Мельников Виктор

Кольцо

Виктор Мельников

КОЛЬЦО

рассказ

Виктор Семенович Мельников живет в старинном подмосковном городе Коломне. Его жизненный опыт охватил все пространство бывшего СССР - от Казахстана до Риги - и пестрый набор профессий - от железнодорожника до журналиста. Член Союза писателей и Союза журналистов России. Его рассказы печатались в журналах "Москва", "Работница", "Проза", в еженедельнике "Литературная Россия", в сборнике "Рассказы московских писателей", выходили отдельными книгами.

Посвящается дочери Елене

Немало воды утекло с того времени в реке Чулым... Вырос и Лешка, став известным в своем городе человеком.

Много повстречал он на своем пути людей, но одна встреча до сих пор не выходит из головы Алексея Коростылева. Нет-нет да и вспомнит он о той встрече с поэтом. В ту пору Лешка только-только начинал писать стихи. Вероятно, про это и надо рассказать сначала, а уж потом, когда все будет ясно, можно дойти и до той встречи, которая определила Лешкину судьбу...

Лешка-поэт

Вообще говоря, никаких предпосылок к поэтическому творчеству у Лешки не было. В свои шестнадцать лет он уже вовсю плотничал, успешно вгоняя в мозоли "правду жизни". Работать он пошел потому, что голод, как всем известно, не тетка. Ну а когда стал кормиться своим трудом - о школе пришлось позабыть. Да и не очень он рвался в школу-то...

Так что значилось за ним "семь классов и один коридор", и особой тоски по этому поводу Лешка не испытывал, потому как если с образованием заковырка получилась, то на работе дела шли на лад: не всякий за ним поспевал. И бывалоча, взрослые мужики говаривали ему, поглядывая с уважением: "Ну ты, Лешка, зверь... Если сейчас за тобой, шпингалетом, ни хрена не угонишься, что же будет годам к тридцати, так тебя растак?"

Лешке было приятно знать, что уважают за дело. Жил он скромно, по пьянкам не шатался, из воли материнской не выходил и никакой работой не брезговал.

Этим летом его впервые взяли в лес валить деревья. Тогда все и началось.

Был вечер. Закат, словно огненное море, разливался над верхушками деревьев. Уже не слышно было жужжания бензопилы, жалобного хруста веток и грузного колокольного буханья деревьев. Солнечный шар медленно скатывался за грань между небом и лесом.

Лешка лежал в траве и рассуждал о бренности жизни. "Вот дуб... Триста лет живет, - думал он, - а вся его жизнь - случайность. "Игралище рока", можно сказать. Спилим мы его завтра, и следов от него будет - один пень. И то к следующему лету мхом зарастет. Чудно все-таки устроена эта жизнь хоть у нас, хоть у этих вот деревьев..."

Вдруг совсем рядом послышался тяжелый хруст, будто по зарослям перся трактор, но странный какой-то - без мотора. Лешка поднял голову. На вырубку выходил, не таясь, огромный лось. В розовой дымке заката он казался доисторическим зверем, провожающим уходящий день. Лешка раздвинул траву и шагнул вперед.

Лось повернул голову и беззлобно глянул на него. Лешка раньше даже коров боялся, а тут как зачарованный - пошел точно в сказку живую. И ведь лось подпустил его и даже позволил себя погладить! Ручной, что ли? Глаза большие, красноватые. От бархатных губ валил пар. Под шкурой - гора первобытной силы! Живот лося весь усеян репейником и колючкой. Лешка даже начал сдирать их.

И вдруг услышал топот за спиной. Обернулся. Бежали рабочие. Впереди несся бригадир с ружьем.

- Не стреляйте в него! - заорал Лешка на весь лес, подался вперед и раскинул руки.

- Уберись! - хрипловато завыл бригадир. - Застрелю!

Лешка в ответ только шире развел руки, повернулся к лосю и крикнул:

- Чего стоишь?! А ну давай отсюда! Я тебя прикрою!

Лосяра глянул на него испуганными лошадиными глазами - и пропал в темноте деревьев, точно видение. Просто удивительно, как такая здоровая туша может исчезнуть в несколько прыжков. Только в глазах еще оставалось движение темно-рыжей тени.

Ребята остановились. Бригадир по инерции забежал вперед и начал длинное и заковыристое ругательство. Однако завершение этой сложной конструкции потонуло в громе выстрела: в сердцах он пальнул в небо.

За ужином стояло напряженное молчание. Вдруг повариха сердито буркнула:

- Лося бьют в осень, а дурака - завсегда.

- Ну и что хотел доказать? - взорвался бригадир.

- Надо, чтобы все по-честному было, - ответил Лешка. - Одно дело, когда на охоте, а когда сам пришел, доверился, а мы его...

Бригадир хотел было что-то сказать, уже рот открыл - но замер и изумленно уставился на Лешку.

Ночью Лешка летал. Снилось ему, будто он птица: мечется от дерева к дереву, а сесть все никак не может. Только подлетит - а ствол тут же оборачивается пнем. Когда проснулся, на душе была тяжесть. С чего бы это? И вдруг Лешка понял, что ему жалко губить лес: и деревья, и зверье, жалко вчерашнего недотепу-лося.

Утром, после завтрака, он подошел к бригадиру и стал проситься на городской объект.

- За вчерашнее обиделся? - усмехнулся бригадир.

- Это вы должны быть в обиде, что не удалось поесть лосятины, возразил Лешка.

- Чего же тогда просишься?

Лешка хотел было сказать про лес, про то, что жалко его губить, да сдержался, не стал. Все равно ведь не поймут, скажут: совсем ты, парень, одурел.

- Умаялся я чего-то...

- Укатали сивку крутые горки, - понимающе вздохнул бригадир. - Говорил же я, что рано тебе лес валить, не окреп еще. Ладно, езжай... - и они разошлись, руки друг другу пожав.

У Лешки словно камень с души свалился.

Домой он возвращался на лесовозе. На сердце было так легко, что прямо петь хотелось. И вдруг в рокоте мотора почувствовал он необычный ритм. Слова сами собой сложились в строчку, следом вторая выпорхнула. Так, в кабине, он сочинил свое первое стихотворение. И остановиться уже не мог. Когда выбрались к большаку, в голове сложилось еще одно.

Лешка был как во сне. Он не слышал ни рева машины, ни болтовни шофера, а казалось ему, что бредет он лесной лощиной, и сквозь кроны деревьев сыплются солнечные лучи, а он входит в речку и ступает по чистому дну по колени в воде...

Мать встретила Лешку подозрительно.

- Чего случилось, что ль?

Не ответив, Лешка, не снимая ботинок, кинулся по чистым половицам к комоду. Достав тетрадку, приник к столу и, прикусив губу, принялся писать строчку за строчкой.

- Никак увольняться надумал?! - всплеснула руками мать.

Лешка поднял ошалелый взгляд:

- А что, может, и уволиться придется, коли дело пойдет... - глаза его мечтательно затуманились, и он с нежностью поглядел на тетрадь. - Поэтом я хочу быть.

- Да ты рехнулся! Какой ты поэт? Ты чего городишь? Профессия у тебя хорошая, бригадир вон и разряд обещал повысить, а это значит - к зарплате прибавка. Что с тобой?! Или кто сглазил?

- Да никто меня не сглазил! - Лешка прыснул. - А за стихи тоже деньги плотят, и еще какие! Ты лучше послушай:

Яркое солнце. Тающий снег.

Земные мотивы вечности.

Все живое набирает бег,

Пускаясь по бесконечности.

- Ну как? - восторженно взглянул на мать Лешка.

- Да вроде хорошо... - растерялась та. - В нашем роду никто этим не баловался. Но ты пока, Леш, работу-то не бросай. Ты сначала покажи кому-нибудь, чего написал.

- Что же я - глупый, что ли? - солидно изрек Лешка.

В районной газете "Ленинский путь" зав. отделом культуры Матвей Ильич Рубинштейн бегло просмотрел Лешкину писанину и вернул, печально глядя усталыми, лосиными глазами:

- О людях что-нибудь напиши... И прозой, пожалуйста. Тогда напечатаем.

"Пенек! - ругался Лешка по дороге домой. - Удои да урожаи только на уме! А о настоящем, возвышенном - никакого понятия. Эх, знающего человека бы найти! Да где ж его в нашем городе взять? Наверное, только я один и пишу".

Но вскоре благоприятный случай Лешке представился.

Таинственный незнакомец

Однажды, когда Лешка возвращался с работы домой, его окликнул незнакомец:

- Ты здешний?

Лешка кивнул, степенно, по-рабочему.

- Какое имя у вашей реки?

Лешка ответил.

- А как называется город?

Это было уже слишком. Ну, улицу спросить - куда ни шло. А вот город не знать - это человек или из сумасшедшего дома сбежал, или с луны свалился. Лешка пригляделся. Незнакомцу на вид было лет двадцать пять, лицо бледное, глаза ясные, синие, внимательные, чуть насмешливые; лоб высокий, с залысинами; волосы курчавые, темные. И хотя одежда на нем была неприхотливая: затертые штаны, мятая выцветшая рубаха, побитые башмаки, но смотрелось все это как на картинке из романа Майн Рида. Даже рваная телогрейка, которую мужчина держал на плече на манер гусарского ментика.

- Так как называется ваш город?

- Ачинск, - автоматически ответил Лешка и добавил: - Чудной вы какой-то...

Незнакомец пожал плечами и глянул на сверкающую пятиглавием небесно-голубую церковь, былинную достопримечательность Ачинска, окруженную россыпью ветхих домишек.

- Мне, может, тоже кажется, что ты чудной. Ведь, если приглядеться, мы все - дальние близкие родственники.

- Выходит, я своего дядю встретил, - съехидничал Лешка.

- Ну, дядя не дядя, а по какой-нибудь общности непременно родич. Вот ты, к примеру, чем занимаешься?

- Плотничаю. Стихи пишу...

- Ну вот и нашлась ниточка! - улыбнулся собеседник. - Наш с тобой общий мир - поэзия.

- Вы - поэт?! - изумился Лешка.

- А что, не похож? Не так одет? Смокинга не хватает?

- И у вас что же, книжки есть?

- Есть, есть...

- А как вас зовут?

- Павел Волгин. Московский поэт. Может, приходилось читать?

- Да вроде имя знакомое. А Волгин - это ваш... как его... псевдоним?

- Да нет, как ни странно - настоящая фамилия. По первости все удивляются. Ну а тебя как звать?

- Лешкой... А скажите, товарищ Волгин, как это вы к нам в Сибирь из Москвы-то?

- Я, брат Алексей, бродяга по натуре. Мне надо каждое слово пощупать руками, поднести к глазам, вдохнуть в себя его запах и только потом вписать в строку. Дело хлопотное, конечно, но по-иному не получается. Вот и хожу по свету, ищу свои слова.

У Лешки от радости аж дух перехватило.

- А можно, я вас к себе домой приглашу? Мне очень нужно с вами поговорить. Ведь это такая удача, что я вас встретил! Честное слово. Не смейтесь. Ведь вот тоже стихи пишу, а показать их некому. Друзьям моим одна радость - стакан губастенький хлопнуть.

- Да я-то не против. Тем более мне здесь и переночевать негде. Только вот родители твои - не выставят ли меня за порог?

- А я матери скажу, что вы из моей бригады. Она даже рада будет.

- Ну, коли так - пошли, - согласился поэт и зашагал рядом с Лешкой.

Улица, по которой они шли, показалась тогда Лешке бесконечно длинной. В этот час она напоминала гигантский конвейер, который переставлял на свои места пешеходов, дома, деревья. Здесь пространство и время смыкало и разъединяло людей.

У довольно вытянутого двухэтажного строения они завернули в калитку и вошли на просторный двор, обнесенный высоким забором. В углу двора стоял добротно сколоченный туалет с шестью дверьми. Почти вдоль всего забора длинным рядом шли сарайчики, а рядом с туалетом располагалась, тоже обнесенная невысоким заборчиком, помойка. Это было знаменитое сооружение. Зимой оно постепенно превращалось в огромную ледяную гору - радость дворовых мальчишек. И хотя матери упорно отгоняли их, не разрешая кататься по всякой дряни, юные разбойники столь же упорно при всяком удобном случае норовили съехать на портфеле с головокружительной высоты и считали это за великое удовольствие.

Подъезд был один - по самому центру дома. Внутри тянулся сплошной длинный коридор - от окна к окну. Здесь царствовала ребятня, вопя, бегая и лихо объезжая на своих велосипедиках табуретки с примусами и керогазами, которые наличествовали почти у каждой двери.

Возле Лешкиной комнаты булькал кипящий бак с бельем. В комнате было жарко, как в бане. Мать оторвалась от железного корыта, вытерла руки о фартук и не замедлила попенять Лешке:

- Ну все у тебя не как у людей. Предупредил бы - и я не стала бы стирку затевать.

Лешка улыбнулся и обнял мать:

- Да это Павел из нашей бригады. У вокзала живет. Вот по дороге и зашли. Я и забыл совсем, что сегодня пятница и, стало быть, стирка.

- Ладно, проходите, я уж скоро закончу.

Лешка посадил гостя на диван и выложил перед ним охапку листов со стихами. Сам сел напротив и принялся ждать. Ему казалось, что сейчас Павел вскочит и воскликнет: "Дружище! Да ты настоящий поэт! Твои стихи изящны и тонки. Все слово в слово, запятая в запятую. Никаких отступлений ни от образа, ни от мысли! А какие ритм и рифма! Язык, язык какой! Настоящий, русский. Да такой поэт раз в сто лет рождается! Завтра же едем в Москву!"

Но Волгин все читал, читал и вскакивать, похоже, не собирался. Даже более того, некоторые стихи он, как показалось Лешке, откладывал, не дочитывая. Изредка в их сторону поглядывала мать. Молчание затягивалось. Тогда Лешка не выдержал и сказал:

- А я вот вчера о Пушкине написал...

- О Пушкине? Любопытно. Ну-ка, прочти!

Лешка вскочил, отодвинул ногой от себя табуретку, сложил руки сзади и стал громко декламировать:

В лучшей традиции века

Он вызов повесе бросил.

Тень черного человека

От себя и жены отбросил.

Сквозь этот январский иней

Смотрели два пистолета.

Колыхнулся в воздухе синем

Запоздалый выстрел поэта.

За десять шагов до рая

Пушкин споткнулся на берегу.

Кровь закапала, остывая,

Красной вишенкой на снегу...

Закончив, Лешка вопросительно уставился на Павла.

- Понимаешь, Леша... - поэт отложил листки от себя и откинулся на диване. Из его дырявых носков виднелись голые пальцы. - Мне кажется, ты торопишься. Напор у тебя, конечно, есть, этакое юное поэтическое нахальство... Ну, естественно, размер где-то хромает, рифма тоже... Но это все мелочи, это можно поправить. Хуже, что ты пишешь, не вникая в материал. Ну вот хотя бы Пушкина взять. Ведь это человек-эпоха, это создатель русской литературы как таковой. И личность совершенно потрясающего масштаба. Император Николай I после беседы с Пушкиным сказал: "Я сегодня говорил с умнейшим человеком России". И ведь правильно сказал! Пушкин жил в эпоху романтизма, во время блестящей аристократической поэзии. И не просто жил. Он был наиболее ярким воплощением этих понятий. А ты, ничего об этом не подумав как следует, с маху взялся за Пушкина, да еще пишешь о нем в каком-то расхристанном маяковско-есенинском духе. Это, брат, безвкусица...

Лешка скис на глазах.

Поэт посадил его рядом с собой и обнял:

- Учиться надо! Учиться вместе с друзьями и у друзей. Вот ты говоришь: друзья нехороши. Это ерунда. Во-первых, не может быть, чтобы во всем городе не нашлось нескольких человек, близких тебе по духу. Их надо искать. Что у вас, нет музея, библиотеки, Дворца культуры? Наверняка есть. Во-вторых, найдутся еще иные друзья - книги. Не только Пушкин, Лермонтов, Есенин, но и Лорка, Ахматова, Пастернак, десятки других поэтов должны стать твоими друзьями. Конечно, поэзию начала века здесь трудно достать, Гумилева особенно... Но сиднем сидеть тоже нельзя: надо искать выхода на самиздат, что ли...

У Лешки в голове от всего этого каша заварилась. Сидел он, переваривая непонятное: Николай I, Гумилев, "самиздат" какой-то... С одной стороны, вроде бы ясно было, что он, Лешка, потерпел позорное и до невозможности стыдное поражение, а с другой, несомненно, стоит он на пороге неведомой страны. И это серьезно, коли московский поэт беседует с ним почти на равных.

- Я вижу, вы, Павел, хоть и плотник, а человек образованный. - Мать сняла фартук и села напротив. - Хочу вам случай один рассказать. Идем мы однажды поздно вечером с Лешкой по улице. А он останавливается у лужи и говорит: "Мам, гляди, как звезды купаются. Много их, наверно, тут. Им бы поглубже где. Давай снесем их в речку". Это уж довольно давно было. с тех пор я стала за Лешку опасаться. Чудной он у меня. Вроде бы и хорошо, что он на других не походит, а в другой раз глянешь - так и страх берет: а ну как умом тронется... Вы уж мозги-то ему проветрите, а то больно уж он этой своей поэзией увлекся.

- Да вы не пугайтесь за него, - успокоил ее Павел. - У Алексея - дар Божий. Я не знаю, станет ли он поэтом, но одаренность его несомненна. Интересно, в чем она проявится... В принципе, можно и в плотницком ремесле достичь гениальности - таким стать художником, что никому не сравниться.

Некоторое время все молчали. Потом мать спохватилась:

- А что это мы сидим? Ведь ужинать пора. - Она поднялась и стала перекладывать со стола лишние вещи.

И тут упала шкатулка с иголками да нитками, а оттуда, из маленького отделения, вдруг что-то покатилось по полу, сверкая огнистыми проблесками.

- Что это? - спросил поэт.

- Да так... - смутилась мать. - Колечко наше семейное...

- А можно посмотреть? - в голосе Павла звучал неподдельный интерес.

Кольцо

- Ну что ж... Посмотрите, коли охота.

И словно незримая тень повеяла по комнате, когда мать передавала кольцо Волгину.

На первый взгляд было оно совсем простое: ровное, сверху черный лак, разрезанный по всей длине двумя параллельными золотыми бороздками, а внутри - обычное, полированное, только с какими-то буковками. Лешка к нему настолько привык, что уже не обращал внимания. А поэт заинтересовался, да еще как!

- А колечко-то антикварное... - протянул он, изучая пальцами свою находку. - Похоже, первая половина XIX века. Эге, да тут что-то написано! Ну-ка, ну-ка...

Он достал из кармана квадратный необычный кошелек, развернул его, вытащил оттуда маленькую линзу и, прищурив один глаз, принялся всматриваться.

Прошло несколько секунд.

Волгин поднял голову и глянул на присутствующих затуманенным взором.

- А откуда у вас это кольцо, если не секрет?

- Я же говорю - семейное... Бабушкино еще...

- Покупное или дареное?

- Да откуда ж мне знать! - рассмеялась мать. - Меня ведь тогда и на свете не было, коли оно такое старое, как вы говорите.

- А если постараться? Припомните, это важно.

- А ведь и верно... Да, точно! Мама когда-то обмолвилась. Точно, дареное оно!

- Ну, Алексей, поздравляю. Это не просто кольцо - это реликвия. Знаешь, что там написано? По-латыни: "Муза глориам коронат". То есть "Муза славу венчает". И значит, принадлежало оно какому-то поэту. Может быть, даже декабристу: Кюхельбекеру, например, или Батенькову. Каково? Да и не так важно это. пусть даже то был никому не известный поэт-любитель. Но ты от него завещание получил через такую бездну времени. Полтораста лет - ты представляешь?

Лешка сидел открыв рот.

Волгин протянул ему руку:

- На! "Храни кольцо!" - как сказал бы Северянин. Держись за это кольцо, парень. Береги его и ни за что никому не продавай. В нем - твоя судьба, Алексей. Здесь не случайность. Тебе, наверное, Богом предназначено стать мастером своего дела!

Лешка бережно принял кольцо и положил его на краешек буфета.

Утром они вместе дошли до станции. Голова слегка кружилась: вчера легли за полночь, все никак наговориться не могли. На платформе Волгин еще раз крепко обнял паренька - расстались они друзьями.

Лешка вернулся с вокзала в прекрасном расположении духа.

- Ма, а где кольцо? - спросил он.

- Я его не брала. Где ты положил, там и лежит.

- Значит, на буфете должно быть. Но там его нету...

Стали искать, но не нашли. Мать обеспокоенно сказала:

- Ты, Леш, в понедельник поспрашивай Павла...

Подозрение обожгло Лешку - точно током ударило.

- Как же его теперь спросишь? - и он рассказал матери, что Волгин вовсе не плотник, а приезжий из Москвы человек.

- Все ясно! - воскликнула мать и принялась ругать его, но тут же перестала: бесполезно это было.

Лешка сидел белый, как стенка, расстроенный до предела и ничего не слышал, что ему говорили. Мир рушился в его душе. Что же получилось? Сначала оказывается, что Лешка никакой не поэт и ему только еще учиться надо, а теперь выходит, что Волгин, которому он поверил как родному, совсем не тот, за кого себя выдает.

Всю субботу Лешка просидел молча, не евши, не пивши. Утром в воскресенье мать сказала ему:

- Ты бы, сынок, погулял, что ли...

И Лешка отправился бродить по городу. Ходил-ходил и нечаянно на музей наткнулся. Давно уже здесь не был. И, едва увидев музей, вспомнил Волгина. "Нет. Не может быть, чтобы он оказался обычным жуликом. Кольцо небось само собой пропало. Все-таки очень знающий он человек: говорил как специалист. А что, если и в самом деле в музей зайти, как он советовал?"

И Лешка вошел.

Сначала он медленно слонялся мимо знакомых витрин, а затем присоединился к группе, потому что услышал: "А сейчас, товарищи, перед вами выступит Алексей Петрович Феодориди, архитектор, специалист по древнерусскому зодчеству". Лешка слушал его более чем внимательно. А когда экскурсия закончилась, он подошел к архитектору с чудной (как позже выяснилось - греческой) фамилией. Задал ему Лешка вопрос насчет средневековой кладки "в лапу". Феодориди ответил. Тут Лешка ему возразил. Архитектор вылупил глаза:

- А вы, собственно, кто будете, юноша?

Лешка признался.

- А ну-ка, пошли в кабинет, чайку попьем...

Они проговорили четыре часа.

Через месяц Лешка уже работал в отряде Феодориди. С дюжиной таких же ненормальных он скитался по родному краю, отыскивая старинные дома и церкви, фиксируя их, а наиболее ценные перевозя в музей-заповедник. Целый городок формировался при самом непосредственном Лешкином участии. Феодориди прямо вцепился в Лешку мертвой хваткой. Оно и понятно: руки у парня были золотые. А главное - интуиция строительная развита на удивление. Что называется, абсолютный плотницкий слух.

Больше всего за это время Лешке запомнилось, как они раскапывали, разбирали, а потом монтировали на новом месте старинную крепость рубежа XVII-XVIII веков. Вернее, не крепость, а ее остатки: три башни и фрагменты ограды. Лешка научился так владеть топором и пилой, что ему равных не было: какой хочешь узор мог вырезать - от пышного креста до фантастического грифона...

Когда Лешку забирали в армию, Алексей Петрович сходил в призывную комиссию и о чем-то там пошептался. Забрали Лешку в стройбат, но армии он фактически не видел. Жил главным образом в родном городе, а занимался преимущественно тем, что резал наличники для офицерских дач.

Когда служба кончилась, слава о пареньке загремела по всему городу. Самое большое удовольствие Лешка испытал, когда к нему явился с целью написания очерка самолично Матвей Ильич Рубинштейн, зав. отделом культуры из газеты "Ленинский путь". Очерк напечатали. Назывался он "Без единого гвоздя". Благодарный Лешка напоил Ильича до потери сознания.

А вскоре Феодориди отвел его на прием к председателю исполкома, и Лешке выделили сруб в Ленинском поселке. Обычный пятистенок, но рядом и газ, и вода. Лешка взял отпуск и весь летний сезон работал как ошалелый. Зато дом получился такой, что на него приезжали смотреть со всего города.

Стали переезжать.

В назначенный час подъехал отряд реставраторов. Бородатый Феодориди командовал, словно сказочный дядька Черномор: вещи сами собой летали в машину. В конце концов Лешка с матерью остались одни. Только две табуретки стояли посреди пустой комнаты. Присели на дорогу. Думали каждый о своем. Мать даже всплакнула... А когда уж совсем собрались было уходить, мать вдруг охнула и нагнулась к запыленному плинтусу. Протянула руку, отодвинула паутину, выпрямилась.

- Леш...

На ладони ее лежало кольцо.

- Нехорошо получилось... - вздохнула она. - Павел-то, получается, порядочный человек, а я все эти годы нет-нет да и ругну его про себя.

- Мать, можно, я кольцо себе возьму?

- Ох, ну бери, конечно... Уж больно ты от радости светишься, прямо как самовар. А поэтом не станешь?

Алексей Коростылев поэтом не стал. Но славы приобрел на плотницком деле достаточно. К примеру, улицу Розы Люксембург в Ленинском поселке иначе как "Лешкина улица" никто не называет, потому что Лешка умудрился и всем соседям приличное убранство к домам изладить.

Хотя, честно признаться, с поэзией Алексей Иванович тоже не порвал. Он аккуратно посещает поэтическую студию "Содружество" и, говорят, значительно там преуспел. Но со стихами в газету не ходит и никому, кроме "содружников" своих, произведений не показывает.

Лишь изредка, когда попадается особо трудная деталь в проекте, достанет он из потайного кармана заветное кольцо и, повертев в руках, прошепчет: "Муза глориам коронат... Вот оно как..." И вспомнит ту встречу. Немало воды утекло с тех пор в реке Чулым...

Content

Мельников Виктор
Кольцо