и не делилась она со мной своими проблемами. Маленькая корыстная щучка быстро сообразила, где можно урвать жирный кусок, и примчалась в больницу.

Не говоря уж о том, что я не стану выяснять отношения с матушкой, которая тоже поучаствовала во всеобщем празднике во славу моей амнезии и пыталась убедить меня в том, что я начал писать книгу о сестре. О том, что это неправда, я уже давно догадался. Но по наивности полагал, что любимая Ольга Андреевна - единственная, кто додумался использовать дефект моей памяти.

Ан нет, много их, таких умных, оказалось. Все. Все, как стервятники, кинулись отрывать от моей жизни куски себе на пользу. Все меня обманывали.

Все, кроме Борьки Викулова. Он мне не лгал. Он просто не говорил правду. И от этого мне было еще больнее. Уж лучше бы сказал.

Нет, не могу я начать вырубать свой сад и создавать его заново. Не могу выяснять отношения и рвать их. Это вопрос моей жизни. Жизни в том самом саду, который я вырастил за сорок шесть лет и из которого мне теперь никуда не деться. Не вырваться.

* * *

- Ты не хочешь подумать о том, как помочь Марии?

Вопрос был ожидаемым, я и сам думал об этом, но внятного ответа у меня пока не было. Рабочий день Елены закончился, и мы вышли прогуляться по улицам, подышать сырым осенним воздухом. Сзади, в нескольких шагах от нас, молча двигался Телок. Я крепко держал Елену под руку, даже через свою куртку и рукав кожаного плаща чувствуя ее расслабляющее тепло.

- Я бы хотел ей помочь, - признался я, - но не знаю как. Не вижу вариантов. Муся хорошо меня знает, кроме того, она умна и проницательна. Если я вдруг ни с того ни с сего скажу: "На тебе, Муся, деньги на лечение дочери, отдашь, когда сможешь", она сразу поймет, что это неспроста. Что я догадался обо всем. И тут же сообщит, кому следует.

- Но можно же не так прямолинейно. Поговори с ней, выведи на разговор о болезни девочки, посочувствуй, спроси, какое нужно лечение и сколько оно стоит.

- Не выйдет, Лялечка. Мы с Мусей работаем вместе много лет. И ни разу я таких разговоров не заводил. Сейчас у нее внимание обострено, она постоянно, каждую секунду ждет беды, ждет, что память может ко мне вернуться, и она пристально вглядывается в меня и вслушивается в каждое сказанное мною слово. Любое проявление, не соответствующее поведению прежнего привычного Корина, заставит ее забеспокоиться.

Мне показалось, что рука ее слегка напряглась, словно Елена попыталась отстраниться от меня.

- Ты что, и в самом деле все эти годы не интересовался здоровьем ребенка? И это не было постоянным предметом ваших разговоров? Не могу поверить! Андрюша, но это же чудовищно! Я понимаю, что Мария не является твоим задушевным другом но все равно она близкий человек, ты с ней постоянно общаешься, вы проводите вместе много времени. Как же так, Андрюша? Сколько я тебя знаю, ты буквально через два слова на третье упоминал Марию, ты с ней перезванивался чуть ли не каждый час, и я была уверена, что ты в курсе всех ее проблем и все о ней знаешь. Как и она о тебе. И вдруг выясняется, что у нее тяжело болен ребенок, а ты за два года ни словом мне об этом не обмолвился. То есть тебя это вообще нисколько не волнует.

Не могу сказать, чтобы я был в восторге от услышанного, но возразить мне было нечего. Елена права от первого слова до последнего. Впрочем, все эти слова я уже сказал себе сам, и теперь мне оставалось только посыпать голову пеплом.

Неприятный разговор прервался благодаря телефону, зажужжавшему в нагрудном кармане моей куртки.

- Ты в Москву не собираешься?

Лина. Каждый разговор с ней давался мне все труднее. Не так просто, как выяснилось, изображать ничего не знающего и не помнящего мужа, которого сперва обманули, потом унизили и оскорбили, потом снова обманули. Дергают за ниточки, как марионетку.

- А что? - осторожно спросил я, не зная, чем мне грозит отрицательный ответ, равно как и положительный.

- Женьке нужен теплый спортивный костюм, он на даче остался. Я ему предлагала купить новый, но мальчик уперся и ни в какую. Это, говорит, мой любимый, я сам его в Швейцарии выбирал, другого не хочу.

- Капризный, - заметил я, пытаясь оттянуть время, чтобы принять решение, как себя вести.

- Но если ты работаешь и не хочешь отрываться, - торопливо продолжала Лина, - то я сама подъеду вечером, попозже.

Вечером, попозже. Еще и ночевать на даче захочет остаться. Конечно, ей плотские утехи в моих объятиях медом отнюдь не кажутся, но ведь роль-то играть надо, иначе есть опасность выпасть из образа страстно влюбленной. А уж мне-то этого удовольствия и подавно не требуется. Во попал, Корин! Мужчина и женщина через силу ложатся в постель и изображают взаимное влечение, она - для сохранения семьи и материального благополучия, он - для сохранения собственной жизни. Конечно, Лина и без моих денег не пропадет, ее бизнес идет неплохо, но с моими гонорарами получается существенно лучше. В смысле - больше.

Если согласиться с тем, что Лина сама приедет за Женькиным костюмом, то надо срочно возвращаться на дачу и сидеть там до завтрашнего утра. Да еще и с Еленой придется расстаться на всю ночь. Нет, не хочу.

- Не стоит тебе ездить за город так поздно, - я позволил себе побыть джентльменом. - А мне все равно нужно будет проветриться, а то голова совсем чумная. Я еще пару часиков поработаю, а потом приеду, привезу костюм.

- Спасибо, Андрюша. Только...

Я услышал в голосе жены колебания. То ли неуверенность, то ли опасения какие-то. Небось боится, что ночевать останусь, начну с любовными игрищами приставать. Цирк!

- Что?

- У нас в квартире химией сильно пахнет. И еды никакой нет, кухня вся разобрана, готовить негде.

- Не страшно, - ах, как приятно быть великодушным и не доставлять людям лишних хлопот, - я поужинаю здесь, на даче, а ночевать не останусь, только костюм отдам, чмокну тебя в щечку - и обратно. Годится?

- Спасибо, - повторила Лина, на этот раз куда теплее и прочувствованнее.

Мы вернулись к дому, где стояла моя машина.

- Поедешь со мной? - спросил я Елену.

- Нет, - она прижалась ко мне, поцеловала в подбородок. - Мне неуютно в твоем доме. И потом, с дачи ты поедешь домой, а мне придется ждать тебя в машине и думать о том, что вот ты сейчас там, со своей женой, вы о чем-то разговариваете, улыбаетесь друг другу, может быть, даже ты ее целуешь. А я сижу и жду тебя. Унизительно. Не сердись. Я лучше буду ждать тебя у себя дома.

Я и не думал сердиться, потому что прекрасно понимал ее.

- Поехали, Гриша. Сгоняем быстренько туда и обратно.

- Мне за вами на своей машине ехать?

- Да зачем? Чего бензин зря жечь? Поедем вдвоем на моем тарантасе. И веселее, опять же. Садись за руль, я дорогу покажу.

Мне хотелось подумать, у меня возникло ощущение, что в финале книги не хватает еще одного эпизода, очень важного, и я даже примерно представлял, какого. Вот по дороге и продумаю его, выстрою. Воспользуюсь тем, что можно побыть пассажиром и полностью углубиться в мысли.

Телок был хорошим водителем, ехал быстро, но аккуратно, почти ничего не нарушая. До загородного дома мы домчались за час с небольшим, хотя у меня дорога от дома Елены до дачи в это время суток обычно занимала час сорок. Я хорошо это помню, ведь за два года (без малого) проделывал сей маршрут неоднократно.

Подъехали к воротам. Я вылез из машины, чтобы открыть замок.

- Не хило живешь, Михалыч, - одобрительно заметил Телок, оглядывая виднеющийся из-за забора дом. - Не знал, что писателям так хорошо платят.

- Не всем, - ответил я, доставая ключи, - только тем, кого за границей издают. В России этим трудом на дом не заработаешь. Тьфу ты!

Я уронил ключи на землю и присел на корточки, шаря руками вокруг себя. Уже совсем темно, а свет фар направлен в другую сторону.

- Дай-ка я, - Гриша выскочил из машины. Он почти мгновенно нашел ключи и направился к воротам. Постоял несколько секунд и обернулся ко мне.

- Ты сядь-ка в машину, Михалыч. Я сам.

- Почему? - не понял я.

- Потому что. Я охранник или кто? Что-то мне замок не нравится, его, похоже, кто-то пилить пытался.

Мне стало не по себе. Неужели все продолжается? Я-то успокоился, решил, что теперь мои враги перешли к мягким бескровным методам, а оказывается, ничего пока не закончилось. Хотя, возможно, я зря нагоняю панику и это были обыкновенные воришки, увидевшие приличный дом и решившие поживиться чем бог пошлет.

Телок подергал навесной замок на воротах, но открывать не стал.

- На твою территорию только через ворота пройти можно?

- Въехать - да, а войти можно и через калитку, она изнутри заперта.

Он потряс ту часть створа, которая именовалась калиткой, и констатировал, что через нее тоже не входили.

- А еще? Дыра какая-нибудь в заборе, лаз? Или поверху?

- Наверное, можно, - неуверенно ответил я. - Я как-то не проверял, нужды не было.

- Вот сейчас и проверим, - зловеще пообещал Телок. - Сиди в машине и дверцы заблокируй. Садись за руль, движок не выключай, чтобы в случае чего мог сразу тронуться. Понял?

- Да брось ты, Гриша, - я еще пытался вяло сопротивляться, но страх охватывал меня своими безжалостными лапами, подбираясь к горлу.

- Михалыч, ты меня для чего нанял? Вот и слушайся. - Я послушался. Телок медленно шел вдоль забора. Вот он уже скрылся за углом, и тут мне стало по-настоящему жутко. Темень, никого нет, и я один в закрытой машине. Я начал задыхаться. Нажал кнопку, немного опустил стекло. От сырого холодного воздуха, проникшего в легкие, стало чуть легче. Черт, ну почему рядом нет никаких домов? Почему я выбрал участок, стоящий на отшибе, и до ближайшего дома целых двести метров сплошных деревьев, сквозь которые ничего не видно? На кой ляд мне сдалось это одиночество и оторванность от внешнего мира, которые я так ценил? Все, что раньше меня радовало, теперь оборачивается против меня. Я сам виноват. Сам. И если сейчас с Телком или со мной что-нибудь случится, я буду виноват.

Что это? Шум? Или мне послышалось? Опустив стекло ниже, я высунул голову наружу и напряг слух. Точно, какая-то возня и приглушенные сдавленные вскрики. Страх накрыл меня с головой, я быстро поднял стекло и поставил ногу на педаль, готовый в любую секунду сорваться с места. То ли мчаться Телку на помощь, то ли удирать...

Калитка дернулась, распахнулась, и в свете фар возникла мощная фигура моего охранника, но сильно чем-то искаженная. Нервы мои были так напряжены, что я даже не сразу понял, почему конфигурация Телка кажется мне неправильной. А когда понял - вздохнул с облегчением. Огромный Гриша тащил одной рукой, почти держа на весу, кого-то щуплого и упирающегося. Я открыл дверь, чтобы выйти.

- Ну, что там, Гриша? Воришку поймал?

- Типа того, - Телок встряхнул свою ношу, отчего та издала невнятный пищащий звук. - Вор нынче пошел - полный отпад! Дрых в хозблоке, возле поленницы. У тебя в доме что, отопления нет? Зачем тебе столько дров?

- Для камина, - машинально пояснил я, вглядываясь в того, кого приволок Телок, и не веря своим глазам.

Это был Володя, сын Борьки Викулова. Я давно не видел его, но ошибиться не мог. Что он здесь делает? Поссорился с отцом, сбежал из дома и пришел ко мне в надежде на кров, еду и помощь в примирении с родителем? Так уже было однажды.

- Володя! Почему ты здесь? Что-нибудь случилось? - Парень молчал, угрюмо уставившись в землю. Телок схватил его двумя руками и тряхнул так, что у Вовки чуть голова не отвалилась.

- Отвечай, когда тебя спрашивают, недоносок!

- Погоди, Гриша, - я предостерегающе поднял руку, - я его знаю, это сын моего друга. Наверное, у него что-то случилось.

- Ну раз так...

Телок неохотно выпустил свою жертву, и Володя осел прямо на землю. Я подошел ближе.

- Что случилось, Володя? С отцом что-нибудь? Ну не молчи же, говори.

Он поднял голову, и на меня глянула маска ненависти и отчаяния.

- А то вы не знаете, что случилось с отцом! - внезапно заорал он. - Что вы притворяетесь? Это вы во всем виноваты, это вы сделали, своими руками! Вы отняли у нас все! И у меня, и у отца! Я поклялся, что убью вас! У меня два раза не получилось, застрелить тебя хотел, отравить пробовал - сорвалось, но я все равно буду пытаться, пока ты не сдохнешь, сволочь! Все равно буду, буду, буду! Или я сдохну, или ты!

- Ты - раньше, - презрительно бросил Телок, легким толчком опрокидывая парня навзничь. - Наркоман гребаный. От передозы не окочуришься так я тебя своими руками удавлю. Говнюк.

Вот ты и получил свое, Корин. Ты пытался забыть об этом. Но оно тебя все равно настигло, не спрашивая, помнишь ты или нет.

* * *

Восемнадцатого июля девяносто девятого года меня избили и ограбили. А двадцатого ко мне на дачу явился Борис. Приехал на "Мерседесе" с шофером и телохранителем. Роскошный, в дорогом элегантном костюме, с безупречной стрижкой. Холеное красивое лицо покрыто ровным загаром.

- Дюхон, у тебя есть выход на ОВИР или МИД? Мне срочно нужен новый загранпаспорт. У старого срок закончился, а мне надо - кровь из носу - в ближайшие дни улетать за границу. Визу мне сделают за один день, но нужен новый паспорт.

Выход на ОВИР? Нет, в этом учреждении у меня знакомых не было. Равно как и в консульской службе МИДа. Но такие знакомые были у Муси, это я знал точно, потому что наши с ней паспорта оформлялись быстро и без проблем. Можно, конечно, попросить ее обратиться по поводу Борьки, но не знаю, насколько ей это удобно. Надо просить через третьих лиц, а это может поставить их в сложное положение. "Ты же сам понимаешь, Боря, - мысленно произнес я, - я обращусь к человеку и потом буду ему обязан, этот человек, в свою очередь, тоже к кому-то обратится и тоже окажется в положении обязанного, и еще кто-то, и еще. Это ведь не каждому приятно. И все ради чего? Ради того, чтобы ты поехал отдыхать на Майами? Я плохо выгляжу, только слепой не заметит кровоподтеков на лице и не поймет, что меня били. А ты смотришь на меня и даже не спрашиваешь, что со мной. Меня, больного, оскорбленного и избитого, ты просишь организовать тебе роскошный отдых. А не перебьешься ли ты?" Но вслух я, разумеется, этого не сказал.

- Видишь ли, - начал я уклончиво, - у меня нет таких знакомых, которые могут помочь тебе с паспортом. Я могу попробовать позвонить в одно место, но ничего не обещаю.

- А ты пообещай, Дюхон, пообещай, - голос Викулова внезапно стал серьезным. - Это очень важно. Это вопрос жизни и смерти.

- Очередной контракт горит? - вяло поинтересовался я. Мне, подавленному происшедшим, совсем не интересно было разговаривать о чужом бизнесе.

- Я тебе расскажу, чтобы ты понимал. Мои конкуренты пошли ва-банк. Мои источники мне сообщили, что против меня собираются возбудить уголовное дело и немедленно арестовать. Это может случиться уже завтра. Или послезавтра. Но в любом случае, пока этого еще не произошло, мне нужно успеть уехать. Понимаешь? В турагентстве, через которое я всегда делал паспорт и визы, могут организовать это только за четыре дня, три рабочих дня на паспорт и день на визу, но там еще выходные попадают, так что всего получится неделя, а я столько ждать не могу. Ты уж постарайся, Дюхон. И пойми еще вот какую вещь: я не могу обратиться к своим знакомым, потому что произойдет утечка информации и меня арестуют еще быстрее, чем собираются. Только ты можешь мне помочь. Так что давай помогай.

Что-то вспыхнуло во мне и запылало жарким, сжигающим все человеческое огнем. Когда я был ребенком, потом подростком, я обожал Борьку. Он был моим кумиром, родители ставили его мне в пример, и я искренне стремился если уж не стать таким, как он, то хотя бы заслужить его похвалу. И столь же сильной, как обожание, была моя ненависть. Я понимал, что мне никогда не стать таким, как он, и никогда мне не дождаться от него слов одобрения. Я зависел от него и ничего не мог с этим поделать. Мучился, плакал, давал себе смешные детские клятвы - и на другой день снова просительно заглядывал в его глаза, подлизывался и шел у Борьки на поводу.

О, как легко ему все давалось! Один из лучших учеников в классе, но не зубрилка, не начетчик, а просто одаренный, способный мальчик. Лучший спортсмен, выступающий за нашу школу и за район на всех мыслимых соревнованиях. Самый красивый мальчик, по которому сохли все наши девчонки. В том числе и моя сестра Вера.

Я не был столь одаренным, учился в основном на тройки и четверки, по некоторым предметам были и пятерки, но только я один знал, чего мне это стоило. Я не был не только лучшим спортсменом, я даже свою четверку по физкультуре получал исключительно благодаря свой покорной дисциплинированности. Результаты у меня были не просто на тройку - на двойку, но наш физрук ценил мою старательность и видел, что я бегаю и прыгаю на пределе собственных возможностей. И уж конечно, красотой я не блистал и девочки по мне не сохли, но в этом я Борьке не завидовал, потому что интерес к романтическим отношениям проснулся у меня ровно тогда, когда в меня впервые в жизни влюбилась соседка по дому. Случилось это, когда мне было шестнадцать, а до того проблемы ухаживаний и обжиманий меня мало волновали. То есть в физиологическом плане волновали, конечно, но не до такой степени, чтобы завидовать Борьке.

Я вообще никогда ему не завидовал. Я просто обожал его и одновременно ненавидел. Потому что от меня требовали, чтобы я был таким, как он, а мне хотелось оставаться таким, как я был сам по себе.

А потом мы выросли, поступили в свои институты, стали общаться куда реже, и меня, что называется, "отпустило". А потом он закрутил роман с моей сестрой. Даже не роман, а так, легкий флирт, плавно перешедший в область сексуальных отношений. При том что он уже был женат. Верочка столько лет была влюблена в Борьку, и вот наконец ее мечты стали реальностью! Она вся светилась счастьем. Уж не знаю, обещал он Верочке что-нибудь или нет, но она ждала от Борьки ребенка и аборт делать отказалась категорически.

- Я люблю его больше жизни, - говорила она сквозь слезы. - Я хочу этого ребенка. И я уверена, что, когда будет ребенок, Борис разведется и уйдет ко мне.

Я знал, что этого не будет, потому что хорошо представлял себе, что такое мой друг Викулов. Но говорить об этом Верочке было бессмысленно. Зачем? Она любит - и этого достаточно.

Ребенка она родила, но Борька, совершенно ожидаемо, никак на это не прореагировал. То есть прореагировал, конечно, но совсем не так, как ей и всем нам хотелось бы. Он пришел ко мне и сказал:

- Мне очень жаль, Дюхон, но я не люблю Веру. Я никогда ее не любил. Но ей очень этого хотелось, и я ее пожалел, понимаешь? Просто пожалел. Однако я не снимаю с себя ответственности за ребенка, он мой, и я готов принять любое посильное участие в том, чтобы он вырос здоровым и веселым.

- Он вырастет здоровым и веселым, если у него будет отец, заметил я. - Самым лучшим участием в его воспитании было бы, если бы ты женился на Вере.

- Понимаю, - кивнул тогда Борька. - Но у меня в браке есть ребенок, сын, и ему тоже нужен отец. Один ребенок ничем не лучше и не хуже другого. В чью бы пользу я ни принял решение, один ребенок получит отца, а другой - нет. Какие у тебя есть аргументы в пользу того, чтобы обделенным оказался именно тот ребенок, которого родила моя жена?

Аргументов у меня не оказалось. Можно было бы, конечно, завести старую песню об ответственности, о том, что надо было думать, когда занимаешься любовью, предохраняться, не допускать беременности и все такое, но я точно знал, что Вера хотела ребенка, а Борька - нет. Это было ее решение, а мой друг просто не счел нужным навязывать ей свое видение проблемы.

- Я буду давать деньги каждый месяц. Вера и ребенок ни в чем не будут нуждаться, - продолжал он.

- Не нужно, Боря... - я попытался возразить, но был остановлен жестко и непререкаемо.

- Это МНЕ нужно. Иначе я не смогу жить спокойно.

Борькин поступок я оценил. Не каждый может вот так просто прийти и заявить: я не люблю твою сестру и жениться ни ней не стану, но ребенка вырастить помогу.

Помощь, однако, длилась недолго. Ребеночек родился хилым и прожил совсем немного. Сказать, что Вера была в отчаянии - это ничего не сказать. Любимый человек бросил, ребенок умер. Начались долгие периоды больниц, таблеток и психиатров. Потом настал период хронической депрессии, алкоголя и наркологов.

Жизнь Верочки сломалась и покатилась под уклон. Два брака - один мучительнее другого, ибо Вера инстинктивно искала мужчин, похожих на Борьку, не внешне, а менталитетом и характером, и эти мужчины унижали ее, били, изменяли ей и в конце концов бросали. Кроме того, что они были похожи на Борьку своим "мачизмом" и откровенным нежеланием считаться с чувствами и потребностями окружающих, они еще и пили. Второй ребенок погиб при родах, третий - жертва пьяного зачатия - тоже умер в раннем возрасте. А потом умерла и сама Вера. Покончила с собой.

И все это было в значительной степени результатом того, что Борька пошел на поводу у мужского кобелиного себялюбия: ну как не уложить в постель телку, которая столько лет смотрит на тебя влюбленными глазами.

Все у Борьки получалось легко и просто, без видимых усилий. Школа, институт, работа, бизнес. Даже внебрачный ребенок не отягощал его совесть и кошелек слишком долго. И следом за ним плелся я, неумеха, толстяк, середнячок, которого родители мечтают видеть похожим на блистательную звезду по имени Борис Викулов. Иногда мне даже казалось, будто папа с мамой жалеют, что их сыном являюсь я, а не Борька. Им они могли бы гордиться, а от меня никакой радости. Порой мне приходило в голову, что и любить-то меня по-настоящему родители начали только тогда, когда выяснилось, что у меня есть талант. Но выяснилось это, когда мне было за двадцать и когда я получил первые восхищенные рецензии на свои рассказы. А до этого я вынужден был слушать бесконечные сравнения серенького и никому не нужного себя с ярким и всеми любимым Борисом. И мне даже в голову не приходило восстать против этого, возмутиться. Я безусловно признавал его превосходство и право собственных родителей восхищаться им. Как же иначе? Он ведь действительно замечательный, самый сильный, самый смелый, самый умный!

Я не возмутился и не восстал даже тогда, когда Борька нагло обманул мое доверие. Нам было по восемь лет, мы гуляли где-то довольно далеко от дома, и у меня схватило живот. Мне срочно нужно было в туалет, но такового поблизости не оказалось, в начале шестидесятых общественные туалеты были в нашей стране явлением нечастым. Я заметался. До дому даже бегом добираться минут пятнадцать, а схватило так, что я почти не мог шевелиться и искал глазами спасительный куст, в котором можно было бы укрыться и справить внезапную нужду.

- Я пойду в кусты, - почти простонал я.

- Ты что! - прошипел Борька, сделав страшные глаза. - Нельзя! А вдруг взорвется?

- Что взорвется? - не понял я.

- Ты что, не знаешь? Мне папа вчера газету читал, об этом специально писали. Чтобы люди и собаки не гадили в кустах и на газонах, всю Москву заминировали специальными минами. Если кто надумает кучу наложить, сразу взрыв.

- А ты не врешь? - испуганно спросил я, чувствуя, что уже не могу больше терпеть.

- Я тебе точно говорю!

- А что же делать? Я не могу... - Я почти плакал.

- Ладно, давай в штаны, - Борька махнул рукой. - Будешь вонять, конечно, но это лучше, чем несет.

Воображение у меня уже и в детстве было весьма живым, я представил себе эту душераздирающую картину и тут же обделался. Жидкие фекалии стекали через штанину на носки и ботинки. Мой позор можно было не только обонять, но и видеть. И как теперь добраться до дому?

- Пошли уж, - снисходительно произнес мой кумир Борька, - что с тобой делать, засранец.

Это была дорога на Голгофу. Борька шагал рядом, независимо поглядывая по сторонам и насвистывая какую-то песенку, всем своим видом показывая, что не имеет ничего общего с этим обгадившимся щенком. Но я был ему благодарен уже за то, что он не бросил меня, не убежал, оставив в одиночестве расхлебывать свою беду. От ужаса я не мог смотреть по сторонам и не видел, замечают что-нибудь прохожие или нет. Но я был уверен, что все замечают и смеются надо мной или осуждают. До дому я дошел как в тумане.

Вечером, когда пришла мама и увидела брошенные в ванной испачканные брюки и трусы, я узнал, что пал жертвой жестокого розыгрыша. Я мог безболезненно воспользоваться кустиками и избежать всей этой смертной муки. Боже мой, как я рыдал всю ночь! Я был раздавлен, унижен, обманут, подвергнут незаслуженной и мучительной экзекуции. Но даже это не заставило меня отвернуться от Борьки. Я был его рабом.

Всю жизнь после этого меня преследовал страх обгадиться на глазах других людей и снова пережить этот невыносимый стыд. Именно о нем, об этом случае и об этом страхе, говорила Елена, когда советовала мне разобраться с тем, что произошло со мной в восемь лет. И вот это произошло снова. Только в более страшном варианте. И стоит передо мной Борька, никем не избитый и не униженный, не обгадившийся и не обмочившийся, в дорогом чистом костюме, пахнущий хорошей туалетной водой, такой уверенный в себе, легко идущий по жизни, небрежно раздающий кому-то слова одобрения, которых я за столько лет так и не дождался.

За границу он хочет. А нары возле параши тебя не устроят? А баланда в алюминиевой миске? А вонючая камера с несколькими десятками уголовников? Почему у тебя все должно быть хорошо? Почему плохо может быть у кого угодно, только не у тебя?

Ненависть к Борьке перемешалась во мне с болью от собственного унижения и побоев. И я сделал то, о чем впоследствии жалел и чего стыдился. Я сделал то, что хотел потом забыть. И ведь мне это почти удалось...

- Я сейчас позвоню, - сказал я. - У меня есть только один человек, к которому я могу обратиться, я ему позвоню.

Я набрал номер Муси. Я знал, что ее нет в Москве, она повезла одного из своих авторов в Екатеринбург договариваться с издательством об издании книг. Но я не стал звонить ей на мобильник, набрал домашний номер. Разумеется, Мусина матушка ответила мне, что Мария Владимировна уехала и будет только через три дня.

- Уехала? - переспросил Борька, пристально глядя мне в глаза. - У нее что, мобилы нет?

- Она в Штатах, там наши мобильники не работают. И мать не знает номера телефона, по которому ее можно найти. Она не сидит на месте, ездит по стране.

- Ага, ну да, - он согласно кивнул. - А вернется когда?

- Через две недели, - соврал я, чтобы убить в Борьке всякую надежду. - Извини, Боря, но больше у меня никого нет. Рад был бы помочь, но сам видишь.

- Жаль. Ладно, Дюхон, прости, что побеспокоил. Буду пробовать через своих людей. Но ведь сдадут, суки, как пить дать сдадут. Все куплены! Ладно, попробую прорваться.

Я смотрел в окно, как он выходит из дому и садится в машину, такой ладный, стройный, легкий, спортивный. Такой невыносимо удачливый. Во мне не было ничего, кроме стыда за собственную слабость и за подлость, которую я только что совершил.

А через неделю я узнал, что Борьку арестовали. Я знал, что все из-за меня. Если бы я позвонил Мусе в Екатеринбург, она связалась бы с кем нужно, и на следующий день у Борьки был бы новенький загранпаспорт. И он уехал бы за границу и жил бы там припеваючи. Мне было стыдно. Я сожалел о том, что сделал. Больше всего на свете я хотел бы, чтобы этого эпизода не было в моей жизни.

Но он был.

Спустя несколько месяцев Борьку выпустили, но за это время ушлые недруги вкупе в друзьями и близкими успели отнять у него все. И если взрослый умный Борька отнесся к этому хоть и болезненно, но здраво, понимая, что все, что легко наживается, легко и теряется, то его сынок воспринял утрату благосостояния далеко не философски. Еще бы, с восемнадцати лет он разъезжал по Москве на подаренном папой автомобиле, притом отнюдь не на отечественном и даже не на подержанном. У него было столько карманных денег, что хватало на самый роскошный образ юношеской жизни, включая и наркотики. И собственная квартира у Володьки тоже была. Все эти блага вкупе позволяли ему делать все, что заблагорассудится, не находясь при этом под жестким контролем предков. И вдруг все кончилось. Ни машины, ни отдельной квартиры, ни денег, ни свободы, ибо жить приходится отныне вместе с отцом. И мать его бросила, не взяла с собой в красивую обеспеченную заграничную жизнь. Может, был бы он поумнее, подобрее и не употреблял наркотики, мать не отказалась бы от него, но такая простая мысль в голову Вовке, конечно, не пришла. Не воевал бы его отец с конкурентами, делился бы щедро, с кем надо, и не подсиживал бы его никто, не сдал бы правоохранительным органам. Но и это было слишком сложной мыслью для сына Борьки Викулова. Ему бы найти отправную точку попроще. Кто виноват? Да тот, кто не помог папе смотаться за рубеж, подальше от ареста. А кто не помог? Не турагентство, у которого три дня - предел возможностей. Не папины партнеры по бизнесу, которые, естественно, немедленно сообщили куда надо, что Викулов собирается когти рвать из России. Дядя Андрюша Корин виноват. К нему папа обратился как к последней надежде, а Корин подвел. Оно и понятно, на турагентство не наедешь, к бизнесменам не подберешься, а сердце требует мести точно так же, как организм требует очередную дозу. Только вот с дозами нынче стало проблематично, денег-то отец дает совсем немного, ни на что не хватает. И Корин - самый удобный претендент на роль жертвы. Один, никакой тебе охраны, никакого оружия, к тому же еще и не помнит ни хрена, стало быть, и в голове у него нет, что отец и сын Викуловы могут иметь к нему хоть какие-то претензии. Случись что - этот гад Корин даже под пытками не скажет, что Володя Викулов имеет основания ему мстить. Не скажет, потому что не знает этого. Не помнит. Как все удачно...

А Борька, узнав о моей амнезии, приезжал ко мне в санаторий и разговаривал со мной, как ни в чем не бывало. Даже не напомнил мне о том, что обращался за помощью. Даже не намекнул на то, что надеялся на меня, а я надежд не оправдал. Он промолчал. И тем самым раздавил меня, как мерзкого вонючего клопа.

Я был отвратителен сам себе. И самыми счастливыми в моей жизни были те пять месяцев, в течение которых я не помнил о своем мерзком поступке и о своих гнусных мыслях. Мне было плохо, и поэтому я пожелал Борьке зла. Зло свершилось, Борька прошел через ад, но он может быть счастливым и обязательно будет, потому что у Борьки всегда все получается. То ли потому, что он не умеет стыдиться собственных поступков, то ли оттого, что не делает ничего такого, за что ему потом было бы стыдно. А я умею и, что самое ужасное, делаю. И я уже никогда не смогу быть по-настоящему счастливым.

Да, зло свершилось. Только обрушилось оно не на Борьку, а на меня самого. Если бы я не сделал того, что сделал, у меня не было бы потребности все забыть. И не было бы никакой амнезии. И никто бы не смог ею воспользоваться.

И я не оказался бы в положении человека, вынужденного лопатой грести чужую ложь и притворяться. Если только я дам понять, что память вернулась, я подпишу себе смертный приговор. И, кроме меня, есть еще один человек, который знает правду, - это Елена. Отныне и навсегда я от нее полностью зависим. Да, сегодня я ее люблю, сегодня никого нет на свете дороже для меня, но если завтра, или послезавтра, или через полгода я охладею к ней, я и тут вынужден буду лгать и притворяться, чтобы не обидеть ее, не рассердить. Иначе она может все рассказать.

Господи, в какой же капкан я себя загнал! А все потому, что хотел быть Золотым Червонцем, который всем нравится. Я предал собственную душу, я счел свою личность недостойной уважения и любви, я корежил себя в угоду страху перед тем, что обо мне подумают, не скажут ли обо мне плохо, не перестанут ли ко мне хорошо относиться. Ну и чего я добился? Я стал Золотым Червонцем, от вида которого меня тошнит. Сверкающим Золотым Червонцем в выгребной яме. Я вырастил сад, засаженный зловонными гниющими растениями, и вынужден отныне жить в нем до конца. Потому что выбор у меня простой: или жить в этом отвратительном смрадном саду, или не жить вообще.

* * *

Я бежал по дороге, ведущей из поселка в деревню. Бежал, что было сил. Я понимал, что времени у меня совсем мало и мне непременно нужно успеть найти Марию и спросить ее...

Вот знакомая улица, вот дом, в который я приходил каждый день.

- Мария! - закричал я что было сил.

Время утекало с невероятной скоростью, его оставалось все меньше и меньше, но обязательно нужно было задать свой вопрос и получить ответ.

- Мария!

Она стояла на крыльце и улыбалась, как будто ждала меня.

- Мария! - я с трудом перевел дыхание. - Вы говорили, что бог всемогущ и нет на свете ничего того, что он не создал бы по своей воле. Есть бог, но нет дьявола. Есть рай, но нет ада. Тогда почему он создал смерть? Зачем нужна смерть, если жизнь так прекрасна, даже когда она невыносимо тяжела? Любая жизнь, даже самая страшная, лучше смерти. Так зачем он создал смерть? Чтобы заставить нас страдать?

- Нет, голубчик. Богу не нужно, чтобы вы страдали. Страдание - это ваш собственный выбор. Люди сами решают, что в данный момент жизни при данных обстоятельствах они должны страдать. Они могут этого не делать. Они не обязаны.

- Тогда зачем же, Мария? Зачем бог создал смерть? Скажи мне, я должен понять.

- Бог создал смерть единственно для того, чтобы люди научились любить и ценить жизнь. Только в сравнении со смертью вы постигаете красоту и очарование жизни. Люди ничему не верят на слово, они во всем должны убедиться на опыте. Чтобы понять, что лед холодный, они должны сунуть руку в огонь и узнать, что такое "горячее". Чтобы научиться любить и ценить жизнь во всех ее проявлениях, люди должны видеть смерть. Видите, голубчик, как все просто. А теперь попрощаемся. Вам пора.

Отведенное мне время таяло, как снег под лучами солнца. Осталось всего несколько снежинок, и их хватило ровно на то, чтобы увидеть, как стоящая на крыльце Мария машет мне рукой и улыбается. Улыбается ласково и немного грустно.

Content

Александра Маринина
Фантом памяти

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19