Уоррен Мерфи, Ричард Сэпир

Корабль смерти

Предисловие

В начале шестидесятых годов нашего века Америка была охвачена тревогой: волна преступности, выйдя из-под контроля, буквально захлестнула страну и поставила ее перед выбором: анархия либо диктатура.

И тогда молодой американский президент решился на крайний шаг — он создал КЮРЕ. Это сверхсекретное агентство было призвано спасти Конституцию, используя для борьбы с преступностью отнюдь не конституционные методы. Только один человек во властных структурах, сам президент, знал о существовании этой организации. Возглавил ее доктор Харолд В. Смит, уроженец Новой Англии, человек молчаливый и сдержанный. Раньше он служил в Управлении стратегических служб и в ЦРУ.

У КЮРЕ было все: деньги, люди, полная свобода действий, не было лишь зримых результатов. Требовалось что-то еще. Не хватало карающей руки вершить свое собственное правосудие.

И тогда молодого полицейского из Ньюарка Римо Уильямса приговорили к смертной казни за убийство, которого он не совершал, и посадили на электрический стул, к которому было подключено «неправильное» электричество, после чего привлекли к работе в КЮРЕ. Его подготовку поручили Чиуну, хрупкому пожилому корейцу, родом из деревни Синанджу. В течение многих веков деревня эта поставляла миру наемных убийц — ассасинов. Чиун был последним Мастером Синанджу.

Наставник, владевший искусством Синанджу, научил Римо убивать.

Вначале Римо воспринял это просто как работу. Но шли годы, обучение продолжалось, и это стало больше чем работой, а сам Римо, беспокойный человек, разрывавшийся между своими западными корнями и восточной выучкой, стал чем-то большим, чем человек. Он сам стал Мастером Синанджу.

Глава 1

Это был огромный корабль.

Демосфен Скуратис задумал его таким с самого начала. Никогда еще мир не видел ничего подобного.

Его длина — от носа до кормы — достигала полумили, а высотой он был с многоэтажный дом. В его чреве могли поместиться две «Королевы Елизаветы II» С крыши надпалубных сооружений можно было прыгать с парашютом. Корабль предназначался для транспортировки нефти из стран Персидского залива; он обладал мощью тысячи танковых бригад и энергетической системой большого города, а что касается объема перевозок — здесь он мог заменить грузовой транспорт целого государства.

— Если удлинить его еще немного, сэр, мы могли бы поставить его поперек Атлантического океана, как мост, — пошутил однажды баронет Рамсей Фраул, президент судостроительного картеля «Фраул шиппинг комбайн лимитед».

Демосфен Скуратис улыбнулся шутке. Улыбался он редко и скупо: темные губы раздвинулись ровно настолько, чтобы на изжелта-бледном лице можно было уловить некий намек на веселье.

— Я занимаюсь судами, а не мостами, баронет, — возразил Демосфен Скуратис, потягивая ароматный миндальный напиток — от портвейна он отказался Это был низкорослый и приземистый мужчина, при взгляде на него казалось, будто высокого человека сжали в длину и получился толстый коротышка. Он был достаточно безобразен, чтобы заставлять других мужчин удивляться, как это ему удается окружать себя красивыми женщинами, и достаточно богат, чтобы они не сомневались, как он этого добивается. Однако те, кто считал, что Скуратис женщин покупает, заблуждались. Вообще, многие заблуждались на его счет. Баронету Рамсею Фраулу его ошибка стоила поместья Аттингтон. В этом обширном зеленом имении и родилась у Скуратиса мысль о корабле-гиганте.

Аттингтон пережил набеги скандинавов, норманнское завоевание. Великую депрессию, ухудшение материального положения семьи во вторую мировую войну, рост налогового бремени, ряд крупных скандалов, затрагивающих репутацию клана Фраулов, а также возрастающее нежелание младшего поколения продолжать семейное дело. Но ему не суждено было пережить деловое партнерство с греком Скуратисом, который когда-то был чистильщиком сапог, а теперь стал крупным судовладельцем, соперничать с которым мог только другой грек, Аристотель Тебос.

Когда Фраул объявил на совете директоров, что они будут строить крупнейший в мире корабль для самого Демосфена Скуратиса, акции компании на лондонской бирже сразу же невероятно подскочили в цене. Директоров не смутило то, что кто-то продает акции компании без финансового покрытия, причем в больших количествах. Будь у них поменьше энтузиазма и побольше осторожности, они могли бы нанять детективов и выяснить, кто на самом деле стоит за небольшой брокерской конторой, которая осуществляет эти продажи. И они без труда могли установить, что это Демосфен Скуратис собственной персоной.

Продавать акции без покрытия — значит продавать то, чего не имеешь.

Но Скуратис знал то, чего не знал баронет: партнерство с Демосфеном Скуратисом не открывает тому пути к богатству, но оно открывает Скуратису возможность пить кровь баронета. Заключающее сделку рукопожатие — это лишь начало торга.

Поначалу казалось, что этот грек сэру Рамсею — отец родной. Он нашел ему кредиты. Он использовал свои связи, чтобы пристроить заказ на скаггеракских судоверфях в Ставенгере, в Норвегии. Когда же компания Фраула увязла в этом проекте настолько, что не могла выжить, не завершив его благополучно, «отец родной» резко изменил отношение. Начались всякие претензии: не тот материал, не та конструкция. Он требовал заменить решительно все, вплоть до самой мелкой детали, и стоимость заказанного им судна возросла почти втрое против проектной. Сэр Рамсей совсем извелся.

Измученный, с темными кругами под глазами, он предстал перед заказчиком, чтобы отвергнуть его очередное требование.

— Мы не можем установить атомные двигатели, господин Скуратис. Извините, но у нас нет такой возможности.

Его собеседник пожал плечами. Он ничего не понимает в судостроении. Он знает только, что ему нужно. А нужны ему атомные двигатели.

— Мы не можем вам их поставить, никак не можем.

— Тогда мне не нужен ваш корабль.

— Но у нас контракт, сэр!

— Пусть с этим разбирается суд, — заявил Скуратис.

— Вы же прекрасно знаете, сэр, что мы кругом в долгах и не можем ждать, пока завершится судебное разбирательство и суд заставит вас заплатить нам.

Скуратис сказал, что ничего не понимает в судебных разбирательствах.

Он знает лишь, что ему нужно, а нужны ему атомные двигатели. Еще он подчеркнул, что окончательная конструкция корабля их прекрасно выдержит.

— Если уж мы идем к финансовому краху, — сказал сэр Рамсей и в его голосе прозвучала вся гордость многих поколений знатного рода, — то по крайней мере обойдемся без лишних слов. Я говорю «нет». Можете делать все, что вам заблагорассудится, любые гадости!

Но бывшего чистильщика обуви не так-то легко пронять словами. Жизнь голодных низов — штука нелегкая. И человек, выросший в трущобах Пирея, строит планы не для того, чтобы широким жестом самому их разрушить.

Хотя Скуратис не разбирается ни в кораблестроении, ни в судопроизводстве, он прекрасно разбирается в финансовых делах. Сэру Рамсею нужно только прислушаться к его советам. На самом деле ничего страшного не произошло: разговоры о банкротстве чушь! Ведь сэр Рамсей еще не использовал всех возможностей для: получения кредита. У него есть Аттингтон, с его обширными земельными угодьями — поместье, стоимость которого очень велика. Сэр Рамсей не может решиться обратить тысячу лет британской истории в средство платежа, но Скуратис может, и он готов предложить свою помощь. Если сэр Рамсей не потерял голову от всех этих разговоров о банкротстве, компания сможет получить новые кредиты, установить на корабле атомные двигатели и заработать солидную прибыль. Разве Скуратис сказал, что не уплатит за двигатели? Разумеется, уплатит, и очень даже хорошо. Он платит за все, что получает. Но его желание — закон.

На этот раз сэр Рамсей потребовал оформить все как должно: и залоговые депозиты, и долговые обязательства, и закладные. «Я хочу защитить свои интересы», — сказал он. И защитил.

Но лишь до того момента, когда корабль был построен и Рамсей Фраул прочитал в «Лондон таймс», что Скуратис не собирается его принимать. Акции сразу же упали почти до одного фунта. Перепуганные кредиторы накинулись на старую и уважаемую фирму, точно обезумевшие от страха матросы тонущего корабля на спасательные шлюпки. Все долговые обязательства, под которые были приобретены атомные двигатели, были предъявлены к немедленной оплате. Когда цена акций упала почти до нуля, Скуратис скупил их и завладел контрольным пакетом компании. С ловкостью фокусника он продал закладные самому себе, продал себе громадный корабль за скандально низкую цену, в качестве заимодавца получил поместье Аттингтон, продал судоверфи Фраула подставной компании, которая официально объявила себя банкротом, и напоследок купил акции Фраула по одному шиллингу, вручив их тем самым бедолагам, с которых когда-то получил по 150 фунтов за штуку.

Это были манипуляции, достойные шакала. В результате у сэра Рамсея осталось три выхода: застрелиться, повеситься или отравиться. Он решил тихо и незаметно уйти из этого мира, причем там, где он был бы ближе к своим предкам. И вот холодным октябрьским днем, спустя пять лет после того, как крупнейший греческий судовладелец предоставил ему блестящую возможность проверить свои способности судостроителя, баронет Рамсей Фраул в черном «роллс-ройсе» в последний раз приехал в Аттинтгон.

Он распрощался со своим шофером, извинившись, что не может выплатить ему выходное пособие. Вместо этого он отдал шоферу брелок от своих золотых часов, не слишком старинную вещь, которая хранилась в их семье всего лишь 210 лет.

— Вы можете его продать, — сказал сэр Рамсей.

— Нет, сэр, я его не продам, — возразил шофер. — Я проработал двадцать два года у джентльмена, истинного джентльмена, сэр. Этого у меня никто не отнимет, никакие греки со всем их богатством. Ваш брелок — не для продажи, как не продаются и двадцать два года моей жизни, сэр.

Тысячелетняя фамильная закалка в холодном английском климате не позволила сэру Рамсею заплакать. Но после этого не страшно и умереть.

— Благодарю вас, — сказал он. — Это были действительно хорошие годы.

— Вам еще будет нужна сегодня машина, сэр?

— Нет, не думаю. Большое спасибо.

— Тогда — всего вам доброго, сэр.

— До свидания, — сказал баронет Рамсей и снова почувствовал, что жить значительно труднее, чем умереть.

Он не приезжал в поместье с прошлого года. Мебель стояла в чехлах. Баронет зашел в комнату, где родился, потом — в детскую, и наконец в большом парадном зале с величественным камином, который он не смог сейчас даже наполнить дровами, сэр Рамсей обошел галерею фамильных портретов.

И тут, как это иногда бывает с людьми, находящимися на пороге смерти, он вдруг прозрел. Он понял, что их семейное благосостояние, вероятно, начиналось не со славы, а скорее всего, как и у Скуратиса, со лжи, грабежа и обмана. Именно так создаются большие состояния. И может быть, более нравственно способствовать краху одного из них, нежели его зарождению. Сэр Рамсей принял закат славы дома Фраулов с достоинством — по крайней мере это он мог сделать.

Мирная тишина парадного зала была нарушена глухим рычанием мотора подъехавшего «ягуара».

Приехал Скуратис, подумал сэр Рамсей. Его можно было безошибочно узнать по тяжелой походке. Скуратис подергал один замок, потом другой, пока не нашел наконец незапертую дверь. Тяжело пыхтя и вытирая блестящий от пота лоб, он ввалился в парадный зал Аттингтона, который теперь принадлежал ему.

— О, сэр Рамсей! Я так рад, что успел вовремя!

— В самом деле? Почему? — холодно спросил Фраул.

— Когда мне рассказали, в каком подавленном состоянии вы находитесь, и я узнал, что вы поехали сюда, захватив с собой пистолет, я сразу же помчался следом. Я счастлив, что вы еще не успели застрелиться.

— Вы собираетесь мне помешать?

— Ну нет! Я просто боялся пропустить зрелище вашего самоубийства. Стреляйтесь себе на здоровье.

— А почему вы думаете, что я не застрелю вас? Удовлетворите мое любопытство.

— Чтобы выжить, надо знать людей. Это не для вас, сэр Рамсей.

— Мне только сейчас пришло в голову, что вы заставили меня вырыть себе самому могилу отнюдь не из деловых соображений.

— По правде говоря, нет. Однако дела для меня всегда на первом месте.

— Может быть, я чем-то оскорбил вас?

— Да. Впрочем, это было сделано без злого умысла. Вы кое-что сказали газетчикам.

— Что именно, смею спросить?

— О, совершенный пустяк! — сказал Скуратис.

— Но для вас, очевидно, это был не пустяк, господин Скуратис?

— Для меня нет. Вы, будучи президентом судостроительной компании, заявили, что Аристотель Тебос самый выдающийся судовладелец во всем мире.

— Но ведь он им был до того, как мы построили вам самый большой корабль.

— Значит, теперь это следует сказать обо мне?

— Да. Ведь мое замечание было сделано так давно!

— Тем не менее вы его сделали!

— И это все?

— Нет. Как я уже сказал, я учитывал и деловые интересы.

— Вероятно, было что-то еще, господин Скуратис?

— Нет. Только дело. И то, что вы сказали об Аристотеле Тебосе.

— И этого оказалось достаточно, чтобы вам захотелось разорить меня?

— Разумеется.

— А теперь вы приехали смотреть, как я покончу с собой?

— Да. Посмотреть торжественный финал, завершающий наше предприятие.

Сэр Рамсей улыбнулся.

— Жаль, что вы не читали утренних газет, господин Скуратис. Ваше предприятие может и не получить счастливого завершения. Вы имеете шанс стать самым большим динозавром после ледникового периода. Евреи называют сегодняшний день «Иом киппур» — «день искупления». Это их день искупления. А ваш день искупления еще впереди.

— О чем это вы толкуете?

— О небольшой войне, которая началась сегодня на Ближнем Востоке.

— Я знаю о ней. Я знал о ней еще до того, как вышли газеты.

— А вы не подумали о том, что вы будете делать с самым большим в мире танкером, когда нефть подорожает? Ведь танкер рассчитан на перевозку дешевой нефти в больших количествах.

Сэр Рамсей перевел свой взор с фыркающего толстяка в плохо сидящем костюме на более достойные вещи. Он окинул взглядом стол, стул с высокой спинкой, на котором сидел его отец во время торжественных застолий; стул у камина, на котором много раз сиживал он сам в добрые старые времена, когда Британская империя еще была мировой державой...

Затем он вложил в рот дуло пистолета и нажал на спуск. Это было очень просто, много проще, чем продолжать жить.

Скуратис проследил глазами за тем, как затылок баронета взорвался фонтаном мелких красных брызг. А в зал уже входили свидетели, и ни один из них, разумеется, не припомнит, чтобы сюда заходил когда-нибудь Скуратис.

Собственно говоря, приезжать ему было необязательно — со дня заключения контракта на постройку корабля он знал, что сэр Рамсей обречен.

Самоубийство сэра Рамсея было не первой смертью, связанной с этим кораблем. Было еще восемнадцать других смертей, но, по мнению Скуратиса, это соответствовало среднестатистическим данным об убитых или покалеченных при осуществлении любого большого проекта. Подлинной трагедией было для него эмбарго на поставки нефти. Цена на нее выросла в четыре раза, и соответственно уменьшилось ее потребление. Объем перевозок резко сократился, и оказалось, что судов, готовых перевозить, слишком много, а нефти, которую нужно перевезти, слишком мало.

Огромное судно стояло на приколе в норвежском порту; Демосфен Скуратис тратил семьдесят две тысячи долларов еженедельно только на то, чтобы не глушить двигатели и не дать судну заржаветь, превратившись в целый остров металлолома. Это было все равно что содержать мертвый город, и Скуратис, возможно, пустил бы корабль, еще не имевший даже названия и значившийся под номером 242, на слом, если бы не прием, который устроил Аристотель Тебос в его честь, когда корабль был готов. Кого только не было в этот день на верфи: и короли, и социалисты, и представители прессы, без конца фотографирующие огромный корпус судна, закрытый брезентом, — целые акры просмоленной парусины стоимостью в двести сорок тысяч долларов закрывали мощные насосы танкера и его машинное отделение.

— Я пригласил вас с тем, чтобы мы могли выразить наше глубокое восхищение самым грандиозным из всех когда-либо построенных в мире кораблей прежде, чем мой бедный, бедный друг Демосфен пустит его на слом, — сказал на приеме Аристотель Тебос.

— Смешно! — сказал Скуратис репортерам, когда они попросили его прокомментировать заявление друга. При этом он изобразил легкую усмешку, будто это и в самом деле было смешно.

Он был в ловушке. Он знал, что Аристотель Тебос прав — положение дел Аристотель понимал, как понимал его каждый, кто имел дело с кораблями.

Но что значат какие-то семьдесят две тысячи в неделю? Только семьдесят две тысячи, чтобы не позволить Тебосу смеяться последним. Можно немного потерпеть. Это «немного» вылилось в несколько лет.

Однажды, когда Скуратис завтракал в Нью-Йорке с одним африканским дипломатом, его вдруг осенило. Если замысел удастся, он прославится, станет великим! Аристотель Тебос умрет от зависти.

Скуратис чмокнул африканского дипломата в прыщавую черную щеку и пустился в пляс вокруг ресторанного столика. Дипломат был озадачен, но Демосфен объяснил ему, что тот должен делать.

Государственный департамент США узнал об этом слишком поздно.

* * *

— Вы шутите! Они там все посходили с ума!

Эти слова произнес сотрудник Госдепартамента, и относились они к Организации Объединенных Наций.

Его коллеги с ним согласились.

Глава 2

Его звали Римо. Предполагалось, что он войдет в помещение после того, как выключат свет. Ему обещали, что все будет подготовлено как надо. Однако теперь он уже знал: в лучшем случае это означает, что ему правильно указали город — Вашингтон, округ Колумбия, — дом — здание Госдепартамента — и, возможно, номер комнаты — подъезд Б, 1073.

И вот он стоит у нужной двери. Коридор так ярко освещен, что можно снимать кино; из зала доносится разноязычная речь. У входа дежурит охранник с револьвером на поясе и значком на груди. Выражение лица у него такое, будто он только что получил нагоняй от начальства и впредь поклялся не давать к этому ни малейшего повода. Он сказал Римо, что не может никого пропустить без предъявления документа. При погашенном свете вообще входить нельзя.

— Благодарю вас, — сказал Римо и отошел — ему сказали, что он не должен привлекать к себе внимание. Еще ему сообщили, что он получит секретные инструкции, но времени для этого уже не оставалось. Вообще он не ощущал той всесторонней поддержки, которую КЮРЕ обычно была в состоянии ему обеспечить.

Во всесторонней поддержке Римо не был уверен. В прежние времена, еще до того, как было закрыто главное управление КЮРЕ в Штатах, для Римо каждый раз заготавливались нужные документы и «сверху» сообщали, что там-то он найдет того-то, который сделает то-то и то-то, и Римо проходил в правительственные здания без затруднений. Его всегда ожидало определенное лицо, не знающее, кто он такой, но знающее, что он имеет беспрепятственный доступ туда-то и туда-то.

Но это было в прежние времена, когда миллионы затрачивались на любую мелочь. Теперь иное дело.

Опустив в автомат десятицентовую монетку, Римо набрал номер телефона, записанный на клочке газеты.

— Свет включен, — сказал он в трубку.

— А вы не перепутали адрес? — У говорившего был сдавленный голос, как будто челюсти у него двигаются с трудом.

— Подъезд Б, 1073, — сказал Римо.

— Точно. Вас должны впустить при погашенном свете.

— То же самое вы говорили мне раньше.

— Ищите выход самостоятельно, но помните — никаких инцидентов!

— Блеск! — сказал Римо Он прислонился спиной к стене — худощавый человек в светлых брюках, темном свитере и мягких мокасинах, приобретенных им в Риме, на Виа Плебесцито, когда он работал в Европе.

Теперь он снова дома, в Америке, и, если не считать небрежной манеры одеваться, ничем не отличается от других людей, входящих в подъезд Б.

Однако наблюдатель с более острым глазом обратил бы внимание на то, как он движется, на безупречную координацию движений, никогда ему не изменяющую; на неслышное дыхание, на темно-карие кошачьи глаза, на широкие запястья.

Но и этот наблюдатель мог бы ошибиться, приписывая ему то, что не было ему свойственно. Мужчины считали его очень спокойным и даже рассеянным; реакция женщин была иной: они чувствовали в Римо силу и тянулись к нему, причем влекло их не столько удовлетворение, которое, они знали, он мог им дать, сколько первобытная потребность принять в свое лоно мужское семя — как будто он мог один обеспечить выживание целой расы.

Римо их внимание стало теперь докучать. Где были все эти женщины, когда ему было девятнадцать лет? Тогда он мог потратить половину своего жалованья на шикарный обед в ресторане и шоу, а взамен получить лишь поцелуй, да и то не всегда. Досаду вызывало не то, что в юности он платил так много за такую малость, а то, что сейчас, когда представляется столько легких возможностей, он уже немолод.

Однажды он поделился своими сожалениями с Чиуном, корейцем, которому перевалило за восемьдесят. Тот ответил своему ученику так:

— В своих исканиях ты богаче, чем иные в своих приобретениях. Тот, кому все легко достается, не ценит полученного. Но для того, кто долго добивается и достигает многого, оно значительно дороже. Теперь, когда ты наделен большой жизненной силой, твоя задача заключается не в том, чтобы завоевывать женщин, а в том, чтобы удерживать их на расстоянии.

— Я не понимаю, папочка, — смиренно отвечал Римо, — каким образом приобретенное искусство удара поможет мне заполучить бабу с хорошей задницей.

— Что-что?

— С хорошей задницей.

— Фу, гадость! Отвратительно! И как только язык у тебя повернулся! Язык белых умеет только унижать, но не может точно выразить мысль. Послушай меня. Секс есть не что иное, как средство выживания. Когда выживание перестает быть главной проблемой, когда у людей появляется иллюзия защищенности от ужасов жизни, тогда секс становится, по-видимому, чем-то иным. Но на первом месте — выживание. Женщины это знают, и это будет привлекать их к тебе.

— Я буду себя хорошо вести! — съязвил Римо.

— Ты ничего не умеешь делать хорошо. Это только тебе так кажется, у тебя завышенная самооценка.

— Ты говоришь неразумно, папочка!

— Тот, кто пытается делать из глины алмазы, должен помнить, что ему придется часто стирать одежду, — сказал Чиун.

Эта фраза обеспокоила Римо: он знал, что был не прав и наговорил много лишнего в тот давно прошедший, но памятный день.

* * *

Прижав телефонную трубку подбородком к плечу, Римо ждал ответа.

— Я не знаю, что вам ответить, — услышал он недовольный голос Смита.

— Это уже прогресс, — сказал Римо.

— Что вы хотите этим сказать?

— По крайней мере теперь вы признаете свою несостоятельность.

— Римо, мы не можем позволить себе никаких инцидентов. Пожалуй, вам сейчас лучше уйти оттуда, а потом мы что-нибудь придумаем.

Римо с этим не согласился.

— Нет! — твердо сказал он. — Я уже здесь и просто так не уйду. Всего доброго!

— Погодите, Римо... — донеслось до него, но Римо уже повесил трубку.

Он подождал, пока дверь в зал 1073 закроется, и прошел в ближайший мужской туалет. Мраморные писсуары были старыми и растрескавшимися.

К Римо пристал было какой-то гомик, но тот его отшил. Оставшись один, он надавил на край писсуара в том месте, где он крепился к стене, и оторвал раковину, как спелый персик с дерева в августе месяце. Набрав пригоршни обломков мрамора, он принялся выбрасывать их в коридор. Покончив с этим делом, он вышел из туалета и, указывая на кучу обломков, строго спросил:

— Кто это сделал? За дежурного я могу поручиться — это не его рук дело. Он все время был у входа в зал.

Рядом с ним остановился мужчина в сером костюме, с портфелем в руке.

Римо ухватил его за лацканы пиджака и стал громко доказывать, что это не мог сделать дежурный, так как тот был все время у дверей, и что он назовет лжецом любого, кто станет утверждать обратное.

На этот шум народ слетелся как мошкара на свет. Люди в Госдепартаменте воспринимали разбитый унитаз как желанную возможность отдохнуть от международных проблем.

— Что случилось? — спросил кто-то из вновь подошедших.

— Охранник разбил писсуар, — ответил ему стоящий рядом министр.

— Почему вы думаете, что это сделал он?

— Я слышал, кто-то клялся, что охранник не виноват.

Охраннику было дано распоряжение стоять у дверей и пропускать в зал строго по списку. У него был значок и пистолет на ремне, а до пенсии оставалось целых пятнадцать лет. Однако, услышав, что кто-то из начальства указывает на него и грозно вопрошает: «Зачем он это сделал?», охранник не выдержал. Подергав для верности запертую дверь, он решительно зашагал к собравшейся толпе, чтобы посмотреть, кто там возводит на него напраслину. Служба у него не такая, где требуется безупречность исполнения, важно не делать ошибок. И если кто-то обвиняет его в каком-то нарушении, надо немедленно это обвинение опровергнуть.

Когда он пробрался в середину толпы, взору его предстала груда обломков писсуара на полу и над ней — заместитель госсекретаря по делам Африки, заявляющий, что он этого так не оставит.

А Римо тем временем, надавив на дверной замок в том месте, где он держался слабее всего, сфокусировал на нем всю силу и выдавил его. Пятясь, он вошел в затемненный зал со словами:

— Сюда нельзя, посторонним вход воспрещен! — Он прикрыл за собой дверь и, повернувшись лицом к залу, объявил:

— Все в порядке, я никого не впустил. Пусть подождут.

В зале было темно, только высоко, под самым потолком, светился небольшой экран. К нему не тянулся световой луч, и Римо понял, что это теле-, а не киноэкран.

— Подождите пока там! — крикнул Римо, на ощупь отыскивая для себя место.

Большой телеэкран показывал фотографию корабля. В кадре не было ни одного предмета для сравнения, и определить размеры судна Римо не мог. Это был явно не парусник, так как парусов и мачт на нем не было; это, видимо, был и не авианосец, так как на тех бывают большие ровные площадки.

Должно быть, это судно для перевозки, например, бананов, заключил он.

Его сосед слева, видно, ел рыбу на ленч — от него несло жареной рыбой и луком.

— Теперь вернемся к возникшей угрозе, — сказал кто-то находящийся у экрана. Голос явно принадлежал англичанину. — Кто из вас не прошел инструктажа в Министерстве военно-морского флота?

— Я не прошел, — отозвался Римо.

— Прелестно! У нас уже нет времени возвращаться к вопросам истории.

— У меня время есть, найдете и вы.

— Видите ли, нам всем очень некогда. Если не возражаете, сэр, я мог бы проинструктировать вас индивидуально, после завершения этой встречи.

— Я не собираюсь выслушивать что бы то ни было после завершения чего бы то ни было. Просто расскажите мне, что здесь происходит, и я уберусь отсюда. Здесь плохо пахнет!

— Вы, насколько я понимаю, американец?

— Как в воду глядели, — сказал Римо.

У экрана произошла небольшая заминка, после чего англичанин сказал:

— Извините, джентльмены, только что получено сообщение, что мы должны подождать человека, который войдет при выключенном свете. По-видимому, он не хочет, чтобы его разглядели и запомнили. Я могу приступить к рассказу об опасностях, которые таит в себе этот корабль, а тем временем опоздавший подойдет.

— Опоздавший ухе подошел, — сказал Римо.

— О, так это вы?

— Нет, это моя мама. Давай дальше, парень! Так что там с этим корабликом?

— Этот «кораблик», как вы изволили пошутить, является величайшим судном в истории кораблестроения. Когда оно плывет по океану, его нос может оказаться в одном течении, а корма — в другом. Можно без преувеличения сказать, что, пересекая Атлантику, оно может оказаться в трех климатических поясах одновременно. Оно снабжено атомными двигателями, а его гребные винты больше, чем парусная яхта класса "А".

— Теперь понятно, — сказал Римо, не имевший ни малейшего представления о парусниках класса "А".

Он начинал подозревать, что «наверху» опять что-то напутали. Вот он сидит и смотрит на корабль, корабль этот большой, ну и что? Он слышал вокруг себя речь на разных языках и понимал, что здесь присутствуют не только американцы. Но он не мог понять главного: зачем здесь сидит он сам? Есть ли здесь кто-то, кого он должен увидеть и запомнить, а потом убрать? Существует ли какой-то четкий план, конкретный замысел, в который он должен проникнуть?

Поблизости кто-то закурил. В помещении и без того было душно от потных человеческих тел.

— Бросьте сигарету, — сказал Римо.

— Сначала извинитесь за свой тон! — потребовал резкий гортанный голос.

Папироса продолжала дымить. Римо выхватил изо рта соседа тлеющий окурок и бросил на пол. Тот хотел было зажечь другую сигарету, но Римо отобрал у него зажигалку. Оратор у экрана говорил о том, как важно объединить усилия, чтобы предотвратить международную катастрофу, когда его внимание привлек конфликт в заднем ряду.

— Мы собрались здесь, чтобы спасти планету, — с укором сказал он в зал. — Что происходит?

— Он первый начал, — сказал Римо.

Его сосед заявил, что ничего не начинал. Он — руководитель албанской контрразведки и не мог ничего начать.

— Нет, начал! — упорствовал Римо.

— Джентльмены! Всего лишь через месяц представители наций мира вручат нам свои жизни, доверяя нашему искусству и способности их защитить. Мир ожидает, что мы выполним свой долг. Неужели надо напоминать, что мы должны действовать в духе сотрудничества? Мы собрались здесь не для того, чтобы заработать политический капитал; мы должны гарантировать сотням съехавшихся со всех концов мира делегатов и тысячам людей из обслуживающего персонала, что они не пойдут ко дну. Джентльмены! Наша задача проста — предотвратить величайшую в истории планеты морскую и дипломатическую трагедию, трагедию, которая вполне может привести к третьей мировой войне. В свете этого я прошу, убедительно прошу преодолеть ваши несущественные разногласия. А теперь я хочу услышать серьезное и обдуманное разъяснение инцидента в заднем ряду.

Глава албанской контрразведки заявил, что в интересах международного сотрудничества он впредь воздержится от курения в зале.

— Вот видите? — сказал Римо. — Я же говорил.

Но тут встал человек, назвавший себя сотрудником американских секретных служб. Он заявил, что этот американец не выражает позиции Соединенных Штатов, и принес извинения Албании за его грубость. Албанцы их приняли. Раздались жидкие аплодисменты.

Римо фыркнул.

Англичанин, представившийся помощником руководителя британской службы безопасности, продолжал:

— По-видимому, все уже знают, что этот корабль, пока называемый просто «242», скоро переименуют в «Корабль Наций», и он станет постоянным плавучим домом для ООН.

— Я этого не знал, — перебил его Римо. — ООН что, съезжает с Нью-Йоркской квартиры?

Оратор сделал паузу, затем издал легкий смешок.

— Очень остроумно! — сказал он.

— Нет, я не шучу, — сказал Римо. — Я в самом деле не слышал об этом. Вы хотите сказать, что ООН покидает Нью-Йорк?

— Да, сэр. Именно это я и сказал.

— Держу пари, что нью-йоркцы чертовски этому рады, — сказал Римо.

— Они-то, возможно, и радуются, но мы — заведомо нет. Все мы, а здесь собрался цвет мировой разведки, оказались в беспрецедентной ситуации. По сути дела, нам придется надзирать за собственным начальством. Положение более чем деликатное. В наш век терроризма корабль станет огромной мишенью. Это неслыханная опасность. Может кто-то из вас представить себе, что произойдет, если корабль утонет вместе со всеми дипломатами?

Римо поднял руку.

— Слово имеет американец, — сказал человек у экрана.

— Могу вас заверить, что ничего страшного не произойдет, — сказал Римо. — Дипломатов у нас хоть пруд пруди. Они всегда под рукой. Некоторые говорят, что, мол, полицию и солдат заменить нетрудно. Но давайте посмотрим правде в лицо: полицейского или солдата еще надо обучить, его подготовка требует времени. А дипломаты? Откуда они берутся? Поговори как надо с кем-нибудь в Москве или проведи кампанию сотрудничества в Штатах — и все дела. Бывает и так, что надо просто сбыть кого-то с рук и заслать куда подальше, с глаз долой. А вы говорите — дипломаты! Проку от них никакого, а мы их охраняй! Я считаю, что беспокоиться тут не о чем.

Послышались возгласы одобрения — в темном помещении можно было не стесняться. Чиновник у экрана откашлялся. Кто-то захлопал, и весь зал зааплодировал.

Англичанин кашлянул снова.

— И тем не менее наша работа и наш долг заключаются в том, чтобы охранять этих людей. На нас смотрит весь мир. «Корабль Наций» стоит на якоре в нью-йоркском порту Официальная церемония открытия должна состояться на будущей неделе. Мы имеем все основания опасаться, что он может стать кораблем смерти: еще во время его строительства произошло пять таинственных смертей. Вы только вдумайтесь, джентльмены, пять смертей! — подчеркнул он. — Пять человеческих жизней!

Американец снова поднял руку. На этот раз слово ему дали с неохотой.

— Ведь это очень большая лодка... — начал Римо.

— Корабль, — поправили его.

— Какая разница? Если у вас есть такая... такой большой корабль, на нем должно работать очень много народу. Я хочу сказать, требуется не меньше тысячи человек, чтобы его обслуживать, пока он стоит на стоянке.

— На якоре, — сказал англичанин.

— Ну, на якоре. Теперь посчитайте: его строили тысячи людей, да еще все, кто его караулит. Погибло пять человек, так? Всего лишь пять. А возьмите на выбор какой-нибудь город с таким же населением. Сколько там гибнет людей? Ручаюсь, что много больше. Выходит, что эта лодка — не опаснее чем любой большой город в мире. Так зачем нагнетать страсти вокруг этого корабля, который, по сути дела, не более опасен, чем любое другое место с большим скоплением людей? Тем более что пропажу дипломатов никто и не заметит!

Кто-то засмеялся очевидной правоте суждений американца, вслед грохнул весь зал. Когда смех умолк, представитель американской секретной службы извинился за своего согражданина, который, по всей вероятности, представляет здесь какое-то неизвестное ему учреждение. Он назвал выступление Римо достойным сожаления, а его идеи — неконструктивными.

— Ну и тупица! — Римо встал с места и вышел в освещенный коридор, до отказа забитый людьми.

Какой-то репортер безуспешно пытался пробиться сквозь толпу.

— Что случилось? — спросил у него Римо.

— ЦРУ с риском для жизни предотвратило диверсию в здешнем туалете. Там планировался взрыв.

— Откуда вам это известно?

— Из достоверного источника, — бросил репортер. — Но не пытайтесь на меня давить, я все равно его не назову.

Римо, посвистывая, вышел из здания Госдепартамента на улицы столицы.

Ясный и теплый весенний день клонился к вечеру. Перед самым заходом солнца он набрал хорошо известный ему телефонный номер и надиктовал на автоответчик следующее сообщение:

«Был на встрече. Считаю, что это, а значит, и все, чем вы занимаетесь, — пустая трата времени. Прошу не считать меня вашим сотрудником со вчерашнего дня».

Римо не сомневался, что «наверху» эту запись прослушают в самое ближайшее время.

Впервые за десять с лишним лет он был свободен.

Довольно! Хорошенького понемногу! Десять лет он работал на КЮРЕ, тайное агентство, организованное, чтобы защитить Америку от растущей преступности. Мало-помалу функции Римо видоизменялись: он теперь уже не был карающим орудием, а превратился в обыкновенного сыщика, и это ему не нравилось. Он видел, что КЮРЕ все глубже уходит в подполье, поскольку, по вине конгресса, национальная служба безопасности целенаправленно разрушается, и это ему не нравилось. Его стали посылать за пределы страны с заданиями, выполнение которых блокировалось либо ЦРУ, либо конгрессом, и это ему тоже не нравилось.

Хватит! И как только его хватило на десять лет?!

На столицу опустились сумерки, и Римо ощутил желание пройтись. Возвращаться в отель, где его ждал наставник. Мастер Синанджу, не хотелось. Он предпочитал обдумать все хорошенько, прежде чем заговорит об этом с учителем, который так часто оказывался прав, хотя бывал иногда и категорически не прав.

Римо приготовил целую речь. Он будет предельно откровенен: работа для КЮРЕ была ошибкой, в этом Чиун был прав. Пришло время употребить свои способности на что-нибудь другое — там, где они получат надлежащую оценку И все-таки где-то в глубине души Римо ощущал грусть. Он и сам не мог понять: то ли он бросал Америку, то ли Америка уже давным-давно бросила его.

Глава 3

В малоизвестном морском бою близ Ямайки в начале первого десятилетия восемнадцатого века погиб последний из капитанов британского флота, которому суждено было быть обезглавленным. Было это так: адмирал Ее Величества английской королевы внезапно обнаружил, что испанские галеоны, которые он собирался захватить и разграбить, вооружены лучше, чем его корабль, и попытался заключить джентльменское соглашение о прекращении огня Испанский капитан поклялся на святых мощах, что «его слово — это его кровь и его душа» Английский капитан дал слово офицера и джентльмена.

Они договорились, что британское судно спустит флаг и сдаст оружие, а испанцы ни при каких обстоятельствах не причинят англичанам вреда.

Но тут англичане увидели, что испанский адмирал стоит открыто на капитанском мостике, и в самый разгар торжественных клятв дали пушечный залп Разъяренные испанцы отрубили головы всей команде судна. Последним был обезглавлен капитан.

Нечто похожее повторилось в нью-йоркском порту на борту огромного «Корабля Наций», выдававшегося в залив подобно сверкающему белизной полуострову Ровно через двенадцать часов после того, как некий неопознанный агент американской секретной службы доказал на тайном совещании работников службы безопасности ООН, что судно, с учетом его размеров и его населения, является не более опасным, чем большинство городов мира, адмирала Дорси Плау Ханта поставили на колени на капитанском мостике неподвижного голиафа, прямо напротив управляемого компьютером рулевого колеса. Лишь на мгновение он ощутил резкую боль у основания шеи, и все кончилось — его голова покатилась на деревянные доски пола. Фонтаном хлынула кровь.

Рука в черной перчатке написала кровью поперек висевшего на мостике портрета теперешнего Генерального секретаря ООН слова: «Свободная Скифия».

Старший переводчик, организующий очень трудную сменную работу переводчиков в этом первом круизе ООН, вдруг услыхал чьи-то шаги в своей вроде бы запертой комнате. Обернувшись, он увидел восьмерых мужчин, одетых в черное, с лицами, вымазанными сажей.

Он спросил по-английски, что им здесь нужно. Потом повторил по-французски, по-русски, по-арабски; наконец, прибегнув к понятному языку жестов, он пожал плечами и поднял руки вверх.

Пока он пытался объяснить им на шведском языке, что денег у него нет, что он не политик и вообще не тот человек, который может быть чем-нибудь полезен, они поставили и его на колени.

Он не успел даже почувствовать боли, когда острый клинок отсек ему голову, разом оборвав жизнь. Голова убитого закатилась под стул, тело забилось в конвульсиях. И снова убийцы сделали надпись кровью, на этот раз на листках с расписанием работы переводчиков: «Свободная Скифия».

На гигантском судне было восемнадцать молитвенных домов: мечети для мусульман, церкви для христиан, синагоги для евреев, храмы для буддистов и индуистов. В каждый из них была подброшена мертвая голова, и на каждом алтаре было написано слово «Скифия».

Мужчины в черном трудились до самого рассвета, пока у них не закружилась голова от вида крови. Кто-то от возбуждения начал разговаривать с самим собой, другие впали в эйфорию. Так обычно бывает с теми, кто, убив в первый раз, вдруг понял, что именно об этом он неосознанно мечтал всю жизнь.

И тут их вожак, которого называли «господин Скиф», допустил первую ошибку: он вышел в коридор стран Ближнего Востока на одной из пассажирских палуб. Вопреки официальным заявлениям, сделанным еще в нью-йоркской резиденции ООН, эта часть корабля была хорошо вооружена.

Люди с пулеметами, револьверами и ручными гранатами не назывались охранниками — они назывались атташе. Атташе по культурным связям из Иордании были вооружены английскими револьверами «Уэбли» и ручными пулеметами марки «Брен», у сирийских атташе по сельскому хозяйству были русские автоматы АК-47, широко известные по плакатам, изображавшим воина с поднятым вверх автоматом и превозносившим социальные сдвиги, достигнутые с его помощью. Собственно говоря, эти автоматы всаживали кусочки свинца в живое тело ничуть не хуже, чем английские или американские, и посему голоса людей, утверждающих, что культуры не совершенствуются, а лишь меняют ярлыки, должны умолкнуть. Если у кого-то есть много автоматов Калашникова, он может вывести тысячи людей на улицы, и они, маршируя дружными рядами, продемонстрируют, как счастливо и свободно они живут. Один из египетских атташе по культуре заметил трех мужчин в черном с окровавленными клинками в руках и выпустил по ним очередь из своего М16. Хореограф из Ливии, услыхав выстрелы, бросил в коридор гранату, певцы из Ирака, высунув в приоткрытую дверь дула автоматов, начали поливать огнем все подряд, и в частности двери сирийского офиса. Специалисты из Саудовской Аравии, набив корзины для бумаг американскими стодолларовыми купюрами и шведскими кронами, стали швырять их в бушующий коридор вместо снарядов.

Этот перекрестный огонь, как ни странно, оказался исключительно эффективным и вынудил банду ночных налетчиков укрыться в большом чулане. Они позорно бежали, зажав уши и втянув головы в плечи, чтобы спастись от пуль. Только один господин Скиф сохранял присутствие духа.

— Надо бежать отсюда! — вскричал один из бандитов.

Но господин Скиф потрепал его по щеке и сказал, что бояться нечего.

— Но нас здесь прихлопнут, как крыс в крысоловке, — не унимался бандит. — Они нас запрут. Здесь нет другого выхода!

И те самые люди, которые лишь недавно упивались видом крови и отрубленных голов, вдруг почувствовали отвращение к убийству.

Ливанская делегация, только что прибывшая из Бейрута, преспокойно спала под грохот продолжающихся выстрелов, привычных на родине. Проснувшийся утром мистер Галуб связался по телефону с другими арабскими делегациями.

— Послушай, старик, — сказал сирийцу Пьер Галуб, заместитель ливанского консула. — Я слышу в холле выстрелы из «Калашникова», потом с другой стороны в двадцати ярдах грохочет «брен», а позади в шестидесяти ярдах или, может быть, чуть дальше, палят из М-16. У одного из них неисправна возвратная пружина, так что надо египтянам ее отремонтировать, если они хотят продолжать стрельбу. Это не должно занять больше одиннадцати минут.

— Милостивый Аллах! — вскричал на другом конце провода сириец. — Откуда тебе все это известно?

— У меня есть уши, старик! Скажи, вы стреляете в кого-то конкретно или просто так?

— На нас напали, и мы обороняемся.

— Что-то непохоже: очень уж бестолковая пальба. Не обзвонишь ли ты другие делегации? Надо выяснить, кто выстрелил первым и в кого. А через несколько минут перезвони мне, ладно?

Галуб допил сок и распаковал бритвенный прибор.

— Что-нибудь новенькое? — спросил его другой делегат, выходя из роскошной туалетной комнаты.

Галуб отрицательно покачал головой. Закончив бритье, он перезвонил сирийцам.

— Ну как? — спросил он. — Кто затеял стрельбу?

— Никто не затевал, — ответил сириец.

— Не смеши меня!

— Это сионисты, — сказал сириец.

— Мы с тобой не на дебатах в ООН, а потому кончай молоть вздор! Надо положить конец перестрелке, если мы хотим выйти из своих комнат. Поставим вопрос так: кто первым начал обороняться?

Через две минуты позвонил египтянин, сказавший, что видел людей в черных одеждах с окровавленными клинками в руках, и дал по ним очередь из автомата.

— Чем они были вооружены?

— У них были окровавленные клинки.

— А огнестрельное оружие?

— Я не видел.

— Хорошо, не стреляйте больше, а я свяжусь с другими делегациями. Надеюсь, нам удастся что-нибудь разузнать.

Последовавшая за этим оглушительная тишина разбудила остальных членов ливанской делегации.

— А? Что? В чем дело? — спрашивали они, моргая заспанными глазами и не соображая, где находятся.

— Ничего особенного. Прекращение огня, — сказал Галуб.

— Я не могу спать в такой тишине, — пожаловался один из ливанцев. Мне не следовало уезжать из Бейрута.

Галуб, который действительно был атташе по культуре, живя в Ливане, приобрел богатый опыт уличных боев и научился разбираться в стрелковом оружии, распаковал свой «Магнум-357», о-очень большой револьвер, оставляющий в людях о-очень большие дыры. Потом открыл дверь в коридор и бросил на толстую ковровую дорожку пепельницу. Выстрелов не последовало.

Тогда он вышел наружу. Всюду были видны следы интенсивной перекрестной пальбы — Галубу приходилось видеть такое и раньше. Казалось, кто-то катался здесь на гигантском бульдозере, выламывая куски из стен и потолка и превращая в клочья ковры.

— Поставьте оружие на предохранитель и идите сюда. Ну, смелее, — подбадривал он своих коллег.

Открылась одна дверь, другая... Показалась чья-то голова. В конце концов из всех помещений, расположенных вдоль широкого холла, высыпали наружу люди. Несколько смущенные, с оружием в руках, они собрались в коридоре.

— Все в порядке, друзья, — сказал Галуб. — Теперь нам надо найти этих людей в черном, с окровавленными клинками. Мертвых тел здесь нет, вероятно, они где-нибудь во внутренних помещениях. Где тот египтянин, который заметил налетчиков первым? Не бойтесь, выходите вперед! Утром перестрелки обычно прекращаются. Но я не сомневаюсь, что до конца путешествия нас ждут сотни таких перестрелок.

В холле появился смуглый человек в купальном халате из белого шелка и с М-16 в руках. Впереди него шли сирийцы в длинных ночных одеяниях, они держали в руках автоматы Калашникова.

Галуб прикинул направление огня и, учтя, что трупов нигде не видно, решил, что налетчики могли спастись, лишь укрывшись за какой-нибудь запертой дверью.

— Найдите помещение с запертой дверью, только не пытайтесь ее открыть, — предупредил он.

Такое помещение нашли очень быстро: это был чулан, где хранились ведра и швабры. Днем раньше чулан проверяли сирийцы. Египтяне возмутились: нет, проверяла не сирийская, а египетская служба безопасности.

Ливиец обвинил во лжи тех и других, заявив, что чулан никогда никто не проверял и что там свили себе гнездо агенты ЦРУ плетущие расистский и сионистский заговор. А сирийцы и египтяне, утверждающие, что чулан якобы был ими проверен, тем самым предают общее дело арабов.

— Уймитесь! — закричал Галуб.

— Ты расист! — взвизгнул ливиец.

— Нас могут убить, если мы не найдем правильного решения, — увещевал их Галуб.

Ливиец умолк. Галуб подошел к чулану. Всем остальным он велел отойти в сторону и хранить молчание. Ковровая дорожка перед чуланом была испачкана кровью: по всей вероятности, один из бандитов был ранен.

Галуб встал за косяк двери и прижался спиной к стене. Подняв свой «магнум», он поскреб его стволом по двери. Обычно в таких случаях из укрытия начинают стрелять. Но на этот раз выстрелов не последовало.

— Сдавайтесь! Мы знаем, что вы здесь! Бросьте оружие в коридор, мы вам ничего не сделаем! — крикнул Галуб.

— Слово араба! — добавил иракский агент.

Египтянин хихикнул.

— Что здесь смешного? — обиделся тот.

— По-моему, там никого нет, — сказал Галуб.

— А где же им быть? Оттуда нет другого выхода, — сказал агент сирийской службы безопасности, значившийся в списках как лингвист.

— Мне кажется, что я здесь уже был и видел другую дверь...

— Надо свериться с планом корабля, — не сдавался сириец.

— Он прав, — поддержал его египтянин, и все с ним согласились. Все, кроме Галуба: последние два года он жил в Ливане и привык даже к воскресной обедне пробиваться с оружием в руках.

Кто-то сбегал к себе и принес один из восемнадцати томов, содержащих переплетенные «синьки» планов корабля. Они нашли на плане свой коридор и изолированный чулан или, скорее, небольшую кладовую.

— Из какого материала сделаны ее стены и потолок? — спросил Галуб.

— Сверхпрочная сталь.

— Тогда абсолютно однозначно: банда должна находиться в чулане. Теоретически, — добавил Галуб.

Никто ему не возразил.

С дальнего конца коридора прибежали несколько охранников в синей форме ООН.

— Что здесь происходит? Кто-нибудь пострадал?

Узнав, что жертв нет, охранники сказали, что арабам еще повезло. На корабль проникли какие-то сумасшедшие типы, которые отрубают людям головы.

— Мы заперли их в подсобке, — сказал кто-то из арабов.

Силы безопасности ООН предложили взять руководство операцией на себя, но Галуб отказался. У него был больший военный опыт, чем у кого-либо еще из присутствующих. Ливанец решительно повернул ручку и распахнул дверь.

Все остальные упали на пол.

Чулан был пуст. На полу виднелись пятна крови, но людей не было. В холле поднялся шум: все говорили одновременно, не слушая друг друга. Галуб отделился от толпы и вернулся в ливанское представительство.

Он направил в холл своего пресс-атташе, чтобы американские журналисты не сочинили очередную небылицу о скорых на пальбу арабах. Потом собрал членов своей делегации. У себя дома они бы перестреляли друг друга, не задумываясь. Но здесь, вдали от родины, все они, вкусившие прелесть гражданской войны и убедившиеся на опыте, что мертвые тела ничего не решают, лучше других знающие, что такое убить человека, слушали христианина-маронита Галуба с напряженным вниманием.

— Джентльмены, — сказал Галуб. — Это не корабль, это — гроб.

Все внимали с величайшей серьезностью.

— Прошлой ночью на борту побывали убийцы. Это — огромный корабль, на нем живут тысячи людей. Убийства наводят на мысль о террористах. В наше время террористы могут объявиться в любом месте, но не это беспокоит меня и не поэтому я назвал наш корабль гробом. Этот гигант может стать нашей общей могилой потому, что в нем существует множество тайных проходов, о которых мы не подозреваем, но о которых хорошо знают те, кто совершает убийства.

Пьера Галуба спросили, откуда ему это стало известно. Он объяснил, куда были направлены выстрелы, куда вели кровавые следы и, самое главное, как могли исчезнуть люди из чулана, который считался запертым.

— Я думаю, этот корабль построен в расчете на убийство многих людей.

— Арабов?

— Не только. Всех, — сказал Пьер Галуб.

Это был последний день его жизни.

* * *

На заседании Совета национальной безопасности, где присутствовали два посла, восемь сенаторов и представитель прессы, президент США заявил, что он абсолютно уверен в безопасности судна, носящего название «Корабль Наций».

— Мы, естественно, сожалеем о решении ООН покинуть Нью-Йорк. Надо признаться, здесь свою роль сыграли дебаты о месте парковки автомашин, а также тот факт, что наш представитель наложил вето на резолюцию ООН, предусматривавшую введение дополнительно пятидесятипроцентного подоходного налога на американских граждан, чтобы помочь становлению молодых государств. В то же время мы продолжаем рассматривать ООН как олицетворение надежды на достижение мира путем переговоров, на укрепление здравомыслия в политике, на усиление сотрудничества и взаимного уважения между народами.

— Что вы думаете об ужасном происшествии в ливанском секторе, о стрельбе, об отсечении голов? — спросил интервьюер.

— Я рад вашему вопросу, — ответил президент — Все это лишний раз доказывает настоятельную необходимость мира.

Он извинился и прошел в кабинет своего первого помощника.

— Почему мне не доложили о событиях на «Корабле Наций»? — возмутился он. — Что там произошло, в ливанском представительстве?

— Оно сгорело, все сгорели заживо, сэр. По всей вероятности, были использованы зажигательные бомбы.

— Это неслыханно! Просто неслыханно! Но мы это заслужили, мы это действительно заслужили. Только пусть эти выродки, которым не терпится начать жечь друг друга, дождутся, пока их проклятый корабль уберется из нью-йоркской гавани, чтобы из нас не делали козлов отпущения!

— Какова наша официальная позиция, сэр? Что сказать журналистам?

— Мы выступаем против сожжения людей как способа решения международных споров. Я пошел спать.

В спальне ему пришлось подождать полчаса. Он барабанил пальцами по ручке старинного кресла и каждые десять минут бросал нетерпеливый взгляд на верхний ящик комода. Ровно в 18.15 он достал красный телефонный аппарат, спрятанный в верхнем ящике комода, и набрал номер.

— Вы меня заверили, — сказал он ледяным тоном, — что те двое будут посланы на корабль. Вы дали мне слово! И вот я узнаю о резне на борту. Наша нация, наравне со всеми, несет ответственность за безопасность этого корабля. Кто и когда допустил просчет? Я хочу знать!

— Алло, алло! — ворвался в трубку женский голос, интонации которого сразу же выдавали жительницу Нью-Йорка, а точнее — Бронкса. — Это ты, Сельма? Сельма! Ты меня слышишь?

— Кто это? — строго спросил президент.

— Откуда вы взялись? Я звоню Сельме Ваксберг. Кто вы такой?

— Я — президент Соединенных Штатов.

— Ты здорово копируешь его голос, Мэл! Просто чудно! Позови, пожалуйста, Сельму, а?

— Здесь нет никакой Сельмы!

— Послушай, ты, остряк-самоучка! Мне не нужны твои розыгрыши. Сейчас же позови мне Сельму!

— Это — Белый дом. Здесь нет никакой Сельмы.

— Ну, хватит! Уже надоело.

— Я — президент Соединенных Штатов, и я хочу, чтобы вы положили трубку!

— Соедините меня с Седьмой, тогда я отключусь от вас.

В трубке послышался новый голос, напряженный и недовольный.

— Произошла ошибка, — осторожно произнес голос.

— Уж это точно, — сказала женщина с бронкским акцентом. — Я требую позвать Сельму Ваксберг!

— Я жду объяснений, — сказал президент.

— Мадам! — произнес недовольный голос. Это правительственная линия.

Мне необходима секретность. У меня очень важное дело.

— И у меня важное! О чем вы собираетесь говорить?

— О спасении планеты, — сказал недовольный голос.

— Мое дело важнее. Отключайтесь!

— Мадам! На проводе ваш президент, и он просит об одолжении. Я прошу об этом во имя блага всего мира!

— Алло! Алло! — послышался другой, более молодой голос.

— Это ты, Сельма?

— Я хочу знать, почему в нью-йоркском порту вое идет не так, — решился наконец президент.

Конечно, вести разговор в таких условиях было рискованно, но что делать? Он знал, что не сможет связаться с этим человеком раньше утра, а ждать так долго нельзя президент должен иметь информацию. Секретная телефонная линия функционировала лишь в определенные часы. Если не вдаваться в подробности, подумал президент, эти две женщины не догадаются, о чем идет речь Мало ли что в Америке идет теперь не так! Почти все.

— Руфь! Руфь! Это ты?

— Это я, Сельма. Что там за олух к нам подсоединился?

— Там нет наших людей, — сказал доктор Харолд В. Смит, бессменный руководитель секретного агентства КЮРЕ.

— А кто же там будет? — расстроилась Сельма Ваксберг, решившая, что речь идет о вечеринке, куда ее не пригласили.

— Но почему? Вы же обещали! — сердился президент США, которого Смит не далее как на прошлой неделе заверил, что на борт доставят спецгруппу из двух агентов, которые будут задействованы без ведома других секретных служб.

— Да отцепитесь же вы, наконец! — воскликнула Руфь Розенштейн, проживающая по адресу: 2720, Гранд Конкорс, Бронкс. — У нас серьезный разговор. — Руфь нашла для Сельмы неженатого бухгалтера, который выразил желание встретиться с очаровательной молодой девушкой по имени Сельма, к тому же прекрасно готовящей.

— Маленькая нестыковка. Они больше не хотят работать на нас, — сказал Смит в расчете на то, что обе женщины, которые так некстати подключились к правительственной линии, не смогут уловить суть разговора и даже не разберут, о чем идет речь.

— Скажите, а вы женаты? — спросила Руфь Розенштейн, убежденная, что удачные браки совершаются чисто случайно.

— Я — да, — сказал президент США.

— Я тоже, — сказал доктор Смит, руководитель КЮРЕ.

— Как ты можешь, Руфь! — воскликнула Сельма Ваксберг, втайне довольная, что вопрос поставлен ребром и теперь нет необходимости крутиться вокруг да около.

— Вы кто по национальности? Евреи? — продолжала допытываться Руфь Розенштейн. Никогда ведь не знаешь, кто и когда надумает разводиться. Зачем же тратиться на лишний телефонный разговор?

— Нет, — сказал Смит.

— Нет, — повторил президент.

— Тогда вы отпадаете, — изрекла Руфь Розенштейн.

— Перестань, Руфь! — застеснялась Сельма Ваксберг, которая в свои тридцать четыре года пришла к выводу, что жизненным приоритетом является не религия, а секс.

— Ну так пошлите туда кого-нибудь! — распорядился президент.

— У нас больше никого нет, сэр. Мы — не войсковое соединение.

— Так, значит, мы бессильны? — спросил президент.

— Вероятно, — ответил Смит.

— А вы не пробовали трансцедентальную медитацию? — осведомилась Сельма.

— К чертям! Я верю только в снотворное, — сказала Руфь, которая находила, что проблемы решаются легче, когда хорошо выспишься.

— Что вы предлагаете? — спросил президент.

— Я? — спросила Руфь.

— При чем здесь вы?

— Я попытаюсь послать их на корабль. Однако гарантировать ничего нельзя: я не могу решать за них, — сказал Смит.

— Что он говорит? — не поняла Сельма.

— Он не может дать полные гарантии, — пояснила Руфь.

— Ох! — огорчилась Сельма.

— Он здорово подражает президенту, правда? — сказала Руфь.

— Боюсь, что это — сам президент, я узнала его по голосу, — сказала Сельма.

Руфь ей не поверила.

— Это он, — твердила взволнованно ее подруга.

— В самом деле? Послушайте, господин президент! Вы там не очень-то надрывайтесь. Я много ездила по свету и убедилась, что наша страна — величайшая в мире. Делайте то, что считаете нужным, и предоставьте другим вариться в собственном соку.

— Если вы действительно хотите мне помочь, мадам, то положите трубку, — попросил президент.

— А кто будет платить за разговор? — уточнила Руфь.

— Понятия не имею, — сказал президент.

— Лучше положите трубку, сэр. Мы с вами свяжемся после, — посоветовал Смит.

— Удачи вам обоим, — сказала на прощанье Руфь.

* * *

На борту «Корабля Наций» следственная комиссия осматривала обуглившиеся помещения ливанского представительства. Мертвые тела оставались на своих местах, обгоревшие до костей, жесткие и хрупкие. Губы на лицах выгорели, отчего казалось, что трупы улыбаются.

В следственную комиссию вошли девять агентов из служб безопасности: американец, русский, англичанин, китаец и пять арабов.

Арабы рассматривали друг друга и всех остальных; китайский агент рассматривал русского, тогда как американец рассматривал китайца, русского и арабов. Они большей частью стояли в центре приемной или слонялись по ней, предоставив вникать в детали англичанину. Тот счел оборонительные действия исполнявшего обязанности главы ливанской миссии Пьера Галуба вполне разумными, несмотря на то, что предприняты они были в спешке.

Инспектор Уилфред Дауэс раньше служил в Скотленд-Ярде, а теперь его откомандировали на «Корабль Наций» в распоряжение службы безопасности.

Никто не мог проникнуть в помещение, заполненное людьми, чтобы поджечь его, и людей, думал инспектор. И тем не менее Галуб и его подчиненные мертвы. Как это произошло? Ливанцы вообще люди осторожные, а эти были жителями Бейрута, где сам факт благополучного утреннего пробуждения свидетельствовал о бдительности и изворотливости проснувшегося.

Более того, именно ливанцы сказали сотрудникам соседнего с ними египетского консульства, что весь корабль — большой гроб. Так, может быть, их обрекли на смерть именно потому, что они что-то знали? Разве не Пьер Галуб остановил перестрелку, заметил пятно крови на полу и обнаружил чулан, куда скрылись террористы? Может, он что-то успел узнать?

Инспектор Дауэс был невысокого роста, но благодаря круглому животу и пухлым щекам выглядел представительно. Одет он был в коричневый твидовый костюм с жилетом из шерстяной фланели и темным галстуком на белой рубашке. Седеющие волосы он аккуратно, будто по линейке, зачесывал на прямой пробор. Табак инспектор покупал недорогой и прилагал все усилия, чтобы доработать до пенсии, — он не собирался оставить свою жену вдовой.

К тому времени, когда инспектор вернулся в приемную, где остальные члены комиссии упорно изучали друг друга, у него сложилось разумное объяснение того факта, почему именно ливанское представительство было избрано для нападения, хотя он и не мог объяснить, как оно произошло. Ключом к разгадке служило слово «гроб». Его произнес человек, не один раз видевший смерть в лицо и не склонный к преувеличениям. Логично было также предположить, что его разговор с египтянами кто-то подслушал.

Другие агенты поинтересовались, что Дауэс делает.

— Осматриваюсь понемногу, — ответил тот.

Остальные тут же сошлись во мнениях: англичанин — член следственной группы, и, если он хочет работать на ООН, ему нельзя забывать о духе сотрудничества. В частности, он должен находиться там, где все, чтобы они вместе могли обсуждать происшествие. Пока он рыскал, точно ищейка, по консульству, комиссия уже пришла к собственному заключению о случившемся, и они хотят, чтобы он к этому мнению присоединился.

— В чем же состоит ваше заключение? — спросил Дауэс. В помещении стоял едкий запах дыма, смешанный со сладковатым запахом горелой человеческой плоти, — запах, который никто из них уже не сможет забыть.

— Все, кроме американца, считают, что это дело рук сионистов, — сказал представитель Ливии.

— Ясно. А что думает американец?

— Он считает, что сионисты здесь ни при чем.

— Понятно, — сказал инспектор.

— А что думаете вы? — спросили его.

— Я пока воздержусь от комментариев.

Инспектор осознавал, что если раскроет преступление и заявит об этом во всеуслышание здесь, на борту корабля, то разделит участь погибших.

Его работа была не только трудной, но и очень опасной.

Первым делом требовалось выяснить, когда было принято решение переоборудовать танкер в комфортабельный лайнер, кто проводил реконструкцию и еще массу подобных скучных фактов, скрытых за непреодолимой блестящей завесой, созданной газетной шумихой. Порой на какой-то предмет направляется столько юпитеров, что самого предмета уже и не видно. Так было и с «Кораблем Наций»: Дауэс видел, слышал, читал о нем столько, что в конце концов с изумлением убедился, что не знает о нем ровно ничего.

Коллеги инспектора расценили его позицию как «моральную трусость». А он лишь пожал плечами и продолжал работать.

Глава 4

Условие было такое: сначала убийство, потом деньги. Римо показалось, что Чиун слегка кивнул: реденькая седая бородка еле заметно дрогнула, пальцы с длинными ногтями мирно покоились внутри ладоней. Он был одет в дорогое кимоно, расшитое и украшенное драгоценными камнями, оправленными в серебро. Ни разу за десять лет Римо не видел нам нем такого.

Перед тем как пойти на переговоры, Римо спросил учителя, не надеть ли ему, Римо, кимоно.

— Не нужно, — ответил тот. — Ты есть то, что ты есть, и это хорошо.

Раньше Чиун никогда не хвалил Римо. Но с того момента, когда Римо, вернувшись на небольшую моторку, пришвартованную неподалеку от Вирджиния-Бич, штат Вирджиния, заявил, что с его стороны было непростительной глупостью работать на страну, которая больше не хочет себя защищать, Чиун вдруг проникся к нему уважением и стал так безудержно хвалить своего ученика, что тот затосковал по былым насмешкам.

— Почему ты решил, что глуп и ничего не стоишь? — возмутился Чиун в тот памятный день. — Очень немногие познали возможности человеческого тела и научились их использовать. Ты — один из них. Ты овладел искусством Синанджу, ты умеешь мыслить и действовать, как сверхчеловек.

— Нет, папочка! Ты был прав, когда говорил, что мечешь бисер перед свиньями. Да, благодаря тебе я овладел искусством Синанджу, но что из этого? Чем я был, черт побери? Ровным счетом ничем! Я был ничем, когда ты начал меня обучать. Я не знаю своих родителей, я воспитывался в приюте. У меня нет прошлого, нет настоящего, нет и будущего. Если нуль умножить на нуль, получится нуль.

Чиун улыбнулся. На его желтом иссохшем лице невольно отразилась радость, которую он старательно скрывал.

— Нуль, говоришь, ничто? Никчемный, ничего не стоящий человек? Уж не думаешь ли ты, что Мастер Синанджу может быть настолько глуп, чтобы вливать океан своей мудрости в треснувший сосуд? Что Чиун не способен распознать, кто чего стоит? По-твоему, я — идиот? Отчаяние помутило твой разум, если ты считаешь, что я допустил ошибку!

— Не смейся надо мной, папочка, прекрати, — сказал Римо.

Писклявый голосок Чиуна перешел в радостное кудахтанье.

— Это я-то ошибся? Я? — повторял он. Такая возможность развеселила его, как погремушка младенца. — Я, оказывается, принял неверное решение?

— Нет, ты не принимал неверного решения. Твои земляки регулярно получали плату за мое обучение. Никакой ошибки, ты поступил правильно. Золото посылали в деревню Синанджу ежегодно и без задержки. Ты не просчитался.

Чиун медленно помотал головой.

— Не-ет, — сказал он. — За плату я мог научить тебя владеть телом, но ни за какие деньги не стал бы учить тебя искусству Синанджу, если бы ты этого не заслуживал. Твое обучение продолжалось каких-нибудь десять лет, тогда как другие тратят на это целых пятьдесят, с самого рождения. К шестидесяти годам ты станешь настоящим Мастером Синанджу, это говорю тебе я. Чиун. Как ты смеешь в этом сомневаться?

— Но я отдал больше десяти лет жизни, можно сказать, ни на что! Моя страна разваливается! Никчемная страна!

— Это не так. Раз Америка породила тебя, значит, она чего-то стоит, возразил Чиун. — По-твоему, жители маленькой бедной деревушки в Северной Корее достойны Мастеров Синанджу? Конечно же, нет! Они ленивы, они едят мясо. И тем не менее из их среды выходят жемчужины, такие, как я. Вот так-то! Ты — неплох, знай хоть это, если уж не знаешь больше ничего. Ты получил от меня много хорошего, а скоро станешь передавать его другим. Лет через двадцать пять или тридцать ты сможешь учить сам! Отдавая что-то другим, человек сам получает многое.

И Римо, тот самый Римо, который владел своим телом настолько, что мог заставить кровь течь так, как он хотел, почувствовал, что у него к глазам подступили слезы. Однако он не заплакал, он сдержался.

— Да, ты прав, — сказал он. — Я — хорош, Чиун. Я чертовски положителен.

— Только неблагодарен, — подхватил Чиун. — Очень неблагодарен, и еще невнимателен, что ранит нежные души.

Под «нежной душой» он подразумевал, конечно, себя. А ранящая его невнимательность — это нежелание Римо постоянно ходить за покупками и стряпать. А еще Римо слишком громко дышал, когда по ТВ повторяли старые «мыльные оперы», и без особого восторга относился к поэтическим пристрастиям Чиуна, в частности, к «Оде в честь цветочного бутона, ракрывающегося навстречу утреннему солнцу», которая была написана в восемнадцатом веке до Рождества Христова и насчитывала сорок три тысячи страниц.

— Ты прав, — сказал Римо. — Я неблагодарный. Я не хочу больше слушать эту поэму. Она звучит гак, будто кто-то разбивает стеклянный кувшин внутри металлического барабана, хотя у тебя это называется поэзией. Видно, я и в самом деле неблагодарный, папочка.

Римо сказал это с обычной веселой иронией над не в меру чувствительным наставником; на лице его играла любовно-насмешливая улыбка, и Чиун счел возможным ограничиться не очень строгим выговором, который его белый ученик пропустил мимо ушей.

Именно тогда Чиун сказал, что скоро преподаст Римо самый важный урок: как заключать сделки. Римо должен помнить, что на Смита больше не работает.

— Я никогда не симпатизировал этому человеку, — сказал Чиун. — По-моему, он безумен. А теперь слушай меня внимательно, потому что будущее Синанджу зависит от таких вот решающих поворотов. Какое будущее может ожидать настоящего художника, мастера своего дела, если ему нечего есть?

Чиун принял следующее решение: поскольку Дом Синанджу не состоит на службе у персов уже двенадцать столетий и поскольку Персия, ныне именуемая Ираном, разбогатела на продаже нефти и имеет, по понятиям Чиуна, самую просвещенную и разумную форму правления — абсолютную монархию во главе с шахиншахом, по праву занимающим Павлиний трон, Реза Пехлеви, именно Персии они должны отдать предпочтение при выборе нового места службы.

— Посол Ирана не прилетит в Вирджинию-Бич ради нас с тобой, папочка. Я знаю, что ты собой представляешь, ты тоже это знаешь, знает Смитти и еще с полдюжины человек на всем земном шаре. Но не стоит рассчитывать, что по первому твоему слову посол бросит все дела в Вашингтоне и примчится сюда, чтобы провести переговоры о заключении контракта на два-три убийства.

— Вовсе не по первому слову, — возразил Чиун. — Это раз. Послы меня не интересуют. Иранский посол — всего лишь слуга Его шахского Величества это два. А в-третьих, когда ты увидишь, как осуществляется истинно разумное правление, то поймешь, насколько плохо любое другое.

— Он не появится, — сказал Римо.

— Вот посмотришь! И не далее как завтра. Надеюсь, что полдень будет не очень жарким.

— Ни за что не появится! — сказал Римо.

Спустя двадцать часов он встречал одного из наиболее известных послов, аккредитованных в Вашингтоне, приплывшего в Вирджинию-Бич на небольшом суденышке. Телохранители посла принадлежали к немногочисленной элитарной группе стражей, посвятивших жизнь охране шахского трона. Их смертоносное искусство основывалось на невероятном весе: каждый весил за сотню кило и был гораздо выше Римо.

Костюм в тонкую серую полоску сидел на после будто влитой и стоил, наверное, не меньше музейного экспоната. За ним шли телохранители. Под жаркими лучами полуденного солнца посол исходил потом, то и дело вытирая лоб шелковым платком.

Окинув взглядом худощавую фигуру Римо, он сказал с видом человека, которому после роскошного обеда предлагают фрукты сомнительной свежести:

— Позвольте мне поставить условие: сперва убийство, потом плата!

— Как? — не понял Римо.

— Вы считаетесь Синанджу, не так ли?

— Вы хотите сказать, Мастером Синанджу?

— Именно! Я — Махмуд Заруди, посол Его светлейшего Величества Реза-шаха Пехлеви, шахиншаха, владыки Павлиньего трона, прибыл сюда по поручению своего повелителя. У меня мало времени: сегодня вечером я должен быть в Нью-Йорке, чтобы присутствовать на церемонии спуска на воду «Корабля Наций», который станет новым домом ООН. Я даю вам возможность сохранить свою жизнь и сберечь мое время.

Римо, одетый в белые шорты и полосатую тенниску, как обычно на отдыхе, взглянул на денди в модном костюме и на стоящих позади него тяжеловесов, подстриженных «ежиком». У одного из них был круглый шрам на выбритой макушке — казалось, что он когда-то нарочно подставил голову под крикетную биту.

— Я не Мастер Синанджу. Мастер Синанджу там, в каюте, — сказал Римо.

— Кто вы такой? — спросил посол.

— А тебе не все ли равно, сынок? — проворчал себе под нос Римо, нехотя провожая посла вниз, в небольшую каюту.

Тот не замедлил объявить Чиуну о своем условии: сначала работа, потом плата. Он, Заруди, не хочет тратить зря свое время и деньги своего повелителя.

— Когда кто-то несет бремя ответственности за национальные богатства, всегда рядом находятся шарлатаны, желающие лишить нацию ее достояния.

Его Величество полагает, что он имеет дело с истинным Мастером Синанджу.

У Его Величества открытое и великодушное сердце, — сказал посол.

Чиун, восседавший посреди каюты в своем изукрашенном драгоценностями кимоно, кивнул спокойно и важно.

— Великодушие шаха общеизвестно.

— Не менее широко известна на Востоке легенда о Синанджу, особенно среди монархов, — сказал посол.

— Но встречаются такие люди, которые не прочь использовать эту легенду для того, чтобы лишить народ его богатств.

Римо вошел, закрыл дверь каюты и вмешался в разговор:

— Если вы говорите о нефти, добываемой из-под земли американцами с помощью американского же оборудования, это — действительно сокровище, и сокровищем ее сделали американцы, потому что спрос на нее создает наша потребность в нефти и мы готовы вам за нефть платить. Что бы вы с ней делали, не будь нас? Вы только и знаете, что плодиться за ее счет, за счет пота американских рабочих!

Римо ждал, что Чиун его выбранит, однако учитель хранил спокойствие.

Ученик должен был молчать и слушать, и Римо рассердился на себя за свой срыв.

Заруди счел выпад Римо не заслуживающим ответа. Оба телохранителя хмуро взирали на тщедушного американца. Посол между тем продолжал:

— Как я уже говорил, национальное достояние нужно беречь. Дом Синанджу — всего лишь легенда. Поверить в нее значило бы поверить в то, что есть люди, способные взобраться на голую отвесную скалу с такой же быстротой, с какой обычный человек бегает по ровной дороге. Мы должны в этом случае поверить в то, что существуют люди, которым под силу разбить рукой стальную дверь или поймать летящую стрелу. Вот что значит поверить в Синанджу. Что до меня, то я в это не верю.

— Так зачем же вы здесь? — не выдержал Римо.

— Я приехал по велению моего властелина. Он хочет нанять Мастера Синанджу, а я хочу доказать, что Синанджу — не более чем выдумка, наподобие страшных людоедов. Все это сказки — «Али-Баба и сорок разбойников» и тому подобное, — и придуманы они на забаву маленьким детям.

Чиун поднял хрупкую руку, приказывая Римо молчать. Посол же понял этот жест старца как знак одобрения своей тирады.

— Вы правы, — сказал между тем Чиун. — То, чего вы не видели, для вас и не существует. До сих пор вы имели дело с людьми, не похожими на нас, и, так как мы совсем другие, вы не можете поверить в наше существование.

Это мудро с вашей стороны.

— Мы можем выйти из тупика, если вы продемонстрируете нам, что вы именно тот, за кого себя выдаете. Вот только боюсь, не слишком ли вы стары для этого.

— Да, — согласился Чиун. — Чтобы кусаться, я стар.

Римо громко рассмеялся, открыто демонстрируя послу свою неприязнь.

Один из телохранителей сдвинул ладони и сжал их, показывая, что может раздавить голову Римо, точно спелый плод. Тот улыбнулся.

— Мне бы не хотелось вас затруднять, — сказал посол. — Хочу вас предупредить, что эти двое — из личной охраны шаха. Их боятся на всем Ближнем Востоке, они сильнее всех.

— Сильнее твоего парикмахера, — вставил Римо.

— Вы должны показать, чего вы стоите, — сказал Заруди. — Вам нужно победить этих телохранителей. Прошу меня извинить, но таково условие шаха.

— А откуда мы знаем, что вы не хотите нас обмануть — заставить бесплатно уничтожить этих двух людей? Мы не работаем бесплатно. Это было бы непрофессионально.

— Я заплачу вам, — сказал Заруди. — По тысяче долларов за каждого. Мы отойдем на три мили в нейтральные воды, и вы заработаете деньги или смертный приговор. Я этого не хотел бы, старина, но я защищаю достояние моего народа.

Заруди почувствовал, как один из стоявших позади него телохранителей положил подбородок ему на плечо. Это было нарушением этикета, но телохранитель почему-то улыбался. Заруди сердито заглянул в его черные глаза, ожидая извинений, но тот на него не смотрел, только улыбался. И тут Заруди увидел, что правая рука тощего американца нажимает на шею телохранителя, удерживая его в этом неестественном положении. Страж ни при каких обстоятельствах не должен был позволить проделать над собой такое.

— Убей его! — приказал Заруди.

Однако телохранитель лишь улыбался бессмысленной улыбкой, а его подбородок касался щеки посла.

— Убей его! — повторил Заруди, повернувшись вполоборота ко второму стражу.

Но тот лишь жалко усмехался, в его глазах стояли слезы. Он прикрывал руками ширинку своих темных брюк, по которой расползалось еще более темное пятно.

— Убей его! — закричал Заруди.

— О мой господин! Взгляните... — в ужасе прошептал второй телохранитель, указывая на своего товарища.

Посол, разгневанный дерзостью первого телохранителя, посмевшего положить подбородок на посольское плечо, переступил с ноги на ногу и почувствовал, что какая-то жидкость проникает в его левый ботинок. Он опустил глаза вниз: на левом ботинке лежала кровоточащая рука. «Как же это может быть, если подбородок все еще прижимается к моему плечу?» — изумился про себя посол.

Он сделал неуверенный шаг назад и увидел, что голова телохранителя оказалась в воздухе, тогда как безжизненное тело лежит на полу, а из шейной артерии фонтаном хлещет кровь. Посол дико завизжал. Американец обезглавил телохранителя голыми руками, абсолютно бесшумно. Заруди вспомнил, какая толстая была у того шея, какие мощные шейные мускулы. Помнил он и рассказы о том, что личные телохранители шаха стремятся максимально нарастить мускулы на шее, так как знают, что в рукопашной схватке это наиболее уязвимое место.

— Вот так-то, дорогой, — сказал Римо. Он уронил голову телохранителя на пол и стер воображаемые пятна крови с рук. — Лучше бы ты поверил на слово, правда?

Вот почему в последней четверти двадцатого столетия Павлиний трон с энтузиазмом принял на службу Дом Синанджу, питая самые радужные надежды на верность Дома Синанджу персидскому трону.

— Наш Дом будет верен шахиншаху до скончания веков! Долгой жизни шаху! Долгой жизни шахине! Долгой жизни наследному принцу, который через много-много лет примет свой законный трон во всей славе его истинного величия. Дом Синанджу будет вашей правой рукой, вашим щитом и мечом, вашей уверенностью в полной победе над всеми врагами!

Так сказал Чиун.

— Это ваш хлам на полу? Уберите!

Так сказал Римо.

Посол, испуганный и восхищенный увиденным, поспешил заверить Мастера Синанджу, что он безмерно благодарен за полученную возможность доложить шаху о договоренности между персидским троном и Домом Синанджу. При этом он спросил, распространяется ли договоренность на Римо и если да, то не может ли тот быть несколько более официальным в обращении с послом?

— Ну что вы! — сказал Римо, ухватив Заруди за стопятидесятидолларовый галстук и обернув им подбородок его владельца. — Я очень вежливый. Ну просто очень!

Заруди поинтересовался, нельзя ли то же самое сказать другим, менее вызывающим тоном? Тогда заговорил Чиун:

— У редкого цветка немыслимой красоты иногда бывают шипы. Чем красивее цветок, тем острее колючки. Мы уверены, что Его Величество шах по достоинству оценит то, что вы сделали от его имени.

Было решено, что Дом Синанджу приступит к работе без промедления, но не в столице Персии, а на «Корабле Наций», где уже случались эксцессы и потому нужно усилить охрану иранской делегации. Суденышко отошло на необходимые три мили, где мертвое тело и голову выбросили за борт. Чиун прочел молитву, смысл которой заключался в том, что нет ничего почетнее, чем отдать жизнь за своего владыку. После этого встал вопрос о вознаграждении в тысячу долларов, которое должно быть выплачено в золоте либо в драгоценных камнях. Большое золотое кольцо с изумрудом на руке посла было оценено Чиуном приблизительно на эту сумму.

Посол сказал, что кольцо стоит восемнадцать тысяч долларов. Чиун терпеливо разъяснил, что это — розничная цена, а не оптовая и что он не понимает, почему Дом Синанджу должен брать на себя ответственность за явно завышенные цены, которые платят состоятельные люди.

Тогда посол Заруди сказал, что отдает кольцо с легким сердцем.

— Это лучше, чем с пальцем, — заметил Римо.

В самолете, на пути в Нью-Йорк, Римо сказал Чиуну, что видел снимки «Корабля Наций», когда Смит просил его разузнать кое-что для КЮРЕ. Он также поделился с Чиуном своими сомнениями: что, если на новой службе придется убивать американцев в угоду иранцам?

— Не тревожься, — сказал ему Чиун. — Мы работаем на дураков.

— Но ведь ты говорил, что нет большего счастья, чем служить персидскому трону!

У Чиуна, видно, что-то случилось с памятью — он ничего такого не помнил. Разговор перешел на другое: когда они прибудут ко двору, Римо должен соблюдать этикет.

— Ты допускаешь, что я могу оказаться недостаточно вежлив? — удивился Римо.

— Нет, — сказал Чиун. — Ты очень даже вежливый. Но я прошу тебя немножко больше уважать традиции.

— Ты лукавишь, папочка, я действительно грубиян.

— Научиться изысканным манерам нетрудно — у тебя есть достойный пример для подражания.

— Я предпочитаю оставаться самим собой.

— Благородная и достойная цель, — одобрил Чиун.

— Ты говоришь так только для того, чтобы поднять мне настроение. А помнишь, как ты шпынял меня раньше?

— Я не шпынял, — сказал Чиун. — Просто старая мерзкая жаба не может не раздражаться при виде красивого цветка. Что же касается твоего желания оставаться самим собой, то те горы под нами этой цели уже достигли. Твое самодовольство — результат победы дурного вкуса над умением проникать в суть вещей. А что касается поездки в Тегеран, то я должен принести к подножию трона кусок глины и попытаться выдать его за драгоценный самоцвет. Извини, я очень устал от этих попыток поднять тебе настроение. Даже мне не легко все время проявлять доброжелательность.

Появилась стюардесса с двумя записками. В одной из них Заруди звал Римо и Чиуна к себе, в передний салон. Другую, предназначавшуюся Римо, она с многозначительной улыбкой пообещала отдать после.

— Передайте, пускай сам приходит, если мы ему нужны, — сказал Римо.

— Передайте, что мы усердно трудимся для его блага, сказал Чиун.

— Так что же передать? — не поняла стюардесса. — Первое или второе?

— Это одно и то же, — сказал Чиун.

Вскоре второй уцелевший телохранитель почтительно приблизился к ним и подал два толстых конверта, сказав, что посол просит их ознакомиться с содержанием этих газетных вырезок, чтобы получить представление об опасностях, которые заключает в себе «Корабль Наций».

Римо рассказал Чиуну о брифинге по поводу этого корабля, где присутствовали сотрудники служб безопасности многих стран и где высказывалось предположение, что он может стать ареной действия террористов, которые, вероятно, намереваются захватить корабль во время первого же плавания и потребовать за него громадный выкуп.

Они поделили работу пополам. Поля статей были испещрены красными пометками. В заголовках мелькало название новой террористической группы «Фронт освобождения Скифии».

Вскоре появился и господин посол собственной персоной.

— Что вы думаете об опасности со стороны скифов? — спросил он у Чиуна. — Какие встречаются воспоминания о них в великой истории Дома Синанджу?

Заруди подчеркнул, что некогда могущественные и неустрашимые скифы теперь как народность не существуют Во всяком случае, так думают, но ведь все считали, что и Дома Синанджу не существует!

Чиун допускал, что использование названия «скиф» весьма показательно.

Он напомнил, что в древности скифы враждовали с предками Заруди — мидийцами, которые жили еще до персов. Посол заметно расстроился.

— Само использование этого названия чревато опасностью для Павлиньего трона, добавил Чиун. — Но у персов есть и преимущества, те, кто называют себя скифами, не знают, что Дом Синанджу стоит на страже интересов Персии, готовый поразить ее врагов.

— Вы собираетесь на них напасть? — спросил Заруди.

— Нет, — ответил Римо. — Мы намереваемся обратить их силу в их слабость. Чем слабее мы кажемся, тем опаснее для скифов.

Чиун одобрительно кивнул.

— Слава Дому Синанджу! — воскликнул посол.

— Наше время — время больших опасностей и больших возможностей, — сказал Чиун послу и подмигнул Римо.

Глава 5

Это была очень пышная церемония.

Празднично иллюминированный плавучий дом Объединенных Наций величественно сползал со стапелей в воды нью-йоркской гавани. Израсходованной электроэнергии хватило бы на месяц всему штату Айова.

На церемонии присутствовала целая армия журналистов. Из них можно было бы укомплектовать штаты «Нью-Йорк таймс», «Таймс» и «Правды», вместе взятых. Они и так следили за процессом спуска корабля на воду что называется, «от и до», но ООН, считавшая, что мировая пресса гоняется за сенсациями и не внушает доверия, учредила должность представителя по связи с прессой с окладом четырнадцать тысяч долларов в год, от которого и должны были исходить все новости. На эту должность назначили африканца, получившего ученую степень в Институте культуры и антропологии по специальности «народные ремесла». Под «народными ремеслами» подразумевалось плетение корзин.

Во вместительные трюмы корабля загрузили столько провизии и дорогих напитков, что их хватило бы на двухлетний поход ордам Чингисхана. Устрашающих размеров атомные двигатели, установленные глубоко в чреве судна на непрерывно охлаждаемых и надежно изолированных водяных ложах, вращали гигантские гребные винты. Их мощность в 120 раз превышала мощность атомной бомбы, сброшенной во время второй мировой войны на Хиросиму.

Ослепительно белое судно, будто движущийся полуостров, плавно сошло со стапелей в объятия Атлантического океана. Люди на нем казались крохотными пятнышками. Целый год понадобится делегатам, чтобы научиться свободно ориентироваться на корабле, изучить расположение гимнастических и танцевальных залов, молитвенных домов, консульств, теннисных кортов. Зрительские трибуны центрального стадиона, расположенного на верхней палубе, вмещали пять тысяч зрителей, его игровая площадка была покрыта настоящим дерном.

Тормозной путь корабля, идущего полным ходом, составлял как минимум тринадцать миль.

Движение, однако, совсем не ощущалось. Пассажиров, правда, предупредили, что иногда может раздаваться оглушительный грохот. Его вызывали ударные волны, возникающие при дроблении волн перед носом корабля. Дело в том, что корабль не резал волны, а дробил их. Желающим демонстрировали на модели, как это происходит: некое подобие метлы на длинной ручке опрокидывалось с высоты на воду, а затем поднималось наверх.

Когда носильщики перенесли все четырнадцать изукрашенных сундуков Чиуна в помещение иранского представительства, посол Заруди лично рассказал все, что знал о громадном корабле.

— Как нравится Мастеру Синанджу это чудо двадцатого века? — спросил он.

— Здесь дует.

Посол собственноручно показал, как действуют приборы, регулирующие температуру и влажность воздуха.

— Теперь стало душно, — сказал Чиун. Заруди снова подрегулировал приборы, но теперь старца не устраивала повышенная влажность.

Посол снова направился к панели.

— Слишком сухо, — проворчал Чиун.

Тогда Заруди предложил ему отрегулировать приборы по своему вкусу.

— Нет, — отказался тот. — Я рад сносить тяготы во славу Павлиньего трона.

Римо знал, что это полнейшая чепуха: человеческое тело — лучший обогреватель и лучший кондиционер, если, конечно, уметь им правильно пользоваться, а Чиун умел это делать, как никто. Однако Римо промолчал, потому что Чиун в это время уверял посла, что, когда служишь властелину, важно лишь, чтобы доволен был он. Своего ученика Чиун заранее предостерег от слишком тесного сближения с послом Заруди, на что Римо заметил, что тот ему крайне несимпатичен.

— Будь вежлив, но дружбы не допускай, — тем не менее повторил Чиун.

Заруди попросил Чиуна осмотреть помещение на предмет его безопасности — может быть, тот обнаружит дефекты в его защитных системах. Он рассказал старцу об электронных глазках и постах охраны, о кодах, не зная которых нельзя отпереть ту или иную дверь.

— Вы строили этот корабль? — спросил его Чиун, после того как они неспешно осмотрели служебные кабинеты, приемные, помещения для клерков, центры связи, гостиные и спальни.

— Нет, — ответил Заруди. — Его строил известный корабельный магнат Демосфен Скуратис. Это — крупнейший корабль всех времен.

— А этот Скуратис лоялен по отношению к шаху?

— Он построил его не для шаха, а для мирового сообщества.

— Послушайте, вы станете носить костюм, который сшит для кого-то другого? — спросил Чиун.

— Разумеется, нет, — ответил Заруди, славящийся в дипломатическом корпусе своим щегольством.

— Если вы не полагаетесь на вещи, сделанные не для вас, когда речь идет о вашей внешности, то как вы можете на них полагаться, когда речь идет о вашей жизни? Передайте Его Величеству, что Мастер Синанджу не считает помещение представительства безопасным, потому что оно построено не руками персов. Мы — не телохранители, но мы знаем, как они должны думать и работать. Вот вы говорили сейчас о пожарах в помещениях корабля, об обезглавленных трупах и исчезновении убийц. Меня это не удивляет. Благодарите небо, что убийства обнажили самое слабое место в вашей обороне ваше ложное чувство безопасности, ибо величайшая опасность для любого человека заключается в его иллюзии защищенности.

— Так что же нам делать? — спросил Заруди.

— Строить свою собственную крепость.

— Но ведь мы — часть большого корабля! Мы не можем построить собственный корабль.

— Тогда постарайтесь умереть так, чтобы не посрамить своего властелина.

Заруди пожал плечами, от него повеяло холодом, как от айсберга. Для чего же тогда он нанял Мастера Синанджу? Если его, Заруди, убьют, это будет свидетельствовать о слабости Павлиньего трона. Как может Мастер Синанджу советовать своему работодателю достойно умереть? Его наняли не для того, чтобы спокойно стоять и наблюдать, как гибнут фавориты шаха.

— Большой меч не может спасти мир от блох, — сказал Чиун и отвернулся от Заруди.

Римо пожал плечами: ему не нравилась новая работа, не нравился Заруди, не нравился корабль. Ему претил запах парфюмерии, исходивший от дипломатов, и раздражало обилие прислуги. Ему было здесь неуютно.

В спальнях их ожидали дары шаха: серебряный чайный прибор, чаша, усыпанная драгоценными камнями, большой телевизор французского производства, с инкрустациями золотом и серебром, воспроизводящими символы Дома Синанджу, фарфоровые шкатулки, шелковые матрацы, отборные фрукты и дичь, а также молоденькая черноглазая девушка в очень узком европейском платье. Она получила образование в Париже и была машинисткой.

— Вот этого нам не нужно, — сказал Римо.

— Я веду большую переписку, девушка может оказаться полезной, — возразил Чиун.

— Кому ты собираешься писать?

— Мне пишут самые разные люди.

С этими словами Чиун повернулся к присланному шахом телевизору, который он собрался опробовать. Римо поневоле пришлось умолкнуть.

— Настоящий властелин, — сказал немного погодя Чиун, — знает, как надо обходиться с настоящими ассасинами — мастерами убийства. Когда мы работали на Смита, он все чего-то стеснялся и просил соблюдать секретность. Какое неуважение! Теперь ты видишь, Римо, как чтут Дом Синанджу цивилизованные люди?

Отправиться на палубу корабля было все равно что пуститься в дальнее путешествие по нью-йоркской подземке: вы знаете, куда вам надо попасть, но не знаете, как это сделать. Лифты были забиты агентами служб безопасности с эмблемами самых разных стран. Они щеголяли новенькими карабинами, автоматическими пистолетами и револьверами.

— Ты, я вижу, из иранской службы безопасности, — обратился к Римо худощавый парень с неуклюжим револьвером, похожим на пулемет с рукояткой.

«Что у него за акцент?» — подумал Римо. Он был, как всегда, в черной тенниске, серых брюках и мокасинах. На тенниску он приколол иранскую эмблему и опознавательную карточку.

— Да. А что?

— Ты не носишь оружие?

— Не ношу.

— И не боишься?

— Чего? — не понял Римо.

— Ходить без оружия.

— Не боюсь, — ответил Римо.

— Акцент у тебя не иранский...

— Я изучал язык в Ньюарке, в штате Нью-Джерси.

— И внешне ты не похож на иранца.

— В Ньюарке это облегчало жизнь.

— Я знаю, как сократить путь на палубу. Хочешь, проведу?

— Давай, веди, — согласился Римо.

Парня очень интересовала новая система безопасности иранского консульства.

— Говорят, у вас есть что-то такое, чего нет ни у кого?

— В самом деле? — удивился Римо.

— Ага. Об этом раззвонил иранский посол. Все только и говорят о новой иранской системе безопасности. Утверждают, что она лучшая в мире.

— Да что ты!

Лифт спустил их вниз. Дверь кабины открылась в коридор, который напоминал огромную оцинкованную дренажную трубу, какими пользовались в Америке в прошлом веке. Все другие коридоры, которые видел Римо, были украшены коврами и гобеленами, красивые лампы отбрасывали мягкий свет, и блики играли на полированной мебели из бука и красного дерева. А здесь даже полы были покрыты серыми дорожками.

Это резиновое покрытие заглушало шаги спутника Римо. Сам Римо выработал бесшумную поступь еще десять лет назад. Он мог пробежать по коридору, усыпанному хрустящими кукурузными хлопьями, производя не больше шума, чем упавшая на подушку бумажная салфетка. Дело было не в скорости, с которой он двигался, а в том, как он двигался. Но эти некрасивые серые полы, видно, были созданы для того, чтобы заглушать звуки обычных шагов человека, не заботящегося об осторожности.

Это явно было подсобное помещение, однако без намека на водопровод или канализацию На серых стенах виднелись голубые, розовые и черные полоски Это, как догадался Римо, была проводка нового типа. Но почему ее оставили на виду? И почему нет водопровода? Римо не стал забивать себе голову этими странностями — в конце концов, это не его дело.

— Где же палуба? — спросил он.

— Скоро увидишь.

— А как скоро?

— Потерпи, — сказал провожатый. — И нечего повышать голос.

— Здесь душно, — громко заявил Римо и запел.

— Я ведь просил тебя по-хорошему! — Парень выхватил из кобуры неуклюжую «пушку».

— Вот если бы ты упал предо мной на колени, я, может, и исполнил бы твою просьбу. Так где же палуба?

— Сейчас ты у меня замолчишь! — угрожающе сказал парень.

— А если нет? Тогда ты будешь стрелять из этой штуки? — поинтересовался Римо. — Это глупо.

— Ты же понимаешь, это не пулемет. Здесь есть глушитель, все будет тихо.

— Не валяй дурака! — сказал Римо, выхватывая у него оружие.

Это произошло так быстро, что парень не успел среагировать и нажал пальцем пустоту на том месте, где только что был спусковой крючок. Римо поднес оружие к глазам, чтобы разглядеть, где там помещается глушитель.

Он неплохо разбирался в оружии, но это, видимо, была новая модель. Он протянул револьвер парню, а когда тот потянулся за ним, вонзил ему указательный палец в солнечное сплетение. Резиновый пол заглушил стук упавшего тела.

Римо пошел по странным коридорам, ища выход. Он миновал помещение, в котором целая стена состояла из телеэкранов, показывающих, что происходит в конференц-залах, служебных кабинетах и даже в спальнях.

У телевизора с надписью «Посольство Швеции» собралось несколько человек. Римо заглянул через плечо одного из них, чтобы узнать, что их так заинтересовало. Мужчина и девушка занимались в постели любовью. Вообще-то Римо нравилось смотреть на такие вещи, однако для человека, слившегося воедино со своим телом, все это кажется естественным — все равно что наблюдать за ростом цветка. Но вот замигали красные лампы возле другого телевизора, и все повернулись к нему. Римо увидел, как кто-то пытается помочь парню с пробитым животом.

— Он действует гораздо быстрее, чем мы думали, — донесся из телеприемника голос пострадавшего. — Я не успел даже увидеть его руки.

— А почему ты не стрелял? — спросил поднимавший его человек.

— Я не видел его рук. Моя «пушка» оказалась в его руках, прежде чем я успел нажать курок. Это было потрясающе! Я не видел рук.

— Первому это не понравится.

— Плевать я на него хотел! Ты представляешь — такие руки!

Римо видел, как пострадавший сделал неуверенный шаг. По-видимому, весь корабль был подключен к телекамерам. Римо понял, что пора уходить: чей-то начальственный голос уже спрашивал, кто несет ответственность за потерю бдительности.

— Надо поменьше глазеть на спальни! Нельзя допустить повторения такого случая, — произнес голос с немецким акцентом.

— Это произошло не в мою смену, — ответил другой голос, с французским акцентом.

— Участок подвергся вторжению. Тревога!

Римо ожидал услышать сирену или гонг, но звуковых сигналов не было, лишь замигали лампочки. Группы были хорошо организованы, они действовали быстро и четко, каждый знал свое место. Эта быстрота и слаженность без суеты и громких команд заставили Римо впервые насторожиться.

Он не разбирался ни в тайных коридорах, ни в особенностях освещения, ни в покрытиях, заглушающих шаги. Зато он разбирался в том, как люди перемещаются в одиночку и группами. И ему было ясно — этих людей наверняка тренировали не один год. Корабль совсем недавно спустили на воду, но, если бы здесь оказалась группа экспертов по безопасности, которых он встретил на брифинге в Вашингтоне, они наверняка успели бы уже перестрелять друг друга. А эти люди вели себя совсем иначе: они не сталкивались в дверях, они ощущали присутствие человека позади себя, не поворачивая головы. Это были обычные неуклюжие парни, но, будучи объединены в группы, они переставали быть неуклюжими. У всех были револьверы с глушителями, у некоторых — длинные клинки.

Римо заметил еще одну особенность: эти группы обучались в разных местах и были сведены здесь совсем недавно. Никто из них не определил, что Римо чужой. Тут, несомненно, действовало два фактора: во-первых, слишком многие лица были им незнакомы, и, во-вторых, они чувствовали себя в этих коридорах в абсолютной безопасности, не испытывая ни подозрительности, ни страха. Римо, однако, знал, что его скоро обнаружат, так как в этом упорядоченном «муравейнике» он был единственным, кто не имел закрепленного места.

Некоторое время Римо бегал, неуклюже топая, как и все окружающие, пока не услышал: «Вот он!» Это восклицание развязало ему руки: он вновь сделался самим собой. Теперь его ноги двигались легко и бесшумно, вроде бы даже замедленно; они были лишь «средством передвижения» для тела. Пули, бесшумно вылетавшие из «пушек», снабженных глушителями, с грохотом отскакивали от стен. Римо окружили. Он прошел сквозь это кольцо, как сквозь масло, мимоходом раздавив грудь одному из них, и рывком отворил ближайшую дверь. В большой комнате спиной к Римо сидел человек. Всю стену перед ним закрывала огромная компьютерная панель. Другого выхода из комнаты не было.

У двери его поджидала засада из двух «карабинеров». Он их раскидал, но все равно не мог вернуться к лифту — как его найти среди этих коридоров с их бесчисленными поворотами и разветвлениями, которые выглядели абсолютно одинаково?

Надо у кого-нибудь узнать дорогу. Он подошел к цветущему молодцу с длинным острым клинком в руке, которым он размахивал, как бейсбольной битой. Римо опрокинул его на пол и нажал указательным пальцем шейное нервное сплетение.

— Как мне выбраться отсюда? — спросил Римо.

— Моя не понимай англиски.

Римо нажал сильнее, но парень твердил одно и то же:

— Моя не понимай.

— Дерьмо! — выругался Римо.

Оставив парня, он нырнул в какое-то маленькое помещение. Там ничего не было, кроме пластмассового ведра и швабры. За ведром виднелась панель из гладкого серого металла со звукоизолирующей резиновой прокладкой. Римо провел по ней руками — под их нажимом панель подалась и бесшумно отодвинулась в сторону В нос ему ударил запах смазки — движущиеся части панели были обильно смазаны.

В стене открылся проход в небольшой чулан, где хранились моющие средства. С запахом химических порошков смешивался слабый запах несвежей крови. Римо выбрался в чулан и поставил панель на место.

Снаружи по другую сторону чулана доносился звук шагов, слышались голоса людей и кашель.

Он открыл дверь и шагнул на роскошный ковер широкого холла, где на стенах висели экзотические гобелены и неяркие лампы отбрасывали свет вверх, на потолки. Это был уже знакомый Римо корабль.

Он пошел по запутанным коридорам и вскоре очутился рядом с иранским представительством. Если бы не счастливая случайность, он потратил бы на поиски по меньшей мере два часа. Люди попадались на каждом шагу, но они и сами еще толком не знали корабль.

Пропуск у Римо был в порядке, и охрана с поклонами впустила его внутрь представительства. Оно занимало площадь с целый этаж большого жилого дома.

Римо неслышно вошел к себе. Чиун что-то диктовал молоденькой машинистке. Диктовал он на персидском языке — фарси. Девушка засмеялась, бросив взгляд на Римо.

— Что ты ей сказал, папочка? — не выдержал Римо.

— Это непереводимая персидская шутка, — ответил Чиун. Он был одет в розовое, с золотыми нитями вечернее кимоно.

— А ты попробуй, переведи, — сказал Римо.

— По-английски она теряет весь аромат.

— Там увидим. Давай переводи!

— "Он идет, как он идет, потому что он идет", — проговорил Чиун. Его пергаментное лицо сияло. Девушка заливалась веселым смехом.

— И это все? — спросил Римо.

— Да. Вот такая шутка, — повторил Чиун.

— Еще раз?

— "Он идет, как он идет, потому что он идет".

— Но что здесь смешного?

— По-персидски выходит очень смешно, — сказал Чиун.

— Ладно. У меня для тебя есть новости. За нами следят телекамеры.

— В самом деле? — спросил Чиун.

Сидячая поза придавала его тщедушной фигуре несколько более внушительный вид.

— Да. Корабль здесь не один, их целых два. Кроме того, который знают все, существует другой, как бы встроенный в него.

— Нас подключили к общей телесети?

— Нет. У них своя сеть. За каждым из нас ведется наблюдение. Через подсобные помещения и, по-видимому, через стены можно переходить из одного корабля в другой. Наверное, именно этим путем прошли люди, убившие ливанцев. Нас и сейчас видят и слышат — Я не очень киногеничен, — сказал Чиун.

Однажды его пригласили сниматься в студию. Готовый ролик он раскритиковал. Западной технике еще далеко до совершенства, сказал он тогда. Телевизионщики могут передать сходство, однако они не в состоянии передать грацию, все величие и великодушие человека, наделенного редкостными качествами. Нет, что ни говори, а этим белым еще работать да работать.

— Наш корабль — это большая ловушка, папочка, — сказал Римо.

— Он похож на весь остальной мир. — С этими словами Чиун указал на потолок, где виднелось некое устройство, установленное, как отметил Римо, под тем же углом, что и телеприемники внизу, в скрытой части корабля.

Устройство было сломано: Чиун уже все знал и принял меры, чтобы вывести камеру из строя.

* * *

В норвежском порту Скаггерак, где был построен гигантский корабль, инспектор Скотленд-Ярда Дауэс, прикомандированный к службе безопасности, используя при анализе ситуации точный метод дедукции, пришел к тем же выводам, что и Римо, который провел прямые наблюдения на борту корабля.

Он выявил одного подрядчика, который купил энное количество материалов "X", чтобы построить некий объект "Y", причем какую-то часть материалов (назовем ее "Z") не использовал.

— Сэр, — сказал ему инспектор, — ключ к этой загадке заключается в "Z". Буквой "Z" я обозначаю тот остаток материалов, которые вы не использовали при сооружении заказанного вам объекта. Вместо него вы построили нечто другое, скрытое внутри корабля, а посему вы являетесь соучастником преступления. Не пытайтесь это отрицать.

И Дауэс предъявил документы, добытые в результате расследования, проведенного им в Греции. Там были указаны объем и время перевозок материалов, полученных от субподрядчика.

— Странное дело, сэр, — продолжал Дауэс. — Вы не консультировались с Демосфеном Скуратисом который построил корабль. Вы консультировались с кем-то другим, с кем-то, кто не остановится ни перед чем, для кого ничего не стоит пролить кровь беззащитных людей. С кем-то, кто пожелал вложить миллионы долларов и потратить долгие годы, чтобы добиться своего.

Подрядчик слушал с каменным лицом. Они сидели в его гостиной, заставленной грубой мебелью, подходившей по цвету к каменному полу. Большое полукруглое окно-фонарь выходило на фиорд с его прозрачными серебристоголубыми водами. У подрядчика были светлые волосы и ничего не выражающее лицо, похожее на замерзший пруд. Он лениво потягивал сладкое вино.

Инспектор Дауэс набил пенковую трубку. Его круглое брюшко выпирало из-под фланелевого жилета.

— Я не могу разобраться лишь в одном, сэр, — сказал в заключение Дауэс. — Я знаю, что из нью-йоркского порта вышли в плавание два корабля вместо одного. Их строили много лет. Это потребовало специальных знаний и огромных расходов. Я знаю также, что страшная ловушка была сооружена во время перестройки гигантского супертанкера в комфортабельный лайнер. Известно мне и то, что скифы — древние воины-всадники и в наше время их не существует. Одного только я не знаю, сэр: кому нужны эти убийства, этот чудовищный разгул смерти?

Подрядчик допил вино.

— Так вы говорить, есть убитые? — спросил он.

— Уже много. И вот что я хочу добавить: сам факт, что вы построили ту или иную конструкцию в соответствии с заказом, еще не является криминалом. Этим вы не совершили никакого преступления.

Подрядчик налил себе полный стакан вина. Осушив его залпом, он вытер губы.

— Не является криминалом? — переспросил он.

— Ни в коей мере, — ответил инспектор.

— Вы умеете мыслить логически?

— Надеюсь, что да.

— Если, по вашим словам, убито столько людей, почему я должен представлять собой исключение? Другими словами, что помешает кому-то убить и меня? Если я не совершил ничего противозаконного, я не обязан говорить с вами на эту тему.

— Но это может приобрести противозаконный характер, сэр. Я уверен, что у вас в Норвегии существуют законы, направленные против тех предпринимателей, которые заявляют, что строят одно, а на самом деле строят другое. Так ведь?

— Да.

— Я видел груды обожженных, дымящихся тел, сгоревших местами до костей. Я уверен, такой человек, как вы, никогда не смог бы согласиться взять на себя ответственность за такие страшные дела. Ведь так?

Норвежец выпил вино и налил снова.

— Так ведь? — снова спросил Дауэс.

Хозяин дома отпил полстакана напитка, пахнувшего мятой.

— Могли или нет?

— Конечно, — сказал подрядчик.

— Что «конечно»? — Гость даже поперхнулся.

— Я бы мог сделать что-то в этом роде. О чем речь?

Подрядчик ударил гостя кулаком под дых. Некоторое время он молча наблюдал, как корчится и блюет на каменном полу эта куча дряблых мышц, потом вышел из дома и направился в небольшой сарай, где хранился разный инвентарь. Там он нашел заготовку — длинный, больше метра, кусок бруса из сырого дуба — и аккуратно обточил его с одного конца рашпилем, чтобы было удобно взять рукой; заусенцы он снял наждачной бумагой, потом стесал мешавший ему бортик. Закончив все эти приготовления, он вернулся в гостиную с видом на фиорд. Инспектор Дауэс еще не оправился от удара: ухватившись за подлокотник кресла, он пытался встать на ноги.

— Вы сломали мне ребро, — простонал он.

— Не сомневаюсь, — сказал подрядчик и ударил его по голове тяжелым дубовым брусом. Бить было удобно, не зря он стесал бортик.

Трехсантиметровыми нейлоновыми лентами он туго примотал к телу Дауэса свинцовые слитки, выполнявшие обычно роль грузил, и сбросил его в чистый голубой фиорд.

Потом он вымыл каменные плиты пола горящей водой с порошком, а дубовый брус прибил к потолку сооружаемой им мансарды. Здесь бортик, пожалуй, был бы кстати, подумал он.

После этого он сел в свой зеленый спортивный «мерседес» и отправился в Осло, чтобы послать телеграмму в Лондон, в небольшую судостроительную фирму, помещавшуюся на улице Сент-Мэри Экс.

Он никогда не понимал, зачем Первому понадобилась такая сложная и дорогостоящая конструкция. На более позднем этапе, когда он узнал, что корабль станет домом для ООН, он решил, что Первый представляет какую-нибудь правительственную организацию, занимающуюся шпионажем.

Но когда начались массовые убийства, когда телевидение и газеты стали утверждать, что это дело рук фронта освобождения народа, которого давно нет на свете, подрядчик начал задумываться над происходящим. Однако он уже слишком глубоко увяз в этом деле, чтобы можно было позволить себе задуматься всерьез.

Впрочем, ему и не пришлось долго над всем этим раздумывать. На обратном пути его обогнал автомобиль, прижавший «мерседес» к обочине. Думая, что это дорожная полиция, он не глядя протянул в окно свои права. В тот же миг они возвратились обратно: револьвер 45-го калибра всадил ему в лицо пулю, перемешавшую клочки бумаги с кусочками мозга. Пуля вышла через затылок навылет вместе с изрядным куском черепной коробки.

Глава 6

Демосфен Скуратис был подавлен. Он отказывался говорить с журналистами, не хотел обедать ни с принцем Монако, ни с Ив Сен-Лораном, не радовал своим присутствием завсегдатаев игорных прите нов. Он оставлял без ответа каблограммы своей давней любовницы и делал лишь самое необходимое для того, чтобы его империя не рухнула под собственной тяжестью.

Он жил на яхте, носящей имя его дочери, в открытом море, избегая заходить в порты. Ел он ровно столько, сколько было необходимо, по словам его доктора, для поддержания жизни. В течение суток он несколько раз забывался беспокойным сном, причем не более чем на двадцать минут, а в остальное время мерил шагами палубу из тика. Он не беседовал с капитаном о дальних морях, как делал это раньше в часы бессонницы. Находившись до полного изнеможения, он сваливался и засыпал на блаженные двадцать минут, после чего снова возвращался на палубу. По ночам он выкрикивал проклятья темным водам Атлантики. Днем он проклинал солнце.

Команда на «Тине» была вышколенная, приученная не замечать и не обсуждать странное поведение могущественного патрона. Те, кто у него работал, не болтали лишнего о Демосфене Скуратисе, даже если видели, что он целыми сутками мечется, точно пчела, попавшая в бутылку.

В Средиземном море, в пятидесяти милях от Марокко, «Тина» взяла пассажира с яхты «Корнинг». Лысый, худой, в очках без оправы, он был одет в темный костюм и белую рубашку с почти бесцветным галстуком. Качку он переносил стойко, подавляя рвоту усилием воли. Это был швейцарский банкир, один из первых банкиров господина Скуратиса.

Команда не знала, что Демосфен Скуратис владеет банком, главной задачей которого было снабжать его самыми дешевыми кредитами.

Скуратис принял банкира в комфортабельной каюте. Грек сидел, обернув вокруг широкого волосатого торса мохнатое полотенце. Он не брился уже три дня, и его щеки напоминали наждачную бумагу; будто черные виноградины, темнели на лице толстые губы, в любую минуту готовые разразиться проклятиями.

Банкиру не нужно было скрывать смятение при виде опустившегося патрона: как истый швейцарец, он не знал, что такое смятение. Без этого легко можно обойтись, считал он. Арабы, евреи, греки наделены бурными эмоциями, но вряд ли они от этого что-либо выигрывают. Итальянцы, к примеру, никогда не хандрят долго, а шведы способны даже на самоубийство, чтобы избавиться от депрессии. Банкир не мог понять, почему мир не устроен по образу и подобию Швейцарии. Но это его и не слишком заботило ему было довольно того, что в Швейцарии живут швейцарцы.

Для начала он передал патрону поздравления от совета директоров по поводу того, что Скуратис с блеском вышел из трудной ситуации, получив, благодаря своим редким способностям, 28,3 процента прибыли с учетом девальвации доллара. Потратив весьма скромную сумму на подарки делегатам из стран Третьего мира, грек сумел всучит ООН свою дорогостоящую посудину. Он изобрел гениальный предлог, убедив делегатов, что такое расистское государство, как Америка, не может быть домом ООН, а при голосовании умело манипулировал голосами. В результате Соединенные Штаты уплатили в качестве своей доли расходов на покупку судна сотни миллионов долларов — за сомнительное удовольствие быть заклейменными в глазах мирового сообщества ярлыком расистов. А деньги пошли господину Скуратису.

Банкир был рад доложить, что на банковские счета уже поступили последние взносы.

— Вы будете преуспевать в жизни, но никогда не станете истинно богатым человеком, — сказал Скуратис.

— Я вас не понимаю, сэр.

— Вам никогда не стать богатым человеком, потому что вы не испытали бедности.

— Сэр?..

— Я хотел сказать, бесчувственный вы труп, — вдруг завопил Скуратис, что вы понимаете только цифры, но не людей! А я знаю и то, и другое. Вы не понимаете меня, а я вас вижу насквозь!

Он приподнял свой короткий торс с шелковой подушки и раскрошил в стакан с водой белые кубики «маалокса». Вода стала белой как молоко. Скуратис залпом выпил весь стакан.

— Я умею считать не хуже вас, господин банкир. Уж не думаете ли вы, что Скуратис держал на воде эту махину и тратил семьдесят две тысячи долларов в неделю для того, чтобы заработать прибыль? Это было самое глупое предприятие во всей Атлантике севернее Танжера. Вы думаете, я не понимал этого? Вы думаете, мне не было ясно, что гораздо разумнее пустить корабль на слом?

— В свое время мы подготовили для вас доклад о том, что оставлять его экономически нецелесообразно, — сказал банкир.

День был жаркий, но он не потел, тогда как Скуратис блестел от пота, как свиная сосиска. Он поставил на стол пустой стакан. Выпитое лекарство на короткое время успокоило огонь в желудке.

— Если вы действительно знаете меня, вы должны понимать, что этот корабль построен не из деловых соображений.

— Но мы все-таки получили прибыль...

— Прибыль, прибыль! Разумеется, мы получили прибыль. Но мы могли гораздо больше заработать на чем-нибудь другом. Вы когда-нибудь задавались вопросом, почему я предпочел именно это? Почему мне позарез понадобилось строить крупнейший в мире корабль?

— Потому что вы судовладелец, магнат...

— Я еще и стальной магнат, и земельный, и биржевой, и финансовый. А корабль этот я построил, чтобы переплюнуть всех остальных. Чтобы не было мне равных! После того как заработаешь первую сотню миллионов, можно уже не работать. Проценты со ста миллионов, при средних ставках, составляют двести тысяч долларов в неделю. Так разве я не мог бы жить в свое удовольствие только на одни проценты? Вы думаете, мне не хватило бы этого на жизнь? Но нет! Во мне заговорила гордыня. Тщеславие, если хотите. Я построил этот корабль потому, что он должен был стать самым большим в мире, самым большим, а не самым совершенным.

Скуратис испытующе смотрел на банкира и ждал. Казалось бы, он все разложил по полочкам, чего же он ждет от швейцарца? Но как выяснилось, самое главное еще не было сказано.

— Вы можете меня спросить: зачем мне понадобилось строить крупнейший в мире корабль? Я отвечу: сеть один человек, которого я хочу превзойти.

— Это вы сами? — предположил банкир, неожиданно ударяясь в философию.

— Не будьте ослом! Оставьте эти глупости тяжелоатлетам и другим субъектам с мощной мускулатурой. Я хотел встать выше Аристотеля Тебоса.

— Я понимаю. Дружеское соперничество?

— Дружеское?! Ха-ха-ха!

— Но ваши финансовые интересы никогда не сталкивались. Вот я и подумал...

— Разве волк может схватиться с медведем? Да никогда в жизни! Волк нападает на оленя, а медведь ломает лосей. Вот почему мы не ведем борьбу друг против друга в финансовой сфере. Это было бы опасно для каждого из нас. Мы воюем в моральной сфере, и я это сражение проиграл.

Банкир знал о приеме, который устроил Тебос в Скаггераке, когда стало известно, что построенное судно ожидает участь гигантской ненужности.

Банкир уже тогда не понимал, почему Тебос поступил так неразумно.

Швейцарец знал: когда Тебос женился на кинозвезде, Скуратис взял в супруги известную оперную певицу. После этого Тебос женился на вдове американского президента, с которой потом развелся.

Банкир припомнил, как в свое время ему было приказано потратить двести тысяч долларов, чтобы сделать фотографию, которую потом продали за две тысячи. Львиная доля средств ушла на покупку и ремонт старой, построенной еще во времена второй мировой войны подводной лодки; были приобретены специальные японские объективы, немецкая фотокамера; восемнадцать тысяч долларов заплатили фотографу, не считая большого количества мелких выплат разным людям, только за то, чтобы они подвели подводную лодку с аппаратурой к острову, купленному Тебосом в Эгейском море. Фотограф снял жену Тебоса в голом виде и потом продал фотографии в американский порнографический журнал. Чистые убытки составили сто девяносто восемь тысяч.

Это показалось банкиру абсурдным помещением капитала, но он не был бы швейцарским банкиром, если бы позволил себе задавать нескромные вопросы человеку такого размаха, как Скуратис.

Банкир знал также и о суммах, которые были израсходованы вскоре после того, как Тина, дочь Демосфена, стала встречаться с одним известным сутенером. Познакомились они на вечере у Тебоса. Он не был неполноценным раньше. Этого субъекта отыскали в одно прекрасное весеннее утро в парижских трущобах после того, как в Париж было сделано несколько денежных переводов. Отыскали, но не целиком. А то, чего у него не хватало, предмет его мужской гордости, уже на следующую ночь преподнесли на серебряном блюде Аристотелю Тебосу в одном из ресторанов Люцерна.

Владелец ресторана, разумеется, не мог объяснить, как мог произойти столь непристойный инцидент. На следующий день банкир перевел на счет ресторана солидную сумму.

После этого Аристотель Тебос женился на Тине сам, хотя ему было пятьдесят семь лет, а ей — двадцать. Не прошло и года, как она покончила с собой.

Говоря, что отношения между Тебосом и Скуратисом основаны на дружественной конкуренции, швейцарский банкир имел в виду, что они не основаны на чем-то, затрагивающем их жизненно важные интересы Под «жизненно важными интересами» он понимал прибыль. В этом смысле их соревнование вполне можно было назвать дружественным.

— Я построил этот большой корабль, чтобы досадить Тебосу. Я хотел, чтобы это судно стало символом моего могущества, чтобы оно заходило во все порты, заявляя во всеуслышание: «Я — величайший корабль, построенный величайшим из людей». Мне надо было взять верх над этой седовласой гадиной, над этой мразью Когда я потерпел неудачу, он не преминул сообщить о ней всему свету. После этого я просто не мог пустить судно на слом. Не мог, потому что не хотел, хотя это и влетело мне в копеечку.

— Но ведь вы покрыли убытки, продав судно Организации Объединенных Наций.

— Это верно. Однако теперь оно стало кораблем смерти. Тебос мечтает превратить его в бесполезную, не нужную людям посудину, в памятник, символизирующий мое поражение. Он повернул мой замысел против меня. Нечто подобное я сделал с его любовником, баронетом Рамсеем Фраулом.

— Разве сэр Рамсей был гомосексуалист?

— Он был английский аристократ, а они на все способны.

Банкир не стал распространяться о том, что то же самое он мог бы сказать о греках, о шведах — практически обо всех нациях, кроме швейцарской. И то с оговорками: он не был вполне уверен насчет своего дяди Уильямса. Оставалось надеяться, что полотенце на талии Скуратиса завязано крепко.

— Но, сэр! Откуда вам известно, что за этими убийствами стоит Тебос?

— Во-первых, они начались сразу после того, как я получил прибыль.

Во-вторых, они требуют ловкости, скоординированности действий, знакомства со схемой судна и больших затрат. В-третьих, они не преследуют других целей, кроме как прекратить использование корабля. В наше время нет такой страны — Скифия. Фронт освобождения скифов не может никого освободить. Это только предлог. Тебос хочет поглумиться надо мной.

— Но, может быть, это какие-то сумасшедшие?

— Нет. Потребовались многие годы и многие миллионы долларов, чтобы превратить воздвигнутый мною прекрасный монумент в мерзкое чудовище, грозящее людям смертью. Сумасшедшие не могут быть так хорошо организованны. Но если у вас осталось хоть малейшее сомнение в моих словах, задумайтесь над тем, кто оплачивает богатейший прием, который намечен на сегодня и на завтра, двухдневный прием для делегатов ООН, размещенных на борту корабля. А как вы думаете, кому он посвящен?

— Наверное, вам, господин Скуратис?

— Вот именно, — негромко произнес тот. — В настоящий момент я на щите. Я уподоблюсь Говарду Хьюзу. Знаете, почему он стал затворником? Все началось с гордыни. Когда страдает уязвленное самолюбие, вы начинаете избегать общества, светских сборищ, опасаясь, что кто-то или что-то напомнит вам о вашем унижении. Постепенно отшельническая жизнь входит в привычку, и в полном одиночестве вы скатываетесь по наклонной плоскости, усыпанной вашим золотом, в могилу. Если бы я был простым тружеником, мне приходилось бы рано вставать и отправляться на работу, мучаясь от болей в спине, и я бы как-то приспособился Но когда есть возможность жить в одиночестве на яхте и радикулит вас не мучит, вы стремитесь продолжать такую жизнь изо дня в день, пока не кончится череда отведенных вам лет.

— Зачем вы говорите мне все это, господин Скуратис?

— Потому что нам предстоит битва, и я хочу, чтобы вы знали настроение вашего главнокомандующего. Я не могу идти на войну сам — я конченый человек. Следовательно, многое придется делать вам.

Банкир записывал его инструкции в течение двух часов. Под конец Демосфен Скуратис улыбнулся, будто жаба, проглотившая жирную муху. Теперь уже банкир потянулся за «маалоксом», чтобы успокоить резь в животе.

* * *

Все было так, как им обещали: пассажиры «Корабля Наций» не ощущали килевой качки, потому что мощное судно не резало, а дробило волны.

Римо прогуливался по палубе номер 18. Ощущение было такое, как если бы вы ехали на крыше Эмпайр Стэйт Билдинга по самой кромке моря. Вы смотрите вниз, видите под собой убегающую воду и не чувствуете скорости передвижения. Если бы вы не знати, что плывете по морю, вам могло бы показаться, что вы находитесь где-то высоко в горах, где воздух чист и насыщен парами солей, будто в самом начале существования планеты. Позади вас Америка, где-то впереди — Африка, а вы стоите на одном месте совершенно неподвижно. Море спокойно, как вода в графине. Не менее сорока пяти человек подошли в этот день к Римо, чтобы отметить, как быстро они на самом деле плывут, и подивиться достижениям современной техники.

В тот вечер должен был состояться большой банкет, устраиваемый Аристотелем Тебосом в честь своего земляка Демосфена Скуратиса. На расстоянии полумили от судна виднелась яхта «Одиссей», принадлежащая Тебосу.

Руководство службы безопасности ООН передало по телетайпу сообщение своим агентам во всех представительствах, что корабль теперь вполне безопасен. Чиун предупредит? Римо, что нет нужды сообщать другим секретную информацию, которой владеет Дом Синанджу. Это означало, что иранское правительство тоже не должно знать о «двойной» конструкции судна. Всему свое время, пока еще рано — так считал Чиун.

— Привет, — сказала Римо незнакомая молодая женщина. — Вам грустно одному?

Это была брюнетка с правильными чертами лица и здоровым румянцем. Она не производила впечатление женщины, которая часто пользуется косметикой.

Ее лицо и фигура дышали здоровьем.

Римо посмотрел назад, туда, где была Америка.

— Боюсь, что да, — признался он.

— Меня зовут Елена. Я видела, как вы садились на корабль вместе со старым азиатом.

— Как вам это удалось? Ведь на судно погрузилось столько народу, через разные входы.

— У меня есть бинокль. Меня заинтересовал багаж вашего спутника. Он, видно, кореец?

— Вы угадали.

— Очень любопытные сундуки. Такое впечатление, что они пережили много веков, много поколений...

— Вы специалист по Корее?

— Да. И по многому другому.

— Где вы преподаете?

— Нигде, мне не разрешает отец. Я никогда не училась в школе, но очень много читала. Если книга мне нравится, я запоминаю имя автора и получаю его.

— Вы хотите сказать «ее»? — переспросил Римо.

— Его, — повторила женщина. — Я заполучаю его в учителя. Но отец не советует мне афишировать свои занятия. Он говорит, что мужчины не любят интеллектуальных женщин. А вы как считаете?

Римо вопросительно поднял бровь и пожал плечами.

Внизу под ними тянулась дорога через Атлантику Малиновый солнечный диск готовился скрыться за Американский континент. Впереди опускались сумерки.

— Так как вы относитесь к интеллектуальным женщинам? — снова спросила она.

— Я не задавалась этим вопросом.

— А каким задавались?

— Не все ли вам равно?

— Значит, не все равно, если спрашиваю.

— Я думал, как достичь полного самопознания. Это вас устраивает?

— Гм... Звучит философски.

— Вовсе нет. Это так же просто, как дыхание.

— Мне кажется, вы интересный человек, — сказала Елена.

— А вы мне кажетесь легкомысленной. Кто вы такая: журналистка или посторонняя, пробравшаяся на корабль тайком?

— Ни то, ни другое. Просто человек. Это моя профессия.

— Вы говорите так, будто это ваша заслуга, а не случайное стечение обстоятельств, — заметил Римо.

В самом деле, насколько ему было известно, человек до своего появления на свет не занимается проблемой своего будущего.

— Иногда очень трудно быть просто человеком, вам не кажется? — спросила Елена.

В закатных лучах, освещающих ее свежее улыбающееся лицо, она выглядела почти красивой.

— Чтобы так не казалось, надо попытаться стать африканским муравьедом.

Вот это действительно трудно. После такой попытки вы убедитесь, что быть человеком очень легко.

И Римо пошел прочь, досадуя на то, что Елена помешала ему любоваться океаном. Она последовала за ним в застланный коврами зал, а потом — в кабину лифта, ведущего вниз, на палубу Южной Америки.

— Вы на меня обиделись? — спросила она.

— Я что-то не помню, чтобы я просил вас идти за мной, — сказал Римо.

— Мне показалось, что вы нуждаетесь в помощи. Вы, по-моему, очень ранимый человек. Это сразу чувствуется, — сказала Елена.

Римо изучал схему расположения коридоров, заправленную в прозрачный плексиглас. Стена позади него бесшумно раздвинулась, и в ней образовалась щель.

— Мне кажется, вы боитесь любить, — сказала Елена.

— Где находится палуба Ближнего Востока? — спросил Римо. — На этой лодке так легко заблудиться.

И тут он увидел в плексигласе отражение противоположной стены. Елена собиралась было ему сказать, что она понимает, какая добрая и нежная у него душа, но его уже не было на прежнем месте. Только что он рассматривал карту — и вот он уже отпрыгнул назад, будто на него мчится поезд.

Еще более удивительным было то, что в стене, возле которой он находился, образовался проход. Там, внутри, были люди с клинками в руках. Они повыскакивали в коридор, где хрупкий на вид американец с нежной душой врезался в их гущу, точно пуля в масло. Хотя он действовал очень спокойно, Елена слышала хруст костей, видела разорванные мускулы. Ей показалось, что она узнала кое-кого из мужчин, но полной уверенности у нее не было, так как все они быстро перемещались вокруг нее, будто свободные электроны. Безоружный американец двигался вроде бы медленно, гораздо медленнее всех остальных, однако именно его удары поражали вооруженных людей, а их клинки рассекали пустое пространство и ударяли туда, где американца уже не было. Елена ходила как-то на показательные выступления каратэ, но ничего подобного никогда еще не видела.

Но вот один из нападавших взглянул на нее, и глаза у него расширились от удивления. Он произнес несколько гортанных слов, и вся группа убралась за стену, унося с собой раненых. Проход закрылся. На полу остались лежать два неподвижных тела, для которых все было кончено.

— Почему они не стреляли? — недоумевал Римо.

— Что это было? Показательное выступление? — допытывалась Елена. Просто изумительно!

Римо огляделся по сторонам. Какое, к чертям, показательное выступление? О каком показательном выступлении может идти речь?

— Вы — необыкновенный человек. Как вас зовут? — спрашивала Елена.

Римо недоуменно поднял бровь.

— Можете мне довериться. Не бойтесь меня! Единственное, чего надо бояться, — это самого чувства страха.

— Деточка, — сказал ей Римо. — Это — глупейшая штука, какую мне когда-либо приходилось слышать. Умолкни, дорогуша.

Римо рассчитал, что если пойдет прямо по коридору, то выйдет к одной из лестниц. Все пассажиры пользовались лифтами, но он чувствовал себя в них не вполне уютно. Кроме того, ему ничего не стоило пробежать двадцать или тридцать лестничных маршей. Он попытался припомнить, как попал на верхнюю палубу, но это ему не удалось: туда он шел, не замечая дороги, все его внимание было направлено на стены и подсобные помещения.

Впервые он пожалел, что у него нет конкретного задания. Если бы кто-то приказал ему очистить корабль от прячущихся на нем банд, он бы это сделал. Если бы кто-то приказал избавиться от всех делегатов, плохо говорящих по-английски, он бы это сделал. Если бы кто-то велел ему избавиться ради блага человечества от Елены, он бы и это сделал.

Однако Чиун дал ему одно-единственное распоряжение: не опаздывать с возвращением в иранское представительство, так как они должны сопровождать посла Заруди на большой прием, который устраивается в честь Демосфена Скуратиса на главном стадионе корабля.

Римо нашел лестницу. Елена, неотступно следовавшая за ним, спросила, почему он считает глупым ее замечание о страхе.

— Потому что чувство страха так же необходимо человеку, как дыхание.

Оно сохраняет нам жизнь. Другое дело, что неоправданный и чрезмерный страх вреден. Наверное, вы это имели в виду?

На лестничной площадке была дверь, но вела она в конференц-зал, где собрались около сотни делегатов.

— Вы не читаете по-арабски? — спросила Елена. — Хотите, я вам переведу?

— Не хочу, — сказал Римо.

— Это Комитет ООН по сельскому хозяйству.

Римо видел, что большинство присутствующих — не делегаты, а телохранители. Делегаты всюду таскали их за собой, точно боевые доспехи. Это было непростительное расточительство людских ресурсов. Делегаты сидели небольшими группами. Римо насчитал около двадцати.

Елена объяснила, что Комитет ООН по сельскому хозяйству только что единогласно принял две резолюции: одна осуждала спад сельскохозяйственного производства на оккупированных арабских территориях, а другая клеймила позором Запад за голод в странах Третьего мира и в коммунистических странах.

Выслушав эти решения, Елена улыбнулась. Римо хотел одного: побыстрее попасть в иранское представительство.

— Знаете, что самое смешное? — спросила она.

— Я не слушал.

— Аграрные страны не могут прокормить сами себя. До того как Алжир изгнал французов, он экспортировал сельскохозяйственные продукты. А теперь независимый Алжир вынужден ввозить продовольствие.

— ООН занимается чепухой, кто же этого не знает? Зачем принимать эту говорильню всерьез, вы же не принимаете всерьез вопли обезьян в зоопарке?

— Я надеялась, что ООН что-то сделает.

— Почему? Разве эта организация состоит не из людей?

— Значит, вы уже махнули рукой на человечество?

— У меня есть глаза и уши, — сказал Римо.

— Единственное, что может предложить эта организация, — это надежда.

Вот почему я жду от нее больше, чем вы, — я сохраняю надежду.

— И полную неспособность видеть, что это — напрасная трата времени.

— Я надеюсь, — сказала Елена, — что отсталые страны перестанут придумывать новые слова, чтобы замаскировать собственную отсталость, и покончат с нею, не рассчитывая, что цивилизованные нации будут вечно кормить их разрастающееся население. Они говорят о несправедливом распределении богатств, хотя в действительности просто жалуются на собственную лень.

Европа ведь не богата природными ресурсами, ее сделали процветающей руки рабочих. То же и в Соединенных Штатах, и в Японии. Все дело в том, что развитые страны перестали управлять странами Третьего мира, и теперь там начался голод. Когда европейцы пришли туда как колонизаторы, там умирали с голоду; то же происходит и теперь, после изгнания колонизаторов.

— Ну и что из того? — спросил Римо.

— А то, что целые нации остаются неграмотными, будто на дворе каменный век. Они выбирают лидерами тех, у кого нож острее или член длиннее; они создали чисто символический мировой парламент. Нетрудно догадаться, что эффективный международный орган по проблемам снабжения продовольствием, здравоохранения и науки так и не будет создан. Они похожи на детей, которых пустили без присмотра в храм, а они гадят прямо на священные плиты!

— Яне хочу ломать себе над этим голову, мадам. Почему это так трогает вас?

— Потому что мир сделал гигантский скачок назад. Вы сами видите, они позаботились, чтобы этот корабль был построен индустриальными странами.

А кто им управляет? Команда, в частности, те люди, что обслуживают атомные двигатели, состоит из англичан, американцев, скандинавов...

— Вы, похоже, уже просчитали будущее нашей планеты.

Она невесело улыбнулась, глаза ее затуманила грусть.

— Просчитать будущее мира не так уж трудно, гораздо труднее прожить сегодняшний день. Не бегите от меня, прошу вас!

Римо посмотрел в ее тоскующие глаза, увидел умоляющее выражение лица.

Он поставил стул между собой и Еленой и вышел из зала, прежде чем она успела последовать за ним. Какое ему дело до того, что половина населения планеты не умеет пользоваться противозачаточными средствами? Он не собирается переживать из-за этого и тем более требовать, чтобы вторая половина содержала расплодившееся потомство первой. Глупость — не новая вещь на земле. Те же самые доводы он уже слышал от американцев, которые либо ничего не смыслили в мировой экономике, либо хотели сохранить хорошую мину при плохой игре.

Споткнувшись о стул, Елена выбежала за ним в холл.

— Мы с вами — родственные души. Я поняла это с той самой минуты, когда впервые увидела вас в бинокль. Если вы оставите меня, я брошусь в воду!

Я — слабая натура, вы мне необходимы! Я сделаю вас богатым!

— Мы знакомы всего пять минут, и вы уже собираетесь из-за меня покончить жизнь самоубийством! Кто после этого поверит, что вы — слабая натура?

Римо отыскал другую лестницу. Он спрашивал, как пройти к иранскому представительству, у многих. Одни не могли ничем помочь, другие, когда он спрашивал их «как следует», вызывались сами проводить его. Спросить «как следует» у Римо означало ткнуть большим пальцем в солнечное сплетение собеседника. Другого выбора у Римо просто не было, если он не хотел, положившись на чью-то добрую волю, неделями блуждать по плывущему в океане городу.

Когда он подошел к иранскому представительству, Елена уже ждала его там.

— А вы, оказывается, лгунья. Терпеть не могу тех, кто не держит слова, — сказал Римо.

Елена ничего не понимала. Ее губы задрожали, в глазах застыло недоумение.

— Вы обещали покончить с собой.

— Я действительно собиралась, но решила пожить еще.

— Какое опрометчивое решение!

В конце концов он избавился от нее, войдя в свои апартаменты, где Чиун разговаривал с иранским послом. Заруди получил много запросов относительно своих новых агентов. Ходили слухи, что кто-то вступил в схватку со скифскими террористами и обратил их в бегство. Заруди хотел знать, были ли причастны к этому Чиун или Римо — Рука молчалива, как ночь, — ответил Чиун послу, и тот с поклоном удалился.

После его ухода Римо поинтересовался:

— "Рука молчалива, как ночь!" Что должна означать эта чушь?

— Наши клиенты любят такие фразы, они срабатывают безотказно.

— Я этого не понимаю, — проворчал Римо.

— У тебя болит душа, — участливо сказал Чиун. — Это пройдет.

— О чем ты?

— Тебе было нелегко расстаться с Америкой.

— Я сам так решил, — с горячностью сказал Римо. — Я не хотел работать на страну, где нет порядка. Мне теперь все безразлично.

В том же настроении он пошел вместе с Чиуном на прием по случаю новоселья на корабле. Торжества начинались в этот вечер и должны были продлиться два дня. В рассеянности Римо принял из чьих-то рук бокал шампанского, не сознавая, что делает.

— Ты знаешь, иногда полезно сменить хозяина, — сказал он Чиуну.

— Но зачем же выливать вино в карман соседа? — поинтересовался тот.

— Неужели? — отозвался Римо.

Ему все было безразлично. Даже расставание с Америкой, которой он служил столько лет.

Это настроение не рассеялось, даже когда он заметил, что в центральной ложе сидит, оглядывая гигантский стадион, Елена. Роскошное черное платье красиво облегало фигуру. Единственным ее украшением была серебряная брошь с бриллиантами, приколотая под ее едва обозначенной грудью. Других украшений не было. Девушка была одна, и Римо удивило, что она расположилась в ложе, явно предназначавшейся для знатных персон.

— А кто-то собирался покончить с собой... — съязвил Римо.

— Мне есть для чего жить.

— Завидую! — ответил Римо.

Глава 7

В соответствии с последней резолюцией ООН о свободе информации, освещение ее деятельности в прессе было запрещено. С корабля выдворили всех журналистов, телерепортаж о празднествах был отменен.

Однако телекамеры на корабле работали вовсю Из потайных уголков вокруг стадиона они нацеливались на Римо, передавая его изображения в секретный центр, размещенный глубоко внизу По меньшей мере, одна камера не спускала электронных глаз с Чиуна.

На «Корабле Наций» было установлено столько аппаратуры, что делегат и шагу не мог ступить, не будучи замечен телеоком. Его поведение в течение дня фиксировалось, данные обрабатывались и вводились в память ЭВМ, которая вычисляла, где с наибольшей вероятностью то или иное лицо будет находиться в тот или иной час. Наблюдаемые следовали вычисленным для них схемам поведения почти без отступлений: у делегатов ООН было не больше воображения, чем у деревьев, с той разницей, что деревья ни на что и не претендуют, они — лишь слуги природы, в положенное время года покрывающиеся зеленой листвой и сбрасывающие ее перед наступлением холодов.

Люди же считали, что руководствуются собственной волей. Но все они в определенное время суток ощущали потребность общаться с себе подобными, а в другое — желание побыть в одиночестве. Они были активны в одни часы и испытывали сонливость в другие. И все это регулировалось неким внутренним часовым механизмом, о существовании которого они не задумывались.

Исключение составлял Римо.

После инцидентов в лифте и в проходах за ним закрепили постоянную дорожку на записывающей аппаратуре, поскольку Оскар Уокер считал, что путем интенсивного четырехчасового наблюдения он может создать модель биоритмов и поведения любого человека. Ученый посвятил изучению биоритмов всю жизнь. Он сидел глубоко в недрах «Корабля Наций» и, выполняя приказ Первого, пытался свести в систему информацию, полученную сегодня, когда поступило первое тревожное сообщение о действиях Римо.

Трудность заключалась в том, что информации было слишком много и ее нелегко было правильно классифицировать.

В Кембриджском университете все было не так. Там Оскару не говорили, что бывают человеческие существа, емкость легких которых больше подходит такому животному, как трехпалый ленивец, нежели тридцатилетнему мужчине.

Еще больше обескураживало то, что ритм дыхания у Римо был точно такой же, как и у восьмидесятилетнего старика корейца из иранского отдела.

Обоих недавно наняли в качестве агентов службы безопасности иранцы, и оба обладали мощным потенциалом.

Оскар Уокер лично ознакомился с материалами. Разумеется, он доверял ЭВМ, но ничто не может сравниться с человеческим глазом, когда нужно воспринять данные о живом человеке.

Человек, которого повстречал и обезоружил в тот день Римо у кабины лифта, прошел трехлетнюю подготовку в одном из подразделений Специальных военно-воздушных сил Великобритании. Странно, что он был неосторожен или струсил, — в СВС служили лучшие в мире коммандос. Хотя Оскар и был англичанином, но не настолько, чтобы ставить себя под удар, допустив неверную оценку этого факта.

Он углубился в изучение данных других коммандос тех, кто погиб от руки иранского наемника Римо, настоящей машины смерти. Его коэффициент оперативной эффективности равнялся 2,7 годам на единицу "Y". Это означало, что убитые коммандос, тайно размещенные на борту, имели в среднем 2,7летний практический опыт. Коэффициент был даже занижен, так как в свалке Римо случайно убил несколько техников, такого опыта не имевших вообще.

Более того, он не использовал никакого оружия, кроме собственных рук.

Ладно. Пусть так. Допустим, что все его тело — оружие. Да, это уже ясно.

А это специфическое дыхание...

Но почему Иран никому не сообщает о том, что корабль имеет двойную конструкцию? Все входящие и исходящие сообщения исследованы, но об этом — ни слова.

Подслушанный и записанный разговор этого Римо со старым корейцем — тем самым, у которого одинаковое дыхание, — показывает: Римо в тот момент уже знал, что из-за двойных стен группы «скифов» проникают через тайные проходы в любые уголки судна. И тем не менее Римо сказал об этом только одному этому... как бишь его... Чиуну, что старый кореец проигнорировал.

Сам Первый приказал организовать дневное нападение на Римо. Того выследили. За ним по пятам шла группа боевиков, устроившая ему засаду. В коридоре работали телекамеры, были включены микрофоны, группа нападавших прошла через стену и атаковала Римо. Оскар Уокер видел все на экране ТВ.

Один из техников сказал:

— Не трудитесь анализировать его приемы, его все равно убьют.

Оскар не только потрудился проанализировать приемы Римо, он возвращался к ним много раз. Камеры были направлены под разными углами, коридоры ярко освещены. Однако субъект не стал ждать нападения, он атаковал сам.

Оскар Уокер никогда не видел такой атаки.

Он прокрутил пленку раз и другой; затем стал просматривать ее в замедленном темпе. Были видны лишь мелькающие руки. Он снизил скорость до предела — то же самое. Даже на самой медленной скорости он увидел только расплывшиеся пятна, движущиеся слишком быстро, чтобы можно было что-то различить. А потом нападавшие увидели спутницу Римо и убежали.

На телефоне Уокера замигала сигнальная лампа.

— Вы уже пришли к какому-то заключению? — спросил голос в трубке.

— Еще нет, сэр, — ответил Оскар Уокер.

— Первый хочет получить его до наступления полуночи. В полночь он покинет банкет. Мы должны иметь результат до этого.

— Хорошо, сэр, — сказал Уокер.

Он знал, что означает это слово — «должны». Его употребляли не слишком часто, но в определенном контексте оно означало смерть.

Уокер крутил факты и так, и этак: он располагал их по группам, перетасовывал. Он пытался уложить данные в единую схему, но ничего не получалось. У него не было даже предположений о том, какому биоритму подчиняются Римо и Чиун. Он не узнал ничего.

Биоритмы... Уокер заинтересовался ими еще в молодости, в студенческие годы. То время теперь казалось таким далеким и таким... безопасным. Потом на глаза ему попалось небольшое объявление, предлагавшее работу. Его внимание привлекло слово «биоритмы». Оскар специализировался в биологии и в дни экономического упадка, переживаемого Великобританией, не рассчитывал найти работу даже по смежной специальности. Он изучал биологию, знал компьютеры, но надеялся в лучшем случае получить место страхового агента.

— Я просто не могу поверить, что в Соединенном Королевстве можно заработать на жизнь, занимаясь изучением биоритмов, — сказал он нанявшему его чиновнику.

— Мы берем вас для работы за пределами Соединенного Королевства, — ответил тот.

— Я так и думал: это было бы слишком здорово, — сказал Уокер. — Так где же мне придется работать? На Южном полюсе? Где-нибудь под землей, где можно потерять зрение?

— Вы поедете на остров Святого Мартина.

— На Антильские острова? На фешенебельный курорт?

— Да.

— Но у меня нет денег, чтобы заплатить за отдых, да еще в таком месте.

Мне надо зарабатывать, а не тратить.

Вербовщик улыбнулся. Когда он сказал Оскару Уокеру, сколько ему будут платить, тот едва удержал изумленное восклицание. Не стоит показывать вида, что я в восторге, авось они не знают, что обещанное жалованье в четыре раза превышает зарплату начинающего ученого, подумал он.

Оскар Уокер летел к месту работы первым классом Аэропорт Кристиана, огороженный выгоревшими на солнце бетонными плитами, выглядел как автобусная станция в Ливерпуле Наемный автомобиль привез его в курортное местечко близ Маллет Бэй. Отведенное ему помещение было много лучше гостиничного «люкса» ему полагалась горничная, дворецкий, повар и цветная женщина полногрудая, с широкими бедрами. Она не говорила об освобождении угнетенных, не стремилась к общению и не требовала к себе внимания Она просто всегда была к его услугам.

Если она и бывала когда-нибудь раздражительной и нервной, то благодарение Богу, разряжалась на ком-то другом. Это был настоящий подарок судьбы. Она предоставляла в его распоряжение свое пышное теплое тело, свою немоту, и Оскар Уокер чувствовал, что готов пойти на убийство ради того, кто дал ему все это.

Очень скоро выяснилось, что как раз это от него и требовалось.

Все, с кем он встречался, получали такую же зарплату. А если деньги не обеспечивали нужную степень секретности и лояльности, то провинившиеся исчезали. Так случилось с немолодым руководителем группы боевиков, который задумал заработать кругленькую сумму, рассказав газетчикам с Флитстрит о секретном тренировочном центре. Ему начала надоедать эта муштра.

— Хуже, чем чертов спецназ! — сказал он однажды в сердцах.

В тот же день он не вернулся на занятия после ленча, а Уокера вызвали к начальству и потребовали объяснений, почему он не доложил кому следует о настроениях этого человека.

Они знали об Оскаре все.

Обряд посвящения был простым и устрашающим. Двое суток ему не разрешали спать, а после этого вывели в полночь в небольшую рощу и дали проглотить какую-то пилюлю. Все окружающее приобрело причудливые, фантастические формы и такие краски, каких он никогда не видел. Оскар понял, что ему дали наркотик. Он не противился, когда кто-то вложил ему в руки голову человека, собиравшегося рассказать журналистам с Флит-стрит о подпольном центре подготовки боевиков. Голова уместилась у него на ладони.

В этом одурманенном состоянии он дал клятву верности Первому, лицо которого показалось Оскару знакомым: это был красивый седовласый мужчина с роскошной бородой. Наверное, наркотик изменил мое восприятие, промелькнуло у него в голове. Никогда прежде не видел он таких нереальных красок, как в тот безумный вечер; маленькая голова величиной с апельсин покоилась на его ладони. Потом им завладел восхитительный сон, который продолжался и наяву. Ему снилось, что нельзя любить кого-то больше, чем он Оскар, любит человека, называемого Первым.

Он видел его фотографии в газетах, еще когда учился в университете, и даже раньше, когда был мальчишкой Оскару запомнились его посеребренные сединой волосы. Рядом с ним всегда была женщина. Однако в ночь посвящения Оскар не вспомнил имени того человека.

Проснувшись, он почувствовал, что все вокруг и в нем самом изменилось: жизнь была теперь полнее, дыхание глубже, солнечные лучи ярче, чем обычно. Он пробудился для новой жизни. Ему казалось, что он лежит на нежнейших подушках, сотканных из солнечных лучей, что его омывает свежий соленый бриз, а где-то совсем рядом плещутся о борт корабля волны. Оказалось, что он и в самом деле находится на палубе яхты; воздух был прохладным и насыщенным солью, а подушки на палубе мягкими; вдали виднелись небольшие острова, которые затем переместились ближе, и он увидел, что они лежат между его голых ступней и становятся все меньше по мере того, как усиливается жара. Наконец Оскар привстал и огляделся по сторонам.

Наркотик еще действовал. Рядом на подушках лежали другие люди. Их глаза с расширенными зрачками казались очень темными, значительно темнее, чем обычно.

Женщины с блестящими от масла телами разносили на серебряных подносах фрукты. Оскар Уокер увидел в подносе свое отражение: его голубые глаза теперь стали совсем черными.

Тут Уокер заметил неподалеку другую яхту. Он порывисто вскочил на ноги и прочитал ее название — «Одиссей». И тогда он вспомнил, кто был тот человек с серебряной шевелюрой. Это был Аристотель Тебос, которого называли Первым. Вдруг Оскар услышал крик: «Любите Первого! Любите Первого! Любите Первого!»

Это был его собственный голос. Вслед за ним все на палубе начали кричать:

— Любите Первого!

И Первый появимся перед ними в свете прожекторов. Он сказал, что будет кормить и защищать их и поведет их к мировому господству.

Каждый из них получил что-то маленькое и круглое. Этот предмет нужно было взять в руку и выбросить за борт в качестве жертвоприношения Первому. Уокер уже собрался это сделать, но кто-то остановил его и заставил взглянуть на то, что он держал в руке. Это была круглая темная голова размером с апельсин. Значит, она ему не приснилась? Белые пряди закрывали маленький безглазый череп. Оскар вспомнил, что у того типа из спецназа, что жаловался на муштру и грозил разоблачениями, волосы тоже были седые.

Кто-то схватил Оскара Уокера за руку и заставил бросить голову в море.

С того самого дня он всем сердцем возлюбил человека, называемого Первым.

И когда он оказался неспособным определить биоритмы наемного убийцы Римо, который был врагом Первого, неудача повергла его в отчаяние.

Оскар в страхе посмотрел на ладонь, в которой он держал голову в ту памятную ночь.

На телефонном аппарате вновь зажглась сигнальная лампочка.

— Еще нет, — негромко сказал он в трубку.

В ответ он услышал то, что боялся услышать больше всего:

— Доложите лично Первому.

Дрожа от страха, Оскар Уокер проглотил три таблетки транквилизатора, запив их двойной порцией мартини. Если ему повезет, он может отключиться еще до того, как предстанет перед Первым и доложит о своем поражении.

В одном из тайных проходов скользнула вбок металлическая панель, и Оскар Уокер ступил на платформу, которая возвышалась над поверхностью океана всего на несколько футов. Панель стала на место. Двое мужчин проводили его на ожидавший катер. Там перед высоким, похожим на трон, креслом стоял небольшой столик. Оскар опустился на складной стул, чувствуя, как начинает действовать транквилизатор, растворившийся в мартини. Губы ему не повиновались, они двигались независимо от его воли. Это показалось ему забавным, и он засмеялся.

На катере имелся телеэкран и собравшиеся смотрели, как проходит вечер на центральном стадионе. На экране появилось изображение знакомого дипломата.

— Сейчас он прольет вино! — сказал Уокер, указывая на экран. Голос его прозвучал глухо, будто издалека.

— Что вы сказали? — переспросил кто-то.

— Этот человек сейчас прольет вино. Совершенная развалина! И как он только сумел подняться с постели сегодня утром!

Люди придвинулись к экрану, чтобы лучше видеть. Солидных габаритов дипломат, с множеством медалей на смокинге, отвесил церемонный поклон. В руке он держал бокал шампанского, намереваясь произнести тост. Вино расплескалось на медали.

Среди зрителей на катере раздался смех, и Оскар Уокер порадовался, что в кои-то веки ему удалось кого-то развеселить.

— Интересно, когда он захочет бабу? — со смехом спросил кто-то.

Алкоголь и таблетки привели Оскара Уокера в состояние блаженного оцепенения, однако ответ у него был готов.

— Дня через два он накачает себя какой-нибудь дрянью и тогда заскачет козлом! — С этими словами Оскар Уокер плюхнулся на стул.

И тут он услышал хорошо знакомый голос — голос Первого. Оскар изумленно раскрыл глаза: его кумир сидел на стуле-троне и смотрел прямо перед собой.

— Любите Первого... — промямлил Оскар.

— ... и иранскую службу безопасности, — присовокупил Первый. — А проще сказать — Римо и Чиуна. Когда наконец мы сведем с ними счеты? — В его голосе звучали лед и сталь.

— С Римо и Чиуном? — переспросил Оскар, и его лицо расплылось в пьяной ухмылке.

— Да, — подтвердил Первый. — Когда мы сможем их атаковать?

— Это будет не самый счастливый день вашей жизни, — сказал Оскар Уокер и отключился Это были его последние слова. Хотя на мгновение он и пришел в себя в холодной воде, говорить в глубине Атлантики невозможно. Тяжелые стальные цепи, обмотанные вокруг колен, тянули на дно океана. Он очень жалел, что не может говорить. Ему так хотелось услышать свой голос, восклицающий в последний раз: «Любите Первого!»

Глава 8

Когда вышли дневные газеты, яхта Демосфена Скуратиса уже шла полным ходом по направлению к «Кораблю Наций».

В самой большой из кают, которую Скуратис использовал под офис, был установлен телефакс, принимавший сообщения из контор Скуратиса, расположенных во всех столицах планеты. Он работал круглосуточно. Как только сходил с печатного станка свежий номер газеты, копия первой страницы и раздела «Финансы» ложились на стол Скуратису, где бы он ни находился.

Первые сообщения о том, что Аристотель Тебос финансирует двухдневные празднества в честь «Корабля Наций» и его создателя Скуратиса, были напечатаны в ночных выпусках. Все они цитировали одно и то же интервью:

Тебос сожалеет, что господин Скуратис не появился на празднике в первый вечер. Однако он, Тебос, не допускает и мысли, будто Скуратис не хочет подняться на «Корабль Наций» по соображениям безопасности. Магнат кораблестроения Скуратис никогда не отказывался ступить на борт ни одного из построенных им судов. Вероятно, Скуратис почтит их своим присутствием во второй день торжеств.

Из Нью-Йорка, из Лондона, из Паричка поступали сообщения практически одного содержания: Скуратис, отрицая, что судно представляет опасность для заполнивших его делегатов ООН, сам боится подняться на его борт.

Скуратис прочитал заметки очень внимательно. Да, он на крючке, и Тебос тянет его на корабль. Теперь он просто обязан там показаться.

— Будь ты проклят, совратитель детей! — выругался он по-гречески и, скомкав газеты, шагнул было к машинке для уничтожения бумаг. Но вспомнил, что все номера газет ежедневно подшиваются, тщательно расправил газетные листы и положил их в лежавшую на столе папку.

Он закурил длинную гаванскую сигару и посмотрел в окно: там, за бортом «Тины», плавно катил волны Атлантический океан. Скуратис улыбнулся.

Первый раунд на газетных страницах Скуратис проиграл. Но посмотрим, как понравится его заклятому «Другу» Тебосу финал затеянной им игры, а он не за горами.

Но пока время еще не пришло.

Сейчас Скуратис поспешит на торжества, как говорится, на всех парусах.

Он взглянул на часы: первый вечер празднества уже заканчивался.

Неважно. Он успеет на второй вечер.

Глава 9

Прием удался на славу. Ничего подобного не было со времен последней ночи «Титаника».

Женщина — министр иностранных дел одной из африканских стран, которую назначил на этот пост за редкостные сексуальные достоинства глава государства, в свою очередь избранный на этот пост исключительно за свои мужские достоинства, — была признана королевой бала. Предварительно, удобно расположившись в одном из подсобных помещений, она принимала всех желающих. По пять долларов с носа. Разумеется, американских долларов.

У дверей кладовки выстроилась длинная очередь. Французского представителя обуревали сомнения. Стоя в очереди, он страшно боялся потерять место в другой, где раздавали сувениры: каждый из гостей получал в подарок от Аристотеля Тебоса брелок для ключей из чистого золота с инициалами Демосфена Скуратиса.

Француз вышел из положения чисто по-галльски, решив, что надо брать золото, а с женщиной можно и повременить. Кроме того, доносившиеся из кладовки сладострастные стоны позволяли надеяться, что эта женщина останется там еще некоторое время, а значит, француз успеет и сюда.

Аристотель Тебос, сидящий в обитой бархатом центральной ложе балкона, окинул взглядом гигантский человеческий муравейник. На глаза ему попались индийские дипломаты, заворачивающие сандвичи в носовые платки и рассовывающие их по карманам. Тебос повернулся к дочери.

— Ты только посмотри на них! И это люди, ответственные за безопасность планеты, вершители ее судеб!

Губы Елены тронула еле заметная улыбка.

— Судьбы мира, папа, благодарение Богу, в надежных руках — в руках тех, кто умеет пользоваться властью. Так было и так будет.

Внизу под ложей суетились делегаты ООН, переходя от игры к коньяку, от сувениров к игровым автоматам, радуясь, что столь предусмотрительно перевели свою штаб-квартиру из большого города, с его назойливыми журналистами, уверенными, по-видимому, в своем праве — и обязанности! — оповещать весь мир о том, чем заняты другие.

Пару раз вспыхивали потасовки. Три азиатских дипломата, затеявшие спор, кто выпьет больше «Корвуазье» из пивных кружек, валялись в углу под трибунами.

Тебос огляделся по сторонам.

— А чистильщика обуви все еще нет. Это — единственное, что омрачает мне настроение, — пожаловался он дочери.

— Не жди, папа, напрасный труд. Он не придет, — сказала Елена.

— Ну, нет! Когда он прочитает газеты, его ничто не удержит. — Тебос улыбнулся ослепительной улыбкой, обнажив два ряда ровных белых зубов, еще более подчеркивающих смуглый цвет лица. — Если до него дошли первые газетные выпуски, он должен быть уже в пути. Но сегодня его, конечно, не будет. Я отправляюсь на яхту: с годами становится все утомительнее смотреть на этих клоунов.

— Я с тобой, папа.

Телохранители прокладывали им путь, образуя коридор из мощных мускулов и прочных костей. Тем не менее Римо каким-то чудом оказался рядом с Еленой.

— Куда же вы? — спросил он.

— Мне показалось, что я не имела у вас успеха, — сказала она.

— Вы не ошиблись. Но ведь у вас такой большой выбор. — Он кивнул в сторону банкетного зала, напоминающего арену римского цирка после боя гладиаторов.

— Эй, ты! Пошел отсюда! — прикрикнул на Римо охранник, направляясь в его сторону и протягивая руки, чтобы схватить наглеца.

— Не мешай! — сказал Римо. — Видишь, я беседую с дамой?

Охранник положил руки ему на плечи, но Римо их сбросил. Снова поднять руки страж уже не смог — они почему-то не повиновались.

Римо повернулся к девушке:

— Зачем вам эти гориллы?

— Кто этот человек? — спросил Тебос у дочери.

— Я первый спросил, — возразил Римо. — И вам придется подождать.

— Это мой отец, господин Тебос, — сказала Елена.

Римо прищелкнул пальцами.

— О! Так это вы устроили прием?

Тебос кивнул.

— Вам должно быть очень стыдно, — сказал Римо.

— Стыдно? — переспросил Тебос. — Елена, да кто это?

— Именно стыдно! Приглашать таких людей на прием — издевательство.

— Кто вы такой?

Все трое медленно продвигались к большому эскалатору, окруженные телохранителями. Стражник, пытавшийся прогнать Римо, стоял на прежнем месте, растерянно глядя на свои неподвижные руки и не понимая, что с ним произошло. Тебос смотрел на Римо, пытаясь припомнить, где он его видел.

— Я — Римо, — представился молодой человек.

— Это — Римо, — подтвердила Елена, пожимая плечами.

— Это мне ни о чем не говорит.

Эскалатор достиг верхней палубы. Елена сошла со ступеньки легко и грациозно, Тебос при этом подпрыгнул, а Римо даже не пошевелился, пока эскалатор не выгрузил его на толстый ковер, застилавший доски палубы.

Его ноги пришли в движение только тогда, когда он проскользил по ковру не менее трех футов.

— Я здесь работаю, — объяснил Римо. — У иранцев. Так они теперь называются. Впрочем, Чиун предпочитает называть их персами. Я думаю, они бы мне понравились больше, когда были персами. Чиун говорит, что в Персии платили лучше.

Тебос вдруг застыл на месте как вкопанный.

— Вы — Римо, — произнес он так, будто услышал это имя впервые.

— Выходит, да, — согласился тот.

— Вы работаете на Иран?

Римо кивнул, чувствуя на себе холодный, тяжелый взгляд Тебоса. Глубокие серые глаза оглядели Римо с ног до головы, смерили его с точностью до дюйма, взвесили с точностью до унции, оценили мельчайшие черточки его характера. По всей вероятности, заключение было не в пользу Римо.

— Эй, стража! — крикнул Тебос. — Уберите этого человека. Прошу прощения, — почти вежливо сказал он, повернувшись к Римо, — но мы с Еленой должны ехать. Вы нам мешаете.

— Ей я не мешаю, — сказал Римо.

— Он мне не мешает, — подтвердила Елена.

— Вы мешаете мне. — Тебос отступил в сторону, пропуская вперед телохранителей.

Сильные, натренированные парни окружили Римо, в то время как Тебос увлек Елену в сторону, чтобы дать им простор для действий.

Римо исчез из виду, закрытый сомкнувшейся вокруг него группой людей в черных костюмах. Черная эта куча пульсировала, точно единый организм, поднимаясь, как тесто на хороших дрожжах, и опадая снова; в воздухе мелькали руки и ноги, занесенные для удара; слышалось пыхтение и ругательства.

Вдруг Тебос увидел, что Римо стоит возле них и с интересом смотрит на драку.

— Парни что надо! — похвалил он. И, повернувшись к Тебосу, сказал: — Идемте я провожу вас.

Он деликатно взял Елену под руку и отвел ее подальше от дерущихся. Тебосу ничего не оставалось, как последовать за ними. Через каждые два шага он оглядывался на телохранителей, продолжавших лупить друг друга.

— Как вам это удалось? — спросила Елена.

— Что именно?

— Уйти от них.

— А, вот вы о чем. Это совсем просто. Понимаете, нужно только уловить ритм, в котором они двигаются, и попасть в этот ритм. Они поднимаются и ты поднимаешься вместе с ними; потом они опускаются, а ты продолжаешь подниматься, и вот тебя уже там нет, а им и невдомек, что в куче одним человеком стало меньше. Оставьте их в покое, они еще долго будут тузить друг друга, прежде чем сообразят, что меня среди них нет. Это как летящая пуля: если вы движетесь с той же скоростью, что и она, она не причинит вам вреда. Вы можете даже поймать ее рукой, если захотите. Но я бы не советовал вам это делать, не имея достаточной практики.

— А сколько надо практиковаться? — спросила Елена.

— Пятьдесят лет по восемь часов в день.

— Но вам еще нет пятидесяти!

— Это верно. Зато я учился у Чиуна, и мне понадобилось на сорок лет меньше.

Главная палуба возвышалась над поверхностью Атлантического океана на сто с лишним футов. Римо поискал глазами трап, по которому можно было бы спуститься на катер Тебоса, пришвартованный к борту огромного корабля.

Тем временем Тебос втолкнул дочь в лифт, и кабина тотчас пошла вниз, к едва возвышающейся над водой платформе.

— Доброй ночи, Римо! — крикнула Елена, перед тем как ее лицо скрылось из виду. Она показалась ему грустной и разочарованной.

Римо перегнулся через перила, глядя, как быстро кабина скользит вдоль борта корабля вниз, к катеру.

Тебос и Елена ступили на платформу, а оттуда — на катер. Римо был раздосадован: он надеялся поговорить с девушкой. Она или ее отец могли что-то знать о тайнах корабля и о планах Скуратиса. Какого дьявола он понастроил все эти скрытые помещения и проходы?

Команда отдала швартовы, и катер с мощным мотором помчался к яхте Тебоса, лениво дрейфующей в пятистах ярдах от «Корабля Наций».

Стоя на главной палубе, Римо ощутил на губах соль. Его лицо стало влажным от мелких водяных брызг, которые на этой высоте превращались в водяную пыль.

В ста футах под ним лежал океан, темный и холодный. Сверкающий белоснежной краской катер исчез в ночной темноте.

«Проклятье!» — выругался про себя Римо.

Сбросив с ног мокасины, он перемахнул через борт. На лету Римо замедлил дыхание и усилием воли изменил ток крови в своем теле; кровь отлила от кожи ко внутренним органам. К тому моменту, когда он оказался в воде, температура на поверхности его тела снизилась — это предохранит от переохлаждения и сбережет необходимое для жизни тепло.

Падая вертикально, ногами вниз, он вспорол поверхность океана будто кинжалом. Погрузившись на двадцать футов, Римо изогнулся, проделал плавное подводное сальто, вынырнул и поплыл на огни «Одиссея». Впереди он слышал шум работающего двигателя Елена Тебос покойно расположилась в кресле, на корме катера. Сидящий рядом отец, будто отвечая на ее невысказанные мысли, говорил:

— Я готов допустить, что он очень привлекателен. Но и очень опасен.

— То же самое говорят про тебя, — возразила Елена.

— Ну, в отношении меня люди не правы, — сказал Тебос с легким смешком.

— Я — не то что иные чистильщики обуви, так и не научившиеся не оскорблять конкурентов своим чванством. Впрочем, этот парень — совсем другое дело: на его счету уже много убийств, которые произошли на корабле.

— Откуда тебе это известно, папа? Ведь до сегодняшнего вечера ты ни разу там не был.

— Я кое-что слышал, — неопределенно сказал Тебос. — И не забудь, что восемь наших лучших телохранителей остались сегодня там. Семеро из них пытаются изувечить друг друга, а восьмой не может двинуть пальцем. Поверь мне, этот Римо — страшный человек.

Елена промолчала. Кисть ее руки покоилась на хромированных перилах катера. Вдруг она почувствовала, как что-то влажное и холодное, как выпрыгнувшая из воды рыбешка, коснулось ее запястья. Елена отдернула руку.

— Ты говоришь о Скуратисе, папа, — сказала она. — Я не могу понять, чего ты от него хочешь.

— Ровно ничего, дорогая, — сказал Тебос.

Он смотрел прямо перед собой. Елене был знаком этот взгляд: через толщу дней, месяцев и лет отец смотрел вперед, в неведомое будущее, которое открывалось только ему. Легкая улыбка играла на его губах. Елена опять положила руку на перила и почти сразу же отдернула, ощутив то же прикосновение. Она посмотрела на пальцы, наклонилась над перилами, ожидая увидеть свесившийся за борт конец веревки. Вместо этого она увидела белозубую улыбку Римо, который приложил палец к губам, подавая ей знак молчать.

Она оглянулась на отца — не заметил ли он чего-нибудь? Но тот все еще созерцал будущее, в котором его мечты становились явью, его власть неоспоримой, а его верховенство — несомненным.

Елена перевела взор на воду за кормой: Римо не было. И ничего не было.

Может, ей это почудилось? Потом оглядела воду вдоль бортов катера — никакого следа.

Она улыбнулась своим фантазиям. Воображение и желание — сильно действующие наркотики. Теперь дочь лучше понимала своего отца с его тайными устремлениями.

Когда катер пристал к яхте, команда высыпала на палубу, чтобы помочь хозяину и его дочери перебраться на борт «Одиссея».

Елена задержалась на палубе, напряженно вглядываясь в воду. Померещилось, подумала она со вздохом. Однако в ее пальцах еще жило ощущение холода от влажного прикосновения.

Тебос разговаривал со штурманом катера.

— Отправляйся обратно, — сказал он, — отыщи этих кретинов на борту корабля и доставь их сюда.

— Где они могут быть, сэр?

— Скорее всего, сражаются с призраком на нижней палубе, — ответил Тебос.

Елена ушла к себе, не дослушав их разговора.

— Доброй ночи, папа, — бросила она на ходу.

— Доброй ночи, дорогая.

Тебос проводил ее взглядом. Высокая и статная, с легкой походкой, она была похожа на свою мать. Однако та была независимой женщиной, с деловой хваткой, обладала недюжинными способностями и судила обо всем безошибочно. Ее потрясающая красота приводила в такое смущение деловых партнеров, что они совсем теряли голову и предпочитали вести дела с Тебосом, а не с его женой, хотя голова у него работала отнюдь не хуже, чем у нее.

Елена унаследовала от матери ее ум и отчасти — красоту. Но ни от одного из родителей она не восприняла деловых качеств. Тебос мечтал о сыне, но тщетно; новорожденный умер вместе с матерью. Ни одна из последующих жен не подарила ему сына, который мог бы продолжать борьбу против Скуратиса. У него была только Елена. Тебос злорадно усмехнулся: у него есть дочь, а у Скуратиса нет никого! Его единственная дочь покончила с собой вскоре после того, как стала женой Тебоса. Это было одно из самых приятных воспоминаний.

Моторист катера снова завел двигатель и помчался через ночной океан обратно к «Кораблю Наций».

Тебос пошел спать. Завтра прибудет Скуратис, и все станет на свои места. Решительно все.

И он будет Первым. Никаких сомнений.

Горничная Елены приготовила постель в передней каюте и теперь спала в маленькой смежной комнатке. Перед сном она надевала наушники, соединенные с кнопкой вызова над кроватью хозяйки. Так повелось с того момента, как она начала прислуживать Елене, а было это много лет назад.

Каюта была освещена неярким ночником. Ни на что не надеясь, Елена оглядела спальню — пусто.

Римо явился ей в галлюцинации. Это был мираж, следствие лишнего бокальчика анисовой водки «Узо».

Елена села к туалетному столику, чтобы снять украшения. Взглянув в зеркало, она вздрогнула: дверь ванной комнаты отворилась, и из нее вышел Римо. На нем был один из ее бархатных купальных халатов.

Глаза их встретились в зеркале.

— Хорошо, что я нашел у тебя халат, — сказал он. — Моя одежда намокла, а я терпеть не могу заниматься этим в мокрой одежде.

— Чем «этим»? — спросила она.

— Любовью.

— Вот как? Мы собираемся заняться любовью?

Елена встала и повернулась к Римо лицом.

Тот завязывал пояс на купальном халате. Управившись с этим делом, он посмотрел на нее своими бездонными глазами.

— Естественно. А разве нет?

Елена ответила не сразу — Да, — негромко произнесла она. Но только не «естественно»

— Да уж, знаю я вас, греков, — сказал Римо.

Она засмеялась тихим счастливым смехом, в котором будто звенели колокольчики.

— Ты меня не так понял. «Естественно» предполагает один раз, а мы этим не ограничимся.

Она вынула из ушей золотые сережки.

— Ты думаешь, я справлюсь? — спросил Римо.

— Еще как, американец. Я в тебе не сомневаюсь.

— Ладно. Только сначала давай поговорим.

— Нет. Сначала займемся любовью, а разговоры отложим на потом.

С помощью деревянного крючка на длинной ручке она расстегнула «молнию» на спине.

— Давай поговорим между делом, — предложил Римо. — Скажи, зачем твой отец дает вечер в честь Скуратиса, которого люто ненавидит?

Елена пожала плечами. От этого движения ее расстегнутое платье соскользнуло с плеч.

— Никто не знает, что на уме у моего отца. Я думаю, он действительно находится под впечатлением построенного Скуратисом корабля.

— Не верю, — сказал Римо.

— Я тоже не хочу этому верить, сказала Елена, высвобождая руки из рукавов. — Скуратис — непроходимый тупица, грубый и порочный. Ему место на скотном дворе. Я говорила отцу: тот, кто спит в хлеву вместе с овцами, пахнет овечьим навозом.

— Наверное, вы, греки, разбираетесь в этом лучше, чем я, — заметил Римо.

— Я ненавижу этого человека. Он пачкает все, к чему прикасается!

— Он построил довольно-таки приличную лодку, — сказал Римо.

— Не лодку, а корабль. Эка невидаль! Его судно никогда не пересечет океан.

Она перешагнула через упавшее платье и осталась в шелковых кружевных панталонах и в высоком корсете, который облегал и приподнимал ее грудь.

— Не лодка, а целый город, — сказал Римо.

— Корабль, — снова поправила его Елена. — Кому это нужно?

Она повернулась к туалетному столику и зажгла темно-коричневую сигарету. Римо, стоявший на противоположном конце спальни, почувствовал едкий специфический запах.

— А ты знаешь о том, что внутри корабля есть другой? — спросил он. Целый подземный город.

— Он и должен уйти под землю, — сказала Елена, глубоко затягиваясь. Вернее, под воду. — Она нервно засмеялась. — И, надеюсь, скоро. Вместе со всем зверинцем. Только звери с Ноева ковчега спаслись, а эти не спасутся. Достаточно одного раза.

— Ты знаешь что-нибудь о тайных проходах в стенах корабля? Помнишь, как вышли сегодня из них те парни, прямо из стены?

— Милые штучки Скуратиса. Этот кретин все печется о безопасности, сказала Елена. Она положила сигарету в пепельницу и начала расстегивать корсет.

— Ты рассказала о служившемся отцу? — спросил Римо. — Он знает о роли Скуратиса?

— Отец не имеет об этом ни малейшего представления, — сказала Елена.

Она сбросила корсет на пол и последний раз затянулась сигаретой, прежде чем смять ее в пепельнице. Потом она направилась через всю комнату к Римо, распахнув объятия.

— Пора в постель, — сказала она с улыбкой.

Римо отрицательно покачал головой.

— Я, пожалуй, пойду, — сказал он и развязал пояс халата. Под ним оказались мокрые брюки и тенниска.

— Как?! — не поняла Елена.

— Мне пора: плыть ведь далеко! — объяснил Римо.

— Ты покидаешь меня?!

В ее голосе зазвучала нескрываемая ярость.

— Ну, если хочешь, поплывем вместе.

— Послушай, — сказала она. — Это очень милая шутка, но достаточно. Я знаю, что ты прицепился к катеру и он вез тебя на буксире. А теперь хватит валять дурака. Утром я прикажу отвезти тебя обратно.

— Извини, но я лучше поплыву своим ходом. У меня не будет другого такого случая попрактиковаться в плавании. И потом, если я останусь здесь на ночь, это, пожалуй, не понравится твоему отцу.

— Отец живет своей жизнью, а я — своей. Мы договорились об этом, когда я стала женщиной.

— Я уже сталкивался с отцами. Они соблюдают такого рода соглашения только на словах, а когда доходит до дела, их забывают.

— Положись на меня, — сказала Елена.

— Прости, не могу. Мне надо уходить. — Римо сунул ноги в мокрые мокасины, стоявшие под кроватью Елены. — До скорого свидания!

— Ты — свинья!

— Возможно.

— Ненавижу! Ты мне омерзителен!

— Охотно верю. Я это заслужил.

— Чтоб ты утонул!

Она дрожала от гнева, ее небольшие торчащие груди бурно вздымались.

Прежде чем повернуться к двери, Римо дотронулся до ее щеки.

— Ну зачем так волноваться?

Она оттолкнула его руку.

— Пошел прочь! Отправляйся в этот свинарник, к себе подобным.

— Не стоит давать волю раздражению.

Римо пошел к двери. Она выкрикнула ему вслед какие-то греческие слова.

Не зная языка, Римо тем не менее понял, что это непристойность, и догадался, какая именно.

— Сама ты!.. — крикнул он и с этими словами прыгнул через перила яхты в холодные воды океана.

Глава 10

Римо вышел из лифта на главную палубу. С него струилась вода, оставляя на полу лужицы. Палуба была пуста, если не считать одного человека. Издали доносились звуки песен и пьяные выкрики — это кутили последние, припозднившиеся гости Тебоса. Дело шло к утру.

Человек стоял в тридцати футах от лифта, повернувшись спиной к Римо и вглядываясь в океан. Под мышкой он держал свернутые в трубку бумаги.

Его смокинг из голубой парчи был бы вполне уместен на популярной рокзвезде, присутствующей на свадьбе юной любительницы рока. Редеющие волосы были коротко подстрижены и прилизаны волосок к волоску.

Облокотившись о перила, он весь подался вперед, будто надеясь расслышать в шуме ветра что-то очень важное.

Римо не видел его лица, да и нужды в этом не было.

— Привет, Смитти! Какими судьбами?

Доктор Харолд В. Смит, глава КЮРЕ, не спеша обернулся.

— Хорошо искупались? — спросил он.

— Неплохо, — ответил Римо. — Стараюсь каждый вечер делать десять заплывов, чтобы держать форму. Что вы здесь делаете? К чему этот нелепый маскарад?

— Я считал, что вы не одобряете мой серый костюм, — сказал Смит — Видя вас десять лет в одном и том же костюме, я, естественно, его не одобрял. Но я не мог ожидать, что вы выйдете на люди одетый точно клоун.

Смит фыркнул, точь-в-точь как святоша из романа Диккенса.

— Я стараюсь одеваться как все. Мне казалось, что на сегодняшнем приеме мой костюм будет соответствовать, так сказать... А если уж говорить о манере одеваться, я удивлен, видя на вас все ту же тенниску и брюки. Я думал, что вы щеголяете теперь в шелковых шароварах и расшитых туфлях с загнутыми кверху носами.

— Ну ладно, — сказал Римо, — мы квиты. Но что привело вас сюда?

— Извините, Римо, это — государственная тайна.

— С каких это пор у вас от меня секреты?

— Но, согласитесь, я не могу выбалтывать первому встречному все, что знаю. Тем более иранскому телохранителю, — сказал Смит.

У Римо задвигался кадык.

— Секреты? От меня? — повторил он, помолчав.

Смит слегка передернул плечами, как будто желая поправить тяжелую ношу у себя на спине — он нес на себе груз ответственности за судьбу планеты.

— Тогда я сам скажу вам, что вы здесь делаете. Вы считаете, что здесь, на корабле, что-то готовится, и хотите помешать этому. А сверток бумаг у вас под мышкой — чертежи этой лодки.

— Корабля, — терпеливо поправил его Смит. — Это не лодка, а океанский лайнер.

— Да пропади он пропадом! — вскричал Римо. — Мне нет дела до того, как его называть: лодка, корабль или вонючая лохань. Вы запаслись чертежами потому, что считаете положение на этой шаланде неблагополучным, раз здесь происходят нападения, убийства и прочее. Так я говорю?

— Близко к истине? — согласился Смит.

— О'кей. Теперь я скажу вам кое-что интересное. Здесь что-то зреет, но что именно, я не знаю. Чертежи не покажут вам того, что есть на самом деле. Эта треклятая баржа вся издырявлена тайными проходами и нашпигована аппаратурой, о которой никто и понятия не имеет. Почему бы вам, Смитти, не собрать американскую делегацию и не отчалить, пока не поздно?

— Катастрофа на этом корабле может стать мировой трагедией, — возразил Смит.

— Мир пережил смерть многих великих людей, а жалкая толпа паяцев — невелика потеря. Полно, Смитти! Вы же их видели сегодня на приеме. Кого вы собираетесь спасать? Забирайте нашего представителя и его штат. Пусть у вас болит голова об Америке.

— Это не наш стиль работы, — сказал Смит. — Извините, Римо, — продолжал он после паузы, — но это как раз то, чего вы никогда не понимали.

— Но ведь здесь опасно, Смитти, действительно опасно!

— Каждый делает свой выбор.

— Значит, вы собираетесь остаться на этой лодке, — тьфу! — на этом чертовом корабле и будете рисковать жизнью, пытаясь выяснить, что здесь готовится, и помешать этому — и ради кого? Ради стада корыстолюбивых, падких на бесплатное угощение выродков в полосатых штанах, готовых продать душу за цент.

— Да, — просто сказал Смит.

— Значит, Чиун был прав?

— Вот как? В чем же?

— Что вы — безумец, всегда были им и навсегда им останетесь.

— Мне понятна его точка зрения. Вы с Чиуном, так же как и другие наемники, работающие только ради денег, никогда не поймете тех, кто работает бескорыстно. Именно это делает их сумасшедшими в ваших глазах. Вам нравится работать на Иран?

— В общем, да, — сказал Римо. — Очень милые люди. Хорошо платят и не дают нелепых заданий.

— Я рад, что вы так хорошо устроились, — сказал Смит.

— Послушайте, Смитти. Вы здесь для того, чтобы обезопасить корабль, так? Но ведь это как раз то, чего вы хотели от нас с Чиуном. Пусть у нас с вами не все шло гладко, но ведь сейчас-то мы здесь. Почему бы вам теперь не уехать? Вы хотели поручить это нам, и мы этим занимаемся.

— Вы правы, Римо, но лишь отчасти. Видите ли, Чиун и вы работаете на Иран. Насколько мне известно, иранцы могут быть причастны к происходящему на корабле. Не обижайтесь, но я вам доверять не могу; я не имею права считать вас беспристрастным и непредубежденным сотрудником, когда вы работаете на хозяина, который вполне может оказаться нашим противником.

— Вы — самый большой зануда, какого я когда-либо знал! — вспылил Римо.

— Прошу прощения, — сказал Смит, — но у меня очень мало времени, а дел много.

И он углубился в изучение вынутого из рулона листа бумаги.

Римо зашагал было прочь в своих хлюпающих мокасинах, но обернулся.

— Вы — сумасшедший, — сказал он.

Не отрываясь от своего занятия, Смит кивнул.

Сделав еще несколько шагов, Римо кинул через плечо:

— И одеты вы как пугало!

Смит ответил рассеянным кивком.

— Вы — редкостный сквалыга, и надеюсь, что американские делегаты сейчас жуют ластики и портят канцелярские скрепки, бросая их об стену. Подумайте, какая расточительность!

Смит согласно кивнул ему в ответ.

— Повернитесь, черт возьми, когда с вами разговаривают! — не выдержал Римо.

Смит повернулся.

— Передайте от меня привет шаху, — сказал он.

Римо застонал, как от зубной боли, и кинулся прочь.

Глава 11

— Не хочу слышать об этом, папочка!

— Разумеется, нет, — сказал Чиун. — Зачем слушать о том, от чего зависят наши жизни?

— Моя жизнь не зависит от состояния персидского... а, черт! — иранского телевидения. Меня не волнует, есть у них «мыльные оперы» или нет. Это не угрожает моей жизни.

— Как это на тебя похоже! Полное бездушие и бестактность по отношению к своему учителю, невнимательность к его запросам. Ты заботишься только о своем комфорте. Ты готов всю ночь плескаться в океане, а до меня тебе и дела нет.

— Слушай! Это ведь ты придумал пойти на службу к иранцам, скажешь, нет? Так чего же теперь жаловаться?

— А ты придумал другое — ничего не рассказывать мне о том, как низко пал некогда величественный Павлиний трон. Персия была великой страной, ею правили могущественные монархи. А этот нынешний Иран, как ты его называешь, почему ты мне ничего о нем не рассказывал? Почему не сказал, что он теперь совсем отсталый? У них же нет дневных телевизионных опер! И вообще очень мало передач.

— Да откуда же мне было знать об этом? — сердито буркнул Римо.

— Это входит в твои обязанности. Такие вещи ты должен знать в первую очередь. А почему, по-твоему, я позволяю тебе находиться все время рядом со мной? Может, мне доставляет удовольствие видеть, как ты ведешь себя за столом? Может, твой торчащий нос и твои неприятные круглые глаза напоминают мне свежую розу, покрытую утренней росой?

— Нос у меня не такой уж большой, — проворчал Римо.

— Ты — американец, а у всех американцев большие носы, — возразил Чиун.

— Корейцы тоже все на одно лицо, — сказал Римо.

— Не так уж плохо, что мы выглядим на одно лицо, раз оно приятное. Тебе следовало знать, что Персия сейчас в упадке.

— Я никогда такими вещами не занимался — это дело Смитти.

— Нечего теперь сваливать свою вину на бедного, оклеветанного императора Смита, которого ты предал, бросив службу, — сказал Чиун.

— Ишь ты! Давно ли он стал «бедным оклеветанным императором Смитом»?

Ему же место рядом с Иродом, он же величайший изверг в истории человечества. Кто брюзжал и жаловался на «безумного Смита» целых десять лет? Что ты на это скажешь, папочка?

— Я не должен был слушаться тебя, Римо, — сказал Чиун. Его голос и лицо выражали сожаление. Он сел, сложив руки на груди, давая тем самым понять, что разговор окончен. — Мне не следовало отворачиваться от императора, занимавшегося спасением Конституции. Всему виной твоя жадность. Мои потомки мне этого не простят.

— Никто никогда не узнает об этом. Переправь в очередной раз летопись Синанджу — и все.

— Довольно! — сказал Чиун. — Не слитком ли много оскорблений в адрес пожилого человека ты позволил себе за один день? Неужели в тебе нет ни капли жалости? Персы всегда отличались бессердечием. Как быстро ты стал похожим на них.

Римо направился к двери. Пропитанная морской солью одежда скрипела при каждом его движении. У порога он остановился.

— Папочка!

Чиун молчал.

— Папочка, — снова позвал Римо.

Чиун обратил на него сердитые светло-карие глаза.

— Я хочу тебе сказать одну вещь, — печально сказал Римо, понизив голос.

Чиун важно кивнул.

— Ты хочешь покаяться? Говори.

— Высморкайся через ухо, папочка!

И с этими словами Римо проворно выскочил за дверь.

* * *

Было приказано быть начеку и смотреть в оба. Но двое охранников, которые прохаживались по коридору напротив входа в ливийский сектор, не обратили внимания на жесткую складку у рта Римо. Не увидели они и того, что глаза у него блестят мрачным блеском, а зрачки сильно расширены.

Они видели лишь хлипкого на вид белого парня в непросохшей одежде, который шел по коридору и громко разговаривал сам с собой:

— Мне надоело быть козлом отпущения для всех и каждого! Слышите? Надоело! Сперва один, потом другой! Смитти осуждает меня за то, что я ушел из КЮРЕ, хотя в этом был виноват Чиун. Теперь Чиун бранит меня за то же самое, хотя это его вина. Как вам это нравится? Все обвиняют меня, а мне кого прикажете винить?

Римо брел по коридору с низко опущенной головой. Его напитавшиеся водой мокасины утопали в мягком ковре. Двое ливийских стражей преградили ему путь.

— Стой! — скомандовал один из них, повыше ростом и пошире в плечах.

На смуглом арабе был черный костюм в тонкую полоску и черная рубашка с белым галстуком. Его темные, обильно умащенные волосы были зачесаны назад. Он протянул правую руку, и она легла на плечо Римо.

Римо поднял глаза и увидел детину выше его па целых четыре дюйма. Тот выпалил очередь из арабских слов.

— Говори по-английски, олух! Я ведь не из ваших торговцев коврами, чтоб их черти взяли!

Высокий страж широко осклабился.

— Я спрашивал, что ты здесь делаешь, маленький человек с большим нахальством. После восьми часов вечера этот коридор закрыт для посторонних.

На лице Римо появилась улыбка, не предвещающая ничего хорошего.

— Гуляю.

Рядом с первым встал второй охранник, одетый так же, как первый, если не считать черно-белых туфель с узкими носами.

— Это американец, — сказал он.

Первый охранник недобро усмехнулся и сжал рукой плечо Римо.

— О, американец! Значит, ты фашист, расистская сволочь, прихвостень империализма?

— Нет, — сказал Римо. — Я — стопроцентный янки, меня зовут Янки Дудл, я родился в День независимости в рубашке со звездами и полосами.

— Я думаю, надо его задержать, а утром допросить, — сказал первый стражник.

Он сжал плечо Римо еще крепче, но тот, по-видимому, этого не почувствовал.

— Как идут дела в Ливии? — спросил Римо. — Сколько детей убили ваши храбрые налетчики на этой неделе?

— Хватит болтать, грязная свинья! — сказал второй охранник. — Бери его, Махмуд, запрем его в камере для допросов.

— Верно, Махмуд, — поддержал его Римо. — Хватай меня. Ты знаешь, я уже целых пятнадцать минут здесь хожу. Смерть хочется пописать, но не на кого. А тут, на мое счастье, вы подвернулись.

Махмуд переглянулся со своим товарищем и покрутил пальцем у виска.

— Ты знаешь, что я собираюсь с тобой сделать, Махмуд? — спросил Римо.

И, повернувшись к его напарнику, вдруг спросил:

— А тебя как зовут?

— Ахмед.

— Правильно! Вы все, чумазые свиньи, зоветесь либо Махмудами, либо Ахмедами.

— За эти оскорбления, — сказал Ахмед, — я допрошу тебя по-своему.

Оба стражника выхватили из-под пиджаков револьверы.

— Идем! — приказал Махмуд.

Он снял правую руку с плеча Римо, а револьвер в левой направил Римо в живот.

— Вы — прямо подарок судьбы! — потер руки Римо. — Пара непобедимых вояк! Может быть, даже знаете, что делать с вашими «пушками»?

— Знаем. Стрелять, — сказал Махмуд.

Он взвел курок большим пальцем и прижал указательным пальцем холодный твердый металл спускового крючка. В следующий миг револьвер оказался у американца.

— Теперь твой черед, — Римо повернулся к Ахмеду.

Тот отпрыгнул назад и сделал попытку выстрелить, однако Римо неуловимым движением отобрал у него револьвер. Вместе с указательным пальцем.

Потом Римо переложил оба револьвера в правую руку. Оторванный палец Римо брезгливо швырнул на ковер.

Ахмед смотрел то на свою четырехпалую кисть, то на Римо, потом снова на руку. Он хотел закричать, но почувствовал во рту металл двух револьверных стволов.

— Ты пока что малость помолчи, Ахмед, — попросил Римо. Сперва разберемся с Махмудом.

Высокий ливиец подкрадывался к Римо сзади, заранее растопырив пальцы, чтобы схватить его за горло. Когда он приблизился к Римо на расстояние вытянутой руки, тот резко обернулся и ткнул двумя пальцами в запястья противника. Махмуд почувствовал, что его руки застыли в таком положении, будто он держал воображаемый баскетбольный мяч, готовясь произвести обманный бросок из-под руки.

Сколько ни пытался он соединить пальцы, они не соединялись. Попробовал опустить руки по швам — и снова безуспешно. Махмуд разглядывал свои руки первый раз в жизни: большие, морщинистые сверху и с мозолями на ладонях.

Это были рабочие руки. Работа Махмуда состояла в том, чтобы убивать.

Однако теперь он больше не хотел убивать, он не хотел иметь дела с этим безумным янки. Махмуд отпрянул назад, и Римо отправил его на пол к уже сидящему там Ахмеду.

Римо посмотрел на арабов сверху вниз, будто прикидывая, где здесь лучше всего поставить для них стойло. Потом нагнулся и вынул изо рта Ахмеда дула обоих револьверов.

— Вот так-то лучше, — сказал Римо. — Стало быть, вы не очень любите американцев? Это несправедливо.

Махмуд отрицательно замотал головой, а Ахмед громко завопил:

— Нет, нет, нет! Мы любим!

— То-то же! — сказал Римо. — Когда Америку ругает американец, это одно дело. Другое дело — вы! Все понятно?

Махмуд и Ахмед закивали так энергично, что стукнулись затылками о стену позади.

— Хорошо, — сказал Римо. — Теперь надо сделать так, чтобы вы это запомнили. Навсегда.

Глава ливийской делегации Ференчи Барлуни, перебравший на приеме шампанского, спал на полу за дверью, ведущей в ливийский сектор. Но странные звуки из коридора достигли его сознания, и он проснулся.

Барлони не знал, как долго здесь пролежал. Он поморгал глазами и потряс головой, чтобы прийти в себя, однако странные звуки не прекращались.

Охранники! Больше некому! Сейчас он им покажет! В следующий раз они хорошенько подумают, прежде чем нарушать сон дипломата.

Разъяренный, он встал на ноги, подкрался к двери и выглянул в холл.

Двое его телохранителей, Ахмед и Махмуд, сидели на полу, прислонившись к стене, и пели. Это как же надо надраться, чтобы запеть на посту!

При виде Барлони оба стража виновато улыбнулись, но продолжали петь:

Америка, Америка,

Где золото хлебов,

Где синих гор величие

Над щедростью садов.

Америка, Америка...

Больше в холле никого не было.

Глава 12

Римо отыскал подсобное помещение возле ливанского сектора, из которого открывался тайный проход, и вошел в него, не раздумывая, зачем это делает. Он не трубил на всех углах о тайных ходах на судне Нужды нет! Какое ему дело до того, что чьи-то агенты просверлят дыру в днище и потопят корабль? Что ему за печаль, если утонет вся треклятая иранская делегация, если зануду Смита проглотит кит, который будет потом мучаться от изжоги до конца своих дней, если все делегаты пойдут на корм акулам?

Ему теперь все равно. Они с Чиуном выживут, а все остальные... Да пропади они пропадом! И Чиун тоже, если уж на то пошло!

Но тогда зачем он сюда пришел? Зачем проламывает дыру в стальной стене, за которой находится тайный проход? Единственным человеком на корабле, который интересовался этими проходами, был Смит, а Римо с ним больше не связан. Он больше не работает на Соединенные Штаты.

— Я — перс, — сказал он, обращаясь к оторванному стальному листу. Слышишь? Я — перс. Разве может американец вырвать вот такой кусок стали и открыть проход в стене?

— Да здравствует преславный Павлиний трон! — возгласил Римо и сорвал еще одну стальную панель.

— Будь трижды славен Реза-шах Пехлеви, шахиншах, нанимающий убийц-ассасинов!

Римо пролез в дыру и оказался в небольшой комнатке в самом сердце корабля. Ее освещала единственная красная лампочка под потолком. Перед Римо была металлическая дверь без ручки, вроде тех потайных дверей, где ручкой служит ключ, вставляемый в дверной замок.

Римо сорвал ее со стальных петель.

— Во славу великой Персии, цитадели истории, родины дынь, цветущего сада Дальнего Востока... А может, Ближнего?

Он подхватил готовую упасть тяжелую стальную дверь, втащил ее в комнатку и бросил на пол.

— Ай да греки! Надо же понастроить такого!

В первом коридоре за комнаткой никого не было. Римо пошел вдоль него, стуча во все двери. Нигде ни души. Внутренность корабля была сплошь источена переходами и клетушками.

В одной из комнат Римо увидел с полдюжины спальных мешков, брошенных прямо на холодный металлический пол, а также несколько банок из-под свиной и говяжьей тушенки.

Куда, однако, все подевались? В прошлый раз здесь было не повернуться от боевиков, техников, людей, которым было чем заняться. А теперь никого...

В центральной части судна Римо отыскал компьютерный центр — сплошь металл и серая краска. В комнате пахло только что проложенным электрическим кабелем. У двери стояло закрытое мусорное ведро с клочками бумаг и жестянками из-под консервов, на панели компьютера — бутылка с джином и еще одна, с вермутом, а также пузырек с пилюлями, изготовленными лондонским фармацевтом для некоего Оскара Уокера. Возле панели Римо заметил небольшую стопку бумаги и сел перед компьютером, чтобы их посмотреть.

На одном из листов было написано:

«Имя: Римо. Национальность: американец».

Листки содержали четыре графы. Над первой графой стояло: «Дневные ритмы». В ней было аккуратно напечатано: «Ничего существенного не наблюдается. Субъект действует в любое время суток на пределе активности».

Римо согласно кивнул.

Во второй графе — «Биоритмы» — значилось: «Явных критических дней не отмечено. Нет и периодов заметного спада».

Римо кивнул снова.

В третьей графе «Физические характеристики» было напечатано: «Злобный, жестокий, склонный к насилию, исключительно опасный».

— Злобный? — вслух удивился Римо. — Склонный к насилию? Я тебе покажу «злобный», сукин ты сын! — Он яростно грохнул кулаком прямо по компьютеру В машине что-то заискрилось и зашипело.

Четвертая графа — «Проявления эмоций»: «Непредсказуем, самонадеян, неоправданно резкая реакция на малейшее внешнее воздействие».

— Резкая реакция? — удивился Римо. — Я тебе покажу «малейшее воздействие», мерзкий ублюдок! — С этими словами он засунул руку в дыру, образовавшуюся после первого удара, и вытянул целую кучу проводов и транзисторов. Машина издала явственный вздох и остановилась. Римо порвал листок со своей фамилией, взял следующий, посвященный Чиуну, и начал читать его вслух.

В нем было написано все то же самое, слово в слово: «Непредсказуем, самонадеян, неоправданно резко реагирует на малейшее внешнее воздействие», — читал Римо.

— Точно, правильно, все так и есть!

Он аккуратно сложил листок с характеристикой Чиуна и положил в карман, чтобы показать его позже наставнику.

Потом Римо наспех посмотрел остальные листки, ища листок с фамилией Смита. Однако, к его разочарованию, такового в стопке не оказалось. Там были только данные о дипломатах, которых Римо не знал и знать не хотел.

Он сбросил эти листки на пол.

Когда он направлялся к выходу, на его лице играла довольная улыбка.

Все верно: Чиун — самонадеянный, злой, недоброжелательный, ограниченный, мелочный, заносчивый, лишенный чуткости человек. Пусть почитает, ему будет полезно!

Пройдя еще немного по коридору, Римо ударом ноги открыл дверь, ведущую к телемониторам, показывавшим жизнь всего корабля, до самого последнего уголка. Римо включил их все. Он увидел четыре оргии, девять пьяных пирушек, более двадцати упившихся дипломатов, храпящих в своих постелях. Римо разбил все экраны и пошел прочь в облаках едкого дыма.

Он осмотрел все помещения, но ничего не нашел. Лишь кое-где брошенный спальный мешок, открытая консервная банка — и все. Ни оружия, ни снаряжения — ничего, что могло бы навести на догадку о назначении всех этих комнат и проходов.

Там были только телеэкраны да этот недоумок-компьютер, совершенно исказивший его характер. Наверное, это постарался Смит, подумал Римо.

Кто-кто, а Смит разбирается в компьютерах.

Главный коридор, имевший форму кольца, привел Римо назад, к небольшой каморке, где стояло ведро и швабра. Он прошел через пролом в стене и оказался в хозяйственном помещении, из которого вышел в холл. Уходя, он заклинил дверной замок, чтобы никто не мог пройти.

Коридоры и здесь были пустынны. Дежурным охранникам тоже, видно, перепало от щедрот устроителей праздника, и теперь Римо, проходя по коридорам, повсюду слышал могучий храп.

На другой палубе, ближе к носу корабля, Римо нашел того, кого искал.

Смит медленно шагал по проходу и через каждые два-три шага останавливался, чтобы заглянуть в большой лист бумаги, который он держал в обеих руках. Он сверял конструкцию корабля с планом.

Римо узнал его еще издали и быстро подкрался к нему.

— Смитти!

Тот обернулся.

— Доброе утро, Римо. Идете купаться?

Оставив вопрос без ответа, Римо спросил:

— Вы что-то ищете?

— Тайну этого корабля, — сказал Смит.

Римо улыбнулся.

— Существует целая цепочка проходов по всей длине лодки, от задней части к передней.

— Не лодки, а корабля. И кроме того, принято говорить: от носа до кормы.

— Какая разница? И кроме того, существует несколько покинутых помещений. Оружия нет, есть большой компьютер.

На флегматичном лице Смита появилось что-то вроде интереса.

— Компьютер? Где?

В кои-то веки он его заинтересовал-таки!

— Я не могу вам сказать.

— Но почему?

— Государственная тайна. Тайна иранского государства. Всего хорошего, Смитти!

Римо повернулся и пружинящим шагом пошел прочь, насвистывая веселый мотивчик. Однако к тому времени, когда он добрался до своей каюты, его веселость улетучилась. Он улегся в постель, но долго лежал без сна.

Глава 13

Ровно в полдень по бортам «Корабля Наций» появились две сверкающие белизной яхты.

Получив сообщение о прибытии Демосфена Скуратиса на яхте «Тина», Аристотель Тебос собрал на борту своего «Одиссея» весь персонал потайных помещений «Корабля Наций». Встреча проходила на нижней палубе, в конференц-зале.

Он подробно объяснил, что нужно делать, и подчеркнул: главное — точно рассчитать время.

На борту «Тины» Скуратис тоже готовился провести встречу с новыми членами команды. Он встал затемно, чтобы отладить факс и прочитать сообщения на первых страницах газет, поступивших со всех концов планеты.

Тон сообщений не изменился. Как и накануне, они содержали замаскированный вызов Тебоса Демосфену, вынуждавший его прибыть на «Корабль Наций».

Скуратис читал и улыбался. Доживем до завтра. Не исключено, что завтра все газеты — и «Нью-Йорк тайме», и «Вашингтон пост», и «Таймс», и «Пари матч» — поместят совсем другие сообщения, и Скуратис восторжествует над врагом.

Он не сомневался, что «завтра» для него наступит.

Глава 14

Боксеры-тяжеловесы иногда специально задерживаются в раздевалке, чтобы выйти на ринг после соперника, заставив его ждать, и тем самым получить моральный перевес.

Знавший эту психологическую тонкость, Аристотель Тебос был немало удивлен, заметив, что от «Тины» отошел катер, направившийся к «Кораблю Наций», тогда как сама яхта продолжала курсировать вдоль его левого борта.

Тебос выждал, когда катер Скуратиса подойдет к причалу у ватерлинии громадного судна, и только после этого сошел на свой катер.

Катер с «Тины» приблизился к платформе, куда спускался наружный лифт, и подождал минуту-другую, пока не подошел катер с «Одиссея». Оба суденышка пришвартовались одновременно, слегка покачиваясь на легкой океанской зыби.

Тебос, в безукоризненном белом смокинге, в отделанных атласом черных брюках, которые сидели на нем как влитые, вышел на корму и перегнулся через перила в сторону катера Скуратиса.

Стоя на верхней палубе «Корабля Наций», Римо видел, как вслед за отцом вышла Елена в сопровождении группы мужчин.

— Демо! — крикнул Тебос. — Мой старый друг!

Ответа не последовало.

— Выходи, дружище Демо! — повторил Тебос. — Я жду тебя.

На корме катера появился лохматый, неопрятного вида матрос. На нем была рваная полосатая тельняшка и некогда белые, а теперь сплошь покрытые пятнами машинного масла брюки.

— Нету его здесь, — сказал матрос. — Поняли? Нету и не было! — Он сделал шаг в сторону Тебоса. Тот отпрянул назад, будто в него бросили ком грязи. — И не было, — повторил матрос, захохотал, отвязал канат и вошел в рубку. Минуту спустя катер умчался прочь от плавучего города.

Римо видел, как сжались кулаки Тебоса. Грек резко мотнул головой; казалось, он утвердился в чем-то, что до этого еще вызывало у него сомнения. От Римо не укрылось, что он прошептал что-то на ухо дочери.

Удалившись от «Корабля Наций» на четыреста ярдов, катер Скуратиса сбавил скорость и начал медленно кружить поодаль, будто чего-то выжидая.

Тебос помог Елене сойти, обернулся и сделал знак группе приехавших вместе с ним. Семеро из них, все с «дипломатами» в руках, сошли вслед за Тебосом и его дочерью на платформу. Теперь Римо не мог их видеть из-за крутизны борта.

Минуты через полторы кабина лифта остановилась у главной палубы, откуда Римо вел свои наблюдения. Двери лифта бесшумно отворились, но на палубу вышли только двое — Тебос и Елена. Они помедлили у лифта, и отдыхавшие на свежем воздухе человек сто зааплодировали.

Елена и Римо оказались почти рядом. Он махнул рукой в знак приветствия, но она отвернулась.

Опустевшая кабина автоматически закрылась и поехала вниз — ждать очередного вызова.

Дипломаты на палубе продолжали хлопать Тебосу и Елене; те в ответ улыбались и кивали. Вдруг аплодисменты стихли, заглушенные другими звуками: над судном кружил вертолет, лопасти винта с шумом рассекали воздух. Все взоры обратились вверх. Ярко-желтый геликоптер с выведенными внизу крупными буквами «Тина» пошел на снижение.

Губы у Тебоса сжались в узкую прямую полоску. Взглянув вниз, Римо увидел, что катер Тебоса отчаливает от платформы, на нем не осталось никого, кроме моториста. Катер Скуратиса кружил на прежнем месте, будто нес дозорную службу.

Вертолет сел на специальную площадку размером с танцверанду. Лопасти винта замедлили вращение и остановились. Собравшиеся на палубе бросились к машине, не обращая больше внимания на Тебоса и его дочь.

— Не расстраивайтесь, — сказал Римо Елене. — Я остаюсь с вами.

— Не подходите ко мне!

Отец обернулся на ее голос и одарил Римо улыбкой.

— Вы — Римо, не так ли?

— Он самый.

Тебос довольно бесцеремонно отодвинул дочь от Римо, и оба они прошли вслед за толпой к вертолету. Дверь геликоптера медленно открылась, и из него выпрыгнул Скуратис.

Он одержал первую победу над соперником. Что касается туалета, здесь он, похоже, решил в спор не вступать. На нем был серый костюм, мешковатый, с пузырями на коленках; кое-как подстриженные волосы нечесаными космами падали на изборожденное морщинами лицо...

Он ступил на посадочную площадку из дерева и стали, возвышавшуюся над палубой, и обвел взглядом стоявшую внизу толпу. Она разразилась приветственными криками:

— Виват, Скуратис!

Низенький грек широко улыбнулся. Улыбка его стала еще шире, когда он увидел приближающихся Тебоса и Елену.

— Здорово, Телли! — крикнул он.

Реакция на приветствие была прохладной. Тебос с дочерью остановились на нижней ступеньке трапа, ведущего с палубы на посадочную площадку.

— Я рад, что ты смог прилететь, — сказал Тебос.

— Как я мог пропустить сегодняшнее торжество! — ответил Скуратис.

Он улыбнулся Елене, и Римо почувствовал, что от него исходят волны силы, которая дается не просто красотой, или умом, или деловыми способностями. Это была сила, исходящая от человека, знающего, кто он и что он, будто одно это знание дает ему преимущество перед остальными.

— Елена, — сказал Скуратис, — ваше присутствие превратило «Корабль Наций» в «Корабль красоты». — И, повернувшись к ее отцу, добавил:

— Придется нам, Телли, переименовать судно.

Тебос поморщился.

— Не нам, а тебе, — возразил он. — Это твой корабль.

Скуратис засмеялся хриплым смехом.

— Как знать? Сейчас он мой, вечером — Еленин. А завтра... — С удивившей Римо прытью он сбежал с трапа и взял руку Елены в свои. — У нас, греков, заведено, чтобы мужчина танцевал с мужчиной. Но сегодня я буду танцевать только с вами, Елена. Вы невероятно красивы.

Римо видел, как смягчилось лицо девушки. Она перехватила холодный взгляд Римо и повернулась к Скуратису, который был ниже ее на полголовы.

Подарив ему ослепительную улыбку, она поцеловала его в лоб.

— А еще говорят, что галантность теперь не в моде, — сказала она.

— Это говорят люди, никогда не видевшие вас, — возразил Скуратис. Пойдемте, Телли.

Явно захвативший инициативу Скуратис пошел прочь от посадочной площадки. Он вел Елену под руку, а совсем сникший Тебос в безупречном белом смокинге шел позади.

Весть о прибытии Скуратиса мгновенно облетела корабль. Главная палуба заполнилась тысячами людей, которые стояли плотной стеной, мешая Скуратису и Тебосам пройти на центральный стадион, где устраивался прием.

Римо сделал шаг назад, чтобы освободить им путь. Ему показалось, что он уперся спиной во что-то твердое. Он нажал посильнее, но с тем же успехом. Когда у него заболела спина, позади кто-то охнул.

— Извини, Чиун, — сказал, не оборачиваясь, Римо.

— Извинить? Ты готов покалечить меня, врезался, как пушечное ядро, а теперь «извини»? И это все?

— Примите мои глубочайшие, самые искренние извинения, Ваше Великолепие, за то, что я, недостойный, позволил себе дерзость коснуться Вашей Неприкосновенности.

— Так-то лучше, — смягчился Чиун. — Кто эти люди?

— Тебос и его дочь. Это они дают сегодня прием. А тот коротышка — Скуратис, это он построил корабль.

— Если тебе придется иметь с ними дело, остерегайся этого недомерка.

— Почему?

— Он может вырвать тебе глаза, чтобы обыграть кого-нибудь в шарики. С ним держи ухо востро.

— А тот, другой? — Римо кивнул в сторону Тебоса.

— Тот тоже способен вырвать тебе глаза, но только ночью, как трус. Это хорек, тогда как недомерок — лев.

— Римо! Мастер Синанджу!

Они оглянулись: возле них стоял не кто иной, как Смит. Под мышкой он держал все тот же рулон с чертежами.

— Привет, Смитти, — сказал Римо. — Нашли что-нибудь?

— Я продолжаю работу... Как поживаете, Чиун? Как вам нравятся ваши новые клиенты?

Чиуну явно стало не по себе.

— Собственно говоря, это не мои клиенты, а Римо. Это он уговорил меня покинуть Вашу светлость...

— Чиун! — возмутился Римо.

— Я понял, — сказал Смит. — В любом случае хочу вам сказать, что Иран вами пока доволен.

— Как и должно быть, — сказал Чиун.

— Недавно я встретил знакомого иранца, и мы разговорились о службе безопасности, — продолжал Смит.

— И что же? — спросил Римо.

— Он сказал, что иранцам крупно повезло. Они наняли...

— Наняли? — вскинулся Чиун.

— Да, наняли... самых жестоких садистов, убивающих людей за деньги.

Они никогда не видели ничего подобного. Он так и сказал: «жестокие наемные убийцы, убивающие ради денег».

— Они называют нас убийцами? — переспросил Чиун.

— Садистами? — уточнил Римо.

— Мне пора, — сказал Смит. — Я искренне надеюсь, что у вас все будет в порядке.

Он повернулся и исчез в толпе, будто камешек в гороховом супе.

— Ты слышал? — спросил Римо. — Вот что думают о нас твои ненаглядные персы.

— Иранцы, — поправил его Чиун. — По всему видно, что персов теперь уже не осталось. Персы знали разницу между ассасином и убийцей. Они знали разницу между наймом слуг, лекарей и тому подобного люда и приглашением на службу ценных людей, таких, к примеру, как Мастер Синанджу. Ну нет! Эти твои друзья — не персы.

— Мои друзья?!

— Я не хочу больше ничего слышать об этом. С меня довольно того, чего я навидался за этот вечер. Пойду к себе.

Он сделал вроде бы незаметное движение, и толпа сомкнулась вокруг него. Но старец проходил через нее, как сверло проходит сквозь мягкое красное дерево; он рассекают ее, как рассекает воду спинной плавник акулы; люди окружали его плотной стеной, но это ничуть не мешало его продвижению.

Римо нагнал хозяев праздника, задержавшихся у перил главной палубы, чтобы взглянуть на яхту Тебоса. От Римо не укрылось, что Скуратис украдкой бросил взгляд на свой катер, круживший на расстоянии нескольких сотен ярдов, и кивнул.

Охрана доставила всех троих на эскалатор, ведущий к центральному стадиону; гости хлынули вслед за ними. Римо остался на палубе среди поредевшей толпы. Он посмотрел в сторону, катера Скуратиса, маленьким серым пятном выделявшегося на темной поверхности океана. Суденышко теперь уже не кружило на одном месте, а шло прямиком к яхте Тебоса. И вдруг Римо увидел: от катера в направлении яхты Тебоса потянулись две цепочки воздушных пузырьков — в темной толще воды они оставляли белый, будто слюдяной, след.

Римо помедлил на площадке перед лифтом, выжидая, пока рассосется толпа. Где-то в глубине сознания появилась тревожная мысль: он закрыл только один проход из недр корабля наверх, но не исключено, что есть и другие. Римо прислонился к раме лифта, опершись руками о верхнюю притолоку. Что-то шевелилось в его сознании, что-то такое, что он должен был засечь и удержать в памяти, но не смог. Однако инстинкт говорил ему, что сегодня вечером очень важно не упускать обоих греков из виду.

Когда Римо подошел, оба грека и Елена уже сидели в главной ложе балкона, двери которой охраняли три стража. Наблюдать из ложи иранской делегации было неудобно — она находилась слишком далеко. Римо открыл дверь в ложу, соседствующую с центральной.

Ложи располагались по овальному периметру громадного стадиона, и представители стран — членов ООН занимали их по рангу. Главная ложа находилась в середине одной из длинных сторон арены и выступала вперед, нависая над креслами партера. За этой ложей проходили ряды балкона. Близлежащие ложи были отведены самым важным членам ООН: Индии, Ливии, Камбодже, а также странам Черной Африки.

Наискосок от главной находились ложи стран, считавшихся второстепенными: России, Китая, Франции, Восточной Германии. А самые плохие ложи в самых неудобных местах отводились государствам низшего ранга, таким, как Америка, Израиль, Великобритания, Япония, Западная Германия.

Присмотревшись, Римо пришел к выводу, что ООН выработала новый принцип оценки значения государства: оно было прямо пропорционально неспособности той или иной страны прокормить себя.

Римо попал в ложу индийской делегации. Ее занимал индийский представитель с двумя европейскими девушками. Те сидели в глубоких плюшевых креслах у переднего бортика. Обе были блондинки, в платьях с предельно смелыми декольте, обнажавшими сногсшибательную ложбинку между пышными грудями. Дипломат, разливавший в хрустальные фужеры шампанское, обернулся на стук закрываемой двери. Римо прошел вперед и сел на стул с прямой спинкой, с которого ему была видна внутренность главной ложи, отделенной от ложи индийца перегородкой в три фута высотой.

— Прошу прощенья... — начал дипломат.

— Ничего, не беспокойтесь, — прервал его Римо.

Индиец улыбнулся девушкам, извиняясь за непрошеное вторжение незнакомца. Сейчас это маленькое недоразумение будет улажено, говорила его улыбка.

— Мне кажется, вы меня не поняли. Это персональная ложа.

— Послушайте, махатма, — спокойно сказал Римо. — Я здесь сел и буду сидеть. А вы пейте себе шампанское, оплаченное не вами, забавляйтесь с женщинами, которых оплатили не вы, и любуйтесь зрелищем, за которое платит кто-то другой. А меня не трогайте. В противном случае вам придется расплатиться самому.

Темные глаза Римо сузились от гнева, когда он разглядывал дипломата, вырядившегося в полувоенный френч, как тот, что имел обыкновение носить Джавахарлал Неру, а к нему надел короткие бриджи, шелковые носки и домашние туфли. Встретив его жгучий взгляд, индус оглянулся на девушек — те не отрывали глаз от незнакомца.

— О, позвольте ему остаться, — сказала одна из блондинок.

— Ну, если вы так настаиваете... — Дипломат повернулся к Римо:

— Дамы разрешают вам остаться.

— Ваше счастье, — сказал Римо.

Перегнувшись через низкий барьер между ложами, он тронул Елену за рукав. Та сидела в правой части ложи, ее отец — в левой; между ними в пурпурном бархатном кресле расположился Скуратис.

Увидев Римо, Елена нахмурилась.

— Вы должны знать, что вам там не место, — сказала она.

— Знаю, — возразил Римо. — Мне только что объяснил это уважаемый хозяин ложи. Но потом он передумал и предложил свое гостеприимство на этот вечер. И уж раз мы с вами оказались соседями, я думаю, что можем быть и друзьями.

— Я тебя не знаю, американец!

Елена повернулась к Римо спиной и левой рукой погладила шею Скуратиса.

Смуглолицый грек взглянул на нее и улыбнулся. Тем временем Тебос, перегнувшись через передний барьер ложи, подавал какие-то знаки своим людям внизу.

Усиленная репродукторами барабанная дробь раскатилась по залу. Люди бросились занимать свои места. Римо встал, чтобы лучше видеть арену, в центре которой появилось пятеро мужчин, одетых гладиаторами. У некоторых из них были мечи и щиты, у других — копья и сети. Представление в стиле Древнего Рима.

Четверо гладиаторов были белыми, а пятый — огромного роста темнокожий детина. Его мускулистое тело, обильно умащенное маслом, блестело в ярком свете мощных ламп. Когда они начали обходить вокруг арены, негра приветствовал почти благоговейный гул.

Римо посмотрел на Тебоса, сидевшего в глубоком бархатном кресле с довольной улыбкой на лице. Вокруг, в привилегированных ложах, восседали важные дипломаты. Все подались к барьеру, чтобы лучше видеть бой на арене. Зрители, сидящие в нижних рядах, ревели, выражая бойцам свое одобрение. Поравнявшись с тем местом, над которым возвышалась ложа Тебоса, гладиаторы выстроившись в ряд и отсалютовали своим оружием. Римо видел, как Тебос сделал им знак. Скуратис переменил позу. Елена оглянулась на Римо: видит ли он, что рука Скуратиса лежит на ее плечах. Убедившись, что видит, она прижалась к Скуратису еще теснее.

Улыбка Тебоса, взиравшего на толпу, таила в себе какое-то непонятное выражение. Римо не сразу понял, что это была жалость. Но к кому? К гладиаторам? Нет, он жалел делегатов. Потомок некогда славной Греции улыбался при мысли о том, как восторженно принимают делегаты это представление, воспроизводящее роскошь и бессмысленную жестокость, которой отличались римские зрелища; и как показательно, что сегодня собрание невежественных грубых дикарей с таким восторгом встречает это напоминание о забавах себе подобных.

Римо, прочитавший эти мысли на лице Тебоса, был с ним полностью согласен. Он подвинул свой стул вперед, потеснив индийского дипломата. Тот внимательно наблюдал за ареной, тогда как руки его уделяли не меньшее внимание бедрам пышнотелых красавиц.

Пятеро гладиаторов промаршировали еще раз вокруг арены и приняли боевую стойку. Двое низкорослых белых встали друг против друга. Темнокожий гигант с копьем и сетью в руках встал против двоих белых, вооруженных мечами и щитами. Зрители были всецело на стороне негра. Когда он маршировал перед ними, они приветствовали его восторженными криками. Видя, как он играет мощной мускулатурой, они пришли в неистовство. Но вот его противники начали приближаться к нему. Зал замер в молчании, сгустившемся над ним, будто пелена. Один из белых бойцов сделал выпад. Негр хотел увернуться, но поскользнулся и неловко упал навзничь, сильно стукнувшись головой об пол и выронив копье. Белый гладиатор приблизился танцующей походкой к негру, коснулся концом своего меча его живота и оглянулся на судью. Тот кивнул, подтверждая символическую смерть.

Зрители бушевали. Не обращая внимания на их свистки, белые меченосцы начали сражаться между собой. «Убитый» гладиатор неуклюже поднялся на ноги, потирая ушибленный затылок, и сделал медленный круг почета, гордо поглядывая на зрителей и подняв кверху руки, как это делают победители.

Зал взорвался приветственными криками. Римо взглянул на Тебоса: откинувшись на спинку кресла, грек заливался гомерическим смехом. Римо решил, что это не делает ему чести. Бестактно с его стороны устраивать такой балаган; другое дело дипломаты, действительно не осознающие, что происходит.

Скуратис не смеялся — он разговаривал с Еленой. Его правая рука обнимала ее за плечи, левая лежала на ее коленях. Он что-то развязно нашептывал ей на ухо.

Римо долго смотрел в их сторону, однако Елена так и не обернулась.

Когда гладиаторы покинули арену, свет притушили, и в зал ввезли самый большой торт, какой был когда-либо и где-либо изготовлен. Он имел форму корабля, на котором делегаты ООН направлялись к берегам Африки. Трактор «Джон Дир» тянул его на платформе, в шесть раз превышающей по длине жилой трейлер на колесах. В программке, розданной гостям, сообщалось, что на изготовление этого торта ушло столько яиц, — точнее, яичных белков, сколько могут произвести за полгода три американские птицефермы, вместе взятые. Муки потребовалось пятнадцать тонн, сахара — семь. Торт держался на алюминиевом каркасе, а иначе его нижняя часть под весом верхушки спрессовалась бы в камень.

Надстройки на самом сладком корабле освещались настоящими лампами, а каждая из палуб была покрыта марципаном, приготовленным в Бельгии и Люксембурге.

Говорили, что выпечка торта стоила двести двенадцать тысяч долларов.

Его огромные составные части — секции корабля — было невозможно испечь в виде обычных коржей, и взбитое тесто пришлось вдувать с помощью сжатого воздуха в специально изготовленные формы. Дизайнеру, придумавшему и оформившему этот сюрприз, уплатили двадцать одну тысячу долларов — положенные десять процентов от стоимости реализованного проекта.

Торт появился на арене под звуки греческой мелодии. Между гигантским лайнером, прокладывающим себе путь к берегам Африки, и его сладкой копией была одна-единственная разница: на последней виднелись черные буквы высотой с сорокалетний дуб. Если не считать алюминиевого каркаса и осветительных приборов, пластмассовая надпись была единственной несъедобной частью торта. Когда торт ввезли на середину арены, черные буквы вспыхнули ярким светом, будто молния, несущая с небес послание богов, и все прочитали светящуюся надпись: СКУРАТИС.

Буквы сверкали и переливались, поражая изумленных зрителей. И тогда изо всех репродукторов раздался голос Аристотеля Тебоса. Он сказал:

— Этот величественный корабль прославит в веках имя моего друга Демосфена. Ему посвящен наш праздник, в его честь изготовлена невиданная копия корабля. Так пусть же будут неотделимы друг от друга на вечные времена корабль и его создатель! Отныне и впредь такие корабли будут называться кораблями класса «Скуратис». Эта честь по праву принадлежит Демосфену Скуратису, подарившему миру непревзойденное чудо.

Гром аплодисментов заглушил его последние слова. Римо взглянул на Аристотеля Тебоса: тот откинулся на спинку кресла, корчась от смеха.

Глава 15

— Ску-ра-тис! Ску-ра-тис! — скандировали зрители.

Крики, вначале негромкие, скоро были подхвачены всей огромной аудиторией. Их волна нарастала, поднимаясь до самого потолка. Казалось, это грохотало эхо, доносившееся снаружи, где за бортом дробились и разлетались высокие волны.

Кричать начали двое мужчин, сидевшие внизу, напротив центральной ложи, и, как заметны Римо, не спускавшие с нее глаз. Произнеся свою речь, Аристотель Тебос сделал им знак. Мужчины быстренько разделись и закричали из разных мест зала:

— Просим Скуратиса!

Поддержавшие их начали скандировать. Крики становились все громче, пока не слились в оглушительный рев. Теперь это была уже не просьба, а непреложное требование.

На смуглом лице Скуратиса отразилось смятение. Он взглянул на Тебоса, и тот ободряюще ему кивнул. Скуратис встал, подошел к переднему краю ложи и поднял руку, приветствуя собравшихся.

За его спиной Тебос снова подал знак тем двоим, внизу. И тотчас общий хор голосов перекрыли два голоса:

— Идите вниз! Разрежьте торт!

И все дружно подхватили:

— Раз-режь-те торт! Раз-режь-те торт!

Извинившись перед Еленой, Демосфен Скуратис кивнул в знак согласия и повернулся к выходу из ложи. Уже на ступеньках он оглянулся и жестами пригласил Тебоса составить ему компанию. Тот отрицательно покачал головой:

— Нет, Демо. Сегодня твой день. Иди!

Как только Скуратис покинул ложу, в нее заглянул какой-то человек с каменным лицом. Тебос взглянул на него вопросительно, и тот молча кивнул.

Тебос прошептал что-то Елене на ухо. Как ни шумно было в зале, Римо расслышал его слова. Секрет состоял в том, чтобы суметь сфокусировать свой слух, как фокусируется зрение. Если вам удастся сузить слуховой канал, направив его под нужным углом, то вы расслышите даже слабый шепот среди бури криков, потому что буря окажется за пределами восприятия.

— Я знал, что чистильщик обуви не устоит перед именинным тортом, — шепнул Тебос дочери. Он ждал от Елены одобрения, но дочь промолчала.

— Сейчас ты поедешь на яхту и пришлешь катер за мной, — сказал он.

— Я хочу остаться здесь, папа, — возразила Елена.

— Боюсь, что я не могу тебе этого позволить. Немедленно отправляйся на яхту.

Римо показалось, что Елена хотела сказать что-то, но передумала. Без лишних слов она встала с места и подошла к барьеру. Наклонившись вперед, она бросила последний взгляд на Скуратиса, направлявшегося к кораблю-торту с огромным серебряным ножом в руках. Потом она поднялась по закрытым ковром ступенькам к выходу из ложи. Ее осанка, упрямо вздернутый подбородок, особый блеск в глазах ясно говорили, что уезжать Елена не собирается. Она не хочет, как послушная дочь, вернуться на яхту.

Римо встал и вышел вслед за ней в коридор. Ее окружили телохранители.

— Вы мне не нужны, — недовольно сказала она. — Я найду дорогу сама.

Она сердито отстранила стражей и пошла по коридору.

Когда Елена миновала коридор, Римо пошел следом и увидел, что она спускается по лестнице вместо того, чтобы подняться к верхней палубе и сесть в лифт, ведущий к причалу.

Пройдя два лестничных пролета, Елена с уверенностью человека, выросшего в богатой семье, проложила себе дорогу сквозь густые толпы людей и встала в партере под нависавшей над ним главной ложей, невидимая для своего отца.

Ее глаза были устремлены на Скуратиса, приступившего к разрезанию торта. Почувствовав ее взгляд, он оторвался от этого занятия и улыбнулся ей, как человек, не сомневающийся в своих правах на нее, потом отсалютовал огромным серебряным ножом с прилипшими к нему кусочками крема.

Римо подошел к девушке.

— А кто-то говорил, что он всего лишь чистильщик обуви...

Она застыла от изумления.

— Вас это не касается!

— Папа будет расстроен вашим непослушанием.

— Я часто его расстраиваю. Думаю, что после сегодняшнего вечера он расстроится снова. И даже очень.

Она не отрывала глаз от Скуратиса и улыбнулась, перехватив его взгляд.

Вот и пойми этих женщин, подумал Римо. Она ненавидела Скуратиса всей душой. Он безобразен, как жаба. И вот, не угодно ли? Теперь она флиртует с ним и строит ему глазки, будто он — воплощение Геракла и Ахиллеса, вместе взятых.

— А как же прошлая ночь? — напомнил Римо.

— Что «прошлая ночь»? Она для меня ничего не значит, так же как и вы сами. Будьте добры, оставьте меня в покое!

— Вот именно! Не приставай к этой милой леди, — проговорил невесть откуда взявшийся Чиун. — Наши обязанности никто с нас не снимал, и мне приходится делать все одному, пока ты кокетничаешь с женщинами.

— Хватит, Чиун! Скажи лучше, что случилось? — спросил Римо.

— Будет лучше, если ты пойдешь со мной. Твой император Смит ранен.

— Смитти?

— Может, ты знаешь еще одного императора Смита? — спросил Чиун.

Они двинулись сквозь толпу, как если бы ее не было вовсе. Чиун прокладывал путь, Римо шел в фарватере, будто привязанный буксирной цепью.

— Где он?

— У нас в комнате.

— Где ты его нашел?

— В кишках корабля.

— В тайном проходе?

— Можно сказать и так.

— Что ты там делал?

— Видишь ли, мне не хотелось смотреть на этих животных, поедающих торт, а по телевизору не было ничего интересного. Вот я и решил пойти поискать секретный телецентр. Может, хоть там есть на что поглядеть, подумал я. И я нашел помещение, спрятанное во чреве судна.

— Я о нем знаю. Как Смитти? Что случилось?

— Случилось ужасное, — сказал Чиун.

— Что именно?

— Просто кошмар!

— Какого дьявола ты заладил одно и то же! Можешь рассказать толком?

— Все телевизоры разбиты. Там был очень большой компьютер, с большим экраном, но какой-то маньяк все поломал, выдернул провода и разбил стекла. И в соседних комнатах, где были телевизоры, то же самое. Ужасно!

— Я все знаю. Это моя работа. Что со Смитом?

— Это сделал ты?!

— Чиун, потом поговорим о телевизорах. Что со Смитом?

— Я нашел его на полу в одной из комнат. Его избили.

— Ему плохо?

— Хорошего мало. Его ударили по голове, но, видно, не слишком ловко, потому что череп остался цел. Били по груди и по животу, но опять-таки неумело и кожа не повреждена. В целом, надо сказать, били его плохо.

— Черт возьми, Чиун! Меня не интересует твой анализ. Я спрашиваю о Смите. С ним все в порядке?

— Жить будет. Сейчас он без памяти, и я не стал его тревожить: в теперешнем его состоянии организму нужен отдых. Как бы то ни было, я должен обратить твое внимание на замеченные мною недостатки в их работе, чтобы ты их не повторял, так как грешишь тем же.

Они подошли к иранскому сектору. Римо проскользнул мимо Чиуна в их комнату, где бесчувственный Смит лежал на брошенной на пол циновке. Из раны в левой части головы сочилась кровь. Одежда была разорвана — то ли нападавшими, то ли Чиуном, осматривавшим раны.

Римо опустился рядом на колени.

— Ты уверен, что он придет в норму, Чиун?

— Я этого не говорил. Он будет жить, вот что я сказал. А «норма» означает, что он перестанет быть полоумным занудой и скрягой, с которым невозможно ни о чем договориться.

— Хорошо, Чиун. Довольно!

Римо снял с левой ноги Смита ботинок и нажал большим пальцем руки на свод стопы.

Смит застонал.

— Не торопись, — предупредил его Чиун. — Не так сильно.

Римо отпустил палец и, выждав немного, нажал снова. Дыхание у Смита участилось и стало глубже. По пульсу на ноге Римо определил, что ритм сердца убыстрился.

Смит открыл глаза, приподнял голову и вновь застонал.

— Все в порядке, Смитти, мы с вами, — сказал Римо.

— Римо... — выдохнул Смит. — Быстрее...

— С этим спешить нельзя, Смитти. Чиун говорит, надо соблюдать осторожность.

— Нет!.. Надо спешить. Корабль хотят поджечь и взорвать.

Изумленный Римо выпустил ногу Смита, и она со стуком упала на пол. Раненый поморщился от боли.

— Что вам известно? — спросил Римо.

— Внутри судна существуют тайные переходы.

Я подслушал, как обсуждался план взрыва... Они напали на меня...

— Как вы попали туда, черт побери? — спросил Римо. — Ведь я заклинил дверь в подсобку.

— Я открыл ее ломом.

— А они были уже там?

Смит попытался кивнуть и опять застонал. Значит, есть и другие входы, заключил Римо. Смит старался принять сидячее положение.

— Вы должны помешать этому, Римо... Погибнут тысячи людей... тысячи.

— Вы продержитесь без нас?

— Да. Спешите же!..

Римо со всех ног помчался к лестнице, ведущей на верхнюю палубу. Чиун догнал его.

— Я горжусь тобой, сынок, — сказал он.

— Почему?

— Ты принял верное решение.

— Какое?

— Бежать отсюда. Мы захватим шлюпку и уйдем подальше от этого проклятого корабля, пока не поздно.

— Ты ошибаешься, — сказал Римо. — Мы бежим снимать мины.

— Тогда почему мы бежим не туда? Ведь они внизу.

— Я хочу позвать на помощь.

— Разве мы в ней нуждаемся?

— Спасибо, Чиун! Я рад услышать это от тебя. Ты беги вниз и начинай снимать мины. А я — наверх!

— Приказы, приказы... — ворчал Чиун, направляясь вниз по лестнице, к сердцу корабля.

Выбежав на палубу, Римо успел увидеть, как Аристотель Тебос, поспешно вошедший в кабину лифта, закрыл за собой дверь и начал спускаться вниз, к платформе.

На палубе было полно людей. Море было спокойным, многие участники праздника решили передохнуть и подышать свежим воздухом. Они сгрудились вокруг геликоптера.

Римо посмотрел за борт. Лифт остановился у небольшого дока, к которому только что причалил катер. Там ждали с полдюжины мужчин с «дипломатами».

— Откуда взялись эти люди? — подумал Римо. Однако времени на размышления не было. Он двинулся к вертолету, скрытому от его глаз толпой. Подойдя ближе, Римо увидел, что вертолет выведен из строя: торчат оборванные провода, двигатель разбит, на досках палубы валяются снятые детали.

Скуратис и Елена наблюдали за действиями летчика, осматривающего разрушения. Скуратис обнимал девушку за плечи. Судя по всему, она проигнорировала волю отца и намеревалась провести ночь на яхте Скуратиса.

— Эй, грек! — крикнул, подходя к ним, Римо.

Скуратис скосил на него злые глаза.

— Вы знаете этого человека? — спросил он у Елены.

— Не обращайте на него внимания, дорогой.

— Корабль скоро взлетит на воздух. Это дело твоих рук, грек! — продолжал Римо.

Скуратис хотел дать знак своим телохранителям, стоявшим в толпе, но правая рука отказалась ему повиноваться: локоть Римо слегка коснулся ее в промежутке между большим и средним пальцами.

— Никаких сигналов, никаких криков, — сказал Римо. — Проходи!

Он принялся подталкивать грека вперед, как дети толкают игрушечного коня на колесиках.

К ним подошли двое охранников.

— Скажи им, что все в порядке, — приказал Римо.

— Все в порядке, — безропотно повторил грек.

Стражи отошли в сторону, уступая дорогу.

— Что ты имел в виду, когда говорил про взрыв? — спросил Скуратис, после того как Римо вытолкнул его на площадку лестницы.

— А то, что твои головорезы заминировали судно. Сейчас оно пойдет ко дну вместе с тобой.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь, — возразил Скуратис.

— Ладно. Там увидим.

На своем этаже Римо отыскал чулан, дверь которого взломал Смит. Дыра во внутренней стальной переборке была расширена Чиуном. Римо вытолкнул грека в нижний коридор. Скуратис оглядывался вокруг в полном замешательстве.

— Что это? — спросил он наконец.

— Мне непонятно одно, — сказал Римо, — зачем тебе понадобилось взрывать собственное детище, грек?

— Пошел ты к дьяволу, американец! — завопил Скуратис. — Ты, видно, спятил! Я не понимаю, о чем ты говоришь. Что это за место?

— Оно тебе незнакомо?

— Нет! Я ничего такого не строил. Здесь было хранилище для горючего, его не трогали, когда переоборудовали корабль. Здесь не должно быть ни коридоров, ни комнат.

— Но они есть! — сказал Римо. — И коридоры, и комнаты, и компьютеры, и телевидение. И еще — мины!

По коридору к ним спешил Чиун.

— Плохо дело. — Старец покачал головой. — Я нашел несколько бомб и обезвредил их. Но им нет числа.

— Мы обезвредим их все, — сказал Римо.

— Там еще канистры с бензином и радиодетонаторы.

— Это Тебос! — завопил Демосфен. — Какой мерзавец!

— Зачем это ему? — спросил Римо.

— Он задумал потопить судно и меня вместе с ним!

Вот почему он прославлял сегодня этот корабль, называя его моим памятником. Он хотел сделать его моей могилой. Грязный негодяй!

Он вырвал у Римо руку, удивив тою незаурядной силой, таившейся в коротком теле. Римо сделал шаг вперед, намереваясь остановить его, но Скуратис решительно зашагал дальше по коридору.

— Покажите мне мины! Где бензин?

— Там. — Чиун показал рукой. — Везде.

Скуратис стремглав кинулся бежать в указанном направлении.

— Не выйдет! Никакая сволочь в бальных туфлях не сможет уничтожить корабль Скуратиса! — рычал он. Крик эхом разносился между металлических стен коридора, точно голос из преисподней.

Глава 16

Аристотель Тебос торопливо перебрался с катера на яхту и взял полевой бинокль, который услужливо протянул ему кто-то из команды.

Он подался вперед, наклонившись над бортом «Одиссея», и навел окуляры на «Корабль Наций», величественно идущий сквозь сгущающиеся сумерки, то поднимаясь на гребень волны, то опускаясь; волны с грохотом дробились перед носом гигантского судна.

— Сколько осталось? — спросил он.

Один из шестерых, приехавших с ним на катере, взглянул на ручные часы.

— Еще три минуты, сэр.

— Геликоптер не взлетит? — спросил Тебос. — Ты уверен?

— Разве что они найдут способ взлететь без двигателя, сэр.

Тебос рассмеялся и опустил бинокль.

— Попросите мисс Елену выйти на палубу, — сказал он офицеру в морской форме. — Пора ей узнать, что наш бизнес — это не только любезные улыбки и торты с кремом.

— Как вы сказали, сэр? — переспросил моряк. — Мисс Елену?

— Да.

— Но мисс Елена не возвращалась на яхту, сэр. Разве она была не с вами?

Бинокль выпал из рук Тебоса, ударился о перила и скрылся в морской пучине.

— Вы хотите сказать, что она еще не...

Никто не ответил. Тебос повернулся в сторону корабля Объединенных Наций, его пальцы судорожно сжали металлические поручни перил. Осталось всего две-три минуты. Она не успеет возвратиться. Его дочь погибнет у него на глазах!

— Их слишком много! — кричал Скуратис, отрывая провода от брусков динамита. — Мы не успеем!

Он выпрямился и посмотрел по сторонам. Коридоры были сплошь покрыты взрывчаткой и зажигательными бомбами; каждая связка имела отдельный часовой взрыватель.

Римо и Чиун продолжали обрывать провода. Наконец Чиун сказал:

— У нас есть свои обязательства, Римо, пора уходить.

— Еще не пора, — возразил Римо.

— Теперь или никогда, — сказал Чиун. — Мы занялись не своим делом. Мы сделали все, что могли, для этих презренных персов, не имеющих даже телевидения и называющих ассасинов убийцами...

— Заткнись и занимайся лучше делом! — оборвал его Римо. — Мы это делаем не ради персов.

— Тогда для кого же? У нас больше ни с кем нет контракта.

— Я делаю это для самого себя, — сказал Римо, обрывая плеть оранжевых проводов, подсоединенных к полдюжине связанных между собой брусков динамита. — Ради Америки.

— Ради Америки? — удивился Чиун. — Может, мы рискуем жизнью ради безумного императора Смита?

— Да! И ради него тоже. Не останавливайся!

— Кто вас поймет, американцев, — проворчал Чиун.

— По крайней мере, мы все не на одно лицо...

Скуратис встал с пола.

— Все бесполезно! — сказал он. — Мы не успеем обезвредить их, они вот-вот взорвутся и поднимут корабль на воздух.

Он в бешенстве ударил кулаком по стальной переборке, отделяющей коридор, где они находились, от машинного отделения. Слезы градом катились по его морщинистым щекам.

— Свинья! Грязная греческая свинья! — повторял он.

И тут Римо услышал первый могучий вздох пламени.

Полыхнуло за углом, и огня не было видно, только едкая гарь воспламенившегося бензина. Потом по стене побежала тоненькая струйка дыма, направляясь в их сторону.

— Мой корабль! Мое детище! — вопил Скуратис.

— Вам лучше уйти, — сказал Римо.

Скуратис яростно замотал головой.

— Нет! Я останусь здесь, на своем корабле! Я никуда не пойду.

— Может, мы еще успеем выбраться, — сказал Римо.

Новый глухой удар потряс стальные стены — взорвалась еще одна зажигательная бомба.

— Пора! — сказал Римо.

— Постойте! Мы могли бы затопить эту часть корабля, — думал вслух Скуратис, — вода обезвредит мины и затушит пожар.

— Но...

— Если нам удастся впустить сюда воду, она зальет огонь.

— Но ведь если заполнить трюм водой, корабль пойдет ко дну! — возразил Римо.

— Нет. Корабль состоит из изолированных секций. Если мы затопим только это отделение, корабль останется на плаву. Хотя к чему эти разговоры? Мы все равно не успеем подать сюда воду.

— Разве мало в океане воды? — скрипуче хихикнул Чиун.

Последовал новый взрыв. Треск пламени перерастал в рев. Коридор заволокло серой пеленой дыма.

— Где наружная переборка? — спросил Римо.

— Там. Но мы ведь не сможем...

— Сможем, — прервал его Римо. — Показывайте дорогу.

Скуратис побежал по коридору. Пожилой коротышка в измятом костюме мчался в клубах густого дыма, точно Александр Македонский, ведущий свое войско на врага.

Он остановился на повороте и указал на толстую стальную стену.

— Вот она. За ней — океан. Но ее толщина три дюйма!

— Сталь есть сталь, — сказал Римо.

— А люди есть люди, — добавил Чиун.

— Вы лучше ищите выход и постарайтесь выбраться отсюда, — сказал Скуратису Римо.

Он поднял глаза и увидел высоко над собой раздвижную панель, похожую на вход в кабину лифта. И тут его осенило: с маленького причала для катеров, расположенного у самой поверхности воды, эта панель открывалась внутрь корабля. Именно так террористы проникали на борт.

Римо припомнил группу людей, которые были на катере с Тебосом и Еленой и которые исчезли, когда те поднялись на лифте. Эти семеро и были подрывниками; через этот вход они попали в потайную часть корабля, чтобы начинить его взрывчаткой и зажигательными бомбами.

Разберемся с Тебосом после, решил Римо. Позади него взорвалась мина.

Взрывная волна отбросила Римо к стене.

— Убирайтесь отсюда! — крикнул он Скуратису.

Стоящий рядом Чиун провел подушечками пальцев по стене.

— Это всего лишь сталь, — доверительно сообщил Мастер Синанджу. — Начали!

Словно поршни мощного мотора, их кулаки застучали по стальной переборке, но не в унисон: они отставали один от другого на тысячные доли секунды, тараня стену. Они проникали в толщу металла, и не успевал тот отозваться вибрацией на первый удар, как следующий резко менял частоту этой вибрации, создавая неодинаковое напряжение в разных направлениях внутри металла. Сталь будто застонала от боли.

Удар за ударом. Левой — правой, левой — правой... Под нажимом человеческой плоти металл постепенно становился хрупким. В стороны полетели мелкие кусочки стали. И тут Чиун, крутанувшись вокруг себя, ударил кончиками пальцев в переборку. Пальцы прошли сквозь сталь, как сквозь тесто. Рука оказалась снаружи, в холодной воде Атлантики, а когда он выдернул ее назад, в пробитое отверстие хлынула зеленоватая морская вода.

Рванув за противоположные края отверстия, Римо и Чиун отогнули в стороны кусок толстенного стального листа, как жестяную крышку консервной банки. Со свистом, будто из гигантского пожарного шланга, ударила мощная водяная струя, отбросив Римо и Чиуна к противоположной стене.

— Теперь пойдем, — сказал Чиун.

— Пойдем, папочка!

Оба побежали к выходу. Вода уже доходила до колен, за спиной слышались глухие звуки взрывов. Вот и пролом в стене кладовой. Пройдя через него, они поставили оторванные листы на прежнее место, почти наглухо закрыв отверстие, вышли в коридор и снова заклинили дверь.

Коридоры наверху были заполнены мечущимися в панике людьми. Дипломаты топтали друг друга, телохранители спасали себя, забыв о своей обязанности спасать других.

— Видел, что бывает, когда экономят на охране? — спросил Чиун.

— Пойдем наверх, — сказал Римо.

На главной палубе Скуратис говорил с капитаном. Грек энергично жестикулировал, и, хотя на нем не было формы, старший офицер внимал распоряжениям беспрекословно.

— Когда все покинут центральное отделение, перекройте все проходы, ведущие из него в другие секции корабля.

— Но центральная секция заполнится водой, сэр, — возразил офицер.

— Это нам и нужно! Корабль останется на плаву. Действуйте!

Заметив Римо и Чиуна, Скуратис направился к ним, но его отшвырнули в сторону двое дипломатов, мчавшихся сломя голову на корму, к спасательным шлюпкам. Чиун подставил ногу, и оба грохнулись вниз лицом на доски палубы.

— Не знаю, как вам это удалось, — обратился к Римо Скуратис, — но спасением судна я обязан вам!

С кормы доносились звуки яростной схватки. Люди в военной форме, телохранители, женщины в вечерних платьях сражались друг с другом, пуская в ход зубы и ногти, любой ценой стремясь захватить место в спасательной шлюпке.

— Взгляните на них, — сказал Скуратис. — Точно испуганные муравьи. И эти люди правят миром!

— Большинство людей и живет жизнью муравьев, — сказал Чиун. — А эти правители в этом муравьином мире. Настоящие люди управляют своей жизнью сами.

— Вы очень мудрый человек, — сказал Скуратис.

Под ногами ощущались новые взрывы. Кто-то тронул Римо за плечо. Он обернулся и увидел Смита. Кровь на лице Смита засохла и превратилась в темную корку.

— Что происходит? — спросил Смит.

— Все в порядке, Смитти. Корабль в безопасности.

— Прекрасно, Римо! Прекрасно!

От волнения у Смита перехватило горло, он пошатнулся. Римо подхватил его и усадил на палубе, прислонив спиной к борту.

Где-то поблизости раздался револьверный выстрел, прозвучавший в открытом пространстве океана точно щелчок. Римо поднял глаза. На корме судна индийский делегат разрядил свой пистолет в камбоджийца и теперь снимал с мертвого тела спасательный жилет. Его спутницы визжали от страха.

— Минуточку, — сказал Римо Скуратису. — Пойду наведу порядок.

— Он справится? — спросил Скуратис у Чиуна, глядя вслед Римо. — Там много сильных мужчин!

Чиун отрицательно покачал головой.

— Там много муравьев, а мужчина — только один. Это Римо.

Скуратис видел, как Римо вошел в толпу дерущихся из-за спасательных поясов, отталкивающих друг друга от спасательных шлюпок. Греку показалось, что он видит ребенка, аккуратно расставляющего сваленные в кучу деревянные кубики. Беспорядочная толпа мало-помалу выстроилась в ровные ряды, возбужденные голоса стихли.

Когда Римо вернулся к Скуратису и Чиуну, до них донеслись звуки песни.

Люди на корме пели:

Америка, Америка,

Страна моей любви...

— Я не спрашиваю, как вам это удалось, — сказал Скуратис.

— Все дело в моем природном обаянии, — скромно ответил Римо.

К ним подошел офицер.

— Все под контролем, сэр! — доложил он Скуратису.

— Отлично! — ответил грек. — Вы молодчина! Вы — настоящий моряк. — Голос Скуратиса звучал торжественно: в его устах это была высшая похвала.

— Благодарю вас, сэр! — Лицо молодого офицера вспыхнуло от радости и гордости.

Внезапно чьи-то руки обвили шею Скуратиса.

— О, Демо, я так волновалась!

Это была Елена. Подойдя к греку сзади, она попыталась его поцеловать.

Он повернулся и оттолкнул ее от себя.

— Твой отец — законченный негодяй! — Голос Скуратиса дрожал от ненависти.

— Я не отвечаю за отца!

— Да, ты за него не отвечаешь. Но ты из семьи Тебосов, в твоих жилах течет их гнилая кровь!

— Но я ничего не сделала! Я не...

Она стояла в длинном белом платье, умоляюще протянув к нему руки, ища и не находя прощения в его глазах.

— Запомни, — холодно сказал он. — Завтра во всех газетах мира появятся статьи, намекающие на то, что твой отец был моим тайным компаньоном в сооружении этого корабля. Я хочу, чтобы ты знала: это неправда! Я сочинил эту басню, чтобы вывести из равновесия твоего отца. Мой корабль построен моряком. Его построил я, Демосфен Скуратис, твой отец не имеет к нему никакого отношения. Мерзавцы ничего не могут создать, кроме глупых дочерей... Прочь, мразь!

Елена отпрянула, будто ее ударили хлыстом. Лицо девушки побледнело, а потом вспыхнуло гневом.

— Презренный чистильщик! — выкрикнула она. — Мой отец раздавит тебя, как нищего на перекрестке, и поделом! Я ему в этом помогу! Клан Тебосов не успокоится, пока не очистит землю от такой падали, как ты, грязная свинья!

Скуратис отмахнулся от нее, словно от ребенка, слишком неразумного, чтобы его наказывать.

Елена отступила на несколько шагов, пристально посмотрела на Скуратиса, будто запоминая его черты, и пошла прочь, ни разу не оглянувшись.

Дочь Тебоса держалась неестественно прямо, будто проглотила аршин. Теперь у нее было предназначение, дающее ей силы жить. Ненависть, которая живет даже тогда, когда все остальное умирает.

— Ее большой любви вам теперь не дождаться, — заметил Римо Скуратису.

— Зачем вы так?

— Это было необходимо, — сказал Скуратис.

— Разумеется, необходимо, — поддержал его Чиун.

— Она вас возненавидела, — сказал Римо.

— Я этого и добивался. Жизнь без возможности ткнуть Тебоса носом в навоз, для меня — не жизнь. Мне мало видеть их просто пассивными жертвами.

Мне нужно, чтобы они меня ненавидели! Тем слаще будет миг моего торжества.

Римо посмотрел в сторону яхты Тебоса, едва видимой на расстоянии тысячи ярдов. «Одиссей» медленно дрейфовал в открытом океане.

— По-моему, ее отец ненавидит вас более чем достаточно, — возразил Римо. — Вряд ли стоило восстанавливать против себя еще и дочь.

Скуратис взглянул на часы.

— Недолго осталось ему меня ненавидеть. Недолго.

Его слова потонули в оглушительном грохоте взрыва. В тысяче ярдов от «Корабля Наций» середина «Одиссея» взлетела на воздух гигантским огненным шаром. Во вспышке пламени были видны подброшенные взрывной волной человеческие тела. Через мгновение раздался новый взрыв, на этот раз на корме яхты.

Елена Тебос, рыдая, бросилась к перилам.

— Слишком поздно ненавидеть меня, Тебос, — сказал Скуратис с легкой усмешкой. — Мерзавцы всегда опаздывают.

— Что произошло, черт возьми? — спросил Римо.

Раздался еще один взрыв. Яхта Тебоса развалилась на части, они погрузились в воду и пошли ко дну.

Скуратис выразительно пожал плечами.

— Кто знает? Может, взорвался динамит, который он хранил на борту.

И тут Римо вспомнил: две тонкие дорожки пузырьков, направляющихся от катера Скуратиса к яхте Тебоса!

— Или подводные мины, установленные аквалангистами? — Римо испытующе глянул на грека.

— Теперь этого никто не узнает. Море — штука серьезная. — Скуратис обвел взглядом океан, поглотивший Тебоса и его судно. — Прощай, мерзкий сводник! Не вышел из тебя моряк.

Елена Тебос вытерла слезы и, повернувшись к Скуратису, крикнула:

— Убийца! Подлый убийца!

— Когда убирают негодяя, это не убийство, — холодно произнес тот, — а уборка мусора.

— Теперь мне понятна эта поговорка, — сказал Римо.

— Какая?

— "Никогда не поворачивайся спиной к греку".

Скуратис засмеялся и, наклонившись к Римо, сказал:

— Вы оба мне нравитесь. Хотите работать у меня?

Чиун вмиг насторожился. Римо хотел что-то ответить, но старец тронул его за плечо.

— Предоставь это мне, Римо. Я проведу переговоры сам.

— Нет уж, папочка. Довольно того, что по твоей милости нам пришлось работать у персов. — Римо повернулся к Скуратису:

— Спасибо, нет.

— У вас уже есть работа? — спросил грек.

— Да, есть.

— Какая работа? — изумился Чиун. — На кого мы работаем? Я слышу об этом в первый раз.

Римо сжал губы.

— Не обращайте на него внимания, мы заняты.

Скуратис пожал плечами.

— Если не секрет, на кого вы собираетесь работать?

Римо указал вниз, где у борта лежал на палубе бесчувственный доктор Харолд В. Смит.

— На него.

— Ты с ума сошел! — возмутился Чиун.

Римо приложил палец к губам.

— Спокойно, папочка!

— Если вы передумаете, — сказал Скуратис, — позвоните мне.

— Спасибо, нет, — ответил Римо.

— Мы позвоним, — пообещал Чиун. — Мы обязательно позвоним!

— Не рассчитывайте на это, — твердо сказал Римо.

Content

Уоррен Мерфи, Ричард Сэпир
Корабль смерти

Предисловие

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16