Валентина Мельникова

Стихийное бедствие

Александру Бушкову — с признательностью

Все происходящее в романе — плод авторской фантазии, возможные совпадения с реальными событиями и людьми абсолютно случайны.

Пролог

Ксения сладко потянулась и неожиданно для себя рассмеялась. Похоже, хандра, обуявшая ее после нескольких очевидных проколов и нудных разборок с начальством, полностью оставила Ксению в покое.

Она подпрыгнула несколько раз на месте. Когда-то в детстве ей казалось, что так она быстрее подрастет, теперь же просто проверила эластичность мышц. И, сделав несколько энергичных взмахов руками, спрыгнула с крыльца, минуя ступеньки, отметив про себя, что для своих сорока проделала это не менее лихо, чем ее Катька.

Запрокинув голову, Ксения посмотрела на окна мансарды, где спала ее восемнадцатилетняя дочь, Екатерина Афанасьевна Остроумова, вернувшаяся с деревенской дискотеки далеко за полночь. И, судя по количеству децибел, свалившихся среди ночи на уши ее бедной матери и уже привычной к подобным ночным рандеву бабушки, Катьку провожали не меньше десятка местных кавалеров на своих давно забывших о глушителях, рычащих и плюющихся газом механических чудовищах о двух колесах.

Несмотря на прерванный сон и небольшой воспитательный скандал с Катькой, Ксения не изменила давней привычке и поднялась до восхода солнца, чтобы пробежаться по уходящей круто в тору лесной тропе. Та начиналась сразу за огородами, примыкающими к забору дачи, резво взбегала на песчаный увал, с которого открывался удивительный вид на заречные луга, редкие перелески и вырастающие прямо из облаков далекие громады гор.

Она оглянулась на стену соснового бора за спиной.

Он окружал село с трех сторон, и сейчас верхушки деревьев зарозовели в лучах восходящего солнца. Где-то, в самой глубине леса, робко и глуховато прокуковала кукушка. Вслед ей негодующе прокричала сорока и, снявшись с куста, ринулась с увала вниз к огородам, где уже виднелись спины неугомонных соседок, решивших до того, как день разгуляется, выполоть первые сорняки на грядках.

Ксения вдохнула полной грудью свежий, настоянный на молодых травах воздух. Кожа на обнаженных до локтя руках покраснела от утреннего холодка.

А стоило ей остановиться, он тут же пробрался под футболку и точно ожег кожу. Женщина зябко поежилась и, чтобы согреться, ускорила шаг.

Хорошо натоптанная, усыпанная сухой хвоей тропа вилась меж прямых, как свечки, сосен. Первые солнечные лучи едва пробивались сквозь густой подлесок, но словно язычки пламени мелькали в траве марьины коренья и редкие куртины жарков — до них еще не добрались жадные руки ребятни, вовсю торгующей цветами на автобусной остановке и вдоль трассы. Надо сказать, что цветочная продукция шла нарасхват. Она тоже покупала букетики стиснутых в плотный пучок цветов.

Но то были незабудки. Ксения освобождала их от стягивающей стебли резинки, расправляла и опускала в широкую вазу, так что цветы почти плавали в воде. Крошечные капельки бирюзы, окаймленные зеленью листьев, они были чудо как хороши на фоне белоснежной скатерти.

Незабудки Ксения любила с детства. По весне стоило только пригреть солнцу, как пойменные луга затягивало нежной голубизной. Девушки плели из них венки на Троицу и в ночь на Ивана Купалу, а потом опускали на воду, чтобы узнать, сбудутся ли их тайные мечты о счастье. Венки уплывали, а вслед за ними уплывали и терялись вдали, как слабый огонек свечи, робкие девчоночьи надежды. И все равно школьницей она исправно собирала незабудки, и плела венки, и мечтала… слишком много мечтала, чтобы этому суждено было сбыться. Но незабудки всегда стояли на ее письменном столе с самой весны до первых осенних заморозков. Не подснежники, не жарки, не ромашки, а именно незабудки — скромный подарок сибирского лета.

А сорвать жарки у нее попросту не поднималась рука. Много лет назад легенда о юной красавице Алгыс, ступавшей босыми ногами по раскаленным углям, чтобы доказать свою любовь к герою местного эпоса, настолько поразила Ксению, что до сей поры она не могла спокойно смотреть на огненные сполохи, мелькавшие в траве. По преданию, именно в жарки превратились уголья, по которым шла Алгыс к своему возлюбленному…

Ксения присела на низенький пенек и вытянула вперед руку с кедровыми орехами на ладони. Тотчас крупная рыжевато-пепельная белка скользнула вниз по стволу ближайшей сосны. Оказавшись на земле, она смело приблизилась к руке и, ловко подхватывая передними лапками с ладони Ксении орехи, принялась запихивать их за щеку. За этим занятием она не забывала то и дело поглядывать в сторону дерева, и вскоре двое бельчат вслед за мамашей приблизились к пеньку и суетливо забегали неподалеку, выказывая тихим свистом несомненное возбуждение от предчувствия близкого завтрака.

Женщина протянула ладонь в их сторону. Бельчата тут же отскочили в сторону, замерли в настороженной стойке с поднятыми вверх головками, испуганно поблескивая глазенками-бусинками. Тогда Ксения поднялась с пенька, высыпала на него остатки орехов.

Белка в компании со своим потомством тут же юркнула в траву. Ксения засмеялась. Все равно вернутся, и через секунду после ее ухода на пеньке даже запаха орехов не останется.

Она пошла в гору чуть медленнее — начался самый крутой участок подъема. Здесь тропу, словно вздувшиеся вены, пересекали корни сосен, более разлапистых и коренастых, чем те, что росли у подножия увала.

Перепрыгивая через корни и редкие камни, Ксения одновременно считала пульс. Хорошо, уже не зашкаливает за сотню ударов в минуту, как в старые добрые времена, а бьется в режиме девяноста. А если учесть, что сегодня она двигалась в более быстром темпе, чем неделю назад, сразу после возвращения в Григорьевку, то и отлично! Здесь на берегу Енисея рядом со старыми крайкомовскими дачами вознеслась «Сиротская слобода» — целый городок богатых особняков, на фоне которых добротная двухэтажная дача ее матери, бывшего председателя партийной комиссии крайкома партии Клавдии Михайловны Потехиной, смотрелась, по словам хозяйки, не иначе как хижиной дяди Тома.

На жалобы Клавдии Михайловны по поводу убогости своего жилища, которое она по привычке называла «дачей», ни Ксения, ни Катька внимания не обращали. Дочь — по причине нечастых приездов, когда особо нуждалась в отдыхе и тишине. Внучка редкие визиты бабушкиных друзей полностью компенсировала за счет собственных — громкоголосых молодых людей с непомерными амбициями и длинноногих девиц со слабым намеком на интеллект…

Задумавшись, Ксения не заметила, как тропа взлетела на вершину и затерялась среди камней, покрытых розовым ковром из цветущего чабреца. Здесь она обычно сбрасывала футболку и делала зарядку, совершенно не заботясь о том, что кто-то увидит ее обнаженной. «Сиротская слобода» спала чуть ли не до полудня, и за все время пребывания в Григорьевке Ксения так и не увидела в этот час никого из местных обитателей на тропе, которую избрала для прогулок независимо от погоды и собственного настроения.

Утренние процедуры обычно заканчивались умыванием в ручье, берущем свое начало где-то в камнях и чье журчание она слышала, пока спускалась.

Противоположная сторона увала была более пологой и менее лесистой, заросшей мелким кустарником и загроможденной плитами желтого песчаника, которые Ксения перемахивала на бегу, надеясь, что со стороны это выглядит достаточно грациозно. Профессиональная привычка постоянно видеть себя глазами других порой мешала ей наслаждаться жизнью в полной мере. Но с другой стороны, жесткий контроль за внешностью и эмоциями позволял ей чувствовать себя чуть ли не ровесницей дочери. По крайней мере, в ее майки и джинсы Ксения бы влезла без особых осложнений, не будь Катерина на добрую голову выше своей мамаши.

Хорошее настроение странным образом превращалось в отличное, и Ксения, представив на секунду физиономию руководителя своей программы, раскрутила над головой майку и, расхохотавшись, прибавила скорости. Видел бы Егор, как она мчится по склону с голой грудью и в едва заметных на загоревшем до черноты теле трусиках! Ей захотелось крикнуть во весь голос что-нибудь веселое, лихое, и она ничуть не удивилась возникшему вдруг восторгу. Просто сегодня ей приснился удивительный сон.

Она не помнила его, только чувствовала отчего-то необыкновенное счастье. Это чувство так долго не посещало ее! Видно, особых причин для визитов не наблюдалось.

Майка внезапно зацепилась за куст, и Ксения едва не растянулась на камнях, успев представить, сколько ссадин и синяков продемонстрирует в первую же ночь Егору. За три дня, оставшихся от отпуска, они только-только расцветут во всей красе.

Она с наслаждением выругалась и потянула майку на себя. Та не поддавалась, а рвануть сильнее значило оставить на шипах боярышника значительную часть своего привычного утреннего туалета.

Ругаясь, теперь уже шепотом, Ксения полезла в самую гущу кустарника и принялась осторожно снимать зацепившийся рукав футболки с десятка колючек. Об одну из них она не преминула уколоть палец и, слизнув с него крохотную капельку крови, подумала, что даже эта мелкая неприятность не способна испортить ей сегодняшнее настроение.

Но новое испытание в виде звука раздавшихся за спиной шагов заставило Ксению застыть на месте от ужаса. Человек поднимался снизу, из легкого облака тумана, нависшего над ложбиной, отделявшей увал от села. Вернее, он бежал вверх по склону, что-то насвистывая себе под нос и перепрыгивая с камня на камень, точь-в-точь как Ксения за пару минут до этого.

«О Матерь Божья! — подумала она, притягивая к себе футболку и пытаясь хоть как-то прикрыть грудь. — Кого тут носит в такую рань?»

Повернувшись спиной к тропе, она молила Бога, чтобы человек пробежал мимо, не заметив ее.

Она всегда боялась нелепых ситуаций и вовсе не желала оказаться жертвой насмешек или злорадных ухмылок.

Но человек, похоже, уже притормозил за ее спиной, и она не выдержала, оглянулась, изо всех сил презирая себя за ту робкую, почти заискивающую улыбку, которую ей так и не удалось согнать с лица — Физкульт-привет! — неожиданно для себя почти проблеяла она, но мужчина не ответил, лишь молча окинул ее равнодушным взглядом вытер висящим на шее полотенцем пот с лица и, не проронив ни слова, помчался дальше по тропе.

Ксения с остервенением дернула футболку, оставила часть рукава колючкам, остальное напялила на себя. Ее трясло от злости. И вовсе не оттого, что предстала перед незнакомцем в нелепом виде, а по тому, что впервые в жизни не увидела в мужских глазах восхищения. Хотя бы пошутил над ее растерянностью, пусть даже самым неприличным образом. Такое бы она перенесла и ответить сумела бы соответствующе! Но этот негодяй, похоже, через пару метров уже забыл о ее существовании. Иначе бы оглянулся, и не один раз, как делали все мужчины, которых она встречала в жизни, даже случайные прохожие, даже нищие в метро…

Сердито бормоча себе под нос ругательства, Ксения быстрым шагом спустилась к мостику через ручей, который на дне ложбины превратился в неширокую, но бурную речушку. И уже через четверть часа поднималась на крыльцо веранды, только тогда осознав, что совершенно не помнит лица невежи который даже поздороваться не соизволил. Лучше всего она запомнила его спину, загорелую и мускулистую. Именно такие спины она терпеть не могла.

Было что-то нарочито искусственное в этих, словно из анатомического атласа, рельефно выступающих и перекатывающихся под кожей мышцах. Наверняка местный тупой качок, подумала она с удовлетворением и мстительно добавила, про себя естественно: к тому же, как и вся эта братия, импотент. Хотя интуиция подсказывала, что с последним определением она несколько поторопилась.

Ксения нагнулась и подняла со ступенек слегка увядший букет полевых цветов, усмехнулась. Кто-то из Катькиных кавалеров расстарался. Налив воды в вазу, она поставила в нее цветы и присела на веранде в плетеное кресло, позволив себе минутную передышку перед тем, как отправиться в душ.

Какое-то странное чувство не давало ей покоя с первого момента встречи с незнакомцем. Самым непонятным образом оно тревожило ее и мешало сосредоточиться.

Ксения попыталась расслабиться, перевести мысли в другое русло. Она выглянула в окно. Крупный, с обмороженными ушами и круглой сытой физиономией кот по кличке Сенька сидел на крыше беседки и безмятежно щурился на солнце, всем своим видом демонстрируя лень и полное равнодушие к окружающей действительности. Но как-то раз ей удалось понаблюдать, как он охотится на воробьев, сбивая их на лету лапой. Поэтому об умении Сеньки прикидываться простачком и чуть ли не инвалидом в угоду древним кошачьим инстинктам она знала не понаслышке.

— Ксюша, завтракать будешь? — подала голос из своей спальни Клавдия Михайловна. — Посмотри на кухне, под полотенцем…

— Хорошо, мама, обязательно позавтракаю, но чуть позже…

Она хотела добавить, что будет сегодня работать до наступления жары, но не успела. Кот потянулся, демонстрируя черную, как антрацит, спину. Мелькнула белая манишка, и Ксения вдруг подавилась словами.

Она вспомнила, что обеспокоило и сразу поразило ее в облике незнакомца — белая прядь на фоне темных, очень коротко остриженных волос…

Глава 1

Жара даже после захода солнца была совершенно невыносимой. О кондиционерах здесь и не помышляли, а старый вентилятор, подвешенный к потолку, просто гонял горячий сухой воздух по комнате, отчего обслуга и немногочисленные посетители бара чувствовали себя одинаково плохо. Даже вездесущие мухи отупели от жары и не летали, а вяло плюхались с потолка прямо в бокалы с пивом и вином. А ежели наиболее отчаянные особи вздумывали полетать, то быстро натыкались на стены и падали на пол в коматозном состоянии.

Их мрачное жужжание странным образом напоминало Ксении местные заунывные мелодии, вполне соответствовавшие ее нынешнему настроению.

Ей безумно хотелось минеральной воды с ломтиком лимона, пронзительно холодной — чтобы ломило зубы. Но вместо этого приходилось довольствоваться смахивающей по вкусу на жидкое мыло кока-колой. И даже сдобренная коньяком, она категорически не хотела улучшать свой вкус. Коньяк, судя по всему, был «самопалом», как и остальные напитки в баре, которые ребятам ее съемочной группы удалось перепробовать за неделю пребывания в Ашкене.

Еще ей хотелось прохладную ванну с шалфеем или лавандой, удобный матрац и белоснежные простыни… Но все это осталось за тысячу километров в далекой московской квартире. А здесь ее ждала еще одна жуткая ночь в ашкенской гостинице «Мургаб».

В этой горной стране, бывшей советской республике, крошечной, едва заметной на карте, и в былые-то времена жилось несладко. Лет десять назад Ксения уже останавливалась в этой гостинице, и тогда ее поразили грязь и убогость номеров. Сейчас все изменилось, только в худшую сторону. Конечно, можно пережить и ветхие полотенца, которые выдают в единственном экземпляре, и сыплющуюся на постель штукатурку, и почти полное отсутствие стекол в оконной раме, и тонкую ржавую струйку воды, и горящие откровенной ненавистью взгляды горничных…

Но больше всего Ксению раздражало, что в Ашкене в одночасье «забыли» русский язык, и со всеми, даже с чиновниками, приходилось объясняться на дикой смеси местного диалекта, русского мата и нескольких английских фраз вроде «о'кей!» и «ноу проблем!».

Оператору Володе и Олегу, режиссеру ее авторской программы «Личное мнение», было искренне наплевать и на грязные простыни, и на мрачные физиономии прислуги. Им было с чем сравнивать. Целый месяц они провели на Кавказе, снимая фильм о чеченской войне, правда, в команде с другим тележурналистом, ее сотоварищем по программе Сережей Кунцевым. Ее, как представительницу слабого пола, не пропустили дальше Моздока, несмотря на массу разрешительных документов с очень важными подписями и печатями.

Затем, в порядке компенсации, Ксению отправили во Францию на всемирную выставку, где она чуть было не влюбилась в английского журналиста с труднопроизносимой фамилией Никлдортер. Но любовь расстроилась не начавшись, потому что Ксению спешно затребовала Москва. Всенародно избранный на второй срок президент маленького Баджустана, столицей которого и был Ашкен, дал согласие на съемки фильма о его республике, но при условии, что этим займется Ксения Остроумова, дочь его бывшей однокурсницы по ВПШ[1].

Конечно, все прекрасно понимали, что в нищей, разоренной бесконечными междоусобными войнами и правительственными переворотами мусульманской стране вряд ли позволят снимать то, что заблагорассудится приглашенным телевизионщикам. Но Ксения помнила дядю Фархата, веселого, толстого, усатого. Помнила, как хотя бы раз в году он обязательно заваливался к ним домой с парой огромных дынь под мышкой и корзиной с виноградом, гранатом и тающими от одного прикосновения языка медовыми грушами. Поэтому и согласилась на эту предопределенную неудачу, лишь самую малость надеясь на то, что дядя Фархат остался прежним — громкоголосым и шумным, теперь уже бывшим секретарем обкома, который смеялся по поводу и без повода, дарил матери шитые золотом парчовые халаты, а Ксюше — очередную тюбетейку, тапочки с причудливо загнутыми носками или затейливые серебряные браслеты в виде змеи и вытянувшегося в прыжке барса. Именно благодаря ему она полюбила серебро и с тех пор предпочитала его другим благородным металлам.

Она не видела его восемь лет и вряд ли узнала, если бы прямо с аэродрома всю их группу не привезли прямо во дворец, чтобы представить президенту Фархату Арипову…

Ксения, сильно переживавшая из-за слипшихся от жары волос, превративших прическу непонятно во что, и промокшей от пота майки, была приятно удивлена приглашением принять ванну и переодеться, прежде чем предстать пред ясныя очи дяди Фархата.

Володя и Олег по ее примеру называли Арипова «дядей» и были несказанно удивлены, когда их к президенту не допустили, а велели дожидаться Ксению в одной из комнат в компании двух узкоглазых бритоголовых телохранителей в европейских костюмах и с японскими мобильниками в руках. Таким образом власть Баджустана давала понять, что хотя их и пригласили в республику, но делать, то есть снимать, дозволят только то, что дозволят.

Во-первых, к ним сразу приставили охрану и переводчика Керима, который каждый вечер, не стесняясь, заявлял о необходимости сбросить объективку по итогам дня и избавлял их на некоторое время от своего слишком настойчивого внимания.

Во-вторых, им не позволили отправиться в горы для встречи с лидером оппозиции Сулейменом Рахимовым, хотя этот пункт был непременным условием договора. Иначе руководство телекомпании не дало бы согласия на поездку съемочной группы в Баджустан. Им просто сказали, что Рахимов, кажется, погиб недавно в горах, и, кажется, при сходе лавины…

В-третьих, им разрешили проводить съемки только по заранее утвержденному президентской администрацией плану, отступить от которого было нельзя.

Кроме переводчика, съемочную группу сопровождал кто-нибудь из пресс-службы, телохранители и еще один совсем уж незаметный человечек с острыми рысьими глазками. Он выступал в роли грузчика, но почему-то носил под курткой оперативную кобуру, и наверняка не с газовым пистолетом.

— Шаг влево — побег, шаг вправо — расстрел! — мрачно пошутил оператор, когда их ознакомили с правилами пребывания на территории суверенного государства Баджустан.

— А прыжок — провокация, — уныло добавил Олег.

Но Ксении было не до шуток. Командировка заканчивалась, отснятый материал был откровенной туфтой. Она представляла, с каким недоумением посмотрят на нее Егор и генеральный продюсер телекомпании Савва Крычеев и как обрадуются ее проколу явные и тайные недоброжелатели.

«Личное мнение» и так держалось всего лишь на слове Егора и авторитете Ксении. И никому не было дела, каким образом она будет поднимать рейтинг своей программы. Баджустан мог вознести ее на вершину успеха, как Сережу Кунцева — Чечня. Но судьба-злодейка в очередной раз сыграла злую шутку, и даже близкое знакомство с Фархатом Ариповым не помогло сделать искренний и правдивый фильм о событиях в Баджустане. Ей просто не позволили быть искренней и правдивой.

Конечно, они видели и снимали восстановленные школы, действующие в центре города фонтаны, заваленные продуктами магазины, абитуриентов местного университета. Но более всего запечатлели на пленке самого президента. Фархат Арипов был повсюду: то беседующий с аксакалами из далекого аула, то с теннисной ракеткой в руках или верхом на горячем аргамаке, а то лично поздравляющий молодоженов или сажающий дерево при закладке парка своего имени…

А ведь был и другой Баджустан, где расстреливали или забивали до смерти камнями без суда и следствия за любое проявление инакомыслия, где женщины вновь надели паранджу, где героин в открытую меняли на муку и сахар, где родители вынуждены были продавать старшего ребенка в рабство, чтобы прокормить остальных мал мала меньше, и десятилетнюю девочку видели, которую отдали четвертой женой местному криминальному авторитету, только что с небывалым даже для Средней Азии размахом отпраздновавшему свое шестидесятилетие…

Ксения прекрасно понимала, что фильм окажется полнейшим дерьмом и у нее будут крупные неприятности с руководством, но не в силах была что-то изменить. И махнула на все рукой, предоставив событиям идти своим чередом.

Уже несколько дней она опасалась, как бы не отменили рейс на Москву — что в конце концов и случилось. Конечно, ее товарищи по несчастью были оптимистично настроены вылететь завтра утром, поэтому отправились на рынок запастись дынями и виноградом, которые стоили здесь копейки, причем торг шел на рубли или доллары, а местная валюта не котировалась даже у нищих, просивших милостыню из каждой подворотни.

Закрыв глаза, Ксения отчаянно боролась с захлестнувшей ее волной безысходности, грозившей перерасти в депрессию. Ну и денек! — подумала она с тоской и сжала виски ладонями. Двенадцать часов просидеть в аэропорту в ужасных, почти невыносимых условиях, чтобы услышать, что рейс на Москву, назначенный на утро, отменяется вовсе. А когда ребята попробовали забрать свой багаж, им сообщили, что его по ошибке погрузили на другой самолет и теперь никто на свете не знает, где его искать.

После этого она совсем озверела, но Володя мягко и спокойно посоветовал ей не кипятиться, сообщив, что подобные проделки вполне в духе азиатов, что на самом деле багаж никуда не исчез, просто спецслужбы не успели его досмотреть как следует, но через час-полтора все встанет на свои места: багаж отыщется в целости и сохранности, а если и нет, то жалеть о паре трусов и маек особо нечего, потому что отснятые кассеты и камера с ними, а это главное.

Завершив успокоительную беседу, мужчины со спокойной совестью отправились на рынок, а Ксения решила дожидаться их в аэропорту. Через два часа она оставила для коллег ругательную записку в справочном бюро и, с трудом поймав такси, поехала в гостиницу. Было поздно, магазины и мелкие лавочки уже закрылись — в этих местах темнело рано, и в городе с восьми часов вечера действовал комендантский час.

Ксения даже не сумела купить смену белья, чтобы переодеться. Единственный выход, подумала она уныло, постирать белье самой в номере, если, конечно, будет вода…

Вздохнув, она решила, что пора уже прекращать сидеть и просто так напиваться. Надо уносить ноги, пока окончательно не стемнело. На эту мысль ее натолкнули откровенно наглые взгляды немногочисленных посетителей бара. Поначалу они не слишком ее беспокоили, потому что бармен знал, кто она такая, и местным орлам пришлось бы иметь дело с охранниками гостиницы. А они четко знали свои обязанности и выполняли их с откровенным удовольствием, особенно по части физического воздействия на не понравившиеся лично им физиономии.

Но сейчас другое дело. Она еще не сняла номер, да и командировка уже закончилась, так что бармен вполне мог посчитать ее птицей свободного полета и не обратить внимания на приставания местных красавчиков.

И нужно было еще найти силы, чтобы встать, пройти через внутренний дворик в бюро размещения и заказать номер не только для себя, но и на ребят, которые могли вернуться с минуты на минуту. Как знать, может, и в этой новой комнате она опять встретится с тем же огромным тараканом, что жил с ней по соседству все ее командировочное время. Она даже пыталась его дрессировать, и кое-что получалось. По крайней мере, стоило ей постучать по столешнице, как таракан быстро выползал из щели в стене, приподнимался на задних лапках и приветственно шевелил усиками. Она подкармливала его крошками, пока Олег не убедил отказаться от подобного альтруизма.

— Смотри, как бы он не привел на халяву всех своих друзей и знакомых. Гуманитарная помощь развращает, — изрек он назидательно, — а что касается тараканов, это вообще превращается в преступную акцию! Их надо давить, а не подкармливать!

Но все-таки это было живое существо. Она могла даже пожаловаться ему на кое-какие печальные обстоятельства своей женской доли и одиночество. Ксения кисло улыбнулась и допила коктейль. И неожиданно для себя — всю жизнь была сдержанной в том, что касается алкоголя, — заказала еще. Нужно ведь где-то черпать силы для предстоящей встречи с угрюмым администратором! Не говоря уже о ржавой воде в здешних кранах и отсутствии туалетной бумаги…

— Двойной, пожалуйста, — бросила она официанту, удивляясь собственной лихости.

— О, я вижу, наши напитки пришлись вам по вкусу, — почти без акцента произнес по-русски толстощекий бармен и улыбнулся ей. Что, впрочем, не доставило Ксении никакого удовольствия.

— Ну, если честно, мне совершенно безразлично… — решила она поплакаться, но бармен уже отошел к другому посетителю.

Ксения постаралась сосредоточиться на мысли о том, что ребята изрядно задерживаются по какой-то уважительной причине. Возможно, решают проблему с утерянным багажом, промелькнула вялая мысль, но это нисколько ее не обеспокоило. Она попыталась представить скорую встречу с Егором.

Наверняка он сначала затащит ее в постель, а потом уж начнет расспрашивать о поездке. Ксения невесело хмыкнула и закрыла глаза, отгоняя видение скользкого потного тела, которое навалится на нее, вдавит в постель… Ее передернуло от внезапно нахлынувшего отвращения, но Ксения тут же заверила себя, что это первые признаки депрессии. В принципе ей было совсем неплохо с Егором, в особенности когда он был трезв…

— Добавить еще? — прозвучал прямо над ухом голос бармена.

Он все-таки заметил, что она выпила и второй бокал…

Конечно, на этом стоило остановиться. Никогда в жизни она не пила столь много за один вечер. Но что оставалось делать? Идти в убогий номер и, запершись в нем, созерцать грязные обои и давно не ремонтированный потолок? Или тупо уставиться в экран старого черно-белого телевизора и смотреть передачи местного телевидения, не понимая ни бельмеса? Или заново прокрутить в голове отснятый материал и еще раз убедиться, что дядя Фархат, этот строитель демократического общества, безбожно ее надул, утверждая, что предоставит полную свободу выбора объектов для съемок? Нет, такие мысли только усугубят ее и без того отвратительное настроение, лучше хоть на время отключиться от докучавших проблем.

— Да, пожалуй, еще один бокал, — решительно кивнула Ксения.

Она почувствовала, как тонкий трикотаж майки прилипает к телу, а на лбу выступают капельки пота.

Духота становилась поистине адской. Достав из кармана брюк носовой платок, Ксения прижала его ко лбу. «Странно, — подумала она. — Я никогда не потела так сильно…» Скорее наоборот — и это было одной из причин, по которой, как ей казалось, ее недолюбливали приятельницы и жены коллег.

Конечно, нельзя сказать, что ее постоянно критиковали, скорее это можно было отнести к матери и Катьке, да еще к некоторым маминым друзьям, которые считали своим долгом постоянно напоминать ей о высоком предназначении журналиста, призванного сеять доброе, светлое, вечное, и предупреждать об искушениях и соблазнах богемной жизни, которую, по их стойкому убеждению, она вела.

Но в среде, где она вращалась без малого два десятка лет, мало кому нравился ее независимый характер и самостоятельность суждений. Отсюда и шуточки о ее дипломе с отличием, необыкновенной работоспособности и упорстве в достижении цели. А завистливые перешептывания об утонченной, даже изысканной внешности, стильных нарядах — этого хватало с лихвой, чтобы большая часть ее знакомых относилась к ней с заметной прохладцей, если не сказать с отчуждением.

И сейчас, сидя в дешевом баре, в богом забытой республике, на самом краю бывшей великой империи, Ксения вдруг ясно поняла, что, хотя у нее куча друзей, один из самых богатых и влиятельных в Москве любовников, блестящие перспективы в карьере и в личной жизни, а вот позвонить, чтобы рассказать, как ей одиноко и тоскливо, — некуда, да и некому. Ни одного по-настоящему близкого человека… На всем белом свете…

В свои сорок лет, здоровая, состоятельная, занимающая довольно высокое положение в обществе и сделавшая блестящую карьеру на телевидении Ксения Остроумова чувствовала себя маленьким одиноким щенком, скулящим от полнейшей безнадеги на крошечном островке посреди бурного потока, когда вот-вот смоет волной и потянет на дно и не найдется ни одной руки, чтобы схватить за шиворот и вытянуть на поверхность.

Все больше впадая в отчаяние, она автоматически потягивала выдохшуюся кока-колу с дешевым коньяком, чувствуя себя окончательно измученной и опустошенной.

Чти с ней случилось? Почему вдруг она потеряла над собой контроль и так непозволительно расслабилась? Наверняка жара виновата… И пора уже успокоиться и прекратить изображать из себя слюнявую дуру. Слава богу, что она пришла в себя до возвращения своей съемочной группы. Что бы ребята подумали, увидев ее здесь, в этом жалком гадючнике, безобразно потеющую, пьяную, в отвратительном настроении, по уши погрязшую в жалости к собственной персоне?

Она никогда еще не позволяла себе до такой степени распускать нюни на людях. И даже наедине с собой не допускала подобных эмоций! К счастью, бармену, кажется, нет до нее дела, а трое посетителей в углу поглощены игрой в нарды…

Странно, — Ксения считала себя исключительно дисциплинированной женщиной, и потеря контроля над собой была для нее сродни стихийному бедствию. Только так — и никаких поблажек в оценке собственного поведения!.. Женщина посмотрела на часы, но циферблат раздвоился. Тогда она перевела взгляд на стойку бара, но наткнулась лишь на грязное, треснувшее в нескольких местах и засиженное мухами зеркало. Взглянув в глаза собственному отражению, Ксения еще раз мысленно приказала ему взять себя в руки. Ей так необходимо вновь ощутить спокойствие и уверенность в собственных силах!..

Именно тогда она увидела его. Точнее, не его, а его отражение. Оказывается, он все это время не отрываясь следил за ней. А она под воздействием коктейля из винных паров и духоты не сразу вспомнила, где и когда видела этого человека с темной, коротко стриженной головой, словно перечеркнутой ослепительно седой прядью…

Глава 2

Максим Богуш медленно брел по улицам Ашкена, чувствуя себя совершенно разбитым. Жаркий сухой воздух, как в сауне, обжигал легкие. Спасения не было даже в тени. Двадцать минут назад он отпустил шофера — хотел немного проветриться после долгого утомительного дня, проведенного в президентском дворце. Хотя прогулки по городу в преддверии комендантского часа были не безопасны, Максим понимал, что, останься он в машине, управляемой Рустамом, его подстерегали бы не меньшие опасности. В бестолковости своего водителя он в полной мере успел убедиться за месяц пребывания в Баджустане.

Господи, какую адскую работу ему пришлось выполнить за столь короткие сроки! Работая в одиночку, таковы были условия контракта, он не только придумал, но и установил не имеющую аналогов в мировой практике систему охранной сигнализации в президентском дворце, реагирующую на пролет птицы, на возню мыши возле норки…

Сегодня он напоследок еще раз проверил свою работу — все блоки системы функционировали безупречно, да и специальная комиссия, принимавшая выполненный заказ, никаких претензий не предъявила.

Два часа назад ему передали конверт с очень приличной суммой, в долларах естественно, а также личное приглашение президента Фархата Арипова провести ночь перед отъездом в его дворце. Максим отказался — у него были свои планы.

В принципе он остался доволен собой — работу выполнил быстро, качественно. И все было бы прекрасно, но… Он ни на йоту не доверял руководителю президентской службы безопасности Аликперу Садыкову. Слишком уж искренне тот заверял, что завтра утром Максима отвезут на военный аэродром и спецрейсом отправят в Москву. Максим, усмехаясь, покачал головой: наверняка пришьют ночью в номере или придушат по дороге на аэродром.

Конечно, Богуш предполагал, что президент Арипов не позволит ему покинуть страну с ценной для российских, и не только, спецслужб информацией о той системе безопасности, которую президент осуществил для охраны собственной персоны. Поэтому Максим предпринял некоторые меры предосторожности. В частности, поставил в известность о своих подозрениях одного из сотрудников российского посольства, старого знакомца по КУОС[2] и по совместительству советника посла по культуре.

Только бы крыша не поехала сегодня, уныло подумал Максим и, сняв солнечные очки, задумчиво подышал на стекла. Затем протер их носовым платком, отметив между делом, что отражавшийся до сей поры в стеклах малоприятный тип, топающий за ним след в след с момента его прощания с шофером, уступил место субтильному юнцу с едва пробивающейся бороденкой. Максим досадливо поморщился.

Ну, достали! — ругнулся он про себя. Даже в жару им неймется. Никакого продыху! Не понимают, сволочи, что ему нужна хоть какая-то разрядка. После всей этой возни с президентской сворой ему безумно хотелось приличной компании, хотелось немного побаловать себя, испытать блаженство жизни, и Максим надеялся, что не в последний раз.

Без сомнения, гнусные происки Садыкова закончатся провалом. Он еще не до конца представлял, как выскользнет из рук этого мясника с сальными губами и крошечными глазками, почти невидными из-под тяжелых век, но точно знал две вещи: что уйдет непременно и что потом долго не будет носить опостылевший за этот месяц галстук, который прежде надевал лишь на похороны и свадьбы.

Ему не надо было успокаивать свою совесть. Он профессионал и делал свою работу. И хотя потратил уйму времени и сил, чтобы защитить еще одного отщепенца — его жизнь, власть и богатство, — никаких отрицательных эмоций по этому поводу не испытывал. Он забыл о таких понятиях, как симпатии и антипатии, — главное выполнить работу хорошо. И Баджустан не стал исключением. По этому случаю Максим решил устроить себе небольшой праздник, для чего и отпустил машину пораньше, чтобы никто не помешал ему провести пару-другую часов в единственном приличном ресторане Ашкена — «Бартанге».

Он вгляделся в полумрак плохо освещенного помещения — на городской подстанции опять какие-то неполадки — и наконец увидел Анюту. Она сидела за столом с каким-то мужчиной, и настроение Максима неизвестно отчего испортилось. Впрочем, услышав ее такой знакомый теплый голос, он немного приободрился.

— Привет, Максим! Очень рада тебя видеть. Это Юрий Иванович Костин из Москвы. Он приехал ознакомиться с работой нашей миссии. Мы уже встречались в Таджикистане и здесь опять наткнулись друг на друга.

Максим стоял в нерешительности, ожидая, что Анюта извинится перед Костиным и расстанется с ним, но она этого не сделала, и он сел к ним за столик.

Костин внимательно посмотрел на него:

— Мы только что говорили о вас. Анюта рассказала, чем вы тут занимаетесь. Пытаетесь спасти жизнь президенту?

Максим неопределенно хмыкнул, посмотрел на Анюту, потом оценивающе — на Костина: невысокого роста, крепко сложен, квадратное лицо, где очень даже неплохо совмещались крупный нос, тонковатые губы и тяжелый подбородок с глубокой ложбиной посредине. Седые виски и проницательные карие глаза сказали Максиму гораздо больше, чем простоватая улыбка нового знакомого, но свои догадки об истинных занятиях этого господина Богуш решил оставить при себе.

— Начнем с того, что мне глубоко плевать на все, что вы об этом думаете. Я выполняю работу, выполняю за деньги, и делаю это качественно. Да, я работаю на Арипова, но с тем же успехом поработаю и на другого черномазого засранца, если он придет завтра к власти и заплатит мне не меньше.

Костин улыбнулся:

— Теперь все понятно.

Максим посмотрел на Анюту:

— Может, выпьем чего-нибудь?

Девушка рассмеялась:

— Сегодня хорошо идет мартини со льдом и тоником. Мы уже пару раз попробовали. Знаешь, совсем неплохо.

Максим постарался не показать, насколько ему не понравилась эта «пара раз», и как можно безмятежнее посмотрел на ту, что уже недели две считал своей подружкой.

— А ты в курсе, как на самом деле пьют мартини?

Она пожала плечами и ответно улыбнулась:

— Просвети, если не трудно.

— Мартини принято пить вдвоем, причем всего четыре раза: первый бокал стоя, второй — сидя, третий — под столом, четвертый — под хозяином.

Анюта и Костин расхохотались, но Максиму совсем не понравилось, как они переглянулись.

— Хотите, я покажу, как делается кубинский «Плайя-Хирон»? — Костин весело блеснул глазами.

— Ой, пожалуйста, вы рассказывали об этом в Хороге, но тогда у нас не было рома, — оживилась Анюта, и Максиму показалось, что она едва сдержалась, чтобы не захлопать в ладоши от счастья.

— Я тоже слышал об этом коктейле, — произнес он подчеркнуто вежливо, — и считаю, что его достоинства сильно преувеличены. Предпочитаю водку или виски. Но если вам хочется, валяйте, я не возражаю.

— Говорят, у кубинок очень длинные стройные ноги, потому что они часто пьют ром. — Анюта мечтательно остановила томный взгляд на Костине.

— Возможно. — Тот слишком пристально посмотрел на нее, и Анюта порозовела, окончательно испортив Максиму настроение.

Маленькая испорченная дрянь, подумал он, наблюдая, как Костин движением руки подзывает официанта. Похоже, у них все сладилось еще в Таджикистане. Конечно, он понимал, что Анюта не невинная девушка, а с учетом своих внешних данных, да еще в условиях малочисленности женского персонала в международной миссии Красного Креста и Красного Полумесяца, где она трудилась переводчиком, было бы просто смешно, если бы она не пользовалась успехом у мужчин. Но Максим все же не думал, что она так быстро променяет его на другого. Он окинул парочку быстрым взглядом. Похоже, они полностью поглощены друг другом и подготовкой к изготовлению коктейля.

Официант принес шейкер, а также все нужные для коктейля составляющие. Костин достал из нагрудного кармана блокнот и быстро произнес по-испански нечто рифмованное. Максим отвел взгляд. Костин смотрел на него в упор и, кажется, ждал ответной реакции на стишок. Не дождался, и только тогда перевел четверостишие на русский:

Кислому — доля,

Сладкому — две,

Крепкому — три,

Четыре — воде.

— Это, конечно, условно, но близко к истине.

Кислое — лимонный сок, сладкое — сироп, крепкое — ром. Обычно я предпочитаю свой любимый, с Мартиники. Но сойдет и ямайский. Воду лучше взять минеральную, только не соленую. А пропорции, как вы помните, — в стишке.

Костин перелил полученную смесь из широкой серебряной чаши в шейкер и несколько раз энергично встряхнул его, потом разлил коктейль по бокалам.

При этом он загадочно улыбался и не сводил глаз с Анюты. Но тост произнес неожиданный:

— За двадцатое августа! — и, подняв бокал, подмигнул Максиму.

— Если вы когда-нибудь окажетесь на Антильских островах, Анюта, — выдавил сквозь зубы Максим, — вам изготовят подобный коктейль в любом баре. Там столько рома, что за него даже не берут денег — только за лимон и сироп.

— Ты бывал на Антилах? — удивилась Анюта.

Максим не ответил, лишь поднес бокал к носу.

— Пахнет замечательно. Мулатками и кокосами.

Костин рассмеялся:

— А мне иногда кажется, что ром пахнет старыми валенками.

— Почему ты ни разу не сказал мне, что тоже умеешь делать этот коктейль. — Анюта с интересом посмотрела на Максима.

— Меня никто об этом не просил. — Максим поднял свой бокал, не обращая внимания на соломинку в нем. — Двадцатое августа ваш день рождения, господин Костин?

— Будем считать, что так, — улыбнулся тот одними глазами. — Вижу, вы предпочитаете русские традиции пития. — И, не дожидаясь ответа, вытащил соломинку из бокала и сделал несколько быстрых глотков.

Максим последовал его примеру, но Анюта предпочла попробовать коктейль через соломинку.

— Замечательно, — воскликнула она восторженно, — очень вкусно и пьется мягко.

— Мягко-то оно мягко, но это, крепкий напиток, — заметил Костин, — нужно совсем немного, чтобы отключиться полностью.

— Что ж, хорошее начало для вечера, — улыбнулась ему Анюта. — Теперь даже ночной клуб покажется более привлекательным. — Она посмотрела на Максима:

— Ты давно обещал сводить меня туда.

— Тогда нам придется остаться там до конца комендантского часа. Патрули никого не выпустят на улицу.

— В компании таких мужчин любая ночь не страшна, — кокетливо повела глазами Анюта, и Максим окончательно разозлился. И как ему не удалось сразу разглядеть в этой смазливой девице с ясными голубыми глазами самую обыкновенную шлюху, готовую броситься на шею любому, кто на этот момент выглядит более солидно и уверенно. Анюта искала приключений, и она их получит!

До наступления комендантского часа оставалось совсем немного времени, и они поехали в «Шехерезаду», единственный ночной клуб Ашкена, владелец которого азербайджанец Аскер Масхатов добился, наверняка за огромную взятку, разрешения работать даже в комендантский час, при условии, что его клиенты не будут шляться по ночному городу. До поры до времени ему удавалось соблюдать условия игры, тем более что среди завсегдатаев клуба наблюдались оба сына и зять президента.

Они вошли в прокуренную, тускло освещенную залу. Из ее глубины кто-то махал им рукой. К своему удивлению, Максим узнал Аликпера Садыкова в компании с незнакомым ему крупным человеком в светлом европейском костюме. Судя по тому, как дружно и быстро они на пару с Аликпером покончили с графином водки и потребовали добавки, незнакомец был не иначе как соотечественник Максима.

Им с трудом удалось отыскать свободный столик, покрытый несвежей скатертью. Аскер умело сочетал среднеазиатскую экзотику с минимумом услуг и самыми высокими в городе ценами. Но здесь была хорошая кухня, неплохой выбор напитков и живая музыка, поэтому хозяину прощались и грязь, и запредельные цены.

Пока Костин делал заказ, достаточно свободно общаясь с официантом на его родном наречии, Максим пригласил Анюту потанцевать. Раньше они с удовольствием танцевали друг с другом, но сейчас были слишком скованны и часто не попадали в такт.

Оба чувствовали напряженность и молчали. Первой не выдержала Анюта и, кивнув в сторону собутыльника Садыкова, спросила:

— Узнаешь?

Максим пожал плечами. В сущности, ему было все равно, с кем Аликпер надирается до поросячьего визга. А судя по громким, пронзительным голосам, доносящимся со стороны столика, который оккупировала неприятная ему компания, они были в двух шагах от цели.

— Ты не знаешь, кто это? — поразилась Анюта. — Это же Ташковский. Артур Ташковский. Писатель.

Его все знают. Как-то раз мы летели с ним одним рейсом до Ташкента. — Она поморщилась. — Гадкая личность!

— Слышал о таком, — сухо произнес Максим.

Анюта была права. Имя Артура Ташковского было известно по всей России и даже за ее пределами. Само собой подразумевалось, что он хороший писатель. Но Максим не читал его произведений и не мог судить об этом. Во всяком случае, критики считали Ташковского талантливым, и у Максима не было никаких оснований сомневаться в их суждениях. Он посмотрел на Анюту.

— Костин, по-моему, не кажется тебе гадким?

— Нет, он мне нравится. Этакий вежливый тихоня, но себе на уме, ты не находишь?

— Где вы познакомились?

— Два года назад, в Таджикистане. Он приезжал в Хорог с комиссией ООН. Честно сказать, я так и не поняла, чем он конкретно занимается. — Анюта вздохнула. — Мы встретились с ним в «Бартанге» совершенно случайно, и он первый узнал меня.

— У вас был роман?

В глазах Анюты зажегся озорной огонек.

— Что такое, Максим? Да ты никак ревнуешь?

— Может быть. Если, конечно, мне стоит кого-то ревновать.

Анюта опустила глаза и слегка побледнела. Теперь оба чувствовали еще большую неловкость и облегченно вздохнули, когда музыка закончилась. Они направились к столику, но тут Анюту подхватил один из сотрудников миссии — врач из Милана, Джузеппе.

— Анюта, спасите одинокого итальянца, — на сносном русском весело прокричал он и стремительно увлек ее за собой на свободное пространство, которое вновь заполнили танцующие пары.

Погрустневший Максим присоединился к Костину.

— Сильная штука. — Костин поднял одну из бутылок и разглядывал ее на свет. — Хотите?

Максим кивнул и принялся смотреть, как тот наполняет бокал.

— Вы здесь по делу? — спросил он угрюмо, подвигая бокал к себе.

— Упаси боже! У меня набралась неделя отгулов, и, поскольку я оказался неподалеку, в Ташкенте, решил завернуть сюда.

Максим взглянул прямо в хитрые глаза своего визави и подумал, что его слова мало смахивают на правду. И похоже, он совершенно не заботится о том, поверят ему или нет. Но решил промолчать.

— Конечно, я понимаю, что условий для отдыха здесь никаких, — прервал паузу Костин, — но думаю съездить на озера, поохотиться на уток.

— В Подмосковье это безопаснее и дешевле. — не сдержался Максим.

— Полностью с вами согласен, но я могу не успеть, а здесь сезон открывается через несколько дней.

Двадцатого августа.

Максим бросил на него быстрый взгляд и тут же отвел глаза. Костин смотрел слишком безмятежно, чтобы заподозрить его в подвохе. Мужик, видно, зациклен на охоте и ждет не дождется открытия сезона, дабы отвести душу. Иначе не повторил бы дважды эти слова. Двадцатое августа. В прошлом они слишком много значили для Максима.

— Я тут встретил знакомых ребят с российской военной базы. Насколько я понимаю, их здесь недолюбливают, но командующий пообещал выделить бронетранспортер для поездки на озера.

— Ну, это круто! — усмехнулся Максим. — Утки золотыми окажутся.

— Ничего страшного, — махнул рукой Костин, — раз в год можно немного отпустить тормоза. — Он наклонился к Максиму. — Мне рассказывали, что Арипов еще тот парень и проводит очень жесткую политику, не задумываясь о средствах. Не боязно было с ним общаться?

Максим поднял голову и в упор посмотрел на собеседника:

— Я свое отбоялся лет этак пятнадцать назад. Поначалу меня, конечно, шокировали его методы, но потом я решил, что мое дело — сторона. К слову сказать, российские военные не вмешиваются в его дела, а он не вмешивается в их. Видно, имеется какое-то соглашение по этому поводу. Были, правда, кое-какие инциденты, но командующий принял быстрые и решительные меры.

— Каким образом… — начал было Костин, но его вопрос потонул в шуме, возникшем за их спинами.

Они оглянулись и увидели нависшую над ними по-бычьи тяжелую фигуру Ташковского. Он смотрел на Костина.

— Не ожидал тебя здесь увидеть, — проревел он, ничуть не заботясь, что его голос перекрывает шум в зале. Казалось, он просто не в состоянии говорить тише, может, оттого, что был изрядно навеселе.

Ташковский, указывая пальцем на Костина, обошел вокруг стола, словно хотел получше того разглядеть.

Некоторое время он стоял, тупо уставившись на него, потом снова взревел:

— Точно узнал. Ты один из тех нахалов, которые разделали меня под орех, когда вышла моя «Матерая волчица». Я твое лицо никогда не забуду. Ты тот самый придурок, кто пил мой коньяк на презентации, а потом всадил мне нож в спину своей долбанной рецензией!

— Насколько помню, в тот день я ничего не пил, — невозмутимо заметил Костин.

Ташковский шумно выдохнул:

— Надеюсь, тебе никогда больше не придется жрать водку в моей компании. Я сам выбираю друзей! — Он поднял руку, и Максим тут же вскочил на ноги.

— Сядьте, вы, оба! — Костин резко потянул Максима за рукав. — Не валяйте дурака!

— А ну вас на… — пробормотал Ташковский и провел ладонью по лицу. Он повернулся, наткнулся на стул и, пошатываясь, направился в сторону туалета.

— Мерзкий тип, — заметил Костин. — Весьма сожалею.

Максим поднял упавший стул.

— Вы что, правда журналист?

— Нет. Но лет пять назад мой друг, обозреватель одной известной газеты, заболел гриппом и попросил написать вместо себя небольшой отзыв на этот роман. Я, конечно, не литературный критик и высказался достаточно прямолинейно. К тому же указал автору на целый ряд досадных ошибок и неточностей, что его, естественно, очень сильно задело.

— И вправду очень неприятный тип, — буркнул Максим и сел, придвинув к себе бокал с недопитым содержимым.

— Но самое смешное, — продолжал Костин, — он действительно хороший писатель. И мне нравится, как он пишет. И критики совершенно справедливо его хвалят. Хуже другое. Они называют его русским Джеком Лондоном! Но мантия Джека ему не по плечу. Даже нельзя сравнивать. Тут совершенно другое… Возможно, я не вполне это понимаю…

Только и слышишь: русский Сидни Шелдон… Русский Хейли… Человека чуть ли не уличают в подражательстве, а он этим страшно гордится, на этом строится реклама… И всем наплевать, что личность перестала быть личностью, индивидуальность уже не в цене, потому что…

Говорил он сердито и быстро, но не закончил речь. К столику вернулась Анюта и пригласила Костина на танец. Максим отметил, как посветлело и оживилось ее лицо, когда рука Костина легла на ее талию, и решил, что пришла пора уходить. По-английски, не прощаясь…

По дороге в гостиницу недалеко от городской центральной площади он едва не попал в руки патруля. Затем ему преградила путь колонна военных грузовиков. За ней промаршировал батальон пехотинцев в камуфляже, изнемогающих под полной боевой выкладкой. Их смуглые лица лоснились от пота и в тусклом свете уличных фонарей сияли, как хорошо начищенные ботинки.

Что-то назревает, подумал Максим обеспокоенно. Ребята вооружены до зубов. Неужели новый переворот? Может, Аликперу в эту ночь будет не до него? Но он тут же отогнал от себя эту мысль, как самую опрометчивую на данный момент. Садыков свое не упустит!

Богуш огляделся по сторонам. Большая площадь, прилегающая к президентскому дворцу и в дневное время буквально запруженная народом, теперь была пуста. Лишь кое-где виднелись тройки военных патрулей, да по периметру расхаживали люди в штатском — агенты секретной службы Фархата Арипова.

Обычная разноголосица толпы сменилась тупым стуком солдатских ботинок по асфальту. Все кафе, магазинчики, многочисленные киоски были закрыты, окна зашторены, оттого и площадь выглядела темной и угрюмой. На фасаде президентского дворца не светилось ни единого огонька, и Максим подумал, что все это очень напоминает российские города в войну, естественно, какими он видел их в кино: шторы затемнения на окнах, а на улицах мерный солдатский шаг. Не хватало только прожекторов, шарящих по небу в поисках вражеских самолетов, а в остальном было очень похоже, что он попал в прошлое, лет этак на шестьдесят назад.

Глава 3

Максим распахнул дверь в бар гостиницы «Мургаб» и вошел вовнутрь. И тотчас нашел ответ на все свои желания. Она сидела у стойки бара, и именно она была нужна ему в этот момент.

Потрясающе, пугающе красивая женщина. Тем не менее он легко справился с секундной потерей душевного равновесия и непринужденно направился прямо к стойке, не сводя глаз с незнакомки.

Ее светлые волосы, казалось, потускнели от жары.

Они слегка топорщились на затылке, открывая длинную гибкую шею. Прекрасный плечевой пояс, подумал он, разглядывая женщину. Вероятно, занималась гимнастикой или балетом. Он отметил узкую кисть руки, сжимающую бокал, и точеные бедра, что так выгодно подчеркивали облегающие светлые брюки.

Белая футболка на спине потемнела от пота. Женщина то и дело подносила к лицу крошечный кружевной платочек, вытирая капельки пота, выступающие на носу и лбу. И от этого отнюдь не становилась хуже.

Она подняла голову, и Максим чуть не задохнулся от волнения, впервые признаваясь себе, что подобных глаз ему еще не приходилось встречать. Они были какого-то странного темно-лилового цвета, затемненные обрамлением длинных темных ресниц…

Прошло с полчаса, но она по-прежнему сидела в одиночестве, потягивая через соломинку содержимое своего бокала. Максим с недоумением продолжал наблюдать за ней. Какого черта она сидит одна-одинешенька в этом паршивом баре? На проститутку не похожа. Из посольства? Те давно уже не покидают его пределы, тем более во время комендантского часа. Служащие Красного Креста и Красного Полумесяца одеваются гораздо проще и экономнее. Больше европейских женщин в Ашкене и не было… Мало кто отваживался приезжать сюда после прихода к власти Фархата Арипова.

Но если эта женщина приехала сюда по делам, то дела ее обстоят хуже некуда. Максим давно не видел людей с таким мрачным выражением лица. Интересно, о чем она думает?

Впрочем, какие бы мысли ни рождались в ее голове, на свое отражение в зеркале она посмотрела с нескрываемой яростью. И впервые Максим подумал о женщине, что она великолепна. И готов был поверить, что ее прислали сюда добрые ангелы — специально для него, чтобы успокоить, ободрить, наградить за тяжкие труды и нервные потрясения. Хотя, признаться, о подобной встрече он и не помышлял.

Он смотрел на ее отражение в зеркале, и в какой-то момент их взгляды встретились. Максим неожиданно для себя подмигнул ей и улыбнулся. Нет, эта женщина вряд ли послана ангелами. В ее глазах он прочел вызов. То, что надо! Он никогда не любил легких побед. Разгоряченный выпитым, заранее чувствуя возбуждение от предстоящей атаки, он расслабил ненавистный дурацкий галстук и направился прямо к ней.

Поначалу Ксения решила, что у нее начинаются галлюцинации. Человек, за которым она прошлым летом целых три дня наблюдала в бинокль с дачной веранды матери, за которым она без стыда и совести подглядывала все время, пока он работал в огороде, возился на крыше с телеантенной, рубил дрова и складывал их в поленницу, сейчас самым наглым образом перемигивался с ней в зеркале.

Даже на дыбе она не признается, путем каких немыслимых ухищрений, так, чтобы никто даже не заподозрил ее в интересе к этому мужчине, ей удалось тогда выяснить, что это Максим, сын тетки Марии Богуш, бывшей знатной доярки, орденоносицы, а нынче простой российской пенсионерки, одиноко доживающей отведенный ей век в стареньком домишке с просевшей крышей в нескольких сотнях метров от дачи Клавдии Михайловны. О том, что у тетки Марии есть сын, в селе практически забыли.

Он не появлялся дома с тех пор, как ушел в армию.

И вот вернулся, оказывается почти одновременно с Ксенией. Поговаривали, что он из бывших военных и звание имеет высокое, но вот ушел на пенсию и перебрался на житье к матери.

Сама Мария о сыне особо не распространялась, а если уставала от расспросов, то разводила руками и привычно отвечала: «Он сам себе хозяин. Захочет здесь остаться — мне только в радость. Не захочет — его воля, я перечить не стану». Судя по тому, что бабка никогда не заводила речи о снохе или внуках, сельчане сделали вывод, что Максим в разводе, а то и вовсе не был женат. Сей факт, несомненно, вызвал интерес у той части женского населения, которая не потеряла еще надежды выйти замуж.

Ксения подобных целей не преследовала. Скорее она вообще не собиралась замуж. Встречаясь уже более двух лет три раза в неделю с Егором Кашемировым, одним из руководителей телеканала, где работала с момента его образования, она ни о чем другом и не помышляла. Отношения у них были ровные, свободные от обязательств. Они неплохо ладили в постели и на работе и не давали друг другу поводов для ревности. Со стороны это смахивало на идиллию, но иного она бы просто не потерпела — слишком свежи воспоминания, как убегала босиком по снегу с годовалой Катькой на руках от ее отца — актера местного театра Афанасия Остроумова, красавца, запойного пьяницы и садиста…

Не спросив разрешения, Максим сел рядом с ней и по-хозяйски поставил бокал с пивом на стол.

Собрав всю волю в кулак, Ксения измерила его взглядом с головы до ног, высокомерно и с едва заметным презрением в глазах. Раньше этого было достаточно, чтобы оттолкнуть любого, даже чересчур назойливого кавалера. Но Богуша, похоже, не смутил ее выпад. Он просто уселся рядом, и похоже, ему было наплевать на ее эмоции.

— Привет, — сказал он непринужденно и улыбнулся по-мальчишечьи весело и открыто.

— Добрый вечер. — Ксения бросила на него довольно красноречивый взгляд. Этот нахал должен понять, что она ничуть не смущена и не взволнована его присутствием и не слишком жаждет общения.

Потом женщина повернулась к бармену и заказала еще один коньяк.

— Плачу я, — быстро вмешался Максим, заметив, что она достала деньги.

Ксения чуть не задохнулась от негодования, но нашла силы очень вежливо возразить:

— Спасибо, не нужно. Я в состоянии заплатить сама…

— И за меня тоже? — усмехнулся он.

— Назови, сколько ты стоишь, возможно, и заплачу. — Она вызывающе глянула на него.

Он удивленно хмыкнул, окинул ее взглядом, отчего у нее вдруг задрожали коленки и заныло в животе.

— Ты что, решила заполучить меня на ночь? И готова за это заплатить?

К своему удивлению, Ксения улыбнулась. Вероятно, совсем опьянела.

— Твой способ знакомства достаточно примитивен.

— Да я и сам знаю, — небрежно ответил Богуш, не обращая внимания на явную грубость с ее стороны, хотя и смягченную улыбкой. — Но я привык думать, что в некоторые моменты могу быть неотразимым.

— А ты от скромности не умрешь! — протянула она с расстановкой, уже не пугаясь его пристального взгляда. Потом опять не удержалась, улыбнулась. Разве ему понять, что она чувствует на самом деле. И как ни странно, спокойствие и уверенность, исходящие от его сильного, тренированного тела, не настораживали ее, а, наоборот, расслабляли и притупляли бдительность. Может, потому, что она многое о нем знала, он же не знал о ней ничего, а полчаса назад даже не подозревал о ее существовании.

Максим понял ее улыбку по-своему и недвусмысленно усмехнулся:

— Ну, вот так-то лучше.

— Лучше, чем что? — не поняла Ксения и недовольно поморщилась. Господи, и почему она сидит и разговаривает с ним, вместо того чтобы послать к чертовой матери?

— Лучше, чем выражение, с каким ты смотрела в свой стакан. Мне показалось, ты хочешь в нем утопиться.

— Нет, не хочу.

— Я почувствовал, что тебе страшно и тоскливо в этом чертовом городишке в эту чертову ночь…

— Ну… — Она не нашлась что ответить и зачем-то подозвала официанта и заплатила за пиво Максима.

— Спасибо, — усмехнулся он и вежливо склонил голову. — Вы необыкновенно щедры, сударыня. — Он поднял вверх бокал с пивом. — Ваше здоровье, прекрасная незнакомка! Несмотря ни на что, здесь очень хорошо работается днем, — и опять весело подмигнул ей, — а ночью тем более.

— Да что ты! — Она, в свою очередь, подняла свой бокал и чокнулась с Богушем, представив на мгновение то, что он подразумевал под ночной работой. Наверняка пара видеокассет «для взрослых», скрипучая кровать да недорогие шлюшки…

— Скажи, тебе приходилось работать ночью? — Его голос звучал вкрадчиво, в темных глазах промелькнули озорные искорки.

— Боюсь, что нет. Я так много работала днем, что вечером падала в постель без задних ног.

— Но ты, надеюсь, не новичок в подобных делах?.

— Моей дочери восемнадцать лет, — огрызнулась она, — тебе это о чем-то говорит?

Она заметила торжествующий огонек в его глазах и поняла, что выдала себя с головой. Похоже, под словами «ночная работа» они подразумевали одно и то же.

— Конечно. — Он скривил рот в ироничной ухмылке и умело сместил акценты. — Я вижу, ты из тех, кто горит на работе.

— Представь себе, да.

— И чем же ты занимаешься?

— Не хочу об этом говорить.

Максим едва заметно пожал плечами:

— Что ж, пожалуй, ты права. Хватит трепаться.

У меня сегодня денек тоже был не приведи господь…

— Хватит трепаться, — согласно повторила она, поразившись собственным словам. Такое она могла позволить только наедине с собой, но никак не в присутствии постороннего, тем более незнакомого человека… Наверняка жара подействовала. Или все дело в этом мужчине? При виде его она чувствует почти болезненное возбуждение, начиная с момента их встречи на горном склоне в такой далекой и недоступной сейчас Сибири.

Максим посмотрел ей в глаза, и на миг Ксении показалось, что он знает о ней гораздо больше, чем она думает. Возможно, он все-таки разглядел ее тогда в машине?..

Женщина покраснела и покачала головой от досады, вспомнив тот эпизод, из-за которого до сих пор чувствовала себя распоследней дурой…

До самолета Оставалось пять часов. Чемоданы дожидались на веранде, когда их погрузят в машину. Клавдия Михайловна и Катя прихорашивались, каждая в своей комнате, собираясь проводить ее до Емельянова[3]. Ксения вышла на крыльцо и привычно взяла в руки бинокль… Сын Марии Богуш в потертых джинсах и выцветшей футболке вышел из ворот с тяжелой сумкой в руках и направился в сторону центра села. Сердце у нее сжалось. Не отдавая себе отчета, она выбежала за ворота, где стояли старенькие «Жигули» матери, и села в машину.

Максима нагнала уже около магазина. Он стоял возле киоска приема стеклотары и, вынимая из сумки водочные и пивные бутылки, расставлял их в ящики, которые выносил приемщик посуды.

Ну вот, ко всему прочему он еще и алкаш, вздохнула Ксения. Хотя в принципе какое ей дело?

Но почему-то совсем не хотелось разочаровываться в человеке, с которым она даже не была знакома. И тут ей в голову пришла совершенно дурацкая мысль — выйти из машины и гордо продефилировать мимо киоска до магазина. Может, тогда она просто не оставит этому угрюмому задаваке никаких шансов вновь проигнорировать ее…

Ксения открыла дверцу машину и тут заметила двух юнцов. Они едва держались на ногах и толкали впереди себя старую детскую коляску, полную пивных бутылок. Подъехав к киоску, один из вновь прибывших оттолкнул Максима от дверей, куда тот подавал ящик с бутылками. Ксения не слышала, что Богуш сказал пьяному, но парень вдруг схватил его за грудки и прижал к стенке киоска. Его приятель тем временем подхватил сумку Максима с оставшимися бутылками и отбросил ее в сторону. Звон разбитого стекла раздался одновременно с пронзительным визгом парня, напавшего на Максима. В одно мгновение тот оказался в лежачем положении, а Максим, перепрыгнув через корчившегося на земле противника, схватил за шиворот второго и, крутанув вокруг себя, пинком отправил вслед за приятелем. Затем, как ни в чем не бывало, повернулся к обалдевшему приемщику посуды.

Ксения не менее ошарашенно потрясла головой и тут заметила участкового, капитана Астахова, бегущего от аптеки. Он на ходу придерживал рукой кобуру и кричал: «Стоять! Стоять, на месте!» Подскочив к Максиму, схватил его за рукав, но тот вырвал руку и, видно, шепнул капитану что-то не слишком благозвучное и учтивое, отчего Астахов побагровел и начал расстегивать кобуру.

Максим покачал головой, опять что-то сказал и кивнул в сторону лежащих на земле парней. Из киоска вышел приемщик и тоже заговорил, взволнованно жестикулируя.

Астахов тем временем вытащил пистолет и потряс им перед носом Максима. Даже с весьма приличного расстояния, откуда Ксения наблюдала за происходящим, она заметила, как Максим побелел.

Одно мгновение, и пистолет Астахова оказался в руке Максима. Он подбросил его, поймал, опять что-то пробурчал и вернул оружие капитану. Астахов растерянно дернул головой и убрал пистолет в кобуру. Крикнув что-то сердитое приемщику, страж порядка подошел к пьяным.

Максим тем временем вытряхнул из сумки битое стекло и, не оглядываясь, побрел обратно. А Ксения тихонько поехала следом. Через сотню метров она нагнала его, приоткрыла дверцу и решительно спросила:

— Подвезти?

— Перебьюсь! — рявкнул он сквозь зубы, скользнув по ней быстрым взглядом, и прибавил шаг.

Она сердито фыркнула и с места рванула машину. Вылетевшие из-под колес грязные брызги, несомненно, обдали Максима с головы до ног, иначе зачем ему было отряхиваться и провожать машину свирепым взглядом? Она расхохоталась и удивилась собственному злорадству. Человек только что угодил в переделку, по случайности чуть не попал в руки милиции, а она мелочно мстит ему, и спрашивается за что? Просто потому, что он опять не обратил на нее внимания?..

Но все-таки они были почти знакомы. Видно, поэтому она с такой легкостью согласилась на его компанию и чувствует себя с ним весьма и весьма непринужденно. Вероятно, когда нет совместного прошлого, действительно становится просто и хорошо друг с другом.

Господи, ну и жарища! Ксения в который раз вытерла пот со лба. Видно, из-за жары она ведет себя черт-те как и несет всякую чушь… Но от Максима исходило какое-то странное тепло. Оно не раздражало, нет, наоборот, притягивало так, что Ксения даже сделала движение, чтобы дотронуться до руки Максима, но вовремя остановила себя. Но приказать себе не дышать, чтобы не чувствовать его запаха, пряного, с легким ароматом туалетной воды, — она была не в силах, так же как слышать его дыхание и видеть его глаза, столь пугающе откровенно разглядывающие ее лицо.

Он приятный и симпатичный — это Ксения рассмотрела еще тогда, в бинокль. Но познакомься они в Москве, она вряд ли стала с ним встречаться. Широкоплечий, но худощавый и подтянутый, он был значительно выше ее, и, даже когда сидел рядом, ему все время приходилось наклонять голову, чтобы заглянуть ей в глаза. Темная шевелюра почти сливалась с загорелой кожей, но она заметила седые волосы на висках. И еще эта необычная седая прядь, сейчас она непослушно падает на лоб, и он постоянно откидывает ее назад.

Его брови и ресницы были темными, под цвет глаз, светящихся умом и энергией. На щеках при улыбке появлялись ямочки, а улыбался он так открыто и неотразимо, что ее губы тут же растягивались в идиотской улыбке.

Конечно, одет он довольно посредственно: брюки неопределенного цвета, старый кожаный ремень, порядком поистершийся, поношенные туфли, обычная недорогая рубашка песочного цвета. И галстук — темно-красный, с нелепыми желтыми завитушками.

Бр-р! Неужто некому подсказать, что лучше вообще обойтись без галстука, чем носить подобное безобразие…

— Галстук тебе подарила какая-то женщина? — непроизвольно вырвалось у Ксении.

Он изумленно поднял бровь. И только тогда Ксения разглядела, что ее перечеркивает узкий шрам от самого виска.

— С чего ты взяла?

— Я угадала, — произнесла она с торжеством, — и он дорог тебе как память. Спорим, это твой единственный галстук. И ты надеваешь его только на свадьбу или на похороны.

Максим улыбнулся и с интересом посмотрел на нее:

— Ты что, успела порыться в моем шкафу?

— Нет, просто мужчины — довольно предсказуемые существа. — Она спокойно отхлебнула из бокала.

— Неужто? Тогда ты знаешь, как выглядят мои… носки?

— Нет, в носках я не разбираюсь, тем более в мужских.

— Зато в галстуках — вполне профессионально.

Это дело твоей жизни?

Она с негодованием глянула на него, но почему-то сочла своим долгом объяснить этому невеже, что к чему.

— Дело в том, что именно такой галстук не подходит к твоей рубашке. Будь у тебя несколько галстуков, ты бы этот ни за что не выбрал. — Только тут она осознала, что наверняка оскорбила мужчину, и быстро поправилась:

— Прости, пожалуйста. Я не хотела нахамить. — Ксения нахмурилась. — По правде говоря, я никогда и никому не хамлю.

— Никогда не говори «никогда», — улыбнулся в ответ Максим.

— Нет, честное слово. А тебе почему-то нагрубила…

— Это все жара, — спокойно пояснил он, — я и сам от нее иногда зверею.

Она отставила в сторону бокал.

— Скорее всего, я слишком много выпила.

Максим снял галстук и засунул его в карман.

— Я действительно терпеть не могу эти дурацкие галстуки.

— А кто она была? — Это, конечно, ее не касалось, и задавать подобный вопрос не следовало, но Ксении безумно захотелось узнать о той, что одаривала его подобными знаками внимания.

— Женщина, которая подарила этот галстук? — Максим помолчал. — Да так, одна знакомая. Ничего особенного.

— По-моему, она хотела заполучить тебя больше, чем ты ее? — ляпнула Ксения и тут же испугалась, что нарвется на ответную грубость.

Но Максим лишь заглянул в ее бокал:

— Ты что, гадаешь на кофейной гуще?

Она пожала плечами:

— Несложно догадаться.

Бесспорно, он принадлежал к числу мужчина, кого женщины безумно хотят и в которых страстно влюбляются. Нет, себя к подобным особам Ксения не относила. Все-таки у нее гораздо больше здравого смысла, и она умеет скрывать свои эмоции. Но почему-то ведь подглядывала за ним там, в Григорьевке! Как бы ей хотелось, чтобы виной этому были скука и слегка ущемленное самолюбие. Но сейчас он смотрел на нее, и она прекрасно понимала, почему женщины без ума от таких мужчин, — чего стоил один его взгляд! Он всего лишь глянул на нее сквозь зеркало, и Ксения почувствовала себя любимой и обожаемой…

— Да, женщины любят подобные вещи, — пробормотала она, поднимая бокал, и сделала большой глоток. Ксения и думать забыла, что несколько минут назад дала зарок больше не пить.

— Какие вещи? — удивился Максим и, подперев щеку ладонью, задумчиво посмотрел на нее. Ксения заметила еще один шрам — на запястье, а другой на тыльной стороне ладони.

— Думаю, ты или солдат, или тебе постоянно не везет, — сказала она. Вероятно, для того, чтобы вновь поразить его своими дедуктивными способностями.

Он недоуменно смотрел на нее. Ксения взглядом показала на его запястье, однако он не понял и посмотрел на нее с еще большим недоумением. Осмелевшая от его спокойной реакции на глупости, что она наговорила, Ксения дотронулась до его руки.

— А, ты об этом… — хрипло пробурчал Максим и отхлебнул пива.

— А вот еще. — И она дотронулась до шрама на виске. Он замер, когда Ксения осторожно коснулась рубца и нежно провела по нему пальцем, задев седую прядь. — И нос чуть искривлен. — Ксении показалось, что она тоже охрипла. Внезапно ей захотелось коснуться его губ — но там не было шрамов, и поэтому пришлось остановиться.

Максим придвинулся к ней вплотную:

— Пару лет назад мне сломали нос…

— Ты попал в аварию?

— Нет, в драке.

— По-моему, у тебя жуткий характер, — протянула Ксения и слегка отодвинулась, изо всех сил стараясь не показать, что ее бросает в сладостную дрожь от одного лишь предвкушения, что он вот-вот коснется ее.

Он улыбнулся в ответ:

— Вовсе нет, я скорее безобидный барашек, чем серый волк.

У Ксении перехватило дыхание, и она опустила глаза.

— А по-моему, ты просто флиртуешь со мной…

— А ты считаешь, что здесь можно флиртовать с кем-то еще? — парировал Максим. — Только ты да вот те пареньки в углу, которые определенно фискалят за тобой или мной, а то и за обоими вместе. И чует мое сердце, им мой галстук тоже не нравится… — Он вновь пристально посмотрел на нее и вкрадчиво спросил:

— А ты не любишь, когда с тобой флиртуют?

— Я… я не привыкла к этому, скажем так.

— Но если ты не привыкла к флирту, то, наверное, живешь в высокой башне и за высоким частоколом…

— Нет, я не живу в высокой башне, — вполне серьезно ответила Ксения и сделала еще один глоток из своего бокала. Она хотела добавить, что работает рядом с самой высокой башней страны, но вовремя одумалась. Зачем ему такие подробности?

— Ты замужем?

— Нет. — Она растерянно заморгала. За один вечер она рассказала этому человеку о себе не меньше, чем Егору за несколько лет.

— Ну вот и славненько, — потер он ладони и залпом выпил пиво.

— То есть? — не поняла она его радость. — А если б я сказала, что замужем, ты бы повернулся и ушел?

— Нет, конечно! Но я бы… Черт, это трудно объяснить!

— Ты бы — что? — продолжала допытываться Ксения.

Максим пожал плечами и огляделся по сторонам.

— Ну, к примеру, я не стал бы тебя приглашать потанцевать с мной.

— Но здесь не принято танцевать.

— Не принято, говоришь? Но разве мы не можем взять и разок нарушить эти неписаные правила, а? — Он встал и взял ее за руку.

«Господи! — взмолилась про себя Ксения. — Верни мне разум!»

Максим легонько потянул ее за руку, и она послушно пошла за ним.

— Не бойся, — сказал он тихо и ласково посмотрел на нее. — Ничего страшного не происходит. Есть музыка, немного свободного места и красивый, почти молодой человек; это я. Что еще нужно для танцев?

В самом деле, в баре тихо играла музыка, хотя еще мгновение назад Ксения не обращала на нее никакого внимания. И когда бармен услужливо сделал звук громче, полилась медленная чувственная мелодия.

Ксения занервничала и попробовала отстраниться от Максима, однако он не отпустил. Она подняла голову. Их взгляды встретились, и Ксения почувствовала, что задыхается. Как ему идет эта улыбка! Немножко, конечно, нахальная, но никто еще не смотрел на ней с подобным обожанием и лаской. И она сдалась.

— Потанцуем? — пробормотал он и привлек ее к себе.

Она молча кивнула, и он почти прошептал ей на ухо:

— Ты всегда принимаешь вызов?

Ксения протяжно вздохнула, а он еще плотнее прижал ее к себе. Она положила руку ему на плечо, пытаясь хоть немного отстраниться.

— Надо же, ты совершенно не потеешь? И это в такую жару? — удивленно произнес Максим, и ее вовсе не покоробило от подобных слов.

— Да я просто обливаюсь потом!

Рука Максима, до этого спокойно лежащая на ее талии, двинулась вверх по спине, словно он решил удостовериться в правдивости слов Ксении. Она поначалу замерла от неожиданности и подалась вперед, надеясь избавиться от вкрадчивых, мягких прикосновений, и в результате прижалась грудью к его груди. Максим еще ближе притянул женщину к себе, потом медленно провел ладонью по ее плечам и снова опустил руку на талию.

— Нет, ты совсем не вспотела, — улыбнулся он, — разве только чуть-чуть…

Спина Ксении горела от его прикосновений. К ее величайшему изумлению, грудь набухла, и она испугалась, что Максим заметит ее возбуждение.

Ксения опять попыталась отстраниться. Нет, он не удерживал ее, хотя, разумеется, смог бы, если захотел, просто держал в объятиях, словно давал возможность одуматься и понять, что ей вовсе не хочется уходить от него.

Максим сильнее сжал ее руку, так что их пальцы переплелись. Затем он слегка нагнулся к ней и прикоснулся щекой к ее щеке, уколов щетиной.

— Расслабься, — пробормотал он. — Ты всегда в таком напряжении? Никогда не расслабляешься?

— Никогда, — призналась она.

— Никогда не говори «никогда», — повторил Максим, и его рука заскользила по ее спине, ласково снимая напряжение и даря невыносимое блаженство.

Ксения вздохнула и, подчиняясь его желанию, обняла Максима за шею. Гнев, который она никогда и никому не показывала, умело спрятанные страхи, тщательно маскируемая слабость — все вдруг выплыло наружу. Она беспомощно вздохнула и положила голову ему на плечо. Впервые в жизни она встретилась с подобным мастерством обольщения. И, в глубине души осуждая себя за порочность, покорилась его ласковым и нежным прикосновениям. Максим, казалось, знал о ней и о ее жизни абсолютно все, словно не она, а он подглядывал за ней в бинокль и с замиранием сердца выслушивал любую информацию, доходившую до их дачи из села. Он знал о ней все, даже то, о чем она до сих пор не догадывалась…

Музыка продолжала звучать, а мужские руки мягко и осторожно ласкали ее плечи, спину, талию…

Только теперь она по-настоящему почувствовала, до какой степени одинока, и боялась, что умрет, если Максим перестанет обнимать ее. Уже не стесняясь, она дрожала от желания и все теснее и теснее прижималась к нему.

Внезапно музыка прекратилась. Остановился и Максим. Ксения по инерции сделала шаг, и он еще крепче прижал ее к себе. Она подняла голову и утонула в его глазах.

— Пожалуйста, пригласи меня к себе, — прошептал он, нервно облизывая губы. Еще ни разу в жизни на нее не смотрели с таким вожделением.

Но Ксения прошептала в ответ:

— Я не могу.

Странно, но Максим не обиделся.

— Все будет хорошо. — Он слегка коснулся ее щеки ладонью, и она опять задохнулась от волнения.

— Я… я верю тебе, — едва выговорила Ксения.

Она понимала, что наверняка впала в безумие, но и вправду верила ему.

— У меня есть презервативы, — быстро проговорил он и, увидев, что она краснеет, пояснил:

— Ну, я просто подумал, что ты боишься…

— Нет, — быстро сказала она, — я просто не успела заказать номер.

Максим с облегчением улыбнулся:

— Тогда пошли ко мне.

— Знаешь… я… — Она потупила взгляд, не находя себе места от смущения. Неужели она, по жизни холодная и недоступная Ксения Остроумова, согласится провести ночь с первым встречным, пусть даже и немного знакомым ей мужчиной? У нее было не слишком много мужчин. О каждом она знала абсолютно все и, прежде чем решиться на близкие отношения, встречалась с ним, как минимум, несколько месяцев. И всегда была образцом здравого смысла и самоконтроля даже в собственных глазах.

— Я понимаю, ты нервничаешь, — мягко произнес Максим и вновь обнял ее. — Мы ведь абсолютно не знаем друг друга. — Он прижался лбом к ее голове и закрыл глаза. — Это совершенно необъяснимо, но я чувствую, что ты моя женщина, именно та, кого я всю свою жизнь мечтал встретить. И я хочу тебя… как не хотел еще ни одну женщину на свете.

Она вдруг почувствовала, что опять не хватает воздуха. Мысли путались. Олег и Володя до сих пор не вернулись. Скорее всего, не успели в город до комендантского часа и заночевали в аэропорту. Значит, никто не узнает, что она провела ночь с Максимом.

И почему бы ей не сделать что-то, пусть глупое, вызывающее, безрассудное — словом, то, чего она не позволяла себе никогда в своей взрослой жизни? И потом, ей так одиноко! Сама мысль о том, что и эту ночь ей предстоит провести одной, несказанно пугала. Как и мысль позволить Максиму уйти из ее жизни.

Никто никогда не узнает, повторяла она про себя, как заклинание. Эта ночь останется ее секретом. Вернее, их секретом. Пусть в эту ночь он покажет ей другую, незнакомую сторону жизни — пусть подарит то, о чем она понятия не имеет. А завтра утром все встанет на свои места. Она сядет в самолет и улетит в Москву. И благополучно забудет и об этом приключении, и о Максиме Богуше. Да и Максим забудет о ней, — ведь он даже не подозревает, кто она такая! А в Григорьевку он вряд ли вернется.

Ксения посмотрела ему прямо в глаза и вложила свою руку в его ладонь.

— Хорошо, идем к тебе, — прошептала она и смело улыбнулась.

Глава 4

Конечно, будь у него выбор, Максим привел бы эту женщину в другое место, а не в душную убогую комнату гостиницы «Мургаб». Он прекрасно понимал, что она заслуживает лучшего: шелковых простыней, роскошных интерьеров, бассейнов с голубой водой и балкона-лоджии с прекрасным видом на заморские достопримечательности. Но даже в лучшие времена он не смог бы предложить ей подобное, а сейчас тем более. В его распоряжении был всего лишь самый приличный номер, на какой можно надеяться в Ашкене. Неудивительно, что сюда с такой неохотой едут даже по неотложным делам. Политический бардак вкупе с гостиничными тараканами оттолкнет даже самого непритязательного любителя экзотики, каковым до недавнего времени он считал и себя, пока не нахлебался ею досыта.

Взяв в одну руку сумочку Ксении, другой он сжал ее тонкие изящные пальцы с аккуратным маникюром и вывел женщину из бара. Пройдя через неухоженный внутренний дворик, мимо давно не работающего фонтана, они вошли в вестибюль гостиницы.

Там никого не было, так же как и за администраторской стойкой. Только из комнаты охраны доносились громкие звуки телевизора.

— Лифт не работает, — сказал Максим и повел ее по коридору к лестнице.

Про лифт Ксения знала и спросила о другом:

— Ты здесь давно?

— Слишком. — Его короткий отвел дал ей понять, что Максим волнуется не меньше.

Ему тоже показалось, что Ксения спросила не из любопытства, а в надежде скрыть волнение. Впрочем, это ей почти удалось. Но Максим видел, что она все-таки испугана, видно, не слишком часто пускалась в подобные авантюры. Так же, впрочем, как и он. Но в ее манере разговаривать, в поведении, во внешнем облике было нечто такое, что делало их решение провести эту ночь вместе естественным и неизбежным.

Так природа ждет поутру встречи с солнцем, так песок мечтает о морском прибое…

Они поднялись на пятый этаж. Открывая дверь в номер, Максим бросил на женщину быстрый взгляд — не передумала ли. Но его спутница гордо вздернула подбородок, в очередной раз демонстрируя независимость. Максим едва сдержал улыбку: уж не полагает ли она, что он будет выкручивать ей руки? Что ж, он готов, если это доставит ей удовольствие. Он открыл дверь и пропустил даму вперед.

Закрыв дверь на ключ, Максим не стал зажигать свет. В конце концов, его номер куда лучше смотрелся в темноте. К тому же света хватало от подглядывающей в окно луны. Они видели друг друга, а большего и не требовалось.

Ксения внимательно оглядела номер, и Максим смущенно пояснил:

— Я хотел что-нибудь более приличное, но мне объяснили, что люксовые номера отвели для телевизионщиков из Москвы. — Он положил ее сумочку на столик у кровати и развел руками. — Так что чем богаты, тем и рады…

— Не важно, — прошептала она. Лунный свет застрял в ее волосах, и от этого они казались серебристыми…

— Да, не важно, — эхом отозвался Максим, чувствуя, как кровь быстрее побежала по жилам. Он стянул пропотевшую насквозь рубашку и подошел к Ксении. Она не отстранилась, не отступила назад, не вздрогнула — словом, не сделала ничего такого, что превратило бы его в насильника-подлеца, а ее — в беззащитную жертву. И у него, как у мальчишки, неожиданно пересохло во рту, когда он положил ей руки на плечи и поцеловал в теплые нежные губы.

Ксения закрыла глаза, ощущая лишь эти незнакомые твердые губы, которые через мгновение стали мягкими и горячими, слегка солоноватыми на вкус. Его ладони сжали ее талию, нежно и в то же время сильно, но тут же она почувствовала, как одна его ладонь переместилась ей на затылок, другая легла на ягодицы. Максим плотнее прижал женщину к своему телу, и она ощутила растущее в нем напряжение. На мгновение он оторвался от нее и прошептал, задыхаясь:

— Мне только сейчас пришло в голову, что мы с тобой абсолютно незнакомы. Как тебя зовут?

— Не надо! — резко оборвала она его. — Давай обойдемся без имен!

Максим опешил:

— Но почему?

— Не сейчас. — Ксения провела пальцем по его щеке, очертила контуры губ. — Потом…

Он притянул ее к себе, сжал пальцами бедра, и Ксения охнула, не от боли, нет! Она почувствовала, что коленки у нее подгибаются, а ладони стали влажными и липкими от предвкушения близости.

— Но ты ведь скажешь свое имя?

Он был настойчив, и ей пришлось солгать.

— Конечно, — сказала она, нисколько не сомневаясь, что поступает правильно. В конце концов, если утром он будет по-прежнему настаивать, она выдумает какое-нибудь имя. Как бы сильно она ни хотела этого мужчину, он никогда не узнает, как ее зовут. Не узнает, кто она. Да и с какой стати ему знать? Она ведь тоже почти ничего не знает о нем.

И в будущем сделает все, чтобы никогда с ним не встретиться. Из своего небольшого, но печального жизненного опыта Ксения знала, как бывают назойливы самоуверенные, красивые, но отвергнутые мужчины. Зачем ей лишние волнения?

Его руки проникли к ней под футболку, заскользили по спине, добрались до бюстгальтера. Тихо щелкнула застежка, и у нее закружилась голова, все поплыло перед глазами, когда его ладони легли на ее груди и слегка сжали их. Максим снова принялся целовать ее, еще неистовей, отчего она совсем обессилела и безвольно повисла на нем. Максим одной рукой обхватил Ксению за талию, другой продолжал ласкать ее грудь и дразнил ее, дразнил губами и языком, все сильнее и сильнее прижимая к своим бедрам, чтобы она почувствовала и поняла, как велико его желание обладать ею…

Их объятия и ласки становились все необузданнее.

Оба почти теряли контроль над собой, но воспринимали это как само собой разумеющееся, лишившись разума после нескольких поцелуев. Никогда еще они не были столь откровенны в демонстрации своих желаний.

Уж Ксения, по крайней мере, точно знала, что никогда еще не хотела мужчину так сильно. Ее трясло как в самой жестокой лихорадке. Она стонала и всхлипывала в его объятиях от счастливых предчувствий и боялась только одного — как бы не умереть от перехлестывающих через край эмоций.

В какой-то момент она едва сдержалась, чтобы не назвать его по имени. «Максим, Максимушка, — молила она мысленно, — не останавливайся, не бросай меня!» И, точно слыша ее молчаливые призывы, он продолжал ласкать ее с такой небывалой страстью и бешеным восторгом, что Ксения окончательно потеряла всякое представление о времени и пространстве, сдаваясь на милость охватившему ее желанию. Она не знала, не помнила, не хотела ничего и никого, кроме человека с ослепительно белой прядью в темных волосах, который держал ее в своих объятиях и, похоже, готов был выпить без остатка. Мелькнула мысль, что его объятия и ласки становятся все бесстыднее и порочнее. При других условиях и с другим мужчиной именно так она бы их восприняла. Но Максим был тем самым исключением, которого она хотела чуть ли не с первой секунды их первой встречи — лишь сейчас она позволила себе признаться в этом. Хотела, как никакого другого мужчину в своей спокойной, безмятежной жизни. Только теперь она поняла, какой эта жизнь была спокойной и безмятежной до встречи в этом грязном, вонючем кабаке с человеком, которого она, казалось, могла полюбить, если бы…

Если бы что? Она резко отстранилась от Максима, испугавшись подобного поворота мыслей. О какой любви может идти речь? Ничего, кроме слепого, животного вожделения нет и не будет в их отношениях. Этот мимолетный и неосознанный сдвиг по фазе быстро излечат завтрашние проблемы. А они у обоих, судя по всему, существуют в параллельных мирах и никогда не пересекутся даже в воображении. Ведь это противоречит всем законам, по которым выстроена ее жизнь, выверенная чуть ли не до микрона, выстраданная потом и кровью, слезами и миллионами загубленных нервных клеток…

— Ты что? — мгновенно насторожился Максим, и Ксения почувствовала, как затвердели мускулы у него на спине. — Я чем-то обидел тебя?

Вместо ответа, она потянула «молнию» на брюках. Они тотчас послушно упали на пол. И Ксения, нетерпеливо прижавшись к его губам, переступила ногами, освобождаясь от них и приглашая мужчину к более решительным действиям.

Максим понял намек. Они словно соревновались на скорость избавления от одежды, жадно рассматривая друг друга без всякого стыда и смущения.

— Ты, говоришь, рожала, — он опять коснулся ее груди, а потом бережно накрыл ее ладонью, — но по тебе не скажешь. Кожа как у девочки!

— А ты любишь девочек? — Она обхватила его за плечи и заглянула в глаза. — Юных шлюшек с грудью до талии?

— Шлюшек не любят, ими пользуются, — вполне серьезно ответил он. — Я же люблю зрелых женщин, опытных и раскрепощенных, не комплексующих по поводу своей внешности и возраста.

— Я не комплексую. — Она слегка отстранилась.

— А я не имею в виду тебя. Ты-то еще дашь сто очков вперед своей дочери.

— Только не ври. — Она шлепнула его по груди, хотя чувствовала — он не врет. Он действительно думает, что она еще ничего себе!

Его ладонь слегка раздвинула ее ноги, и Ксения почувствовала его настойчивые пальцы внутри себя.

Глубоко вздохнув от наслаждения, она прижалась губами к его груди и принялась осторожно водить по ней языком, ощущая солоноватый вкус и запах его кожи. На каждое движение его пальцев она отвечала мучительным стоном. Ее бедра извивались, будто она просила проникнуть в нее глубже, мощнее и не прекращать этого сводящего с ума, дразнящего и заводящего ее путешествия, пока она не запросит пощады.

На какое-то время Максим отпустил ее, и она с удивлением поняла, что лежит на жестком полу, на собственных брюках, а откуда-то из угла доносится приглушенное гудение вентилятора. Она открыла глаза и встретилась взглядом с Максимом.

Он засмеялся:

— Прости, но ноги подогнулись у нас одновременно, поэтому я не смог тебя удержать.

Ксения улыбнулась в ответ. Она и не предполагала, что можно так хорошо себя чувствовать с незнакомым человеком, лежа на затоптанном полу убогого номера в убогой гостинице убогой, нищей страны. Они неотрывно смотрели друг на друга.

— Подожди, я достану презервативы… — 1 — хрипло произнес Максим.

Ксения кивнула, чувствуя, как заныл живот — так сильно она хотела Максима. Во рту пересохло, и она пожалела, что не захватила с собой пепси или сока.

— Скорее, я уже не могу… — прошептала она. — Хочу тебя… просто нет сил… — У нее действительно не осталось сил даже на то, чтобы удивиться столь необычному для себя откровению.

Максим подхватил ее на руки и перенес на кровать. Затем исчез в ванной и вернулся так быстро, что она не успела ни о чем подумать. И навалился на нее всем телом, покрывая ее лицо, шею, грудь короткими, торопливыми поцелуями. Он успел надеть презерватив, и, почувствовав это, Ксения нетерпеливо раздвинула ноги.

— Не спеши, — прошептал он и провел ладонью по гладкой коже бедер, заставляя ее согнуть ноги в коленях. — Ты вся как… — Он словно поперхнулся и задержал дыхание, когда почувствовал ее слегка дрожащие пальцы на себе. — Не бойся, со мной все в порядке. — И вошел в нее быстро и нежно, потом отступил и сделал это снова, уже более резко и сильно, отчего она вскрикнула и, приподнявшись на локтях, закинула голову назад.

Максим ласково погладил ее грудь, прижался губами к соску и, оторвавшись на мгновение, прошептал:

— Так как же все-таки тебя зовут?

— Что? — пробормотала она.

— Как тебя зовут, скажи мне. — Он задвигался в ней, сначала медленно, потом все быстрее и быстрее, повторяя раз за разом:

— Скажи, скажи…

Все плыло у нее перед глазами, она задыхалась от собственных стонов, почти всхлипов, а он все не успокаивался, целуя и упрашивая назвать свое имя.

— Нет, не сейчас, — простонала она умоляюще и перевернулась на живот. Теперь его движения в ней стали ощущаться еще острее. Уже не стесняясь, она вскрикивала в голос, стонала и умоляла не останавливаться.

Впившись зубами в подушку, чтобы окончательно не переполошить своими криками гостиницу, она приподнялась на колени, и Максим, словно выпустив наружу свою дикую натуру, схватил ее за бедра, и она почти потеряла сознание, переживая каждый его толчок будто огненную вспышку, пронзающую мозг и приносящую огромное наслаждение. Кровать скрипела, спинка ее ходила ходуном и с шумом ударялась о голую стену. Крики и стоны разносились по всей комнате. Но любовники уже бросились в омут страсти, и только от них самих зависело, выплывут они из него или нет.

Максим зажег сигарету и глубоко вдохнул сизый дым. Он уже выкурил то количество сигарет, что позволял себе ежедневно, однако не мог отказать себе еще в одном удовольствии и продлить наслаждение, подаренное ему этой незнакомой, но лучшей из всех женщин в его жизни.

Какой она была смелой и горячей! Она завела его с полоборота, не дав ни единого шанса отступить или задуматься о последствиях этой бурно проведенной ночи. Она требовала и отдавала, бесстыдно и в то же время целомудренно. Он не услышал от нее грязных слов, на которые так щедра Анюта при всей ее внешней кроткости. Его незнакомка во много раз красивее и ласковее, даже ее необузданность казалась естественной и желанной. И этот взрыв эмоций камня на камне не оставил от его попахивающего цинизмом пренебрежительного отношения к женщинам. Прежде, опасаясь лишних хлопот, он бы и не подумал узнать ее имя. А сейчас только об этом и думал. Кто она такая? Как ее зовут?

Он рассчитывал спросить об этом раньше, но она мгновенно заснула, как только он ее отпустил. Жалко было ее будить. Пока. Но вскоре он сделает это обязательно, и тогда ей наверняка понадобятся силы, чтобы исполнить все, что он от нее захочет.

Максим вгляделся в лицо женщины. Похоже, она младше его, но не намного. Сейчас она казалась ему еще красивее, чем тогда в баре. Напряжение отпустило, мягкая улыбка блуждала по губам, словно и во сне она переживала мгновения страсти. При одном воспоминании об этом Максима вновь охватило желание. Увидев ее в баре, он даже не помышлял, что все у них так чудесно сладится, особенно в постели.

И опять тревога закралась в его сердце. Какие потрясения смогли заставить эту сногсшибательную женщину забыть о здравом смысле, переступить через приличия и подарить ему удивительную ночь?

Что побудило ее пойти с незнакомым человеком и отдаться ему без остатка? Кризис? Несчастье? Недавняя трагедия? Скука и одиночество? Или, может, она настолько развратна и хитра, что сумела обвести его вокруг пальца ради каких-то своих низменных интересов? Он содрогнулся от отвращения: все те гнусности, что ему довелось испытать, — совсем не повод подозревать эту женщину. В подобных вещах интуиция его не подводила, и он надеялся, что не подведет и на этот раз.

Он осторожно погладил ее по голове. Она тут же открыла глаза и с наслаждением потянулась.

— Ну, теперь ты мне скажешь? — лениво протянул он, одновременно замечая мельчайшие детали ее лица, каждого ее движения и жеста.

— Скажу — что? — Голос у нее был низким, а сама она казалась более спокойной и расслабленной.

И чрезвычайно довольной.

— Свое имя. — Максим просунул руку под одеяло и погладил ее бедро.

Ксения вздохнула, сонно пробормотала:

— Утром скажу, — и попросила:

— Пожалуйста, погладь мне спину. Когда ты прикоснулся к ней в баре, я чуть не умерла от блаженства.

— Честно сказать, я боялся, что ты умрешь позже — в постели, — улыбнулся Максим.

— В постели была уже агония, — весело парировала она и зажмурилась от удовольствия, как котенок, когда его пальцы принялись нежно массировать спину вдоль позвоночника и между лопатками. — М-м-м, просто восхитительно…

— Не понимаю, почему ты не хочешь назвать себя, — настаивал Максим, не прекращая своего занятия. — К чему эти тайны? Или ты кого-то боишься?

Ее чуть припухшие от поцелуев губы изогнулись в улыбке.

«Господи, она сводит меня с ума!» — с восторгом поставил себе диагноз Максим.

— Ты считаешь, что утром мы все еще будем вместе? — промурлыкала она и повернулась к нему лицом.

— Ты не забыла, что это моя комната, и у тебя ни за какие коврижки не получится выдворить меня отсюда, — сухо напомнил он.

— Просто мне хочется поиграть в секреты. Неужели не понятно?

Он не смог не улыбнуться:

— Ладно, поиграй в свои секреты, но утром — берегись! Я досконально изучу твой паспорт и все, что к нему полагается.

Непонятно почему, но его слова вызвали у нее приступ смеха. Она была очаровательна, когда смеялась, а ведь в баре показалась ему такой грустной и серьезной!

— Мне нравится, когда ты смеешься, — признался он, — но еще больше, когда стонешь подо мной…

Внезапно он почувствовал, что ее тело напряглось. Она закрыла глаза:

— Тебе правда нравится?

— Правда. Очень…

Она покраснела и потерлась щекой об его плечо.

— Обычно… я веду себя тихо…

Он погладил ее по голове и обнял за плечи. Ее стыдливость заставляла Максима вести себя несколько покровительственно по отношению к ней.

— Что ж, я только рад, что сегодня ты была другой. — И он поцеловал ее в макушку, как ребенка.

— И еще… — Она опять замолчала и облизала губы.

— Не бойся, продолжай. — Он вновь стал поглаживать ее спину и почувствовал, что в нем возникает желание, но больше не хотел набрасываться на нее, как в первый раз. Сейчас это произойдет гораздо медленнее и нежнее. — Что ты хотела сказать?

— Мне нравится, как стонешь ты. Ну, словом, мне показалось, что это тебе тоже безумно нравится.

— Нравится? — насмешливо переспросил он. — Мягко сказано. У меня крыша от тебя поехала и до сих пор не вернулась обратно. Если бы меня придавил бульдозер, обрушились стены или провалился пол, клянусь, я бы даже не заметил этого.

— Конечно, ты преувеличиваешь, — произнесла она задумчиво, — но я тоже знаю, что со мной ничего подобного не было. Обычно все не так — проще и быстрее…

— Да, — тихо согласился он, — проще и обыкновенное.

Максим сжал ее ладонь, и она медленно перевернулась на спину. Он услышал глубокий вздох, когда его губы прижались к ее теплой груди. Он нежно ласкал ее, опускаясь все ниже и ниже…

— Что ты делаешь, — вскрикнула она, невольно выгибаясь навстречу его пальцам.

— А как ты думаешь? — пробормотал он, раздвигая ей ноги.

Взгляды их встретились, и он понимающе улыбнулся. Сейчас она выглядела возбужденной, а не растерянной. Их взаимное влечение оказалось гораздо сильнее, чем они представляли.

— Неужели ты опять… — засомневалась она, но на всякий случай обхватила его поясницу ногами.

— А ты попробуй, останови меня…

Он вошел в нее. Она вздрогнула и выгнулась ему навстречу, еле найдя силы пробурчать в ответ:

— Только у меня и дел, что тебя останавливать…

Максим проснулся от яркого дневного света. Шторы на окнах не были задернуты, и комнату заливало утреннее солнце. Обычно он спал очень чутко, но после такой ночи… Изнурительная страсть, полное удовлетворение погрузили его в беспробудный, сродни наркотическому, сон. Не замечая бьющих прямо в глаза солнечных лучей, не обращая внимания на нарастающую с каждой минутой жару, он продолжал лежать неподвижно, наслаждаясь блаженным покоем, какого не испытывал уже много лет. Вернее, не помнил, когда еще испытывал подобный восторг и восхищение. Эта женщина… Она, казалось, вывернула его наизнанку и чуть не погубила.

Но он совсем не сердился на нее. Лежа с закрытыми глазами, он улыбался и только что не пускал слюни от счастья, как грудной младенец. Ее руки, губы, шепот, разгоряченное желанием лицо…

Максим вздохнул и проглотил вязкую слюну. Неужто он снова хочет ее? Может, и вправду… А потом они еще поспят…

— Похоже, ты доведешь меня до реанимации, — пробормотал Максим, поворачиваясь на бок, чтобы посмотреть на свою вчерашнюю незнакомку и пожелать ей доброго утра…

Но рядом никого не оказалось.

Он широко открыл глаза от изумления и огляделся. Да, он был один — посреди смятых простыней.

В комнате, кроме него, никого не было. Максим хотел позвать ее, но вспомнил, что не знает имени.

Чертыхнувшись, он вскочил на ноги. В ванной ее тоже не оказалось, и все ее вещи — сумочка, туфли, одежда — исчезли.

Однако он был уверен, что эта женщина ему не приснилась. Узкий серебряный браслет все еще лежал на столике, прикрытый его рубашкой. По-видимому, она сильно торопилась и решила не искать его, а выскользнула из комнаты, когда Максим спал.

Он посмотрел на часы и выругался. Одиннадцать! С тех пор как она от него убежала, могло пройти уже несколько часов.

Привыкнув в жизни к быстрым и решительным действиям — как и к тому, что в любой ситуации следует поступать хладнокровно и разумно, — Максим побрился, умылся, оделся, побросал в сумку вещи и позвонил дежурному. Он описал незнакомку и попросил выяснить, не видел ли кто-нибудь ее сегодня утром. Прекрасно понимая, что служащим гостиницы нет никакого дела до его страстной любви, он заявил, что дама украла у него бумажник, а потому найти ее необходимо. В глубине души он надеялся, что она простит ему это обвинение. Но тем не менее все больше и больше злился на нее.

Какого черта она смоталась, не сказав ни слова на прощание? Или для нее это обычное дело? А может, боялась посмотреть ему в глаза после их совместного ночного бесстыдства? Вряд ли она настолько глупа, чтобы подумать, что после такой ночи им будет неловко друг перед другом. Или она просто использовала его, обвела вокруг пальца как последнего молокососа, чтобы как-то убить время?

Пошла с ним, чтобы избавиться от скуки?

— Черта с два! — с негодованием проворчал он. — Еще никто и никогда не использовал Макса Богуша вместо болванчика.

Внезапно осознав, что его шутка с украденным бумажником может оказаться правдой, он полез в карман пиджака. Деньги и документы были на месте. Следовательно, она приходила к нему не с целью что-нибудь украсть. Слава богу, иначе он чувствовал бы себя оплеванным.

Запах ее волос, ее тела, аромат пережитой недавно страсти все еще витал по комнате. Неожиданно для себя Максим бросился на постель, прижался к подушке, на которой она спала, и зарылся в нее лицом. Подумать только, он даже не знает ее имени…

Громкий звонок телефона вызвал резкий прилив адреналина в кровь. Ее нашли! В мгновение ока он вскочил на ноги и, перепрыгнув через кровать, схватил трубку:

— Да!

— Господин Богуш, — послышался голос начальника охраны гостиницы, — вас спрашивает водитель.

Он ждет уже больше часа…

О, черт! Они все-таки прислали за ним машину.

А он забыл об угрожающей ему опасности. Но интересно, кто на этот раз водитель. Рустам или кто-то из «псов» Садыкова?

— Передайте, пусть подождет, — приказал Максим. — Через несколько минут я спущусь. Мне нужно знать, нашли ли вы ту женщину…

— Но в нашей гостинице нет такой женщины, как вы описали…

— Продолжайте искать! — рявкнул Максим и, повесив трубку, вышел из комнаты.

Он умел задавать вопросы так, чтобы получать нужные ответы, умел он и выслеживать тех, кто предпочел бы остаться непойманным. Но эта женщина будто и впрямь растворилась в воздухе.

Хотя она и сказала, что у нее нет номера в гостинице, он тем не менее заставил мрачного администратора просмотреть всю картотеку, надеясь отыскать имя женщины, в одиночестве просидевшей весь вечер в гостиничном баре. Никто не видел таинственную незнакомку с Максимом, и никто не заметил, чтобы какая-нибудь женщина покидала гостиницу рано утром. Кроме того, Богуш и сам точно не знал, когда именно она ушла. Знал только, что после четырех утра — именно в это время он заснул мертвым сном.

Что касается бармена, то он хорошо помнил вчерашнюю посетительницу. Однако, по его словам, видел ее впервые и поэтому не имел понятия, кто она и откуда. В городе было еще две гостиницы, и Максим проверил обе, но безрезультатно.

Через два часа бесконечных вопросов и телефонных звонков Максим понял, что поиски не дадут никаких результатов. Скорее всего, женщина согласилась пойти к нему в номер, зная, что рано утром убежит. Потому-то и имя обещала назвать только утром! «Давай обойдемся без имен…»

— Ну что ж, остается надеяться, что сама ты неплохо развлеклась, хотя и оставила меня в дураках… — Максим отбросил смятую пачку от сигарет.

За эти два часа поисков он выкурил свой двухдневный лимит.

Без сомнения, это была самая невероятная и прекрасная ночь в его жизни, но он пообещал себе, что забудет ее. Как только уберется подальше из этого мерзкого городишки и не менее мерзкой страны. Но прежде надо было решить, как сделать это без особых проблем.

Глава 5

— К сожалению, нет, Егор. — Ее голос прозвучал резко, и на мгновение ей стало стыдно. Ведь он беспокоится о ней, что ж в этом плохого? Он любит ее, по-своему, возможно, даже не хочет признаваться в этом не только ей, но и себе, но сегодня она поняла это по тому беспокойству, с каким он воспринял известие, что Ксения остается в Баджустане, пока не разыщет съемочную группу. Она слишком хорошо знала своих друзей. Они не могли исчезнуть просто так, не известив ее. Обнаружив утром, что они не появились в аэропорту, она поначалу даже не слишком заволновалась, решив, что ребята заночевали в гостинице. Но когда из-за них пришлось пропустить рейс на Москву, да еще в справочной ей сказали, что других рейсов до конца недели не намечается из-за отсутствия топлива, Ксения запаниковала.

Но ненадолго. Она понимала, что эмоциями проблему не решить. И позвонила Егору. Связь была отвратительной, но Ксения поняла, что ей решительно и безапелляционно приказывают возвращаться обратно.

— Наша служба безопасности займется выяснением обстоятельств исчезновения ребят, — вполне резонно объяснял Егор. — Они более подготовлены к подобным ситуациям, более компетентны. Ты дилетантка и можешь все испортить.

— Но пока они приедут, с ребятами черт-те что может произойти! — неожиданно грубо прокричала она в трубку. — Я выйду непосредственно на президента и его службу безопасности.

— Не глупи, — рассердился Егор, — и прекрати заниматься самодеятельностью! Найди достаточно безопасное место и сиди, дожидайся наших. И носа не высовывай! Прошу тебя, дорогая!

И тогда Ксения решительно сказала «нет!», потому что сердцем чувствовала: с ребятами случилось что-то непредвиденное, от них не зависящие. Иначе они нашли бы способ сообщить о себе. Меньше всего ей хотелось думать о них как о заложниках или похищенных — подобными промыслами местные жители не занимались. Но все когда-то происходит в первый раз, и где гарантия, что ребята не сидят сейчас в какой-нибудь вонючей темной яме?

Конечно, она не была в восторге оттого, что придется задержаться в Ашкене еще на несколько дней.

И хотя не слишком верила в то, что говорила, попыталась быть убедительной:

— Прости, Егор, я не хотела тебе грубить. Поверь, я очень ценю твою заботу и сама не рада, что нужно остаться. Но ты прекрасно знаешь, я — единственная, кто сумеет что-то объяснить Арипову и добиться, чтобы розыском ребят занималась не кишлачная милиция, а президентская служба безопасности. Я попробую его убедить, что исчезновение съемочной группы ведущего российского телеканала может вызвать нежелательную реакцию СМИ и существенно повлиять на его имидж как президента в глазах мировой общественности.

— Мировой общественности на твой Баджустан и Арипова в том числе на… — рявкнул Егор, — я беспокоюсь о твоей безопасности и сам порву на куски этого недоноска, если с тобой что-то случится!

И тогда она соврала:

— За мою безопасность не волнуйся. Я наняла телохранителя. Очень впечатляюще выглядит.

Егор, казалось, на мгновение потерял дар речи.

Сквозь шорохи, треск и бульканье международной связи до нее донеслось нечто, похожее на всхлип, который издает захлебывающийся человек, затем кашель, а потом голос Егора, основательно изменившийся.

— Совсем дура баба с ума сошла! Какого на … телохранителя? Что значит «впечатляюще выглядит»?

— Егор, если ты будешь разговаривать со мной на матах, я брошу трубку. Что касается «впечатляюще», я не правильно выразилась, он выглядит скорее угрожающе. Еще тот мордоворот!

— О боже! Где ты его откопала? Надеюсь, он не из местных джигитов?

— Нет, родной, российский, — вдохновенно врала Ксения. — Монтировал охранную систему во дворце президента. Арипов о нем хорошего мнения.

Говорит, служил в каких-то жутко секретных войсках. Первоклассный специалист по безопасности.

Хорошо знает Баджустан.

— А вот с этой публикой поосторожнее. Сколько ты пообещала платить этому «специалисту»? И как его зовут? Я попрошу ребят, они проверят, что он из себя представляет.

Как его зовут? Вот об этом-то она и не хотела сообщать Егору. К тому же понятия не имела, сколько платят за подобные услуги, тем более когда находятся на вулкане типа Баджустана. Поэтому Ксения принялась дуть в трубку и кричать: "Тебя не слышно!

Говори громче!" — и, когда яростный рев Егора чуть не разорвал ее барабанные перепонки, с облегчением бросила трубку.

Конечно же она не в восторге от перспективы остаться в этой стране. Ведь придется предпринимать определенные усилия, чтобы не встретиться вновь с человеком, мысли о котором не дают ей покоя вот уже несколько часов, с того самого момента, как она тайком улизнула из его комнаты.

Нет! Ксения решительно тряхнула головой. Что бы она ни испытывала сейчас, дело прежде всего. И она сумеет отодвинуть чувства на второй план.

Правда, она понятия не имела, с чего начинать поиски ребят. Не хотелось обращаться за помощью к дяде Фархату. Ксения знала, кому он поручит заниматься поисками исчезнувшей съемочной группы.

Наверняка Аликперу Садыкову, этому жирному коту с сальными губами и потными ладонями. Ей уже пришлось однажды почувствовать его ладони на своих коленях, и с тех пор она не могла вспоминать о нем без чувства брезгливости. А он даже не понял, с чего вдруг она взъярилась и отвесила ему пощечину. Местные женщины внимание бывшего начальника КГБ бывшей автономной республики воспринимали как награду, причем очень молодые и очень хорошенькие женщины. По слухам, в его особняке в самом центре Ашкена проживало до тридцати, а то и больше наложниц — целый гарем. И говорят, не все азиатского происхождения.

Но вместе с тем Ксения не представляла, у кого можно получить информацию о том, что же на самом деле произошло с ее друзьями.

С другой стороны, она не могла даже вообразить, что придется вернуться в «Мургаб». Слишком много воспоминаний, и довольно постыдных. Одна лишь мысль вновь оказаться в гостинице, где она совершила самый необъяснимый, самый сумасбродный поступок в своей жизни, лишала ее обычной рассудительности и благоразумия. Но в то же время Ксении совсем не хотелось быть гостьей Фархата Арипова, мелкого тирана, помимо прочих его титулов и званий. Но к сожалению, в Ашкене для нее были только два варианта жилья: «Мургаб» и президентский дворец — и ни одного друга, с кем можно поделиться тревогами и опасениями. Что ж, из двух зол придется выбирать меньшее и идти под крылышко к дяде Фархату. Честно сказать, она все еще надеялась, что он не даст ее в обиду и постарается помочь…

Она вышла из здания телеграфа и медленно побрела вдоль многочисленных лавочек и торговцев, раскинувших свои товары прямо на тротуарах. Жара стояла невыносимая, и Ксения, представив себя со стороны, ужаснулась: потная, со слипшимися волосами, в несвежей, пропотевшей насквозь майке, в грязных брюках… Нет, прежде чем забивать себе голову никчемными переживаниями, надо подумать об удобной, немаркой сменной одежде. Через полчаса она нашла то, что искала: легкие полотняные брюки цвета хаки, несколько маек того же цвета, тонкий свитер с длинными рукавами и высоким воротом, непромокаемую куртку с множеством карманов на кнопках и на «молниях» и легкие кожаные кроссовки. Подумав, купила еще светлую бейсболку и косынку, которую повязала на шею, чтобы та не обгорала. Затем переоделась в общественном туалете, не обращая внимания на удивленные взгляды местных кумушек в расписных шароварах и ярких шелковых платьях. Многие женщины носили паранджу, и Ксения даже передернулась, представив на мгновение, каково им за пыльной и душной сеткой. Почти как в тюрьме, большую часть жизни за решеткой, подумала она и вышла на улицу.

Чтобы отвлечься от мыслей о Максиме, она еще раз прокрутила в голове разговор с Егором. Обычно он вел себя очень сдержанно, особенно когда не хотел вступать в бесполезный спор или отвечать на ее не слишком тактичное замечание. Но сегодня он был вне себя и не стеснялся в выражениях. Вероятно, он и вправду любит ее. Ведь намекал же на что-то подобное, когда их отношения только-только завязались. А она так безбожно его высмеяла, и он тоже перевел все в шутку и никогда более не заикался о своих чувствах, только все чаще и чаще стал приходить к ней пьяным…

И она вдруг виновато подумала, что все эти годы не испытывала к нему пылких чувств, их связь воспринимала как осознанную необходимость, как часть имиджа, который был ей необходим, чтобы утвердиться на Центральном телевидении, да и что скрывать, его поддержка тоже сыграла определенную роль в том, что она перестала чувствовать себя затравленной, одинокой, никому не нужной в этом беспощадном мире.

Да, она держится за Егора потому, что успела испытать, что такое одиночество. И если она не сможет вновь полюбить кого-то, почему бы не выйти замуж за Егора? В принципе он неплохой человек.

У него интеллигентные родители. Он хорошо относится к ней, и она, пожалуй, еще успела бы родить ему ребенка…

Но почему, как только она начинает думать о человеке, с которым спала уже несколько лет, тут же наплывают, вернее, врываются в сознание воспоминания о другом — мужчине, с которым она провела единственную, но безумно восхитительную ночь в безобразном гостиничном номере. Сейчас это выглядело фантастическим, нереальным… Неужто она могла так поступить? Наверняка здесь сыграла свою роль гремучая смесь из коньяка и антималярийных препаратов, которые она принимает ежедневно… Но на груди и под ключицей остались следы его поцелуев, она разглядела это в зеркале, когда переодевалась. А кожа до сих пор словно загоралась от его прикосновений, стоило ей только на мгновение вспомнить, как все происходило.

Его голос до сих пор звучит в ее ушах, она помнит его запах, как будто оставила его спящим всего несколько минут назад, и его взгляд помнит, и ленивую, слегка поддразнивающую улыбку. Господи! Ксения едва сдержалась, чтобы не застонать от нахлынувшего вдруг желания. Как бы ей хотелось очутиться рядом с ним, почувствовать вновь его руки на своей груди и губы, что целовали ее столь неистово и вместе с тем так нежно…

И уже в который раз рассердилась на саму себя. До каких пор она будет заниматься самоедством? Почему позволяет шальным и нелепым мыслям бродить в голове? В ее положении они совершенно недопустимы и мешают сосредоточиться на главном — спасении ее товарищей, которые, Ксения уже не сомневалась, попали в беду. К тому же она попросту боится этой встречи. Боится, что не сможет посмотреть ему в глаза. Не сумеет заговорить с ним…

Однако, если она до сих пор не сумела найти для себя оправдания, почему умудрилась переспать с первым встречным, то отчего ж ее трясет от одной мысли, что придется вернуться к Егору и снова лечь в его постель? Да, он умело обнимал и целовал ее, и на ласки был щедр, и на подарки, но почему она не вела себя с ним так, как с Максимом Богушем в затрапезном номере? Почему, случись у нее с Егором нечто подобное тому, что произошло прошлой ночью, утром она не смогла бы смотреть ему в глаза? Может, потому, что Егор даже в подпитии никогда не забывает о приличиях, никогда не выходит за рамки, в которые она в принципе сама его затолкала…

«Зато мне, оказывается, как раз и нужно такое», — подумала она грустно. И отрицать это уже бессмысленно.

И хотя она, слава богу, еще в состоянии контролировать свои эмоции и сделает все, чтобы ничтожная вероятность встречи с Максимом превратилась в невозможность, в глубине души у нее теплилась крошечная, совсем призрачная надежда, что они все-таки, хоть когда-нибудь, встретятся… Не здесь, не сейчас, а в том, другом мире, где у них будет возможность понять друг друга и объясниться.

А пока… Закрыв глаза, Ксения медленно, словно сомнамбула, шла по горячей мостовой. Подошвы кроссовок прилипали к асфальту. Заунывный речитатив муэдзинов и призывные вопли торговцев, визгливые сигналы автомобилей, пытающихся пробиться сквозь людскую толпу, разноголосая восточная сумятица — все вдруг отодвинулось куда-то, отгородилось звуконепроницаемой стеной. Теперь она слышала только себя, как она кричала, визжала и даже кусалась, когда Максим брал ее — грубо, нетерпеливо, а она умирала от наслаждения! И ей было плевать, слышит ее кто-нибудь или нет…

И окажись он сейчас рядом, она точно так же целовала бы его в губы, грудь, живот, а потом опустилась бы на колени…

— О господи! — в ужасе застонала она. Как ей справиться с этим безумием? Как навсегда выбросить из памяти это бесстыдство?

— Что случилось, госпожа Остроумова? С вами все в порядке? — вдруг прозвучал рядом вкрадчивый голос. И она, вздрогнув от неожиданности, открыла глаза.

Из джипа, перегородившего ей дорогу, выглядывала лоснившаяся на солнце довольная физиономия Аликпера Садыкова. Два его молодчика стояли возле задней дверцы, услужливо ее придерживая.

— М-м-м? — только и сумела она выдавить из себя от удивления и тут же спохватилась, закивала, как китайский болванчик. — А, да-да. Все в полном порядке, спасибо.

— Вы так раскраснелись, я даже испугался, что вас хватит солнечный удар.

— Нет-нет. Я просто… просто я слегка переутомилась.

— Да, наша жара трудно переносится, особенно теми, кто всю жизнь прожил в средней полосе, поэтому могу подвезти вас, куда скажете. У меня в машине кондиционер, а ребята предложат вам сок или вино, на выбор. Соглашайтесь, Ксения.

— Нет, нет, что вы, не стоит беспокоиться, — залепетала она беспомощно, поняв вдруг, что эта встреча отнюдь не случайна. Но молодчики уже подхватили ее под локти и втолкнули в машину.

— Сиди и не трепыхайся, — приказал сквозь зубы Садыков и кивнул шоферу:

— Поехали! — Потом повернулся к ней, окинул брезгливым взглядом. г Ну что, сдашь кошелек добровольно или будешь запираться?

— К-к-какой кошелек? — с трудом выговорила она.

— Значит, будешь запираться, — обрадовался неизвестно чему Садыков и рассмеялся. — Что ж, это даже интересно!..

Глава 6

Юрий Иванович Костин поднялся рано утром и после обычного для себя завтрака: двух сваренных всмятку яиц и чашки кофе — заглянул в записную книжку и вышел в город. Он вернулся в «Мургаб» задумчивым и рассеянным, так что, когда Анюта заехала за ним на автомобиле, принадлежащем миссии Красного Креста и Красного Полумесяца, большую часть пути они молчали. У ворот российского военного городка их остановили, но после разговора по телефону дежурный капитан на КПП дал знак солдату, и тот пропустил машину сквозь массивные зеленые ворота с красной звездой на каждой створке.

Они подъехали к штабу дивизии. Костин вышел из машины и скрылся в здании, но вскоре появился вновь в компании невысокого крепыша в камуфляже и с полковничьими звездами на погонах.

— Познакомьтесь, Анюта, это мой старый товарищ по Афганистану, полковник Горбатов.

Полковник расплылся в радостной улыбке и принялся тискать ее ладонь, не сводя восхищенного взгляда с лица девушки.

— О-очень приятно! Горбатов. Из тех самых, про которых всю жизнь так и говорят: «Горбатова могила исправит!» Это, значит, по части любви к женщинам и того, что на радость нам дано! — Он звонко щелкнул себя по горлу и подмигнул Костину.

— Не обращайте внимания, Анюта, — улыбнулся Костин, — единственное, от чего он без ума, так от своих бэтээров. Говорят, что даже питаться стал в последнее время, как и они, соляркой. Поэтому вроде и горючего не стало хватать. А в том, что заводится с полуоборота, вы еще убедитесь. Правда, периодически он обзывает их нецензурными словами, но однажды я видел, как он просил у них прощения. Поверьте, Анюта, это было еще то зрелище!

— Нет, вы посмотрите, каков мерзавец! Лучшего друга закладывает! — с негодованием в голосе воскликнул Горбатов и обратил умоляющий взор на Анюту:

— Анюточка, милая, ради бога, не верьте этому проходимцу. Я ведь знаю его как облупленного. Просто он смертельно боится, что я вас отобью. А я сделаю это непременно. Хотите, начнем прямо сейчас?

Анюта рассмеялась и взглянула на Костина:

— А что, может стоит попробовать, Юрий Иванович?

— Попробуйте, — развел руками Костин. — Он же вам заявил: «Горбатова могила исправит!» — и не отступит, пока кому-нибудь рога не наставит.

Только скажи по правде, Володька, — Костин хитро прищурился, — сколько раз тебя этими рогами под нежное место поддевали, не помнишь?

— Все, я понял! — поднял ладони вверх Горбатов. — Гвардия не сдается, но приглашает всех отобедать в ресторан под названием «У трака»…

Ресторан оказался обыкновенной офицерской столовой, но очень чистенькой и уютной. Они расположились в дальнем конце зала и заказали сухого вина, фруктов и мороженого. Горбатов помешал ложечкой расплывшееся в вазочке розоватое месиво, бывшее недавно клубничным мороженым, и неожиданно серьезно посмотрел на Костина:

— Кажется, кое-кто окончательно спятил от местной жары. Пришел приказ — срочно привести в полную боевую готовность даже вышедшие из строя машины, те, что должны были отправить на металлолом. Одну старушку мы вчера подняли из руин.

Утром я ее осмотрел, а после обеда уже слышу, отправляют на полигон, на испытания. С полным боекомплектом. — Он откровенно печально вздохнул. — А я-то мечтал к маманьке забуриться на пару недель.

Она у меня под Саратовом живет. Пять минут пробежаться — и Волга! Это тебе не местный арык, где глистов больше, чем самой аш два о! Водичка — как ладони у девочки! Обнимет тебя нежно, ласково и что-то шепчет, шепчет… — Он мечтательно улыбнулся и слизнул с ложки мороженое.

Костин посмотрел на него заинтересованно:

— Что-нибудь серьезное?

Горбатов пожал плечами:

— Не думаю. Просто начальство решило, что мы тут с жиру бесимся, вот и заставило потрясти курдюками.

Костин сделал глоток из своего бокала и вытер салфеткой губы.

— Володя, если позволишь, я хочу кое-что уточнить. Ты слышал о человеке по фамилии Рахимов?

— Сулеймен Рахимов? — удивленно переспросил Горбатов. — Официально считается, что он мертв. В прошлом году люди Арипова прижали его в горах.

Там были крупные стычки, и пленных не брали. Мы не вмешивались, потому что приказов никаких не поступало. Поэтому наши танки простояли на приколе. А Рахимов якобы погиб при невыясненных обстоятельствах. Об этом сообщили проариповские газеты. — Он недоуменно поднял брови. — С чего ты им заинтересовался?

— Да ходят слухи, что он жив, — ответил Костин, — я услышал об этом сегодня утром.

Горбатов внимательно посмотрел на него:

— Кажется, теперь я кое-что понимаю. Наши генералы лишних телодвижений не совершают.

— Юрий Иванович, вы заметили? — прошлой ночью в городе было много войск, — произнесла тихо Анюта, — просто кошмар какой-то! Они всю ночь орали под окнами миссии и стучали какими-то железяками.

— Да, я заметил. — Костин пристально посмотрел на Горбатова. — Расскажи, что ты знаешь о Рахимове.

— Не строй из себя девочку, — усмехнулся Горбатов, — ты знаешь все лучше меня.

— А может, мне хочется знать мнение других?

Так сказать, объективное мнение.

— Так кто же все-таки этот Рахимов? У нас в миссии почему-то стараются о нем не говорить, — встряла в разговор Анюта.

— Кость в горле Арипова, — мрачно посмотрел на нее полковник Горбатов. — Причем Арипов обзывает его бандитом, а Рахимов предпочитал называть себя патриотом — вождем оппозиции, если не отцом нации. Но по отношению к России он был настроен более лояльно, поэтому там, наверху, — он многозначительно закатил глаза, — уже, видно, что-то пронюхали, и вся эта суматоха с ремонтом техники неспроста.

— Говорят, до того, как сообщили о его смерти, он хотя и скрывался в горах, но доставлял Арипову немало хлопот, — вновь подала голос Анюта. — Правда, до последнего времени никаких новостей о нем не поступало. Вполне возможно, что он и вправду мертв.

— Я думаю, у него хватило ума, чтобы воспользоваться слухами о своей смерти, залечь на дно и основательно подкопить силы, — усмехнулся Костин.

— А может, он болел или был ранен? — Анюта обвела мужчин вопросительным взглядом.

— Вполне вероятно, — Костин переглянулся с Горбатовым, — и все-таки, каковы твои соображения?

— Какие у меня могут быть соображения? — ответил тот уклончиво и посмотрел сквозь бокал с вином на Костина. — Просвечиваешь, поганец? И не стыдно тебе старинного кореша под монастырь подводить?

— Под монастырь? — рассмеялся Костин. — Я что, государственные тайны заставляю выдавать?

Или ты присягу давал на верность Арипову? По-моему, что ты, что я на одной флейте играем и заботимся, чтобы меньше крыс на наших границах плодилось.

— Ладно, не убеждай, — отмахнулся Горбатов, — и не считай меня идиотом. Мы с тобой подобных крыс вот так насмотрелись! — Он провел ребром ладони по горлу и наклонился к Костину. — В дивизии все повязаны специальным приказом. А по нему следует, что мы никоим образом не должны вмешиваться в местные дела и даже интересоваться ими.

Наше дело — держать границу на замке. Здесь стоит только сунуть свой нос, как сразу окажешься в таком дерьме! Были у нас случаи, в основном с рядовыми. Их мгновенно выслали в Россию и на год или два засадили за решетку. Но даже это лучше, чем попасть в руки Садыкова. В команде Арипова он самый главный головорез — начальник охраны, бывший гэбист.

— Понятно, — Костин разлил остатки вина по бокалам, — что ж, прошу прощения. Я и не представлял, в какой вонючей дыре ты исполняешь свой гражданский долг.

— Вонючее не бывает, — вздохнул Горбатов и залпом прикончил содержимое своего бокала. — Прости, конечно, но я заметил: как только появляешься ты на горизонте — жди беды.

— Как раз наоборот, я появляюсь там, где случилась беда. Она всегда приходит первой. — Он вдруг резко переменил тему. — Кстати, хочу тебя обрадовать. Твой любимый писатель, как его, Ташковский, остановился в одной гостинице со мной.

Сегодня видел его в баре. Пытался избавиться от похмелья с помощью сырых яиц и флакона шотландского виски.

Полковник досадливо махнул рукой и склонился к Костину.

— Думаешь, у меня сейчас есть время что-то читать? Признайся, Юрка, ты ведь не в отпуске, а?

— На кой ляд тебе знать это, Вольдемар? Возможно, у меня здесь личный интерес… — Костин покосился на Анюту.

— Я бы поверил, — усмехнулся Горбатов, — но ты слишком часто вешал мне лапшу на уши. Скажи только, ты нашел здесь то, что искал?

— Знаешь, очень боюсь, что нашел…

Садыков, видно, приказал особо не церемониться и прикончить его в первом же безлюдном переулке. Но наверняка не предупредил, с кем его громилам, шоферу и сопровождающему, придется иметь дело. Поэтому они так неосмотрительно вывели Максима из машины: возможно, боялись, чистюли, испачкать сиденья. Схватка продолжалась четверть минуты. Еще одна минута ушла на то, чтобы оттащить к пересохшему арыку и сбросить вниз оба трупа, один с перебитым кадыком, второй — с неестественно вывернутой шеей. А через две минуты ровно Максим Богуш вел трофейную машину по направлению к российской военной базе. Теперь он чувствовал себя более уверенно: два конфискованных ствола радовали душу и приятно оттягивали карманы.

Толчея на улицах не позволяла ехать быстро. Полуголые мальчишки, рискуя быть задавленными, перебегали дорогу прямо перед автомобилем. Конные повозки, нагруженные дынями и арбузами, ишаки, с сидящими верхом на них аксакалами, женщины в парандже и с непременным узлом на голове, полуразбитые грузовики, на которых восседали заросшие густыми бородами по самые глаза местные джигиты в овечьих папахах и пестрых ватных халатах… — все это создавало немыслимые пробки. Кругом стоял невообразимый шум. Словом, обычная для Ашкена суета. Максим даже засомневался, не приснились ли ему войска, заполонившие ночью ближние к дворцу улицы и площадь.

Нет, не приснились, подумал он, объезжая внезапно вынырнувшие из боковой улицы два бронетранспортера. Они перекрыли проезд, а выскочившие из них солдаты с автоматами на изготовку принялись что-то орать и размахивать руками, заворачивая потоки людей в обратную сторону. И Максим вдруг понял, что вся масса народа двигалась в одном с ним направлении — из города…

Предприняв массу ухищрений, он все же выбрался из Ашкена и, прибавив скорости, вздохнул с облегчением.

Дорога все время ползла вверх, петляла среди нагромождения камней, изъеденных ветровой эрозией скал и редких, с трудом цепляющихся корнями за бесплодную почву деревьев. Но Максим знал, что через пару километров она нырнет в небольшую долину. По дну долины течет река, которая ниже по течению разбежится по множеству арыков и каналов, чтобы напоить тысячи и тысячи гектаров хлопковых и рисовых полей. Но тут, в горах, она еще достаточно полноводна и не загажена удобрениями. В советские времена вблизи реки и на ее берегах располагались санатории для передовиков сельского хозяйства и пионерские лагеря.

Сейчас этого нет и в помине, только российская военная база, разместившаяся на невысоком плато, с которого хорошо просматриваются ближайшие подходы к границе и небольшой участок территории Афганистана.

Изредка по краям дороги мелькали редкие, полуразвалившиеся саманные домишки с разрушенными дувалами, из-за которых торчали скрюченные временем и солнцем шелковицы. Жители крошечных кишлаков давно уже покинули эти края, предпочитая нищенствовать в городе, чем умирать с голоду в родных местах.

За все время движения Максим не заметил ни одного живого существа, кроме большой змеи, медленно переползавшей дорогу, да нескольких крупных птиц, парящих в белесом от жары небе.

Внезапно он увидел человека, чрезвычайно худого, всем своим видом напоминающего сухую урючину, только с редкой седоватой бородкой. Он возился возле ветхой саманной хижины с плоской крышей — выносил из нее старые одеяла, потертые ковры, алюминиевую посуду и грузил все в тележку, запряженную маленьким невозмутимым осликом.

— Вы уезжаете отсюда? — спросил его Максим на местном наречии.

Человек взглянул на Максима. Он был не так уж и стар. Но Максим знал, что внешность местных жителей — весьма обманчивая штука. На вид ему около шестидесяти, а на самом деле могло оказаться сорок.

— Что тебе надо, шурави? — с легким оттенком презрения ответил человек. — Какое тебе дело, чем я занимаюсь?

Максим молча проглотил «шурави», но вытащил из кармана пачку сигарет и протянул мужчине.

Тот с удивлением посмотрел на него, но пачку взял и сунул за пазуху.

— Переезжаешь? — опять спросил Максим и закурил.

Мужчина внимательно посмотрел на него и неохотно ответил:

— Переезжаю. — Он махнул рукой в сторону гор. — Рахимов идет оттуда, шурави. Это будет сильнее землетрясения.

— Так ты боишься Рахимова или землетрясения?

Мужчина пожал плечами.

— Кто его знает! — ответил он уклончиво и повторил:

— Рахимов придет с гор после землетрясения.

— С чего ты взял?

Мужчина усмехнулся:

— Об этом знают все вокруг.

— А когда это случится?

Мужчина посмотрел на безоблачное небо, потом наклонился, взял щепотку пыли, потер ее между пальцев:

— Завтра или послезавтра, не позже.

Он подошел к ишаку, что-то тихо сказал ему, и тот медленно потащил меж камней повозку, груженную нищенским скарбом.

Максим растерянно проследил взглядом, как скрывается за камнями пыльный тюрбан его недавнего собеседника, следом исчезает из виду гора тряпья, водруженная на повозку, и вернулся к машине.

У ворот базы его остановил рослый сержант, наверняка из контрактников, в камуфляже, бронежилете, каске, с полной боевой выкладкой.

— Назад! — приказал он и повел дулом автомата в сторону, показывая, где должен остановиться автомобиль.

— Что за черт? — рассердился Максим. — Что здесь происходит?

Сержант сжал губы и резко произнес:

— Я кому сказал — назад!

Максим открыл дверцу машины и вылез наружу.

Сержант отошел на пару шагов в сторону. Максим поднял голову. С вышек, находившихся по обеим сторонам ворот, прямо на него смотрели рыльца крупнокалиберных пулеметов.

— Что вам нужно? — грозно спросил сержант.

— Я — российский подданный, полковник в отставке Богуш Максим Александрович. Мне необходимо увидеться с командующим.

— Документы, — произнес сержант бесцветным голосом.

Максим достал паспорт. Сержант даже не сделал попытки подойти ближе.

— Бросьте его на землю.

Максим выполнил приказ.

— Теперь отойдите.

Максим медленно отступил на несколько шагов назад. Сержант подошел к паспорту и поднял его, не сводя глаз с Максима. Он открыл документ, тщательно проверил и только тогда сказал:

— Все в порядке, товарищ полковник!

— Что же все-таки происходит?

Сержант передвинул автомат на плечо и подошел ближе.

— Да вот отцы-командиры решили провести учения. Проверяют безопасность базы. Капитан наблюдает за моими действиями.

Максим хмыкнул и сел в машину. Сержант наклонился к окошечку, стрельнул у Максима сигаретку и почти по-дружески посоветовал:

— Въезжайте в ворота не слишком быстро. Пулеметы заряжены боевыми патронами. — Он сокрушенно покачал головой. — Непременно кого-нибудь угробят с этими х… учениями.

— Не меня, надеюсь! — усмехнулся Максим.

Лицо сержанта оживилось.

— Может, капитану всадят в задницу. — Он весело махнул рукой. — Проезжай!

Глава 7

Пока Максим ехал к зданию, где размещался штаб, он убедился, что база готовится перейти на осадное положение. Все военные, от рядовых до офицеров, были в боевом снаряжении, пулеметные гнезда окружены мешками с песком, зенитные установки расчехлены, а наиболее важные объекты затянуты камуфляжными сетками, в том числе и несколько бронетранспортеров с работающими двигателями. На мгновение Максим решил, что старик прав и Рахимов действительно пошел в наступление, но тут же подумал, что все это может оказаться очередной дезинформацией, как и слухи о грядущем землетрясении.

Командующий базой, генерал-майор Катаев, принял его через пятнадцать минут. Правда, после получасового допроса, который учинил Максиму рыжеватый майор с толстыми веснушчатыми пальцами. Он задумчиво постукивал ими по столу на протяжении всей беседы. Скорость постукивания слегка изменилась, когда Максим сообщил, чем на самом деле он занимался во дворце Арипова и как его «отблагодарили» за столь неоценимую услугу.

— Хорошо, я организую вам встречу с командующим, — наконец сказал майор, — но придется подождать. — Он криво усмехнулся. — Вы должны понимать, что немного некстати со своими проблемами.

— Поначалу я всегда бываю некстати, — весьма галантно улыбнулся в ответ Максим, — так что я уже привык…

За эти пятнадцать минут он еще раз прокрутил в голове то, о чем хотел сообщить командующему.

Только информация и никаких эмоций… В его чувствах и интуиции Катаев не нуждался.

Кабинет генерала был оазисом спокойствия в эпицентре бури. Здание штаба гудело, как потревоженное осиное гнездо, но у командующего царили мир и тишина. Поверхность стола, громадное пространство полированного дерева, была чистой и гладкой, как озеро в ясную погоду. На нем не лежало ни единой бумаги, а ручки и острозаточенные карандаши казались навечно замурованными по стойке «смирно» в подставке из горного хрусталя. Генерал-майор сидел за столом, подтянутый и аккуратный, и смотрел на Максима холодно и слегка надменно. Рядом стоял майор, руки за спиной. В отличие от карандашей он, видно, получил команду «Вольно!».

Катаев жестом показал Максиму на стул, притулившийся к столу, поставленному перпендикулярно генеральскому, и неторопливо произнес:

— Мне о вас рассказывал Верьясов. Оказывается, вы с ним сослуживцы. Группа «Омега» и так далее…

— Скорее, «Омега» и все такое прочее. Для меня, естественно. Полковник Верьясов перешел на дипломатическую работу, я на ней не удержался…

— Слыхал, — усмехнулся Катаев и вновь жестко посмотрел на него, потом перевел взгляд на майора:

— Распорядись насчет чая. Непременно зеленого.

Максим подумал, что о его вкусах не спросили, но не особо расстроился. Чаю так чаю. Зеленого так зеленого. Сейчас ему было абсолютно все равно…

Так же как и то, о чем рассказал генералу Сергей Верьясов, тот самый советник российского посла по культуре, единственный человек на свете, которому он доверял, как самому себе. И точно знал, что Серега не расскажет больше положенного даже этому генералу с каменным лицом.

Принесли чай. Генерал сделал глоток и отставил чашку в сторону.

— Давайте выкладывайте, что вам нужно?

— Мне нужно выбраться в Россию.

— Легко сказать. Я хочу не меньше вашего, — вздохнул Катаев. — Неужели вы не видите, что творится вокруг? Два часа назад в стране введено военное положение. Новый виток гражданской войны между оппозицией и нынешним правительством.

Вот почему база сейчас в состоянии повышенной боевой готовности, весь личный состав находится внутри. Женщин и детей мы отправили неделю назад в Россию, под предлогом, что они едут отдыхать в пионерские лагеря и санатории. То же самое в посольстве. Заложили окна и двери мешками с песком… Кроме того, я получил приказ эвакуировать посольство из Ашкена в случае крайней нужды. Вам, как российскому гражданину, я тоже обязан предоставить убежище на случай военных действий.

— Рахимов спускается с гор? — вырвалось у Максима.

— Что вы сказали? — удивился генерал.

— Я слышал, что Рахимов спускается с гор и движется к Ашкену. Говорят, он будет здесь после землетрясения.

Командующий настороженно посмотрел на него:

— И вы туда же? Из посольства меня предупредили, что среди населения ходят подобные слухи, но мои сейсмологи еще ни разу меня не подвели.

Сегодня утром мне докладывал начальник метеослужбы: никаких природных катаклизмов не предвидится. — Он хлопнул ладонью по столу. — А что касается Рахимова — все может быть. Судя по всему, он не погиб. Ариповская пропаганда любит выдавать желаемое за действительное. Час назад в этом кабинете состоялся достаточно нелицеприятный разговор с одним из фаворитов Арипова, Садыковым. По его словам, президент Баджустана подозревает Россию в том, что она снабжает оружием оппозицию. Через нас, естественно. Садыков — его верный цепной пес, и он очень решительно настроен против российского военного присутствия в Баджустане.

— Руки у него коротки! — усмехнулся Максим, вспомнив двух громил, навечно упокоившихся в вонючем арыке. — Он прекрасно понимает, пока наши войска стоят на границе с Афганистаном, реальной власти ему не видать до морковкина заговенья. — И невинно посмотрел на Катаева:

— А вы действительно снабжаете Рахимова оружием?

Генерал рассвирепел:

— С чего вы взяли, черт вас побери! У меня строгие указания на этот счет. Президент открыто заявил на последнем Азиатском саммите, что наша политика здесь — препятствовать контрабанде наркотиков из Афганистана и никоим образом не вмешиваться во внутренние разборки местных баев. — Командующий самым внимательным образом изучил тыльную сторону своих ладоней, смерил Максима тяжелым взглядом и глухо закончил:

— Мы с вами зелеными сопляками были, когда советские войска вошли в Афганистан. Это отбросило нашу азиатскую политику на полсотни лет назад. Не стоит повторять ошибок. Баджустан хотя и мелкая блошка, но неприятностей может преподнести не на один год.

— Я понимаю, — согласился Максим и вопросительно посмотрел на генерала. — Разрешите идти?

Катаев неожиданно улыбнулся:

— О возвращении в Россию пока и речи не может быть, надеюсь, вы соображаете почему? Но покидать базу сейчас, когда возникла прямая угроза войны, тоже слишком опрометчиво. Приглашаю воспользоваться нашим гостеприимством. Здесь вы будете в безопасности, по крайней мере, головорезы Садыкова вас не достанут.

— Простите, товарищ генерал. — Максим поднялся из-за стола. — Я непременно воспользуюсь вашим гостеприимством, но сами понимаете, я не привык отсиживаться за чужими спинами. Мне…

— Можете не продолжать, — перебил его Катаев, — никто и не позволит вам сесть нам на шею.

Обычно я не разъясняю своим подчиненным причины своих решений, но вы, Богуш, не мой подчиненный, и я могу только просить вас об услуге. Час назад мне позвонили из администрации нашего президента и попросили помочь в одном деле.

Генерал вышел из-за стола и остановился напротив Максима, сцепив руки за спиной. Они оказались одного роста, и генеральский взгляд некоторое время испытывал на прочность взгляд Максима.

— Ты телевизор часто смотришь? — неожиданно перешел он на «ты», словно показывая тем самым уровень своего доверия..

— Совсем не смотрю, — усмехнулся Максим. — Я от этой говорильни тупею.

— Не скажи, — произнес задумчиво генерал, — есть очень даже толковые программы! Например, «Личное мнение» Ксении Остроумовой.

— Я предпочитаю иметь собственное мнение, чем слушать чье-то личное, тем более бабье, — усмехнулся Максим. — Все они там исключительные балаболки!

— Но заметь, очень красивые балаболки! — рассмеялся генерал и пододвинул Максиму несколько фотографий. — Мне нужна твоя помощь! Вчера в Ашкене пропала съемочная группа Центрального телевидения. Как раз та самая, Ксении Остроумовой. Сначала исчезли оператор и режиссер, но, по нашим сведениям, они в горах, в отрядах оппозиции. И похоже, добровольно. Ты же знаешь эту братию! Жизнь положат на алтарь очередной сенсации.

— А что с женщиной? — спросил Максим и лениво провел взглядом по фотографиям.

— В том-то и дело! Сегодня утром переговорила по телефону с одним из руководителей телекомпании, но связь прервалась. И исчезла, словно кошка языком слизнула, испарилась средь бела дня. Из аэропорта уехала, в гостинице не появлялась… — Генерал взял одну из фотографий, подал ее Максиму. — Ты все-таки посмотри на нее. Говорят, она из тех женщин, которые ни при каких обстоятельствах не теряют головы. Этакий крепкий орешек, с которым трудно бывает сладить…

— Она что ж, боксер тяжелого веса? — попытался съязвить Максим и посмотрел на снимок повнимательнее. То, что он увидел, в одно мгновение перевернуло все с ног на голову. С фотографии на него глядела улыбающаяся троица: два бородатых субъекта в темных очках, один из них держал в руках профессиональную видеокамеру, второй — микрофон… и спокойная красивая блондинка, обнимавшая парней за плечи.

И это была она!

Разве мог он забыть эти глаза? На фотографии они казались гораздо ярче, чем в сумраке бара. А взгляд, полный нежности и страсти? Он до сих пор помнил запах ее волос, на фотографии они были длиннее, и атласную шелковистость ее кожи, вздрагивающей под его пальцами… И поцелуи помнил, когда она, склонившись, коснулась его лба, потом губ, шеи, груди… Господи, какая она была горячая и бесстыдная, там у окна…

— Что случилось? — Генерал заглянул через его руку. — Ты ее знаешь?

Максим с трудом проглотил слюну:

— Эта дама… Это и есть Ксения Остроумова?

— Да. — Генерал окинул его внимательным взглядом. — Ты что, встречался с ней раньше?

— М-м-м! Как сказать… — В голове у него был сплошной туман. Он не соображал, что с ним происходит, не знал, что ответить генералу. Наконец нашелся:

— Кажется, я действительно видел ее в какой-то передаче.

Максим почувствовал мгновенную, ничем не объяснимую боль в груди, словно от предчувствия новой, невосполнимой утраты. Итак, женщина в гостинице «Мургаб» была не кем иным, как Ксенией Остроумовой, звездой российского телевидения.

Лет десять — двенадцать назад она вела какую-то детскую передачу, и вся их группа исправно, раз в неделю, если позволяли обстоятельства, с упоением наблюдала за приключениями плюшевых зверушек и их веселой подружки Ксюши. Командование не запрещало, ребята тем самым спасались от стрессов и нервных перегрузок, и он в числе прочих тоже был слегка влюблен в голубоглазую красавицу, сознавая, что ему до нее так же далеко, как и до полной победы коммунизма… Поэтому, может, и не узнал ее в баре, что предположить не мог, чтобы его давняя мечта спустилась со звездного Олимпа на эту вонючую, выжженную солнцем землю…

Нет, теперь он уже точно ничего не понимал!

Как могла Ксения Остроумова оказаться той грустной, одинокой женщиной, пытавшейся напиться в грязном дешевом баре? У нее не было ни сменного белья, ни номера в гостинице, ни имени… «Давай обойдемся без имен», — сказала она ему и сделала все так, как хотела!

Максим бросил фотографию на стол, и она, скользнув по гладкой поверхности, приземлилась у генеральских ног. Не обращая внимания на его удивленный взгляд, Максим залпом выпил остатки чая и с глухим стуком опустил чашку на стол.

Ярость, как озверевшая от голода волчица, рвала его на части. Эта мадам не назвала своего имени, потому что боялась, что он станет ее преследовать и в конце концов или достанет своими ухаживаниями, или, того хуже, будет шантажировать… Возможно, в ее среде это — в порядке вещей. Там, где правят деньги, обходятся без лишних церемоний и сантиментов. И именно поэтому она убежала от него, не простившись, пока он спал? Господи, неужели она могла так о нем думать, после того, что они пережили вместе?

Скверное настроение, от которого Максим пытался отделаться весь день, не шло ни в какое сравнение с яростью, полностью захватившей его сознание. Она решила, что если звезда, так ей все позволено?! Что она может поиграть с человеком, а потом просто выбросить, если он ей надоест?

— Прости, полковник, — ворвался в его сознание генеральский бас, — но мне не слишком нравится твоя реакция на эту даму.

— Все в порядке! — пробормотал Максим и взял другую фотографию, где Ксения держала перед Ариповым микрофон и мило улыбалась в объектив. — Но по правде, я несколько не готов…

— К чему именно? — Катаев вернулся в свое кресло и недовольно уставился на него. — Вопрос поставлен на государственном уровне, и не мне тебя, Богуш, учить и лишний раз объяснять, что необходимо делать! Бабу надо выручать! Но поначалу хотя бы выяснить ее местонахождение.

Как вы это представляете? — подумал Максим.

Может, с Садыкова начать? Совета у мерзавца попросить, где искать телезвезду Ксению Остроумову?

Но на самом деле ничего подобного не сказал, лишь посмотрел в глаза генералу.

— Я сделаю все, чтобы ее найти, товарищ генерал, но для этого мне кое-что потребуется…

Генерал внимательно выслушал, заверив, что с его стороны Максим может рассчитывать на всяческую поддержку и действенную помощь, конечно, в пределах допустимого и не свыше его генеральских полномочий. На том и расстались, полностью удовлетворенные исходом дела. Командующий — тем, что свалил с себя очередной груз ответственности, Максим — пониманием того, что сделает все от него зависящее, чтобы найти эту сучку из высшего общества и показать ей, как следует обращаться с людьми! Он не позволит чувствам вновь взять вверх над разумом и достанет эту дрянь даже из-под земли. И в следующий раз она будет знать, что после того, как провела с человеком ночь, следует хотя бы попрощаться с ним…

Глава 8

— Привет! — послышалось ей сквозь темноту, и кто-то несколько раз, но не сильно похлопал ее по щекам. Ксения с трудом разлепила веки и тут же зажмурилась от яркого света, бившего прямо в лицо. Напротив кто-то сидел, похоже мужчина. Его лицо скрывалось в тени от абажура. Он курил и, положив нога на ногу, задумчиво покачивал носком ботинка из хорошей кожи, тускло блестевшей в сумраке комнаты.

Ксения попыталась отклониться от луча света и чуть не упала. Оказывается, на заведенных назад руках у нее надеты наручники, да вдобавок ко всему еще и к стулу привязали крест-накрест веревками. Она попробовала пошевелиться, но безуспешно — привязали ее крепко.

— Привет, — прозвучало вновь почти ласково с противоположного конца комнаты, и Ксения поняла, что мужчина напротив нее — Аликпер Садыков. — Как вы себя чувствуете?

— Превосходно! — Ксения исподлобья посмотрела на него. — Что вы себе позволяете, Садыков?

Уберите сейчас же свет!

— Слушаюсь и повинуюсь. — Он что-то быстро приказал на родном языке, и лампы моментально, погасли. Ксения облегченно вздохнула. Некоторое время она видела все вокруг сквозь наслоение черных пятен, да под веками резало, словно туда насыпали песку…

— Прошу прощения.

Садыков встал и подошел к ней. Прошелся пальцами по веревке, словно проверил надежность узлов, и навис над ней массивным торсом. От него несло застарелым запахом чеснока и перегара, и Ксения невольно дернулась на стуле, пытаясь уклониться от потока мерзкой вони, исходившей от начальника службы безопасности президента.

— Что, не нравится? — усмехнулся Садыков и, склонившись, приблизил к ней почти вплотную круглое одутловатое лицо, изрытое следами юношеских угрей и покрытое мелкими бусинками пота.

Хищно сверкнул золотой зуб, и Садыков осклабился, заметив, как заерзала на сиденье Ксения, пытаясь уклониться от его зловонного дыхания.

— Не нравится, — сердито проворчала она, стараясь не встречаться взглядом с маленькими черными глазками в обрамлении толстых век. — На каком основании вы похитили меня? Что вам, спрашивается, надо?

— Что нам, спрашивается, надо? — Садыков медленно вернулся на свое место и принялся задумчиво постукивать указательным пальцем по столешнице, игриво при этом приговаривая:

— Что нам надо? Что нам надо? Шоколада… — И вдруг лицо его мгновенно исказилось, перекосилось гневом, и он стукнул кулаком по столешнице так, что подпрыгнула стоящая рядом настольная лампа. — Мне необходимо знать, как твои люди попали в горы? Вы с самого начала замышляли эту авантюру?

— Какую авантюру? — несказанно удивилась Ксения. — Какие люди?

— Твоя съемочная группа! — проревел, уже не скрывая ярости, Садыков. — Та самая группа, с которой ты снимала сладенький фильм об Арипове!

— Ребята в горах? — воскликнула она потрясенно, а про себя подумала, что это очень даже похоже на двух негодяев, которые решили ее не подставлять, но все-таки выполнить задание редакции и встретиться с лидером оппозиции. Но каковы все-таки мерзавцы! Как ловко обвели ее вокруг пальца! Она даже секунды не сомневалась, что они отправились на рынок прикупить фруктов… Мерзавцы! Но и молодцы, если им удалось то, что задумали…

— Ты — хорошая актриса! — усмехнулся Садыков. — Но я не прощаю, когда со мной ведут двойную игру! Я заставлю твоих друзей спуститься вниз.

— Интересно, каким образом? — усмехнулась Ксения. — Неужто на парашюте?

— Зачем? — Узкие глаза превратились почти в невидимые щелочки, и Садыков произнес уже более спокойно — Они сами придут за тобой, когда получат видеокассету, где ты будешь умолять их спасти тебя.

— Я никого не буду умолять, — произнесла сквозь зубы Ксения.

— Будешь! — Желтый металл вновь блеснул во рту Садыкова. — Мои аскеры заставят. — Он обернулся и кивнул кому-то, скрывающемуся в сумраке за его спиной. И тут же, словно джинн из лампы, появился здоровенный малый с длинным узким ножом в руках.

Садыков кивнул на него:

— Сначала он поразвлечется с твоими щечками, потом с губами, потом отрежет одно ушко, другое…

Если и это не поможет, займется глазками, а в перерывах тебя будет трахать по очереди вся моя гвардия. Им плевать, как ты будешь выглядеть. Или, скорее всего, я брошу тебя в камеру к двум ублюдкам, которые страдают одной знойной болезнью и с радостью ею с тобой поделятся. И учти, видеокассета попадет не только к твоим друзьям, но и к Егору Кантемирову. Вот уж обрадуется твой любовничек!

Прям спасу нет, как обрадуется!

— Ты, сволочь! Арипов знает, что ты затеял? — Ксения попыталась вскочить на ноги, забыв, что привязана к стулу, и вместе с ним повалилась на пол.

— Ах ты, бедная моя! — преувеличенно заботливо съехидничал Садыков и приказал малому с ножом:

— Подними ее.

Тот молча выполнил приказание и снова отступил в тень. Садыков подошел к женщине и, ухватив ее за волосы, развернул лицом к себе.

— Арипов знает ровно столько, сколько ему положено знать. — Вновь поток вони обдал ее лицо. — Сегодня утром он приказал мне найти тебя во что бы то ни стало и обеспечить твою безопасность. Но сама понимаешь, все наши усилия оказались напрасны. Ксения Остроумова исчезла бесследно. Возможно, ее тело сейчас рвут на кусочки шакалы или крысы… Это ведь только Аллаху да мне известно, где ты находишься!

Ксения помотала головой, стараясь не выдать отчаяние. Она не понаслышке знала, на что способны головорезы Садыкова, и понимала, что вряд ли получится вырваться из их лап живой и невредимой. И неожиданно вспомнила лицо Максима. В тот самый момент, когда он смотрел на нее сквозь зеркало. И вдруг успокоилась. Пока ничего страшного не произошло, если не считать того, что она связана по рукам и ногам. Возможно, стоит немного потянуть время…

— Ребята действительно у Рахимова или это только ваши подозрения? — справилась она на всякий случай.

— Подозрения, не лишенные основания, — усмехнулся Садыков, — но это не имеет значения. Рано или поздно, но они ответят на мой вопрос: кто помог им выбраться из города и проскользнуть мимо постов на дорогах. И я думаю, вы уже согласны помочь мне в этом благородном деле?

Ксения облизала пересохшие губы.

— Вы считаете, что я могу сойти за Иуду?

— Куда ты денешься? — махнул рукой Садыков. — Сыграешь, как миленькая. Иначе я ведь тебя не только изуродую, но еще и ославлю, как самую примитивную воришку.

— Воришку? — задохнулась от негодования Ксения. — На что это ты, позволь узнать, опять намекаешь?

— На то и намекаю, — с явным злорадством усмехнулся Садыков. — Вспомни, с кем сегодня ночью трахалась? Говорят, с таким упоением и восторгом, что позавидовать можно. — Он потер ладони и ощерился в скабрезной ухмылке. — Так вот, твой ночной дружок утром сделал заявление, что ты его обокрала. Стибрила, так сказать, кошелек с крупной суммой денег!

— Кошелек?! — Ксении показалось, что она со страшным свистом летит куда-то в пропасть. Неимоверным усилием воли она заставила себя успокоиться и спросила почти безразлично:

— Что за ерунду вы городите, господин Садыков? Какой ночной друг? Какой еще к черту кошелек?

— Ты, оказывается, плохо меня знаешь, Ксюша Остроумова, — с ласковой улыбкой на устах, но с явной издевкой в голосе произнес Садыков, — неужто я б оставил тебя без наблюдения? Да мне каждый твой шаг известен с того момента, как ты еще решала, поехать или не поехать в Баджустан… К тому же твой ночной… — он со смаком произнес неприличное слово, — тоже не воспитанник детского сада. К слову, — мучитель посмотрел на часы, — мои орлы…

В дверь постучали, и Садыков, прервав свой садистский спич, резко выкрикнул какое-то короткое слово, видно, приказал стучавшему войти. Через секунду на пороге возник здоровенный детина в камуфляже и черном берете. Он что-то быстро доложил Садыкову. И Ксения увидела, как тот побагровел и взревел по-русски:

— Тв-вою мать!

И дальше на голову вошедшего обрушилась такая мощная лавина непечатных слов и выражений, что Ксения даже покачала головой от изумления, подивившись чрезвычайно богатому словарному запасу бывшего гэбиста. Садыков потрясал кулаками и стучал ногами так, что казалось, еще минута — и пол под ним не выдержит, провалится. Но не провалился.

Зато столешницу он проломил ударом кулака, отчего лампа скатилась на пол и разбилась. Посланец, принесший, судя по всему, дурные новости, стоял вытянувшись, и даже сквозь сильный загар и дремучую щетину было заметно, как проступили на его лице багровые с лиловым оттенком пятна. Наконец Садыков прекратил метаться по комнате и брызгать слюной и приказал выступившему из-за его спины телохранителю:

— Эту суку пока в подвал, — кивнул он на Ксению, — а того мерзавца достать из-под земли, иначе я вас всех самолично урою!.. — Он вновь грязно выругался, а Ксения обрадованно подумала, что судьба дает ей небольшую передышку, а может, и отсрочку исполнения гнусных угроз Аликпера Садыкова. И все благодаря неизвестному «мерзавцу», который, видимо, крепко наступил на мозоль не только самому начальнику службы безопасности, но и его «псам» в черных беретах.

Костин завез Анюту в «Мургаб» и велел дожидаться его возвращения во что бы то ни стало. Девушка пыталась возражать, но он лишь строго посмотрел на нее и сказал:

— Анюта, в городе введено военное положение.

Мы позвоним в миссию, когда я вернусь, и объясним твое отсутствие. А пока не предпринимай никаких действий, иначе я не отвечаю за последствия…

Некоторое время спустя он вел машину по улицам Ашкена, направляясь к российскому посольству.

Улицы были непривычно пустынны, и местный рынок, обычно наполненный шумом и гамом восточной суеты и неразберихи, тоже был закрыт и тих не по обычаю. Солдат не было видно, но патрули из местных полицейских (возможно, их по-прежнему называли милиционерами, но это было не столь важно для Костина) ходили группами по четыре человека и встречались на каждом шагу. Впрочем, делать им было особо нечего, так как оставшееся в городе немногочисленное население отсиживалось за высокими дувалами, а за неимением таковых пряталось за воротами и ставнями окон своих домов.

Он остановил машину на красный свет. И тут же заметил человека в пестром азиатском халате и надвинутой на самые глаза чалме. Человек быстро сбежал с тротуара, подошел вплотную к его автомобилю и, склонившись, заглянул в окно салона. Костин вздрогнул. На него смотрели темные глаза Анютиного знакомого, того самого… Недолго думая, он распахнул дверцу, и Богуш скользнул на сиденье.

— Что случилось? — Костин, похоже, совсем не удивился столь странному наряду Максима.

— Если пытаешься пробраться к посольству, то напрасно теряешь время. Там двойная стена танков и бэтээров, — произнес Максим сквозь зубы. — Из города тоже не вырваться.

— Что-то серьезное? — Костин развернул автомобиль и остановился в тени огромного платана.

— Серьезнее не бывает. — Максим окинул его внимательным взглядом. — Ты действительно приехал сюда на охоту?

Костин усмехнулся:

— Не в том смысле, как это обычно понимают.

— Понял, — быстро произнес Максим, — двадцатое августа?

— Двадцатое августа, — посмотрел на него Костин. — Я помню тебя. Ты был тогда желторотым юнцом, а я уже успел побывать в Сирии и Анголе…

— О, черт! — стукнул Максим себя ладонью по лбу. — Тарантул? Ты учил меня работать ножом? Но как же?.. — Он окинул быстрым взглядом пижонистый костюм Костина.

Тот пожал плечами:

— Иногда приходится и бабочку цеплять на шею ради дела. — И требовательно посмотрел на Максима:

— Докладывай, что случилось?

Чуть больше минуты Максиму понадобилось, чтобы изложить суть задания, которое он получил от генерала, умолчав, правда, о подлинных мотивах, почему он вдруг решился заняться поисками Ксении Остроумовой в этом развороченном предчувствиями грядущих катаклизмов гадючнике.

Костин задумчиво посмотрел на него:

— Что думаешь предпринять?

— Представления не имею! Но чует мое сердце, не обошлось без Садыкова.

— Возможно, — согласился Костин и посмотрел на него в упор. — Сегодня мне сообщили, что ее съемочную группу удалось переправить в лагерь оппозиции. Женщину хотели уберечь от неприятностей, но она, похоже, сама их нашла, раз отказалась покинуть город. Вероятно, ее следовало предупредить…

Максим вздохнул и ничего не ответил. Предупредить… Знай он заранее, что она поступит с ним так гнусно и беспардонно, то уж нашел бы способ, как отрезать ей все пути для побега…

— Может, стоит попытаться пробиться к Арипову, если Остроумова его гостья и хорошая знакомая? — предложил Максим без особой уверенности в голосе. Он понимал, что этот вариант так же бесперспективен, как и добрая дюжина тех, что крутились у него в голове с того момента, как генерал Катаев предложил встрять в эту заварушку.

— Ты с ума сошел? — справился Костин.

— Естественно, клинический случай буйного помешательства, — скептически усмехнулся Максим. — Просто ничего более умного не приходит в голову.

Нас не пропустят дальше площади перед президентским дворцом.

— Если еще раньше не пристрелят, чтобы не путались под ногами, — кивнул Костин на вынырнувший из-за угла бронетранспортер, усеянный, как мухами конский навоз, солдатами в разномастной форме. Все как один прикрывали нижнюю часть лица зелеными косынками. — Давай сматываться, пока нас не прищучили!

Солдаты загалдели и посыпались с брони. Автомобиль рванул с места, вслед ударила автоматная очередь. Костин выругался и прибавил газу. На их счастье бравые ребята на бронетранспортере, очевидно, получили другой приказ и не бросились в погоню за удиравшим от них подозрительным автомобилем.

Знали бы они, к чему это приведет…

Через пару кварталов Костин приткнул автомобиль к обочине в тени огромной шелковицы и помотал головой, словно стряхивал с себя паутину.

— Ты видел этот сброд? Они называют себя «слугами Аллаха». Говорят, еще те мясники. Но видно, дела и в самом деле плохи, если этих шакалов выпустили на улицы. Я слышал, их держат в резерве на всякий поганый случай. Это что-то вроде «черной сотни» Арипова. Иноверцев режут, как баранов…

— Вполне возможно, что этот поганый случай действительно наступил. — Максим приоткрыл дверцу автомобиля и многозначительно посмотрел на Костина. — Чуешь?

Они явственно различили глухой рокот, шедший откуда-то с гор. Костин наклонил голову, прислушиваясь, потом посмотрел на абсолютно чистое небо.

— Похоже на гром. Но на небе — ни тучки.

— Ты прав, — вздохнул Максим. — Это только похоже на гром. И по-моему, кто-то из них нашел друг друга. Арипов Рахимова или наоборот. Тебе не кажется, что там вовсю лупят ракетные установки?

— Это война, — обронил угрюмо Костин.

Максим, как эхо, повторил следом:

— Это война! — и сжал виски ладонями. Впервые он вдруг понял, что ему очень хочется закричать во весь голос от отчаяния и полной безнадеги…

Глава 9

Уже смеркалось, когда они подъехали к «Мургабу». К этому времени уличные фонари окончательно погасли: вероятно, весь персонал электростанции тоже разбежался. Трижды их останавливали патрули и с подозрением осматривали автомобиль, один из немногих на пустынной улице. Спасало их одно: номера и флажок миссии Красного Креста и Красного Полумесяца. Время от времени в разных концах города вспыхивали перестрелки. Звуки выстрелов гулко отдавались на пустых улицах, отражаясь от стен домов и мостовой. Патрули нервничали и готовы были стрелять в любой движущийся объект.

И над всем этим властвовали очень характерные звуки — обстрел городских окраин и дорог велся из ракетных установок «Град».

Максим посмотрел на затемненное здание гостиницы и внутренне содрогнулся, представив вдруг, что встретит сейчас в баре Ксению. И хотя желал этой встречи до умопомрачения, больше всего он не хотел выслушивать сейчас ее объяснения. Просто он сильно устал, и прежде всего устал злиться на обстоятельства, вынудившие его прибегнуть к тем своим умениям и навыкам, о которых предпочитал не вспоминать, как и о прежней своей жизни.

Костин тем временем обошел вокруг машины, поднял капот и, повозившись в моторе, вытащил распределительный ротор. Теперь в любом случае автомобиль останется на месте, разве только стекла выбьют, в надежде найти что-нибудь стоящее в салоне…

В вестибюле гостиницы тоже было темно, за стойкой администратора — никого, и лишь из бара шел слабый свет. Максим и Костин направились туда, но внезапно остановились: за их спинами кто-то уронил стул.

— Кто там? — спросил Костин настороженно.

Послышался шорох. Темный силуэт мелькнул на фоне окна, со стуком закрылась дверь черного хода, и опять все стихло. Со стороны бара донесся голос.

Спросили по-русски и без акцента:

— Кто идет?

— Свои, — хмуро ответил Максим.

— Свои дома сидят, — неожиданно похоже изобразил кота Матроскина Костин, — а чужие по улицам шастают…

Максим усмехнулся и толкнул дверь бара.

Навстречу им бросилась Анюта и повисла на шее у Костина, но Максим отметил про себя, что сейчас его это никоим образом не задело.

— Юрий Иванович, Максим, — наконец-то она удосужилась посмотреть на своего бывшего приятеля, — я так рада, что вы вернулись. — Это что за маскарад? — Она окинула взглядом ватный халат и чалму Максима, но, не дождавшись ответа, тут же перекинулась на Костина:

— Что с машиной? Мы сможем доехать до миссии?

— Машина цела, — успокоил ее Костин, — но едва ли получится добраться до миссии. С минуты на минуту начнет действовать комендантский час.

В городе полно патрулей. Так что вряд ли пробьемся. И думаю, не стоит до утра даже пытаться покинуть гостиницу. Нас в лучшем случае перестреляют как мух, в худшем — попадем в руки «слуг Аллаха».

— Может, попробуем связаться с российской военной базой? — раздался чей-то робкий голос.

Максим обнаружил, что за его спиной сгрудилась небольшая кучка людей: писатель Ташковский, коллега Анюты итальянский врач Джузеппе и грузная женщина средних лет, которую он прежде не встречал. Сзади за стойкой виднелась фигура уже знакомого ему бармена.

— Это не страна, — взволнованно восклицала женщина, — а сплошной бардак! Я даже не успела отметить командировку. Теперь мне не утвердят финансовый отчет… — Тон ее был обиженным и агрессивным, а в речи присутствовал явный украинский акцент.

Анюта заметила недоумение, промелькнувшее на лице Максима.

— Познакомься, это Галина Ивановна Казаченко из Николаева. Вчера вечером она прилетела сюда из Ташкента.

Ну и вляпалась же ты, Галина Ивановна, подумал Максим, глядя на озабоченное лицо хохлушки, но вслух достаточно вежливо произнес:

— Значит, вы тоже оказались за бортом?

Женщина жалобно скривилась и махнула рукой, ничего не ответив. В разговор вмешался Ташковский.

— Когда мы с Джузеппе, — кивнул он на итальянца, — добрались до гостиницы и увидели, что она практически пуста, то зашли в бар и стали думать, как поступить дальше. К несчастью, у меня забарахлила машина, и, если бы не Джузеппе, вряд ли мне удалось бы добраться до гостиницы живым.

— Si, si, — закивал итальянец и продолжил на сносном русском:

— Мы с синьором Ташковским пропустили по стопочке и вдруг услышали телефонный звонок из кабинета администратора. Оказалось, что звонили с вашей военной базы. Они проверяли, не остался ли кто-нибудь из русских в гостинице, и сказали, что пришлют за нами грузовик, но тут, прямо посередине фразы, связь оборвалась.

— Вероятно, перерезали линию. Солдаты явно нервничают и не в себе от страха, — пояснил Костин.

— Когда это произошло? — спросил Максим.

— Часа два назад.

Максиму это не понравилось. И, судя по тому, как посмотрел на него Костин, он тоже был не в восторге от подобного сообщения. Но оба промолчали, понимая, что нет смысла пугать остальных.

Ташковский взял со стойки бокал, наполненный светло-коричневой жидкостью, но не выпил, а сжал его в ладони и нервно произнес:

— Грузовик с базы будет здесь с минуты на минуту, и нас обязательно заберут отсюда. — Он махнул рукой с бокалом в сторону Максима:

— Я думаю, вы не откажетесь выпить.

Он, видно, намеренно проигнорировал Костина.

И Максим усмехнулся про себя. Писатель не забыл свою угрозу никогда больше не пить с человеком, который посмел усомниться в его профессиональных достоинствах.

— Да, это будет кстати, — согласился Максим, — сегодня у меня был крайне тяжелый день.

Ташковский повернулся и, перегнувшись через стойку, буквально в последний момент успел схватить за шиворот бармена, пытавшегося улизнуть в заднюю дверь.

— Эй, куда это ты направился?

Бармен отчаянно барахтался в его руках, пытаясь вырваться, но Ташковский держал его крепко и в секунду водрузил на прежнее место.

— Знаете, он еще и кассу прихватил, — сварливо произнесла мадам Казаченко.

— Оставьте его в покое, — устало произнес Максим, отметив краем глаза, что Костин и Анюта устроились за крайним столиком и тихо переговариваются, склонившись друг к другу головами.

— И правда, какое нам до него дело, — торопливо проговорила Галина Ивановна. — Все равно весь персонал разбежался. А у него такая отвратная рожа!

Ташковский пожал плечами и, разжав хватку, выпустил бармена. Тот незамедлительно воспользовался дарованной свободой. Проворчав под нос несколько слов на родном языке, он злобно сверкнул глазками в сторону Ташковского.

— Действительно, ну его к черту! — проворчал писатель, вытер носовым платком руку, которой только что удерживал бармена, и заметил брезгливо:

— Что он такой липкий, этот елдаш? — Затем окинул бар оценивающим взглядом и добавил с довольным видом:

— Честно сказать, самообслуживание нравится мне гораздо больше.

Галина Ивановна нервно оглянулась на темные окна и решительно произнесла:

— Нет, все-таки нужно самим выбираться отсюда, пока не поздно.

Максим устало вздохнул. Он уже понял, что имеет дело с истеричкой на грани паники, которая вряд ли прислушается к его доводам. Но все-таки попытался быть как можно более убедительным:

— Сейчас это совершенно неразумно. Молодчики Арипова стреляют без предупреждения. Причем они стреляют прежде, чем что-то спрашивают. Да и после вопросов — где гарантия, что они не убьют нас?

Ташковский вручил Максиму и Джузеппе по полному стакану коньяка и с досадой произнес:

— Черт, но мы же не лезем в их дела!

Джузеппе усмехнулся:

— Италия тоже не вмешивается в дела Баджустана, но эти бандиты, — кивнул он на окна, — без сожаления отрежут мою кудрявую голову.

— Да, мы с вами не лезем в местные проблемы, и Джузеппе не лезет. Мы даже знаем, что наша дивизия пока не проявляет излишней активности. — Максим сделал несколько глотков и скривился от отвращения. Теплая жидкость была чем угодно, только не коньяком. Тем не менее он выпил свою порцию до дна и угрюмо добавил:

— Но Арипов считает, что Россия снабжает мятежников ракетными установками — слышите грохот — и что генерал Катаев только и ждет момента, чтобы ударить в спину.

— Я думаю, — отозвался с другого конца бара Костин, — что Арипов так же, как и возле нашего посольства, сосредоточил вокруг базы приличные силы. Поэтому машина за нами вряд ли придет.

— Но у Катаева могут быть неприятности, если он оставит нас на произвол судьбы, — пробурчал Ташковский и вновь наполнил всем стаканы.

Костин смерил его взглядом и жестко ответил:

— У генерала Катаева сейчас столько забот, что ему не до горстки славян, оказавшихся здесь по собственному желанию. Он думает прежде всего о безопасности базы.

Ташковский обеспокоенно посмотрел на Максима и обвел взглядом притихших товарищей по несчастью.

— А что, база действительно в опасности?

Максим пожал плечами и с неохотой произнес:

— У меня нет никаких оснований так утверждать, но, похоже, кроме войны, есть еще одна беда.

И кажется, они придут одновременно… — Краем глаза Максим заметил, что Костин скользнул в этот момент за дверь бара, оставив Анюту за столиком в одиночестве. Он перевел взгляд на Ташковского и усмехнулся. — Вам это все должно понравиться.

Какой материал для книги, а?

Ташковский смерил скептическим взглядом уровень жидкости в стакане и сказал без особого воодушевления:

— Да, конечно, может выйти неплохая книга, — и сделал большой глоток.

— Вы сказали, что, кроме войны, есть еще одна беда. Какая? — произнесла скрипучим голосом Казаченко и налила себе водки. Ташковский молча пододвинул ей открытую банку рыбных консервов.

— Вы все, наверное, уже заметили, что жители спешно покидают город, — ответил Максим. Он сделал паузу, чтобы глотнуть из стакана, и совсем уж мрачно продолжил:

— Поначалу я думал, что они боятся резни, но потом… — И, словно собравшись с духом, закончил:

— Сегодня я разговаривал с местным аксакалом. Кажется, они ждут землетрясения.

По крайней мере, старик предсказал его в ближайшие два дня.

— Господи, — перекрестилась Галина Ивановна. — Этого нам еще не хватало. Вы что, серьезно?

— Абсолютно.

Женщина закрыла лицо руками. Плечи ее затряслись, и она с трудом проговорила сквозь рыдания:

— Давайте попробуем все-таки добраться до базы.

Там мы будем в безопасности.

Джузеппе взял ее за руку:

— Синьора, успокойтесь, пожалуйста. Слезами тут не поможешь. Возможно, вам следует прилечь? — Он достал из небольшого саквояжа стандарт каких-то таблеток, растворил парочку в стакане минеральной воды и заставил женщину выпить. Затем отвел ее к низкому кожаному дивану. — Посидите здесь или полежите. В нашей ситуации нельзя, чтобы кто-то заболел.

Вернулся Костин. И выглядел он не столь безмятежно, как некоторое время назад, когда выходил из бара. Он слегка прихрамывал, щегольской пиджак разорван, на правой щеке красовалась приличная царапина.

— Чертовски глупо получилось. В машине оставались важные документы. Пришлось выйти из отеля… — Он посмотрел на Максима. — Я бы тоже сейчас что-нибудь выпил. — И без перехода спросил:

— Джузеппе, вы здесь давно. Если не ошибаюсь, около двух лет. Насколько хорошо вы знаете страну?

— Вы имеете в виду, насколько хорошо я знаю ее географию, или нечто другое? — улыбнувшись, справился итальянец.

— Вы правильно поняли, именно географию, — ответил Костин и с недоумением посмотрел на бокал, который ему пододвинул Ташковский. Но взял его и сделал пару глотков.

— Я достаточно хорошо знаю географию Баджустана, — ответил Джузеппе и обеспокоенно посмотрел в сторону Галины Ивановны. Она сидела на диване, тупо уставившись в одну точку. Анюта, заметив его взгляд, пересела к женщине и взяла ее за руку. Итальянец вновь посмотрел на Костина:

— Что вас интересует?

— Представьте, вы были бы мятежником в горах и ожидали большую партию оружия. Автоматы, гранатометы и даже несколько РСЗО[4]. Какое место вы бы выбрали, чтобы переправить его в Баджустан?

— Я, конечно, не военный, — задумчиво произнес врач, но тут же его черные глаза блеснули азартом. — Смотря откуда это оружие будет поступать…

Если из Афганистана, то через перевал Курумшан, а это почти три тысячи метров над уровнем моря, а затем через Пяндж… Но, на мой взгляд, вряд ли получится незаметно переправить через реку такую прорву вооружения. А если из России… Нет, из России невозможно. Тут только одна дорога через Киргизию: тракт Ош — Хорог. Я понимаю, для перевозки большой партии оружия нужна масса грузовиков или огромный транспортный самолет. Нет, ни то ни другое просто нереально. Незаметно проникнуть на территорию страны они не в состоянии.

— Но, насколько мне стало известно, в прошлом месяце в аэропорту совершал посадку российский транспортный самолет с грузами для военной базы.

По документам с бронетехникой. Но по какой-то причине сама техника на базу не попала. Вместо нее вновь пытаются привести в божеский вид уже прогнивший и проржавевший металлолом. Хотя смею подозревать, что там была не только бронетехника.

— Странно, если они и произвели какие-то манипуляции с техникой, как им все-таки удалось перегнать ее в горы? Это гораздо заметнее, чем колонна грузовиков. — Максим посмотрел на Костина с удивлением.

— Пока не знаю, но однозначно, что разведка Арипова это дело проворонила, и вполне возможно, кто-то все сделал намеренно. — Костин похлопал себя по карманам. — Есть у кого-нибудь сигареты?

Анюта протянула ему пачку и спросила:

— Откуда у вас кровь на лице?

Костин приложил ладонь к щеке, затем с удивлением посмотрел на пальцы.

— Я пытался подойти к машине, забрать документы. Солдаты обошлись со мной достаточно сурово. Один из них был в перчатке с металлическими заклепками. Похоже на кастет… — Он глянул на Максима. — Мне надо поговорить с тобой.

Максим посмотрел на его серьезное лицо и допил свой коньяк.

— Давай выйдем в вестибюль.

Они вышли, и оставшиеся в баре люди проводили их настороженными взглядами.

В вестибюле было темно, и заглядывающая в окно луна позволяла лишь не натыкаться на поваленные в спешке стулья. Видно, персонал покинул гостиницу в одночасье, словно по сигналу тревоги.

Вполне вероятно, так оно и было.

Костин достал из кармана фонарик, и они устроились на низком диване рядом со стойкой администратора.

— Знаешь, меня все это начинает сильно беспокоить. — Максим оглянулся на окна.

— Канонада?

— И канонада, и землетрясение. Тем более, что обстрел может спровоцировать землетрясение. По уму, мы должны покинуть гостиницу и перебраться в безопасное место. Но это возможно только утром. Если сейчас мы всей толпой вывалимся из гостиницы, солдаты расстреляют нас на месте. Так что надо как-то дожить до утра. В какой-то мере мы ответственны за этих людей, — кивнул он в сторону бара. — Думаю, Анюта будет держаться молодцом, но вот другая, — он покачал головой, — сомневаюсь. Она не молода и все время на взводе.

— Надо найти способ унять ее, иначе она доведет всех до белого каления, — хмуро согласился Костин.

— А Джузеппе, что он за человек? Мне кажется, на него можно положиться.

Костин усмехнулся:

— Не обольщайся. На самом деле Джузеппе — кадровый разведчик и очень умело играет под простачка. Поверь, это еще тот бамбино с зубами волка и хвостом лисы.

— Разведчик? — Максим посмотрел на него с недоумением. — И ты так свободно сдал ему самолет с техникой?

— Ты думаешь? — усмехнулся Костин. — Джузеппе знает об этом лучше меня. Просто я удостоверился в том, что он знает, и со временем, думаю, итальянец поделится со мной кое-какими деталями, которые мне пока неизвестны.

— Ты подозреваешь кого-то конкретно?

— Прежде чем подозревать, необходимо выяснить, с какой целью произведена эта операция. В первую очередь напрашивается подозрение, что все проделано с целью наживы. И здесь имеется несколько вариантов, кто смог бы заработать на продаже оружия.

Или за этим все-таки стоят… — он ткнул пальцем в небо, — те, до которых мы вряд ли сможем добраться. То есть на уровне государственных структур. А туда нам соваться уже не следует.

— Ты приехал сюда именно за этим?

— Нет, у меня другое задание, а манипуляции с оружием выплыли как бы нечаянно. — Костин внимательно посмотрел на Максима., — Я могу на тебя рассчитывать в случае чего?

— Можешь. — Максим подал ему руку и улыбнулся. — Двадцатое августа?

Костин улыбнулся в ответ и крепко пожал протянутую ладонь.

— Да, двадцатое августа. День рождения спецгруппы «Омега-Х».

Максим пересел на заскрипевший стул, чтобы видеть лицо Костина, слабо освещенное луной.

— Но на Ташковского, я думаю, вполне можно рассчитывать. Он выглядит солидно, и силы тоже, судя по всему, немереной.

— Разве? Я не стал бы столь поспешно верить братцу Ташковскому. — Костин провел лучом фонаря по стенам.

— Понял. В общем, ситуация дряннее некуда. Но все равно придется выводить это небольшое стадо из города и устраивать в безопасном месте. На словах звучит совсем просто. — Он замолчал на мгновение и тоскливо произнес:

— Но я до сих пор не выяснил, где находится Ксения Остроумова. Вполне возможно, ее уже нет в живых.

Костин посмотрел на него с явным интересом:

— Не думаю. Скорее всего, она в руках у Садыкова.

Максим поморщился:

— Это и есть самое страшное. Если она в руках этого подонка, живой ей не вырваться.

— Давай, Максим, без обиняков, — Костин положил ему руку на плечо, — это задание лично для тебя что-то значит?

Максим хмыкнул и не ответил. И Костин постарался перевести разговор в другое русло.

— Как я предполагаю, прорваться к Ашкену легче всего по долине реки, то есть мимо нашей военной базы. Судя по канонаде, Рахимов уже в ее верхней части.

— Ты считаешь, что это пушки Рахимова? — удивился Максим. — У Арипова тоже хватает и ракетных установок, и орудийных стволов.

В голосе Юрия Костина прозвучала явная обида:

— Я свои задания хорошо выполняю, Максим.

Арипов застигнут врасплох. Еще утром большая часть его артиллерии образовала грандиозную пробку на дороге к северу от города. Если Рахимов поторопится, он возьмет их тепленькими. А пока беспрепятственно поливает огнем. Мне кажется, он сделал ставку на внезапный удар. Если он сейчас не прорвется и не захватит город, дело его — труба. Арипов очухается очень быстро.

— Если он захватит город, то погубит свою армию, — сказал задумчиво Максим.

— Ты все-таки веришь в землетрясение?

— Я лично могу верить или не верить во что угодно, но поведение местных жителей… Большая часть пыталась покинуть город правдами и не правдами.

— Не сбрасывай со счетов, что определенную роль здесь играет и страх перед возможным обстрелом и бомбардировками города.

— Я все понимаю. — Максим потер лоб. — Черт, вдобавок ко всему голова разболелась… — Он устало улыбнулся. — Все-таки прогнозы — неблагодарное дело, и дай бог, чтобы ни один из них не сбылся.

Глава 10

— Я, конечно, помогу тебе, старик. Но помни, здесь у меня своя работа. Я поддержу вас во всем, пойду с вами, подсоблю в случае опасности, но мне все-таки придется отправиться по своим делам. В нашей конторе не любят, когда мы не являемся в нужное время на нужное место. Ты это и без меня знаешь. — Костин усмехнулся. — Но я, пожалуй, еще расколю писателя на какой-нибудь новый подвиг. Это будет для него весьма полезно.

Они вернулись в бар, и Костин громко заявил:

— Максим должен кое-что вам сообщить. Слушайте внимательно, чтобы не терять времени на разъяснения. — Он обвел взглядом собравшихся. — А где писатель?

— Только что был здесь, — ответила Анюта, — видно, поднялся в номер.

— Ладно, — сказал Костин, — я потом ему лично обо всем доложу. И уже предвкушаю, как это сделаю. — Он посмотрел на Максима:

— Ну, мистер Богуш, начинайте.

Юрий Иванович сел и стал перезаряжать миниатюрный диктофон, который вытащил из нагрудного кармана.

Максим постарался говорить кратко. Он даже не пытался что-то объяснять, просто выложил голые факты. Для умных людей этого было достаточно.

Когда он закончил, в баре наступила мертвая тишина. Выражение лица Джузеппе не изменилось, что для медика было бы странновато, но Максим уже знал о его истинных задачах и лишь подумал, что у парня действительно крепкие нервы и с выдержкой все в порядке. Такие люди ему нравились.

Анюта побледнела, но подбородок у нее по-боевому смотрел вверх. Щеки Галины Ивановны побелели, и на них ярко выделялись два пунцовых пятна. Она нервно щелкнула пальцами, оглядела всех растерянным взглядом, и вдруг ее прорвало:

— О чем вы говорите! Российская военная база — стратегически важный объект. Вряд ли на нее посмеют напасть. И она не может быть разрушена землетрясением. Ее строили с учетом сейсмической обстановки в этом районе! Я требую, чтобы меня немедленно отправили на базу!

— А какое, простите, Галина Ивановна, вы имеете отношение к российской военной базе? — справился из своего угла Костин, даже не пытаясь скрыть сарказма. — Украина — суверенное государство, и по этой причине именно оно должно заботиться о своих гражданах, неосмотрительно вляпавшихся в дерьмо.

— Вы можете требовать чего угодно, хоть до посинения, — сказал Максим жестко, не обращая внимания, что Казаченко схватилась за сердце и страдальчески скривилась. — В сторону базы я не поеду, а кто желает, пусть добирается туда самостоятельно. — Он посмотрел на Анюту и Джузеппе:

— Возможно, нам придется не просто выбираться, а даже прорываться из города. Как вы считаете, сможем ли мы укрыться на какое-то время на территории вашей миссии?

— Сначала нужно до нее добраться, — покачал головой итальянец, — и я не совсем уверен, что это достаточно безопасное место. Международные законы — не указ в этой стране.

— Что ж, тогда придется рассчитывать только на собственные силы. У нас есть машина, и мы должны влезть в нее. К тому же надо запастись едой, медикаментами, водой… Вероятно, на кухне остались кое-какие продукты, минеральная вода и соки — в баре.

Галина Ивановна побелела от ярости, судорожно хватая воздух ярко накрашенным ртом.

— Сколько отсюда до базы? — спросила она прерывающимся от негодования голосом.

— Километров тридцать горными дорогами, — отозвался Костин, — а потом вдоль Пянджа еще километров пять… И учтите, между нами и базой — армия Арипова. — Он сокрушенно покачал головой. — Нет, я бы не стал пытаться, Галина Ивановна, право слово, не стал бы.

— Не знаю, на что вы надеетесь, — пронзительно выкрикнула Казаченко и, сжав кулаки, воинственно посмотрела на Костина, — но я уверена, что Арипов побоится связываться с Россией. Я считаю, что нужно двигаться к базе, пока здесь не начались бои.

Джузеппе, стоя сзади нее, внезапно взял женщину за плечо и угрожающе спокойно произнес:

— Думаю, вам лучше закрыть свой рот. — Говорил он мягко, и глаза сияли дружелюбием, но хватка была крепкой. Галина Ивановна захлопала глазами. — Не надо показывать, какая вы глупая. — Итальянец посмотрел на Максима:

— Продолжайте, пожалуйста.

— Я все сказал, — устало отозвался Максим. — Самое важное сейчас — загрузить машину едой и водой и поскорее убираться восвояси. Думаю, нам следует двигаться на север в сторону Киргизии. Возможно, получится прорваться через границу. Наверняка сейчас ее охраняют без особого усердия.

— На сколько дней мы должны рассчитывать? — Анюта на все смотрела с практической стороны.

— На всю жизнь не запасешься, — усмехнулся Максим, — но дня на четыре, а лучше на неделю все-таки стоит попробовать. Даже если не будет землетрясения, после артобстрела здесь мало что останется. А если еще саданут ракетами…

— Прежде чем выходить, надо перекусить, — сказала Анюта, — неизвестно, когда получится поесть в следующий раз. Пойду посмотрю, что осталось на кухне. Бутерброды сойдут?

— Если их будет много, — улыбнулся Максим.

Галина Ивановна резко встала со стула:

— Ладно! Я думаю, что все тут сошли с ума, но не оставаться же мне одной в гостинице. Придется отправляться вместе с вами. Пошли, девочка, — кивнула она Анюте и взяла свечу, — приготовим бутерброды на всех.

Максим посмотрел на Костина:

— Про оружие в нашем положении лучше не думать. У меня есть два пистолета, но рисковать не стоит.

Костин хладнокровно отправил диктофон в карман и кивнул в сторону окна:

— Там, любезный мой, оружия больше чем достаточно. Если нас остановят и обыщут и найдут хотя бы один пистолет, то пристрелят на месте. В подобных переделках оружие лучше при себе не иметь. Со мной подобное случалось. И только поэтому я еще жив.

— Вполне разумно, — согласился Максим и посмотрел на Джузеппе, потягивающего сок у стойки бара:

— У вас есть пистолет?

Итальянец коснулся рукой груди и улыбнулся:

— У меня всегда все есть.

— Тогда вы остаетесь здесь, — усмехнулся Максим, — или отправляйтесь на своей машине самостоятельно.

Джузеппе вытащил из-за пазухи короткоствольный пистолет.

— Вы что здесь, командир? — спросил он, едва заметно улыбаясь, и покачал рукой, словно проверяя пистолет на вес.

— Именно, — посмотрел на него Максим, — но, если вы знаете лучшие способы, как спастись в нашей ситуации, я уступлю командование вам.

Джузеппе сжал губы, уставился взглядом в потолок и принял решение. Он положил пистолет на стойку и быстро отошел от нее. Костин рассмеялся и подмигнул итальянцу:

— Вы правильно поступили, Джузеппе. Максим — большой специалист по работе в тылу врага, причем не только интеллигентными способами… — И обратился теперь уже к Максиму:

— Не позволяй только хохлушке сесть на шею. По-моему, эта дама понимает только крепкие выражения.

В бар вошла Анюта с полным блюдом бутербродов.

— Это для начала. Сейчас сделаем еще. — Она оглянулась и с сожалением произнесла:

— Откуда она свалилась на нашу голову? Мы еще с ней натерпимся.

Максим мрачно процедил сквозь зубы:

— Что там еще?

— Она из бывших профсоюзных работников. Любительница раздавать приказы. Меня совершенно загоняла, при этом сама ровным счетом ничего не сделала. Если не считать хлеба. Нарезала вкривь и вкось несколько кусков и бросила.

— Не обращайте на нее внимания, — сказал Джузеппе. — Она перестанет нас терроризировать, если поймет, что ее никто не замечает.

— Постараюсь. — Анюта скрылась на кухне.

— Давайте сделаем запас воды. — Максим направился к бару, но тут же остановился, потому что Костин вдруг вскрикнул:

— Стойте! Слушайте!

Максим услышал скрежет и с недоумением посмотрел на Костина и Джузеппе.

— Кажется, кто-то пытается завести машину.

— Ну-ка, проверим. — Костин направился к входной двери.

Но Максим опередил его:

— Оставайся на месте. В темноте я в своем одеянии запросто сойду за местного. А тебе и так уже досталось.

Выйдя на улицу, он разглядел на переднем сиденье автомобиля чью-то темную фигуру. Нагнувшись, он заглянул внутрь и увидел Ташковского. Рванув дверцу, Максим просунул голову в салон и рявкнул:

— Чем вы тут, черт возьми, занимаетесь?

Ташковский вздрогнул и резко повернул голову.

— О, это вы, Максим. — Он с облегчением вздохнул. — Я думал, это тот тип.

— Какой тип?

— Солдат. Он хотел завести машину, но у него не получилось. Я решил проверить, но у меня она тоже не заводится.

— Выходите из машины и отправляйтесь в гостиницу, — приказал Максим. — Она не заведется.

Просто мы сняли с нее ротор распределителя.

Максим посторонился, выпуская Ташковского из машины.

— А вы хитрец, — усмехнулся писатель и с интересом посмотрел на Максима, — я бы не додумался.

— В нашем положении это — лучший способ, чтобы автомобиль не угнали. — Богуш посмотрел поверх плеча Ташковского и замер.

— Спокойно, — сказал он вполголоса. — Солдат возвращается. И не один.

— Дьявол! Скорее бежим в гостиницу, — прошептал в ответ Ташковский.

— Оставайтесь на месте и помалкивайте, — быстро проговорил Максим, — иначе они начнут стрелять без предупреждения. А потом найдут тех, кто в гостинице, и заодно расправятся с ними.

Ташковский напрягся, но потом расслабился.

Максим наблюдал, как к ним, не торопясь, приближались четверо солдат с небрежно закинутыми за спину автоматами. Они остановились на расстоянии шага, и один, судя по всему старший в группе, спросил по-русски:

— Что вы здесь делаете?

— Я подумал, что кто-то хочет угнать мой автомобиль, — ответил Ташковский.

Солдат кивнул на Максима:

— Кто хотел? Этот?

— Нет, другой. Это мой… — Ташковский быстро глянул на Максима, — знакомый.

— Где вы живете?

Ташковский кивнул в сторону гостиницы:

— В «Мургабе».

— Вы — богатый человек, — усмехнулся солдат и передвинул автомат на грудь.

Максиму это не понравилось. Но он продолжал делать вид, что совершенно спокоен.

— Ночью все должны сидеть по домам, — произнес назидательно солдат, и Максим вдруг подумал, что все обойдется. Не обошлось.

Солдат повернулся, чтобы уйти. Стоящий рядом Ташковский перевел дыхание. Но вдруг второй солдат что-то сказал первому, и тот резко развернулся в обратную сторону.

— Откуда вы приехали?

— Из России, — пробурчал Ташковский.

— Шурави. — Солдат сплюнул на землю и навел дуло автомата на Максима. — Где живешь? — спросил он по-таджикски.

И Максим понял, что вляпался. Отвечать не было никакого смысла. Через несколько секунд солдаты и так поймут, что он тоже шурави, только почему-то в таджикском халате… Слава богу, что успел вовремя избавиться от оружия…

— Я тоже российский поданный, — на всякий случай проговорил он.

Солдат взвел предохранитель и ткнул в Максима пальцем.

— Этого обыскать первым. — И сделал знак своим приятелям.

— Эй, — возмутился Ташковский, — какое вы имеете право? — И посмотрел на Максима:

— Они что, вправду собираются нас обыскивать?

— Ведите себя тихо, — сквозь зубы проговорил Максим, — не сопротивляйтесь. Чем быстрее они нас обыщут, тем лучше.

С Максимом солдаты управились быстро, потому что при нем ничего особо привлекательного для солдат, кроме начатой пачки сигарет и «командирских» часов, не было. Часы ему подарили два года назад, когда их группу разогнали. На них не было никакой надписи, кроме двух букв — ЩЧ. Часы было жалко до слез: все-таки память о ребятах из его подразделения.

Но он решил пока промолчать, дабы не спровоцировать вооруженную братию на более серьезные поступки, хотя в душе радовался, что просчитал подобную ситуацию, оставив все, что представляло хоть какую-то ценность, в сейфе генерала Катаева, в том числе бумажник с гонораром, полученным от Арипова, и серебряный браслет, который Ксения забыла в гостинице.

Ташковского, судя по всему, обыскивали впервые в жизни. Он морщился, кряхтел и с негодованием провожал взглядом каждый предмет, извлеченный солдатами из его карманов. Максим понимал, какое унижение испытывает сейчас писатель, чувствуя, как грубые лапы обшаривают его одежду и тело, но жалости не испытал. Карманы Ташковского были тем временем опустошены, и их содержимое растеклось по карманам солдат. Максим облегченно перевел дух.

Но оказывается, слишком рано. Один из солдат внезапно нагнулся и ухватил писателя за штанину. Тот завопил:

— Убери лапы, подонок!

— Идиот, — рявкнул на него Максим, — не трепыхайся! Иначе они нас пристрелят!

И тут же понял, что его предупреждения пропали даром. Солдат торжествующе вскрикнул. И Максим увидел пистолет, прикрученный к ноге писателя изолентой.

— Русские шпионы! — удовлетворенно произнес старший и осклабился. — Придется вас арестовать.

— Послушайте, — начал было Максим, но дуло автомата уперлось ему в спину. Он закусил губу. Солдат махнул рукой, приказывая им двигаться. И это было несравненно лучше, чем оказаться вдруг на обочине с простреленной головой.

Солдаты окружили их. И, заложив руки за голову, они пошли по улице. Но Максим все-таки успел прошипеть Ташковскому:

— Придурок! Какого черта вам понадобился пистолет? По вашей милости нас приняли за шпионов. А в военное время разговор со шпионами короткий…

Глава 11

Костин осторожно вышел из глубокой тени и посмотрел в сторону быстро удалявшихся солдат с двумя арестованными. Затем он повернулся и поспешил через вестибюль гостиницы в бар. Как раз в это время Галина Ивановна и Анюта принесли новую партию бутербродов. Джузеппе занимался тем, что доставал из бара бутылки с минералкой и газированной водой и ставил их на стойку.

— Писателя и Максима загребли солдаты, — сообщил Костин. — У Ташковского нашли пистолет, и их, кажется, приняли за шпионов. — Он бросил многозначительный взгляд на итальянца, и тот неожиданно покраснел.

Анюта со стуком опустила на стол чайник.

— Их расстреляют?

— Не знаю, — мрачно посмотрел на нее Костин. — Возможно, не сразу. Сначала допросят…

— Если они попадут в руки Садыкова, оттуда им не выбраться, — заметил не менее мрачно Джузеппе и покачал головой. — А их наверняка повели туда, на площадь Свободы. Надо их вытаскивать.

— Посмотрим, — вздохнул Костин, — по крайней мере, стоит попробовать.

— Зачем рисковать? — прозвучал скрипучий голос с украинским акцентом. — Вам же сказали: это бесполезно.

Костин смерил Галину Ивановну тяжелым взглядом:

— Заткните свою глотку, мадам! — и повернулся к Джузеппе:

— Надеюсь, вы меня поддерживаете?

Итальянец молча кивнул, а Анюта взволнованно воскликнула:

— Юрий Иванович, мы с вами. И думаю, сейчас надо воспользоваться машиной Джузеппе. У него есть разрешение на поездки во время комендантского часа.

— Где ваша машина? — быстро спросил Костин.

— В гостиничном гараже, — столь же быстро ответил итальянец, — если никто до нее не добрался.

— Я постараюсь пробиться к посольству. Если получится подключить посла… — Костин тяжело вздохнул. — Времени очень мало, но я попробую…

Но все-таки пойду пешком. Так безопаснее. — Он с сожалением посмотрел на бутерброды. — Чем скорее я туда попаду, тем лучше.

— Все-таки у вас есть время, чтобы выпить кофе и съесть пару бутербродов. — Анюта пододвинула ему тарелку. — И захватите несколько штук с собой. Я их уложу в пакет.

— Спасибо. — Костин благодарно взглянул на нее, принимая из ее рук чашку. — Здесь есть какой-нибудь подвал?

— Я смотрел, — отозвался итальянец, — подвал заперт, и проникнуть туда можно только с помощью гранаты.

— Жаль. — Костин обвел взглядом бар. — Все-таки отсюда надо уйти. В нынешней ситуации могут начаться разные безобразия. И мародеры заявятся сюда в первую очередь. Вам лучше подняться наверх. Небольшая баррикада на лестнице тоже не помешает. — Он оценивающе взглянул на Джузеппе:

— Надеюсь, в мое отсутствие вы присмотрите за женщинами?

— Не сомневайтесь, я присмотрю за всеми, — усмехнулся итальянец.

Костин понимал, что это весьма слабое утешение; но делать было нечего. Он допил кофе, положил в карман пакет с бутербродами.

— Я вернусь, как только смогу. Постараюсь вместе с Максимом.

— Не забудьте о Ташковском, — напомнила Галина Ивановна.

— Попробую, — сухо ответил Костин. — Не уходите из гостиницы.

Он вышел из бара, миновал вестибюль и, остановившись возле стеклянной входной двери, долго вглядывался в темноту. Убедившись, что поблизости никого нет, толкнул дверь и очутился на улице.

Костин двинулся к той части города, где находилось российское посольство, стараясь держаться ближе к стенам домов и прятаться в тени деревьев.

Посмотрев на часы, он обнаружил, что нет еще десяти, хотя показалось, что уже глубокая ночь. Просто здесь слишком рано темнело. И хотя Костин не любил загадывать на будущее, при удачном стечении обстоятельств он мог бы вернуться в «Мургаб» до утра.

Поначалу он шел довольно быстро, скользя вдоль домов, как привидение. Но, приближаясь к президентскому дворцу, он понял, что вступает в район, забитый войсками Арипова. Темные улицы освещались фарами снующих туда-сюда грузовиков, лязгали гусеницы и ревели моторы танков и БМП, стучали ботинками перебегающие с места на место солдаты, там и тут раздавались резкие команды и редкие, пока одиночные выстрелы.

Костин остановился и нырнул в сплошную стену кустарника, окружавшего маленькую площадь с неработающим фонтаном. Накрывшись с головой курткой, он развернул карту и осветил ее фонариком. И тяжело вздохнул. По всему выходило, что добраться до посольства и правда будет чертовски трудно. На его пути находилась старинная крепость Аль-Фаттах, которую Арипов, как и его предшественники, использовал в качестве арсенала. Неудивительно, что вокруг так много войск. Армейские части, которые готовились встретить Рахимова в долине Пянджа, снабжались боеприпасами из этой крепости. Этим и объяснялось столь интенсивное движение грузовиков и бронетехники.

Некоторое время он вглядывался в карту, стараясь найти наиболее приемлемый, а значит, безопасный вариант обходного пути. И понял наконец, что на это придется потратить лишний час времени, но другого выхода не было. Он прислушался. И догадался, что его беспокоило в последнее время. Просто смолкла артиллерийская канонада, и наступила сравнительная тишина.

Юрий Иванович вынырнул из кустарника, огляделся по сторонам и быстро перебежал улицу, досадуя, что его кожаные туфли скрипят. Он завернул за угол, вновь огляделся и пошел, почти побежал в сторону от крепости.

Интересно, почему прекратился артиллерийский обстрел? В своей жизни он повидал немало боевых действий в Латинской Америке, в Африке и на Ближнем Востоке, поэтому научился не игнорировать подобные детали и делать из них выводы.

Прежде всего, орудия и ракетные установки несомненно принадлежали Рахимову. Он сам видел, как правительственная артиллерия безнадежно застряла на горном перевале. Пушки Рахимова стреляли, разумеется, не в воздух, а по живой силе противника. Теперь огонь прекратился, и это однозначно говорило о том, что силы оппозиции передвигаются, а то и атакуют войска Арипова, потрепанные артиллерийским обстрелом и ракетными ударами.

Подтверждением этому могли быть новые залпы. И если они прозвучат ближе, стало быть, наступление Рахимова проходит успешно.

Костин так увлекся рассуждениями, что чуть не налетел на армейский патруль. Лишь в последний момент успел юркнуть в тень. Патруль прошел мимо, и он с облегчением перевел дух. К тому времени, когда он почти добрался до посольства, ему удалось избежать встречи с тремя патрулями. Но это сильно задержало его, и, когда он достиг нужной улицы, было уже очень поздно. Но не это было самое страшное. Дорогу к посольству преграждал кордон из трех БМД[5], грузовика и нескольких десятков солдат, клацающих затворами автоматов и возбужденно размахивающих руками. Заграждения из мешков с песком, темные окна посольства, работающие моторы машин, крупнокалиберные пулеметы, смотрящие в сторону крохотного пятачка российской территории, гранатометчики с «мухами»… Все это говорило о многом, и в первую очередь о том, что посольство не охраняют от нежелательных эксцессов, его готовятся захватить. И Юрий Иванович снова ушел в тень.

Артур Ташковский был удачливым писателем.

Критики хвалили его. Он исправно получал различные премии и лауреатские звания. Его книги шли нарасхват и приносили приличную прибыль. Он рассчитывал на то, что доходы будут расти, поскольку реально оценивал свои возможности. Возможности, которые позволят ему жить так, как всегда хотелось жить, — ни от кого не завися, не надеясь ни на чье покровительство. И поэтому всеми силами он старался поддержать в глазах читателя тот образ, что когда-то скроил по собственному усмотрению и который рьяно культивировал с помощью литературных обозревателей и литагентов.

Свой первый роман «Капкан для недоноска» он опубликовал десять лет назад. В то время начинающий писатель носил скромную фамилию Ташков (Ташковским его «сделали» в издательстве, посчитав отцовскую фамилию неподходящей для обложки).

Иногда его статейки о том, как славно охотиться на шустрого хариуса где-нибудь на Алтае, или о том, какие чувства испытывает человек, встретившись с медведем на горной тропе один на один, печатались в «Комсомолке», но успех имели средний, и Артур жил впроголодь. Когда «Капкан» оказался первым в списке бестселлеров, никто не удивился больше, чем сам Артур Ташковский. Он знал, что вкусы читателей переменчивы и хорошо писать — это еще не все, — чтобы закрепить успех, нужно стать заметной фигурой на общественном небосклоне. Необходимо было превратиться в звезду.

И он решил подхватить мантию Джека Лондона, а если получится — и самого Хемингуэя и стать мужчиной из мужчин. Он охотился на сибирских медведей, кавказских кабанов и уссурийских тигров, ловил рыбу на Каспийском море, ходил под парусом на балтийских регатах и взбирался на вершины Памира и Кавказа, летал с геологами на вертолете и, как Хемингуэй, потерпел катастрофу, только в горах Таймыра, где впервые попробовал сырую оленью печень и пил стаканами теплую еще оленью кровь… И как ни странно, везде под рукой оказывались фотографы, или оператор с видеокамерой, или бородатый летописец с диктофоном на изготовку. И все эпизоды его бурной жизни тотчас озвучивались на телеэкране или попадали на страницы газет и журналов.

И лишь иногда ему становилось стыдно. Потому что на самом деле до Хемингуэя или Джека Лондона ему было далеко, как до звезды с красивым названием Альтаир. И медведи, м кабаны, и даже единственный тигр — в него он не сумел попасть с трех выстрелов — на самом деле были жалкими, затравленными животными. Как и тот марал, что доставили ему из заказника ради очередной серии фотографий и рогов, которых ему не хватало для охотничьей коллекции. Маралу только что срезали панты. Он смотрел на Ташковского огромными печальными глазами. И Артур впервые не смог выстрелить, ушел в охотничью избушку. И только через некоторое время сумел пересилить себя и сфотографироваться рядом с уже убитым оленем, на голове которого услужливые егеря исхитрились закрепить чужие рога.

Штурм горных вершин состоял в том, что его буквально вносили на вершину профессиональные, хорошо оплаченные альпинисты. А от сырой печени и крови его вытошнило за ближней ярангой, и после он целую неделю жил на одной минеральной воде… Вертолет же Артур ненавидел и залезал в него, только когда появлялась необходимость освежить в памяти читателей свой героический образ. Образ отчаянного, готового на все ради интересного материала писаки, батяни Арта, как прозвали его журналисты. Правда, рыбалку Ташковский любил и достиг в ней неплохих результатов. Но, несмотря ни на что, он все же был хорошим писателем, хотя и опасался, что скоро выдохнется и провалится с очередным романом.

Пока его образ соответствовал образу рыцаря без страха и упрека, пока его имя мелькало на страницах газет, а физиономия не сходила с телеэкрана, пока деньги текли в его кошелек, он был вполне счастлив и спокоен. Ему нравилось, что писателя Ташковского хорошо знают в обеих столицах, в аэропортах встречают журналисты, а то и первые лица маленьких областей и республик.

С его мнением считались, его порой цитировали, если дело касалось несложных экономических проблем или политических событий в России и даже за рубежом. Если случались недоразумения или затруднения, одно упоминание его имени избавляло Ташковского от неприятностей. Поэтому, когда он вновь оказался в тюрьме, это не особенно его огорчило. Ему и прежде приходилось попадать в милицию, как-то раз даже ночевать в заведении, которое сами милиционеры прозвали «обезьянником». Но заточение продолжалось самое большее несколько часов. Затем — чисто символический штраф, распитие бутылки коньяка с милицейским начальством, и конфликт благополучно завершался до очередной выходки Артура Ташковского. И сейчас, похоже, события развивались по раз и навсегда написанному сценарию.

— Хорошо бы выпить, — сказал он сердито, — но эти сволочи забрали мою фляжку.

Максим промолчал, продолжая осматривать камеру. Он предполагал, что прошло не менее часа с момента их ареста. Но только предполагал, так как часы вслед за паспортом перекочевали в карман одного из солдат.

Здание, где они находились, было старым, с каменными мощными стенами и железной дверью, без современных ухищрений. Единственное, затянутое решеткой, оконце находилось под самым потолком.

Даже встав на табурет, Максим с трудом дотянулся до него, а ведь роста он был немаленького. Он смог различить неясные очертания строений напротив и понял, что они находятся на втором этаже внутреннего здания бывшего КГБ Баджустана, расположенного недалеко от президентского дворца. Ему стало не по себе. Он знал, что здание и раньше, и при Арипове служило тюрьмой. Но Максим постарался не показать свою обеспокоенность. Он слез с табурета и спросил Ташковского:

— Какого черта вам нужен был пистолет?

Тот недоуменно уставился на него и пожал плечами:

— Я всегда ношу его при себе. Человек с моим положением часто попадает в досадные ситуации.

Всегда есть чокнутые, которым не нравится или, наоборот, очень нравится то, что я пишу. Поверьте, выяснять отношения с теми и другими одинаково сложно и неприятно. К тому же несколько раз мне пытались доказать, что есть ребята, как правило с бритыми черепами, которые гораздо смелее и круче меня. Кстати, у меня есть разрешение на ношение оружия…

— Не знаю, насколько оно нужно вам дома, но здесь ваша лицензия всем до фонаря. Из-за вашего разгильдяйства мы попали в руки Садыкова. И мне совсем не улыбается встретиться с этим ублюдком лицом к лицу. У меня с ним старые счеты.

— Чем он вам так досадил? — удивился Ташковский и тут же самодовольно усмехнулся. — Стоит ему узнать, что мы оказались в кутузке, как он примчится сюда на всех парах, и нас тотчас же выпустят.

И помяните мое слово, еще прощения попросят.

Максим почти с сожалением посмотрел на тупого высокомерного индюка, который чересчур поверил в свою значимость. Но как быстро развеются его иллюзии, разлетятся в пух и прах по ветру, когда он увидит перед собой костоломов Садыкова. Эти ребята точно уж книг не читают, и им нет никакого дела, кто ты такой на самом деле…

— Вы что, серьезно на это рассчитываете? — спросил он вкрадчиво.

— Разумеется, — вспыхнул Ташковский. — Меня здесь все знают. Сам Арипов читал мои книги… Он пожалеет о том, что случилось.

Максим вздохнул:

— По-моему, вы несколько заблуждаетесь по поводу Арипова. Даже будь вы трижды Нобелевским лауреатом или самим папой римским, ему сейчас искренне на вас наплевать!

На какое-то мгновение Ташковский даже потерял дар речи от подобного кощунства. Но постарался не показать, сколь глубоко его задело замечание Максима.

— Наплевать? С чего вы взяли, что ему наплевать на меня?

— Вы слышали орудийную стрельбу? Если вы еще не поняли, то объясняю популярно: это Арипов сражается за свою жизнь. Если победит Рахимов, дядюшке Фархату — крышка. Ему сейчас ни до кого нет дела.

И он, как плохой врач, не любит афишировать свои ошибки. Если Арипов узнает о нас, тут же велит устроить небольшой сабантуйчик со стрельбой в подвальчике. Догадайтесь с трех раз, кто у них сойдет за мишень? — Он смерил Ташковского скептическим взглядом. — Догадались? Правильно, мы с вами. И как вы поняли, сделают все тихо, без огласки. Здесь такое в порядке вещей. Так что молите Бога, чтобы Арипову о нас не доложили. Будем надеяться, что его солдаты достаточно ленивы и неисполнительны.

— Но международная конвенция…

— Заткните вы эту конвенцию сами знаете куда! — не сдержался и рявкнул Максим. — Вы что, с луны спрыгнули, не понимаете, куда попали? Арипов за пять лет своего правления уничтожил более десяти тысяч человек. Их без суда и следствия сбрасывали в пропасть или давили танками в пустыне. Эти люди попросту исчезли, так что молитесь, чтобы поутру не пополнить их ряды.

— Это полнейшая ерунда! — вспылил Ташковский. — Я приезжаю сюда третий раз и ничего подобного не слышал. Массовые казни не так-то легко утаить. К тому же здесь постоянно пасутся ребята из Красного Креста и Полумесяца. От них и вовсе ничего не скроется.

— Кто вас приглашал в Баджустан?

— Президент. И Садыков. Мы с ним — друзья.

Здесь хорошая охота, да и пару раз в горы поднимались. Отменную форель ловили…

— А с кем-то еще вы встречались?

— Конечно, и с чиновниками, и с простыми людьми. Поверьте, мне все равно, с кем общаться, лишь бы человек был хороший. А они и вправду славные ребята!

— С вашей стороны это звучит просто благородно, — заметил язвительно Максим. — И вы помните имена этих славных ребят?

— Еще бы! Больше всех мне понравился министр внутренних дел Мамедов. Он…

— Не надо, — простонал Максим и, сев на табуретку, закрыл лицо руками.

— А что? — удивился Ташковский.

Максим отнял ладони от лица и посмотрел н", него:

— Послушайте, что я хочу рассказать вам. Это будет совсем коротко. Ваш славный приятель Мамедов начинал еще в советские времена под крылышком Садыкова. Арипов давал команду «фас», и они давили каждого, кто посмел хотя бы искоса в сторону первого секретаря обкома посмотреть, не то что слово молвить. А следы они заметать умеют. Только вы не правы что никто об этом не знал. Ребята из нашего посольства не зря свой хлеб едят. А что касается Красного Креста и Красного Полумесяца, то они тоже не балду пинали, это я вам ответственно заявляю, просто сейчас это к делу не относится.

Мамедов был отличным исполнителем, но однажды он допустил промах. Один из смерткиков выжил и. ускользнул из его рук. Это его пушки и ракеты стреляют сейчас на подступах к городу. Пушки и ракеты Сулеймена Рахимова. — Максим похлопал Ташковского по плечу. — Арипов не простил это Мамедову. И знаете, что с ним случилось?

Ташковский сидел вжав голову в плечи. И, посмотрев затравленно на Максима, с трудом произнес.

— Откуда я знаю?

— И никто не знает. Мамедов исчез. Как сквозь землю провалился. Или испарился. По-моему, его просто закопали где-нибудь под барханом Возможно, даже живым. Это у них тоже в порядке вещей.

— Но ведь он был таким хорошим, приветливым малым. Знал массу анекдотов. Мы сошлись на почве любви к рыбалке. И я не заметил у него никаких отрицательных задатков. А ведь как писатель должен был обратить на это внимание в первую очередь.

— Неудивительно, что вы ничего не заметили. У людей, подобных Мамедову, мозг разбит на ячейки.

Если кто-то из обычных людей убьет человека, то останется с этим на всю жизнь. Будет заниматься самоедством и самобичеванием. Но с Мамедовыми все иначе. Они убивают людей и тут же забывают об этом. Эта жизненная ячейка словно выпадает из их памяти, выключается навечно. Поэтому они всегда готовы убивать. И это ни в коей мере их не беспокоит и не сказывается на дальнейшей жизни.

— Господи, — Ташковский схватился за голову, — я ловил рыбу с убийцей.

— Больше уже не будете ловить, — жестко произнес Максим. — Вы вообще ни с кем и никогда больше не будете ловить рыбу, если мы не выберемся отсюда.

— Но тогда зачем здесь наши вояки? Дармоеды!

Неужели нельзя навести порядок в этом гадючнике?

— Не трогайте армию, если ни черта в этом не понимаете! — Максим окинул Ташковского брезгливым взглядом. — Вы не видите дальше собственного носа! Но стоит вам получить щелчок по лбу, как тут же орете «Караул!» и бросаетесь за помощью к военным. А они, к вашему сведению, придерживаются здесь политики невмешательства. — Он исподлобья посмотрел на Ташковского. — Или вы желаете, чтобы Россия повторила печальный опыт войны в Афганистане? И потом, свободу нельзя поднести людям на блюдечке, они сами должны ее взять. Рахимов это знает и, похоже, кое-чего уже добился… — Максим взглянул на поникшего Ташковского. — Вы хотели украсть нашу машину, не так ли? Не солдаты, а именно вы хотели угнать ее, чтобы скрыться в одиночку? Я прав?

Ташковский растерянно улыбнулся и развел руками.

— Я зашел в вестибюль, когда вы разговаривали с Костиным. Услышал про землетрясение, испугался и подумал, что нужно поскорее удирать из города.

— И вы решили бросить остальных на произвол судьбы?

Ташковский горестно глянул на Максима и едва заметно кивнул.

— Не понимаю. — Максим посмотрел на него с сожалением. — Я этого не понимаю. Вы — писатель, известная личность. Человек с железной волей, с которым, как я полагаю, никто не может сравниться в стрельбе, борьбе, пилотировании самолета. Что случилось с вами?

Ташковский почти упал на грязный матрац на полу, отвернулся к стене и сдавленно произнес:

— Идите вы к дьяволу!

Максиму показалось, что он вот-вот зарыдает.

Глава 12

За ними пришли часа через четыре. Вытащили из камеры и погнали куда-то по коридору. Стены кабинета, куда их привели, были серо-зеленого цвета. Он был голым и мрачным, как и все подобные кабинеты. И так же обычен, как и фигура сидящего за столом человека. Темные с прищуром глаза и равнодушный взгляд можно встретить в любой точке земного шара, там, где одни люди пытаются упрятать за решетку других людей. И будь они хоть раскосые, хоть темнокожие, хоть рыжие, хоть блондины, суть у них — одна, а все прочее не имеет никакого смысла.

Человек долго и бесстрастно разглядывал арестованных, затем, почти не повернув головы, произнес в темноту за своей спиной:

— Дурак! Они мне нужны поодиночке. Уведи вот этого!

Он ткнул авторучкой в Максима, и того немедленно вывели из кабинета и вновь водворили в камеру.

Щелкнул ключ в замке, и Максим остался один.

Опустившись на матрац, он стал размышлять о том, что может с ним произойти, если он попадет в руки молодчиков Садыкова. Но это странным образом его почти не беспокоило. А вот саднящее чувство вины, которое он испытывал с того самого момента, когда в порыве отчаяния сообщил службе охраны гостиницы, что Ксения стащила у него бумажник, стало еще сильнее. Он ощущал необъяснимое волнение. И стоило ему подумать, что Ксения наверняка еще жива и, вполне возможно, вспоминает прошедшую ночь и то, что произошло между ними, как Максима затрясло словно в лихорадке, на лбу выступил холодный пот. Он выругался шепотом, но без прежней злости, потому что понял, как сильно ему хочется вновь встретиться с ней, живой и здоровой. Только вряд ли он доживет до рассвета, если Садыков узнает, что за птица залетела в его клетку. Одна надежда на Рахимова…

Максим прислушался. Похоже, пушки не возобновляли стрельбы, и он не имел представления, где сейчас находятся войска оппозиции. Если Рахимов в самом скором времени не захватит Ашкен, Максима в лучшем случае расстреляют, в худшем — он повторит судьбу Мамедова. Но есть и третий вариант: погибнуть под развалинами, когда начнется землетрясение.

Внезапно он почувствовал страшную усталость.

Казалось, если не заснет сейчас, то сойдет с ума.

Максим не стал противиться организму, вытянулся на матраце и заснул.

Его грубо разбудили, когда серый рассвет забрезжил в оконце под потолком и в камере стало немного светлее. Снова повели по коридору и грубо втолкнули в ту же самую мрачную комнатенку с грязными стенами. Ташковского в ней не было, а сидящий за столом человек вытер лоснящуюся физиономию носовым платком и улыбнулся:

— Входите, господин Богуш. Присаживайтесь.

Это звучало не как приглашение, а как приказ.

Максим сел на жесткий стул и положил ногу на ногу, попытавшись сделать это как можно более непринужденно. Человек едва заметно усмехнулся и заговорил по-русски почти без акцента:

— Я — следователь военной прокуратуры, Нураев. Как вы находите мой русский, господин Богуш?

Я ведь преподавал его почти десять лет, пока не за кончил в Ашхабаде юридический факультет университета.

— Прекрасный русский, — пожал плечами Максим.

— Очень приятно, — улыбнулся следователь, продемонстрировав целый ряд золотых зубов. — Надеюсь, мы поймем друг друга. Когда вы последний раз встречались с генералом Катаевым?

— Я слишком мелкая сошка, чтобы встречаться с генералами, — усмехнулся Максим.

— А с Верьясовым? Советником посла Сергеем Верьясовым?

— Тем более. Я просто не знаю такого человека.

Нураев смерил его тяжелым взглядом исподлобья и перевел его на лежавший перед ним лист бумаги.

Не поднимая глаз, спросил:

— Когда вас завербовала американская разведка?

— Черт возьми! — взорвался Максим. — Что за чепуху вы несете, милейший?

Нураев резко поднял голову и злобно посмотрел на Максима:

— Значит, вы состоите в российской? Вы русский шпион?

— Вы с ума сошли! Что за бред сивой кобылы?

Какой я шпион?

Нураев снисходительно улыбнулся:

— Интересно, с какой тогда целью вы переоделись в этот халат, Богуш? Но можете не отвечать.

Мы знаем, под чьей крышей вы работаете и что на самом деле из себя представляете. Мы также знаем, что военные с базы тесно сотрудничают с Рахимовым, чтобы свергнуть законное правительство Фархата Арипова.

— Почему ж тогда мне доверили монтировать охранную сигнализацию в президентском дворце? — Максим окинул Нураева скептическим взглядом. — Или вам по какой-то причине именно сейчас понадобился козел отпущения в виде российского шпиона? Решили доказать, что не дремлете и мышей пока ловите?

Нураев скривился в улыбке:

— Вы очень крупная мышка, гражданин Богуш.

Но по какой-то причине мы лишь вчера получили задание заняться вами вплотную. К сожалению, из-за дипломатического статуса мы не сумели вовремя арестовать некоторых ваших приятелей из посольства. Но наш МИД посылает официальный протест в Москву по поводу их деятельности, несовместимой с законами нашей республики. И ваш дружок Верьясов уже объявлен персоной нон грата. — Нураев вновь щедро блеснул зубами. — Видите, латынь я тоже не забыл. Неплохо для тупого азиата, а?

— Очень подходящее выражение, — заметил сухо Максим, особо не акцентируя, какое именно высказывание Нураева имел в виду.

Нураев вздохнул и смерил его взглядом учителя, взирающего на строптивого ученика.

— Не стоит оскорблять меня, Богуш. Ваш сообщник — этот Ташковский, — одновременно российский и украинский агент, и он уже признался во всем. Хохлы вообще-то слабаки, хотя и очень упрямы, вы согласны?

— В чем он признался? Он такой же шпион, Нураев, как вы — святая мать Тереза! — Максим машинально провел ладонью по столу и ощутил под ней влагу. И, взглянув на ладонь, обнаружил, что она в крови. И тогда он с ненавистью посмотрел на Нураева.

Тот усмехнулся:

— Да-да, гражданин Богуш, он во всем сознался.

Затем следователь вытащил из кожаной папки чистый лист бумаги, аккуратно разложил его перед собой и, подняв ручку, выжидательно посмотрел на Максима:

— Итак, начнем? Когда вы в последний раз видели Верьясова?

— Я никогда не видел Верьясова.

— Когда вы в последний раз видели генерала Катаева?

— Я никогда не видел генерала Катаева, — в тон следователю повторил Максим.

Нураев положил ручку на стол и вкрадчиво произнес, причем глаза его чуть не слиплись, словно от патоки, струившейся из-под тяжелых век.

— Ну что, может, проверим, упрямее ли вы своего сообщника? Или все-таки посговорчивее? Для вас это было бы лучше. Как и для меня, впрочем.

Максим прекрасно знал, что за его спиной стоят двое громил в камуфляже с тупыми, равнодушными рожами. Они стояли неподвижно, не издав ни единого звука за время его беседы с Нураевым. Но Максим чувствовал их присутствие и знал: если поступит приказ, мало ему не покажется. И тогда решил прибегнуть к уловке из арсенала Юрия Ивановича Костина.

— Нураев, — произнес он лениво, — Арипов шкуру с вас спустит за вашу самодеятельность.

Нураев выпрямился на стуле, опустил авторучку на стол и окинул Максима внимательным взглядом, но ничего не сказал.

Воодушевленный его молчанием, Максим продолжал уже с суровыми интонациями в голосе:

— Он в курсе, что я здесь? Вы не хуже меня знаете, что президент — человек очень строгий, особенно если его рассердить. Вчера при мне он сделал такую выволочку Садыкову — тот аж затрясся!

— Вы что, вчера видели Арипова? — справился Нураев дрогнувшим голосом.

Максим снисходительно улыбнулся, словно и вправду встречи с Ариповым были для него самым обычным делом.

— Конечно. — Он наклонился к столу и пристально посмотрел прямо в глаза Нураеву. — А вы знаете, кто такой Ташковский, которого здесь только что избили? Это всемирно известный писатель. И здесь он по приглашению президента и Садыкова. Неужто он ничего не сказал вам об этом?

— У Нураева несколько раз дернулась щека, дыхание стало хриплым и прерывистым.

— Он пытался мне внушить, что… — Нураев осекся и почти с ужасом посмотрел на Максима.

Но тот, словно ничего не заметив, говорил, не сводя беспощадного взгляда с наглого стервеца, которому вздумалось его запугать…

— Вы ставите Арипова в трудное положение, — продолжал он свое наступление на позиции Нураева. — Сейчас у него одна мигрень — Рахимов. Но это еще куда ни шло. С ним он как-нибудь справится. Он сам мне об этом сказал. Правда, его беспокоит российская военная база. Он не знает, на чьей стороне они выступят, если этого потребуют обстоятельства. Если в поддержку Рахимова, то расколют Арипова как орех.

— А при чем тут я? — совсем уж неуверенно вопросил Нураев.

Максим откинулся на стуле и очень убедительно изобразил ужас на лице.

— Как при чем? Вы что, идиот? Не понимаете, что даете военным в руки такой козырь! Да они только этого и ждут! Ташковский — российский подданный и — весьма заметная фигура в России и на Западе.

Думаю, скоро генерал Катаев станет запрашивать у Арипова о судьбе Ташковского, и учтите, не по своему желанию, а по приказу нашего президента. И если Арипов не предъявит ему писателя живым и здоровым, Катаев вынужден будет применить силу.

Военную, естественно. Кандидат на Нобелевскую премию — это вам не я, рядовой монтер охранной сигнализации. И Катаев понимает, что общественное мнение на этот раз будет на его стороне.

Нураев продолжал молчать, вперив взгляд в по-прежнему чистый лист бумаги. Щека его нервно подергивалась, а костяшки пальцев руки, сжимающей авторучку, побелели от напряжения. Максим помолчал мгновение, давая ему возможность дозреть, и безжалостно добил:

— Я уверен, что Ташковский ничего вам не сказал о Катаеве и Верьясове. По очень простой причине: он понятия о них не имеет. Вы использовали этот прием, чтобы запугать меня. Но вы просчитались, господин военный следователь. Через некоторое время Арипов всех поставит на уши, чтобы найти Ташковского и предотвратить в зародыше назревающий конфликт с Россией. Потому что знает: если писателя не найдут, то, пока он будет драться с Рахимовым, русские ударят ему в спину и прищемят задницу. И если президент узнает, что именно вы в силу своей идиотской исполнительности задержали Ташковского, да еще избили его до полусмерти… Давайте поспорим: вы и пяти минут не проживете. Поэтому я советую вам послать к писателю врача и упросить, чтобы он молчал о случившемся. Как вы этого добьетесь — это уже ваши личные проблемы, Нураев!

Лицо Нураева приобрело такое выражение, что Максим едва не рассмеялся. Судя по тому, как побледнела и вытянулась его физиономия, в медицинской помощи нуждался сам следователь. Наконец Нураев закрыл рот, перевел дыхание и приказал:

— Уведите его в камеру.

Максим почувствовал на плече руку одного из громил. На этот раз его подтолкнули к выходу не так грубо.

Некоторое время он приходил в себя, не веря, что удалось вырваться из рук Нураева живым и здоровым. Хитрость удалась, и все происходящее виделось теперь в другом свете.

По-видимому, Нураева теперь опасаться не следовало. Но оставалась проблема, как выбраться из подвала. Максим опасался, что Садыков в конце концов разнюхает, кто попал к нему в каталажку, и тогда ему точно несдобровать. Но помимо этого, в скором времени возможен обстрел города из тяжелых орудий. И здание бывшего КГБ наверняка обстреляют в первую очередь. К тому же Максиму совсем не улыбалось оказаться под развалинами, если вдруг начнется землетрясение…

Нет, надо подогреть страхи Нураева. Для этого нужно увидеть его вновь. Максим подозревал, что встреча произойдет совсем скоро. Возможно, Нураеву захочется узнать побольше о его знакомстве с Ариповым. Максим так усиленно подчеркивал этот факт. Чтобы не сгореть от любопытства, следователь пригласит его в кабинет на беседу. Максим усмехнулся: слишком уж слова «кабинет» и «беседа» не подходили к мрачной комнатенке и манере ее хозяина вести разговор…

Он посмотрел вверх. Солнечные лучи вовсю пробивались сквозь окошко. Максим подумал, что Костин наверняка вывел всех оставшихся в «Мургабе» за пределы города. Даже пешком они могли удалиться на приличное расстояние. Он почему-то не сомневался, что Костин сделает все как полагается. Но тут перед глазами всплыло лицо Ксении.

Она смотрела на него с тем же выражением, как и тогда, когда впервые увидела его в зеркале… Кажется, она сильно удивилась, и, похоже, сильнее, чем это происходит при виде незнакомого человека. Он еще раз извлек из памяти тот ее взгляд, слегка испуганный и в то же время ошеломленный… Нет, ему показалось! Она не ожидала увидеть в баре соотечественника. Этим и объясняется столь странная реакция на его отражение…

Вздохнув, он прислушался и вдруг понял: снаружи что-то происходит. Из-за стен камеры доносился шум, на который он, погруженный в воспоминания, не обратил никакого внимания, — рев моторов, стук подошв сапог перебегающих туда-сюда людей, неясный гул голосов и прерывающие его резкие звуки команд — так рявкают младшие командиры во всех армиях мира.

Максим приставил стул к стене, встал на него и попытался выглянуть наружу. Но земли видно не было. Ему удалось разглядеть только верхнюю часть зданий напротив. Минут пять он пытался определить, что происходит, и в конце концов уже готов был спрыгнуть со стула, как совсем рядом раздался грохот: выстрелило орудие, затем другое, третье… А потом раздался леденящий душу звук. Максим понял, что в ход пошли ракетные установки. Горячий воздух в камере всколыхнуло, следом в окно влетело облако цементной пыли, резко запахло известкой и порохом.

Максим ухватился за край решетки, прикрывающей окно, подтянулся… И тут же увидел характерную светящуюся «иглу» в небе и следом — красный отблеск огня на крыше стоящего напротив здания. Послышался взрыв. Фасад здания медленно, как в кино поехал вниз и с грохотом потонул в клубах серой пыли. И почти одновременно с этим Максим почувствовал, что стул тоже поехал куда-то в сторону.

Он ощутил под ногами пустоту, лягнул воздух ногами, пытаясь найти стул, и тут его, как маятник, резко качнуло влево, затем вправо, и низкий басовитый гул земли заслонил и эхо взрыва, и крики людей, и рев машин… Нестерпимый ужас, казалось, накрыл его с головой, но в этот момент новый взрыв раздался совсем рядом. Сильный поток воздуха отбросил его к противоположной стене. Последнее, что он запомнил, — удар головой о дверной косяк и возникшее в проломе стены лицо Ксении, смотревшей на него со страхом и удивлением.

Глава 13

Очнулся Максим от резкой, саднящей боли в плече и тут же почувствовал касание чьих-то пальцев на своем лице. Он открыл глаза. Ксения, склонившись над ним, осторожно извлекла из его щеки кусочек стекла и, заметив, что он смотрит на нее, как ни в чем не бывало показала ему крошечный осколок:

— Благодари Бога, что успел вовремя закрыть глаза.

В то же мгновение нестерпимый грохот ворвался в его сознание, он зажмурился, но Ксения продолжала спокойно и скрупулезно избавлять его лицо от осколков. Это было достаточно болезненно, но терпимо, к тому же Максима больше интересовало происходящее на улице.

Он попытался открыть рот, чтобы спросить об этом, но он был набит пылью. Пришлось сплюнуть на пол, чтобы очистить его. Ксения покосилась на него, но ничего не сказала.

— Послушай, — наконец с трудом произнес Максим и отвел ее руку от своего лица, — как ты здесь оказалась?

— Привет, дорогой! — Она криво усмехнулась. — Или ты не знаешь, где следует находиться мелкой воровке?

— Прости. — Он виновато взял ее за руку. — Мне очень хотелось тебя найти. В горячке я не нашел другого способа, чтобы объявить тебя в розыск. К тому же, согласись, ты поступила со мной не лучшим образом. Зачем сбежала? Я ведь не собирался навязываться.

— Потому и сбежала, — вздохнула Ксения и высвободила руку, — чтобы не успел ко мне привязаться. — Она едва заметно усмехнулась. — По правде говоря, я только этого и испугалась… — Женщина оглянулась. — Я не понимаю, что там происходит…

И вдруг их словно подняло на качелях и несколько раз ощутимо качнуло из стороны в сторону. И вновь этот гул, протяжный, басовитый, слился со звуком взрыва, прогрохотавшего совсем близко.

— Идиоты! — схватился за голову Максим. — Они лупят по городу, и им плевать на землетрясение!

— Землетрясение! — прошептала побелевшими губами Ксения. — То-то я смотрю, что на взрывную волну вроде не похоже…

Словно в ответ на ее слова, сильнейший подземный толчок заставил их ухватиться друг за друга. На улице послышались отчаянные крики, дико заржала лошадь, залаяли собаки.

Вслед за подземным толчком новый снаряд разорвался неподалеку и почти сразу еще несколько. Едкий дым заполнил камеру. Ксения закашлялась, и Максим посоветовал ей прикрыть рот краем футболки.

Затем попытался встать на ноги и тут же очутился на полу, то ли от слабости, то ли от нового толчка. Ксения схватила его за руку и притянула к себе. Некоторое время они молчали, думая об одном: что делать, если снаряд угодит в здание или если оно развалится от участившихся подземных ударов… — конечно, если сами останутся живы.

Следующая серия взрывов и толчков произошла одновременно и разметала их по разным углам каменного мешка. Максим почувствовал себя мышью в барабане — он был совершенно оглушен, и звуки некоторое время доносились словно через толстый-толстый слой ваты. Он медленно, с трудом встал на ноги, помотал очумело головой и прислонился к стене. Ксения в своем углу застонала и села, обхватив голову руками. Максим заметил тонкую струйку крови, бежавшую по ее щеке. Ему показалось, что он бросился к ней со всех ног, но полтора метра, разделявшие их, показались ему бесконечными. И когда опустился рядом с ней на колени и обнял ее дрожащие плечи, спину его покрывал липкий пот, а ноги дрожали от напряжения.

— Максим. — Она обхватила его руками и прильнула к нему. — Максимушка"! Мы сейчас умрем?

И неожиданно для себя он нашел губами ее рот и принялся жадно целовать, не замечая, что с потолка сыплется сухая штукатурка, а противоположную стену прошил зигзаг широкой трещины. Наконец Максим оторвался от нее и заметил еще одну трещину, прямо над головой Ксении. Он мягко отстранил женщину от себя и толкнул стену рукой. Затем навалился на нее плечом. Но стена устояла.

Максим огляделся в поисках какого-нибудь орудия. Стул не годился — с ним можно было атаковать человека, но не стену. Ксения тронула его за руку.

И он удивился ее словам. Похоже, их мысли работали в одном направлении.

— У меня в камере есть кровать. Давай попробуем ее разобрать.

То, что она назвала кроватью, представляло собой металлический каркас с сеткой из железных реек, чтобы не проваливался матрац, который валялся тут же, на полу, под обрушившейся перегородкой между камерами. Каркас был прикреплен к стене точно такими же металлическими рейками на болтах, которые частично вылетели из своих гнезд, частично проржавели, но стойко держались за камень. Минут через двадцать узники имели целый набор инструментов: два примитивных лома, два скребка из обломка железной рейки и еще нечто, названия которому не существовало, но и ему, несомненно, они тоже смогли бы найти достойное применение.

Чувствуя себя Эдмоном Дантесом, Максим опустился перед стеной на колени и стал скребком выковыривать из трещины каменную крошку и цемент.

Ксения трудилась рядом. Максим то и дело поглядывал на нее, втайне удивляясь ее таланту даже в этой грязи, с закопченным лицом, с перечеркнувшей щеку засохшей струйкой крови, оставаться красивой и уверенной в себе женщиной. И кажется, именно встреча с ним позволила ей избавиться от страха, подумал он с некоторой долей самодовольства. И, поймав ее взгляд, задохнулся вдруг от понимания, что не позволит ей вновь исчезнуть из его жизни, даже если с этой самой жизнью придется вдруг расстаться.

Артур Ташковский удивлялся самому себе. Несмотря ни на что, всю свою жизнь он жил как законопослушный гражданин. И никогда не задумывался, как поступать, если вдруг попадешь в беду.

Настигавшие его до недавнего времени беды, по сравнению с пытками и возможностью получить пулю в лоб, и бедами-то смешно было называть, — так, мелкие неприятности.

И хотя Артур уже сам начинал верить в образ мужественного и независимого мужчины, который создали ему за большие деньги и с подачи его литературного агента журналисты, в глубине души он понимал, что это полнейшая туфта, и ему даже хотелось проверить, что же он представляет из себя на самом деле. Но в то же время он страшился, что все его тайные сомнения окажутся правдой, и радовался, что возможности испытать себя по-настоящему по странной причине не появляются.

Презрение, которое даже не пытался скрыть от него Богуш, задело Артура за живое. Он чувствовал непомерный стыд оттого, что пытался украсть машину у людей, которые оказались вместе с ним в безвыходной ситуации, но повели себя достойно и не запаниковали.

И когда испытания все же наступили, он расправил плечи и послал Нураева к черту, пожелав ему оказаться там поскорее. И сейчас, лежа на кровати, он слушал, как за стенами тюрьмы творится нечто, похожее на ад, и с удивлением думал о том, что ничего не боится. Даже умереть… Потому что самое страшное — дикую боль и унижение — он уже пережил. И еще он чувствовал гордость за то, что смог найти в себе силы и плюнуть в лицо Нураеву прежде, чем потерял сознание.

Когда он наконец пришел в себя, то обнаружил, что лежит в чистой постели с забинтованными руками. Ташковский не знал, что произошло, и не понимал, почему не может встать. Он сделал несколько попыток приподняться, но неудачно, и сосредоточился на том новом ощущении, которое, кажется, испытывал впервые в жизни. Прошло совсем немного времени с того момента, как он понял, что должен избавиться от образа бесстрашного рыцаря, работающего на потребу толпы, когда он ради ее прихотей был вынужден ломать себя и казаться тем, кем никогда не был и не хотел казаться.

— Господи, теперь я никогда не буду бояться, — шептал он разбитыми губами и свято в это верил.

Ведь он пережил такое, что и в дурном сне не может присниться. А он, Артур Ташковский, не только пережил, но и остался человеком и впервые понял, что по-настоящему собой гордится…

Но когда начался артиллерийский обстрел, он все же испугался — не смог подавить естественную реакцию своего тела, и страх вернулся к нему вместе с мыслью о том, что бетонный потолок над ним вот-вот рухнет и очередной снаряд сметет только что обретенное им мужество.

Отверстие, которое они с таким трудом слегка расширили, было слишком узким даже для Ксении.

Максим отступил от стены, чтобы прикинуть, как действовать дальше, и только теперь осознал, что интенсивный обстрел бывшего здания КГБ и подземные толчки прекратились почти одновременно.

И хотя стрельба продолжалась, но передвинулась дальше, в северную часть города.

Он посмотрел на Ксению. Прикрыв глаза, она отдыхала, привалившись к стене. Волосы покрывал густой слой пыли вперемешку с цементом. Руки — грязные, с обломанными ногтями, все в царапинах и ссадинах. Максим понимал, что она сейчас испытывает. Его пальцы тоже кровоточили и болели, словно по ним прошлись крупным наждаком. И еще оба умирали от жажды. Ксения то и дело проводила языком по пересохшим губам, и сердце Максима болезненно сжалось. Всего несколько часов назад он ни о чем другом и не помышлял, как примерно наказать ее, заставить страдать не меньше, чем он, когда обнаружил, что его провели, как сопливого мальчишку. Но все обиды словно ветром сдуло, стоило увидеть ее лицо, склонившееся к нему, услышать ее голос… Он потряс головой. Его нынешнее состояние было сродни контузии: в голове шумело, ноги подкашивались, но все-таки оно было Несравненно лучше предыдущего. И это само по себе было неплохим знаком.

Ксения открыла глаза и улыбнулась Максиму. Он улыбнулся в ответ и, вставив самодельный лом в проделанную ими дыру, повернул его. Кладка слегка поддалась. Ксения встала рядом, и теперь они уже вдвоем принялись за работу, используя ломы, как рычаг. Что-то должно было сломаться — лом, стена, а может, и они сами. Но Максим надеялся, что первой все-таки не устоит стена.

Металлическая труба от кровати стала сгибаться, но Максим продолжал давить. Внезапно раздался скрежет, что-то поддалось, и Ксения, а следом за ней Максим очутились на полу. Клубы пыли поднялись в воздух. Они закашлялись, замахали руками, чтобы разогнать их. И увидели солнечный луч. Он шел из отверстия, которое они только что проделали в стене.

Максим встал на колени и заглянул в дыру. Он предполагал, что увидит соседнюю камеру, и надеялся, что та окажется незапертой. Хотя в душе понимал, что шансы на подобное везение равны нулю.

К своему удивлению, сквозь отверстие он увидел часть площади и какие-то развалины.

Снаряд, поразивший здание, разрушил соседнюю камеру, и только благодаря тому, что в прежние времена строили на века, они с Ксенией не отправились к праотцам.

Ксения легко проскользнула в отверстие. Максим протиснулся с трудом, заработав еще несколько царапин. По другую сторону дыры он едва нашел место, куда поставить ногу. Ксения закрепилась на узкой кирпичной полоске и, держась руками за выступ стены, растерянно оглядывалась по сторонам. Пол камеры обрушился целиком, и под ними был первый этаж, который находился сейчас под открытым небом. Снизу на них смотрели чьи-то удивленные глаза, но их обладатель скрывался под кучей щебенки и раздробленного кирпича, и, судя по судорожно перекошенному рту и застывшей на лице жуткой гримасе, бедолага был давно уже мертв.

Максим перешагнул на небольшой, шириной с его ступню, выступ, уцепился руками за стену и посмотрел в сторону площади напротив разрушенного здания, теперь усеянной десятками трупов. Разглядеть подробнее мешали деревья: многие из них были выворочены с корнями, другие стояли с обрубленными кронами. Обломки ветвей устилали землю, прикрывали трупы и несколько грузовиков, над которыми струился сизый дымок. Несло кошмарным запахом горелой резины и пороха. Все вокруг было неподвижно, если не считать этого дыма да шевеления листвы на искореженных деревьях. Особенно много трупов лежало возле гранитного постамента, где когда-то возвышался вождь мирового пролетариата, а последние лет пять — бронзовая фигура Фархата Арипова. Теперь же она, сметенная то ли взрывной волной, то ли подземными толчками, валялась расколотая на части у подножия постамента.

Максим оглянулся назад: Ксения осторожно спускалась вниз, хватаясь за выступы кладки и ставя ноги на место вывалившихся или разрушенных кирпичей. Посмотрев влево, он увидел болтающуюся на одной петле дверь соседней камеры и вспомнил о Ташковском. Крикнув Ксении, чтобы оставалась на месте и дожидалась его, Максим прошел по выступу до соседней стены и перепрыгнул на бетонную плиту. Теперь добраться до двери было минутным делом, и вскоре он очутился в коридоре тюремной части здания. Здесь все было цело. Если не считать толстого, слоя пыли под ногами, других признаков, что здание почти целиком разрушено, здесь не наблюдалось.

Максим шел по коридору и громко звал Ташковского. Ему отвечали, но это были чужие голоса заключенных.

— Заткнитесь! — крикнул он и выругался. Голоса смолкли.

Максим опять позвал Ташковского и едва расслышал ответный голос из комнаты рядом с кабинетом Нураева. Он осмотрел дверь. К счастью, это была не камера, и проникнуть в нее не составило особого труда. Максим подобрал валявшийся рядом тяжелый огнетушитель и, используя его как таран, разбил дверную панель в щепки, выбил замок и вломился в комнату.

Ташковский лежал на кровати. Руки и голова его были перевязаны. Глаза заплыли от кровоподтеков, губы распухли.

— Господи боже мой! — произнес потрясенно Максим. — Что они с вами сделали?

Ташковский с трудом приподнял голову и попытался улыбнуться.

— А себя-то вы видели? — спросил он чуть слышно, едва шевеля разбитыми губами.

— Вставайте, — приказал Максим. — Надо скорее уходить отсюда. Со мной женщина. Она дожидается нас внизу.

— Я не могу. — Ташковский выругался. — Они, кажется, привязали меня к кровати.

Действительно, две широкие ленты охватывали его поперек туловища, а узлы прятались под кроватью. Пришлось Максиму нырять под кровать и развязывать их.

— Что случилось после того, как они избили вас? — спросил он, помогая Ташковскому подняться с кровати.

— Чертовски Странная вещь, — ответил Ташковский, кряхтя от боли. Кажется, его били не только по физиономии. Все тело ныло, словно по нему промчался табун лошадей. — Я очнулся в чистой постели. Сначала подумал, что меня освободили наши и я лежу в госпитале. Потом смотрю, нет, по-прежнему в камере, правда, получше, чем та, где мы были вместе. Только не пойму, зачем им это понадобилось?

Максим ухмыльнулся:

— Кажется, это я заставил Нураева поиметь дрожь в коленках. Правда, я не думал, что все так удачно получится.

— Но они, видно, побаивались, что я сбегу. — Ташковский окинул взглядом Максима и подал ему руку. — Спасибо, что не оставили меня. Я все время смотрел в потолок и ждал, когда на меня свалится снаряд. К тому же кровать подо мной трясло с такой силой, что я даже почувствовал приступ морской болезни.

— Это уже не от стрельбы, — пояснил Максим, подавая ему одежду, которая была развешена на спинке кровати. — Было несколько довольно сильных подземных толчков. Балла три-четыре, наверное. Если бы чуть больше, мы б отсюда не выбрались.

— Честно сказать, я ничего не понял. Знаете ли, одинаково страшно умирать и от взрыва, и под обвалившейся стеной. — Он поднялся на ноги и смущенно обратился к Максиму. — Помогите натянуть брюки. Я со своими руками не смогу надеть их. — Ташковский скрипнул зубами и опять выругался. — Ох, как мне хочется встретиться с этим ублюдком Нураевым. Уж я бы показал этой скотине!

— Как ваши ноги? — спросил Максим, помогая Ташковскому одеться.

— Да вроде двигаются.

— Придется спускаться вниз. Совсем немного, на первый этаж. Надеюсь, вы сможете. Пошли.

Они выбрались в коридор.

— Здесь есть камера, от которой осталась одна стена, — кивнул в глубину коридора Максим. — Нам туда.

В этот момент прозвучал выстрел. Он громким эхом прокатился по коридору. Пуля ударила в стену над головой Максима, осыпав его каменной крошкой. Он стремительно пригнулся и, повернув голову, увидел, как, спотыкаясь, следом за ними бежит Нураев. Мундир его превратился в тряпки, правая рука болталась, как плеть, очевидно сломана. Он держал пистолет в левой и оттого, не смог хорошо прицелиться. Вторая пуля тоже прошла мимо. Максим сильно толкнул Ташковского и крикнул:

— Туда! Бегом!

Тот пробежал несколько метров до болтавшейся двери, рванулся в нее и замер от неожиданности, едва не сорвавшись вниз.

А Максим тем временем медленно отступал в его сторону, не спуская глаз с Нураева. Тыльной стороной ладони, в которой сжимал пистолет, Нураев стер кровь с переносицы и, уставившись на Максима полубезумными глазами, стал целиться в него. Пистолет ходил ходуном в его руке, челюсть тряслась от напряжения. Максим нырнул в дверь бывшей камеры. Следом раздался выстрел, и пуля, отчетливо щелкнув, вошла в дверной косяк.

— Давайте сюда! — завопил Ташковский, и Максим перепрыгнул на карниз рядом с писателем.

— Если этот придурок сунется сюда, нам придется прыгать, — пробурчал он сердито и посмотрел вниз. Ксения помахала ему из-за кучи щебенки. В руках она что-то держала. Но из-за пыли, до сих пор висевшей в воздухе, он не понял — что именно.

Возможно, кусок кирпича, чтобы защищаться… Он посмотрел на писателя и усмехнулся. — Что ж, ноги можно переломать где угодно, почему бы здесь не попробовать. — Его пальцы нащупали в стене непрочно державшийся кирпич, и тут же он оказался в его руке, увесистый обломок с остатками застывшего на нем цемента.

— Вот он! — вскрикнул Ташковский и тоже лихорадочно зашарил перебинтованными руками по стене.

Нураев появился в дверном проеме, явно не замечая провала под ногами. Он сделал шаг вперед, не спуская глаз с Максима, и носки его ботинок оказались вровень с обрывом. Он оскалился от напряжения и поднял пистолет. Рука его ходила ходуном, и Нураев никак не мог прицелиться.

Внизу вскрикнула Ксения. И тут Максим бросил камень, который угодил Нураеву в висок. Он покачнулся, успел нажать на спусковой крючок и лицом вниз полетел с обрыва. Нураев упал рядом с лежащим там мертвецом, и его рука легла тому на шею, словно обняла старого приятеля. Потревоженная пыль осела и закрыла Нураева серым грязным покрывалом.

Ташковский перевел дух. Его била крупная дрожь. Лицо посерело. Но он нашел в себе силы улыбнуться.

— Что за настырный сукин сын! Спасибо, Максим!

Вы лихо с ним расправились. — Затем с интересом посмотрел вниз. — Где вы откопали эту женщину?

Похоже, наша соотечественница. — Он вгляделся внимательнее. — И кажется, я ее где-то видел…

— Наверняка видели и даже знаете, — усмехнулся Максим. — Это Ксения Остроумова с Центрального телевидения…

— Боже мой, — прошептал Ташковский и покачал головой. — Глазам своим не верю. Как она здесь оказалась?

— Потом, Артур. — Максим неожиданно назвал писателя по имени, и тому, похоже, это понравилось. Он положил свою забинтованную руку Максиму на плечо и посмотрел на тело Нураева.

— Эти сволочи хотели, чтобы я выдал вас за русского шпиона. Я этого не сделал, Максим. Я им ничего не сказал.

— Я это понял, — ответил тихо Максим и помахал рукой Ксении. — Сейчас мы спустимся.

Через несколько минут они выбрались на улицу.

Ташковский окинул взглядом своих спутников.

Ксения испуганно оглядывалась по сторонам и, видимо, чувствовала в Максиме более сильную опору, потому что крепко держала его за руку, хотя Ташковского сразу узнала и даже вспомнила эпизод, когда они сидели за одним столиком на каком-то актерском или писательском междусобойчике.

— Что дальше? — спросил он Максима, признавая вслед за Ксенией его несомненное главенство.

Все-таки остатки робости продолжали жить в нем, и он с удовольствием отдал бразды правления Максиму. Артур на деле убедился, что этот человек гораздо лучше справится с обязанностями командира, чем штафирка Ташковский, впервые попавший в подобную передрягу.

— Думаю, нам надо вернуться в «Мургаб», — ответил Максим. — Мы должны отыскать Костина и Анюту, или, по крайней мере, выяснить, где они.

— Куда идти?

— Туда, через площадь.

Они пересекли площадь, заваленную мертвыми телами. Тел было так много, что вскоре они перестали их обходить, а просто перешагивали, стараясь не наступать в лужи крови. Крупные зеленые мухи громко жужжали и роились над погибшими. Ксения ухватилась за руку Максима и шла, закрыв глаза и стараясь не дышать, она лишь изредка быстро переводила дыхание, бросая при этом не менее быстрый взгляд на Максима. Конечно, это существенно замедляло движение, но было гораздо лучше, чем если бы женщина хлопнулась в обморок. Тогда пришлось бы тащить ее на себе. Ташковский держался лучше, но в какой-то момент и он не выдержал, закашлялся. И его вырвало.

Максим споткнулся обо что-то тяжелое, громко лязгнувшее у него под ногами. Он наклонился и увидел голову человека. Она смотрела на него пустыми глазницами. В левом виске зияла дыра. Это была бронзовая голова от статуи Арипова. Рядом валялась оторванная рука, которую он совсем недавно простирал вперед, по направлению к светлому будущему Баджустана. Именно оттуда стреляли сейчас пушки Рахимова…

Глава 14

Раскаты ракетных залпов разбудили Юрия Ивановича Костина. Он вскочил с постели. Сердце колотилось так, что поначалу он не мог сообразить, где сейчас находится. Увидев знакомую обстановку номера в «Мургабе», где они остановились с Джузеппе, он с облегчением вздохнул. Итальянец стоял возле окна и смотрел на улицу.

— Черт возьми! — проговорил Костин озабоченно. — Стреляют совсем близко. Судя по тому, что они колошматят не только по окраинам, но и по центру, Рахимов сейчас не дальше пятнадцати-семнадцати километров от города. — Тут он, к своему смущению, обнаружил, что спал в брюках, отчего они приобрели откровенно жеваный вид.

Джузеппе отошел от окна и мрачно посмотрел на Костина.

— Они будут драться в городе, — сказал он, — чувствую, нам не поздоровится. И самое главное, я не вижу способа, как пробраться к миссии. Нас расстреляют на первом же перекрестке.

Костин усмехнулся:

— Думаю, вы даже до перекрестка не успеете добраться. Лишь только минометные установки переместят огонь на центральные районы, в городе начнется паника. — Он потер ладонью отросшую за ночь густую щетину. — Что там внизу?

— Масса людей, солдаты… — ответил Джузеппе. — Много раненых…

— Раненые сами идут? — спросил Костин и задумчиво посмотрел на Джузеппе. — По всей видимости, Арипов отступает. Но он просто так город не отдаст. Скоро начнется самое страшное — перестрелка на улицах. — Он быстрым, точным движением проверил наличие батарейки в бритве, но не включил ее. — Солдаты пока сдерживают население. И правильно делают. Зачем им потоки беженцев, которые помешают армии, будут путаться у нее в ногах? Но смогут ли они сдержать жителей, когда сражение начнется на улицах города? Вот в чем на сегодня главный вопрос! Я шкурой чувствую, что впереди у нас кошмарный день.

Джузеппе прикурил сигарету и ничего не ответил. Костин отложил бритву в сторону. Ему стало не до бритья, а голова пошла кругом от догадки, что означала на самом деле неожиданная близость артиллерии. Ему показалось странным, что ракетные установки столь быстро очутились вблизи города. Должно быть, Рахимов разбил войска Арипова в долине реки и совершил быстрый прорыв в сторону Ашкена. Но как ему это удалось? И здесь возникал закономерный вопрос: не с помощью ли техники, которая странным образом затерялась в барханах на пути от аэропорта до российской военной базы?

В горах преимущество было за силами Рахимова.

В горах как раз и побеждает тот, кто умудрится напасть первым. На равнине — другое дело. И Костин сомневался в том, что бойцы Рахимова вооружены настолько хорошо, чтобы соперничать в затяжной перестрелке с частями армии Арипова.

Он подставил голову под струю холодной воды и, отфыркиваясь, потянулся за полотенцем. Едва вытер лицо, как в дверь постучали. Сделав предупредительный знак Джузеппе, Костин спросил:

— Кто там?

— Это я, — послышался из-за двери голос Анюты.

— Входи скорее, — произнес он с облегчением.

Анюта выглядела утомленной и встревоженной: под глазами образовались темные круги, волосы растрепались.

— Эта мадам скоро меня совсем доконает, — сказала сердито Анюта. — Сейчас она, слава богу, спит.

А с вечера придумала себе какую-то ерундовую болезнь и окончательно меня затуркала. То подай, это принеси! А посреди ночи на нее напало плаксивое настроение, и она опять чуть не свела меня с ума.

Пришлось дать ей снотворное.

— Это хорошо, — глубокомысленно заметил Юрий Иванович, прислушиваясь к раскатам орудийных залпов. — Надо, чтобы она не доставала нас своими истериками, пока мы не придумаем, как выбраться отсюда. — Он внимательно посмотрел на Анюту. — Ты неважно выглядишь.

— Я почти не спала. Все время думала о Максиме и о писателе. Только-только задремала, как снова началась канонада, и так близко, что задрожали стекла. Я вскочила как полоумная, но Галину Ивановну даже это не разбудило. — Она вздрогнула от близкого взрыва. — Честно сказать, мне очень страшно.

— По правде, мне тоже не по себе. — Костин успокаивающе погладил ее по руке. И в этот миг пол под ними качнулся и словно поехал в одну сторону, затем в другую. Тонко-тонко задребезжали оконные стекла, а двери платяного шкафа со скрипом открылись и закрылись.

— Господи! Что это? — вскрикнула с ужасом Анюта и ухватилась за Костина. — Землетрясение?

— Кажется, Максим был прав! — Костин подтолкнул ее к двери. — Живо под косяк! — И обернулся к Джузеппе:

— Давайте вниз, а я захвачу документы.

В этот момент опять качнуло, затем еще, и Анюта с криком «Там же Галина Ивановна!» выскочила из комнаты.

Костин с яростью посмотрел на замешкавшегося Джузеппе:

— Быстро выводи баб, пока до истерики не дошло! А я все-таки попробую дозвониться до базы. — Он кивнул на телефон, выглядывающий из-под кровати. И быстро сквозь зубы произнес:

— Как ты думаешь, стоит попытаться вызволить Богуша и писателя из тюрьмы?

Итальянец выразительно передернул плечами и недвусмысленно покрутил пальцем у виска, но при этом посмотрел на Костина крайне серьезно:

— Боюсь, не получится. Стены у гэбистов крепкие, а черепа тех, кто их охраняет, еще крепче. Может, Рахимов их освободит. Если успеет, конечно!

Пол под ними вновь заходил ходуном, и даже сквозь раскаты залпов стали слышны крики людей и глухой, басовитый звук, словно кто-то дернул за струну гигантского контрабаса. Костин нахмурился:

— Ладно, двигай отсюда. Найдите более-менее безопасное место, чтобы отсидеться. — И взорвался:

— Этот чертов придурок Ташковский! Если б не он, мы бы давно ускользнули из города! Как ты думаешь, в каком направлении нам лучше выходить?

Я имею в виду, где это будет безопаснее?

— Лучше всего выходить на север, но для этого нам придется миновать две армии, которые изо всех сил колошматят друг друга, — заметил итальянец, — поэтому, я думаю, лучше двигаться сначала на юг.

Можно, конечно, и на запад, но там расположен гражданский аэропорт, и Рахимов прежде всего попытается захватить его. На юге — военный аэродром, и русские вряд ли выпустят его из своих рук.

Наверняка они уже выставили вокруг заградительные кордоны. А там уж дело техники, как попасть в их руки.

— Или везения, — вздохнул Костин, — надо еще суметь выбраться из города. Эти толчки всего лишь увертюра перед тем кошмаром, который вот-вот начнется. А в городе не меньше шестидесяти тысяч жителей. Так что вашей миссии работенки хватит.

— Миссия — это реквизит, — неожиданно улыбнулся Джузеппе.

— Что значит «реквизит»? — удивился Костин.

— В свое время я свободно бродил по коридорам Уайтхолла[6], потому что у меня в руках была пачка бумаг, которые я прямо на ходу правил шикарной ручкой с золотым пером. Так же и в миссии. Я спокойно чувствовал себя в белом халате и с фонендоскопом на шее. Вы ведь знаете, чтобы не показаться чужаком, в любом окружении надо вести себя естественно.

Костин улыбнулся:

— Прекрасная идея. — Он подошел к окну. Новый подземный толчок, правда несколько слабее предыдущих, заставил его судорожно ухватиться за подоконник. Уже через несколько мгновений они с Джузеппе очутились на первом этаже. И как выяснилось, даже не заметили, как это проделали, миновав четыре лестничных пролета на почти запредельной скорости.

Женщин в вестибюле не оказалось, и Костин встревоженно посмотрел на итальянца:

— Я все-таки отправлюсь на разведку. Надо посмотреть, насколько реально пробраться к военному аэродрому. Одному это гораздо безопаснее, чем ринуться в город всей толпой. — Он подошел к дверям и выглянул наружу. — Сейчас на улицах полно гражданских. Думаю, мне удастся пройти незамеченным.

— С вашей светлой кожей и в европейском костюме?

— Нет, я кое-что придумал. — Костин вытащил из кармана тюбик коричневого сапожного крема, а потом подошел к окну и сорвал штору. — Вы правы, реквизит в нашем деле играет немаловажную роль.

Через несколько минут они соорудили нечто, отдаленно напоминающее халат, в которых ходило местное население. На голову Костин натянул черную трикотажную шапочку, а крем нанес на лицо и шею.

Совсем немного, только чтобы не выделяться более светлой кожей. Затем натер им руки и подмигнул Джузеппе:

— Главное — не переборщить. — Он подошел к большому зеркалу, висевшему рядом с лифтом, и критически оглядел себя. — В суматохе на меня должны бросить взгляд и тут же забыть. — Он повернулся к итальянцу. — Фонендоскоп позволял вам выдавать себя за врача. Что позволит мне не казаться чужим на гражданской войне?

— Оружие, — быстро сказал Джузеппе, — точнее, пистолет, который я оставил в баре.

— Хорошо, я пошел, — махнул ему рукой Юрий Иванович. Раздался близкий взрыв, за ним практически одновременно еще несколько. Оконные стекла задребезжали. — Ото, становится горячей! — воскликнул он. — Жаль все-таки, что здесь нет подвала, а может, и хорошо. Если все пять этажей обрушатся, вам оттуда вовек не выкарабкаться, да еще в сегодняшней ситуации, когда каждый спасает свою шкуру как может. Попробуйте спрятаться под лестницей.

Они почему-то обрушиваются в последнюю очередь…

А если Галина Ивановна закатит истерику, слишком с ней не церемоньтесь. Похоже, эта дама больше понимает хороший кулак, чем добрые слова.

Итальянец кивнул.

Костин подошел к двери и внимательно на него посмотрел:

— Надеюсь, я скоро вернусь. Но если меня не будет к одиннадцати, постарайтесь выбраться самостоятельно, и в том направлении, о котором мы говорили.

Не дожидаясь ответа, он развернулся и направился в бар. Бутылки с минералкой стояли на прежних местах. Но пистолет исчез. Юрий Иванович поискал его минуты две и, не желая терять времени, опять вернулся в вестибюль. Джузеппе там уже не было. Костин помедлил у стеклянной входной двери, наблюдая некоторое время за тем, что происходит снаружи, и наконец вышел на улицу. И если бы кто-то всмотрелся в его лицо, то безошибочно понял, что Юрий Иванович полон решимости. Но распространялась ли его решимость только на поиски путей отступления из города или на что-то другое, об этом не ведал никто.

Полковник Костин умел скрывать свои мысли. К тому же он привык доверять собственной интуиции, которая его никогда не подводила. И склонен был считать, что не подведет и на этот раз.

Галина Ивановна с трудом разлепила веки и спросила:

— Ктр… час?

— Еще рано, — ответила Анюта, — но нам надо спуститься вниз.

— Я хочу спать, — пробормотала Галина Ивановна. — Заварите мне чаю через час, милочка.

— Вставайте! — не слишком вежливо прикрикнула на нее Анюта. — Через пять минут гостиница может развалиться. И не то что чаю, костей не соберем, если вы будете копаться.

Она взяла в руки свою сумочку, достала из нее лосьон и протерла лицо.

— Милочка, ради бога, не кричите на меня, — недовольно произнесла Галина Ивановна, но это заявление, видно, исчерпало ее силы. Она вновь закрыла глаза, и с ее постели донеслось мелодичное посвистывание, слишком тонкое, чтобы назвать его храпом, но по своему печальному опыту Анюта знала, что вскоре оно перерастет в мощный, почти мужской храп.

— Просыпайтесь! — Анюта энергично потрясла ее за плечо. — Кому я сказала, просыпайтесь! А то я уйду одна!

Та с трудом приподнялась на локте. Второй рукой хохлушка принялась тереть лоб.

— У меня раскалывается голова. Наверное, перепад давления. — Галина Ивановна обвела мутным взглядом номер, в котором они провели ночь, и брезгливо скривила полные губы. — Это что за гадючник? — И встрепенулась вдруг, услышав ракетный залп. — Боже мой! Что происходит? — Потом застонала и вновь принялась хвататься за виски.

— На подступах к Ашкену идут бои, а может, уже и в самом городе, — объяснила Анюта.

Галина Ивановна вскочила с постели, мгновенно расставшись с остатками сна.

— Мы должны уехать, мы должны уехать немедленно, — затараторила она. В речи вновь явственно проступил украинский акцент.

— Если получится, мы уедем на машине Джузеппе, — ответила сухо Анюта. — Юрий Иванович приказал нам спускаться вниз… — Тут она заметила, что Галина Ивановна пытается втиснуть себя в грацию, и в ужасе воскликнула:

— Что вы делаете? Вы не сможете в ней идти, если нам придется выбираться пешком. У вас есть брюки?

Галина Ивановна вздернула сердито нос:

— Вы постоянно меня учите, милочка. Но я считаю, что женщина моего э… э… типа не должна носить брюки.

Анюта едва сдержалась, чтобы не рассмеяться, и поэтому произнесла, возможно, более строго, чем следовало:

— Ваши принципы оставьте при себе, а сейчас оденьтесь попроще и поудобнее. Какой-нибудь костюм, что ли. Только чтобы юбка была пошире и подлиннее. В общем, что-нибудь темное и практичное.

Она сняла с кровати одеяла и сложила их в стопку, подумав, что наверняка им больше не придется ночевать в гостинице, так что одеяла пригодятся, особенно за городом. По прежнему опыту она знала, как холодно в горах ночью, даже в разгар лета.

Галина Ивановна влезла в узкие туфли и проворчала:

— Я ведь говорила, что еще вчера надо было отправляться на базу.

— Но вы понимаете, что это было невозможно? — раздраженно ответила Анюта. Она даже не пыталась скрыть своей неприязни.

Галина Ивановна это поняла, и, гневно фыркнув в ответ, направилась к двери, предоставив Анюте тащить одеяла.

Снизу до них донесся какой-то шум, словно кто-то опрокинул стул. Они обратились в слух. Потом Галина Ивановна, приблизив губы к уху Анюты, прошипела:

— Спуститесь вниз и узнайте, что там происходит.

Анюта бросила одеяла на пол и только хотела сказать в глаза этой толстой напыщенной дуре все, что о ней думает, как Галина Ивановна, ойкнув, прижала сумочку к груди и бросилась в номер. Пол под Анютой ощутимо качнуло. Она вскрикнула, схватилась за лестничные перила. Со стен посыпалась штукатурка…

«Опять!» — подумала она с тоской и ужасом одновременно. И еще со злостью, потому что ей предстояло не мчаться сейчас со всех ног вниз, а выцарапывать из номера Галину Ивановну. Что она весьма успешно и проделала, не преминув при этом не очень вежливо, вернее, даже нецензурно выругать упрямую хохлушку, которая после ее отповеди как-то сникла, притихла и стала напоминать полуспущенный надувной матрац.

На полпути вниз они встретили Джузеппе. Он сообщил, что Костин отправился на разведку, велев уходить без него, если он не явится до одиннадцати. С обеспокоенным видом Джузеппе сказал:

— Мятежники обстреливают город. Войска Арипова готовятся к обороне.

Новый мощный взрыв заставил закачаться стены гостиницы и пол под ними. С потолка посыпались куски штукатурки, а огромный горшок с каким-то тропическим растением сорвался с подставки и грохнулся на пол. Галина Ивановна взвизгнула:

— Пойдемте к вашей машине, Джузеппе. Мы должны уехать отсюда как можно скорее!

Джузеппе пропустил ее слова мимо ушей, лишь взглянул на часы и заметил:

— Так, сейчас девять утра, значит, еще два часа…

Но Юрий Иванович, надеюсь, вернется гораздо раньше. Тем временем, — он многозначительно посмотрел на Анюту, — нам надо поискать хоть какое то убежище. Костин сказал, что лучше устроиться под лестницей.

— Мы что, остаемся? — вскрикнула Галина Ивановна. — Еще один взрыв, и нас всех завалит к чертовой матери! Вы хотите сдохнуть под развалинами?

— Мы не можем уехать без Юрия Ивановича, — жестко ответил Джузеппе. — Если вам не терпится, проваливайте. Только учтите, на улице полно солдат, наверняка масса дезертиров…

— Хорошо, — прошептала Галина Ивановна, — я остаюсь. — Но глаза у нее наполнились слезами, и она всхлипнула.

— Пошли под лестницу, — приказал Джузеппе, и женщины покорно поплелись следом.

Пространство под лестничным пролетом использовалось под кладовку. Дверь была на замке, но Джузеппе сбил его подвернувшимся под руку пожарным топориком, выбросил из кладовки ведра, щетки и прочий хлам и снес туда заготовленную с вечера провизию.

Галина Ивановна наотрез отказалась сидеть на полу, но Анюта вновь предложила ей идти куда подальше, и та сдалась. Втроем они кое-как поместились в тесной каморке. Джузеппе обнаружил, что если держать дверцу слегка приоткрытой, то можно наблюдать за входом в гостиницу и увидеть, когда появится Костин.

Некоторое время они прислушивались к звукам боя. Слава богу, подземные толчки прекратились, но зато глухие выстрелы пушек и леденящие душу визги реактивных снарядов, взрывающихся то ближе, то дальше, так что невозможно определить, какая часть города обстреливается сейчас наиболее интенсивно, заставляли их то и дело испуганно пригибать головы.

Словно это могло спасти их от смерти. Здание гостиницы содрогалось. То и дело они слышали звон разбивающихся стекол и глухие удары — видимо, падали со стен картины и летели с подоконников цветочные горшки. Вестибюль постепенно наполнился клубами плавающей в воздухе пыли, и лучи солнца пронзали их, словно прожектора.

Анюта пошарила в коробках, которые принес итальянец, и спросила:

— Вы завтракали, Джузеппе?

— Не успел, дорогая.

— Тогда надо поесть, — распорядилась Анюта.

Они позавтракали печеньем, запивая его соком.

Когда поели, Анюта спросила:

— Который час? Я куда-то задевала свои часы.

Вероятно, расстегнулся браслет, а я не заметила…

— Десять тридцать, — ответил Джузеппе и угрюмо добавил:

— Даем твоему другу еще сорок пять минут. Потом уходим. Прошу прощения, но ничего не поделаешь.

— Понятно, — вздохнула Анюта, — он сам велел выезжать в одиннадцать…

Они сидели молча, занятый каждый своими, не слишком веселыми думами. Время от времени с улицы доносились отдаленные крики, вопли, топот ног.

Галина Ивановна вдруг неожиданно робко спросила:

— Ваша машина… на улице, Джузеппе?

— Нет. Я очень кстати оставил ее в гараже, в отдельном боксе. Ключи со мной, и если мерзавцы не взломали дверь, то она в целости и сохранности. — Он вздохнул. — В отличие от твоей, Анюта. Это на ней приехали Максим и Юрий Иванович? Стекла выбиты, кто-то успел снять колеса…

Галина Ивановна осуждающе глянула на итальянца, будто именно Джузеппе открутил колеса у автомобиля миссии, на котором в последнее время раскатывала Анюта. Затем хохлушка порылась в сумочке и что-то забормотала низким скрипучим голосом. Анюта не обращала на нее внимания. Она прислушивалась к разрывам снарядов и думала о том, что будет при прямом попадании в гостиницу.

Если стреляют из установок «Град», снаряды упадут кучно, и от гостиницы останется лишь горка из кирпичей и кусков штукатурки. Такое она видела по телевизору, но понимала, что это было лишь бледной копией того, что произошло здесь. Во рту пересохло, и ей захотелось закричать от страха. Но рядом находилась Галина Ивановна, которую Анюта ненавидела всеми фибрами души, и как раз за трусость.

Потом она представила, как это будет выглядеть со стороны. Нет, подобные сопли-вопли не слишком красят женщину.

Анюта вздохнула, и в этот момент снаряд разорвался совсем рядом. Взрывная волна ворвалась в выбитые двери и разметала по вестибюлю жалкие остатки мебели. Галина Ивановна громко взвизгнула и попыталась вскочить на ноги. Анюта резко дернула ее за руку, и та повалилась на пол.

— Сидеть! — яростно прошипела она в лицо ошеломленной женщине. — Сидеть, толстая идиотка!

Иначе вышвырну тебя к чертовой матери!

Галина Ивановна заерзала на месте и, не сводя с Анюты испуганного взгляда, отползла, насколько позволяли размеры каморки, подальше.

Джузеппе поднес руку с часами поближе к глазам.

— Десять минут двенадцатого, — объявил он шепотом. — Думаю, надо пробираться к гаражу.

Анюта вздохнула:

— Что ж, давайте…

Джузеппе осторожно приоткрыл дверь и вдруг радостно прошептал:

— Стоп! Кажется, ваш Костин появился.

— Слава богу! — с облегчением произнесла Анюта и потянулась вслед за Джузеппе, чтобы выглянуть в узкую щель, которую он оставил для обзора.

Но итальянец вдруг замер и жестом приказал ей не двигаться.

— Нет, это не он, — прошептал он разочарованно. — Это солдат. А с ним еще один. — Он тихо прикрыл дверь, оставив лишь щелочку для глаз.

Солдат держал в руке автомат, другой был без оружия. Они вошли в вестибюль, отшвырнули ногами остатки стульев и остановились, вглядываясь в пыльный полумрак. Вдруг один из них что-то сказал, второй рассмеялся, и оба скрылись из вида.

— Пошли в бар, — прошептал Джузеппе.

Действительно, вскоре до них донеслось звяканье бутылок, громкий смех, потом что-то покатилось и, судя по звуку, разбилось.

— Надо немного подождать. — Джузеппе повернулся к женщинам. — У одного из мерзавцев автомат.

Он запросто может выпустить в нас весь магазин.

Но ждать пришлось долго. У Джузеппе затекла нога. Шум в баре прекратился, и он подумал, что солдаты могли уйти из гостиницы через заднюю дверь.

Анюта за его спиной прошептала:

— Который час?

И он так же шепотом ответил:

— Полдвенадцатого.

— Что мы здесь притаились? — неожиданно громко выкрикнула Галина Ивановна. — Они уже ушли, а мы здесь сидим и глотаем пыль!

— Тише, — раздраженно прошипел Джузеппе, — может, ушли, а может, и нет. Я пойду посмотрю.

— Осторожнее! — предупредила Анюта.

Но только Джузеппе собрался открыть дверь, как из бара появился один из солдат. Он медленно брел по вестибюлю с бутылкой у рта и не замечал, что ее содержимое большей частью проливается мимо. Джузеппе яростно выругался про себя и с удивлением отметил, что впервые сделал это на русском языке.

Солдат тем временем подошел к двери, постоял, покачиваясь и вглядываясь в улицу сквозь разбитые рамы дверной вертушки. Затем крикнул что-то и помахал бутылкой.

— А говорят, мусульмане не пьют, — прошептала за его спиной Анюта.

Джузеппе усмехнулся, но ничего не сказал.

В вестибюль вошли еще двое, от военной формы на них остались лишь брюки и рваные майки. На голове одного из них едва держалась старая папаха, у другого — грязная армейская панама. Они подошли к солдату, который их позвал, и принялись о чем-то переговариваться. Первый сделал широкий, понятный во всем мире жест, в сторону бара. Один из вновь пришедших окликнул кого-то снаружи, и в одно мгновение в вестибюль ввалилось еще с десяток солдат. Гогоча и что-то выкрикивая, они протопали к бару.

— Черт бы их побрал! — пробурчал Джузеппе. — Теперь пока все не выпьют, их отсюда не выкуришь!

— Что будем делать? — спросила Анюта.

— Ничего, — отрезал Джузеппе. Он помолчал. — Думаю, это дезертиры. Не стоит попадать им в руки, особенно… — Голос его дрогнул.

— Особенно женщинам, — закончила за него Анюта и почувствовала, как затряслась в своем углу Галина Ивановна.

Они сидели в каморке молча, прислушиваясь к звукам, доносящимся из бара, — грубые выкрики, звон стекла, нестройное пение.

— Закона в городе, кажется, больше нет, — сказал Джузеппе. — Хотя и раньше его было не слишком…

— Мне надо выйти отсюда! — вдруг громко заявила Галина Ивановна.

— Успокойте ее, — прошипел Джузеппе, приникая глазом к щели.

— Я не останусь здесь! — завопила Галина Ивановна. — Мне дурно! Я хочу в туалет!

— Потерпите! Ничего с вами не сделается! — яростно прикрикнула на нее Анюта.

— Я должна выйти! — упрямо произнесла Галина Ивановна и попыталась оттолкнуть ее со своего пути.

Анюта не поняла, что сделал Джузеппе. Лишь повернулся к Галине Ивановне, пробормотал что-то сердито по-итальянски, положил руку женщине на плечо, и вдруг тяжелое, вялое тело свалилось на Анюту — молча, без единого звука. Девушка двинула плечом и сбросила ее с себя.

— Спасибо, Джузеппе.

— Говори тише, — попросил итальянец. Он старательно прислушивался к доносившимся из бара звукам. Но там, похоже, ничего не изменилось. Правда, крики стали громче и развязнее. Компания, судя по всему, уже изрядно нагрузилась.

Внезапно Джузеппе весьма отчетливо, хотя и шепотом, выругался, и опять по-русски, и повернул голову к Анюте.

— Еще семеро подвалили.

Но эти семеро — шесть солдат в камуфляже и офицер — кажется, имели другие цели, чем группа, веселившаяся в баре. По крайней мере, в их поведении чувствовалась организованность и дисциплина. Офицер посмотрел в сторону бара и что-то резко выкрикнул. Голос его потонул в пьяном гвалте солдатни. Тогда он достал из кобуры пистолет и выстрелил в потолок. В гостинице воцарилась тишина.

Галина Ивановна пошевелилась и тихо застонала. Анюта закрыла ей рот рукой.

Офицер вновь что-то громко крикнул, и его подручные ринулись в бар. Через несколько мгновений они вернулись, толкая перед собой едва державшихся на ногах дезертиров. Те что-то бурчали себе под нос и, стоило солдатом перестать удерживать их за шиворот, тут же повалились на пол как подкошенные. Последним вытолкали владельца автомата, правда, оружие уже успело перекочевать в руки одного из вновь прибывших.

Офицер набросился на пьяных с ругательствами.

Солдаты поднимали их пинками, но они валились на пол и все пытались расползтись в разные стороны. Но солдаты опять же пинками заставляли их вновь и вновь сбиваться в кучу. Вдруг один из дезертиров, выругавшись, прыгнул на солдата как кошка, стараясь вырвать у него из рук автомат. Тот нажал на спусковой крючок, и пули веером прошили грудь нападавшего. Его отбросило спиной к стене, и он медленно сполз по ней, оставив широкий кровавый след.

Одна пуля угодила в дверь рядом с головой Джузеппе. Он инстинктивно дернулся, но продолжал наблюдать за происходящим в вестибюле. Он увидел, как офицер, вложив пистолет в кобуру, повелительно махнул рукой. Вмиг протрезвевшая вольница послушно построилась и, сопровождаемая солдатами в камуфляже, промаршировала на улицу.

Офицер с ухмылкой посмотрел на убитого, пнул его ногой и, повернувшись на каблуках, тоже вышел из гостиницы.

Джузеппе выждал пять минут и осторожно произнес:

— Теперь, я думаю, можно выйти.

Он толкнул дверь и с трудом встал на затекшие ноги. Анюта отпустила Галину Ивановну, и та тяжело повалилась на пол. Вдвоем они кое-как вытащили ее из каморки.

— Надеюсь, она очухается. — Анюта с презрением посмотрела на вялое тело у своих ног.

Джузеппе склонился над женщиной, посчитал пульс. Вздохнул:

— Жестоко, конечно, но она бы выдала нас. — Он приоткрыл ее веко, проверил реакцию зрачка и опять вздохнул. — Ничего, все будет в порядке.

Через двадцать минут они благополучно добрались до гаража, а еще через двадцать уже сидели в машине, готовые двинуться в путь. Галина Ивановна пришла в сознание, но снова пребывала в шоке, обнаружив, что пиджак ее костюма разорван ниже левого рукава — шальная пуля, попавшая в дверь рядом с головой итальянца, чуть не срикошетила ей в сердце.

— У нас полный бак и две запасные канистры, — сообщил Джузеппе, обращаясь к Анюте. — Я прихватил их в соседнем боксе. Кто-то тоже мечтал удрать из города, но, видно, не получилось.

Он завел мотор, и машина выкатилась по пандусу на узкую аллею позади гостиницы. На ее капоте трепыхался под ветром флажок миссии Красного Креста и Красного Полумесяца. На часах было без четверти два, а Юрий Иванович Костин так и не появился.

Анюта судорожно сглотнула. Сначала Максим, потом Костин… Не слишком ли много потерь свалилось на нее за последнее время? Она горестно покачала головой и закрыла глаза, не замечая, что слезы текут потоком по ее серым от пыли щекам…

Глава 15

Когда Юрий Иванович вышел на улицу, то первое время ему казалось, что со всех сторон на него смотрят с подозрением десятки глаз. Но вскоре он почувствовал себя увереннее и понял, что никому до него нет дела. Впереди он заметил густой столб черного дыма, и тут же еще один снаряд разорвался чуть ли не посередине улицы.

Костин повернулся и побежал в другую сторону вместе с толпой. Шум был ужасный — грохот ракетных установок, свист снарядов, оглушительные взрывы сотрясали воздух. Но еще сильнее был рев толпы. Все почему-то орали изо всех сил.

Толпа в основном состояла из жителей города, хотя попадались и солдаты, иногда вооруженные, чаще — нет. Было много раненых. Одни плелись, поддерживая перебитую руку, другие ковыляли на поврежденных ногах, а один раз Костин увидел совершенно ужасающее зрелище — двое вели молодого солдата, который окровавленными руками поддерживал вываливавшиеся из вспоротого живота внутренности.

Население было напугано. Люди двигались беспорядочно, перебегали с одного места на другое. Какой-то бородатый мужик в длинном ватном халате раз шесть перебежал дорогу Костину, прежде чем исчезнуть в толпе. Девочка в красном платье стояла посередине улицы и, зажав ужи, визжала так, что заглушала многоголосый рев толпы. И Юрий Иванович долго еще слышал этот визг, продираясь сквозь объятую ужасом, агонизирующую людскую массу.

Постепенно, кружным путем, то и дело сверяясь с картой, он выбрался в восточную часть города к дороге, ведущей на военный аэродром. Толпа здесь превратилась в тонкий людской ручеек и не походила на беснующийся и ревущий поток, который ему с таким трудом удалось преодолеть.

«Чем быстрее мы выберемся из города, тем лучше для нас», — подумал Костин и повернул обратно.

Было около десяти часов — он потратил гораздо больше времени, чем рассчитывал.

Теперь Юрий Иванович двигался против течения, и по мере того, как приближался к центру города, идти становилось все труднее. В небе над Ашкеном растекались густые клубы черного дыма, начались сильные пожары.

Недалеко от «Мургаба» он все-таки застрял в густой толпе. Господи, подумал Костин, какая отличная мишень для ракет! Он рванулся назад, но выбраться из людской мешанины не удавалось. Что-то явно удерживало ее на месте. Что-то, что нельзя было обойти или столкнуть с дороги.

Ему все же удалось пробиться немного назад, к перекрестку. И тут он понял, в чем дело. Шеренга людей с автоматами перекрыла движение. Они были в полувоенной форме. Однажды он уже встречал их… О боже! «Слуги Аллаха»! — подумал он с ужасом. И пригнул голову. Хотя понимал, что гражданское население «слуг» не интересует. Они уже принялись вытаскивать из толпы людей в военной форме и отводить их на свободное пространство. Арипов подобным образом собирал свою разбегающуюся армию.

Все они были солдатами, никто из них не был ранен, и они стояли, уставившись в землю и виновато переминаясь с ноги на ногу. Наконец к образовавшейся толпе подошел офицер в такой же зеленой косынке, но только на голове, и, судя по крику и размахиванию руками, произнес обвинительную речь. Насколько Костин сумел понять, суть ее сводилась к одному: все дезертиры, бежавшие с поля боя, заслуживают незамедлительного расстрела. Единственным их шансом спасти свою поганую жизнь было отправиться вновь на линию огня под пушки Рахимова, чтобы защитить своего славного президента.

Чтобы придать убедительности своим словам, офицер прошелся вдоль группы дезертиров, отобрал шестерых. Их, как дрожащих, ничего не смыслящих овец, отвели к соседнему дому, поставили к стене и расстреляли из автоматов. Офицер подошел к убитым, добил раненого из пистолета, повернулся и выкрикнул команду.

Дезертиры тут же пришли в движение. Под крики конвоирующих их солдат они выстроились в колонну и зашагали в переулок. Расстрельная команда тем временем залезла в грузовик и уехала. Костин проводил автомобиль взглядом, затем еще раз взглянул на шесть лежащих у стены трупов. Это чтоб подбодрить остальных, подумал он с горечью.

Костин огляделся по сторонам и нырнул в боковую улочку. И тут же чуть не попал под колеса военного «уазика». В последний момент едва вывернулся и вдруг бросился к дверце.

— Эй, послушайте! — крикнул он изо всех сил, хватаясь за ручку.

Водитель резко затормозил. Рядом с ним на сиденье лежал автомат. Он взял его в руку и настороженно посмотрел на прильнувшего к окну Юрия Ивановича.

— Кто вы такой, черт возьми! — спросил он, удивленно оглядывая Костина с ног до головы.

— Двадцатое августа, — устало произнес Костин и открыл дверцу.

— Принято. — Человек вернул автомат на прежнее место, но продолжал недоверчиво смотреть на Костина. — Вы как-то быстро освоились с обстановкой.

Война началась только вчера, а вы уже выглядите так, словно всю жизнь коптились под здешним солнцем.

— Это всего лишь сапожный крем, — усмехнулся Костин. — Особый, водоотталкивающий, поэтому вряд ли быстро смоется.

— Я думаю, Рахимову следует приглядеться к вам, — усмехнулся водитель и положил автомат на колени, освобождая место рядом с собой. — Приземляйтесь. Как мне вас представить?

— Костин. Я здесь вроде военного корреспондента.

— Верьясов, — столь же коротко представился новый знакомый. — А я — вроде советника по культуре.

— Знаю, мне в свое время показали вашу фотографию, — сухо ответил Костин и пояснил:

— Еще вчера я пытался пробиться к посольству. У меня было к вам дело. Но не получилось.

— Все, что ни делается в этом мире, делается к лучшему, — глубокомысленно заметил Верьясов.

И посмотрел на своего соседа. — Попытаемся прорваться?

— Попытаемся, — ответил Костин.

«Уазик» рванул с места.

Ксения почувствовала себя лучше, когда они миновали площадь. Максим цепко держал ее за руку, а иной раз, когда она едва не теряла сознание от ужасного смрада и жары, быстро шептал ей что-то ободряющее. Ташковский, ноги которого не пострадали, на удивление легко поспевал за ними, хотя они не просто торопились, а почти бежали по улицам Ашкена сквозь развалины — следствие то ли землетрясения, то ли ракетных ударов, не суть важно, главное — что разрушения были ужасные, на улицах валялись тела убитых, кричали и стонали раненые, и никто не приходил к ним на помощь.

Редкие жители в грязной, покрытой белесой пылью одежде бродили среди обломков. Видно, искали живых или пытались найти хоть что-то из еды и одежды. Нажитое годами вмиг превратилось в прах.

Пережитый страх притупил сознание и ощущение опасности, поэтому они уже не старались выйти из зоны обстрела. Но Максим в одну из коротких передышек сквозь зубы быстро пояснил своим спутникам, что залп из ракетной установки накрывает площадь в несколько гектаров. Почти одновременно взрывается несколько десятков снарядов, так что остаться живым в подобном пекле просто невозможно. Поэтому они спешили пробраться в северную часть города, пока чудеса военной техники вновь не пришли в движение. Поэтому Максим все время поторапливал их, объясняя, что надо попасть в «Мургаб» прежде, чем начнутся столкновения на улицах.

Но по дороге от площади им все чаще и чаще стали попадаться люди — в одиночку, парами, группами.

Не в пример жителям окраин, они были оживленны, кричали и жестикулировали. В районе «Мургаба» бурлила толпа. В городе началась паника.

Магазины вблизи гостиницы были если не разрушены, то разгромлены и разграблены. На порогах зданий лежали тела убитых. Видимо, солдаты Арипова пытались навести порядок. Но беглецы заметили среди них и несколько трупов в военной форме.

Они с трудом продрались сквозь кричащую возбужденную толпу, подбежали к входу в гостиницу и сквозь разбитую вращающуюся дверь вошли в вестибюль.

— Анюта! — крикнул Максим. — Юрий Иванович!

Никто не ответил.

Наконец Максим отпустил руку Ксении. Словно маленькую, он отвел ее в глубь вестибюля, посадил на низкий диван и приказал Ташковскому неотлучно находиться рядом с ней. А сам отправился на разведку. И сразу же наткнулся на труп убитого солдата, лежащего почти на входе в бар. Вокруг него летали мухи. Максим окинул бедолагу мрачным взглядом и крикнул Ташковскому:

— Осмотрите пока с Ксенией бар и, если все нормально, ждите меня там. Я поднимусь наверх.

Они вошли в бар. Под ногами хрустело разбитое стекло. Совсем недавно здесь хорошо повеселились, оставив после себя полупустые и битые бутылки, грязные стаканы и массу окурков. Ташковский поднес один из окурков к носу и поморщился. Явно курили «травку». Вскоре появился Богуш. Взгляд его стал еще мрачнее.

— Их нет, — сказал он коротко.

— Может, их тоже арестовали? — предположил Ташковский.

— Не знаю, — вздохнул Максим и посмотрел на Ксению. Она, поймав его взгляд, нервно провела ладонью по волосам, серым от пыли, затем столь же быстро по лицу. Он невесело усмехнулся про себя.

Ей неловко, что она в таком виде. Выходит, не безразлично его мнение… Но тут же отбросил эту мысль. Надо думать, как спастись, как выбраться из этого чертова города, а потом уж он найдет способ доказать ей, что ему глубоко наплевать, как она выглядит. Главное, что он нашел ее… А что дальше?..

Нет, он не привык загадывать дальше чем на день вперед. И лучше остаться верным своей старой привычке… Будет день, будет пища…

Максим вдруг почувствовал, что у него кружится голова, и опустился на стул.

— Знаете что? — Ташковский окинул его озабоченным взглядом. — За всей этой суматохой мы совершенно забыли о еде. — Он вытянул забинтованные руки и виновато улыбнулся. — Я бы сам приготовил обед из того, что здесь имеется, но боюсь, не сумею открыть консервные банки.

— Вы правы, нам следует поесть. Я сейчас посмотрю, что можно здесь найти, — решительно произнесла Ксения.

И Максим очень обрадовался этим твердым ноткам в ее голосе. Кажется, она окончательно пришла в себя. Десять минут спустя они с жадностью набросились на рыбные консервы, заедая их зеленым горошком и чипсами — все, что осталось на полках бара.

Ташковскому страшно не хотелось, чтобы Ксения кормила его с ложечки. Поэтому он с трудом правой рукой захватил ложку, а банку зажал между левой рукой и туловищем и вполне сносно, несмотря на боль и неудобство, пообедал самостоятельно.

— Что нам теперь делать? — спросила Ксения, отставив в сторону банки.

— Прежде всего любым способом постараться выбраться из города. — Максим вздохнул. — Жаль, мы не знаем, что здесь произошло. Они не оста-, вили никакой записки.

— А может, оставили в какой-нибудь комнате?

— Большая часть помещений заперта, а в тех, что открыты, я ничего не нашел. Хотя, возможно, записку просто-напросто сорвали после их отъезда.

Ташковский задумчиво посмотрел на них:

— А если их не было в комнатах? А, допустим, они спустились в подвал или отсиживались под лестницей. Помнится, мне кто-то говорил, если нет подвала, лучше всего отсидеться под лестницей.

Он неуклюже отложил ложку, отставил банку и, выйдя из бара, направился к лестнице. Ксения собрала пустые банки со стола и огляделась по сторонам. Куда бы выбросить?

— Перестань заниматься ерундой, — усмехнулся Максим, — ты здесь не на собственной кухне. Оставь банки в покое…

Она послушно вернула их на место и села, сложив руки на коленях. Максим неожиданно для себя взял ее за руку и потянул, приглашая сесть ближе.

Она столь же послушно пододвинулась к нему. Он убрал прядку, упавшую ей на лоб, и тихо спросил:

— Твоего имени не оказалось в списке постояльцев. Я попросил проверить все данные. Ну, тогда, наутро… — Он почувствовал, как напряглась ее рука, но продолжал сжимать ее в своей ладони. — Что ты делала в баре накануне? Было слишком поздно, но ты была одна… Без багажа, без номера в гостинице…

Ксения осторожно высвободила руку из его пальцев и пригладила волосы. Но от этого они не стали топорщиться меньше. Максим подумал, что она сейчас рассердится и не станет отвечать. Но Ксения ответила, хотя голос звучал глухо и несколько отстраненно. Так говорят люди, которые в силу каких-то причин произошедшие с ними события начинают воспринимать как нечто чужое, случившееся с кем-то другим.

— Я весь день просидела в аэропорту, прождала рейс на Москву. Но его отменили, а мой багаж, вдобавок ко всему, по ошибке погрузили на другой самолет. По крайней мере, мне так объяснили. — Она нахмурилась. — Вот я и напилась от отчаяния. Сразу несколько бокалов, да еще жара. Но я все-таки держалась на ногах. За несколько секунд до того, как ты подошел ко мне, я собиралась пойти и взять номер на ночь…

— Но тут подошел я… — задумчиво повторил Максим и окинул ее взглядом. Солнечный луч заблудился в ее волосах. Ксения неловко улыбнулась в ответ на его взгляд. Она была молодчиной, отметил он про себя, и умела скрывать напряжение и страх. Но он все-таки почувствовал это и произнес уже более мягко:

— Тогда понятно, почему они не смогли толково ответить ни на один мой вопрос. Все считали, что ты давно уже в Москве. И все же такую женщину, как ты, невозможно не запомнить, даже если они не знали твоего имени. Но вряд ли они его не знали… — Он невесело улыбнулся в ответ на ее удивленный взгляд.

— Я подробно описал твою внешность начальнику охраны, но он повел себя так, словно никогда в жизни тебя не видел…

— Я думаю, им приказал Садыков, — хрипло произнесла Ксения. — Они схватили меня вчера на улице. И он в курсе, чем мы с тобой занимались ночью. По-моему, он не слишком дружелюбно к тебе относится.

Максим присвистнул. Знала бы эта женщина, насколько недружелюбно… Но все-таки какова сволочь! — подумал он про Садыкова. Выходит, держал их на поводке всю ночь, а потом дал возможность разбежаться в разные стороны и попытался захлопнуть капкан… На каждого — отдельный капкан!

— Ты знаешь, что твоя съемочная группа сейчас у Рахимова? Или это было специально задумано?

Ксения резко выпрямилась, глаза ее рассерженно блеснули.

— К твоему сведению, они выставили меня полнейшей дурой. И очень обидели. Мы с ними работаем вместе пять лет, и я ни разу не давала повода обвинить меня в трусости или болтливости. Пусть только попадутся мне! Садыков пытался узнать, каким образом они сумели попасть к Рахимову. Но я бы и сама хотела это знать…

— Они тебя пытали? — быстро спросил Максим.

Ксения пожала плечами:

— Угрожали, но не пытали. Думаю, не успели.

Какой-то тип принес им массу неприятностей, и Садыков приказал своим мордоворотам разобраться с ним, а меня — вернуть в камеру. Там мы с тобой и встретились.

— Какой тип? — спросил Максим, но Ксения не успела ответить. На пороге появился Ташковский с листком бумаги, который прижимал рукой к груди.

— Что я говорил! — произнес он, торжествуя, и протянул записку Максиму. — Костин исчез, остальные выехали на машине Джузеппе в сторону военного аэродрома. — Он перевел дыхание. — Слава богу, они вырвались!

— Прекрасно, — вздохнул Максим, — но что делать нам? Попытаемся их догнать?

— А у нас есть выбор? — тихо спросила Ксения.

— Вероятно, Рахимов уже в городе, — ответил Максим, — стоит попробовать пробиться к нему. Разве тебе не хочется встретиться со своими парнями?

— Подождите, — встрепенулся Ташковский, — давайте не будем бросаться головой в омут. Нужно обсудить ситуацию трезво. С чего вы решили, что Рахимов в городе?

— Вы слышали, с какой силой «грады» лупцевали по городу? Теперь огонь прекратился.

— Прекратился? — удивился Ташковский. — По-моему, все осталось по-прежнему.

— А вы прислушайтесь. «Грады» работают на востоке и западе. В центре за последнее время не разорвалось ни одной ракеты.

Ташковский и Ксения склонили головы, прислушиваясь.

— Да, вы правы. Значит, вы считаете, что Рахимов пробился к центру? — спросил писатель.

Максим нахмурился:

— Я не утверждаю. Я считаю, что вполне вероятно.

Ксения обвела мужчин взглядом:

— Тогда нам следует сидеть и ждать в гостинице, пока Рахимов не займет город полностью.

— Может, ты и права, — сказал Максим. Он посмотрел сквозь выбитое окно на улицу. — Смотрите, толпа словно растворилась. Нигде ни души.

— Никому не хочется оказаться в этой заварушке, когда начнутся прямые столкновения на улицах, — заметил Ташковский. — Пуля — дура и летит куда ей вздумается. Я считаю, нам разумнее переждать здесь.

Максим несколько раз прошелся взад-вперед по вестибюлю. Желваки на скулах вздулись, рот сжался в тонкую полоску. И Ксения поняла, что в нем нарастает напряжение.

— Закурить бы, — сказал тоскливо Ташковский. — Эти жлобы забрали у меня сигареты.

— У меня тоже. — Максим остановился. — Надо посмотреть в баре.

Ксения молча поднялась и направилась в бар.

Отыскав там пачку сигарет, она вернулась в вестибюль. Затем сунула одну Ташковскому в рот и зажгла ее от зажигалки, которую прихватила в баре вместе с сигаретами. Максим тоже закурил. И, только затянувшись сигаретным дымом, понял, чего ему не хватало все это время.

— Все-таки следует подняться выше, хотя бы на второй этаж, — наконец решил Максим и вновь взял Ксению за руку, словно боялся, что она ослушается его. Но женщина покорно зашагала за ним, не проронив ни слова. Следом, слегка задыхаясь от быстрого подъема, спешил Ташковский.

На втором этаже разрушений было меньше, если не считать выбитых стекол и обвалившейся штукатурки.

Ташковский присел рядом с Ксенией на низкий пуфик и выругался. Он неуклюже задел сигарету рукой, и она выпала у него изо рта на пол. Артур потянулся ее поднять, но зажмурился и застонал от боли.

— Давайте посмотрим, что у вас с руками, — предложила Ксения.

— Да не надо, — смутился писатель, — я потерплю.

— Нет, давайте посмотрим, — настаивала Ксения. — Не стоит запускать по такой жаре.

Максим строго на него взглянул:

— Не упрямьтесь, Артур! Ксения права. Руки следует осмотреть и оказать вам необходимую помощь.

Здесь даже простой нарыв может перерасти в гангрену.

Ташковский покорно вздохнул. Ксения принялась разматывать бинт и, когда рука открылась, воскликнула в ужасе:

— Боже мой! Что они с вами сделали?

Рука представляла из себя кровавое месиво. Два ногтя сошли вместе с бинтом, пальцы распухли и приобрели зловещий сине-багровый цвет.

Ташковский бессильно откинулся на спинку стула. Пот крупными каплями катился по его побледневшему лицу.

— Они били меня по рукам резиновой дубинкой. Кости, я думаю, целы, но за компьютер мне еще долго не придется садиться.

— Теперь я даже рада, что Максим убил Нураева, — глухо сказала Ксения и отвернулась.

— А я никогда об этом не жалел, — отозвался Ташковский с кривой улыбкой.

Максим с удивлением посмотрел на писателя. Он не ожидал от него подобного самообладания. Перед ним сидел другой человек, совершенно не похожий на того, кто совсем недавно пытался от страха угнать автомобиль. Что-то с ним произошло, и это что-то несомненно понравилось Максиму.

— Нужно чем-то смазать руки, Артур, — сказал он. — Да и укол антибиотиков не помешает. Тут на первом этаже был аптечный киоск. Схожу посмотрю, что к чему.

Но прежде чем пройти к киоску, он подошел к окну и выглянул наружу. На улице по-прежнему было пустынно и тихо. Но это была странная тишина. Так затихает все живое в ожидании бури.

Максим опять спустился на первый этаж. Киоск был разгромлен, но Максим, не обращая внимания на царящий вокруг хаос, прошел прямо в подсобку, где хранились лекарства. Пошарил по полкам и ящикам, нашел бинты, мазь Вишневского, аспирин в таблетках, но антибиотиков не обнаружил. Он не стал терять время на поиски и вновь вернулся в коридор.

Длинное узкое окно в самом его конце выходило на другую улицу. Максим приблизился к нему.

Стекло было цело, покрыто толстым слоем пыли.

Но даже сквозь него Максим разглядел человека, перебежавшего на другую сторону улицы и спрятавшегося в тени одного из зданий.

Спустя минуту человек вышел из тени, но теперь у него в руке был пистолет. Он махнул рукой, и появились еще трое. Они двигались перебежками, прижимаясь к стенам домов. И хотя были в гражданской одежде, то есть в рваных ватных халатах, как и он сам, Максим решил, что это наверняка разведка армии Рахимова…

Глава 16

Он вернулся в вестибюль. Здесь по-прежнему никого не было, но стоило ему сделать несколько шагов вверх по лестнице, как его окликнули. Максим обернулся. Мрачный тип в грязном камуфляже, в шапке-афганке, заросший по самые глаза черной бородой, подошел к нему и навел автомат. Максим поднял руки с зажатыми в них лекарствами вверх.

— Здесь нет людей Арипова, — сказал он по-таджикски, — только несколько жильцов гостиницы. Нас здесь застала война.

— Это что? — Солдат угрожающе щелкнул затвором.

— Бинты и лекарства. У меня ранили друга. Он там, наверху, — показал он на второй этаж. И не удержался, спросил:

— Рахимов уже в городе?

В этот момент, толкнув вращающуюся дверь гостиницы, в вестибюль ввалились еще трое солдат.

Один из них, заросший бородой субъект с рукой на перевязи, был, очевидно, их командиром, потому что сердито рявкнул на типа с автоматом, и тот отошел в сторону.

— Кто такой? — справился он сердито.

— Я — российский подданный, — объяснил Максим. — Я и мои друзья, — он опять кивнул на второй этаж, — не смогли вовремя покинуть вашу страну…

Губы субъекта брезгливо скривились.

— Шурави! Что тебе надо в нашей стране?

«Это не мне ваша страна нужна, — хотелось ему ответить, — а вам без России никак не обойтись».

Но все ж решил избежать новых неприятностей и поэтому пояснил:

— Мы — журналисты. Хотели попасть в горы к Рахимову, чтобы правдиво рассказать о нем. Но удалось только двум парням из съемочной группы…

Субъект с самым мрачным видом окинул его взглядом, но имя Рахимова явно сыграло свою роль.

— Пошли! — приказал он довольно сносно по-русски и указал дулом автомата на лестницу. — Посмотрим на твоих друзей.

Они поднялись на второй этаж, и тут Максим сразу заметил Ксению, она с ужасом смотрела на еще одного солдата, который, приставив пистолет к затылку писателя, обшаривал его карманы. Второй в это время держал под прицелом женщину и весьма выразительно пялился на нее.

— Я достал бинты и кое-какие лекарства, — сказал Максим спокойно, словно не замечая присутствия военных. Его тон несколько успокоил Ксению. Ужас исчез с ее лица. А Ташковский, повернув в его сторону голову, криво усмехнулся:

— Он до сих пор надеется найти что-нибудь в моих карманах.

Им приказали спуститься вниз, но позволили сесть на диван в углу вестибюля. Солдаты рассыпались по этажу и принялись за осмотр гостиницы.

Несмотря на замызганный вид, действовали они четко и быстро. Не найдя ничего подозрительного, они вернулись в вестибюль и собрались возле своего командира. Никаких знаков различия на нем не было, но, судя по умелым распоряжениям и приказам, он был наверняка в офицерском звании или, по крайней мере, прапорщиком, но весьма толковым прапорщиком…

Он подошел к лежащему на полу трупу и толкнул его ногой.

— Кто его пристрелил?

Максим, занимавшийся в это время руками писателя, поднял голову и пожал плечами.

— Понятия не имею, — сказал он и вернулся к своему занятию.

Ксения молча помогала, но иногда боязливо оглядывалась на солдат. И Максиму нравилось, что она пытается вести себя достойно, старается спрятать от него свой страх и, кажется, даже стесняется этого вполне понятного в их положении чувства.

Прапорщик подошел к Ташковскому и посмотрел на его руки.

— Кто его так отделал?

— Ублюдки Арипова, — недружелюбно ответил Максим.

Прапорщик хмыкнул и передвинул автомат, за спину.

— Значит, вы не на стороне Арипова? Это хорошо!

Максим закончил бинтовать руки писателя и обратился к командиру:

— Нам необходимо встретиться с Рахимовым.

Эта женщина, — кивнул он на Ксению, — очень известная российская журналиста. А это — господин Ташковский. Знаменитый русский писатель.

Нам надо срочно выбраться из Баджустана. Но прежде мы должны узнать о судьбе парней-телевизионщиков.

Прапорщик подумал мгновение и сказал:

— Хорошо, шурави! Я попробую передать твою просьбу Рахимову. Но не обещаю, что он захочет с вами встретиться. Ему сейчас не до журналистов.

Слышишь? Арипов засел в своем дворце, и Рахимов занят тем, как его оттуда выбить.

Эти слова заставили Максима понять, что его ухо настолько привыкло к звуку выстрелов и взрывов, что он попросту перестал их замечать. На самом деле канонада не прекратилась, а, похоже, даже усилилась. Ракетные установки и пушки продолжали лупцевать что есть мочи по городу. И кажется, слова прапорщика соответствовали истине: весь огонь сосредоточен на северо-восточной части Ашкена, там, где расположен президентский дворец — выстроенная в конце XIX века крепость, бывшая резиденция русского наместника.

— Да, нелегко вам придется, — посочувствовал ему Максим, вспомнив немыслимый лабиринт подземных бункеров из железобетона и толщину стен крепости. — Разве что атомную бомбу сбросить…

— Максим, — Ксения осуждающе посмотрела на него, — о чем ты говоришь?

— Не беспокойтесь, — усмехнулся прапорщик, — атомной бомбы у нас нет, но не мешало бы ее спустить на голову ублюдка, который довел страну и народ до ручки… — Он повернулся к солдатам и быстро скомандовал. Потом пояснил Максиму. — Я приказал найти машину. Иначе мы не пробьемся сквозь толпу. — Он кивнул в сторону двери. — Люди пытаются уйти из города. Те, кто еще не успел. Боятся, что в город войдут танки…

— Танки? — изумился Максим. — Разве у Рахимова есть танки?

— По правде говоря, я не знаю, откуда они взялись, — поскреб бороду прапорщик, — видно, какой-то правительственный полк перешел на нашу сторону. Теперь они заняли позиции на западе и ждут приказа, чтобы ворваться в город. Наверное, они будут штурмовать дворец. Сейчас саперы пытаются разминировать подходы к нему.

— Но… — начал было Максим и замолчал. Он хотел сказать, что в самом дворце таится масса хитроумных ловушек — продукт его изощренного ума, но решил пока промолчать.

Они успели сделать всего лишь несколько шагов по направлению к входной двери, как навстречу им вышли двое военных с автоматами в руках. Они тоже были в камуфляже, но в армейских кепках и выглядели более чисто, но не менее устало.

Первым вошел высокий светловолосый человек явно европейского типа. Максим сразу узнал его:

Верьясов. Но Сергей по какой-то причине посмотрел на него как на незнакомого, и Максим сделал вид, что тоже видит его впервые. Сергей, видно, продолжал играть в свои игры и в Максиме пока не нуждался. А Верьясов тем временем, обойдя его взглядом, с недоумением уставился на Ксению. Затем его глаза радостно сверкнули. Он повернулся к своему спутнику, который стоял на входе вполоборота к ним и что-то быстро говорил на местном наречии высокому смуглолицему парню в синей униформе и красном берете.

— Смотри, Юрий, — крикнул Верьясов весело, — кажется, они!

Мужчина стремительно обернулся. Максим узнал и его. Это был Костин. Он сильно осунулся, правая ладонь забинтована, лицо заросло густой щетиной с проседью. Но все-таки это был Юрий Иванович Костин. Максим облегченно вздохнул. Кажется, дело сдвинулось с мертвой точки, но он пока не знал, в лучшую или худшую для них сторону. Но появление Костина позволяло надеяться, что хуже уже не будет.

Юрий Иванович вошел в вестибюль.

— О, нашего полку прибыло! — Он бросил взгляд на Ксению, приветливо улыбнулся Максиму и писателю. — Рад вас видеть. Как вам удалось выбраться из кутузки?

Максим улыбнулся в ответ:

— Нас выбили оттуда ракеты Рахимова.

— Не верьте ему, — вмешался Ташковский, — Именно Максим вызволил нас. — Он с недоумением уставился на Костина. — Что у вас с лицом?

— Сапожный крем. Никак не отмывается. — Юрий Иванович с досадой махнул рукой и усмехнулся, окинув писателя скептическим взглядом. — Гляжу, вам крепко досталось?

— Артур показал себя настоящим бойцом, — заступился за писателя Максим, которому не понравился тон Костина. — Его пытали…

— Простите. — Юрий Иванович развел руками и уставился на Ксению, нахмурился, словно припоминая что-то, затем в упор посмотрел на Максима:

— Но куда подавались остальные? Анюта, Джузеппе, та женщина?

— Мы здесь всего пару часов. Когда вернулись, в гостинице никого не было. Но Артур нашел под лестницей записку. — Максим протянул обрывок бумаги Костину. — Они сообщают, что выехали из города на юг по направлению к военному аэродрому после того, как вы не вернулись в назначенное время. Полагаю, часа за три до нашего прихода.

Костин, не читая, затолкал записку в нагрудный карман. Лицо его помрачнело.

— Будем надеяться на опыт и увертливость Джузеппе. Армия Арипова сейчас отступает как раз в направлении аэродрома. Президента охраняет рота спецназа с военной базы, но, боюсь, им не выстоять.

Войска полностью деморализованы, солдаты стреляют в офицеров, не помогают даже расстрельные команды и головорезы из банды «слуг Аллаха».

— Но зачем им аэродром? — удивился Максим.

— Аэродром им не нужен. Он просто преграда на их пути. Солдаты Арипова пытаются пробиться к Пянджу и уйти в Афганистан. Остальные пути отрезаны.

Костин опять посмотрел на Ксению:

— «Личное мнение»?

Она молча кивнула.

— Только что ваших коллег отправили на военную базу. Катаев обещал выделить им бронетранспортер.

Если сдержит обещание, то не сегодня завтра они будут уже в Киргизии, в Оше. Только они сказали, что вы улетели в Москву.

— Как видите, не улетела, — сухо отрезала Ксения. — И в отличие от этих негодяев не знаю, сумею ли когда-нибудь отсюда выбраться.

— Но разве генерал Катаев не сообщил им, что Ксения в Баджустане? — удивился Максим. — Он сам просил меня непременно отыскать ее и помочь добраться до военной базы.

— Генералу Катаеву сейчас, кроме его базы, ни до чего нет дела, — вклинился в разговор Верьясов. — Поступили сведения, что землетрясение сильно подпортило перемычку, которая лет сто сдерживает воды горного озера Темирхоль. Оно образовалось еще в начале века, тоже после землетрясения. Огромный оползень перегородил устье реки Кар-Дарьи, и за это время там скопилась прорва воды. К тому же есть сведения, правда пока не подтвержденные, что Арипов приказал заложить в перемычку чуть ли не тонну взрывчатки. Представляете, что произойдет, если люди Арипова взорвут ее. От Баджустана в одночасье просто-напросто ничего не останется. Рахимов пока не знает об этом. А когда узнает, схватится за голову: вместо одной проблемы — добить Арипова в его берлоге — появится еще одна — как эвакуировать город.

Думаю, ему станет глубоко плевать на отступающие войска.

— Военные готовят базу к эвакуации, таков приказ из Москвы. Есть угроза затопления плато, если перемычку прорвет окончательно. Но тогда и весь Баджустан превратится в одно большое озеро, — объяснил ситуацию Костин. — Нам надо убираться отсюда поскорее. — Он тоскливо посмотрел в окно, где поднимались пирамиды гор, отделявшие их от России. — Паскудно то, что мы не сумеем предупредить Анюту и Джузеппе! Будем надеяться, что они добрались до военного аэродрома, а он расположен несколько выше базы… — Он посмотрел на часы и приказал:

— Пошли! Я попытаюсь выбить у Рахимова машину.

Верьясов рассмеялся и хлопнул Максима по плечу. Правда, его голос звучал несколько фальшиво.

— Господи, Макс, я тебя сразу не признал! Сто лет жить будешь! — И повернулся к Костину:

— Ты не представляешь, какая удача нам подвалила! Рахимов сам поднесет нам машину на блюдечке, когда узнает, какой ценный кадр объявился в нашем окружении. — Он серьезно посмотрел на Максима:

— Ты знаешь, что Арипов забаррикадировался во дворце с бандой своих головорезов? Все знают, что дворец нашпигован разными электронными датчиками и прочими штучками, которые не позволят посторонним даже на порог ступить. Ты ведь поделишься с ребятами Рахимова секретами своего мастерства?

— Нет, — быстро ответил Максим, — Арипов хоть и падаль, но я дал слово держать в секрете систему охранной сигнализации. Знаешь, я перестану себя уважать…

— Ну так оставайся в этом дерьме и уважай себя до тех пор, пока кто-нибудь из местных негодяев не приставит тебе пушку к виску. Интересно будет посмотреть, как разлетятся твои мозги в компании с принципами. — Верьясов яростно сверкнул глазами и сплюнул на грязный пол. — Катись отсюда к чертовой бабушке и выбирайся сам, как сумеешь! Только боюсь, что так в Ашкене и останешься. «Гориллы» Садыкова рыщут по всему городу. Ему известно, что ты благополучно скрылся из тюрьмы в компании очаровательной леди и знаменитого писателя. Думаю, мы ненадолго их опередили.

— С чего вдруг Садыков? — посмотрел на него исподлобья Максим. — Разве он не отсиживается вместе с Ариповым в крепости?

— Э-э-э, да ты, гляжу, не в курсе последних событий? — Верьясов опять как ни в чем не бывало хлопнул Максима по плечу. Видно, почувствовал смену настроения. А в подобных вопросах Серега Верьясов был большой мастак, хотя и любил прикинуться в определенные моменты простачком и рубахой-парнем.

— Просвети, раз сам в курсе. — Максим решил не становиться в позу.

Но вместо Верьясова ситуацию разъяснил Костин:

— Садыков оказался хитрее, чем мы думали. Вовремя подыграл Рахимову. Провернул какую-то аферу с бронетехникой и ракетными установками. И в нужный момент артиллерия Арипова повернула пушки против него. Это решило исход боя в пользу Рахимова. Теперь этот негодяй — его правая рука.

— Что еще раз доказывает: ворон ворону глаз не выклюет, — мрачно констатировал Максим и обратился к Верьясову:

— Ладно, уговорил. Но схему я сдам лично Рахимову. А там уж его дело, как он ею распорядится.

— Я только одного не пойму, — вмешалась в их разговор молчавшая до сих пор Ксения, — чем этот Рахимов лучше Арипова? И почему вы так за него болеете?

— Честно сказать, оба — мерзавцы каких поискать, — усмехнулся Верьясов. — Но Арипов изрядно досадил нашему правительству. Постоянно заигрывал с талибами в Афганистане. Во время его правления караваны с наркотой практически беспрепятственно проходили через границы Баджустана. А как вам, надеюсь, известно, наши пограничники были выдворены из страны, когда захватили один такой караван. Снаряженный, как оказалось, близким родственником Арипова. Фархат кое-как терпел нашу военную базу — боялся, что талибы, несмотря на его реверансы, быстро превратят Баджустан в еще одну афганскую провинцию. Словом, Баджустан — кость в горле у среднеазиатских республик, а у России тем более.

— А Рахимов, выходит, более лоялен? — с явным сомнением в голосе уточнила Ксения.

— А ему теперь нельзя быть не лояльным. Он крепко повязан с одной нашей промышленной группой. А там ребята шустрые, не позволят играть с собой в кошки-мышки. У них большие виды на север Баджустана. И потому нужна стабильная обстановка в стране. Рахимов обещал устроить все наилучшим образом. Деньги — вот причина его лояльности.

— Выходит, транспортный самолет… — Максим покачал головой. — Теперь я, кажется, понимаю, откуда у Рахимова взялись средства на ракеты и бронетехнику.

— Только на ракеты, — усмехнулся Верьясов, — бронетехнику оплатил Арипов, но подлец Садыков, как я уже говорил, провернул дельце так, что она сработала на стороне Рахимова.

Ксения сжала виски ладонями:

— Бред какой-то! Предательство преподносится чуть ли не как достоинство. О продажности руководителей государства рассуждают как о чем-то обычном, словно подобные отношения в порядке вещей.

— Ксения, не стройте из себя девочку, — усмехнулся Верьясов и положил руку ей на плечо. Она повела плечом, и рука Верьясова соскользнула. Но Сергей словно не заметил этого маневра журналистки, лишь вновь усмехнулся уголком рта. — Подобные отношения вошли в норму повсюду. Мы все только делаем хорошую мину и пытаемся говорить о справедливости, честности, порядочности, хотя поступаем наоборот. Двойная мораль — вот. закон нашей жизни.

— Говорите о себе, но не переносите свои гнилые принципы на других. — Глаза Ксении сердито блеснули. — Я подобную мораль не принимаю, и я, думаю, не исключение!

— С волками жить — по-волчьи выть! — Сергей посмотрел на нее крайне безмятежно и повернулся к Костину:

— Надо уходить. — И добавил, уже для молча взиравшего на них прапорщика:

— Рахимов поручил нам найти этих людей, и мы забираем их с собой.

Они направились к выходу из гостиницы, и Максим почувствовал, как женская ладонь легла в его руку. Он ободряюще улыбнулся Ксении, потом Ташковскому, и они покинули «Мургаб». На этот раз навсегда.

Глава 17

Аскер Масхатов человеком был робким, даже трусливым. Видимо, тесто, на котором он был замешан, получилось жидким и скользким, то есть совсем не таким, из которого стряпают героев. И положение, в котором он очутился не по своей воле, ему крайне не нравилось. Конечно, содержание ночного клуба не обходилось без трудностей, но все они решались с помощью денег. От жадных, милиционеров Арипова можно было довольно легко откупиться. Вполне хватало увесистой сумки бесплатной жратвы и нескольких бутылок водки, которые он исправно отправлял раз в неделю начальнику городской милиции. Местные рэкетиры были менее уступчивы, но доходов Масхатова хватало на то, чтобы заткнуть и их ненасытные глотки. Этими жертвами частично объяснялись высокие цены в клубе. Но от гражданской войны откупиться было невозможно, равно как за все золото мира нельзя было повернуть вспять отступающие в панике войска Арипова.

В компании двух русских женщин и иностранца он оказался случайно. Его машину остановили солдаты. Бесцеремонно выволокли бывшего владельца ночного клуба и, когда он попытался что-то робко пролепетать в свою защиту, съездили ему пару раз по физиономии, а потом повалили на землю и принялись избивать ногами. Аскер потрогал взбухшую губу. Она продолжала кровоточить, но более всего его беспокоило, что левый глаз заплыл и он ничего им не видел. Но все ж это было лучше, чем превратиться в бездыханное тело. Слишком много трупов валялось на обочине и прямо на дороге. Такие же, как он, водители и пассажиры автомобилей, которые не хотели делиться ими с солдатами.

Аскеру повезло, что солдаты пожалели на него пулю. Но смерть под ногами грязных и безжалостных проходимцев была бы мучительней. Его буквально месили сапогами, а он лишь пытался прикрыть лицо и не кричал, опасаясь разозлить своих убийц еще больше.

Но на его счастье мимо проезжал этот иностранец, чем-то смахивающий на его любимого певца Муслима Магомаева. Он выскочил из машины, что-то грозно прокричал солдатам и втащил Аскера за шиворот на переднее сиденье. Машина стремительно рванула с места. Опомнившиеся солдаты пытались стрелять ей вслед, но напрасно. Иностранец направил машину на проселочную дорогу, по обеим сторонам которой тянулись необозримые хлопковые поля. Их еще не обработали гербицидами, чтобы растения сбросили листву. Да и кому было дело до хлопка, если люди думали только о том, как уберечься от пуль и снарядов, спасти свою жизнь и жизнь близких.

В некотором смысле Аскер был рад, что очутился в компании этих людей. Русский язык он знал плохо, и это помогало ему скрывать свои страхи и нерешительность. Сам он не предлагал своих услуг, но с готовностью делал все, что ему приказывал Джузеппе. И именно по его заданию он полз сейчас по хлопковому полю к месту, откуда была видна дорога.

Тишину все время нарушали какие-то непонятные звуки. В пение цикад то и дело вклинивались шумы, которые были чужеродными в этом мире, и ничего, кроме тревоги, не вызывали. Но он продолжал ползти, ориентируясь именно на них: металлическое позвякивание, смутные голоса, редкие хлопки выстрелов. Довольно часто, казалось, прямо над его головой взлетали ракеты, одна, затем другая, а то сразу несколько. Аскер вжимался в сухую землю, опасаясь быть обнаруженным, но потом понял, что ракеты взлетают над дорогой. А до нее еще ползти и ползти. И он перестал на них реагировать, даже научился использовать их слабый свет, чтобы успеть выбрать путь среди густых зарослей хлопчатника.

Шорох жестких листьев сопровождал каждое его движение и мог показаться странным в эту сухую безветренную ночь. Но Аскеру повезло — вокруг на многие сотни метров никого не было. Люди инстинктивно тянулись к дороге, хотя там было гораздо больше опасностей, чем среди бескрайних полей хлопчатника, с готовыми вот-вот раскрыться коробочками семян, дремавшими до поры до времени в объятиях нежного пуха.

Обливаясь потом, Аскер Масхатов дополз наконец до края поля и, устроившись в пересохшем арыке, принялся наблюдать за дорогой.

Это была та самая проселочная дорога, по которой они скрылись от солдат, чуть не убивших Аскера. Теперь там урчали тяжелые грузовики, все чаще и чаще вспыхивали сигнальные ракеты. В их свете были видны толпы людей. И грузовики и люди двигались, как перелетные птицы, в одном направлении — на юг.

Карьер, где они оставили машину Джузеппе, был также заполнен автомобилями и солдатами. Аскер подумал, что с ней, как и с его «тойотой», придется распрощаться навсегда и пробираться к аэродрому пешком, что и делали неуправляемые орды грязных, отчаявшихся, бесконечно озлобленных существ — язык не поворачивался назвать их людьми.

Аскер пролежал в арыке с час, но ситуация на дороге и в карьере не изменилась. Лишь небо на востоке слегка посерело. Приближался рассвет. Он повернулся, чтобы ползти обратно, но тут заметил, что среди кустов хлопчатника тоже вспыхивают огни и движутся люди. Тогда он поднялся на ноги и, пригнувшись, быстро побежал в сторону лощины, где спрятались его спутницы. Джузеппе ушел на разведку в одно время с Аскером, только в противоположную сторону.

— Масхатов? — окликнула его Анюта. Она лежала в яме, вырытой ею самой и прикрытой вырванными с корнем стеблями хлопчатника.

— Я. Где Джузеппе?

— Еще не вернулся. — Она кивнула в сторону дороги. — Что там происходит?

Аскер с трудом подбирал русские слова, а где не получалось, помогал себе жестами.

— Много людей на дороге. Солдаты. Машины. — Он изобразил автомат и сделал вид, что нажимает на спусковой крючок. — Пум-пум, выстрел дают.

— Армия Арипова? Отступают?

— Да, — Аскер очертил круг рукой, — везде, бегут, как крысы.

Рядом с Анютой что-то быстро и нервно произнесла Галина Ивановна. Аскер не разобрал, что именно. Анюта не обратила на ее слова никакого внимания, лишь озабоченно произнесла:

— Вероятно, армию Арипова выбили из Ашкена.

Но что нам делать? Может, стоит вернуться в город, попытаться найти Юрия Ивановича? Возможно, Максиму и писателю удалось выбраться.

Аскер почувствовал, что она говорит скорее для себя, чем для него и Галины Ивановны, и не стал вникать в смысл непонятных ему слов и незнакомых имен. Он не знал, что предпринять. Если попытаться уйти сейчас, их наверняка схватят в ближайшие полчаса. Если дождаться утра, их схватят утром.

Анюта вновь посмотрела на него и требовательно спросила:

— Солдаты далеко от нас?

— Близко. Сто метров… Вы громко говорите, они слышат…

— Как хорошо, что мы успели выкопать ямы, — вздохнула Анюта. — Забирайтесь в свою нору, Аскер.

Закройтесь хлопчатником. Будем ждать Джузеппе.

— Я боюсь! — проскулила в темноте Галина Ивановна.

— Думаете, я не боюсь? — одернула ее Анюта. — Сидите, ради бога, и не шумите, а то солдаты услышат вас.

— Но они же так и так убьют нас. — Хохлушка перешла на еще более громкий шепот, в котором проступали явно истеричные нотки. — Сначала изнасилуют, а потом убьют.

— Вы заткнетесь или нет? — яростно зашипела на нее Анюта.

Галина Ивановна издала низкий трагический стон и замолчала. Анюта же, лежа в своей яме, думала о том, куда подевался Джузеппе и что им делать, если он не вернется до рассвета…

А Джузеппе попал в трудное положение. Он пересек дорогу и теперь никак не мог вернуться обратно. По ней все время двигались грузовики с зажженными фарами. Так что даже выползти на обочину было опасно. К тому же поначалу он ее вообще потерял. Заплутав в бесконечных хлопковых полях, Джузеппе неожиданно оказался в самой гуще отступающих войск Арипова. У него не было иллюзий насчет того, что будет с ним, если солдатня обнаружит чужака, снующего между ними. Пропаганда Арипова работала хорошо, а мозги этих людей были одурманены не только ею. Анаша и марихуана стали единственным способом для отчаявшихся, озлобленных людей хотя бы ненадолго уйти от действительности. Представление об окружающем мире у них было искажено настолько, что любой немусульманин, любой неверный был для них злым джинном из тех пропагандистских мифов, что ежечасно как ушат холодной воды выливались на них подручными Арипова. И Джузеппе знал, что его без всяких объяснений просто пристрелят на месте или заколют штык-ножом.

Поэтому, пробираясь между сухих и колючих кустов хлопчатника, итальянец старался быть очень осторожным. Один раз он чуть было не столкнулся лоб в лоб с двумя солдатами. Они были босиком, по пояс голыми, в драных военных штанах, но с карабинами на груди и гранатами на поясе. Джузеппе удалось вовремя услышать их разговор, упасть на землю и затаиться. Ему повезло. Солдаты прошли в пяти шагах и ничего не заметили. Судя по походке и возбужденному разговору, они обкурились анашой.

Не успел он поблагодарить Господа за счастливое избавление, как вновь чуть не налетел на солдат, лежащих среди единственной на многие километры рощицы шелковиц и лениво переговаривающихся между собой. Бесконечные полчаса пролежал Джузеппе не двигаясь, всего лишь в паре метров от них и молил Бога, чтобы никому из них не приспичило отойти в его сторону.

Но, вслушиваясь в обрывки долетавшего до него разговора, он понял, что войска Арипова крайне устали и полностью деморализованы. Солдаты жаловались на никчемность президента и его окружения, но больше всего — на командиров. Они испытывали ужас перед ракетами Рахимова. И все время назойливо всплывал один и тот же вопрос: где наши пушки и ракеты? Никто не знал ответа, но имя Садыкова, которое солдаты произносили очень часто, с ненавистью и в компании со словами «грязный ишак» и «предатель», многое сказало Джузеппе. Он понял, куда подевалась артиллерия Арипова и с чьей легкой руки тысячи людей заполонили единственное шоссе, ведущее на юг, к границе с Афганистаном…

Наконец Джузеппе удалось выбраться к дороге. Но удобного случая перебраться на противоположную сторону все не представлялось. Короткими перебежками он двигался вдоль нее и вскоре вышел к повороту. Здесь было гораздо легче перебежать дорогу и не попасть под свет фар. Он переждал, пока пройдут несколько грузовиков, забитых людьми, пригнулся и, как суслик, стремглав метнулся через дорожное полотно и упал на дно мелкого, пересохшего арыка. И вовремя: свет фар следующего грузовика скользнул чуть выше его скрючившейся фигуры.

Отдышавшись, Джузеппе привстал на колени и по розовой полоске у горизонта определил направление к убежищу, где прятались его товарищи. Он пошел сквозь заросли хлопчатника, пошатываясь и спотыкаясь, шепча проклятия: давненько ему не приходилось попадать в подобные переделки. И пообещал, себе конечно: если выберется из этого котла, непременно ограничит себя в еде и займется бегом, хотя бы по утрам.

Анюта отлежала ногу в своем тесном убежище. Она приподнялась на локте, затем осторожно села и осмотрелась. Небо ощутимо посветлело. Белоснежные вершины гор, вздымавшиеся с четырех сторон света, сверкали, как леденцы. Воздух был свеж и прозрачен.

Она зябко поежилась. Таковы капризы местного климата — днем несусветная жара, зато ночью прохладно, даже холодно. Джузеппе так и не появился, но вокруг все было спокойно. Галина Ивановна и Аскер ничем себя не выдавали в своих убежищах под охапками хлопчатника, вероятно, спали, как и она. И хотя вздремнула Анюта не больше часа, чувствовала себя отдохнувшей. Да и былая решительность вернулась.

Она шепотом окликнула Аскера и, когда сухие стебли зашевелились над его головой, сказала чуть громче:

— Я подползу к краю лощины, посмотрю, что к чему.

Стебли зашевелились вновь, и Масхатов ответил сдавленным голосом:

— Хорошо, Анюта-джан, идите!

Девушка подползла к кромке поля и притаилась в гуще хлопчатника. В сером свете занимающегося дня она разглядела бредущих людей. Они передвигались группами и в одиночку. Вид их был ужасен. Люди шли в грязной, окровавленной, со следами огня одежде. Многие были ранены и кое-как перевязаны. А метрах в пятидесяти от убежища беглецов чадил дымом догорающий костер. Возле него бесформенными грудами лежали несколько человек.

Анюта мысленно перекрестилась и оглянулась назад, на убежища. Выкопанная земля казалась подозрительно свежей, но ее можно прикрыть все теми же кустами хлопчатника. Сами же окопы, как она их называла, были практически незаметны, по крайней мере, до тех пор, пока эта чертова хохлушка ведет себя тихо.

Галина Ивановна тоже покинула свою яму и теперь сидела на дне выемки, нервно оглядываясь по сторонам и прижимая к груди свою сумочку. Затем открыла ее, достала оттуда расческу и стала расчесывать жидкие, изъеденные пергидролем волосы. Она взбивала на висках букли с таким старанием и тщательностью, что высунула даже кончик языка и поминутно облизывала им губы. Нет, этой даме ничего не втолкуешь, подумала Анюта с отчаянием. Она не желает отказываться от своих привычек. И хотя причесываться по утрам — весьма похвальное занятие, но в их условиях даже это вполне невинное желание привести себя в порядок могло привести к смерти.

Анюта приготовилась скользнуть вниз, чтобы затолкать Галину Ивановну в окопчик и, если придется, слегка придушить эту негодяйку, но тут ее внимание привлекло движение возле костра. Один из солдат поднялся во весь рост и, зевая и потягиваясь после сна, направился в их сторону. На его шее висел автомат. Анюта замерла и перевела взгляд на Галину Ивановну. Ни словом, ни движением она не могла предупредить вздорную хохлушку о надвигающейся опасности. Та смотрела на себя в маленькое зеркальце. Неодобрительно пробормотав что-то, дернула выбившуюся на лбу прядь волос и громко выругалась.

Девушка в ужасе замерла, поняв, что солдат услышал эти звуки. Он передвинул автомат на грудь и начал спускаться в ложбину. Галина Ивановна тоже услышала, как клацнул затвор автомата, оглянулась… Вцепившись в сумочку, она пронзительно завизжала. Солдат на мгновение остановился, затем растянул рот в улыбке и, продолжая держать ее под прицелом, шагнул к женщине.

Галина Ивановна завизжала еще пронзительнее.

Гулко хлопнул выстрел, за ним еще два… Солдат вскрикнул, схватился за живот и упал лицом вниз к ногам Галины Ивановны.

Аскер выскочил из своего укрытия. Анюта побежала вниз. Они одновременно подскочили к солдату и тупо уставились на неподвижное тело. Под ним уже натекла приличная лужа крови. В крови был и подол юбки Галины Ивановны, которая сидела на земле, с белым, как пух хлопчатника, лицом и трясущимися от ужаса губами. Она пыталась что-то сказать, но из ее горла вылетали лишь нечленораздельные булькающие звуки. Аскер с тоской посмотрел на Анюту, затем кивнул на Галину Ивановну:

— Она стреляла в него.

Эти слова вернули дар речи хохлушке. Она с ненавистью посмотрела на Анюту и выкрикнула в исступлении:

— Это он напал на меня! Эта сволочь хотела меня убить! — Она подняла руку. В ней был короткоствольный пистолет.

Анюта чуть не задохнулась от ярости и отчаяния. Надо во что бы то ни стало заставить замолчать эту истеричку. Она размахнулась и что было сил врезала ей по щеке. Галина Ивановна словно подавилась визгом. Глаза полезли на лоб от неожиданности, а пистолет выпал из ее пальцев. И Анюта узнала его. Это был пистолет Джузеппе, который тот оставил на стойке бара по требованию Костина. Выходит, эта поганка сумела под шумок прибрать оружие к своим рукам. Аскер наклонился и поднял пистолет, а девушка вновь размахнулась, но позади их раздался крик, и она оглянулась. Трое вооруженных солдат быстро спускались к ним по склону лощины.

Первый увидел неподвижную фигуру у их ног, пистолет в руке Масхатова и, не теряя времени, выстрелил в Аскера.

Бывший владелец ночного клуба вскрикнул, согнулся вдвое и упал на колени. Солдат вскинул автомат, и штык-нож вошел в спину Масхатова. Тот повалился на бок, а солдат все колол, колол его тело, и так уже залитое кровью.

Джузеппе, подползший к кромке лощины, но с другой стороны, с ужасом наблюдал за происходящим. Покончив с Масхатовым, солдаты с яростными криками окружили женщин. Один из них ударил Галину Ивановну прикладом, второй стал колоть женщин штыком. По руке Анюты потекла кровь. Она успела выхватить из нагрудного кармана удостоверение и принялась кричать:

— Миссия Красного Креста и Полумесяца! Миссия…

Солдат, убивший Масхатова, выхватил удостоверение, порвал и бросил на землю.

Джузеппе уже решил, что женщин расстреляют на месте. Но тут появился еще один, судя по тону — офицер. Он тут же стал орать на солдат, одному заехал в зубы. Анюту и Галину Ивановну вывели из лощины, а на ее дне осталось лежать бездыханное тело Аскера Масхатова. Убитого солдата его товарищи унесли с собой.

Джузеппе полежал еще некоторое время, прислушиваясь и оглядываясь по сторонам, затем вскочил на ноги и, пригнувшись, побежал в том направлении, откуда недавно вернулся.

Глава 18

К удивлению Максима, их привезли в здание российского посольства, которое было эвакуировано в начале военных действий. Но само здание оказалось почти не разрушено, и сейчас здесь размещался штаб Сулеймена Рахимова.

Верьясов передал Костина, Максима, Ксению и Ташковского усталому офицеру, судя по знакам различия, майору, а по рыжей щетине на щеках — явно не местному жителю, и уехал по своим, только ему ведомым делам. Офицер обвел их хмурым взглядом.

Особого восторга в нем не наблюдалось, и, чтоб освободиться от помехи, он отправил их на второй этаж в компании коренастого солдата, почти не понимавшего по-русски, чтобы он показал им комнату, где бы гости могли привести себя в порядок.

— Идите помойтесь и отдохните, пока есть время. Рахимов все равно никого не принимает, — заметил майор с заметным белорусским акцентом и тут же принялся что-то орать в трубку телефона, но уже на местном наречии.

На втором этаже им показали чей-то кабинет с комнатой отдыха. Здесь была душевая кабинка, из крана бежала вода, а еще лежало мыло и висели чистые полотенца.

Солдат ушел и вернулся в компании смуглого молодого человека, оказавшегося доктором. Доктор многозначительно покачал головой и увел Ташковского. Солдат передал Максиму механическую бритву, а в шкафу они обнаружили несколько чистых рубашек и по-братски поделили их на четверых, не забыв про писателя.

Стоя перед зеркалом в душевой комнате и пытаясь побриться слабенькой бритвой, Максим почувствовал, как медленно, но спадает с него напряжение последних дней.

— Как вы потеряли Анюту и Джузеппе? — спросил он у Костина, пытавшегося избавиться от пятен сапожного крема на лице при помощи банной щетки.

Тот вгляделся в свое отражение, скептически хмыкнул, отметив, что его попытки оказались не слишком удачны, и, махнув рукой, принялся рассказывать Максиму о своих приключениях. Рассказывал недолго, но, видимо, истощил терпение Ксении, потому что она постучала в дверь душевой:

— Кое-кто в нашей компании забыл, что она состоит не только из мужиков. И как это ни странно звучит, но мне тоже хочется привести себя в порядок.

— Минутку, Ксения, минутку, — самым льстивым тоном произнес Костин и торопливо закончил свой рассказ:

— Одним словом, Верьясов помог добраться до Рахимова, и мне удалось убедить его, что он должен спасти тебя и писателя. Насколько я знаю, он отправил с десяток человек в район тюрьмы со спецзаданием. Жаль, я слишком поздно узнал, что эти люди — псы Садыкова. А что у него на уме — не ведомо никому, кроме него самого. К счастью, мы их опередили.

Они вышли из душевой. Ксения метнула на них сердитый взгляд и захлопнула за собой дверь. Мужчины прошли к столу.

— Скажи, у Рахимова есть шансы победить? — поинтересовался Максим.

Юрий Иванович усмехнулся:

— Трудно сказать. Армия Арипова намного сильнее. Рахимов пока выигрывает за счет неожиданности и, надо сказать, тонкого расчета. Он очень четко распланировал каждый шаг. На это, видимо, и потратил все те месяцы, когда ариповская пропаганда раструбила на весь свет о его гибели. — Он помолчал, посмотрел в окно, где виднелись столбы черного дыма: горели резервуары с горючим на окраине Ашкена. — Знаешь, артиллерия и танки Арипова никакой роли в этой бойне не сыграли. Пушки стреляли поначалу в северной части долины. Там был самый ад, и никто не понимал, кто и в кого стреляет. Затем Рахимов принялся лупить ракетами по городу. И привел всех в еще больший шок — откуда, дескать, у него ракетные установки. И знаешь, нет ничего проще превратить их при нужде в одноствольные минометы.

При драке в городе это более эффективно и мобильно. Я встречал подобные самоделки в Афгане и в Чечне.

— Да, мне подобные штуки тоже хорошо известны. В Чечне они сбивали наши вертолеты.

— Здесь тоже неплохо постарались. На севере они перемесили армию Арипова в кашу. Причем наши военные пропустили их беспрепятственно, чем подложили изрядную свинью дядюшке Фархату. К слову, эта сволочь Садыков хорошо нагрел руки на драчке. По нашим сведениям, он положил в карман почти полмиллиона баксов, включая те, что ему заплатил Рахимов.

— И тоже деньги кого-то из олигархов?

— Они самые, но не без помощи некоторых типов из Генерального штаба и долбаных миротворцев из Государственной Думы.

— И ты наверняка знаешь, кого именно? — усмехнулся Максим.

— А что толку? Знаю, и знал задолго до того, как этот самолет приземлился в Ашкене. Кроме того, мне известно, что генерал Катаев и его зампотех Горбатов тоже хорошо поимели от этой сделки.

— Горбатов? — изумленно переспросил Максим. — Полковник Горбатов?

— Ты что, знаешь его? — удивился Костин.

— Да вот, оказывается, не совсем, — покачал головой Максим. — Вернее, совсем не знаю. Я его считал честным малым, который слегка, — он покрутил пальцем у виска, — помешался на своих бэтээрах. А он, видишь ли…

— Наш приятель Горбатов — простой исполнитель. Впрочем, Катаев тоже… Но есть подозрения, что их исполнительность весьма неплохо оплачивалась… По сравнению с Садыковым калым они имели гораздо меньший, а Горбатов и вовсе мизерный, но комбинацию, скажу тебе, они провели просто замечательную. Стратегически верную и тактически умную!

— И как только наша Фирма Сквозного Бурения просмотрела столь замечательный маневр?

— Так Садыков же их старый кадр. Думаю, все они сыграли в одном оркестре. Интересно только, кто был дирижером?

— Кто? — улыбнулся Максим.

— Ответ один: конь в пальто! — вздохнул Костин. — Меньше будем знать, лучше будем спать, вернее, дольше будем жить. Командующего артиллерией, видимо, тоже купили. Иначе зачем ему отдавать приказы, которые заведомо противоречили друг другу? — Он подошел к окну и выглянул наружу. Затем повернулся к Максиму. — Только посмотри, что творится в городе. Нет ни одного целого здания. Артиллеристы принялись лупить по своим же войскам. Пока Арипов разобрался, в чем суть дела, «грады» вовсю уже месили окраины города, а потом добрались до центра. А что касается Рахимова, ты еще увидишь его. Маленький, тощий, в чем только душа держится. В застенках Арипова с ним хорошо поработали. Правда, поначалу я думал, что Рахимову каким-то образом повезло и удалось обвести вокруг пальца «псов» Садыкова, в городе их чаще называют «гориллами», но суть одна: схватить и порвать, как кобель портянку.

После я понял, что Рахимов никогда не полагается только на удачу. Его побег был хорошо организован и щедро оплачен. Есть информация, что бежать ему помог все тот же Садыков. Видно, в какой-то момент ему дали понять, что акценты сместились и Сулеймен Рахимов понадобился кому-то живым. Как видишь, Рахимов выполнил заказ: войска Арипова в панике отступают, сам он забаррикадировался в крепости…

— Думаешь, ставки сделаны на Рахимова?

— Пока не знаю. Зависит от того, насколько его политика соответствует интересам тех, кто вложил в него деньги. Возможно, он их устраивает на первом этапе, когда требуется убрать Арипова, а на втором…

— Садыков? — удивился Максим. — Вряд ли!

Интриган, патологически лжив, крайне похотлив, злоупотребляет спиртным…

— Конечно, мерзавец он первостатейный, но кто-то водит его, как пуделя на поводке. И мы с тобой догадываемся кто. Вполне возможно, он будет нужен на втором этапе, когда потребуется убрать Рахимова. Но только на втором… На третьем этапе президента изберут всеобщим голосованием. Ничем внешне не замаранного, возможно, даже ученого или писателя.

Только, сам знаешь, именно в этой среде больше всего стукачей. Вынести можно все: более высокую зарплату, красавицу жену, богатую тещу, но нельзя вынести наличие таланта. Так что сопоставь количество бездарей и талантов, сделай поправку на трусость, прибавь на жадность, и вот тебе коэффициент вероятности, что на третьем этапе у президентского руля окажется вполне интеллигентный и образованный человек.

— Но с полным отсутствием таланта?

— Ну почему же? Вполне возможно, талантливый, но в несколько другой сфере, чем та, которой он занимался прежде.

— И ты его знаешь?

Костин засмеялся и поднял ладони вверх.

— Тут я — пас! Давай поговорим о чем-нибудь другом. Допустим, где ты нашел журналистку?

— Там же, в застенках Садыкова. Нас бросили в соседние камеры. Ракета угодила неподалеку, вдобавок — землетрясение… Мы вместе выбирались наружу. Она оказалась молодцом!

— Слава богу! Еще одну капризную дамочку я бы не вынес! — улыбнулся Костин.

— А что насчет танков и прочей бронетехники?

Каким образом Садыкову удалось повернуть ее против Арипова? Говоришь, подкупили генералов?

— Поначалу выпустили всякую рухлядь, а новая стояла в резерве. Артиллеристы Рахимова быстро превратили ее в металлолом. А когда пришел приказ Арипова выпустить новые машины, они уже были захвачены людьми Рахимова. Без единого выстрела.

Просто пушки, которые смотрели в сторону гор, были повернуты в обратную сторону. Конечно, им очень помогло землетрясение. Вдобавок Рахимов заранее заслал в город нескольких корректировщиков огня с рациями, и они зажали правительственные войска в клещи. Говорят, на площади Свободы не осталось ни свободы, ни самой площади.

— Я это видел, — покачал головой Максим, — результат, скажем так, впечатляющий.

Костин улыбнулся:

— Столь же оперативно он расправился с авиацией. И самолеты и вертолеты сделали по два-три боевых вылета, но затем обнаружилось, что в их баках кончилось горючее. Те емкости, что находились за городом, подожгли первыми же залпами РСЗО.

Кинулись к запасным, заправили баки, и тут выяснилось, что в горючем — сахар, чьи-то шаловливые ручонки вовремя постарались. Моторы заклинило. Авиация — на приколе. Итог: над всем Баджустаном — чистое небо!

— Нет, все-таки здорово сработали ребята! Пятерка по чистописанию! Но кто? Верьясов? Генерал Катаев?

— Вот об этом мне не доложили, Максим! — усмехнулся Костин. — Единственное, что я знаю точно: оба занимались поставками вооружения Рахимову. Насколько это законно, мне следует проверить. Надеюсь, не откажешься помочь по старой памяти?

— Ты все-таки хочешь уточнить источники финансирования?

Костин жестко глянул на него:

— Те, кто меня сюда послали, хотели бы прищемить хвост некоторым деятелям, которые свои интересы ставят выше государственных. Они должны понять, что время всеобщего раздрая и раздолбайства закончилось. Придется отвечать и за чрезмерные амбиции, и за непомерный аппетит. И за наглость в том числе. Пора уже показать на деле, кому принадлежит власть в стране!

— И ты в это веришь? — поразился Максим.

— Представь себе — да! — сухо ответил Костин. — Иначе ты меня только бы и видел!

— Теперь я понимаю, почему Нураев добивался от нас с Ташковским признания, что мы русские шпионы или, по крайней мере, встречались с Верьясовом и Катаевым.

— И что писатель? Сдал всех с потрохами?

— Эти твари его пытали! — нахмурился Максим. — Ты видел его руки? Но он уперся как баран, отказался признать меня не только русским, но и американским шпионом. А Верьясова и Катаева он так и так не знает.

Костин озадаченно хмыкнул и поскреб затылок.

— Надо же! Насколько мне известно, вся его героическая репутация — элементарный мыльный пузырь. Я точно знаю, что катастрофу вертолета на Таймыре организовал некто Семен Раткевич, чтобы поднять тиражи его книг. А исполнил один безработный летчик всего за пятьсот долларов и ящик водки.

— А кто этот «некто Семен Раткевич»? — поинтересовался Максим. — Верная рука — друг писателей?

— Вернее некуда. Его литературный агент, нянька и режиссер всех его выходок. Именно он создал образ батяни Арта, круче которого не бывает…

— Я думаю, что «некто Раткевич» теперь останется без работы, — заметил Максим.

Костин поднял брови:

— А что с Ташковским? Решил уйти в монастырь?

— Нет, с ним все в порядке. — Максим пригладил отросшие волосы и в упор посмотрел на Костина. — Когда, наконец, я встречусь с Рахимовым?

Мне кажется, он во мне заинтересован больше, чем я в нем. Но и мой интерес не стоит сбрасывать со счетов. Баш на маш! Я ему схему, он мне автомобиль, вертолет, помело, наконец, чтобы убраться отсюда к чертовой матери.

— Ты решил сбежать?

— Прости, а почему бы и нет? — вежливо справился Максим. — Мне здесь не нравится! Я хочу домой.

Может, это по-идиотски звучит, но я соскучился по вареной колбасе, картошке, нормальному пиву и дождю. У нас сейчас, если помнишь, осень…

— Помню, чего ж не помнить… — вздохнул Юрий Иванович.

На пороге показался вестовой рыжего майора и велел им следовать за ним. Максим окликнул Ксению и попросил ее не покидать комнату до их возвращения. Она что-то крикнула в ответ, но за журчанием воды Максим не разобрал слов. Принял это за согласие. По крайней мере, несколько последних часов она с ним во всем соглашалась. И отправился вслед за Костиным на рандеву с майором, а если повезет, то с самим Сулейменом Рахимовым.

Рыжий майор по-прежнему был сильно озабочен. Он уже не кричал, он рявкал на вестовых, которые, словно муравьи перед дождем, сновали по бывшему залу для приемов, появлялись и вновь исчезали через мощные входные двери. Иногда из-за дверей, за которыми заседал Рахимов со своими командирами, появлялась то одна, то другая бородатая личность в грязном камуфляже. Отличались они друг от друга лишь головными уборами: от шапки-афганки до рваной засаленной чалмы или косматой папахи.

Костин объяснил Максиму: это те, — кто провел в горах вместе с Рахимовым долгие месяцы изгнания, преследования, голода и прочих физических лишений, не сломивших силу духа этих людей. Многие из них стали фанатиками и были готовы пойти за Рахимовым в огонь и в воду.

— Да, трудновато придется Садыкову справиться с подобной гвардией! — прошептал Максим, провожая взглядом крупного чернобородого детину с бритой головой, покрытой войлочным колпаком, одетого в длинную белую рубаху и такие же штаны. В руках он держал четки, но на плече висел «АКМ», а на поясе — несколько гранат.

— Придумает что-нибудь, — вполне безмятежно ответил Костин, — если уже не придумали те, кто Садыкову пропеллер в задницу вставили. С тех пор он, как Карлсон, летает, только не над крышей, а под «крышей».

— Дался тебе этот Садыков, — прошептал Максим.

В этот момент майор наконец заметил их.

— Вы — следующие. — Он показал им на дверь зала, где проходило совещание. — Только побыстрее. — Он посмотрел на них по-детски чистыми голубыми глазами. — Я бы мочил каждого, кто лезет к генералу со своими делишками, когда у него дел выше потолка.

— Гляди, как бы мочило не отвалилось от натуги. — Костин подошел к нему вплотную. Глаза сердито сверкали. — Это Богуш, понял, свербило вонючее? Это от него зависит, как долго Арипов будет сидеть в крепости…

— Понял… — протянул растерянно майор и вытянул руку в приглашающем жесте. — Ладно, проходите. Рахимов, кажется, о вас спрашивал пять минут назад.

— Ну вот, — более миролюбиво произнес Костин и даже улыбнулся майору краешком рта. — А то — в порядке живой очереди…

Они вошли в комнату. Судя по гербу, портрету российского президента на стене и знамени в правом углу, это был кабинет посла. Посередине его, на столах, сдвинутых вместе, лежали огромные листы карт с красными и синими стрелочками, заключенными в окружности и без оных. В дальнем углу кабинета рядом с огромной картой Баджустана стояла группа людей. Они о чем-то тихо переговаривались.

Выглядели усталыми и нервными в рваной одежде, со следами грязи и огня, как и у тех, кто покинул совещание несколько раньше.

Костин тронул Максима за локоть:

— Смотри! Вон Рахимов.

Он и впрямь был невысокого роста, этот мятежный генерал. Когда-то он прошел Афганистан, возглавлял Министерство обороны Баджустана, но Арипову донесли, что Рахимов пользуется слишком большим авторитетом в войсках. И участь Рахимова была решена. Но все помыслы утверждаются на небесах. На этот раз небеса оказались более милосердны к Рахимову. Возможно, ненадолго. Но об этом даже он, Сулеймен Рахимов, старался не задумываться.

Жилистому, похожему на высохший от времени саксаул Рахимову едва минуло сорок пять, но выглядел он на шестьдесят. Застенки Арипова и безжалостное горное солнце сделали свое дело.

Костин представил Максима. Сеть морщинок вокруг глаз Рахимова пришла в движение, и он приветливо улыбнулся:

— Как быстро вас нашли!

Генерал говорил почти без акцента, лишь слегка шепелявил. Видимо, во рту недоставало зубов. И это подтверждало догадку Максима о методах работы «псов» Садыкова. Наверное, Рахимова даже не придется устранять. Кажется, у него последняя стадия чахотки. И хотя он лишь слегка покашливает, платочек постоянно держит наготове у рта. Вероятно, боится, что откроется кровотечение.

Все это Максим отметил молниеносно. И понял, как следует вести разговор. Но не успел произнести ни слова. Запищала рация. Рахимов настроился на прием. Некоторое время молча слушал, но по тому, как побелело его лицо, стало ясно: новости не слишком приятные. Костин и Максим переглянулись.

Опять что-то затевается? Или это нормальная реакция каждого командующего на какой-нибудь просчет или неудачу? Но в следующую секунду им стало понятно, отчего расстроился Сулеймен Рахимов. Он отвел трубку от уха, и в его голосе неожиданно прозвучали панические нотки.

— Землетрясение частично разрушило перемычку на озере Темирхоль. Но Арипов пошел дальше.

Моя разведка донесла, что в основание перемычки заложены мощные фугасы. Арипов угрожает взорвать их через сутки, если мои войска не покинут Ашкен. Если он выполнит свою угрозу, то селевая волна затопит весь Баджустан. — Он посмотрел на Максима и горько усмехнулся:

— Кажется, ваши знания нам не понадобятся, Богуш. Я должен срочно эвакуировать население. Времени совсем немного.

Максим успел удивиться, что подобные сведения дошли до Рахимова гораздо позже, чем до Верьясова и Костина. Неожиданно раздался глухой тяжелый взрыв, не похожий на те, что то и дело сотрясали воздух за окном. Мгновение, и грохот повторился, слившись с еще катившимся вдали эхом от первого взрыва. Все находящиеся в кабинете, в том числе Костин и Максим, настороженно переглянулись.

Похоже, никто ничего не понимал.

— Что это такое, черт побери? — Костин метнул ся к окну первым и тут же закричал, обращаясь к Максиму:

— Что я тебе говорил? Посмотри, на базе что-то происходит!

Рахимов и его командиры тоже бросились к окнам и возбужденно загалдели на своем языке. Действительно, из окна было заметно, что над базой взметнулся вверх огромный столб черного дыма.

Костин вдруг хлопнул себя ладонью по лбу и выразительно посмотрел на Максима. Тот кивнул в ответ. Эти взрывы говорили об одном. Генерал Катаев действительно узнал о грозящей беде гораздо раньше Сулеймена Рахимова и на самом деле готовил базу к эвакуации. А взрывы означали одно: на базе избавлялись от лишних боезапасов, чтобы они никому не достались. Рахимов наверняка исчерпал лимит, а Арипову они теперь вряд ли понадобятся.

Оппозиции незачем больше штурмовать дворец.

Бывший президент и так никуда не денется, тем более если не подозревает о надвигающейся угрозе.

Максим похолодел. Ксения! Писатель! Они ведь тоже ни о чем не подозревают. Сердце его болезненно сжалось. Он вспомнил вдруг Анюту и лихого итальянца с жгучими черными глазами. Где-то они теперь? Удалось ли им выбраться? И тут же подступили новые мысли: как выбраться из обреченного города до тех пор, пока не началась паника…

Мгновение они прислушивались к раздававшимся теперь один за другим взрывам, и наконец Костин быстро, почти одними губами, произнес:

— Линяем! Пока эти губошлепы ничего не поняли.

Провожаемые удивленными взглядами, Максим и Костин миновали зал для совещаний. За его пределами они облегченно вздохнули и, не сговариваясь, рысцой побежали вверх по лестнице, к той комнате, где их дожидалась Ксения. Но когда они открыли дверь, то увидели, что она не одна. В комнате, кроме нее, находились писатель Ташковекий и потный Аликпер Садыков, который держал под прицелом обоих.

— Ба! Знакомые все лица! — осклабился он и махнул рукой. — Проходи! Разговор есть!

Глава 19

Они вошли и послушно опустились в кресла, на которые указал дулом пистолета Садыков. Поверх солидного живота у него топорщился автомат, и, как заметил Максим, со спущенным предохранителем.

— Чудесно! Все птички в клетке! — Узкие глазки блеснули под толстыми веками и исчезли в складках кожи. Но взгляд их владельца не стал менее внимательным. Стоило Юрию Ивановичу слегка пошевелиться в кресле, как дуло пистолета уставилось ему прямо в лоб.

— Не двигаться! — приказал Садыков и, попятившись к окну, пристроился на подоконнике, обеспечив себе прекрасный сектор обстрела. — Не двигаться, — повторил он, но уже не так грозно. И Максим понял, что его заклятый враг неимоверно устал. Его крупное тело вроде даже уменьшилось в размерах, несмотря на внушительную амуницию: Садыков, помимо автомата и пистолета, был буквально обвешан оружием, а в углу лежали два ручных гранатомета — известные всем «мухи».

Никого из его окружения поблизости не наблюдалось. Костин и Максим быстро переглянулись.

Судя по всему, Садыкову они понадобились для его сугубо личных целей. Иначе бы в этой комнате шагу ступить было некуда от его верных прихвостней, количество которых вчера уменьшилось ровно на две боевые единицы, как раз по его, Максима, инициативе.

Но недавние потери Садыкова не беспокоили.

Интересы его распространялись гораздо дальше, о чем он не преминул сообщить своим пленникам.

— Вы мне нужны, но не все! — Он ткнул пистолетом в сторону Максима и Костина:

— Вот ты и ты! — Затем сплюнул и с пренебрежением произнес:

— Девка и писатель только балласт. Я их прикончу в том случае, если вы откажетесь выполнить мой приказ.

— Приказ? Какой еще к… — Максим попытался вскочить на ноги, но одновременно лязгнул затвор автомата, а Костин дернул его за руку и сердито сверкнул глазами.

— Не дергайся! — лениво произнес Садыков и кивнул на Костина. — У тебя умный товарищ, Богуш. Понимает, что дырка в голове хуже, чем то, что я вам сейчас предложу.

— Хорошо, я слушаю, вернее, догадываюсь, зачем мы тебе понадобились.

— Ты — хороший малый, Богуш, особенно когда не споришь со старшими по званию, — осклабился Садыков, — учти, я не наказываю ослушников, если они берут свои слова обратно.

«Ты их не наказываешь. Ты просто забиваешь эти слова им в задницу», — очень хотелось ответить Максиму, но он поймал новый предупреждающий взгляд Костина и промолчал, пожелав мысленно, чтобы его желание проделать подобный опыт с этим толстомордым ублюдком сбылось в самое ближайшее время.

А Садыков перешел от слов к делу.

— Ты и ты, — он ткнул своим толстым пальцем в Костина и Максима, — пойдете со мной. Мне нужно выполнить одно небольшое дельце…

— Писатель и женщина пойдут с нами, — перебил его Максим, — иначе я не сделаю ни единого шага из этой комнаты.

Глаза Садыкова вовсе исчезли в толстых складках кожи. Он, как бык, покачал круглой бритой головой, пробормотал что-то на родном языке и продолжил как ни в чем не бывало (Максим сделал вывод, что Садыков принял его условие):

— Через час стемнеет, и мы с вами пройдем к президентскому дворцу подземными коммуникациями. Мне необходимо проникнуть в бункер 3-12… — Он жестко посмотрел на Максима. — Ты не успел сдать схему охранной сигнализации и ловушек Рахимову. Ты сделаешь это для меня.

— С какой стати? — все-таки не выдержал Максим. — С Рахимова я хотя бы слупил в обмен на схему бэтээр или что-нибудь похлеще, чтобы добраться до границы. А с тебя какая польза?

— После того как вы поможете мне добраться до бункера, мы уйдем вместе, — процедил сквозь зубы Садыков. — Обещаю: бабу и писателя мы прихватим с собой. Зря, что ли, мы с ним водку ведрами жрали?

Он подмигнул Ташковскому, и тот передернулся от отвращения. Но Садыков, к счастью, этого не заметил или сделал вид, что не заметил. По крайней мере, он смотрел теперь на Костина.

— Вы, говорят, большой мастак проникать сквозь стены. Тарантул? — Кличку Костина он произнес с особым смаком и даже причмокнул языком от удовольствия, заметив промелькнувшую на его лице тень. — Вы слишком дешево меня оценили, господа-товарищи! Моя контрразведка работает гораздо четче и оперативнее, чем об этом подозревают в Москве. Я доподлинно знаю, зачем вы, Костин, прибыли в Баджустан. Махинации с оружием для вас — тьфу, семечки, так сказать. Вам поручено хлопнуть медного короля Токанова. Он слишком заматерел и обнаглел… Баджустан давно стал его вотчиной, где он вершит свои дела по своему усмотрению. Ваш президент вознамерился прижать его к ногтю. Вы выполняете личное поручение президента, Костин! Но в первую очередь вам поручили убрать меня, потому что именно я выполнял приказы Токанова, создавал в стране революционную ситуацию, чтобы блохи вроде Арипова и Рахимова перекусали друг друга. Но прежде с вас потребовали выжать из меня компру на Токанова.

Возможно, мы и договоримся об этом полюбовно.

После того, как поможете мне провернуть одно дельце. Я ведь тоже не лыком шит и точно знаю — когда Токанов перестанет нуждаться во мне, меня тут же прихлопнут. Правда, чуть позже сроков, в которые должен уложиться господин Тарантул. К тому времени ваши олигархи успеют договориться с президентом, а к власти в Баджустане придет вполне лояльный к России и к Токанову человек.

И более сговорчивый…

Костин и Максим быстро переглянулись. Не прошло и часа, как они обсуждали эту проблему, перед тем как направиться на встречу с Рахимовым. Садыков заметил их переглядку и вскинул автомат.

— Впредь без моего разрешения не перемигиваться и не переговариваться! Пристрелю!

— Не шутите с огнем, Садыков, — махнул рукой Костин, — пустые угрозы вам чести не делают. Пока мы не провернем это дельце, вы нас будете пестовать и беречь как зеницу ока. А вот когда мы станем вам не нужны, тогда вы свою угрозу выполните.

В этом я ни на йоту не сомневаюсь. — Он посмотрел на Максима:

— Что хранится в бункере 3-12, Максим?

— Думаю, туда перевезли золотой и валютный запасы Баджустана. Это наиболее сложный и труднодоступный сектор подземной части крепости. Когда я монтировал систему, то кое о чем догадывался…

Там мощные стены, решетки, стальные двери… С нашими силами там делать нечего.

— А кто сказал, что мы пойдем туда втроем? — съехидничал Садыков. — Подземелье будет брать моя гвардия, а вы пойдете впереди и будете отключать ваши электронные штучки, Богуш.

— И как ты себе это представляешь? — усмехнулся Максим. — Любое отключение тут же отразится на пульте. Сирена завоет так, что на другом конце Баджустана слышно будет. Я свое дело знаю, Садыков.

— Я догадался, — скривился тот и вдруг схватил Ксению за руку и притянул к себе. — Я знаю, что Тебя сделает сговорчивее. Сейчас я приглашу сюда пару своих батыров, и они на наших глазах трахнут твою сучку. Если и это не поможет, перережем ей и писателю горло. Представляю, с каким видом ты будешь наблюдать, как кровь из этой чудной шейки будет стекать в тазик, который ты собственноручно будешь держать в руках. А после мы расправимся с тобой, но так, что ты пожалеешь о том, что родился на свет. Я ведь помню, Богуш, что ты сделал с моими людьми. У меня прекрасная память на тех, кто посмел испортить мне настроение…

— Ты, тварь! Как ты смеешь? — взвился вдруг Ташковский и бросился на Садыкова. — Не смей трогать женщину!

Он замахнулся на гэбиста забинтованной култышкой, но Костин успел ухватить его за талию и с усилием, но оттащил на прежнее место.

— Успокойтесь, Артур, — сказал он, слегка задыхаясь, — эта мразь никого до поры до времени не тронет. — Он повернул голову и строго посмотрел на Максима:

— Неужто все так безнадежно?

— Почему же? — пожал тот плечами. — Но где гарантия, что господин Садыков не расправится с нами, как только я освобожу ему дорогу к сейфам? — Он окинул Садыкова скептическим взглядом:

— Наверняка на твоих счетах за границей в сотни раз больше денег, чем в казне Баджустана. Зачем тебе эти жалкие крохи?

— Не читай мне мораль, Богуш! — прошипел Садыков. — Слезы о бедных сиротах и вдовах я лить не собираюсь. — Он посмотрел на часы. — К слову, нам на все про все остается не больше суток.

К утру на месте Баджустана останется одно большое озеро…

— Что ты имеешь в виду? — быстро спросил Костин.

— То и имею! — ощерил в улыбке золотые зубы Садыков. — Последний приказ Арипова я выполнил — заложил десять фугасов в основание перемычки, которая удерживает воды озера Темирхоль.

Мои люди ждут команды по спутниковой связи.

Если перемычку взорвут, от Баджустана через пару-тройку часов ничего не останется. Волна пройдет по долине вплоть до Пянджа. Хотя нет, я ошибся.

Здесь, — он кивнул на окна, — не останется даже озера. Жидкая грязь глубиной этак метров пятьдесят — шестьдесят быстро превратится в камень…

— Ты — чудовище! — вскрикнула Ксения и попыталась вырваться из цепких пальцев Садыкова. — Ты же родился здесь! Это твой народ…

— Мой народ и моя земля там, где я смогу жить спокойно и безбедно. — Садыков оттолкнул ее и вытер ладони грязным носовым платком. — Вам, шурави, нечего терять, поэтому вас терзает совесть.

Меня же терзает лишь страх не успеть забрать то, что никому после не пригодится. Ну какой, скажите, прок в утонувших долларах?

— Да, никакого, — кивнул Максим, — но какой нам прок помогать тебе, если и так и этак погибать?

— Я отпущу вас, если поможете мне благополучно добраться до бункера. Отдам свой бэтээр и пару автоматов. А выбираться дальше — ваша проблема.

— Что ж, спасибо и на этом! Но еще одно условие. — Максим уперся костяшками пальцев в столешницу и исподлобья посмотрел на Садыкова, да так, что Ксении показалось: ее возлюбленный вот-вот вцепится в горло этому жирному мерзавцу. — Ты отдашь приказ, что взрыв перемычки отменяется.

— Увы, — Садыков развел руками, — как бы вы ни желали этого, приказ не отменить. Разве что самим двинуть туда. Антенна спутниковой связи уничтожена ракетой во время обстрела города. Сигнал просто-напросто не дойдет.

— Тогда прежде мы отправимся к твоим минерам, чтобы предотвратить взрыв, и сообщим о нем Рахимову. Он оказался милосерднее тебя и Арипова, Аликпер, — укоризненно произнес Костин, — и приказал своим командирам заняться эвакуацией мирного населения.

— Я уже сказал: меня подобными вещами не пронять, — засмеялся Садыков, — одно могу вам пообещать: чем быстрее выполните мой приказ, тем больше у вас останется времени, чтобы добраться до минеров.

Обещаю, я лично напишу записку командиру, чтобы сняли фугасы. Он мой почерк знает…

Садыков что-то выкрикнул, двери в комнату распахнулись, и на пороге возникли два местных молодчика в грязных зеленых тюрбанах и маскхалатах.

Грудь их перекрещивали ленты с патронами для крупнокалиберных пулеметов, на плечах висели автоматы, а на поясе — подсумки с запасными магазинами и гранаты. Вид у молодчиков был крайне свирепый, но и Костин и Максим знали, что за прорвой оружия скрываются зачастую никчемные и трусливые вояки.

Настоящему бойцу порой достаточно одного ножа, а уж имея автомат… Максим шлепнул себя, словно отогнал муху, по правому предплечью. Костин понял, кого из «батыров» Садыкова Богуш берет на себя в возможной схватке, но вслух сказал:

— Ладно, Аллах сегодня на твоей стороне, Садыков! Но он все видит и не простит, если ты погубишь свой народ.

Садыков скривился, но не ответил, а лишь скомандовал:

— Пошли! Молча! Чтобы не привлекать внимания! Если кто начнет допытываться, объяснения даю только я…

На улице ощутимо стемнело, но жара и духота не спадали. Черный бронированный джип завернул на узкую улочку, стремительно промчался между высоких, на удивление не потревоженных землетрясением и ракетным обстрелом дувалов и притормозил на берегу небольшого пруда, обсаженного хорошо знакомыми и такими родными на вид плакучими ивами. Среди деревьев висели фонарики, под навесом с тростниковой крышей стояли вполне европейские столики, а невдалеке чадил сизым дымом мангал.

Это было нечто среднее между уличным кафе и азиатской чайханой. И, судя по всему, уютное, удаленное от центра нехитрое заведение было любимым у жителей окрестных кварталов местечком. Максим определил это по густой сети тропинок, сбежавшихся к деревянному помосту, на котором стояли столики, а чуть в стороне находилось покрытое ковром возвышение. Здесь в прежние времена, видимо, располагались любители попить чаю согласно местным обычаям и традициям.

Сейчас, кроме чайханщика и паренька-шашлычника, здесь никого не было, хотя войны в этом оазисе спокойствия и тишины почти не ощущалось.

Конечно, если бы этому не мешала охрана Садыкова и он сам в своем затрапезном камуфляже. Изобилие оружия, которым все трое были обвешаны с головы до ног, напоминало, что война не ушла, а лишь притаилась за совсем ненадежным бастионом — старыми саманными дувалами и пыльной тростниковой крышей.

Садыков устроился за отдельным столиком, два его головореза расселись за соседним. А Костина, Максима, Ксению и писателя поместили за третьим, расположенным как бы на вершине треугольника из столиков, занятых их живописной компанией. Переговариваться пленники не могли и чувствовали себя крайне неуютно под прицелом враждебных глаз.

Они уже знали, что придется дожидаться появления какого-то Чингиса. Судя по всему, его отправили на разведку, что подтверждало их подозрения: Садыков задумал операцию не спонтанно, а готовился к ней долго и тщательно. И вероятно, в душе считал, что Аллах милостив к нему, если послал в руки столь щедрый подарок в лице Богуша и Костина…

Им подали большое блюдо плова — одно на всех — и пиалы с холодным зеленым чаем. Садыкову чайханщик принес несколько шампуров с нанизанными на них ароматными кусками мяса и бутылку водки. Телохранители же довольствовалась одним чаем: Садыков знал толк в сражениях и не позволял своим бойцам нажираться перед будущей схваткой.

С пловом пленники расправились быстро, с чаем еще быстрее. Хотя не слишком наелись, понимали: вряд ли стоило надеяться на добавку. Да и гнусная рожа Садыкова к подобным просьбам не располагала. Тогда от нечего делать пленники занялись кто чем: Костин и Максим созерцанием происходящих вокруг событий, Ксения и Ташковский — воспоминаниями.

Ксения исподтишка бросала взгляд на Максима и тут же опускала глаза, чтобы никто, и он в том числе, не посмел упрекнуть ее в подглядывании.

Последние несколько часов, которые они провели в плену у Садыкова, Максим вел себя подчеркнуто холодно и отстраненно. Взгляд его был хмурым и угрюмым. Но Ксения чувствовала себя спокойнее и увереннее. Хуже, если он опять примется блистать остроумием и воспользуется врожденным обаянием.

Тогда ей будет труднее сохранить самообладание и не выдать, насколько близок и желанен он стал для нее. Но это случится в будущем. А Ксения верила, что будущее от них никуда не денется. Счастье, которое, несмотря на ужас последних дней, она испытала впервые в жизни, не могло просто так покинуть ее, а судьба — в очередной раз и так дешево обмануть.

Она хорошо понимала, что Максим попросту изображает равнодушие. Не хочет давать лишний повод Садыкову сыграть на самых чувствительных струнах его и ее души. Любовь была их слабостью, уязвимым местом, чего могли не опасаться ни Костин, ни Ташковский. Каждый из них был сам за себя. Но Максима и Ксению свела вместе та бесшабашная ночь, и воспоминания о ней были единственным светлым пятном в череде кошмарных неприятностей, которые их преследовали последние несколько дней.

Но надо было считаться и с тем, что сейчас они не принадлежали самим себе, и любая неосторожность могла привести к потере головы, причем в самом прямом смысле этого слова.

Но даже днем, в пыли и в грязи, среди ужаса, вызванного подземными толчками и ракетными ударами, были минуты, когда она мечтала, чтобы Максим вновь обнял ее, прижал к себе и она смогла бы забыть обо всем на свете. Его прикосновения, забота, нежность и вдруг совершенно неожиданная вспышка желания в темных глазах… Она чувствовала кожей, что бесконечно дорога ему, и совсем не удивлялась, потому что испытывала то же самое… Все было совершенно необъяснимо, но Ксения впервые в жизни не думала о том, что произойдет дальше. Она полностью доверяла Максиму и Костину и не сомневалась, что они найдут выход. Ведь она давно уже догадалась, кто был тем «негодяем», который вовремя для нее расправился с головорезами Аликпера. Но до поры до времени молчала, предвкушая, как откроет Максиму, что он уже не единожды, сам того не подозревая, спас ей жизнь и, пусть это звучит старомодно, женскую честь…

Она вновь искоса глянула на Максима. И он в этот момент поднял глаза. Его губы едва заметно дрогнули, а сердце Ксении забилось прямо-таки в запредельном темпе. Она определенно сошла с ума, если хочет его сейчас не меньше, чем в первые минуты их свидания. И кажется, готова бросить не только карьеру, но и будущее, и даже жизнь к его ногам, отдать все без оглядки за одно мгновение близости с ним…

Максим поймал ее быстрый взгляд. Он многое сказал ему, хотя и был некстати, потому что отвлек от наблюдения за черным мотоциклом, уже дважды проехавшим мимо чайханы. Он разглядел двоих парней в черных шлемах и очках. При развороте тот, что сидел за рулем, тормозил ногой в солдатском ботинке. И это почему-то насторожило Максима. Но только не Садыкова и охрану. Гэбист все чаще поглядывал на часы и то и дело принимался выбивать пальцами дробь на столешнице. Но стоило Ксении остановить свой взгляд на Максиме, он вмиг забыл и о Садыкове, и о том, что ему вряд ли удастся выбраться живым из подвалов президентского дворца…

Теперь он знал, что в баре «Мургаба» она тоже была уставшей и расстроенной. И по той ночи едва ли можно судить о ее обычном поведении. К тому же она много выпила и слишком расслабилась, чтобы отбиться от его приставаний. Видимо, в тот момент ей нужен был кто-то, способный защитить, утешить, приласкать, перед кем она могла бы приоткрыть свою душу, не боясь осуждения или насмешек. Ей нужны были те простые вещи, в которых нуждается любая женщина. Только Ксения обычно о них не вспоминала, более того, даже думать об этом себе не позволяла.

А сам-то он разве не переборщил, разве не переиграл слегка той ночью, не поверив, что она неспроста послана ему накануне тяжелых испытаний?

И то, что они встретились вновь, еще раз подтвердило простую истину: все, что с нами происходит, зависит только от нас самих, от силы наших желаний. Он слишком хотел увидеть эту женщину, чтобы высказать все, что думает о ее гнусном поведении. Но судьба распорядилась по-своему и не позволила ему наброситься на нее с обвинениями.

Наоборот, события повернулись так, что все его поступки, поведение, настроение и желания зависят теперь от одного взгляда этих удивительно синих глаз. И он не против такой зависимости. Впервые Максим понял, что значит пойти в огонь и воду ради спасения по-настоящему близкого тебе человека. И он не воспринимал эти слова как дешевый пафос, как рисовку мужчины перед красивой женщиной. Это стало его жизнью, которой без Ксении он уже не мыслил.

Конечно, и сейчас она выглядела крайне усталой, но не расстроенной, не отчаявшейся. Она вела себя мужественно и решительно все это время и ни за что не хотела показать свою слабость, даже когда вполне могла положиться на него. Она не задавала лишних вопросов, и надо было видеть, как яростно блеснули ее глаза, когда Садыков принялся угрожать. Будь ее воля, она бы растерзала подлеца.

Именно такие женщины нравились Максиму, но в жизни почему-то не попадались. И только теперь он понял, что всегда мечтал о подобной женщине, искал ее, а когда встретил, поначалу просто-напросто испугался: редко кому такие красавицы и умницы по зубам. А потом решил: пусть все идет своим чередом. Зачем-то ведь они встретились и провели ту слишком короткую ночь вместе? И если им суждено расстаться, то эта встреча не пройдет бесследно.

И еще он подумал, что стоит жить для того, чтобы испытать подобные мгновения счастья.

Он вновь украдкой посмотрел в ее сторону. Ксения, склонившись к Ташковскому, о чем-то шепталась с писателем. Костин что-то неразборчиво пробормотал и довольно сильно пнул под столом Максима. Тот с недоумением уставился на него.

— Третий раз, — произнес одними губами Костин и скосил глаза в сторону.

Но Максим и сам уже заметил все тот же черный мотоцикл, который по неясной пока причине кружил возле чайханы, а стража Садыкова старательно делала вид, что ничего не видит и не слышит. И это тоже было удивительно, потому что прежде без внимания не оставалась ни одна муха, пролетевшая в десятке метров от жирной физиономии Аликпера Садыкова, ни одна блошка, проскочившая мимо его толстой задницы… Максим проводил взглядом мотоцикл. Что-то ему не понравилось на этот раз. И прежде чем Максим вскочил на ноги, он понял, что именно ему не понравилось. Мотоциклист больше не тормозил, он разгонял мотоцикл, чтобы на большой скорости промчаться мимо чайханы…

Глава 20

— Ложись! — закричал Максим не своим голосом. Он коршуном бросился на Ксению и в мгновение ока затолкал ее под стол. Как оказалось, вовремя. Раздался один взрыв, другой… Она увидела, как упал на колени Ташковский. Думала даже, что его ранили, но он просто тоже заполз в укрытие.

Застрекотали автоматные очереди. Ксения сжалась в комок и впервые в жизни пожалела, что природа наградила ее длинными ногами. Все же она сумела подтянуть их к груди. Ташковский больно придавил ей руку, от него сильно несло потом.

Ксения, задыхаясь от страха, успела подумать: зачем Максим выскочил из-под стола? Ему что, больше всех надо в этом мире? Ее зубы лязгнули, но не от холода. Женщину затрясло как в лихорадке, и она ничего не могла поделать, чтобы унять эту дрожь.

Там, над столом, что-то яростно кричали и стреляли. Она слышала, как совсем близко свистят пули и визжат осколки. Один из них вонзился в помост, где стояли столики, и дерево вокруг него вмиг почернело. Затем Ксения увидела чью-то руку, всю в крови. Пальцы скребли по доскам настила, затем рука дернулась, а пальцы так и остались скрюченными.

Ташковский стоял на коленях к ней спиной. Согнувшись в три погибели, он придерживал стол, обхватив две ножки перевязанными руками. Все-таки он был сильным мужчиной, иначе стол давно бы перевернули вверх тормашками… Ксения ухватилась за две другие ножки и в меру своих сил попыталась их удержать. Она понимала, что столешница — весьма условное укрытие, и им просто посчастливилось, что никто из стреляющих не опустил ствол автомата чуть ниже…

Неожиданно все стихло, если не считать громких стонов. Кого-то, видимо, ранили. Ксения не смела пошевелиться, но даже если бы захотела это сделать, то не сразу сумела бы разогнуть затекшие ноги. И лишь когда Максим заглянул под столешницу и подал ей руку, она с трудом выползла наружу и едва сдержала крик от увиденного.

Угрюмый Ташковский стоял рядом и тоже созерцал побоище, один вид которого у всякого нормального человека вызвал бы приступ тошноты. Но они уже не ощущали себя нормальными людьми.

За последние сутки насмотрелись и на обезображенные трупы, и на лужи крови и, как губка, впитали в себя страшные запахи бойни, сгоревшего пороха и людских экскрементов. Только кровь здесь была слишком свежей, а людей еще десять минут назад они видели живыми и здоровыми… Мертвый чайханщик лежал возле мангала с развороченной головой, «батыры» Садыкова валялись друг на друге буквой "х", оба мотоциклиста уткнулись лицом в пыль у самого помоста. И лишь колеса мотоцикла продолжали вращаться да тонкими струйками текло вино из пробитого пулями огромного глиняного кувшина. Из-за него выглядывала испуганная физиономия мальчишки-шашлычника. В отличие от хозяина он вовремя успел сигануть в укрытие…

Ксения перевела дух и оглянулась на Максима.

Оказывается, все это время она не отпускала его руку. Он попытался стереть кровь со щеки, увидев, с каким испугом любимая женщина смотрит на него. Но только еще больше размазал ее по лицу и засмеялся, махнув беспечно рукой:

— Пустяки! — И объяснил, весело поблескивая глазами:

— Слегка задело! До свадьбы зарастет!

Он лихо подмигнул ошеломленному писателю, и Ксения поняла, что Максим еще не отошел от схватки. Она хотела спросить, как получилось, что они остались живы, а те, кто по идее должен был их убить, превратились в трупы. И тут увидела Костина. Он стоял на коленях перед лежащим навзничь Садыковым. Его спина загораживала обзор, и она не могла понять, что Юрий Иванович делает такое с их бывшим врагом. Садыков был жив, но по тому, как он стонал, глухо, с надрывом, она поняла, что он ранен, и, видимо, тяжело.

Ксения сделала шаг к Костину и открыла было рот, чтобы предложить помощь, но Максим опередил ее:

— Не надо! — Он мягко придержал Ксению за плечо. — Жить ему осталось пару минут, не больше. Но он в сознании, и Юрий пытается кое-что узнать…

Она недовольно оглянулась на него и в следующее мгновение увидела, как поднимается рука с пистолетом у, казалось бы, бездыханного трупа мотоциклиста, лежащего чуть дальше от помоста. И дуло этого пистолета было направлено на Максима.

— Нет! — что было сил закричала Ксения и попыталась закрыть любимого своим телом, но в следующее мгновение оказалась почему-то на земле, лицом вниз. Прямо над ее головой прогремело несколько выстрелов и послышалась громкая ругань.

Уши ей заложило от стрельбы. Она не могла разобрать, кто ругается, и не знала, кто в кого стреляет.

Максим в мотоциклиста? Мотоциклист в Максима?

Или оба одновременно? Горячие гильзы отлетали и больно ударяли ее по спине. Кто-то изо всех сил давил ей коленом на спину. Она надеялась, что Максим. А ругался все-таки Ташковский. Она слегка подняла голову и увидела его распластанное тело рядом с собой, а его рот извергал такие непотребные матерные слова, что уши ее загорелись огнем.

И это сейчас, когда ее жизнь висела на волоске! Но ведь и Ташковский в своей прежней жизни вряд ли часто использовал подобный словесный арсенал!

Наконец Максим соизволил снять колено с ее спины и помог подняться. Ташковский пыхтел рядом и разглядывал дырку на рубахе. Пуля каким-то чудом не задела его.

— Черт бы тебя побрал! — Максим едва сдерживал ярость. — Тебя ведь могли убить! Что за пионерские порывы? — Он как следует тряхнул Ксению за плечи и прокричал, выплеснув на нее весь свой страх:

— Дура! Где твои мозги? Зачем лезешь под пули?

Задыхаясь от ярости, пережитого ужаса и возмущения, Ксения вырвалась из его рук и что было сил влепила ему пощечину — смачную, хорошую пощечину. Потом она закричала так, как никогда в жизни не позволяла себе, — словно остервеневшая, обезумевшая вконец базарная торговка:

— А тебя что, не могли убить, идиот несчастный?

Зачем ты подставляешь свою дурную башку? Их две у тебя, что ли? Или три? Тебе жить надоело? Как ты смеешь… Как можешь… — Она почувствовала, что силы покидают ее. Сердце готово было выпрыгнуть из груди. Ксения хватала ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Слова рвались из стиснутого спазмами горла, но звуки не могли пробиться наружу. Ее трясло то ли от злости, то ли от только что пережитого стресса. Багровый отпечаток ее ладони проступил на щеке Максима. Она смотрела на него и видела, что его губы страдальчески скривились. И поняла вдруг, что плачет. По щекам бежали слезы, она вытирала их ладонью, не замечая, что размазывает по лицу грязь и копоть.

Максим продолжал молча и растерянно смотреть на нее. А она видела только его глаза. В них отражались обида и боль… И тогда, забыв про все, Ксения бросилась ему на шею и принялась исступленно целовать его щеки, глаза, губы… Господи, он жив!

Слава богу, он жив! Какое счастье, что он цел и невредим!

Наконец она пришла в себя, и то от боли: с такой силой Максим обнял и прижал ее к себе. Казалось, сломает ей кости.

— Дурочка! — В его голосе уже не слышалось злости. — В меня очень сложно попасть даже из гранатомета. А ты хотела, чтобы меня убили из пистолета? У меня шкура толще, чем у носорога!

— Что ты бахвалишься? — Она устало уперлась ладонями ему в грудь, освобождаясь из его объятий. — Пули железо пробивают, а не то что шкуру носорога.

— Максим, — раздался за ее спиной голос Ташковского. — Я много раз описывал подобные схватки и только теперь понял, что это было бледным подобием того, как дерутся на самом деле.

— А я что говорил? — отозвался вместо Максима Костин. — Вы же вместо того, чтобы прислушаться к советам, обвинили меня в кощунстве. Но я ведь не посягал на ваш писательский талант, Ташковский. Я хотел вам помочь. По правде, ваша «Волчица» мне понравилась. Но вы никогда не видели настоящих драк, кроме как в американских боевиках, поэтому я нахохотался от души, когда читал в романе их описание.

Ксения наконец-то оторвалась от Максима и оглянулась. Ташковский и Костин стояли друг против друга, склонив головы, как два готовых к схватке мериноса. Ташковский отступил первым. Он положил руку на плечо оппонента и неожиданно покорно произнес:

— Принимается. Только зовите меня Артуром.

Мы ведь теперь в одной лодке, независимо от того, умеем или не умеем драться по-настоящему.

Костин, в свою очередь, тоже хлопнул его по плечу и ухмыльнулся:

— Принимается. Но я научу вас драться так, как дерутся настоящие мужики. Задатки у вас имеются, и, если судить по тому, как вы навернули стулом по голове этому ублюдку, — кивнул он на распростертое у его ног тело Садыкова, — далеко пойдете!

Ташковский бросил взгляд на неподвижную жертву своих рук, закрытую с ног до головы сдернутой со стола окровавленной скатертью.

— Он мертв? — Его голос сорвался от волнения.

— Не пугайтесь, — усмехнулся Костин. — Вы здесь ни при чем. Ему разворотило живот гранатой. Я ничего не мог поделать. Он просил у меня пистолет застрелиться, но до этого не дошло. Аллах прибрал его к себе. Вернее, их мусульманский дьявол.

— Ты узнал позывные минеров? — хмуро справился Максим.

— Нет, он почти не понимал моих вопросов, — ответил Костин, — только просил пистолет и еще бормотал, что его подставил Чингис. Это вполне вероятно. Ведь никто, кроме Чингиса, не знал, где Садыков назначил стрелку.

— Но зачем этому Чингису понадобилось избавиться от Садыкова? — удивилась Ксения.

— Кто их знает? — пожал плечами Костин. — Азиатская душа — потемки!

— А может, все-таки не Садыков был главной мишенью? — кивнул на убитых мотоциклистов Ташковский. — Может, хотели пристрелить вас и Максима?

— Война все-таки не убила в вас романиста, — усмехнулся Костин, — но должен признать — в вашей версии что-то есть! Этот неизвестный Чингис вполне мог узнать от Садыкова, что тот решил использовать Максима и меня вместо отмычки ариповских сейфов, и попытался, видимо с помощью сообщников, нас прикончить.

— Но зачем ему нас убирать? Вряд ли он переметнулся на сторону Арипова, — засомневался Максим. Он наклонился и вытащил из-под трупа телохранителя Садыкова автомат, обтер полой халата кровь с приклада и дула. — Наверняка они избавились от Садыкова. А нас никто не думал убивать, пока мы сами не вступили в драку.

Максим проверил наличие патронов в магазине, передернул затвор автомата, досылая патрон в ствол, после этого спустился с помоста к трупу одного из мотоциклистов. Перевернул его ногой и, присвистнув от удивления, обратился к Костину:

— Гляди! Наш общий знакомец! Но как он здесь, черт возьми, оказался?

Костин спустился к нему. Снизу на него смотрели уже остекленевшие глаза полковника Горбатова.

Шлем скатился с его головы. Жидкие светлые волосы слиплись от грязи, открытый рот был забит песком…

Вот и съездил в отпуск на Волгу, пронеслось в голове у Юрия Ивановича, наглотался песку вдоволь за чужие денежки… Но вслух он сказал другое:

— Я не ошибся. Все они тут повязаны. И Горбатов, и Садыков, и наверняка сам Катаев. Хотели взять валюту и золото, а после укрыться на базе.

А нас бы урыли, как только добрались бы с нашей помощью до сейфов. На кой ляд им свидетели, да еще те, что слишком много знают об их махинациях?

— Никогда не думал, что Горбатов подастся в киллеры, — покачал головой Максим. — Мне казалось, он от своей бронетехники лишний раз задницу не оторвет. Видно, припекло. Или приказ получил такой, что вмиг пересел с танка на мотоцикл? — Он склонился над убитым и закрыл ему глаза. — Хвастался, что Горбатова могила исправит. Вот и покроет земля все твои грехи, Володя.

— Надо будет их похоронить. Второй парень, видать, тоже с базы, — кивнул в сторону напарника Горбатова Костин. — Я его там видел. Капитан с КПП.

— Я тоже его видел, — согласился Максим. — Я ведь встречался с генералом на базе. Поначалу он показался мне честным малым. Как он себя в грудь бил; мерзавец, клялся, что его вояки ни при чем…

— А ты думал, он тут же признается во всех аферах? Да я и секунды не сомневался, что он по уши увяз в грязных делишках Токанова. Сидеть на мешке с золотом да не украсть? Думаешь, он ради идеи в этом гадючнике два срока задержался? Да он на пару с Ариповым такие дела творил, стольких наркодельцов доил, что не вышепчешь!

— Ничего не пойму, — Ташковский покачал головой, — объясните еще раз, господа командиры.

Выходит, это ваш общий знакомый? Но с какой стати ему нас убивать?

— Не просто знакомый, даже приятель… Но большие деньги очень быстро превращают людей в скотов. Конечно, не всех. Но это скорее исключение из правил. Володьку они точно превратили в скотину. — Костин огляделся по сторонам. Если бы не жидкий свет, казалось, повисшей на минарете луны, они бы утонули в темноте, как муха в чернилах. — Пора сматываться, — сказал он устало. — Женщины и писатели, как самое слабое звено нашей компании, отныне и до особых распоряжений закроют рот на замок и избавят нас от глупых вопросов и разъяснений. Если я скажу, что медведь — птичка и чирикает, значит, в данный момент так оно и есть!

И никаких разногласий с моим мнением.

— Насколько я понимаю, Юрий Иванович, — осторожно поинтересовался Ташковский, — вы берете командование на себя?

— Вы все правильно понимаете, — усмехнулся Костин. — Видите ли, на войне командиров не выбирают общим голосованием. Это вам не игры в демократию. Или вам захотелось самому покомандовать?

— Что вы, что вы, какой из меня командир? — поднял руки вверх Ташковский. — Я даже не спорю и полностью принимаю ваши условия.

— Думаю, нам надо переместиться в безопасное место и обсудить, что делать дальше? — предложил Максим. — Можно обогнуть пруд и укрыться на время в кустах.

— Я хотя и не имею права голоса, — подала все же голос Ксения, — но предлагаю прихватить с собой что-нибудь из еды. Честно говоря, у меня живот прирос к позвоночнику от голода.

— Ну, это хороший признак! — усмехнулся Максим и обнял ее за плечи. — Ты помаленьку привыкаешь к жизни в боевых условиях. Пожалуй, я презентую тебе один из автоматов. Ты когда-нибудь держала в руках оружие?

Ксения с вызовом посмотрела на него:

— Представь себе, не только держала, но и неплохо стреляла. Ты забыл, что в школе у нас были уроки военного дела. Военрук вывозил нас на стрельбы наравне с мальчишками.

— Си вис пассум пара беллум! — глубокомысленно заметил Костин и перевел:

— Хочешь мира, готовься к войне! Небось отлынивали от военного дела, как все девчонки?

— Но я ж не знала, что это может пригодиться, — произнесла виновато Ксения, — но я была не худшей ученицей и даже, помнится, ездила на краевые соревнования.

— Ну, тогда мы точно не пропадем! — Максим повесил ей на плечо свой автомат и ободряющее похлопал по спине. — Вы зачисляетесь в наш спецотряд, боец Ксения Остроумова. Надеюсь, вы достойно справитесь с заданиями, которые на вас возложит наше командование. — И он весело улыбнулся, показав глазами на Костина.

— Я и вправду справлюсь, Максим, — сказала она серьезно и добавила едва слышно только для него одного:

— Мне с тобой ничего не страшно, честное слово. Но я очень жалею, что у меня нет с собой видеокамеры, хотя бы любительской. Такой материал пропадает! Мы бы рассказали правду о том, что здесь происходило и кто в этом кошмаре виноват. — И требовательно на него посмотрела:

— Мы ведь доберемся когда-нибудь до России, ведь правда доберемся?

Максим не ответил, но крепко сжал ее руки, а по его глазам она поняла все, что он хотел сказать ей, но не посмел сделать это при других мужчинах.

Ташковский взирал на них со стороны. Затем повернулся с Костину и тоскливо сказал:

— Я буду для вас обузой, Юрий Иванович. Может, мне стоит вернуться к Рахимову и переждать всю эту чертовщину в его штабе? — И, заметив, что Костин хочет его перебить, заговорил сбивчиво и торопливо, словно боялся, что его не правильно поймут:

— Я просто не хочу вам мешать. Без меня вы быстрее доберетесь до границы и, если получится, после, как только окажетесь в России, поможете мне выбраться отсюда.

Я ведь ничего не могу своими руками, и долго еще не смогу… — Он перевел дыхание.

И в это мгновение Костин вклинился в его речь:

— Прекращайте болтать ерунду, Ташковский! Вы вполне годитесь на роль тарана или метателя табуреток в головы тех, кто посмеет на нас напасть. А к Рахимову вы попросту не успеете добраться, равно как и мы до границы. Эти сволочи взорвут фугасы через двадцать часов, и я чувствую, что никто, кроме нас, не сумеет им помешать.

Если не мы, то кто же? Кто же, если не мы? — вспомнился вдруг девиз из ее комсомольской жизни. Но Ксения не решилась произнести его вслух.

Слишком нарочито звучали слова, слишком пафосно, но, с другой стороны, иначе нельзя было назвать то, что предлагал им сделать Костин.

Мужчины перетащили трупы Садыкова и его вояк за глухую стену чайханы, чтобы не слишком мозолили глаза. Тела Горбатова и капитана с КПП завернули в скатерти и опустили в общую могилу, которую вырыли на берегу пруда. Костин протянул шашлычнику российскую сотню, чтобы похоронил чайханщика по местным обычаям.

Все это они проделали прежде, чем забраться в бронированный джип с тонированными стеклами и без номеров. Но в этой стране все знали, кому он принадлежит, а дорогу ему уступали даже правительственные кортежи. Теперь в нем находились другие пассажиры. И они не знали, что их ждет впереди, но верили, что их жизнь не оборвется за первым поворотом. Слишком многое хотелось успеть сделать, только время почему-то бежало гораздо быстрее, чем колеса трофейного автомобиля. А на их долю остались терпение, выдержка и надежда, которая, как известно, умирает последней!

В городе началась эвакуация. План Рахимова был до жестокости прост, но эффективен. Несколько эвакуационных команд, начиная одновременно с восточной и западной окраин, обходили дом за домом и вытаскивали оставшихся в городе людей на улицу. Им не позволялось брать с собой никаких вещей, кроме небольшого запаса продуктов и воды. В результате уже через час город напоминал растревоженный муравейник.

У офицеров этих команд и на блокпостах имелись карты, испещренные синими и красными линиями. Красные обозначали позиции войск, и гражданскому населению запрещалось их пересекать под страхом смерти. Голубыми были обозначены маршруты беспрепятственного передвижения в сторону гор. В основном по той дороге, по которой Костин и Анюта и чуть позже Максим добирались до военной базы.

Не все было гладко в этой операции. Люди плохо понимали, что происходит. Военные не объясняли, по какой причине выбрасывали их из домов, поэтому родилась масса слухов и домыслов. Договорились до того, что русские забросают долину бомбами или взорвут плотину в верховьях реки, что было совсем недалеко от истины. Говорили что-то и о селевом потоке, который мчится к Ашкену. Но это была всего лишь одна из версий эвакуации, и отупевшие от кошмаров войны люди воспринимали ее как наименьшее из зол. От потока можно было спастись, поднявшись в горы, бомбы же уничтожат все в округе, и от них нигде не будет спасения…

Синие линии на картах предполагали одностороннее движение, и тех, кто пытался вдруг повернуть назад, солдаты останавливали и возвращали в русло людского потока, спешащего из города. Для тех, кто противился, в качестве аргумента привлекались штыки и резиновые дубинки. Но иногда даже штык не действовал на какого-нибудь обезумевшего в поисках семьи человека, и независимо от того, был то мужчина или женщина, раздавался выстрел, и тело оттаскивали в ближайший арык, чтобы оно не мешало движению.

Иногда на перекрестках, где сталкивались и перемешивались колонны эвакуируемых, возникали заторы и свалки. Солдаты орали, стреляли в воздух, а когда не помогало, то и в обезумевшую толпу.

После этого на земле оставались трупы задавленных и растоптанных людей — жертв паники и неразберихи, которые усугублялись ночной темнотой, слабо разбавленной светом звезд и луны.

Джип двигался в людском потоке, но его никто не останавливал. Солдаты провожали его недружелюбными взглядами, беженцы шарахались в сторону…

Максим вел машину: все-таки считал себя старожилом Баджустана. Но и он порой блуждал в хитросплетениях улиц и переулочков, плотно забитых медленно бредущей людской массой. Звуки то и дело вспыхивающих перестрелок отражались от дувалов и темных фасадов домов. Порывы сухого ветра гнали по загаженным мостовым обрывки бумаги, пустые пластиковые бутылки и клочья ярких пакетов. Прибитый ветром едкий дым пожарищ стлался понизу, забивая ноздри и горло.

Максим то и дело тормозил, объезжая то один труп, то другой, то третий. В основном это были мужчины, гражданские, не военные. Одно тело лежало прямо посередине мостовой, и они с трудом смогли его обогнуть. Женщина в ярком шелковом платье — красном с желтыми узорами, вероятно самом лучшем у нее, лежала раскинув руки, а к ней приткнулось еще одно тельце. Они приняли его поначалу за куклу. Но это был ребенок — девочка — года два, не больше. Она лежала рядом с матерью и действительно напоминала тряпичную куклу с неестественно вывернутыми ручками и ножками.

Максим чертыхнулся, заметив ужас в глазах Ксении. Но он не мог приказать ей закрыть глаза.

Наконец, когда над горами забрезжил слабенький рассвет, они вырвались на окраину города и свернули в какой-то проселок. Людей здесь было меньше, и вскоре они поняли почему. Через пару километров они оказались на месте побоища, которое устроил Рахимов с помощью Садыкова, в одночасье уничтожив бронетанковую дивизию Арипова. Чадили, догорая, танки и бронетранспортеры, повсюду вперемежку с искореженным металлом, стреляными гильзами, неразорвавшимися снарядами валялись обгоревшие трупы, противно воняло горелым мясом, резиной, металлом…

Ксения старалась не смотреть в окно. Все внимание она устремила на Максима, который, плотно сжав побелевшие губы, медленно вел джип сквозь этот страшный натюрморт, авторами которого были жестокость и алчность. Костин, высунувшись из окна, штурманил. Но вскоре ему пришлось выйти из машины. Он пошел впереди. Они с Максимом опасались, что трассу могли заминировать.

Дорога пошла под уклон, и здесь они воочию убедились, что их подозрения небеспочвенны. Искореженный бронетранспортер валялся поперек дороги вверх колесами. Похоже, взрыв прозвучал с полчаса назад. Не улеглась еще пыль на дороге, не потемнела кровь на броне и сверкала, как только что нанесенная лаковая краска. Но мухи уже облепили трупы, свисающие из люков машины и лежащие на земле, — трупы солдат, которых взрывом сбросило с брони… В небе кружились стервятники, радуясь новой добыче. А за разбитым бронетранспортером дрались два мародера, не сумевшие поделить большую черную сумку…

Максим хотел на полном ходу проскочить мимо опасного места. Неизвестные проходимцы вполне могли подложить еще парочку мин, а то и фугас. Но сидящая рядом Ксения вдруг схватила его за рукав и закричала. Он не понял ни слова, но почувствовал ее ужас. Женщина кричала, вытянув руку в сторону бронетранспортера. Максим наконец с трудом разобрал:

— К-к-камера, н-н-наша к-к-камера! Володя… Олег…

Костин, заслышав ее крики, вернулся и вскочил на подножку. Но Ксения уже не кричала, а рыдала, прикрыв лицо руками.

— В чем дело? — спросил Костин. Максим не ответил, а молча развернул джип в направлении взорванного бронетранспортера.

Мародеры, заметив выскочивших из джипа вооруженных людей, рванули через дорогу в горы. Вероятно, дезертиры какой-то из двух армий. Они были в рваных военных брюках, по пояс голыми, но головы их украшали каски, явно подобранные на месте взрыва. Сумку они бросили, и Максим первым делом поднял ее с земли. Он запретил Ксении подходить к бронетранспортеру, и она наблюдала за ними из джипа.

Им не пришлось долго осматривать военную машину, чтобы понять: все в ней погибли от взрыва мощного фугаса. Он взорвался под днищем машины.

От находившихся внутри людей мало что осталось.

Но Костин нашел корочки служебного удостоверения. Ксения не ошиблась — именно в этом бронетранспортере ехали и погибли режиссер и оператор программы «Личное мнение».

Максим подошел к Ксении, подал ей слипшееся от крови обгоревшее удостоверение. Она уже не плакала. Взяла в руки документ, подняла на Максима абсолютно сухие глаза, но взгляд ее был чужим и отстраненным. Такой Максим еще ее не видел. Ксения положила удостоверение в карман куртки, затем приняла из рук Максима камеру и с профессиональной тщательностью осмотрела ее. Удивительно, но оптика не пострадала, да и других видимых повреждений она не обнаружила. Ксения включила камеру. Аккумуляторы оказались заряженными, и она работала…

Максим и Костин молча наблюдали за ней. Женщина подняла камеру на плечо. Чувствовалось, что она тяжеловата для нее. Но Ксения, закусив губу от напряжения, принялась снимать взорванный бэтээр, изуродованные трупы… Потом она уселась прямо на песок, вперемешку с камнями усыпавший дорогу, и бесстрастно наблюдала, как Максим с Костиным копают яму и стаскивают туда тела убитых. Когда над могилой вырос невысокий холмик, она вновь взяла в руки камеру…

Ташковский, который не мог носить камни руками, подкатывал их к могиле ногами. Ксения выложила из камней невысокую пирамидку. Потом тихо попросила Максима:

— Ты — человек военный, запомни, пожалуйста, ориентиры. Я думаю, мы сюда еще вернемся.

Через десять минут джип вновь мчался по направлению к российской военной базе. До взрыва перемычки оставалось чуть больше шестнадцати часов…

Глава 21

Анюта наблюдала за тем, что происходит снаружи, в щелку крохотной сараюшки, сооруженной на дне карьера из кусков ржавого железа, вероятно, для сторожа, охранявшего здесь в былые времена технику. Ни сторожа, ни самой техники не осталось и в помине. Сейчас по дну карьера сновали лишь военные грузовики, и все еще много было солдат, хотя с рассветом количество их значительно поубавилось.

За ее спиной на грязном полу сидела растрепанная, с подбитым глазом Галина Ивановна и тихо выла, перемежая вопли ругательствами и возмущенными тирадами на украинском языке. Но Анюта давно уже перестала обращать на нее внимание.

Гораздо больше ее занимало то, что происходит на воле.

Офицер, который затолкал их в сарай, к счастью, не оставил часового. Дверь просто подперли ржавым обрубком рельса. Когда их схватили и повели к карьеру, Галина Ивановна болтала без умолку, стараясь уговорить солдат. Объясняла, что не она убила их товарища, но никто не обращал на ее крики внимания. Солдаты плохо понимали русский язык, а может, настолько отупели от усталости и голода, что почти перестали воспринимать все, кроме ругани командиров.

Пленниц довели до сараюшки, заперли там и, как надеялась Анюта, тут же забыли о них. Не в силах больше выносить визгливый речитатив Галины Ивановны, Анюта повернулась к ней.

— Господи, когда вы, наконец, уйметесь? — спросила она устало. — Вы хотите, чтоб вам заткнули глотку пулей? Они это сделают, когда начнут сходить с ума от ваших воплей.

Галина Ивановна моментально захлопнула рот.

Но не надолго.

— Это невыносимо! Как вы все это только терпите! — Она страдальчески скривила свое полное лицо, которое за эти дни значительно уменьшилось в объеме, а кожа повисла складками. Когда Галина Ивановна смотрелась в зеркало, она всякий раз охала в отчаянии, словно проблемы с лицом огорчали ее гораздо больше, чем их весьма незавидное положение.

Она поерзала широким задом по полу, принимая более удобную позу, и проворчала:

— Я найду, куда пожаловаться, когда вернусь домой. Так нельзя обращаться с гражданами другого государства. Разве мы виноваты, что у них началась война? Я ехала с добрыми намерениями закупить у них большую партию хлопка для нашей фабрики.

Они же чуть не изнасиловали меня, избили…

— Скажите спасибо, что не убили! — взорвалась Анюта. — Вы застрелили их товарища. И если разберутся, кто это сделал, вам не поздоровится.

— Но откуда они узнают? — возразила хохлушка. — Они думают, что это азер, как его? Масхатов?

— Думают, — Анюта презрительно улыбнулась, — но до поры до времени. Пока я им не скажу.

Галина Ивановна открыла рот от изумления:

— Вы что ж, и вправду продадите меня, милочка? — Она осеклась, увидев выражение глаз Анюты.

— Скажу все как было, если вы не заткнетесь. — Анюта угрожающе сжала кулаки, так, что ногти впились в ладони. — Вы убили не только солдата, но и Аскера. Это вы застрелили его и кололи штыком, а не эти гады, — ткнула она пальцем в сторону карьера. — Аскер был неплохим человеком. Может, не очень смелым, но кто сейчас смелый? Он не заслужил подобной смерти. Я вам этого не прощу. Так что берегитесь и не злите меня. Учтите, если я вас сейчас пристукну, это будет не убийство, а возмездие за все ваши грехи и дрянные поступки. Если бы вы не украли пистолет Джузеппе, возможно, нас бы не тронули.

Сейчас она говорила медленно, спокойным ровным голосом. Но лучше бы кричала. Это было бы понятнее Галине Ивановне. Но тем не менее она ощутила угрозу в голосе Анюты. И до нее в конце концов дошло, что девушка не шутит. Глаза хохлушки налились ужасом. Она отодвинулась в дальний угол сарая. А Анюта продолжала говорить, все так же размеренно и монотонно:

— Не выводите меня из себя, пустомеля! Вы довели меня до того, что я запросто могу вас убить.

Уверяю, мне это ничего не стоит. — Она пыталась держать себя в руках, но даже пальцы ее дрожали от гнева.

Она видела, какое впечатление произвели ее слова на Галину Ивановну, и удивлялась самой себе. Никогда прежде она ни на кого не набрасывалась с такой яростью и решимостью. Слишком долго профессиональная выучка заставляла ее сдерживать свои чувства. Ведь даже встретив Костина, она никак не показала, что очень рада видеть его. И она сказала не правду Максиму. Ну, о том, что в Хороге у них ничего не было. Анюта влюбилась в Костина без памяти, с первого взгляда, с первого слова, обращенного к ней. И у них было всего три дня. Три дня безумной, никогда прежде не испытанной страсти. В ресторане Костин моментально узнал ее, но не показал виду, не выдал ни единым словом, что они были когда-то близки. И это поначалу обидело Анюту, а потом она поняла: что Юрий Иванович не хотел становиться яблоком раздора. А она так и не успела объяснить ему, что Максим был для нее всего лишь отдушиной в череде серых, тоскливых будней…

И тоска по несбывшейся любви, замешанная на усталости и тревоге за судьбу любимого человека, вдруг вылилась в эту необузданную ярость. Анюта с наслаждением выплескивала эту ярость на совершенно негодную и непорядочную бабу. Девушка чувствовала в ней скрытую опасность, но понимала, что в данный момент она гораздо сильнее и увереннее этой сволочной тетки с перекошенным от страха лицом. Анюта смотрела на ее оплывшее тело, двойной подбородок, презрительно-хитроватый взгляд и даже представить себе не могла, что кто-то мог любить эту фурию, нежно обнимать ее толстые плечи, целовать тонкие губы… Но дело даже не в фигуре, а в сути. Галина Ивановна никак не вписывалась в образ любящей, готовой жертвовать всем ради любви женщины… Нет, она скорее зубами порвет, чем что-то отдаст…

Анюта отвернулась от хохлушки и вновь посмотрела в щель. Снаружи ничего не изменилось. Все так же сновали взад-вперед солдаты, выкрикивали приказы командиры; их, впрочем, мало кто слушал и еще меньше подчинялся. Грузовиков, правда, поубавилось. Две машины, густо облепленные людьми, медленно поднимались по дороге, ведущей из карьера.

Никто по-прежнему не обращал внимания на их сараюшку. Анюта отошла от двери и решила осмотреть раны на ногах. От солдатских штыков. Она выдернула из рук Галины Ивановны сумочку, которую та прижимала к груди, и вывалила ее содержимое на один из ящиков, валявшихся в углу сарая. Среди обычного женского барахла — помады, туши для ресниц, расчески, пудреницы с зеркальцем, ручки, записной книжки и кошелька, где оказалось довольно много денег: украинские гривны, российские сторублевки и триста долларов мелкими купюрами, — Анюта обнаружила пузырек с аспирином, пакет женских прокладок и несвежий носовой платок со следами губной помады. Все пропахло старой пудрой и дешевыми духами.

Галина Ивановна молча наблюдала, как Анюта роется в содержимом ее сумки. Девушка заметила ее взгляд и с издевкой сказала:

— Не бойтесь, кошелек я не трону! — Штыковые порезы оказались неглубокими, но они все еще кровоточили, а при такой жаре могли быстро загноиться. Анюта вытерла кровь прокладками, оторвала от подола рубахи две длинные ленты и, как могла, перевязала раны. Затем натянула джинсы, взяла пузырек, вытряхнула на ладонь две таблетки и с трудом, но проглотила их без воды. — Не стройте из себя мокрую курицу, обработайте раны, — приказала она Галине Ивановне и бросила ей на колени оставшиеся прокладки, носовой платок и пузырек с аспирином.

Анюта опять довольно долго наблюдала за тем, что происходит снаружи. Тени откосов и бетонных столбов разрушенной войной линии электропередачи стали короче. Она поняла, что приближается полдень. Жара становилась невыносимой. Пот струился у Анюты по лицу и ложбинке на спине.

Наконец ей надоело пустое созерцание. Тем более, что ничего нового за стенами их тюрьмы не происходило. Анюта отошла от двери и принялась обследовать сарай изнутри, Галина Ивановна молча сидела в своем углу. Прокладки, платок и пузырек с аспирином лежали у нее на коленях, и она, кажется, даже не притронулась к ним. Женщина уставилась выпученными от страха глазами в одну точку и только слегка шевелила губами. Вероятно, молилась.

Но это было гораздо лучше, чем слушать ее истеричные визги.

Демонстративно не обращая на нее внимания, Анюта обошла по периметру их убогую хижину, проверила ящики. Они оказались пустыми. Но за старым стеллажом она обнаружила ручной, похоже кузнечный, молот и кирку. И то и другое в приличном состоянии.

Затем она тщательно осмотрела стены и крышу сарая. Деревянный каркас лачуги был изготовлен из досок, скрепленных гвоздями и проволокой. Дерево уже стало трухлявым, рассохшимся на солнце, гвозди и проволока — ржавыми. С такими орудиями, как молот и кирка, Анюте не составило бы труда разрушить постройку, при условии, что никто не услышит ударов. Но это было так же маловероятно, как и то, что к ночи солдатня все-таки покинет карьер. Правда, до ночи еще надо было дожить, а Анюта уже все больше и больше ощущала себя цыпленком в духовке. Чем выше поднималось солнце, тем сильнее раскалялись железные стены их тюрьмы.

Все же она поставила молот и кирку поближе к двери, замаскировала их ящиками и присела на один из них рядом с выходом.

Стены нагрелись до такой степени, что к ним нельзя было прикоснуться. Женщины обливались потом и задыхались от духоты. Губы потрескались от жажды. Шершавый язык с трудом умещался во рту. Они с надеждой прислушивались к звукам, доходившим до них извне, — реву моторов, скрежету рычагов и крикам солдат. Судя по всему, карьер все-таки постепенно пустел.

Анюта думала о том, что могло случиться с Джузеппе. Может, его тоже взяли в плен, а может, убили. В конце концов, они сами чудом спаслись, но это не значит, что опасность миновала.

Она опять вспомнила Юрия Ивановича Костина.

Жаль, что им так и не удалось поговорить. Вероятно, никогда не удастся встретиться. И кто знает, возможно, его давно уже нет в живых… А может, вскоре умрет и она… Анюта не строила иллюзий относительно своего будущего и наверняка бы не поверила, если бы ей сообщили, что Костин до сих пор жив, и уже не раз вспоминал о ней, и тоже жалел, что вел себя по большей части сухо и официально.

А ведь там, в Хороге, он чуть было не сделал ей предложение, но вовремя одумался, потому что был из тех, кто никогда не знал, куда через минуту позовет его труба…

Ее печальные мысли прервал скрипучий голос.

Галина Ивановна капризно произнесла:

— Я хочу пить.

— Я тоже, — отрезала Анюта, — но воды нет, поэтому помолчите.

Снаружи что-то происходило. Анюта приложила палец к губам и выразительно посмотрела на Галину Ивановну. Затем подошла к двери и выглянула в щель. Карьер опустел, но метрах в десяти от их сарая сидел на корточках солдат. Он устроился в тени отвала породы и, кажется, дремал. Автомат лежал у него на коленях. Девушка поняла, что к ним все-таки приставили часового. Она подошла к Галине Ивановне, вновь отобрала у нее сумочку и вынула из нее кошелек. Женщина всполошилась:

— Как вы смеете? Это мои деньги!

— Тихо! — прикрикнула Анюта. — Вы ведь хотите пить? А я сейчас постараюсь купить немного воды. — Она посмотрела на толстую пачку банкнотов. — А может, и освобождение, если вы опять не приметесь орать. — Галина Ивановна захлопнула рот, а Анюта подошла к двери. Она не знала местного языка, кроме двух-трех обиходных выражений. Но надеялась объясниться с помощью денег. Этот язык понятен всем.

Она приблизила лицо к щели и громко крикнула:

— Эй, ты! Подойди сюда!

Солдат лениво повернул голову и уставился на дверь. Перед его глазами возникла радужная бумажка, по виду смахивавшая на крупную денежную купюру. Он нехотя поднялся, взял автомат на изготовку и стал медленно приближаться, поглядывая настороженно и вместе с тем заинтересованно. Но только протянул руку к купюре, как она исчезла, и женский голос произнес:

— Вода… вода… пить…

Солдат в недоумении стоял перед дверью.

— Принеси воды. Вода… вода… Пяндж… Кардарья… — настойчиво повторяла Анюта, — река… вода… пить…

Наконец до солдата дошло, что от него требуется, или, возможно, он вспомнил давние уроки русского языка. Он почесал в затылке, лицо его прояснилось.

— Вода, вода, — повторил он вслед за Анютой, — пить… — и сделал вид, что пьет.

— Да, да, — подтвердила Анюта. — Вода — деньги. Деньги — тебе, но сначала принеси воды.

Солдат разразился каскадом слов на родном языке, затем быстро закивал и отошел. Анюта с облегчением вздохнула. Мысли о глотке холодной воды чуть не свели ее с ума. Горло пересохло, язык, словно наждак, царапал небо. Но здравый смысл все-таки не покинул ее. Солдат вряд ли станет открывать дверь. Для этого надо было оттянуть в сторону тяжелый рельс. Но как он тогда передаст воду? Она с трудом подняла молот и стукнула по одной из дверных планок. От доски отломился приличный кусок, и, поддай она молотом еще раз, вся бы дверь развалилась на куски. Но девушка не решилась ударить вторично, понимая, что это может вызвать непредсказуемые последствия. Солдат мог уличить их в желании убежать и открыл бы стрельбу.

Паренек вернулся минут через десять с помятой пластиковой бутылкой, полной чистой на вид воды.

Анюта просунула руку в щель, надеясь, что солдат не заметит свежего отверстия.

— Давай! — приказала она.

Солдат присел на корточки, но держал бутылку на расстоянии, чтобы девушка не могла дотянуться до нее.

— Деньги, — сказал он довольно чисто по-русски.

Анюта чертыхнулась и просунула купюру сквозь отверстие. Солдат с жадностью схватил ее, посмотрел на свет, потом покачал головой и произнес снова:

— Деньги!

Пришлось дать еще одну купюру, прежде чем бутылка перекочевала в руки Анюты. Вода была холодной, явно родниковой и принесла ей большое облегчение.. Она залпом опустошила треть бутылки и отдала ее Галине Ивановне, которая жалобно смотрела на нее, пытаясь облизать белым языком сухие губы.

— Вода здесь крайне дорогая вещь, — сказала Анюта, наблюдая, с какой жадностью ее спутница по несчастью поглощает содержимое бутылки. — Эта бутылка обошлась вам в двадцать долларов, но я не уверена, что за следующую он не запросит сотню.

По-моему, мы его сильно раззадорили…

Галина Ивановна поставила бутылку на пол.

Воды в ней осталось едва ли на четверть. Женщина шумно срыгнула воздух. Солдат тем временем вернулся на свое место и принял прежнюю позу, но глаз с лачуги не спускал. Видно, надеялся на новую легкую поживу.

— Чтоб ты провалился! — в сердцах сказала Анюта. Но солдат оставался на своем месте, даже когда солнце заметно сползло к западу. Густая тень накрыла карьер, и сразу стало ощутимо прохладнее.

За ее спиной послышалось легкое постукивание.

Она оглянулась и увидела Галину Ивановну, тоскливо взирающую на остатки воды в бутылке. Пот крупными каплями бежал по ее лицу. Видно было, что хохлушке страшно хочется пить, но она побаивается Анюты. Постукивание повторилось, и стало ясно, что оно идет со стороны задней, примыкающей к отвалу стенки. Анюта подошла ближе и прислушалась.

— Ти-ти-та-та-та, — раздалось снова. Кажется, кто-то выстукивал сигнал, похожий на азбуку Морзе. Анюта, конечно, могла это только предполагать, потому что никогда в жизни подобными сигналами не пользовалась и не умела воспринимать их на слух.

— Кто там? — спросила она громким шепотом, приблизившись вплотную к стене.

— Джузеппе, — послышалось с обратной стороны. — Тише, не шумите.

Сердце подскочило в груди от радости. Значит, итальянец не только жив, но и не бросил, их в беде, — Как вы здесь оказались?

— Я пошел следом за вами, когда вас схватили.

Я следил за сараем с верхнего отвала карьера. Сейчас часовой отошел, и я смог спуститься.

— Он что, совсем ушел? — спросила нетерпеливо Анюта.

— Поднялся по дороге и скрылся из вида. Но это не значит, что он ушел совсем.

— Понятно, — воскликнула Анюта, — сейчас мы попытаемся отсюда выбраться. А вы, Джузеппе, следите за дорогой. Если солдат вернется, дайте нам знать.

— Хорошо, — отозвался итальянец, — я вас предупрежу. Только поспешите, пожалуйста.

Анюта направилась к двери. Галина Ивановна, не обращая на нее внимания, допивала последние капли воды из бутылки.

— А что? — произнесла она с вызовом, заметив взгляд девушки. — Мои деньги — моя вода!

Анюта вырвала у нее из рук пустую бутылку и отбросила в сторону.

— Заткнитесь, — прошипела она сердито. — Сейчас мы попытаемся смотаться отсюда. И если вы вякнете хотя бы одно слово или будете долго шевелить своей толстой ж… я вас оставлю здесь на пару с солдатом.

Она с трудом подняла молот и ударила им по двери. Одного удара оказалось достаточно, чтобы она слетела с петель.

— Давайте бегом, — бросила она назад. — Быстрее! — И выбежала из сарая, не оглядываясь и не проверяя, следует ли за ней Галина Ивановна. Но на этот раз та выполнила приказ беспрекословно и шумно пыхтела сзади, ни на шаг не отставая от девушки.

— Сюда, — замахал им рукой Джузеппе. Женщины, не сбавляя хода, бросились к нему. Через десяток метров все трое завернули за скалу, и лачуга исчезла из вида.

— Мы пока в ловушке, — пояснил им Джузеппе, когда они, задыхаясь от бега, опустились на кучу гравия, чтобы сделать минутную передышку. — Из карьера ведет всего одна дорога, и если мы воспользуемся ею, то можем наткнуться на часового.

— Как вы спустились? — спросила Анюта.

Джузеппе показал наверх:

— На честном слове. И чуть не сломал себе шею.

Отсюда склон кажется пологим, на самом деле там очень круто и опасно. Все рушится и осыпается под руками и ногами. Но подниматься все-таки легче, чем спускаться. Давайте попробуем, пока часовой не вернулся. Мы здесь перед ним как на витрине. — Он огляделся по сторонам, потом с тяжелым вздохом остановил взгляд на Галине Ивановне. Она разодрала юбку по шву, обнажив полное бедро, все в синих прожилках больных вен. — Наверно, нам лучше пока спрятаться. Чуть выше есть небольшой грот, а перед ним огромный камень. Если мы ляжем за ним, то снизу нас вряд ли заметят. Давайте, Галина Ивановна. — И он подал руку женщине.

Подъем и вправду был труден и опасен. Но наконец они почти добрались до небольшого углубления в скале, которое итальянец называл гротом. Но самым сложным делом оказалось подпихнуть к нему неуклюжую Галину Ивановну. Еле-еле она взобралась на небольшое возвышение перед гротом и почти свалилась за камень. Следом поднялся Джузеппе и подал руку Анюте. Разбивая в кровь колени, она перекатилась по камням и устроилась рядом с Галиной Ивановной. Та беззвучно шевелила губами и все старалась прикрыть голые ноги остатками юбки.

Из их укрытия хорошо был виден угол сарая и валявшаяся на земле дверь. Анюта подвинулась к Джузеппе и прошептала:

— Предположим, мы доберемся до верха карьера, и что дальше?

— Там уже никого нет, — ответил Джузеппе. — Ариповским генералам удалось повернуть свои войска назад, навстречу армии Рахимова. Теперь они двигаются в обратную сторону. Думаю, вскоре начнутся бои. Но мы можем следовать за армией Арипова и потом пробраться сквозь горы к вашей военной базе…

— Тише, — перебила его Анюта, — часовой вернулся.

Сверху им было видно, как солдат в недоумении прошелся вокруг сарая. Он выронил из рук новую бутылку с водой, и та струйкой побежала по пыльной земле. Затем он снял с плеча автомат. До них донесся металлический щелчок — часовой снял его с предохранителя. Взяв автомат на изготовку, солдат наклонился и стал обходить сарай по спирали, забирая все выше и выше. Вдруг он радостно вскрикнул и что-то поднял с земли. Это оказалась утерянная туфля Галины Ивановны. Теперь он знал, в каком направлении скрылись беглянки.

Анюта сжалась в комок за их ненадежным укрытием, когда он стал обводить взглядом карьер. Если она видит его, значит, и солдат, приглядевшись, сможет заметить их.

Солдат тем временем стал медленно подниматься по склону. Он постоянно озирался по сторонам.

Видно было, что он трусил и мог открыть стрельбу на любой звук или шорох. До поры до времени их спасало то, что он останавливался и тщательно осматривал каждую воронку и груду камней. Затем он быстро пошел вверх, исчез из вида и вдруг оказался совсем рядом с беглецами. Анюта затаила дыхание и молила Бога, чтобы Галине Ивановне не вздумалось чихнуть или кашлянуть. Солдат стоял в какой-то паре метров ниже их и нервно озирался по сторонам. Анюте казалось, что она слышит его дыхание и ощущает едкий запах давно не мытого тела.

Стоял он долго и почти неподвижно, прислушиваясь и пристально вглядываясь в тени, отбрасываемые скалами и валунами. Дольше всего, как показалось Анюте, он разглядывал их укрытие и, видимо, размышлял, насколько безопасно будет подняться к нему в надвигающихся сумерках. Раздалось звяканье и царапанье металла о камни — солдат задел их автоматом. Значит, собрался все-таки лезть, решила Анюта и поискала глазами подходящий булыжник, чтобы спустить его на голову часового.

И в этот момент неподалеку раздался оглушительный взрыв, потом еще один и еще. Ботинки солдата затопали по камням. Он мчался в сторону выезда из карьера. Приставив ладонь к глазам, вояка что-то пытался рассмотреть впереди. Взрывы следовали один за другим. И эти звуки были слишком хорошо знакомы Анюте и ее спутникам. Армия Арипова атаковала Рахимова, и вновь в ход пошли ракетные системы залпового огня. Огненные иглы расцветили небо — то ракеты летели в сторону позиций правительственных войск. Громовые удары следовали почти без перерыва.

Солдат мгновение постоял в нерешительности, оглянулся на сарай, затем забросил автомат на плечо и рысью бросился по дороге, ведущей из карьера.

— По-моему, он ушел, — сказала Анюта, выждав некоторое время.

Джузеппе приподнялся на руках и осмотрелся.

— Что ж, нам тоже надо убираться, и поскорее.

Кажется, после обстрела армия Арипова снова откатится сюда.

Глава 22

Военная группировка Рахимова выдержала первый удар правительственных войск и разметала их на части шквальным ракетным и артиллерийским огнем. Потом они пустили в ход танки и бронетехнику, дожидавшиеся своего часа в засаде. У Арипова не было ни танков, ни артиллерии, но его армия раз в десять превосходила по численности вооруженные силы противника. И он погнал своих солдат вперед без всякой пощады. Во время первой атаки полегло около двух тысяч человек с обеих сторон, причем солдат Арипова — в два раза больше. Но им удалось закрепиться на рубеже вблизи Ашкена. Его люди удачно использовали особенности горного рельефа, воронки от снарядов и передвигались к переднему краю обороны Рахимова ползком, пока не заняли довольно прочные позиции на преобладающих высотах с юга и запада от города.

Но Рахимов не собирался проводить ответной атаки. Пехота у него была малочисленной и плохо обученной, состоящей в основном из горцев-пастухов, остальные же были заняты обслуживанием орудий и ракетных минометов. Тем не менее пехота каким-то образом отбивала мелкие атаки, вероятно, потому, что вооружена была неплохо: автоматами Калашникова, гранатометами и в избытке ручными гранатами. Поэтому задачей армии Рахимова было удержать войска Арипова на прежних позициях, а затем позволить им в нужный момент войти в город…

Сам Рахимов постоянно находился в штабе. Его командиры, не в пример пехоте, были хорошо обучены: большинство из них служили в свое время кадровыми офицерами в Советской армии. Кроме того, ему помогали два офицера-турка и один пакистанец. Рахимов выдавал их за таджиков, справедливо полагая, что русским до поры до времени не следует знать о его истинных интересах.

Час назад он наблюдал в бинокль с крыши своего штаба, как готовится к эвакуации российская военная база. Один за другим поднимались с ее аэродрома самолеты и вертолеты и брали курс на север.

Пелена черного дыма от горевших нефтехранилищ и взорванных складов окутывала плато. Генерал Катаев, воспользовавшись гражданской войной и массовыми беспорядками, очень искусно заметал следы, не оставляя за собой ничего, что могло бы уличить его в неблаговидных делах.

Рахимов размышлял, что предпримет Арипов в этой ситуации. Российская база всегда была бельмом у него на глазу. Но на все его протесты и требования убрать ее с земли Баджустана российское правительство всякий раз отвечало решительным отказом. У России были здесь определенные интересы, и она не собиралась ослаблять свои позиции в этом регионе в угоду все возрастающим барышам дядюшки Фархата. Но теперь Арипов мог взять базу военных голыми руками и наверняка не откажет себе в этом удовольствии. Только этот старый ишак не понимает, что за пустой победой всегда маячит призрак скорого поражения.

И еще Рахимов ни секунды не сомневался, что фугасы Арипова в перемычке, сдерживающей озеро Темирхоль, такой же блеф, как и эвакуация населения из города. Рахимов сделал вид, что купился на дезинформацию. Но придет время, и он использует ее в своих целях, да так, что Арипову мало не покажется.

Разведка доложила ему, что Арипову удалось выскользнуть из крепости. Не без помощи русских, конечно. Теперь Рахимов не сомневался, что они ведут двойную игру и только ждут подходящего момента, чтобы начать переговоры. С кем из них, Ариповым или Рахимовым, об этом известно пока лишь Аллаху да военным советникам российского президента. Они сделали ставки и ждут, в чью сторону склонится чаша весов. Сломается ли Арипов? Уступит ли Рахимов? От этого будет зависеть настрой переговоров. И еще от того, сумеют ли договориться между собой российский президент и олигарх Токанов, весьма самонадеянный молодой человек с непомерными амбициями и хорошо развитым хватательным рефлексом. Наверняка ему придется по-крупному делиться с государством… И если судить по тому, как спешно убираются русские военные со своей базы, договоренность по решающим моментам уже достигнута…

И когда Рахимову доложили, что армия Арипова наступает с юга, кривая улыбка тронула его губы.

Дядюшка Фархат вновь получил какие-то авансы, если бросил свои полностью деморализованные войска на позиции своего противника. Прекрасно! Рахимов знал, как можно затянуть время и извлечь из этого пользу…

Он вызвал вестового офицера, того самого рыжего белоруса из приемной, и велел доставить к нему тех российских офицеров, которые так странно покинули кабинет во время совещания. А ведь ему сообщили, что они владеют очень важной информацией. Но офицер доложил, что русские исчезли, и, по его сведениям, не без помощи Аликпера Садыкова, который под дулами автоматов вывел троих мужчин и женщину через черный ход посольства. Они сели в его бронированный джип и были таковы уже два часа назад.

Рахимов окинул вестового мрачным взглядом.

Такая информация значительно меняла его планы.

Он знал, что эти два офицера входили в секретное спец-подразделение, и их услуги оказались бы кстати, вздумай он привести свой план в исполнение.

Но Садыков, похоже, опередил его. Почуял жирный шакал, что часы сочтены… Но что он задумал, если столь нахально увел прямо-таки из-под носа Рахимова людей, на которых тот имел большие виды? И это еще мало сказано: надеялся с их помощью переломить ситуацию в свою пользу.

Рахимов поднялся из-за стола. Маленький, тощий, с яростно блестящими глазами… Вестовой офицер, который на добрых две головы был выше генерала, съежился под его взглядом.

— Найти офицеров и Садыкова во что бы то ни стало! — приказал Рахимов. Губы его сжались в едва заметную полоску. — Садыкова можете пристрелить, он свою роль отыграл, а обоих русских доставить незамедлительно ко мне в штаб не позднее следующего утра.

— Но как же… — попытался что-то сказать офицер.

Но Рахимов показал ему рукой на дверь и произнес еще более жестко и непререкаемо:

— К завтрашнему утру. Иначе пристрелю как собаку!

Дорога перед ними была пустынной, но внизу уже хорошо просматривалась российская военная база. На ее территории суетились люди, беспрестанно сновали грузовики с ящиками, прикрытыми камуфляжными сетками, взлетали вертолеты… База эвакуировалась, но была надежда, что беглецы успеют добраться до ее ворот прежде, чем она окончательно опустеет.

Но когда до базы оставалось чуть больше пяти километров, дорогу джипу перегородили две БМП и цепь солдат в изодранной и грязной форме, так что невозможно было разглядеть знаки отличия.

Они могли принадлежать как к армии Арипова, так и к войскам Рахимова.

Джип буквально набит оружием. Пассажиры имеют ярко выраженную славянскую внешность. К тому же им наверняка придется объяснять, как оказалось, что авто Садыкова следует по дорогам Баджустана без хозяина — второго человека в стране после президента. Впрочем, в стане Рахимова он тоже был вторым человеком… Эти мысли мгновенно пронеслись в голове Максима. Времени на размышления не оставалось.

— Бегите! — крикнул он Костину, полагая, что Ксения и писатель последуют его приказу. — Я постараюсь отвлечь их внимание. — И нажал кнопку, автоматически открывающую заднюю дверь джипа.

Он не видел, выскочили его спутники из машины или нет. Схватив автомат, Максим рванулся навстречу солдатам. Потрясая оружием, он бежал в их сторону и кричал что-то, кажется: «Ура!» или в «В атаку!».

Это было не важно, так как солдатня и так уставилась на него, как на сумасшедшего.

Максим нажал на спусковой крючок. Очередь ушла в небо, и солдаты пришли в себя. Несколько из них ринулись к Максиму, остальные к джипу.

Но в нем никого не оказалось, и солдаты бросились к обрыву. Там среди камней мелькали головы беглецов. Застучали автоматные очереди.

На Максима навалились несколько человек. Двое солдат схватили его за руки, а третий ударил ногой в живот. Максим согнулся пополам и упал на колени. Новый удар пришелся в спину, по почкам, затем его ударили по голове, и он потерял сознание.

Но последнее, что он услышал, — дикий крик Ксении и оглушительный, как гром, выстрел.

Все болело. Голова, лицо, ребра, живот, руки, спина… Максим вспомнил, как его бросили на землю и принялись зверски избивать. К счастью, он быстро отключился, и лишь душераздирающий крик Ксении продолжал биться в его ушах. От этого он страдал гораздо сильнее, чем от невыносимой боли, терзавшей тело.

Ксения! От страха за нее он мгновенно пришел в себя. И даже попытался подняться. Но внезапная резкая боль, как шпагой, пронзила все тело, и Максим мучительно застонал, сознавая свое бессилие.

Господи, никогда в жизни он не испытывал подобной боли! Душевной, а не физической…

— Лежи смирно, не шевелись.

Максим не поверил своим ушам. Это был ее голос. И это не могло быть галлюцинацией, иначе бы он не ощущал боли… Прикосновения рук к его лицу, плечам были слишком нежными и бережными, это не могли делать его мучители.

— Ксюша, — хриплым шепотом позвал он и хотел открыть глаза. Но даже это слабое движение отозвалось дикой болью. Он не выдержал и выругался хриплым шепотом.

— Успокойся, я здесь. Рядом с тобой, не бойся, — тихо сказала Ксения и погладила его по щеке.

Он ощущал отвратительный запах, идущий, казалось, отовсюду, но, когда Ксения склонилась к нему, аромат ее кожи и волос заставил его забыть о царившей вокруг вони. Собрав все силы, Максим поднял руку и привлек женщину к себе. Она сопротивлялась лишь мгновение, скорее от удивления, чем от недоверия. И тут же потянулась к нему, уступая его зову. Он прижался лицом к ее шее, потом уткнулся носом в нежную впадинку между грудей. Рубаха Ксении была, похоже, расстегнута или разорвана, потому что кружевной лифчик щекотал ему щеку.

Максим глубоко вздохнул и еще сильнее прижался к ней. Боль неожиданно отступила, возможно, оттого, что рядом с ним была лучшая женщина на свете. Теплая, милая, сильная, красивая… Ксения, Ксюша… Удивительная и неповторимая… Его любовь… Его счастье…

Он снова впал в забытье, но это был уже скорее сон, чем обморок. Его разбудили какие-то голоса.

Сначала Максим не мог разобрать, откуда они доносятся и почему столь душераздирающи и пронзительны. Он лежал неподвижно, и казалось, что его руки и ноги опутаны паутиной, а сам он плавает в чем-то густом и неприятно липком. Поэтому он не мог сообразить: то ли еще спит и видит очередной кошмарный сон, то ли проснулся и слышит эти нервные крики наяву.

Он узнал этот звонкий женский голос, преобладающий над другими голосами — мужскими, которые, казалось, оправдывались или старались что-то объяснить.

Максим приоткрыл глаза. Сквозь мутную пелену, застилавшую все вокруг, он различил фигурку женщины. Она стояла перед двумя вооруженными солдатами, видимо часовыми, и пыталась в чем-то их убедить на русском языке. Кажется, она говорила, что они с Максимом — журналисты, и показывала удостоверение убитого оператора. Голос ее звучал угрожающе. Никто не смеет задерживать российских журналистов, иначе это приведет к большим неприятностям для Баджустана.

Но судьба родины, судя по всему, мало волновала вояк, а президент был слишком далеко, чтобы наказать их за те вольности, которые они допустили по отношению к русским. Поэтому их интерес базировался на самых примитивных земных потребностях. И когда Ксения предложила им в обмен на лекарства, бинты и воду свои золотые сережки, очень красивые и дорогие, один из них ответил, чего он хочет на самом деле. И хотя это прозвучало на дикой смеси русского и местного языков, он сопроводил свое предложение весьма выразительным жестом, а его напарник захохотал и непристойно выругался. Максим не сомневался, что Ксения догадалась об их намерениях. Уже по их тону и скабрезным ухмылкам можно было распознать, что требуют от нее солдаты.

Ксения замолчала, а он попытался перевернуться на бок и чуть не закричал от дикой боли, вмиг охватившей все тело… Он был беспомощен и ничего не мог поделать. Не мог спасти женщину от домогательств грязных ублюдков с перекошенными от вожделения физиономиями.

— Хорошо, — наконец сказала Ксения, абсолютно спокойно, не повышая голоса. — Принесите мне все, что я просила, и я…

— Ты что, свихнулась? — Забыв о боли, Максим вскочил на ноги, в три шага преодолел расстояние до Ксении и схватил ее в охапку. — Только через мой труп! — рявкнул он остолбеневшим от его неожиданной прыти охранникам и приказал:

— Марш отсюда, пока я не прибил вас, козлы вонючие!

— Максим, — взмолилась Ксения, — не трогай их! У них автоматы!

Но тот, казалось, не обратил на ее слова никакого внимания.

— Поняли, вы, уроды, сукины дети? — подступил он к солдатам. — Оставьте эту женщину в покое, иначе от вас мокрого места не останется, ублюдки!

Растерявшись от неожиданности, охранники отступили к двери. Максим сделал шаг в их сторону и увидел, что находится за дверями комнаты, где их с Ксенией держали в заточении. Там виднелась еще одна крохотная комната. В ней не было ничего, кроме большого письменного стола, а весь пол был усыпан бумагами. Так бывает при поспешном бегстве.

Разумеется, он мог бы отшвырнуть часовых и с Ксенией выскочить в соседнюю комнату. Но что дальше? Максим не знал, куда выходят те двери и сколько грязных голодранцев с автоматами наперевес поджидает их за ее стенами. Они не смогут убежать, пока он все не узнает. Он, конечно, уже догадался, где они находятся. Наверняка на российской военной базе. Но если их охраняют местные вояки, то дела обстоят хуже некуда…

— Ради бога, Максим, прошу тебя! — Голос Ксении, казалось, звенел от страха. — Они тебя пристрелят! Отойди, не связывайся!

Он окончательно пришел в себя и понял, что своим агрессивным поведением может спровоцировать новое избиение, которое ему уже не выдержать, или, того хуже, стрельбу. Солдаты отступили, но дула их автоматов смотрели в сторону узников, а пальцы лежали на спусковых крючках. Тогда Максим поднял руки вверх и попытался раздвинуть в улыбке разбитые губы. С трудом, но это ему удалось, хотя со стороны больше смахивало на жуткую гримасу.

— Хорошо, хорошо, больше не буду. — И отступил к стене.

Солдаты, не проронив ни слова, вышли из комнаты спиной вперед и захлопнули за собой двери.

Повернулся на два оборота ключ в замке, и все стихло.

Ксения проводила солдат настороженным взглядом и взглянула на Максима. Он смотрел на нее исподлобья, глаза сердито сверкали. Но Ксения первой пошла в атаку. Лицо ее покрылось красными пятнами от гнева. Она схватила Максима за остатки его рубахи и прошипела:

— Ты псих — так их провоцировать!

Но он тоже едва сдерживал себя от бешенства.

— Значит, я псих, а ты нет? Разумеется, ты ведешь себя абсолютно нормально! Предлагаешь себя этим вонючим подонкам!

— Что? Как ты смеешь? — взорвалась Ксения и оттолкнула его. — Да я…

— Что-нибудь придумала бы, чтобы выкрутиться?

Ты это хотела сказать? — Максим разъярился, и остановить его было не так-то просто.

— Я… я хотела… — Губы Ксении побелели. Она прижала ладони к щекам и вдруг зарыдала. Сквозь всхлипы Максим с трудом разобрал:

— Я думала, что ты умираешь. Мне стало наплевать, что будет дальше со мной… Я должна… Ты не мог… — Слезы потоком лились из ее глаз, оставляя влажные полосы на грязных щеках.

— Ч-черт, — только и сумел выдавить из себя Максим, вновь прижимая самую сумасшедшую из женщин к своей груди.

— Я хотела тебя спасти… — рыдала Ксения, и ее слезы катились теперь по его груди и животу.

— Ну хорошо, хорошо, успокойся.

Вся его ярость испарилась в мгновение ока. Максим обнял Ксению за плечи и притянул к себе. Она прижалась к нему, спрятала лицо на груди и зарыдала еще сильнее… Он же ласково гладил ее по спине, целовал в затылок — ждал, пока она успокоится.

Она была такой смелой все эти дни, такой сильной и мужественной… И он совсем забыл, что Ксения Остроумова прежде всего женщина — милая, хрупкая и, по сути своей, слабая женщина. Один Бог ведает, что она вытерпела, когда его приволокли сюда почти бездыханным. Ее душевные и физические силы были на исходе, а он, придурок, посмел орать на нее, оскорблять…

— Ксюша, радость моя. — Он прижался губами к ее волосам. — Прости меня, девочка, родная моя…

— О господи, сколько ты крови потерял, — продолжала она причитать, заливая слезами его рубашку и грудь, — сколько крови…

— Больше всего натекло из носа, — уточнил мрачно Максим.

— Они буквально топтали тебя ногами, пинали… — всхлипывала Ксения. Обхватив его голову руками, она всматривалась в его лицо, словно отыскивала следы смертельных ранений. Нос у нее покраснел и распух. Лицо было в грязных разводах.

Несмотря ни на что, она сейчас выглядела скорее смешно, чем трагично. Но попробуй он рассмеяться, тогда ему точно не отделаться только шишками и синяками. Однажды он уже испытал, какой тяжелой бывает эта изящная ладошка.

— Скажи, только честно, тебе очень больно? — продолжала почти по-детски допытываться Ксения.

— Они сильно тебя покалечили?

Максим глубоко вздохнул и поморщился.

— Синяков и ссадин, конечно, море, но кости целы, как они ни старались их переломать. Что с них возьмешь? Любители…

— Любители? — вытаращила на него покрасневшие от слез глаза Ксения. — И это любители? А что тогда делают профессионалы?

— Ломают ребра в две минуты, а эти били по ногам да по плечам, изредка по спине…

— И по голове, — добавила дрожащим голосом Ксения. — Она у тебя болталась, как мячик.

— Постой. — Максим взял ее за руку и пристально посмотрел в глаза. Наконец-то до него кое-что дошло. — Объясни, как ты здесь очутилась? Разве солдаты догнали вас?

Ксения отвела взгляд:

— Н-нет, Костину и Ташковскому, кажется, удалось уйти. Я слышала, как они отстреливались из автомата, а солдаты не рискнули преследовать их среди камней.

— А ты? Как ты оказалась рядом со мной? Почему они схватили тебя? Мужики что, бросили тебя?

— Никто меня не бросал. — Ксения отстранилась от него, и взгляд ее вновь отвердел. — Я вернулась, когда увидела, что солдаты тебя убивают. Я стала кричать, что мы — российские журналисты и они не имеют права избивать тебя. Володино удостоверение оказалось кстати. Возможно, они потому оставили тебя в покое, что поверили мне. Потом нас погрузили в бронетранспортер и привезли сюда. Кажется, это военная база, но здесь нет никого из русских.

Офицер сказал, что надо ждать какого-то Чингиса, который решит, что с нами делать…

— Чингиса? Опять Чингиса? — переспросил Максим и тут заметил, что она вытирает нос какой-то грязной тряпкой. — Кажется, ты сморкаешься в мою рубаху? — Только теперь он увидел, что от рубахи остались рукава, спинка и воротник. И понял, почему женские слезы беспрепятственно текли по его груди…

— Но мне нечем было перевязать тебя, остановить кровь… — Ксения дотронулась до его лба. — Смотри, у тебя все лицо в синяках и ссадинах.

— Боже мой! — Максим усмехнулся и прижал ее ладошку к своим губам. — Красавица и чудовище, ты это хочешь сказать?

Она впервые за последнее время улыбнулась:

— Ты и вправду чудовище — издеваешься надо мной, а я чуть не умерла рядом с тобой. — Она дотронулась до его груди. — У тебя остался еще твой маскхалат, но он весь в крови. — Она кивнула в угол комнаты, и Максим понял, что до этого валялся на халате, который больше смахивал на кучу рванья, с торчащими во все стороны клочьями ваты.

Максим огляделся по сторонам. Комната была совсем крошечной и пустой, если не считать ржавого ведра в углу, вероятно для оправления естественных надобностей. Максим посмотрел на ведро, затем, с любопытством, на Ксению. Это было еще одним серьезным испытанием для ее расшатанных нервов. Ведь ей придется справлять нужду в его присутствии. Что касается его самого, то никаких комплексов по этому поводу он не испытывал, о чем и сообщил ей немедленно.

— Ты хочешь прямо сейчас? — растерялась Ксения.

— Ага, — как ни в чем не бывало ответил Максим, — простите, миледи, но я живой человек.

Он подошел к ведру и расстегнул брюки, краем глаза наблюдая, что Ксения села на его халат и из приличия отвернулась. Покончив со столь прозаическим делом, Максим вернулся к ней и опустился рядом.

— Сколько времени прошло, как нас привезли сюда?

— Часа два или три. Может, и больше. Я занималась тобой и не замечала времени.

— Что ж, ситуация ухудшается, — произнес Максим задумчиво, — на помощь наших вояк рассчитывать не приходится. Но как быстро они сделали ноги!

Уму непостижимо. Значит, и вправду говорят, под вором земля горит.

— Максим, они отобрали у меня камеру и кассеты с отснятым материалом, — пожаловалась Ксения. — Весь труд ребят насмарку.

— Если Костин ничего не успеет предпринять, то вся наша жизнь окажется насмарку, — вздохнул Максим. — Представляешь, какая масса воды и грязи обрушится на долину. Я видел на Курилах, что оставляют после себя цунами. А здесь будет похлеще, потому что волна пройдет по желобу ущелья с крейсерской скоростью, захватит воды Пянджа и выбросит это все в долины Афганистана. Представляешь, сколько людей попадет в зону бедствия на этой и на той стороне?

— От нас просто ничего не останется, — горько продолжила Ксения и прижалась к нему. — Никто никогда не узнает, что мы встретились с тобой в этой грязной, вонючей дыре…. — Она обняла Максима за талию и заглянула ему в глаза. — Ты был когда-нибудь женат?

— По-моему, тебя больше интересует, женат ли я сейчас, — рассмеялся Максим. — Не темни, Ксения, спрашивай, не стесняйся.

Ксения вспыхнула, а он подумал: как мало осталось на свете женщин, вспыхивающих от подобных вопросов и предложений.

— Знаешь ли, мне все равно, женат ты или нет. Но когда люди становятся близки, нет, нет, я не имею в виду постельные дела, — заторопилась она, — когда они переживают вместе какие-то серьезные испытания, они просто должны знать друг о друге все. В таких ситуациях люди исповедуются, раскрывают душу, выдают самое сокровенное…

— А если я скажу, что никогда не был женат, а служба у меня была такой, что я встречался с той или иной женщиной год или, самое большее, два, но спал с ней не более десяти раз? Я искренне служил Родине, я искренне верил, что она нуждается во мне, поэтому личное постоянно отходило в сторону… Я пятнадцать лет не видел мать, без меня похоронили отца… А я все убеждал себя, что подобные жертвы необходимы. Я свято верил, что мои умения и навыки будут нужны всегда, пока существует гнусное капиталистическое окружение. И хотя я провел за границей большую часть жизни и мне приходилось участвовать в таких гнилых делах, что Баджустан на их фоне — парк культуры и отдыха, я продолжал верить в коммунистические идеалы. Но потом пришли новые времена, нашу группу бросили на подавление восстания в собственной столице. Мы отказались стрелять в своих, и нас разогнали к чертовой бабушке. В сорок два года я оказался никому не нужен. Конечно, можно было уйти в криминал, в профессиональные костоломы и киллеры, но я привык убивать на войне, а не из подворотни.

— Ты так легко говоришь об этом, словно тебе убить — что в булочную за хлебом сходить, — вздохнула Ксения.

— Но я солдат, а нас прежде всего учат убивать, — усмехнулся Максим, — вы, у себя на телевидении, тоже приложили руку к тому, чтобы опоганить армию и страну, которая всех нас вырастила. Вы пили свободу, как шампанское, и не думали, что может наступить похмелье. Но как раз после шампанского оно самое тяжелое. Так что нахлебались свободы, господа хорошие, до блевотины, а отрыгивается теперь здесь, в том же вонючем Баджустане…

— Максим, не злись. — Ксения взяла его за руку и слегка ее сжала. — Я не хочу думать о политике!

Я не хочу думать о войне! Я примирилась даже с тем, что скоро мы умрем, а я не увижу дочку и маму…

— Так ты действительно не замужем? — Максим больно сдавил ее ладонь. — Ты меня не обманула там, в баре?

— Какое это теперь имеет значение? — Она посмотрела ему в глаза и улыбнулась. — У меня были мужчины, и с ними я встречалась гораздо чаще, чем ты со своими женщинами. И сейчас есть человек, который очень много для меня сделал, и я спала с ним до тех пор… — Она хотела сказать: «Пока не встретила тебя», но все же решила придержать подобные признания и закончила фразу вполне нейтрально:

— Пока не приехала в Баджустан.

— Вы вместе работаете?

— Да, он продюсер моей программы. В принципе неплохой человек, очень мягкий и интеллигентный, но в его присутствии я никогда бы не села на это ведро, — кивнула она в угол, — и потом, он считал меня совершенством во всем, а это очень трудно — поддерживать чьи-то представления на должном уровне.

— Ты говоришь об этом так, словно вся твоя прошлая жизнь была сплошной жертвой?

Максим смотрел на нее мрачно. Он явно думал, что она приукрашивает свои страдания. Он, как и все, видел лишь оболочку той красивой жизни, которая заполнила собой все экраны. Он не верил, что Ксения и вправду страдала в тех жестких рамках условностей и ограничений, в которые ее затолкал Егор. Но будь все по-другому, разве добилась бы она успеха? Ведь сколько умных и смазливых девочек появилось и исчезло, не оставив после себя заметного следа на телевидении. Они предлагали себя направо и налево и спали со всеми, кто мог оказаться полезным, мелькали на светских тусовках в компании знаменитостей… Но…

Ксения вполне могла повторить их судьбу, если бы природа не наградила ее помимо ума и красоты еще поразительной трудоспособностью и целеустремленностью. Она рано поняла, что все в этом мире зависит только от нее самой. Никто никого не ждет, чтобы осчастливить или просто помочь. За счастье надо драться, бороться, сражаться…

И она делала это, как могла. И счастье, хотя нет, скорее удача пришла к ней в виде Егора Кантемирова. Он вовремя поддержал, вовремя помог…

Но только почему ее сердце никогда не рвалось и не стучало при встрече с ним так, как оно рвется и стучит от одного прикосновения Максима, от его взгляда и даже поворота головы в ее сторону? Конечно, ей были приятны ухаживания Егора, ей нравилось, когда их провожали завистливыми взглядами… Все было прекрасно и удивительно, пока дело не доходило до постели… Она тотчас превращалась в куклу, равнодушную, холодную, которую с трудом удавалось расшевелить ласками и поцелуями…

— Что ж получается, — продолжал допытываться Максим, — выходит, ты из тех особ, которые взваливают на свои плечи ношу, от которой и крепкий мужик взвыл бы?

— Я иногда вою, — призналась Ксения и усмехнулась. — Правда, этого никто не видит.

Максим взял ее ладонь и прижал к своей груди.

— Но я видел. Я понял, что тебе хочется завыть, с первого взгляда на тебя в баре. И с тех пор я вижу тебя насквозь, когда ты позволяешь. — Он вздохнул и улыбнулся. — А в последнее время даже тогда, когда тебе не слишком этого хочется.

— Согласись, в этом мы схожи с тобой. — Ксения положила ему голову на плечо и заглянула в глаза. — Мне кажется, что я знаю о тебе все.

— Это тебя пугает?

— Меня абсолютно все в тебе пугает, даже то, что я постоянно чувствую, как тебе хочется меня обнять и… — Она закрыла глаза и потянулась к нему губами, прошептав, прежде чем он принялся ее целовать:

— Впрочем, я тоже постоянно думаю об этом…

Наконец Максим оторвался от нее и требовательно посмотрел ей в глаза.

— Ты собираешься замуж за того парня, с телевидения?

— Да, собиралась до тех пор, пока…

— Пока — что?

— Пока не встретила тебя. Та наша встреча в баре… Ты все перепутал в моей жизни.

— Представь тогда, что ты проделала с моими мозгами. Теперь там сплошной разброд.

— Прости, я не хотела. — Ксения пыталась смотреть виновато, но глаза ее смеялись.

— Теперь это не имеет значения.

— Мне будет ужасно неловко давать от ворот поворот Егору…

— Сочувствую ему. — Максим слегка отодвинулся, и голос его звучал подчеркнуто сухо.

— Что-то не похоже, — произнесла насмешливо Ксения. Она, казалось, вот-вот рассмеется.

— С чего это ты решила? Ты ведь меня совсем не знаешь.

— Почему же? — Она слегка подвинулась к нему. — Я постоянно наблюдаю за тобой, постоянно обращаю на тебя внимание. Разве не заметно?

— Заметно, — ответил он тихо. — Ты думаешь обо мне все время.

— Да, я думаю о тебе все время, — повторила она как эхо и испугалась: слишком уж ее слова походили на признание.

— Ксюша, — почти простонал Максим и обнял ее. — Ты вспоминала о нашей ночи? — И похолодел: вдруг она скажет, что это не важно для нее?

Она ответила ему тихо, почти шепотом, но он все же расслышал:

— Да. Вспоминала. А ты?

И хотя Ксения заранее знала его ответ, те мгновения, что он молчал, показались ей бесконечными.

— Да. Все это время.

Его губы были слишком горячими, а руки настойчивыми, и Ксения опять потеряла голову.

Она прижалась к нему всем телом, желая только одного — чтобы ни одна сволочь не вздумала проверить, чем сейчас занимаются пленники, и не противилась, когда он опустил ее на халат и прошептал:

— И что это за судьба у нас такая — любить друг друга на полу? Мы когда-нибудь сможем сделать это на нормальной постели?

Она прижалась губами к его уху и прошептала:

— Ради бога, не болтай лишнего! Я, Ксения Остроумова, приказываю тебе, не останавливайся!

— Так вас зовут Ксения Остроумова? — язвительно прошептал он в ответ. — Наконец-то вы в этом признались! — И он вошел в нее, да так, что она вынуждена была прикусить ладонь, чтобы не закричать от восторга.

Глава 23

Господи, это безумие, думала Ксения, обнимая его за плечи и радуясь внезапной, но долгожданной близости, как никогда и ничему в жизни не радовалась. Кто угодно и в любую минуту мог застать их за этим занятием. Разумеется, вполне нормально для часовых — завалиться в комнату, если они сочтут, что долетающие до них звуки весьма подозрительны. Но Ксения надеялась, что они не слишком шумят. По крайней мере, в номере Максима они вели себя во сто крат безумнее и наверняка всполошили всю гостиницу. Но она почему-то подумала об этом только теперь, хотя Садыков успел ей популярно объяснить, как называется то, чем они занимались с Максимом на его слишком скрипучей кровати.

Еще она знала, что Максиму нелегко даются сегодняшние упражнения, но предпочитала об этом не думать. «Сегодня мы можем умереть, — стучало в ее голове, словно молотом по наковальне, — сегодня мы в последний раз любим друг друга». Ей очень нравилось шептать про себя эти слова: «Любим друг друга», но она так и не решилась произнести их вслух. Зачем эти глупые признания, когда жизнь держится на волоске и зависит от прихоти какого-то Чингиса, очередного ублюдка с сальными глазками и хитрой улыбкой на синих губах.

Максим приблизил свое лицо к ее лицу и проговорил, слегка задыхаясь (видимо, даже эти сладостные движения давались ему нелегко):

— Как я хочу увести тебя отсюда! Господи, дай мне сил, и я сделаю это.

Она все же не сдержалась, ойкнула от восторга и" прикусила губу. Максим покинул ее тело и теперь лежал рядом, нежно поглаживая ее грудь и восстанавливая дыхание. Ксения прижалась к нему спиной и закрыла глаза. Ей хотелось плакать от счастья. Как она могла жить без него все эти долгие годы? Как смела проводить ночи с другими мужчинами, которые не стоили даже кончика его мизинца?

Его горячее, твердое тело опять прижималось к ней, и все сильнее и сильнее. Мужские пальцы нашли ее сосок и нежно сжали его, потом принялись перекатывать между пальцев, как горошину.

— Максим, — простонала она едва слышно, — не дразни меня…

— Но у меня же стресс, мне надо лечиться. — Он прикусил ей мочку уха и медленно втянул ее в рот. — М-м-м, как сладко! — Он вновь перевернул ее на спину, горячая рука скользнула между ног, раздвигая их… — Ксюша, радость моя! Я опять хочу тебя!

И она покорно выгнулась ему навстречу. А Максим, похоже, совсем забыл про боль и любил ее столь же жадно и неистово, как всякий раз, когда это происходило между ними. И она надеялась, что только с ней он так горяч и нетерпелив, столь дерзок и стремителен в атаках, во время которых не умирают, а возрождаются, освобождаясь и очищаясь от прежних обид и подозрений.

Слезы текли из-под закрытых век Ксении. В комнате было абсолютно темно, и она не опасалась, что Максим заметит, как она плачет. Оказывается, она совсем не знала себя. И только с этим человеком она открыла себя настоящую, такую, какой ее создала природа!

Наконец Ксения успокоилась и заснула на плече любимого. Мелькнула запоздалая мысль, что когда-то она приняла его за плечо тупого самодовольного качка. Жизнь позволила ей убедиться, насколько оно надежное и крепкое, это плечо. Плечо настоящего мужчины! Ее любимого мужчины…

Максим вздохнул, прижал худенькое тело Ксении к себе и прошептал:

— Мы выберемся отсюда, Ксюша, обязательно выберемся! — и тоже заснул. А во сне видел мать, молодую, красивую. Она доила корову и все пыталась напоить его парным молоком…

Ксения лежала очень тихо, но Максим знал, что она проснулась, по тем почти неуловимым движениям и вздохам, которые выдают проснувшегося, но не желающего, чтобы об этом узнали другие, человека.

Так они лежали долго, несколько часов. Ксения прижималась к нему спиной, он изредка целовал ее в плечо и гладил обнаженное бедро. За все это время они не произнесли ни единого слова, и Максим втайне недоумевал, неужто она опять отстранилась от него, на этот раз только в мыслях, не имея возможности сбежать?

Подумал об этом и испугался. Похоже, он окончательно потерял из-за нее голову.

Да, конечно, все, что он пережил с ней, было потрясающим, не похожим на все его прежние чувства и ощущения. Это его и пугало: никогда он себя не чувствовал настолько зависимым от женщины, от ее настроения, желаний, капризов… И разве сможет он испытать подобное с другой женщиной? Пусть даже во сто крат красивее и умнее!

Черт побери! На мгновение Максим пожалел, что встретил ее. Но женщина рядом с ним тихо охнула и, развернувшись к нему лицом, обняла за плечи. И Максим понял, что дороже ее, Ксении Остроумовой, у него нет никого на свете. Непостижимая, непредсказуемая, таинственная и вместе с тем самая открытая для него женщина. И он, пожалуй, не переживет, если вновь потеряет ее.

Он едва удержался, чтобы не схватиться за голову. Ну почему Господь послал именно ее? Гордую, высокомерную, упрямую и вместе с тем ранимую и нежную? Почему именно ее, ту, которая ни в чем не дает ему спуска и не восхищается тем, отчего заходились в восторге его бывшие симпатии. Они так хотели нравиться ему в своих сногсшибательных нарядах, дорогом белье и боевой раскраске, которой позавидовал бы индейский воин. Да, по части раскраски Ксения несомненно проигрывала. В грязной куртке, рваной рубашке и в пыльных кроссовках она, может, и произвела бы отталкивающее впечатление, но ни грязь, ни пыль не могли скрыть чудесного сияния ее глаз и той ослепительной улыбки, которой она изредка одаривала своих друзей, и его в том числе.

Никогда он не ощущал такой нежности к женщине. Нежности, от которой щипало в горле. Он был совершенно беззащитен перед ней. И любое ее неосторожное слово причиняло ему боль, заставляло обижаться на нее. В эти моменты он чувствовал себя маленьким, беспомощным кутенком, оказавшимся на проезжей части дороги… И испытывал самое настоящее счастье, если она обращалась к нему за помощью, искала его защиты… Но сейчас он был счастлив вдвойне, потому что понял: нет, она больше никогда не убежит от него, потому что вернулась, когда его жизни угрожала опасность. Вернулась, чтобы умереть вместе с ним. Она ведь и предполагать не могла, что Максим Богуш окажется двужильным и его не так-то просто убить…

Он слегка переменил положение. Страшно хотелось курить, но солдаты отобрали у него сигареты после того, как избили до потери сознания. Мысли о курении заслонили даже боль от побоев. Он почти забыл про свои болячки. По крайней мере, они не должны были помешать его планам оказаться вновь на свободе.

— Как ты думаешь, когда они придут за нами? — неожиданно подала голос Ксения. — Мне кажется, этот чертов Чингис вряд ли покажется. Слышишь? — Она приподняла голову. — Снова стреляют!

Максим прислушался и различил звуки далекой канонады.

— Опять схлестнулись, — произнес он устало, — только кто кого давит на этот раз, Рахимов Арипова или наоборот?

— Президент должен быть благодарен тебе, — усмехнулась Ксения, — все-таки ты спас его от прихвостней Садыкова. Ты и впрямь знаешь свое дело, Максим.

— А, — махнул он рукой, — мне от этого мало радости. Деньги наверняка пропали, так что приходится довольствоваться чувством глубокого удовлетворения. — Он очень похоже изобразил голос одного из последних генсеков компартии. — Если получится вернуться в Россию, опять придется рассчитывать только на пенсию, пока какой-нибудь кожеед не придет к власти. Эти твари особенно берегут свои задницы. И платят неплохо. Только надо вовремя успеть смыться с гонораром. Их секьюрити не любят выпускать из своих рук подобные секреты и тех, кто ими владеет.

— Максим, это ты прикончил двух головорезов Садыкова? — Ксения обняла его за талию и заглянула в глаза. Теперь она могла это сделать, потому что в комнате заметно посветлело.

— Откуда ты знаешь? — удивился Максим. — Садыков поделился своим горем?

— Нет. Я догадалась — похоже, ему именно об этом сообщили, когда он допрашивал меня. Донесение привело его в такую ярость, что он принялся крушить все, что попадется под руку. А меня спровадили в камеру, ту самую, где мы встретились…

— Что ж, ради таких минут стоит жить, — улыбнулся Максим. — И я рад, что этим помог тебе.

— Я тоже рада, — прижалась к нему Ксения и вдруг весьма ощутимо шлепнула его по затылку. — Это за то, что повел себя как свинья. Надо ж такое придумать — обвинить меня в краже кошелька!

— Но я же признал свою вину, — взмолился Максим, — нельзя наказывать дважды за одно и то же преступление.

— Ладно, я отпускаю все твои грехи, Максим Богуш, — торжественно произнесла Ксения и перекрестила его. — Прощаю и обещаю не вспоминать о них отныне и во веки веков!

— Аминь! — весело откликнулся Максим и крепко поцеловал ее. — Я тебе тоже обещаю, что мы непременно улизнем отсюда.

— Обещаешь? — спросила она лукаво. — Как можно верить твоим обещаниям? Ты же обещал, что больше никогда не прикоснешься ко мне?

— Но это же совсем другое дело, — протянул он, окидывая ее отнюдь не целомудренным взглядом.

— Другое? — нахмурилась Ксения. — Почему, если не секрет?

— Я тебя намеренно обманул, чтобы притупить твою бдительность. — Он негромко рассмеялся, и Ксения улыбнулась ему в ответ.

Рашид Бейбулахов впервые в своей жизни охранял пленников. И это занятие ему очень не нравилось. Скучнее и противнее дела не сыскать во всем Баджустане, думал он, прохаживаясь по длинному коридору. Взад-вперед, взад-вперед. Его напарник Ахмет спал сном младенца. Да он еще и был младенцем по своей натуре. Лет четырнадцать ему, не больше. Всего неделя прошла с того дня, как его вырвали из привычной жизни и всучили в руки автомат.

Мальчишка почти с самого рождения пас овец на горных пастбищах, не умел ни читать, ни писать и, главное, понятия не имел, что такое карты. Он также плохо понимал Рашида, потому что язык горцев отличался от того, на котором изъяснялись жители долины. Поэтому Рашиду было легче, когда мальчишка спал.

Он тяжело вздохнул от скуки и усталости. Их обещали сменить вечером, но приближалось утро… о них, кажется, прочно забыли, как только русских поместили в эту комнату. Забыли даже покормить и пленников, и часовых. И Рашид догадывался почему. Его ухо ясно различало артиллерийскую канонаду и встревоженные крики и команды. Вероятно, правительственные войска снова пошли в наступление. Рашид зевнул и потянулся. Драки баев его мало беспокоили. Его больше волновало собственное самочувствие. А оно в данный момент было не ахти какое! Совсем плохое было самочувствие! Часы перед рассветом — самое собачье время для часовых! Врагу не пожелаешь — не спать в то время, когда большая часть человечества нежится в мягких постелях.

Рашид опять зевнул и с интересом посмотрел на дверь комнаты, за которую бросили русскую девку и избитого в кровь мужика. Девка светленькая и, кажется, готова была переспать с ним в обмен на воду и лекарства. Но этот грязный громила не вовремя влез между ними. Но это было днем, когда им так и так могли помешать, а ему еще и устроить взбучку за то, что он решился трахнуть русскую сучку. Ведь им строго-настрого запретили прикасаться к пленникам до появления какого-то важного офицера.

Но сейчас была ночь, и неизвестно, какие еще неприятности принесет с собой утро. Рашид подошел к двери. Из-за нее доносились тихие, но весьма подозрительные звуки: приглушенные стоны и вскрики. Он насторожился и облизал губы, но все-таки не поверил своим ушам. Этот русский был избит так, что едва держался на ногах… Рашид прислушался снова. В комнате стало тихо, и он подумал, что все ему померещилось от усталости, хотя сил у него, не в пример русскому, на эту красотку хватило бы. Уж он бы с ней позабавился на славу.

Солдат оглянулся по сторонам, узкие глазки похотливо блеснули. Рашид почувствовал, что не ошибся. Одна только мысль о том, что он возьмет эту женщину на глазах у беспомощного русского, неимоверно возбудила его. Он сделал к двери один шаг, другой, остановился в нерешительности.

А вдруг Ахмет проснется и не увидит его? С него станется поднять тревогу. Сбегутся все, кому не лень, и застанут его верхом на русской девке, которую ему ведено беречь как зеницу ока. Нет, пожалуй, стоит потерпеть, иначе можно запросто лишиться головы. Рашид отступил от двери и облегченно вздохнул. Аллах вовремя вразумил его не связываться с этой грязной шлюхой…

Рашид вернулся к дверям второй комнаты, откуда начал свое путешествие по коридору, и вдруг вздрогнул от неожиданности. В предрассветной тишине раздался страшный, пронзительный крик — кричала та самая русская, которая только что избежала «счастья» быть изнасилованной грязным ублюдком, охраняющим ее. Ахмет соскочил со стопы газет в углу, которую использовал вместо лежанки. Оба часовых испуганно смотрели друг на друга, не зная, что предпринять. А крики продолжались, к тому же баба принялась изо всех сил стучать в дверь.

Оба охранника, вытянув шеи и выставив перед собой автоматы, осторожно подошли к дверям комнаты Женщина орала как резаная, и среди воплей Рашид разобрал одно слово, от которого его чуть не парализовало. В череде непонятных слов оно повторялось чаще всего.

— Он умер! Умер! — кричала женщина исступленно и повторяла как заведенная:

— Врача! Позовите врача Рашид приказал ей заткнуться, но она продолжала голосить:

— Умер! Умер!

Охранники переглянулись. Губы у Ахмета тряслись. Он едва сумел пролепетать, что русский, видно, и вправду умер, потому что он сам видел, как сильно его избили вчера днем.

— Заткнись! — рявкнул на него Рашид. Он вдруг представил, как отделится его голова от туловища, когда полевой командир узнает, что этот важный русский умер в его, Рашидово, дежурство. Он был свирепым командиром, весьма скорым на расправу, и Рашид знал, что ему непременно отрежут голову, как самому паршивому барану, чтобы другим неповадно было столь плохо исполнять свои служебные обязанности.

Он повернул ключ в замке и, слегка приоткрыв дверь комнаты, попытался рассмотреть, что происходит внутри. Русский, вытянувшись во весь рост, лежал в углу. Похоже, и вправду мертв. Обезумевшая женщина, продолжая кричать, бросилась им навстречу и повисла на хлипкой шее Ахмета. Парнишка вытаращил глаза. Он тщетно пытался оторвать руки женщины от себя. Но Рашид этого не видел. Осторожно ступая, он приблизился к телу русского и склонился над ним. Тот смотрел на него абсолютно живыми глазами и улыбался. И это было последнее, чему удивился Рашид в то утро…

Ксения отлично справилась со своей ролью. Разыграла истерику как по нотам. Но мальчишку-охранника не позволила тронуть. Он и так впал почти в коматозное состояние, когда увидел, как скоро его напарник превратился в бесчувственное тело. Ахмету затолкали в рот кляп, и он совсем не сопротивлялся, когда Максим велел ему снять форму. В нее переоделась Ксения. Максим с трудом втиснулся в форму второго охранника. Тот был выше ростом и шире в плечах своего щуплого напарника, но все же Максим едва втиснулся в его брюки, которые едва прикрывали ему щиколотки. Но он рассчитывал что в предрассветном сумраке и всеобщей суматохе вряд ли кто станет разбираться, почему он одет не по уставу. К тому же он сильно сомневался по поводу наличия этого самого устава в армии Рахимова. А может, они — вояки Арипова? На что ему было тоже наплевать.

А вот Ксении форма мальчишки-охранника пришлась впору, и когда Максим вручил ей «АКМ», то она и вовсе стала точь-в-точь молодой стройный солдатик.

Они связали часовых обрывками телефонного провода и оставили их в комнате, закрыв ее на ключ Беглецов, по их расчетам, не должны были хватиться еще час или два. За это время Максим надеялся выйти к трассе, а там уж как бог на душу положит в худшем случае уйдут в горы, в лучшем — попытаются захватить какой-нибудь транспорт и добраться до границы. До нее было ни много ни мало — добрая сотня километров, в былые времена два часа езды по горной дороге Все это Максим успел объяснить Ксении торопливым шепотом, затем велел встать у дверей, выходящих в коридор, а сам быстро обшарил ящики стола. В одном из них он обнаружил начатую пачку сигарет «Тройка» и зажигалку. Все это, видимо, осталось от прежних обитателей базы. Не задумываясь, Максим затолкал сигареты в карман, а одну, не удержался, закурил. На что Ксения ехидно поинтересовалась:

— Господин Богуш, кажется, вы занимаетесь мелким воровством?

— Почему бы и нет? — буркнул он. — Мои же эти сволочи забрали. — И спросил:

— В коридоре никого?

— Никого, — отозвалась Ксения. — Ну что, идем? — Ей явно не терпелось поскорее убраться отсюда.

Она поправила на плече ремень «АКМ». Вид у нее был решительный и отважный. Максим не выдержал, улыбнулся и поцеловал ее в губы.

— Скорее уж бежим. Но надвинь козырек фуражки чуть ниже, чтобы не разглядели твои глаза. Слишком уж они у тебя голубые, — пошутил Максим и добавил серьезнее:

— Не отставай и не теряйся, если мы напоремся даже на роту солдат. — Он взял ее за подбородок и посмотрел в глаза, которые только что попросил не слишком демонстрировать. — Ты готова стрелять, если потребуется?

— Готова, — прошептала Ксения, не отводя взгляда, и снова поправила ремень на плече. — Не бойся, я не струшу.

Максим провел пальцами по ее щеке и вздохнул.

Он не верил, что получится беспрепятственно пройти через всю базу, но фортуна до сих пор была на их стороне, так почему бы ей не расщедриться на еще один скромный подарок? Но Богуш ничего не сказал Ксении о своих сомнениях. Только взял ее крепко за руку, и они покинули чужие стены, где их удерживали несколько бесконечно долгих часов.

На счастье беглецов, коридоры и переходы, по которым они двигались, были почти пусты. Пару раз им встретились одинокие солдаты с тупыми сонными лицами, то ли пьяные, то ли обкурившиеся анаши. Они вяло брели от одной двери до другой, толкали ее рукой и, когда та открывалась, заглядывали вовнутрь — искали, чем поживиться.

На Максима и Ксению они не обратили никакого внимания, видно, приняли их за таких же охотников за легкой добычей.

Максим то и дело поглядывал на Ксению. Она все больше и больше восхищала его. Другая б на ее месте давным-давно запаниковала, свалила всю ответственность на Максима и вдобавок еще выговорила за неумение действовать в подобной ситуации.

Но долгие годы самодисциплины приучили Ксению к выдержке. На самом деле она была очень терпелива и неприхотлива, эта избалованная, привыкшая к роскоши женщина. И обладала еще одним замечательным качеством: она умела принимать решения и ни на йоту не отступала от своих принципов, если была уверена в своей правоте. С ней было нелегко, но Максим ни за что не променяет стрессы, что испытывал, находясь рядом с ней, на легкость никчемной беседы с другой женщиной. Ведь она действовала на него как холодный душ: бодрила, заставляла быстрее бежать кровь по жилам. И самое главное — встреча с ней вернула ему желание жить…

Они старались идти как можно тише по тем коридорам, где еще вчера солдаты тащили избитого Максима и вели перепуганную Ксению. Несмотря на ужас и страх, она хорошо запомнила переходы, что значительно облегчило и ускорило их движение. Они шли мимо распахнутых настежь дверей и выбитых окон, ступая по обрывкам бумаг и осколкам стекла, усыпавшим пол. В воздухе стоял едкий запах горелой резины, под ногами то и дело попадались куски обвалившейся штукатурки, обломки мебели, пустые бутылки и гильзы. В одном месте они чуть было не напоролись на патруль, но вовремя услышали их шаги и тихий разговор. Максим буквально втиснул Ксению в какую-то нишу в стене, закрыл ее своим телом. Беглецы, казалось, даже прекратили дышать, но солдаты во главе с оборванным и грязным офицером прошли в пяти шагах от них и ничего не заметили.

Когда патруль скрылся за углом, Максим и Ксения продолжили свой путь к свободе. Теперь им предстояло спуститься по лестнице на первый этаж и преодолеть самое опасное место: большой вестибюль, где непременно должны стоять часовые. Конечно, если в этой армии есть что-то, подходящее под определение «дисциплина».

Ксения и Максим уже достигли лестничной площадки, когда их оглушил пронзительный вой сирен.

Тревога! Это было самым неожиданным и потому наихудшим вариантом в их положении.

Глава 24

Джузеппе никогда не жаловался на здоровье и внешне выглядел цветущим сорокалетним мужчиной. На самом деле ему было уже сорок шесть, он мечтал о достойной отставке и приличной пенсии, а также о том, что в конце концов успеет еще жениться на молодой женщине, которая родит ему не менее четырех сыновей и двух дочерей. Ровно столько детей было у его родителей, и он не хотел нарушать семейные традиции. И хотя Джузеппе был неплохим спортсменом, до сих пор играл в футбол и катался на горных лыжах, но переход по горам давался ему нелегко. Напоминало о себе простреленное ливийским террористом легкое и порванные еще в годы юности связки на правой ноге. Он задыхался и старался скрыть от Анюты, что ему все труднее и труднее карабкаться по каменистым кручам. Девушка давно опередила и его, и Галину Ивановну и, сжав губы, упорно шла к обозначенной ими цели — перевалу, за которым скрывалось высокогорное озеро Темирхоль.

Джузеппе знал, что там сохранилась турбаза, ныне не действующая и полуразрушенная, но сторож — его давний знакомый. Они надеялись добыть у него лодку с мотором за деньги, что еще оставались у Галины Ивановны. Хохлушка, похоже, смирилась с зависимым положением, больше не огрызалась и не спорила. В своей жизни она съела слишком много пирожков и печенья, теперь это выходило ей боком. Она едва тащила вслед за Джузеппе свое грузное тело на коротких ногах, но не отставала, лишь судорожно, как и он, ловила открытым ртом разреженный воздух высокогорья и жалобно подвывала, вторя ветру, привольно гуляющему над перевалами и снежными вершинами.

Несмотря на израненные ноги, Анюта держалась лучше всех. С четырех лет она занималась гимнастикой, к тому же была лучшей теннисисткой миссии. Ее тренированное, привыкшее к нагрузкам тело неплохо слушалось ее и не подводило, как того же Джузеппе или Галину Ивановну. Но вскоре и Анюта стала чаще останавливаться, чтобы захватить при вдохе больше воздуха, а ближе к ночи почувствовала, что у нее кружится голова: следствие того, что они уже больше суток не ели…

Двигаться к Темирхолю предложил Джузеппе. Он объяснил, что озеро вряд ли охраняется. По крайней мере, два месяца назад он побывал там, ловил форель в ручьях, сбегающих к водоему, и не заметил никаких блокпостов и пограничных застав. При хорошей погоде преодолеть озеро на моторной лодке не составляло труда — час-полтора, и ты на границе с Киргизией. А там уж дело второе, как объяснить киргизским властям, почему трое иностранных граждан решили спешно покинуть пределы Баджустана.

— А это далеко? — обеспокоенно спросила Галина Ивановна.

— Километров пятнадцать — шестнадцать до озера, и то если пойдем напрямик через перевал, а это почти три тысячи метров над уровнем моря, — пояснил Джузеппе. — Нам придется миновать километра четыре, а то и все пять плантаций хлопчатника. Они наверняка кишат дезертирами, а…

— …А у нас нет оружия, — мрачно закончила за него Анюта и с презрением посмотрела на Галину Ивановну. — По вашей милости мы лишились пистолета Джузеппе.

Та злобно сверкнула крохотными, заплывшими дурным салом глазками, но, удивительное дело, промолчала. Возможно, поняла, что ее недовольство и капризы чуть не стоили ей жизни. Она молчала, карабкаясь к гроту, когда ее не слишком вежливо подталкивали под зад. Молчала, когда пришлось спускаться вниз и никто при этом не подал ей руки. А она чуть не умерла от страха, почувствовав, как под ногами вдруг поползла глинистая стенка карьера.

Она молчала, потому что знала — придет ее время, и она покажет этим москалям (к ним Галина Ивановна автоматически причислила и Джузеппе), как издеваться и насмехаться над столь почтенной и уважаемой дамой. Такой она числилась в своем родном Николаеве.

Спуститься на дно карьера тоже предложил Джузеппе, поскольку сильно, и не без оснований, сомневался в альпинистских способностях Галины Ивановны. К тому же это было менее опасно, чем карабкаться по отвесным стенам вверх. К счастью, им удалось миновать встреч с солдатами и с излишне меркантильным часовым, который ушел из карьера в том же направлении, что и беглецы. Вскоре компания достигла главной дороги. Она была сейчас пуста, и лишь масса всяческого гражданского барахла и военного хлама, разбитые и сожженные остовы легковых автомобилей, пустые ящики из-под снарядов и даже горная пушка без замка, брошенная на обочине горе-вояками, подтверждали, что еще несколько часов назад по ней отступали сотни и сотни солдат армии Арипова.

Наполовину вытоптанные поля хлопчатника тоже обезлюдели. Но все же они передвигались по ним с большой осторожностью, пригнувшись и замирая при каждом подозрительном звуке. Джузеппе вел женщин к той самой низине, где они еще вчера выкопали себе убежище, в надежде, что там сохранились провизия и вода, прихваченные в «Мургабе».

Но в низине ничего не оказалось, кроме нескольких пустых консервных банок и пластиковых бутылок.

Один из окопчиков был небрежно закидан землей.

Анюта подошла к нему и отшатнулась, заметив, что из-под комьев сухой земли виднеются ноги в светлых кроссовках. Здесь нашел свое последнее пристанище владелец ночного клуба Аскер Масхатов.

Джузеппе подошел к ней и страдальчески скривился. Он тоже заметил кроссовки и, хотя неимоверно устал, принялся нагребать на могилу холмик земли. Анюта пришла ему на помощь. Галина Ивановна в низину не спустилась, а с испуганным видом наблюдала за их занятием.

Они обложили могильный холмик камнями и листьями хлопчатника и отошли в сторону. Джузеппе первым прервал скорбное молчание, пробормотав что-то по-итальянски или по-латыни. Анюта не поняла и переспросила. Он с горечью перевел фразу на русский язык:

— Сначала мы копаем ямы, а потом в них умираем. — Он наклонил голову и прислушался. — Кажется, сражение продолжается, или нет?

— Трудно сказать. — Анюта тоже прислушалась к отдаленным звукам канонады. — По-моему, стреляли реже, или мы просто привыкли к пальбе?

— Если Арипов потерпит поражение, его войска откатятся на прежние позиции, и мы закончим тем, с чего начали.

— Давайте уйдем поскорее отсюда, — подала голос Галина Ивановна. — Здесь так ужасно!

Еще бы, подумала Анюта, здесь из-за тебя убили человека.

Через несколько минут они поднялись из лощины и направились на север. Хотя солнце уже почти скрылось за горами, духота не исчезла, и вскоре их одежда насквозь промокла от пота.

Но часа через два солнце скользнуло за дальние хребты, сразу стемнело и заметно похолодало. Джузеппе предложил найти убежище между камней, чтобы дождаться рассвета. Он вырос в Итальянских Альпах и знал, как опасны горы днем, а ночью — тем более.

К счастью, из-за гор выглянула луна. И они опять пошли, гораздо медленнее, чем днем, но все же каждый шаг приближал их к озеру. Неожиданно Джузеппе остановился и прошептал:

— Тише! Кишлак!

И правда, с трудом, но они различили среди камней несколько глинобитных, словно ласточкины гнезда, прилипших к скалам строений, чьи крыши были двориками для других хижин, расположенных выше по склону. Они подошли ближе, все время прислушиваясь и озираясь по сторонам.

— Давайте посмотрим, нет ли здесь воды, — предложила Анюта.

— Давайте, — согласился Джузеппе, и они зашли в одну из лачуг. Пустая. Голые стены, земляной пол, непременная глиняная печь с давно остывшими углями. Они заглянули в крошечную каморку, служившую кладовой. Но там тоже было шаром покати. Другая лачуга оказалась и вовсе разграбленной.

Неизвестно кто вел себя по-варварски: разворотил печь, выбил единственное окно… Они вышли наружу, и Джузеппе сказал, окидывая окружавшую их картину запустения разочарованным взглядом:

— Жители бежали отсюда. Они либо забрали все с собой, либо схоронили свои пожитки где-нибудь под камнями.

— Они убежали от войны, — вздохнула Анюта, — но сюда солдаты придут не скоро, а внизу их, как собак нерезаных…

— Возможно, они ушли в Афганистан, — Джузеппе кивнул на дальние перевалы, — это все-таки лучше, чем погибнуть от ракет Рахимова.

— Кто его знает, что лучше, что хуже, — вздохнула Анюта. Взгляд ее упал на небо. Мелкие звезды затянуло редкой пеленой облаков, но крупные были еще видны, но не мерцали, а светились тусклыми пятнышками. Луну тоже окружало сизое марево, похожее на дым дальних пожарищ. И Анюта и Джузеппе знали из своего опыта жизни в Баджустане, что означает подобная дымка. На горы надвигалась гроза, и, хотя она несла с собой ливень, то есть долгожданную воду, это их не обрадовало. В разной степени, но они испытали на себе, что такое гроза и ливень в горах. Огромная масса воды с ветром и градом обрушивалась на Баджустан. Немногочисленные реки тотчас превращались в беснующиеся потоки, которые сметали все, что встречалось им на пути: камни, деревья, здания, мосты, плотины… Подобные грозы случались крайне редко здесь — раз или два за последние несколько лет, но они были чрезвычайно опасны, приводили к человеческим жертвам и расценивались не иначе как стихийное бедствие, сравнимое разве что с землетрясением.

Через час беглецы миновали небольшое плато и, как сказал Джузеппе, были почти в двух шагах от Темирхоля. Им оставалось перевалить скалистую гряду, чтобы увидеть озеро. Но ветер из сильного превратился в шквалистый, луна скрылась за плотной массой облаков, и стало так темно, что порой они не различали, что творится рядом с ними.

Дождь еще не начался, и они шли почти вплотную друг к другу. Джузеппе шел первым, почти на ощупь, следом Галина Ивановна, а замыкала шествие Анюта. Они брели уже наугад, доверяя лишь своему проводнику, который прежде нащупывал рукой, куда следует ступить. Ветер крепчал. И под его порывами то одна, то другая женщина теряли равновесие и падали, давая начало лавине из пыли и мелких камней.

Казалось, прошла вечность, прежде чем они вскарабкались на вершину гряды. Но Темирхоль не увидели. Озеро закрывало одеяло из облаков, которые теперь лежали гораздо ниже их. Луна, зависнув над одним из горных пиков, озаряла все вокруг мертвенно-бледным светом. И Анюта вдруг представила, что таким должен выглядеть лунный пейзаж: мрачным, холодным, без малейших признаков жизни…

Но ветер напоминал, что они на земле. Он становился все холоднее и безжалостнее.

— Нужно… спуститься, — прокричал Джузеппе сквозь завывание ветра. — Нельзя… оставаться… — Порыв ветра ударил ему в лицо, и он закашлялся, согнувшись в три погибели.

Они двинулись вниз, с трудом преодолевая яростные, валившие с ног порывы ветра. Воздух был пронизан неестественным желтоватым светом, настолько густым и плотным, что его, казалось, можно было потрогать руками. Ветер взвивал вверх и крутил столбы пыли, которая забивала глаза, нос, глотку, хрустела на зубах. Внезапно облака под ними расступились, и путники увидели далеко внизу отливающую свинцовым блеском огромную водную поверхность.

— Темирхоль, — выдохнули одновременно Анюта и Джузеппе.

Галина Ивановна опустилась на камни и впервые за последние несколько часов пожаловалась, что проклятые туфли сведут ее с ума.

Озеро освещалось тем же омерзительным светом, что и все вокруг, но один вид его словно придал им второе дыхание, и они продолжили спуск.

Ветер немного утих — дал им временную передышку, позволив оглядеться вокруг.

— Пожалуй, нам не стоит пока идти к озеру.

До него километра три или чуть больше. До дождя мы все равно не успеем, так что следует поискать убежище и передохнуть. — Джузеппе вытянул руку в сторону двух скальных «жандармов»[7], возвышавшихся над серыми языками каменных россыпей. — Вон там, кажется, есть что-то похожее на укрытие.

Неподалеку под скальным карнизом у основания ближнего к ним «жандарма» действительно виднелась выемка, выбитая в скалах ветрами, солнцем и водой. Они подошли к ней и начали спускаться по камням, пока не нашли подобие небольшой пещеры, где с трудом, но разместились.

И здесь силы покинули Джузеппе. Три ночи он провел без сна и держался лишь за счет силы воли и чувства долга, понимая, что нужно спасти женщин. Теперь, когда им ничто напрямую не угрожало, его сердце восстало против насилия, которому подвергалось последнее время. Острая боль пронзила грудину, лицо посерело. Анюта в тревоге схватила его за руку. Пульс итальянца едва прощупывался.

Крупные капли пота выступили у него на лбу, но у Джузеппе не было сил их вытереть.

— Что, что с тобой, Джузеппе? — Анюта в панике принялась шарить у себя в карманах, нашла пузырек с аспирином и заставила итальянца проглотить две таблетки, прекрасно понимая, что подобная помощь — лишь слабое утешение в их незавидном положении.

— Ничего, ничего… все будет хорошо… — Джузеппе благодарно погладил ее по руке. Он попытался даже улыбнуться, но губы не слушались, и итальянец едва слышно прошептал:

— У меня… в кармане… фляжка с коньяком. Я его берег на крайний… случай… Мы все заслужили… по глоточку.

Анюта нашла фляжку, отвинтила пробку и приложила горлышко к губам Джузеппе. Коньяк сделал свое дело. Бледность сошла с его щек. Девушка обернулась к Галине Ивановне и заставила ее проглотить несколько капель. Но когда сама поднесла фляжку ко рту, вспыхнул яркий голубой свет, и следом раздался оглушительный удар, гораздо мощнее выстрела ракетной установки. Анюта зажмурилась и втянула голову в плечи, а когда открыла глаза, то увидела, что снаружи поливает вовсю. Выставив голову из-под карниза, она подставила лицо под тугие струи, открыла рот, чтобы, наконец, утолить жажду.

Девушка самозабвенно радовалась ливню, впитывала влагу ртом и кожей, прилипшей к телу одеждой.

Она знала, что никакой коньяк не принесет облегчения, какое давала им падающая с неба вода.

Ветер с ревом пронесся над Ашкеном, раздувая языки пламени, охватившие дома и деревья столицы. В несколько минут город превратился в одну сплошную прожорливую топку. Но вслед за ветром на город, долину и нависшие над ними скалистые громады обрушился ливень и в четверть часа погасил пожар.

Юрий Иванович Костин и Артур Ташковский ничего этого не видели. Они едва успели спрятаться под скалой, как на их весьма условное убежище свалился настоящий водопад. Они стояли прижавшись друг к другу, почти как влюбленная парочка, но укрыться старались не от бдительных родителей, а от секущих дождевых струй, которые проникали под скалу с каждым новым порывом ветра.

Солнце давно уже спряталось за горами, и непроглядную тьму прорезали сверкавшие почти беспрерывно вспышки молний. Раскаты грома поглощались шумом падающей воды и ревом ветра. Было холодно, очень холодно, и у двоих промокших насквозь людей зуб на зуб не попадал от бившей их дрожи.

— Неужели будет еще хуже? — прошептал Ташковский, прижимая руки к груди. Теперь он почти не чувствовал боли, хотя бинты намокли и размотались. Костин оторвал часть, попытался заново перебинтовать руки писателя. Но пока лучше было оставить все как есть, чтобы не добавить в раны новой инфекции. Пальцы у Ташковского распухли, ногти почернели и вздулись. Но пошел дождь, исчезла изнуряющая жара, и Артур почувствовал некоторое облегчение. Но он промок до костей. Совсем еще недавно он думал, что его мозги вот-вот расплавятся от солнца, а сейчас ему казалось, что они никогда не просохнут.

Это была, наверное, самая трудная ночь в их жизни. Но к утру дождь неожиданно прекратился, и они пришли в себя настолько, чтобы оглядеться по сторонам и оценить ситуацию, в которой находились со вчерашнего дня после того, как только чудом не попали в руки рахимовских солдат. И конечно же они понимали, что обязаны спасением Максиму и Ксении, которые отвлекли внимание солдатни на себя.

Теперь Костин и Ташковский находились в нескольких сотнях метров от бывшей российской военной базы. Сюда солдаты Рахимова увезли своих пленников. Тело Богуша выбросили из бронетранспортера, и он валялся на земле, как мешок картошки, пока солдаты не подхватили его под руки и не заволокли в одно из строений, насколько запомнил Костин — штаб дивизии. Одно успокаивало — солдатня не тащила его за ноги. Вероятно, Максим был все-таки жив и по какой-то причине еще нужен воякам. Ведь с ним обошлись почти по-джентльменски, если можно назвать таковым обращение с избитым чуть ли не до смерти человеком.

Ксению они тоже видели. Следов побоев на ней не заметили. И передвигалась она достаточно бодро, причем все время отчаянно жестикулировала, видно, не слишком рассчитывала на то, что ее собеседники хорошо понимают по-русски. Несколько раз она пыталась пробиться к Максиму, но солдаты оттаскивали ее, правда не слишком грубо…

И опять Костин высказал соображение, что пленников, очевидно, приказано придержать до появления более высокого начальства.

— Я не представляю, как мы им сможем помочь?

— Ташковский посмотрел на него с недоумением. — Если только взять базу штурмом?

— Нет, нашими силами даже не стоит пытаться, — вполне серьезно ответил Юрий Иванович, — но будь здесь Максим и еще человека три из моей команды, мы разогнали бы всю эту братию к чертовой матери за полчаса.

Ташковский молча покосился на Костина, но уточнять не стал. С недавнего времени он понял, что этот невысокий крепкий человек в любой ситуации верен своему слову и поступает, как того требует совесть. Или служебный долг? Но то и нравилось Ташковскому в Костине, что служебный долг Юрия Ивановича не противоречил моральным установкам писателя. И это примирило Артура Ташковского со своим недавним оппонентом, посмевшим когда-то уличить известного писателя в дилетантстве.

Из оружия у них были только «АКМ» с неполным магазином и две гранаты. Ташковский любил разбавлять свои романы подобными ситуациями. Но у него всегда имелись варианты достойного выхода героев из любых переделок. И хотя в реальной жизни все было гораздо проще и примитивнее, чем те навороты сюжета, которыми славился Ташковский, впервые он признался себе, что не видит выхода и даже не представляет, как можно выпутаться из подобного положения. В его жизни было слишком много искусственного, вымышленного, поддельного, и, когда наступило время самому сделать выбор, самому принять решение, он растерялся и чуть было не струсил…

По правде говоря, он и сейчас боялся. Но теперь Артур научился преодолевать страх. И еще он понял, что отношение к нему изменилось. Костин по-настоящему доверял ему, и Ташковский этим гордился. И боялся не столько за свою жизнь, а того, что Костин по какой-то причине в нем разочаруется.

Военных на базе было немного. Рота или чуть больше. Они занимались тем, что рыскали по территории, очевидно в надежде чем-нибудь разжиться. Но генерал Катаев позаботился, чтобы ничего не осталось, а разбитые снарядные ящики и рваная бумага вояк Арипова не интересовали.

Честно сказать, Костин удивился подобной оперативности. Базу эвакуировали менее чем за двое суток.

И это наталкивало на размышления, в которых проступали два явно сомнительных момента. Первый: генерал Катаев был уведомлен о подобном повороте событий и приготовился к срочной эвакуации задолго до получения приказа. Второй: базу эвакуировали наверняка для отвода глаз. За два дня не вывезти всю тяжелую технику, не размонтировать оборудование и электронику радаров, электростанции, центр космической и радиосвязи. Наверняка все это укрыли в подземных секретных бункерах, вход в которые завалили направленным взрывом, для чего инсценировали уничтожение боеприпасов и запасов топлива. Но этот второй скользкий момент выводил на предположение, что и сама эвакуация была элементарным спектаклем, рассчитанным на непритязательный вкус местных борцов за власть…

Костин неоднократно участвовал в событиях, развивающихся по сходным сценариям с предсказуемым, как хеппи-энд в мыльном сериале, концом.

Вернее всего, к власти придет более лояльный к России мерзавец, который «попросит» президента вернуть российскую военную базу, временно конечно, до полной стабилизации обстановки в данном регионе. Таково будет официальное объяснение. На самом деле до стабилизации здесь так же далеко, как…

Юрий Иванович не успел довести свою мысль до логического завершения. Над базой истошно взвыла сирена. Заметались по плацу солдаты, не понимая, что происходит. Некоторые бросились к распахнутым настежь воротам, другие ринулись к укрытиям, сооруженным из бетонных блоков и мешков с песком, третьи, человек пять, не больше, устремились к штабу. Наверняка командиры желали прояснить обстановку…

— Смотрите, Юрий, смотрите, — выкрикнул за спиной Костина Ташковский. Писатель указал в сторону дороги, которая поднималась со дна долины к базе. Идущая круто вверх, она напоминала уложенный кольцами аркан, петли которого опоясывали подножие плато, где расположилась военная база.

Сейчас дорога была пустынна на всем своем протяжении, если не считать бронетранспортера, преодолевавшего на большой скорости последнюю перед базой петлю.

Солдаты тоже его заметили. Загалдели, засуетились и принялись вручную закрывать тяжелые ворота: электричество, кроме небольшого аварийного движка, обслуживающего штаб, было отключено, и автоматика не работала. Несколько вооруженных «калашами» солдат побежали к двум контрольным вышкам, сооруженным по обе стороны от КПП. Но не успели подняться, равно как их товарищи не успели захлопнуть створки ворот.

Бронетранспортер с ревом миновал последний подъем и, выбросив облако черных выхлопных газов, на полном ходу снес правую створку ворот и влетел на территорию базы. Солдаты бросились от него врассыпную. Но затем опомнились и побежали обратно. Самое удивительное, что никто не стрелял: ни из бэтээра, ни те, кто его окружил жиденьким кольцом. Из здания выбежал низенький плотный офицер в камуфляже. Он что-то заорал пронзительно и гневно. Что именно, Ташковский не понял и посмотрел на Костина. Но на лице того царило полнейшее недоумение, и он даже не заметил удивленного взгляда писателя.

Тем временем откинулся люк бронетранспортера, и из него вылез человек в черном танкистском комбинезоне и ребристом шлеме. Ташковский и Костин видели его со спины, но, судя по его манерам, стало понятно: прибыл командир, более старший по званию, чем тот, что выбежал ему навстречу. Вновь прибывший что-то повелительно крикнул, и сирена мгновенно прекратила завывать.

Оба офицера направились к зданию бывшего радиоцентра. Старший шел широким шагом, младший по званию едва поспевал за ним, одновременно усиленно жестикулируя и слегка подпрыгивая от усердия.

Солдаты толпились в отдалении, переговаривались, курили. Автоматы кто-то переместил на грудь, кое-кто вернул на плечо. К бронетранспортеру они не подходили. Тем временем из его люка вылез человек в таком же комбинезоне, что и прибывший офицер. Очевидно, водитель. Он спрыгнул с брони на противоположную от солдат сторону и, присев на корточки, закурил.

И тут Костин и Ташковский заметили еще двух солдат, выскочивших из дверей штаба. Один из них — более крепкого телосложения — быстро шел впереди, второй — ниже ростом и худее, по виду совсем подросток — едва поспевал за ним, поправляя то и дело сползающий с плеча ремень автомата. Они приблизились к бронетранспортеру. Водитель слегка приподнялся и что-то им прокричал. Судя по интонации и весьма выразительным жестам, приказал убираться подальше. Но первый солдат вдруг метнулся в его сторону… Мгновение, и водитель неподвижно застыл на земле, а уложивший его солдат вскочил на броню, подал руку своему спутнику…

Местные вояки наконец-то поняли: произошло что-то неладное. Несколько самых отважных потянули с плеча автоматы, но солдаты уже скользнули в люк и захлопнули крышку за собой.

— Господи! — закричал вдруг Костин. — Это же Максим! И Ксения! Черт побери! Он все-таки оклемался!

— Максим? Ксения? — Ташковский не верил своим глазам. Такого поворота событий он не ожидал. Избитый на их глазах до полусмерти Максим странным образом сумел не только выжить, но и сделать невозможное: вырваться из застенков и сбежать на глазах прорвы неприятеля. Причем проделал это на пару с женщиной, столь лихо и дерзко, что можно было принять за плод его ночных писательских фантазий. Но все происходило наяву, на его глазах. Бронетранспортер, выпустив струю сизого дыма, взревел и, развернувшись, ринулся к воротам, благо одна из створок валялась на земле.

Вдогонку ему ударило несколько автоматных очередей. Оба офицера бежали следом, причем старший тщетно стрелял из пистолета, а младший махал руками и выкрикивал грозные команды. Но бэтээр с беглецами благополучно достиг первой дорожной петли и скрылся из вида за насыпью. Теперь ему ничто не угрожало. Менее чем за полчаса он достигнет той точки на трассе, где Костин и Ташковский могли бы его перехватить и воссоединиться с друзьями. Но для этого требовалось очень быстро подняться к дороге по крутой каменистой осыпи.

Костин посмотрел на писателя:

— Держись, Артур! Я пойду первым и не смогу тебя страховать в случае чего. Мне надо успеть выйти на дорогу. Тебе придется рассчитывать только на себя. Главное — напрасно не рискуй и не спеши.

Мы тебя все равно заберем.

— Я не сомневаюсь. — Ташковский приложил грязную культю к виску. — Обещаю не свалиться в пропасть и не свернуть себе шею, пока не выдам на-гора новый роман.

— Что ж, принимается, — усмехнулся Костин и хлопнул его по плечу, — надеюсь, я буду первым твоим читателем?

— И рецензентом, — крикнул уже вслед ему Ташковский и посмотрел вверх, на полукилометровую груду камней, которую ему предстояло преодолеть.

Впервые в жизни без страховки и подпихивания под зад. И впервые при этом отсутствовали те, кого Сема Раткевич ласково называл «летописцами». Да и самого Семы рядом не было…

Ташковский вздохнул. Если бы он сам не позволил превратить свои мозги в опилки, то давно бы мог догадаться, сколь рискованно отправляться на рыбалку в крошечную страну с диктаторским режимом. Конечно, он мог выставить козлом отпущения своего агента, не сумевшего вовремя просчитать ситуацию, но Сема отпросился на неделю в Израиль на похороны второй или третьей по счету тещи, которых любил более преданно и нежно, чем их дочерей, поэтому никак не мог отвечать за глупые и безответственные порывы своего работодателя. Впервые за несколько лет Артур проявил инициативу и отправился в поездку один. И хотя по закону подлости попал просто в кошмарную переделку, в душе все же был рад подобному развороту событий. И если чего-то опасался, то лишь того, что Костин не успеет перехватить на трассе похищенный бэтээр.

Глава 25

Сирена выла не переставая. Ксении казалось, что сердце у нее оборвалось от неожиданности и она сейчас умрет от страха. Но она хотела этого, потому что знала, как после пожалеет о том, что попала в руки солдат живой.

Максим быстро оттащил ее к стене, закрыл спиной и замер. Мимо них промчались несколько солдат. И Ксения жалобно простонала:

— Господи, они нас ищут!

— Не скули, — довольно грубо оборвал ее Максим. — Если бы искали, давно бы нашли…

Они слышали, как орали солдаты внизу в вестибюле. Орали так, что почти заглушали вопли сирены. На лестнице послышался топот ног, и сверху вниз промчался полуголый человек в тяжелых солдатских ботинках, за ним — другой, в сапогах и в тельняшке. Брюки он держал в руке.

На бегу он что-то прокричал Максиму. Выходит, он их заметил, но почему тогда не схватил? Ведь они находились в самом центре этой немыслимой катавасии…

Максим с силой сжал ее запястье. Еще одна группа солдат рысью проскочила мимо них, но по-прежнему никто не обратил на беглецов никакого внимания.

А шум еще больше усилился, потому что заревела наружная сирена.

— Стой здесь. — Максим отпустил ее руку и сделал шаг вперед.

— Нет! Куда ты… — Ксения вцепилась в его рукав и вовремя удержала его. Еще один солдат на бегу чуть не сшиб Максима с ног и лишь что-то прокричал сердито, устремившись вниз по лестнице.

Максим выждал несколько мгновений, затем повернулся к Ксении, приложил палец к губам и кивнул в сторону вестибюля. Он, кажется, опустел, потому что крики и прочие звуки суматохи переместились на улицу.

— Тревога не из-за нас! — почти выдохнул Максим и неожиданно привлек Ксению к себе, поцеловав ее в лоб. — Нам, похоже, повезло!

— Но что случилось?

— Откуда мне знать? Возможно, Арипов послал кого-то выбить рахимовцев с базы, но вряд ли… — Он пожал плечами. — Впрочем, нам наплевать. Главное, что сейчас им не до нас. И мы попробуем этим воспользоваться.

Ксения не слишком верила в подобное счастье, но она верила в Максима и была согласна, что в общей суматохе и неразберихе гораздо проще проскользнуть незамеченными. Они быстро спустились по лестнице и оказались на первом этаже в десятке шагов от выхода. Здесь царил полнейший хаос: солдаты сновали туда-сюда, многие были едва одеты, видно, тревога застала их спящими. Они были крайне растерянны и перепуганы, а с оружием в руках любое неосторожное движение могло привести к стрельбе и вызвать еще большую панику.

— Арипов! — слышалось вокруг. — Арипов…

За стенами здания прогремело несколько выстрелов. Максим ухватил Ксению за руку, и они ринулись к выходу, который никто не охранял. И она уже успела поблагодарить судьбу, но, как всегда, оказалось, преждевременно. За пять шагов до свободы двери распахнулись, и на пороге показался офицер, тот самый, по чьему приказу их доставили на базу и посадили под замок.

Он был так изумлен, что потерял на время дар речи. Ведь, по его расчетам, эти двое должны были находиться в закрытой и охраняемой комнате, а не разгуливать по зданию. Растерявшись, он потерял несколько секунд, чем незамедлительно воспользовался Максим. Ксения вмиг оказалась на полу, больно ударив при этом коленку. Офицер что-то истошно прокричал. Она различила топот бегущих ног. Над ее головой раздались глухие удары и надсадное хриплое дыхание. Она попыталась подняться и вдруг с ужасом заметила, что автомат Максима отлетел в сторону. В следующее мгновение рядом с ней упало чье-то тяжелое тело, затем — второе…

Она успела откатиться в сторону, быстро и совершенно инстинктивно, и тут же, прямо на место, где она только что лежала, опустилась чья-то нога в подкованном солдатском ботинке. Еще она увидела, что чья-то рука, отнюдь не Максима, подхватила с пола автомат и…

Ксения ни о чем не думала, кроме того, что вражеская рука нажмет сейчас на спусковой крючок автомата… Она вскочила и что было сил пнула человека с автоматом по ноге, чуть выше, где заканчивался ботинок.

И только потом разглядела, что нанесла удар тому самому офицеру, который встретил их у выхода из здания. Он выпучил глаза от боли, выронил автомат и, схватившись за голень, заорал как резаный. Державший Максима под прицелом, одетый в немыслимую рванину солдат оглянулся. И тут же свалился без сознания на тела своих еще более неудачливых товарищей. Максим на ходу ловко отвесил оплеуху ему, а затем — продолжавшему голосить офицеру. Тот лишь коротко вякнул и рухнул как подкошенный на тела своих подчиненных.

— Бежим! — крикнул Максим. Он подхватил с пола не успевший выстрелить в него автомат и вновь ринулся к выходу. Ксения летела следом. На крыльце толпилось с десяток возбужденно галдевших и размахивающих руками военных. Их взгляды были обращены в сторону ворот. Один из них оглянулся и что-то грозно прокричал Максиму. Но они миновали крыльцо, не останавливаясь. Слава богу, все вокруг были так напуганы и взволнованны, что о них забыли тотчас же, как только беглецы скрылись из вида. И никто из перепуганных вояк так и не распознал в Ксении женщину.

И здесь они поняли, что взволновало служивых.

На полном ходу в ворота ворвался бронетранспортер без опознавательных знаков. При этом снес створку ворот и замер напротив здания штаба. Мотор стучал, глухо, с надрывом. Казалось, бэтээр даже поводил, как загнанный жеребец, боками от усталости.

Из люка вылез офицер в танкистском шлеме и, что-то быстро приказав подбежавшему к нему офицеру, направился в его сопровождении к зданию бывшего радиоцентра. Водитель тоже покинул бэтээр и, устроившись рядом с ним, закурил сигарету.

Что было дальше, Ксения помнила слабо, лишь почувствовала, как ободрала ладонь о какую-то железяку, когда Максим втянул ее вслед за собой на броню. А может, она поранилась позже, когда свалилась в люк, опять зацепив ушибленную коленку?

Все равно воспринимать реальность она смогла лишь после того, как Максим прокричал ей одновременно весело и возбужденно:

— Прорвались, Ксюха! Кажется, прорвались!

Она перекрестилась и только тут заметила залитую кровью ладонь. Но Максиму не стала жаловаться. Быстро осмотрев руку, нашла глубокую царапину и зажала ее подолом рубахи, чтобы не кровила.

В кабине воняло горячим железом, угарным газом и чем-то еще. Сквозь рев мотора Ксения едва разбирала слова Максима, но поняла, что он просит приподнять люк и посмотреть, нет ли за ними погони. Она с трудом, но справилась с заданием. Высунув голову наружу, Ксения жадно вдохнула сухой пряный воздух. Погони не наблюдалось, и она прокричала об этом Максиму.

— Следи за дорогой! — проревел он снизу в ответ. — Только держись за поручень, чтобы не выпасть.

Она послушно ухватилась за поручень на броне.

И опять вдохнула воздух полной грудью. Свобода!

Они свободны! Подумать только, еще какой-то час назад она не верила, что им удастся дожить до утра.

Слишком от многих «если» зависела их судьба. Ксения умиротворенно вздохнула. Неужто все позади?

Она торопливо оглянулась. Похоже, никто не собирается их преследовать? Внезапная военная тревога сыграла им на руку. Солдатам явно не до них, по крайней мере, пока не придет в себя офицер, который знает, что пленники сбежали. Но пробуждение вряд ли скоро случится, а за это время они вполне успеют добраться до границы…

Она перевела взгляд вперед и закричала от неожиданности. Какой-то до умопомрачения грязный и оборванный человек рванулся наперерез бронетранспортеру из-за камней и чуть не угодил под колеса.

Но Максим услышал ее крик и почти одновременно с ним затормозил. Корму бэтээра занесло вбок, и он замер поперек дороги. Ксения скользнула в люк, а Максим, наоборот, подхватил автомат и выскочил наружу. В смотровую щель была видна лишь часть туловища незнакомца и спина Максима. Мотор машины продолжал работать, и Ксения не слышала, что кричал незнакомец. Но тут она заметила, что автомат Максима переместился за спину, и она не поверила своим глазам. Кажется, он обнимается с этим человеком?

По-прежнему не доверяя своим глазам, она высунула голову из люка. Но незнакомец и Максим уже бежали к обочине. Человек на ходу оглянулся и помахал ей рукой. И Ксения даже задохнулась от радости. Она узнала его! Это был Костин.

Юрий Иванович Костин что-то весело прокричал ей и вместе с Максимом скрылся за камнями. Господи! Чего ж она сидит здесь, как квочка в гнезде, всполошилась Ксения. Она спрыгнула на землю и устремилась вслед за мужчинами. А они уже спустились метров на сто вниз и помогали карабкаться по камням человеку с обмотанными грязными тряпками кистями рук — писателю Артуру Ташковскому.

Он сильно осунулся, виски поседели, но при виде спускавшейся к ним Ксении Ташковский постарался придать себе бодрый вид и прокричал:

— Ксюша! Как я рад, что вы живы-здоровы!

Через четверть часа Костин занял командирское место, то самое, с которого его заметила Ксения. Они же с Ташковским устроились на местах, которые обычно занимал экипаж бронетранспортера. Машина на большой скорости спускалась к основной трассе по изрытой взрывами дороге, и ее немилосердно мотало.

На петлях корму то и дело заносило, и Ксения в душе радовалась, что ничего этого не видит. Но сердце ее при каждом подобном маневре уходило в пятки: она представляла, что будет, если бронетранспортер не впишется в очередной поворот. Но вскоре машину перестало бросать из стороны в сторону, мотор заревел с натугой и все чаще стал чихать выхлопными газами. Ксения сделала вывод, что они спустились с плато и двинулись в сторону границы — дорога к ней шла через высокогорный перевал, название которого вылетело у нее из головы сразу же. Даже Костин выговаривал его с трудом. Из-за рева мотора Ксения и Ташковский давно прекратили всякие попытки поговорить и поделиться своими переживаниями. Но тут машина вновь остановилась. На этот раз Максим заглушил мотор, и вокруг воцарилась прямо-таки необыкновенная тишина.

— Станция Березай, — прокричал сверху Костин, — кому надо — вылезай! Приехали, господа хорошие.

Над их головой поднялась крышка люка. Женщина и писатель переглянулись. Даже по самым скромным подсчетам они проехали не более двух десятков километров. До границы еще как до луны пешком, а им почему-то предлагают покинуть бэтээр. Ксения первой поднялась на ноги, приняла протянутую руку и оказалась на броне рядом с Максимом. Костин стоял рядом с машиной и вытирал руки промасленной тряпкой. Взгляды мужчин были угрюмы и не предвещали ничего хорошего, хотя оружие они с собой не захватили.

Но объяснений, по какой причине они с ним расстались, не потребовалось. Сзади и спереди, прямо по ходу движения их бронетранспортера, дорогу перегородили мрачные типы в серо-голубом камуфляже, в касках и черных масках. С той и с другой стороны их было не меньше полусотни.

— Ну вот, приехали, — произнес грустно писатель, выцарапываясь следом за Ксенией из люка бронетранспортера. — Откуда взялись эти мерзавцы?

— От верблюда. — Максим сплюнул. Он спрыгнул на землю рядом с Костиным и, хотя тело отозвалось болью, не подал виду. Никто не должен заметить, что на этот раз он слабее и не сможет драться в полную силу.

Максим понял, что они проиграли, когда над скалами, за которыми дорога уходила в новый поворот, взметнулись три зеленые ракеты. И ничуть не удивился появлению этой плотной серо-голубой цепи, перехлестнувшей им путь к свободе, до которой осталось меньше часа пути.

Мгновение он еще надеялся, что все каким-то образом обойдется, но, когда высунул голову из люка и заметил вторую цепь солдат, отрезавшую все пути отступления, понял, что дело слишком серьезно. Ловили именно их и наконец все-таки поймали. Сердце сжалось. Но он не посмотрел в сторону Ксении, как делал это прежде, чтобы ободрить ее или утешить. В таких случаях нельзя выдавать своих пристрастий, и тогда, возможно, им с Костиным удастся доказать, что Ксения и писатель совершенно посторонние гражданские лица…

Через несколько минут Максима и Юрия Ивановича тщательно обыскали, затем надели наручники и повели к камням, на которых восседал человек в черном танкистском комбинезоне. Это был человек с военной базы, на чьем бронетранспортере они пытались пробиться к границе Только сейчас он поменял шлем на каску, а лицо его обтягивала точно такая же маска, как у солдат, конвоировавших пленников Человек при их приближении поднялся на ноги, а Максим улучил момент и быстро оглянулся. К его удивлению, Ксения и писатель, не в пример им, были свободны, стояли в окружении нескольких солдат и что-то оживленно говорили.

На лице Ксении не было испуга, она держала Ташковского под руку и… улыбалась!

Что за черт? — успел подумать Максим, прежде чем его внимание переключилось на подходившего к ним человека в комбинезоне. Он снял шлем, потом стянул с головы маску и вытер ею потное лицо. На Костина и Максима смотрели хорошо знакомые им глаза. Карие, под выгоревшими почти добела бровями на красном от жары лице, они могли принадлежать только одному человеку, и он от души расхохотался, увидев их вытянувшиеся физиономии.

— Серега, в чем дело? — спросил недовольно Максим. — Что за спектакли ты устраиваешь?

— Снимите с нас наручники, — возмутился в свою очередь Костин, — с какой стати вы их на нас нацепили?

Верьясов вздохнул, напялил на себя каску и только после этого окинул обоих печальным взглядом.

— Хотел бы снять наручники, но не могу, ребята! Приказ еще вчера получил: откопать вас хоть из-под земли и доставить в штаб Рахимова.

— Это связано с Темирхолем? — поинтересовался Костин. — Но мы не успеем обезвредить фугасы, даже если сильно захотим. Нужен вертолет, а у тебя его нет и в помине.

— При чем тут Темирхоль? — удивился Верьясов. — Фугасы — элементарная «деза» в духе Арипова. Дядюшка Фархат решил припугнуть Рахимова и приостановить его наступление. В какой-то степени ему это удалось. Рахимов занялся эвакуацией населения и дал Арипову выигрыш во времени. Его генералы развернули армию на Ашкен и вновь пытаются атаковать позиции Рахимова. Но я здесь не для того, чтобы проводить с вами политбеседы.

Рахимов узнал, что вы на пару с Садыковым помогли Арипову улизнуть из дворца в обмен на золотой и валютный запас Баджустана.

— Что ты городишь? — рассердился Максим. — Какой еще к дьяволу золотой запас? Садыков тоже нес подобную чушь, но его вовремя пришили орлы с базы. И насколько я понимаю, с подачи какого-то Чингиса.

— Погоди. — Верьясов смотрел недоверчиво. — Разве не Садыков вывел вас из посольства?

— Он, — ответил Максим. — Мы доехали до какой-то чайханы, где у Садыкова была назначена встреча. Тут появился мотоцикл с двумя автоматчиками. Они расстреляли Садыкова и его охрану. Нам бы тоже досталось в лобешник, но стрелки оказались некудышными. Знаешь, кто это был? Полковник Горбатов и капитан с военной базы. Капитана я видел на КПП, фамилии не знаю.

— Горбатов, говоришь? — Верьясов подошел вплотную к Максиму, пристально посмотрел ему в глаза. — А ты знаешь, что генерал Катаев застрелился перед посадкой в транспортный самолет? В Ташкенте его должен был встретить следователь военной прокуратуры и допросить. Генерал очень спешил замести следы, потому, видимо, и послал Горбатова расправиться с Садыковым и Костиным, который пронюхал про его делишки. Он же не знал, что ты в компании с Костиным вообще непотопляем.

— А ты, выходит, в курсе всех проблем? — усмехнулся Максим. — Только вместо комплиментов ты бы лучше снял наручники. Или, в отличие от Горбатова, ты вовремя решил себя обезопасить? Учти, тебе это даром не пройдет, Сережа! Если ты захотел от нас избавиться, хотя бы объясни, по какой причине? Ты что, уже не работаешь на Россию?

Сергей скривился:

— Я выполняю задание. Чье? А тебе, спрашивается, какое дело? Ты разве вспоминал про Россию, когда монтировал сигнализацию во дворце Арипова?

Теперь это всем выходит боком.

— С чего ты взял, что он сбежал? Может, он до сих пор отсиживается во дворце, а все слухи о его побеге очередная «деза»?

— Нет, не «деза»! Сегодня ночью дворец накрыли ракеты Рахимова. Нескольких человек вытащили из-под развалин, но они в один голос заявили, что Арипова накануне штурма вывезли из дворца. При нем было несколько баулов и ящиков… И вывез его не кто иной, как Садыков в компании двух шурави.

А кто это мог быть, кроме вас с Костиным?

— Бред какой-то! — возмутился молчавший до сей поры Костин. — Выходит, мы спасли Арипова в обмен на золото и валюту? Не болтайте ерунды, Верьясов! С нами женщина и раненый писатель Да и куда мы могли подевать эти ящики и баулы? Их же на чем-то надо было вывезти, затем спрятать…

Мы бы просто не успели!

— Вполне вас понимаю. — Верьясов развел руками. — Честно сказать, я не верю ни про золотой запас, ни про то, что вы спасли Арипова. Наверняка этот проходимец действительно смылся из дворца накануне штурма. Семья у него живет в Турции уже больше года. Значит, он предвидел, что дни его правления сочтены, и заранее подготовился к побегу. И скорее всего, Садыков провернул эту операцию еще до того, как прихватил вас в штабе Рахимова Вы были нужны ему в роли козлов отпущения.

Вполне возможно, вас бы просто укокошили, а после представили ваши трупы журналистам Дескать, смотрите, перед вами те самые негодяи, кто покусился на золотой запас республики… Думаю, он все просчитал, кроме одного: что генерал Катаев решит от вас избавиться, и от него в том числе.

— Но Садыков ждал встречи с каким-то Чингисом.

Перед смертью он успел сказать, что тот его подставил. Ты слышал о человеке с таким именем?

— Чингисов здесь, как крыс на помойке, — пожал плечами Верьясов, — но в окружении Садыкова людей с подобным именем нет. Разве что кличка?

— Имя это или кличка — роли не играет, — вмешался в разговор Максим. — Рахимов вряд ли поверил в эту ахинею с золотым запасом. Скажи честно, мы ему понадобились по другим делам? Диверсионным? Или как?

— Это он вам сам объяснит! — Верьясов махнул рукой стоящему неподалеку солдату с рацией за плечами. — Вызывай машины!

— Постой! — Максим вытянул руки в наручниках вперед. — Мы что ж, так и останемся в наручниках?

— Снимут, когда погрузимся. — Верьясов окинул его насмешливым взглядом. — Что делать с бабой и писателем? Насчет них Рахимов распоряжений не давал.

— Так ты служишь Рахимову? Ты ему разве присягу давал? — выкрикнул в ярости Максим и рванулся в сторону Верьясова. — Сволочь! Как я тебя не раскусил!

— Стой! — Костин бросился ему наперерез и встал между Верьясовым и Максимом. — Не сходи с ума! Что это даст, если ты сейчас ударишь его!

Уймись!

Максим выругался сквозь зубы и отступил. Краем глаза он заметил, что писатель и Ксения спешат к ним, и вновь выругался, теперь уже про себя. Ксения явно перепугалась, и Сергею не составит труда понять, кто причина ее испуга. Этого только ему не хватало! Если Верьясов узнает его слабую сторону, то не преминет этим воспользоваться…

— Дурак ты, Богуш! — устало произнес Сергей. — Совсем квалификацию потерял! Пенсионер ты и есть пенсионер. Неужто непонятно, что мне поручено присматривать за Рахимовым? Он думает, что у него все шито-крыто и мы не догадываемся о роли турок и пакистанца. Они помогают ему в разработке военных операций.

— Но я слышал, он лоялен к России? — подал голос Ташковский.

— На словах. А на деле — крыса почище Арипова.

— Я знаю, что Пакистан подбирал ключи к Арипову, но с Рахимовым у них вроде бы не сладилось, — вставил свое слово Костин.

— Ты думаешь? — усмехнулся Верьясов. — Я бы вам раскрыл кое-какие секреты, но не стану трепаться в присутствии журналистов. — Он покосился на Ксению и Ташковского.

Ташковский обиженно поджал губы:

— Я — писатель, а не журналист.

— Главное, вы что-то пописываете, и мне не важно, как вы себя при этом называете. — Верьясов одарил его презрительным взглядом. — И пописываете вы брехливо, на потребу дня…

— Пописывают, сударь мой, в унитаз! — Глаза Ксении гневно сверкнули. Она сжала кулаки и встала рядом с Максимом. — Выбирайте выражения, господин Верьясов, когда имеете дело с журналистами За нами тоже не заржавеет!

— Это точно! Не заржавеет! — неожиданно рассмеялся Верьясов и показал на камень рядом с собой. — Присаживайтесь, сударыня! Только не испепелите меня своими глазками! Они у вас слишком красивы, чтобы выступать в роли огнемета.

Ксения послушно опустилась на камень, а Верьясов хлопнул Максима по плечу и примиряюще сказал:

— Ладно, не кипятись! Допустим, журналисты очень хорошо сработали и нащупали что-то, отчего могут полететь головы многих крупных чиновников. Почему бы им не помочь подкрепить догадки фактами и не предоставить полный расклад по этому вонючему делу? С моей точки зрения, конечно? Вернее, с нашей общей с Юрием Ивановичем точки зрения? Я ведь не ошибаюсь, полковник, вы занимались тем же, чем и я?

— Как сказать, — посмотрел на него угрюмо Костин, — но я бы предпочел не распинаться перед журналистами.

— Вот видите, — развел руками Верьясов и улыбнулся Ксении. — Художника может обидеть каждый… Но я нарисую картину лишь в общих чертах и, если вы вздумаете сослаться на меня, откажусь от каждого слова, да еще и обвиню вас в клевете. Скажем, сейчас я разговариваю с Богушем, а вы здесь случайно оказались, — он весело подмигнул Ксении, — и все подслушали. Ну вот. Предположим, жила-поживала да добра наживала одна российская компания. Инвестировала кучу денег в Баджустан и уже приготовилась стричь купоны, а тут, на тебе, очнулись их заокеанские конкуренты и начали заигрывать с Ариповым на предмет экспроприации им имущества этой компании. Впоследствии они предполагали выкупить его у Арипова по бросовым ценам, но в обмен на финансовую и военную поддержку. Но первым условием было избавиться от присутствия военной базы.

— Вы имеете в виду имущество компании «Русский никель»? — уточнила Ксения.

— Может быть, — ответил Верьясов. — Но я этого не говорил. Знаю только, что хозяева компании пришли в бешенство. Они бы потеряли более двадцати пяти миллиардов долларов. Поэтому за г-о-о-раздо меньшие деньги купили Садыкова, тот провернул операцию с Рахимовым и прочее, прочее, прочее… На первой стадии сделали ставку на Рахимова — у него свои счеты с Ариповым. Но у Рахимова не было денег на закупку оружия. Пришлось и в этом вопросе пойти ему навстречу. Естественно, переступили кое-какие законы при сделке. Но Садыков и Катаев зарвались. Они были всего лишь посредниками, но урвали слишком большой куш. Если бы эти шакалы имели дело с государством, все прошло бы незаметно. Но в компании умеют считать деньги, и подобные шалости нашим друзьям не простили. Вы уже знаете, чем это закончилось для Садыкова и Катаева. Печально закончилось.

— И ты спокойно наблюдал за этим свинством со стороны? — возмутился Максим. — Не знал, Сергей, что это в твоих правилах.

— Это не в моих правилах, — сухо ответил Верьясов, — я просто направлял процесс и следил, чтобы он не перехлестывал определенных рамок.

Президент заинтересован распутать этот клубок и избавиться от вонючего хорька Арипова, который мог привести американцев вплотную к нашим границам. Попытались сделать это руками владельцев компании и Рахимова. На юге Сибири, точнее не скажу где, даже устроили учебный лагерь, там тренировался его спецназ. Слышали про «Черных беркутов»? Это, скажу я вам, еще те сволочи… Они пока не вступили в войну. Рахимов держит их про запас.

— Постойте, — перебил его Ташковский, — вы хотите сказать, что вся эта бойня затеяна ради того, чтобы некая медно-никелевая компания получила еще больше прибыли?

— Я этого не говорил. — Верьясов поднял тяжелый взгляд на писателя. — Задайте этот вопрос Рахимову, и ваша голова тут же слетит с плеч. Кто-то должен был в конце-то концов свалить Арипова. У Рахимова получилось. Конституционным путем решить эту проблему не удалось. Арипов просто подогнал конституцию под себя. Потребовалась хирургическая операция, а она без крови невозможна. Увы, но это неоспоримый факт.

Костин покачал головой:

— Не исключено, что наша условная компания поймала за хвост тигра. Рахимов отнюдь не марионетка. И если заигрывает с Турцией и Пакистаном, значит, получил от них более солидные авансы, чем от наших олигархов. Это тебе не с комаром подраться. За спинами его советников стоят два мощных государства, которых Токанову за пояс не заткнуть.

— При чем тут Токанов? — сказал тихо Верьясов. — Контрольный пакет акций его компании два дня назад заполучило государство. А Токанов — всего лишь один из крупнейших акционеров и генеральный директор. Пока. До следующего собрания акционеров.

— Вот оно что? — задумчиво протянул Максим и обменялся быстрым взглядом с Костиным. — А с базой тогда что? Законсервировали?

— Много будешь знать, хуже будешь спать, — парировал его вопрос Верьясов и, повернувшись, крикнул радисту:

— Что там с машинами?

— Связь барахлит, — отвел тот от ушей наушники, — кто-то забивает нашу волну. Не пойму, то ли специально, то ли на помощь зовет. Помехи сильные. После грозы в атмосфере полно электричества…

— Ладно, не объясняй, иначе через гору сам побежишь, — пригрозил Верьясов и пояснил:

— Наши, когда уходили, мост на трассе взорвали. Мои ребята сейчас его восстанавливают, чтобы БМП сюда перебросить. А этот обалдуй связь не может никак наладить. — Он снова посмотрел на радиста. — Кажется, не дождемся. Придется пешком через перевал добираться.

— Постойте, Верьясов, — перебила его Ксения. — Скажите, Рахимов тоже временная фигура? Он нужен, чтобы расчистить грязь, а потом от него избавятся, как от Арипова?

— От Арипова никто не избавился. Он благополучно сбежал, прихватив золотишко. На долю Рахимова ничего не осталось.

— От Рахимова не надо будет избавляться, — подал голос Костин. — Судя по всему, у него последняя стадия чахотки. Он загнется, не дожив до светлого дня победы.

— С победой сейчас весьма проблематично, — вздохнул Верьясов. — Ариповские войска внезапно активизировались и захватили Ашкен. Не помогли ни пушки, ни ракеты. Рахимов удерживает высоты над городом, но выбить подобную прорву людей из города ему не под силу. Ариповцев там — как тараканов за плинтусом. Хрен их чем выкуришь.

— Кто-то взял на себя руководство всем этим кошмаром? — спросил Ташковский. — Я имею в виду сторонников Арипова.

— Взял. Командующий армией Шагбазов. Он — парень крутой и жестокий. С ним будет потруднее, чем с Ариповым или Рахимовым. Он уже заявил, что заставит Россию заплатить кругленькую сумму за военную базу и разработку медно-никелевых месторождений. Ему наплевать на чьи-либо интересы.

Он из тех патриотов, кому не успели как следует надрать задницу. И если его допустить к власти, то можно считать, что наша политика в Баджустане будет окончательно провалена. Шагбазов все приберет к своим рукам.

— Но он опять будет диктатором? — спросил Ташковский. — Значит, опять полнейший беспредел? Опять пытки и казни без суда и следствия?

— А вы б хотели на его месте барашка с бантиком? — справился весьма ехидно Верьясов. — В этой стране хорошо понимают кулак, поэтому диктатура неизбежна. Но Шагбазов любитель перегибать палку. Возможно, это поможет ему ненадолго, но до той поры, пока он окончательно не рассердит нашего президента.

Ташковский нахмурился. В этом странном мире политики все перевернуто с ног на голову. Черное и белое слилось здесь в нечто серое, а люди из лучших побуждений совершали гадкие поступки, осуждая и отвергая благие намерения. Подобное поведение было ему чуждо, и Ташковскому захотелось поскорее покинуть этот мир и вернуться в свою уютную квартиру, к компьютеру, окунуться в сверхнадежную атмосферу романтических фантазий и выдуманных авантюрных поступков, которые влекли за собой не смерть, а лишь новые поступления на его банковский счет.

Но он не мог поделиться своими мыслями даже с Ксенией, потому что боялся обвинений в трусости. И хотя у него сильнее забилось сердце от предчувствия, что он мог бы вскорости оказаться в Москве, Ташковский знал, что останется с товарищами в любом случае, даже если потом очень сильно пожалеет. Правда, эти мысли не слишком долго занимали его сознание.

За последнее время Ташковский научился очень быстро избавляться от соблазнов. Он повернул голову и посмотрел на радиста.

Тот, прижав наушник к уху, что-то быстро записывал в свой блокнот. За его спиной Максим тихо произнес:

— Рахимов хочет с нашей помощью избавиться от Шагбазова?

Но Верьясов, которому адресовался этот вопрос, не успел ответить, потому что радист отнял наушник от уха и истошно заорал:

— Товарищ полковник! Важное сообщение!

Срочно!

Верьясов бросился к нему. Несколько мгновений он всматривался в текст сообщения, принятого радистом. Затем порвал его и развеял обрывки бумаги по ветру.

— Снимите с них наручники, — приказал он одному из своих гвардейцев. И пояснил:

— Ситуация изменилась. На нас вышел ваш знакомый Джузеппе. Они в районе озера Темирхоль. Кажется, Рахимов запустил в дело «Черных беркутов».

— С какой целью? — быстро спросил Костин, потирая затекшие под наручниками запястья. — Они готовят диверсию?

— Вполне возможно! Связь очень плохая, и радист мало что разобрал. К тому же Джузеппе то и дело сбивался на итальянский и английский.

— Это от волнения, — пояснил Максим. — Видно, и впрямь случилось что-то серьезное. Обычно Джузеппе хорошо говорит по-русски.

— Я считаю, нам следует двигать к Темирхолю.

Если перемычка и вправду пострадала от землетрясения, то хватит пары-тройки взрывов, чтобы вода вырвалась наружу. Ашкен сметет с лица земли, а вместе с ним Шагбазова и его армию, — сказал Костин. — Сколько отсюда до Темирхоля?

— Через перевал — километров двадцать, а напрямую, через горы, — километров пять, не больше.

— Давай поступим так. Женщину и писателя в сопровождении твоих орлов отправим на машинах через перевал, — быстро проговорил сквозь зубы Максим, стараясь не смотреть на Ксению. — А мы втроем налегке пройдем по горам. Если Джузеппе кричит о помощи, значит, дело не терпит отлагательств. Он совсем не паникер, я его знаю.

— Я никуда без тебя не пойду. — Ксения сжала кулаки. — Я не буду обузой, вы знаете!

— Мы знаем, — мягко сказал Верьясов, — но в моем бэтээре ваша камера и кассеты, которые я отобрал у солдатни. У вас будет возможность поучаствовать в операции, Ксения, я обещаю. Но согласитесь, вам надо подготовиться к съемкам.

— А я помогу таскать камеру, — быстро, словно опасаясь, что ему откажут, проговорил Ташковский. — Я не могу стрелять, но я когда-то подрабатывал грузчиком.

— Хорошо, — неожиданно покорно сказала Ксения. — Мне действительно надо посмотреть, в порядке ли камера. Но я вас ловлю на слове, Верьясов.

Я буду снимать все без ограничений. И пусть только кто-нибудь посмеет мне помешать! — Она бросила грозный взгляд на Максима.

Глава 26

Лишь только забрезжил серенький рассвет, Анюта осмелилась разогнуть затекшие ноги. Всю ночь она просидела в крайне неудобной позе, стараясь, чтобы на нее попадало как можно меньше воды. Но все-таки очень сильно промокла и замерзла. К утру гроза прекратилась, ветер ослаб. Он уже не завывал в скалах, как стаи голодных волков, не забрасывал внутрь их убежища ушаты холодной воды. Но мутный поток продолжал скатываться вниз по дну расселины и к рассвету стал еще мощнее. Вода ревела и бесновалась внизу, перекатывая огромные камни и превращая в щепу стволы деревьев. Даже не верилось, что вчера они страдали от недостатка воды. Сегодня ее было в избытке и в воздухе, и в земле, и на ее поверхности…

Ночь они провели скверно, но в их положении это было гораздо лучше, чем оказаться под открытым небом. В маленьком гроте под скалой они неплохо защитились от ветра, но от воды спасения не было. Падавший сверху поначалу тоненький ручеек быстро превратился в бурный водопад, который разбивался о скальный порог их убежища прямо у самых ног его продрогших обитателей.

По мере того как росла или уменьшалась сила ветра, стена воды, словно занавесившая их грот, то колебалась, как веер в руках китаянки, заливая соседние камни, то ее забрасывало внутрь их укрытия, и она окатывала сжавшихся в комок людей холодным душем с ног до головы.

Конечно, они могли сидеть вытянув ноги. Но тогда их не только заливало водой, возникала опасность получить ушибы и ранения от несущихся вместе с потоком веток и камней. Поджатые же ноги быстро затекали, а все тело деревенело и быстро замерзало. Приходилось постоянно менять позы, причем Галина Ивановна всякий раз толкала Анюту в бок то локтем, то коленом, и вскоре все промокли, казалось, насквозь.

Хохлушке, бесспорно, было теплее и уютнее, чем ее спутникам. Она втерлась между ними и, меняя позу, ворочалась, как бегемот в болоте. Именно это сравнение пришло в голову Анюте, хотя ее знание животного мира ограничивалось уроками зоологии в школе и просмотрами телепередач о жизни дикой природы. Но Галина Ивановна так шумно вздыхала, фыркала и кряхтела, а вода под ней вперемежку с грязью так булькала и чавкала (ну совсем как в том сюжете из «В мире животных», где огромные бегемоты возились в грязи африканских тропиков), что Анюта не выдержала и злорадно улыбнулась. По крайней мере, они были похожи на их спутницу — такие же толстые, самодовольные и… тупые.

Но Анюта ни разу не позавидовала умению Галины Ивановны добиваться собственного благополучия за счет других людей. Ее воспитывали в духе коллективизма. Суворовская заповедь «Сам погибай, а товарища выручай!», которая была девизом их пионерского отряда, въелась в нее намертво, равно как и то, что слабым и беспомощным надо помогать. Вот она и помогала, хотя ее душа порой противилась и бунтовала.

Галина Ивановна в очередной раз сменила позу и чуть не вытеснила Анюту из грота. Девушку сильнее прежнего окатило водой, и ей в голову пришла мысль, что снаружи не слишком холодно, иначе они бы не дожили до утра. И тут же с мрачным юмором подумала, что отмылась на всю жизнь и что одна только мысль о ванне и душе будет долго вызывать у нее отвращение.

Несмотря на громовые раскаты и завывания ветра, они пытались первое время разговаривать. Коньяк помог Джузеппе, он чувствовал себя лучше и, как всякий человек, которому удалось обхитрить смерть, был оживлен и словоохотлив.

— Кажется, Господь опять позаботился о нас, — сказал он, улыбаясь. — Конечно, мы промокнем, но скала защитит нас от сквозняка. В нашем положении схватить пневмонию плевое дело.

— А скала не развалится? — спросила с опаской Галина Ивановна.

— Скала простояла миллионы лет, простоит еще пару часов, — ответил Джузеппе доброжелательно.

Но Галина Ивановна не приняла его тона и продолжала допрос с явным недовольством и вызовом в голосе, словно Джузеппе отвечал за погоду в этом регионе и был главным виновником всех катаклизмов:

— Вы считаете, что дождь скоро прекратится?

— Ливни в горах начинаются всегда неожиданно, но так же неожиданно и заканчиваются. При мне был случай, когда дождь шел трое суток, но после целый год не пролилось ни одной капли. Таковы казусы местной природы. Я думаю, сегодняшняя аномалия связана или с землетрясением, или с ракетным обстрелом. Что-то сместилось в атмосфере, но я не метеоролог и объяснить это не умею.

Но Галину Ивановну проблемы метеорологии волновали как раз меньше всего. Ее желудок сковали голодные спазмы, отчего ее настроение испортилось окончательно.

— За три дня мы сдохнем от голода, — проворчала она сердито.

Но Джузеппе весьма учтиво заметил:

— Человек без пищи проживет неделю и больше, но без воды загнется в одночасье. Нам это не грозит. Воды вокруг больше чем достаточно.

Галина Ивановна фыркнула, но замолчала. А Джузеппе потер разболевшуюся рану на груди и тихо сказал, обращаясь теперь уже к Анюте, поскольку давно определил в ней надежного союзника, схватывающего и понимающего с полуслова:

— В любом случае нам надо сидеть и дожидаться утра. Как это у вас говорится, утро вечера мудренее?

Очередной порыв ветра забросил в грот столько воды, что они погрузились в нее почти по шею. Галина Ивановна закричала, но Анюта сдержалась, хотя ей показалось, что начинается всемирный потоп и их вот-вот вынесет наружу на расправу разгулявшейся стихии. Но волна благополучно откатилась назад, до следующего ветрового удара. Судорожно хватая ртом воздух, они цеплялись за мокрые камни, и каждый молился про себя, чтобы новые потоки воды не унесли их в овраг и удалось дожить до утра.

Галина Ивановна то и дело принималась что-то тихо ворчать и пару раз даже пыталась выползти из грота в поисках более надежного убежища. Тогда Анюта и Джузеппе не слишком вежливо оттаскивали ее за подол или за шиворот — как придется — и велели сидеть на месте.

Джузеппе снова чувствовал себя неважно. Он знал, что сейчас не в состоянии сделать ни единого шага, и втайне радовался временной передышке. И хотя она несла в себе массу неприятных моментов, все же он получил отдых своему натруженному сердцу и раненому легкому. Он умел радоваться жизни и был бесконечно счастлив, что ему вовремя удалось разглядеть эту выемку под скалой. Иначе их давно можно было занести в список для поминовения, в этом он не сомневался, потому что слишком хорошо знал, какую опасность таят в себе горы во время дождя, да еще с ветром, да с еще насыщенным грозовым электричеством воздухом…

Его мысли переключились на Анюту. Они проработали в миссии бок о бок более двух лет, и он почти ничего не знал о ней. Понадобилось пройти сквозь ужасы гражданской войны и стихийных бедствий, чтобы понять, насколько эта славная девушка вписывается в образ русской женщины — сильной, красивой, независимой. Об этом он читал у Льва Толстого, но только теперь осознал, что это не было преувеличением или комплиментом великого писателя своим соотечественницам. Хорошая девушка, думал он с необъяснимой тоской, славная, крепкая, не боится рисковать, когда это нужно. И красивая… Тут он вспомнил, какими взглядами Анюта и Костин обменялись при их первой встрече в «Бартанге». Он сидел за соседним столиком и видел, как побледнела, а потом покраснела Анюта, когда Костин появился в зале ресторана. Кажется, они встречались раньше и были больше чем друзья.

Джузеппе хотелось, чтобы Костину и Анюте удалось пережить все испытания, встретиться опять, и тогда, он чувствовал это, все пойдет как надо, снова войдет в нормальную колею. Ему нравилась девушка, но она предпочитала другого мужчину и, значит, была табу для него в прошлом и в настоящем. Но все же он думал о ней. Ведь никому не ведомо, что приготовило им будущее. И если наступит время, когда они будут вспоминать об этом дне в кругу семьи или друзей, они будут уже другими. И Анюта, и сам Джузеппе, и Костин… Изменится их отношение к миру, к жизни и в особенности к тем, кого они любят…

Судьба Галины Ивановны была ему безразлична.

Эта женщина не вызывала у него никаких положительных эмоций, даже сострадания. Временами ему хотелось, чтобы эту гнусную ведьму унес грязный поток. Она измотала им нервы и, словно вампир, высосала все силы.

Тут на Джузеппе обрушился очередной водяной залп, дыхание сбилось, и все мысли, кроме одной — надо выжить, — вылетели из головы…

Так тянулась эта ночь, этот многочасовой кошмар, состоящий из громовых, умноженных эхом раскатов, зловещих сполохов синеватого огня, налетов ветра и ударов воды. Но к утру ветер почти стих, воды в гроте убавилось, и Анюта, вытягивая ноги, первый раз за последнее время подумала, что они, вероятно, выживут. Она сказала об этом Джузеппе, и итальянец с ней согласился.

— Главное — снова увидеть солнце, а остальное ерунда, — сказал он довольно весело, но серые губы и потускневшие глаза бывшего любимца женщин и признанного весельчака выдали его. Утро не принесло ему облегчения, но Джузеппе тщательно скрывал боль за показной бодростью. И Анюта, догадавшись об этом, не стала спрашивать его о самочувствии.

— Господи, как хочется выбраться из этой чертовой западни. — Она расправила плечи и потянулась, коснувшись пальцами скользкого от влаги потолка их убежища. — Не знаю, правда, смогу ли я встать на ноги. Кажется, я разучилась ходить.

— Мы что, уже выходим? — оживилась Галина Ивановна.

Она прижала к груди свою сумочку и смотрела на Джузеппе, как на икону Пресвятой Богородицы. Видно, окончательно признала его главенство.

— Нет, — ответил ей Джузеппе довольно строго, — остаемся здесь. Надо подождать, пока полностью не рассветет и не прекратится дождь.

— Да, — сказала Анюта, высовывая голову из грота, — еще темновато, и дождь поливает вовсю.

Можно запросто загреметь куда-нибудь и переломать ноги.

И они продолжали сидеть в своем тесном убежище до тех пор, пока в сером свете не проступили ближние скалы и отвесные стены расселины, дно которой превратилось в русло бурной и грязной реки.

Тогда они покинули грот — сначала через водяной занавес водопада проскочила Анюта, затем — Галина Ивановна и, наконец, Джузеппе. Он двигался медленно, с трудом. Поврежденное колено отказывалось служить, ноги словно одеревенели и с трудом совершали движения, которые им следовало совершать.

Галина Ивановна торопливо отошла в сторону и принялась рыться в сумочке, переступая ногами от нетерпения. Что она там искала и с какой целью, так и осталось тайной, потому что от неловкого движения туфля соскользнула с ее правой ноги, и тут же водный поток унес ее вниз.

— Моя туфля, — завопила хохлушка и бросилась к краю обрыва, затянутого жидкой грязью. — Моя туфля! Я потеряла туфлю!

— Отойдите от обрыва! — прикрикнула на нее Анюта. — Хотите свалиться вниз?

— Как я спущусь к озеру? — Галина Ивановна страдальчески скривилась. — Я же и пары шагов не пройду!

Джузеппе молча покосился на нее, затем уселся на камни и снял с себя промокшую насквозь куртку. Перочинным ножом он отделил от нее рукав. От подола юбки Галины Ивановны оторвали две полоски, превратив рукав в своеобразный опорок, который хохлушка с усилием, но натянула на свою отекшую в тесных туфлях ногу.

— Ну как? — спросил деловито Джузеппе, пряча нож в карман. — По-моему, неплохо получилось? До озера доберетесь, а там что-нибудь придумаем.

Галина Ивановна, вместо ответа, пробурчала нечто маловразумительное, но, если судить по тону, это бормотание не слишком походило на благодарность. Она отошла в сторону, огляделась и скрылась за камнями.

— Осторожнее! — крикнула ей Анюта, но хохлушка даже не повернула головы в ее сторону. Эту женщину ничем нельзя было пронять, заботу о себе она принимала как должное, нисколько не думая о том, что Джузеппе из-за нее остался с голой рукой.

Анюта выразительно посмотрела на Джузеппе и пожала плечами. Тот махнул рукой и скорчил забавную гримасу. И девушка не выдержала и рассмеялась. Этот смех прозвучал так неожиданно и чужеродно, что даже эхо испугалось и увязло в клубах тумана, который поднимался из расселины, постепенно заволакивая ближние скалы и вход в их убежище. Из-за камней появилась Галина Ивановна. Она не шла, а, казалось, плыла по облакам, и лицо ее было значительно и серьезно. Анюта отметила для себя, что физиономия у хохлушки стала чище, а волосы не торчали в разные стороны. В отличие от нее Галина Ивановна не забывала об утреннем туалете. Но девушку гораздо больше волновали другие проблемы, чем собственная внешность.

Она посмотрела вниз.

— Интересно, что там, у озера? Надо бы узнать, что к чему, прежде чем совать нос на турбазу.

— Если мы сумеем вскарабкаться на те скалы, оттуда можно разглядеть Темирхоль, — сказал Джузеппе.

Но выбраться из расселины оказалось гораздо труднее, чем спуститься. Почва превратилась в жирную и скользкую грязь, напичканную острыми обломками камней. С огромным трудом, оступаясь, скользя и падая, они карабкались вверх, цепляясь за корни деревьев и колючие ветки кустарника. Вскоре их ноги покрылись новыми синяками, а руки — порезами и царапинами.

Многие деревья стояли со сломанными вершинами и оголенными корнями, а некоторые и вовсе были повержены на землю, а то и переломаны, как спички.

На месте оторванных сучьев виднелись глубокие белые раны, хорошо заметные на бурой коре, — буря отгуляла по полной программе.

Они миновали чадящий слабым дымком почерневший ствол дерева без вершины, которая валялась рядом.

— Молния, — кивнул в его сторону Джузеппе. — Хорошо, что мы спустились вниз. Здесь было раздолье для молний.

Он протянул руку и показал на триангуляционный пункт, чья пирамида возвышалась чуть левее и выше их. Его металлическое навершие скособочилось и сплавилось.

Наконец они выбрались наверх. Озеро внизу закрывала плотная облачная пелена.

— А вдруг там солдаты? — обеспокоенно спросила Анюта. — Или дезертиры? Там же очень удобно скрываться? Домики наверняка не пострадали?

— Кто его знает, — неопределенно ответил Джузеппе. — Плохо, что у нас нет оружия, и главное — негде его достать. У Кузьмича, думаю, кое-что имеется, но вряд ли он захочет поделиться. В такое смутное время каждый ствол и патрон на учете.

— Но что здесь держит Кузьмича? Разве у него нет семьи?

— Семья у него погибла в Карабахе. Лет десять или чуть больше назад. Он сам русский, а женат был на армянке. Всех вырезали в одночасье. Он был в командировке, вернулся на пепелище. С тех пор не расстается с оружием.

— Господи, — Анюта зябко поежилась, — горе-то какое. Кажется, я его понимаю. Видно, он теперь выпивает? — Выпивает, и крепко, но голову не теряет.

Джузеппе знал и о других пристрастиях сторожа турбазы. Кузьмич отслужил более четверти века в десантных войсках прапорщиком, был хитрым и ловким малым. И в свои пятьдесят с приличным хвостиком лет мог дать сто очков вперед тридцатилетнему городскому оболтусу. Он очень быстро оценил плюсы своего отшельничества. Зимой турбаза не функционировала, но с советских еще времен была перевалочным пунктом для контрабандистов. Вблизи проходила конная тропа, по которой из Афганистана в Киргизию и другие среднеазиатские республики раньше везли заморский ширпотреб, а в последние годы наловчились переправлять анашу и гашиш и чуть позднее героин.

В зимнее время Кузьмич торил дорогу на снегоходе, но имел свой солидный барыш и от летних перевозок наркотиков, которые чуть ли не в открытую переправляли в непромокаемых мешках на катерах и лошадях турбазы и сгружали в неприметных, заросших тростником бухточках и заливах северного, принадлежащего Киргизии берега. На турбазе догадывались о побочном промысле сторожа, но в занятия его не встревали, опасаясь, что это может сказаться на безопасности туристов и сохранности их имущества. Гости бывшего десантника, которые то и дело появлялись в его домике, вид имели неприветливый, в глаза не смотрели и старались лишний раз на глаза не попадаться. Обслуга и инструкторы базы и вовсе старались их обходить стороной.

Джузеппе догадывался, что директор турбазы и его заместитель тоже замешаны в темных делишках сторожа, возможно, были главными вдохновителями и организаторами. И как доказательство таких предположений — имели по несколько квартир на каждого, богатые особняки в престижных окрестностях Ашкена, пять или шесть, одна другой краше, молоденьких наложниц, наличие которых ни тот ни другой не скрывали, как и тот факт, что их сыновья учатся в престижных университетах Европы. И все это на более чем скромную зарплату…

Джузеппе трижды бывал на озере. Кузьмич катал его на катере, показывал форелевые речки, вместе они охотились на горную индейку — улара и на фазанов… Привыкший жить одиноким волком, старый десантник проникся вдруг доверием к живому, черноглазому «итальяшке» и по пьяному делу рассказал ему такое, чего не позволил бы себе в трезвом виде даже при угрозе скормить его собакам. Правда, Кузьмич так и не узнал, кем был на самом деле итальянский доктор, который вылечил его от ломоты в спине, равно как и о том, что благодаря этим доверительным беседам был захвачен большой груз героина — его пытались провезти в Италию албанские беженцы, а в конечном итоге был перекрыт еще один весьма полноводный канал, по которому афганские наркотики проникали на Апеннинский полуостров.

А агент Хирург в благодарность за вовремя добытую информацию получил от своего итальянского начальства существенную прибавку к пенсии. И теперь это позволяло ему обзавестись женой, детьми и жить припеваючи в любом уголке земного шара…

— Боже мой, Джузеппе, — прервала его мысли Анюта, — смотрите, что творится с озером!

Занятый приятными воспоминаниями, он не заметил, как над водной гладью расступились облака, но не ушли, а повисли над ней, цепляясь рваными лохматыми краями за вершины высоких серо-свинцовых волн, длинные валы которых перекатывались по озеру и разбивались о скалы, оставляя на них мусор и полоску грязной желтоватой пены. Озеро напоминало сейчас переполненный ушат с помоями, чье мутное содержимое всколыхнулось вдруг от неловкого толчка. На некотором расстоянии от берега виднелись купы стоящих в воде, большинство по самую вершину, деревьев. Видно, вода поднялась так высоко, что затопила все отмели и острова.

— Это последствия ливня. — Джузеппе приложил ладонь козырьком к глазам, вглядываясь в берег. Турбазы не было видно. Обзор закрывал скалистый утес, за которым располагались ее домики и хозяйственные постройки. — Вода поднялась метра на три или даже четыре. — Он отвел взгляд от Темирхоля и посмотрел на Анюту. — На озере сильный шторм. Вряд ли Кузьмич согласится выйти на катере в такую погоду.

— А турбазу не затопило? — спросила обеспокоенно Анюта.

— Не думаю. Она строилась с учетом паводков и прочих экстремальных ситуаций, — покачал головой Джузеппе. — Жаль, что сейчас плохая погода. Когда светит солнце, отсюда открывается чудесный вид: темно-голубая вода, в ней отражаются снежные вершины. Вон там, вдоль берега, полосой тянутся заросли синих тянь-шаньских елей. А травы какие! По пояс и выше! А запахи… Голова кругом идет! Но это не здесь, а севернее, куда не доносятся сухие ветры из Афганистана и арабских пустынь.

— Честно сказать, я бы не отказалась пожить здесь недельку — было бы где отмыться от пота и грязи да нормально выспаться. — Анюта радостно улыбнулась.

Белые зубы блеснули на чумазом лице. — И чтобы никаких ракетных залпов, дезертиров и… — Она оглянулась на Галину Ивановну и быстро, почти одними губами, прошептала:

— Вздорных хохлушек.

— Что вы там шепчетесь? — произнесла сварливо Галина Ивановна. — Опять что-то замышляете?

В этот момент первый солнечный луч пробился сквозь облака, и все вокруг заиграло, запело, засверкало, воздух наполнился терпкими ароматами альпийского разнотравья, густым запахом смолы и горьковато-медовым — цветов, которые повсюду распустили свои желтые и голубые венчики. А над их бывшим убежищем, над скальным карнизом, с которого по-прежнему низвергался водопад, вспыхнула вдруг и заплясала короткая радуга-семицветка.

— Ничего мы не замышляем, — не слишком вежливо ответила Анюта. — Подождем немного, пока просохнут скалы, а потом спустимся вниз.

Но вероятно, пробившееся сквозь плотную облачную преграду солнце не только ей подняло настроение, но и прибавило решимости Галине Ивановне.

— Я спускаюсь вниз, — заявила она неожиданно и вздернула свой двойной подбородок. — Мне надоело быть девочкой для битья. Я хочу есть и спать. Я несколько дней не мылась…

— Не глупите, — оборвала ее Анюта, — мы все в одинаковом положении. Камни сейчас мокрые, и с них легко сорваться.

— Я ухожу, — перебила ее Галина Ивановна, но отступила от девушки на безопасное расстояние. — Вы постоянно шпыняете меня, словно я источник ваших бед, бьете, оскорбляете. Я не хочу, чтобы мной помыкали. Кто вам позволил так обращаться со мной? Я уже не девочка, чтобы на меня орали. Я ухожу, и мне плевать, что будет с вами. Я хочу вернуться домой живой и здоровой.

И она принялась спускаться по склону к озеру.

Юбка, порванная по шву, обнажала полное, все в синих ниточках вен бедро. Нелепой, ковыляющей походкой Галина Ивановна пробиралась между камней, оступаясь и падая на толстую задницу, затек с трудом поднималась, но шла, не оглядываясь, хотя понимала, что Джузеппе и Анюта смотрят ей вслед.

Девушка бросилась было остановить ее, но Джузеппе удержал Анюту за руку:

— Оставь, пускай уходит. Она что, мало крови тебе попортила?

Анюта понаблюдала, как Галина Ивановна форсирует очередное препятствие, и повернулась к Джузеппе:

— Думаешь, с ней ничего не случится?

— А мне плевать! — буркнул итальянец. — Я не хочу больше рисковать ради ее гнусной душонки.

Мы сделали все, что могли. Пускай проваливает и спасается, как сумеет. Но чует мое сердце, мы еще с ней столкнемся.

Он снова потер шрам на груди, и Анюта обеспокоенно спросила:

— Тебе нехорошо?

Джузеппе поднял на нее глаза и едва заметно улыбнулся:

— Ничего, ничего, дорогая! Все проходит, и здоровье тоже. Никогда не думал, что буду демонстрировать свои болячки на виду у молодой красивой женщины. — Он взял ее за руку. — Скажи, не будь в твоей жизни Костина, ты бы пошла за меня замуж?

— Ты что, Джузеппе? — Анюта сердито сверкнула глазами и выдернула руку. — Какой еще Костин?

С чего ты взял? Он же лет на двадцать старше меня!

— Любовь не считается с разницей в возрасте, — вздохнул Джузеппе. — Не бойся, что он старше. Главное — он хороший человек.

— Как я могу о чем-то загадывать, — прошептала Анюта и отвернулась, стараясь не показать Джузеппе слезы, которые всякий раз выступали на глазах, когда она вспоминала Юрия Ивановича, — как я могу думать о нем, если ничего о нем не знаю. Наверняка он женат и у него куча детей, а может, и внуков.

— Костин не женат. — Джузеппе снова мягко взял ее за руку. — По крайней мере, за неделю до приезда в Баджустан он написал в одной анкете, что холост.

— Правда? — Анюта посмотрела на него с недоверием, но счастье высушило слезы в ее глазах. — Откуда ты знаешь?

— Служба такая. — Джузеппе пожал плечами. — Скорее всего, он тоже знаток моей анкеты… Словом, мы друг друга стоим. И если у вас с ним получится, то я буду очень рад, хотя здесь… — он прижал руку к сердцу, — будет немного болеть: почему я встретил тебя, но слишком поздно.

— Джузеппе, — изумилась Анюта, — ты шутишь? Ты никогда даже словом не намекал. Что произошло?

— Стихийное бедствие, — улыбнулся печально Джузеппе. — Любовь настигает нас, как стихийное бедствие. И нет от нее ни пощады, ни спасения. А когда она уходит, точно так же оставляет после себя рваные раны, только на сердце, и еще — пустыню в душе.

Анюта ничего не ответила, лишь покачала головой. Что она могла сказать сейчас Джузеппе? После короткой встречи с Костиным в Хороге, которая вылилась в неожиданный и бурный роман, она не думала, что снова встретит его здесь, в Баджустане. В ее жизни было немало мужчин и несколько долгих связей. Как и всякая девушка, она мечтала о чистой, всепоглощающей любви, но к двадцати пяти годам поняла, что мужчины не слишком спешат разделить ее светлые чувства и порой довольствуются одной ночью, редко отваживаясь на следующую встречу.

Она была красива и соблазнительна, ее сильное, тренированное тело жаждало любви, но у нее был трезвый и острый ум, чтобы довольно быстро понять: нельзя гоняться за любовью, она сама тебя настигнет — неотвратимо и с той неизбежностью, с какой утро приходит на смену ночи…

Любовь бежит от тех, кто гонится за нею,

А тем, кто прочь бежит, кидается на шею, —

вспомнились ей вдруг строчки из ее девичьей заветной тетрадки. Кажется, их написал Шекспир, а может, кто-то другой не менее мудрый. Но ей очень хотелось, чтобы они оказались правдой. Ведь она не искала встречи с Костиным, не преследовала его, не изводила письмами… И судьба приготовила ей подарок.

Она вновь его встретила. И поняла с первого мгновения, что никогда не переставала его любить. Правда, в Ашкене Костин вел себя более чем сдержанно, но глаза… Глаза его выдавали. Он не сказал ни единого слова о своих чувствах, но сколько нежности было в его взгляде, когда он смотрел на нее или касался ее руки… Слишком много нежности. Но Анюта с большей готовностью прыгнула бы в яму со змеями, чем первой призналась бы ему в любви. Возможно, потому, что слегка побаивалась его реакции на свои откровения. Ведь он был строг и требователен, окружающие с готовностью подчинялись ему, а она могла просто нафантазировать, сочинить красивую сказку.

Сколько раз она их сочиняла и сколько раз плакала от их печального финала. Такого в сказках не бывает.

Максим Богуш, с которым она некоторое время была в близких отношениях, но не испытывала такого восторга, как с Костиным, тоже поначалу казался ей принцем на белом коне. Но вскоре Анюта почувствовала и поняла, что конь его скачет в другом направлении, а она — всего лишь лекарство, вернее, гомеопатическое средство, с помощью которого он забывает о действительности.

Анюта расправила плечи, вдохнула полной грудью свежий воздух. Солнце припекало все сильнее, и грязный поток на дне расселины превратился в вязкий, вяло текущий ручей. Почему-то эти мысли совсем ее не огорчили. Возможно, потому, что она окончательно осознала, что любит? Или почувствовала каким-то, чуть ли не сверхъестественным образом, что впереди у нее третья встреча с Юрием Ивановичем? И если он не решится, она не постесняется и скажет сама, как болит и волнуется ее сердце, как стонет и бьется в груди, когда его нет рядом. О господи, она ничего не знает о его судьбе… Анюта перевела дыхание, стараясь скрыть от Джузеппе судорожный вздох, и посмотрела вперед уже более осмысленным взглядом.

Галина Ивановна скрылась из вида. Джузеппе весело улыбнулся и подмигнул Анюте.

— Кстати, она пошла совсем не туда, куда надо.

— То есть? — опешила Анюта.

— Она не захотела нас слушать. Так что пусть добирается как хочет. А мы пойдем левее. Там есть дорога, которая выходит как раз к хозяйственному двору турбазы, а это в двух шагах от домика Кузьмича. — Он внимательно посмотрел на девушку, отметил ее раскрасневшееся лицо и мягко добавил:

— Твой Костин, Анюта, упрямый человек. Если он поставил перед собой цель, то не допустит, чтобы его убили, иначе это помешает его планам. Он очень беспокоился о тебе, я же видел. Особенно когда началась война… Не знаю, о чем он думал чаще — о тебе или о своем задании. И я скажу тебе больше.

Его профессия несовместима с личными интересами. И если он почти в открытую их проявил, значит, пришла пора и для полковника Костина влюбиться по-настоящему. — Джузеппе потрепал ее по руке, и Анюта почувствовала дрожь его пальцев. — Он и сейчас думает о тебе и надеется, что ты не погибла.

И сделает все, чтобы тебя отыскать.

Анюта счастливо улыбнулась. Слова Джузеппе были для нее целительнее всяческих бальзамов и волшебных снадобий. Душа запела, а сердце затрепетало в предчувствии восторга от встречи с Юрием Ивановичем. Анюта ничего не сказала о своих мечтах Джузеппе, но походка ее стала увереннее. Она уже не карабкалась по камням, а легко перепрыгивала с одного на другой и, кажется, при этом напевала что-то.

И Джузеппе, наблюдая за этим неожиданным превращением усталого, безразличного существа в цветущую девушку, подумал, что обретенные надежды излечивают человека гораздо быстрее и успешнее, чем таблетки или даже инъекции.

Глава 27

Джузеппе оказался прав. Спустя полчаса они вышли на дорогу, по которой мог проехать даже грузовик, и вскоре увидели турбазу. Десятка два бунгало и несколько двухэтажных коттеджей расположились на огромной поляне, ограниченной с трех сторон подковой густого елового леса, а с четвертой — береговой линией. Высоко вздымались вверх скальные отроги.

По ним сбегали вниз снежники и ледники, которые сверкали на солнце, как драгоценные ожерелья на длинных шейках красавиц или диадемы в их роскошных волосах.

Вода подошла почти вплотную к первым домикам турбазы. Длинный причал и несколько больших спортивных лодок хорошо просматривались сверху, но они были полностью затоплены, и вряд ли Анюта и Джузеппе своими слабыми силами даже с помощью Кузьмича могли бы поднять их со дна.

— Да, — устало произнес Джузеппе, — видно, Кузьмич не ожидал, что вода поднимется так высоко, иначе оттащил бы лодки повыше.

— А может, его вовсе и нет на турбазе? — забеспокоилась Анюта. — Ты говорил, что у него есть катер или даже два. Но я не вижу ни одного.

— Катера могут находиться в эллинге, — с сомнением в голосе сказал Джузеппе, озираясь по сторонам, — или он отвел их в другое, безопасное место.

— А если их сорвало и унесло в озеро? — продолжала допытываться девушка. — Или он смылся в Киргизию от греха подальше?

— Не думаю, что в Киргизию, — покачал головой Джузеппе, — там за ним давно охотятся. Он у их пограничников как кость в горле.

До турбазы оставалось метров сто или чуть больше. Они находились на краю невысокого каменистого холма, с которого хорошо просматривалась ее территория и большая часть берега.

— Иди сюда, — позвал ее Джузеппе и, приглашая сесть, хлопнул ладонью по плите песчаника. Давай посмотрим, что к чему, чтобы не напороться на неприятность. — Он говорил вполне спокойно, стараясь не показать Анюте, что чувство тревоги охватило его с первого взгляда на домики турбазы, и Джузеппе не мог пока найти ему объяснения. Но признайся он в этом, девушка тут же засыпала бы его вопросами.

— Ты полагаешь… — начала было Анюта и осеклась.

Из леса показалась странная фигура. Человек качался из стороны в сторону, как пьяный, хватался руками за стволы деревьев, а последние несколько десятков шагов до ворот почти полз и лишь у забора снова поднялся на ноги.

— Это же Галина Ивановна, — воскликнула потрясенно Анюта, — она все-таки дошла! Но она на последнем издыхании, надо ей помочь…

Она рванулась с места, но Джузеппе удержал ее за руку:

— Сиди и смотри! Она сейчас вместо разведчика. И не глупи, она сама выбрала эту роль.

Галина Ивановна тем временем с трудом миновала ворота, одна створка которых была распахнута настежь, и заковыляла к ближайшему домику с небольшой голубой верандой. Как пояснил Джузеппе, в нем проживал Кузьмич.

По всем правилам, сторож давно уже должен был появиться на крыльце и броситься на помощь женщине. Но вокруг было по-прежнему тихо, вероятно, как в первый день Творения: ни звука, ни движения…

И Джузеппе наконец понял, что его встревожило. Алабаи… Кузьмич держал трех огромных псов с купированными ушами и хвостами. Псов, которые никогда не лаяли по пустякам, но одного вида которых хватало, чтобы отбить охоту любителям легкой поживы проникнуть на территорию турбазы. Алабаи встречали любого чужака, брали его в клещи и молча их сжимали до тех пор, пока нежелательный элемент не начинал блажить во весь голос о помощи или не ретировался тем же путем, каким проник на охраняемую ими территорию.

Но Галину Ивановну псы не встретили. И это подтверждало самые мрачные предположения: Кузьмич покинул турбазу. А это существенно осложняло их планы. Но с того места, где они сидели сейчас с Анютой, хорошо было видно, что окна всех без исключения домиков — и бунгало и коттеджей — заколочены досками и кусками фанеры, а в избушке, наоборот, сияли стеклами, а одно даже было распахнуто настежь. Это обстоятельство вселило некоторую надежду в сердце Джузеппе. Вероятно, его приятель и вправду куда-то ненадолго отлучился. Но опять же почему не оставил алабаев для охраны?

Джузеппе окончательно запутался в своих рассуждениях и предположениях и решил продолжать наблюдение за Галиной Ивановной. Та уже добралась до крыльца и, перебирая руками по перилам и с трудом поднимая ноги, кое-как поднялась по ступеням и толкнула рукой входную дверь.

— Дверь не заперта, — констатировал шепотом Джузеппе то, что Анюта видела и без него. — Она вошла…

— Но почему ваш Кузьмин… — Анюта не закончила фразу и схватила Джузеппе за руку. — Смотрите, что с ней?

Галина Ивановна почти мгновенно вновь показалась в дверном проеме. Она держалась одной рукой за косяк, другую прижимала к горлу. Возможно, женщина кричала или стонала, но до них не долетело ни звука. Она сделала шаг, другой, оторвала руку от косяка и, развернувшись, спиной упала на крыльцо как подкошенная.

Анюта вскочила на ноги:

— Что с ней? Надо помочь!

— Подожди! Сядь! — неожиданно строго прикрикнул Джузеппе. — Кажется, что-то ее сильно напугало, иначе она осталась бы в домике.

— А может, ее ранили или убили? — спросила испуганно Анюта.

— Тогда бы мы увидели на досках кровь, — вполне резонно ответил Джузеппе. — Нет, она упала в обморок.

— А если она упала в обморок от голода, а не от испуга? — продолжала допытываться Анюта, с тревогой всматриваясь в неподвижное тело. — Вдруг она уже умерла?

— У нее жира — как у верблюда. С такими запасами можно отправляться на зимовку в тундру, — пробурчал Джузеппе. — Если бы она не испугалась, то до сих пор бы не вышла из домика, искала бы, что поесть. Я тебе говорю, давай подождем немного, может, что-то прояснится.

И они стали ждать, не сводя глаз с домиков турбазы. Солнце припекало совсем уже немилосердно.

Страшно хотелось пить. Губы потрескались и болели, и Анюта боялась их облизывать — после этого они саднили еще больше. На территории турбазы по-прежнему не наблюдалось движения, не доносилось ни единого звука. Только где-то в глубине елового леса долбил по стволу безмятежный дятел да несколько раз прокричала и умолкла сорока, деловито перескакивая с одного столбика забора на другой, словно пересчитывая их, а может, проверяя себя на прыгучесть.

Анюта то и дело возвращалась взглядом к Галине Ивановне. Та продолжала лежать на крыльце все в той же позе, с неловко подвернутой рукой и задранной на коленях юбкой. В здравом уме она никогда себе такого не позволяла. Сердце Анюты сжалось.

А вдруг она и впрямь уже мертва? Они с Джузеппе сидели и беспокоились за свою шкуру, вместо того, чтобы прийти ей на помощь. И тут она вспомнила мать. Она была того же возраста, что и хохлушка, столь же грузная и неповоротливая, потому что страдала диабетом. И случись вдруг беда, как бы она, ее дочь, посмотрела на другую молодую женщину, которая кричала бы на ее мать, ругала за неуклюжесть и била… Ведь она сама, не задумываясь, несколько раз отвешивала хохлушке затрещины, всякий раз оправдывая себя, что так нужно в их положении, и ни разу не приняла во внимание, что Галина Ивановна прежде всего пожилая, больная женщина…

Прошло еще четверть часа, прежде чем Джузеппе сказал:

— Пошли посмотрим, что ее так напугало. Кажется, на турбазе действительно никого нет.

Они спустились по камням и вышли на тропу, которая огибала забор турбазы по периметру и ныряла в ворота. Но было невозможно рассмотреть, что творится за забором, изготовленным из сетки рабицы и густо заросшим барбарисом и диким хмелем.

Джузеппе двигался первым, Анюта — следом, в нескольких шагах от него. Тропа стала абсолютно сухой, словно и не было ночного ливня, но следы на ней были старые: или размытые, или засыпанные сухой хвоей и листвой.

Джузеппе первым достиг ворот и тут же сделал отмашку рукой: сигнал, чтобы Анюта остановилась и по возможности спряталась. Он быстро пробежал мимо закрытой створки ворот и присел за второй — открытой, сквозь которую вошла Галина Ивановна.

И тут же увидел алабаев. Пули застигли псов во время атаки. Их вытянутые в сторону ворот крупные головы и лапы подтверждали, что алабаи бросились на врага, который угрожал их жизни. Но это могло быть в том случае, если враг был с оружием и вел себя агрессивно. Любого чужака они бы просто вытеснили со двора…

Итальянец огляделся по сторонам, затем всмотрелся в окна домика. Вполне возможно, Галина Ивановна увидела там убитого сторожа. Но при любом раскладе Кузьмич был не из тех, кто дешево отдал свою жизнь. Значит, его застали врасплох и хотели убить. Будь это дезертиры или просто солдаты любой из воюющих сторон, сторож вряд ли им помешал. По крайней мере, он умел откупаться… Выходит, здесь был кто-то другой, кому нужно было, чтобы о его пребывании на турбазе не узнали…

Конечно, Джузеппе предполагал, что неизвестные злоумышленники могли оставить здесь часовых или Засаду. Но почему никак не проявили себя при появлении Галины Ивановны? Или все-таки ушли? И как получилось, что женщина не заметила убитых алабаев? Он же видел, она прошла прямо к крыльцу, не останавливаясь, что совершенно не свойственно человеку, заметившему что-то необычное. А что могло быть необычнее трех мертвых собак? Хотя, если судить по поведению Галины Ивановны, она шла из последних сил и в таком состоянии вряд ли могла разглядеть что-нибудь еще, кроме ближайшего к воротам домика сторожа.

Как жаль, что у них нет оружия. Взгляд Джузеппе скользнул по траве, в надежде найти более-менее увесистую палку, и наткнулся на ржавую косу с обломанным черенком и часть лезвия, валявшуюся под кустом барбариса. Он поднял его и повертел в руках. Все-таки лучше, чем ничего. Затем махнул рукой Анюте, чтобы оставалась на месте, и, вооружившись косой, словно сказочный ангел смерти, отправился дальше.

Джузеппе ожидал, что может встретиться с тем, кто тоже пойдет вдоль забора, только ему навстречу, и принимал меры предосторожности, чтобы первым не выскочить на него. Каждый раз, когда приходилось заворачивать за угол или огибать густые заросли, он останавливался, чтобы проверить, нет ли кого впереди и сзади. Пока неприятности обходили его стороной. Но все же вид свежих следов, оставленных уже после дождя (края их не были размыты и не оплыли) ребристыми подошвами солдатских ботинок, застиг его врасплох.

Он остановился внезапно, словно его ударили в лоб. Анюта из своего укрытия видела, как Джузеппе присел на корточки и что-то потрогал пальцами на земле. Затем оглянулся в ее сторону и покачал головой. Недоумение на его лице сменилось тревогой. И она догадалась: он увидел то ли кровь, то ли следы.

Анюта еще не видела мертвых алабаев, но Джузеппе передвигался с большой осторожностью, зачем-то подобрал обломок ржавой косы, и она поняла, что это вызвано какими-то нехорошими обстоятельствами, о которых Джузеппе только что узнал.

Но все же громкий окрик и лязганье затвора были для нее как гром среди ясного неба. Из кустов вынырнул человек с автоматом в руках. Он был одет в черный комбинезон, на голове — черный тюрбан, на лице — черная маска с прорезями для глаз. От Джузеппе его отделяло метров десять или чуть больше. И он, скорее всего, уже давно наблюдал за итальянцем.

Неизвестный дослал патрон в ствол и опять что-то прокричал, вероятно, велел подойти ближе. Анюта видела, как Джузеппе опустил в траву свое ржавое оружие и медленно поднялся. Человек в черном тюрбане опять что-то крикнул и дулом автомата показал, чтобы Джузеппе поднял руки вверх. Итальянец подчинился. Анюта не видела его лица, потому что он стоял к ней спиной. Но она вряд ли могла прийти к нему на помощь. Ведь черный тюрбан находился к ней лицом и, стоило ей неожиданно выскочить из кустов, успел бы расстрелять и ее, и Джузеппе.

Не спуская глаз с итальянца, тюрбан поманил его рукой, приказав подойти поближе. Джузеппе переступил через лезвие и, едва передвигая ногами, направился в сторону солдата. А о том, что перед ним солдат, догадалась даже Анюта. Действовал он четко и профессионально, но, видно, принял итальянца за беженца или дезертира-одиночку, потому что повел себя в конце концов беспечно, не проверив, нет ли кого за спиной задержанного незнакомца.

Все его внимание сосредоточилось на подходившем к нему грязном оборванце. Тюрбан держал его под прицелом, так как знал, что повстречал неизвестного там, где никаких неизвестных и чужаков быть не должно. И, как часовой, он должен был стать заслоном на пути подобных бродяг…

Словом, Анюта воспользовалась тем, что внимание часового сосредоточилось на Джузеппе, юркнула в траву и поползла, надеясь, что делает это достаточно незаметно. Она достигла уже обломка косы, когда задела локтем камень, и он покатился, стуча и задевая другие камни. Часовой вскинул автомат. Сейчас раздастся выстрел. Анюта вскочила на ноги и завопила:

— Беги, Джузеппе, беги! — и рванула что было сил в сторону елового леса.

Вслед ей раздался одиночный выстрел, затем другой… Пуля отколола от дерева щепку, срикошетила и просвистела рядом. Часовой что-то яростно выкрикнул, видно, велел остановиться. Но девушка уже достигла чащи и вдруг поняла, что слышит только топот собственных ног. Она оглянулась: Джузеппе лежал на земле, а часовой занес над ним приклад автомата.

Анюта развернулась и бросилась к ним. Только теперь она поняла, что сжимает в руках обломок косы. Часовой, заметив бегущую на него женщину, грязную, с развевающимися волосами и в рваной одежде, опешил, и это промедление стоило ему жизни. Анюта метнула в него лезвие косы. Девушка даже не думала, что попадет, просто хотела отвлечь его внимание. Но лезвие вонзилось в тело солдата острием точно под ребра.

Рот его раскрылся от удивления, и солдат с ужасом уставился на широкое лезвие, торчавшее у него из живота. Он сдавленно простонал, попытался навести дуло автомата на Анюту и уронил оружие. Затем колени его подогнулись, тюрбан свалился прямо на Джузеппе. Его пальцы скребли по земле, а руки широко раскинулись, словно он хотел обнять лежащего под ним итальянца.

Когда Анюта подбежала к ним, тюрбан был уже мертв. Но кровь, подгоняемая последними, затухающими ударами сердца, продолжала течь из раны тонким ручейком, окрашивая куртку Джузеппе в красный цвет.

Итальянец столкнул с себя мертвое тело и сел. Он был бледен, его трясло как в лихорадке. Анюта опустилась перед ним на колени, прижала его голову к своей груди. Она плакала, и сама не замечала этого.

— Успокойся, — с трудом выговорил Джузеппе и похлопал ее по плечу. — Надо убираться отсюда, пока не прибежали его приятели.

Они оттащили труп в ближайшие заросли. Итальянец быстро обыскал убитого, но никаких документов не обнаружил. Затем снял с него подсумок с запасными магазинами и двумя гранатами, подхватил автомат и велел Анюте следовать за ним.

В зарослях ельника они нашли подходящее место для наблюдения за турбазой.

— Ты думаешь, он был здесь не один? — спросила Анюта.

— Без всякого сомнения. Там, — кивнул он в сторону ворот, — я нашел следы. Прошли человека три в солдатских ботинках, в таких же, как у этого мерзавца.

— Но почему они не прибежали на выстрелы?

— Вероятно, ушли, — сказал угрюмо Джузеппе, — но вернутся, если оставили часового.

— Но что здесь делать солдатам? — продолжала допытываться Анюта. — И зачем такие предосторожности? Откуда они могли знать, что здесь появятся посторонние?

— Часового и ставят на случай появления посторонних, — буркнул Джузеппе. — Но сдается мне, мы с тобой попали в очередную переделку. И кажется, я знаю, что это были за солдаты. Ты заметила, как он одет? Не в обычный камуфляж, а во все черное и в азиатский тюрбан. Все это, конечно, своего рода выпендреж, но эти ребята сильнее и страшнее ариповских «слуг Аллаха». Это «Черные беркуты» — спецназ Рахимова. Их готовили русские из ГРУ в специальном лагере на Алтае. А возглавляет их сын Рахимова, Зайнулла, бывший майор того же ГРУ.

— Ч-черт! — выругалась Анюта. — Что им здесь нужно?

— Можно только догадываться. Мы слышали канонаду, значит, войска Арипова снова пошли в наступление. Вероятно, они опять завладели Ашкеном, потому что правительственные войска по численности значительно превосходят армию Рахимова. Представляю, какая там развернулась бойня.

— Но как «Черные беркуты» могут помочь Рахимову? Ведь их наверняка не слишком много?

— Перемычка… — сказал тихо Джузеппе. — Она отделяет Темирхоль от долины. Ты представляешь, какая масса воды нависла над Баджустаном? Это страшнее водородной бомбы. Стоит взорвать ее в нескольких местах, остальное доделает вода. Селевой поток захлестнет долину и сметет с лица не только Ашкен. На его месте останется огромная грязная лужа, которая через несколько суток превратится в железобетон. Баджустан станет братской могилой. Конечно, там, где был Ашкен, можно будет построить новый город, если к тому времени останется тот, кто захочет это сделать.

— Ты думаешь, армия Рахимова тоже пострадает?

— Наверняка, — пожал плечами Джузеппе, — хотя не исключено, что какие-то ее части успеют подняться в горы.

— А население? Мирные жители? — спросила Анюта. — Ведь в городе остались люди…

— Во время войны жизнь мирных жителей для полководца не столь значительна, как жизнь солдат, которые умеют воевать. Смерть стариков, женщин и детей попадает в разряд закономерных потерь и мало кого волнует.

— Выходит, мы тоже попадаем в этот разряд и нас можно убивать без предупреждения?

— Пока им это не удается, — усмехнулся Джузеппе, — но это не значит, что нам будет везти до бесконечности. Дураки часто суют свою голову туда, где боится показаться старушка с косой, но ты же не отрицаешь, что дуракам везет гораздо чаще, чем людям, которые просчитывают каждый свой шаг?

— В таком случае я согласна, чтобы меня считали непроходимой дурой, — улыбнулась Анюта, — правда, если от этого нам будет постоянно везти. — Она вдруг схватила Джузеппе за плечо. — Смотри, что там на крыльце? Кажется, Галина Ивановна приходит в себя!

И правда, Галина Ивановна пошевелила ногой, затем оперлась рукой о доски крыльца и перевернулась на живот. Анюта и Джузеппе наблюдали за тем, как она пытается встать на колени. Затем, схватившись руками за перила, она с трудом подняла свое крупное тело и застыла на время, видимо пыталась справиться с головокружением.

— Я пойду, — почему-то шепотом сказал Джузеппе. — Надо проверить, что ее испугало в домике, и посмотреть, в порядке ли рация.

— Ты хочешь позвать на помощь? — поразилась Анюта. — Но кого? В стране война. Сам же только что сказал, что ни до кого нет дела!

— Я не знаю, на какой частоте работает рация турбазы, но я попробую выйти в эфир в телефонном режиме. Все-таки попробую передать May Day[8], может, кто и услышит. Киргизские пограничники, например. Хотя это весьма проблематично. У военных раций другой диапазон частот, чем у гражданских.

— Ты сообщишь о своих подозрениях насчет «Черных беркутов»? — спросила Анюта.

— Сообщу, — вздохнул Джузеппе, — но не надейся, что это нам поможет. Скорее всего, «беркуты» первыми засекут, что кто-то сидит у них на хвосте, и поспешат с нами разобраться. Конечно, ты можешь уйти в горы…

— Нет, я останусь с тобой, — быстро ответила Анюта, — и мы не можем бросить здесь Галину Ивановну.

Джузеппе пристально посмотрел на девушку, отметил решительно сжатые губы, вызов в глазах, вздохнул и ничего не сказал.

Пригнувшись, они миновали низкие заросли кустарника на опушке леса. Джузеппе показал Анюте рукой, чтобы она оставалась на месте. И Анюта присела у забора недалеко от того места, где они спрятали труп убитого ею солдата. Она зябко поежилась, представив торчащее из его живота ржавое лезвие.

Но происходившие на территории турбазы события отвлекли ее от воспоминаний и тем самым избавили от неприятных ощущений.

Галина Ивановна все-таки сползла с крыльца и теперь шла к озеру, едва передвигая ноги и покачиваясь из стороны в сторону. Она где-то потеряла свою сумочку, но, видимо, состояние ее было таково, что даже эта значительная для нее потеря уже не волновала женщину. И двигалась она почти бессознательно, подчиняясь рефлексам, которые выдавал ее уставший, помутившийся мозг.

Джузеппе обогнул по дуге домик сторожа и вышел навстречу Галине Ивановне. И проделал это настолько быстро, что Анюта удивилась его резвости.

Ведь совсем еще недавно он казался ей почти стариком. Но опасность заставила итальянца забыть о болячках. Не зря говорят, что резкий прилив адреналина в кровь способен вылечить даже рак, правда в начальной его стадии. Джузеппе он вылечил от слабости.

Галина Ивановна словно споткнулась и вытянула руки в сторону Джузеппе. Итальянец успел подхватить ее, иначе бы хохлушка снова упала. Но он с трудом удерживал ее, и Анюта бросилась на помощь.

Вдвоем они подвели Галину Ивановну к беседке, увитой диким хмелем и конским каштаном. Женщина села на лавочку. Взгляд ее был бессмыслен. Она прижимала руки к груди, что-то бормотала и испуганно озиралась по сторонам. Анюта погладила ее по голове, затем взяла ее руку в свою и слегка потрясла.

— Галина Ивановна! Очнитесь! — произнесла она требовательно. — Это я, Анюта! И Джузеппе! — кивнула она на итальянца, занявшего пост у входа в беседку. — Мы с вами! Ничего не бойтесь!

Хохлушка остановила на ней мутный взор, ее лицо на мгновение исказилось ненавистью, но тут же глаза приняли более осмысленное выражение, и она вдруг вскочила на ноги. Анюте показалось, что Галина Ивановна хочет ударить ее, и отшатнулась.

Но женщина бросилась ей на шею и запричитала, обливая ее плечо слезами:

— Анюта! Анюточка! Вы здесь! Слава богу!

Глава 28

— Что случилось? Чего вы испугались? — Анюта подвела всхлипывающую женщину к лавочке. — Успокойтесь и расскажите, что вы увидели в домике.

Вместо ответа, Галина Ивановна вновь зашлась в плаче. Потребовались объединенные усилия Джузеппе и Анюты, чтобы рыдания перешли в бессвязное бормотание, сквозь которое они разобрали несколько фраз:

— Там человек… Лужа крови… Пальцы отрезаны… — Нервные спазмы вновь стянули горло, и Галина Ивановна закашлялась.

Джузеппе и Анюта переглянулись. Итальянец передернул затвор автомата и выглянул из беседки.

— Идите к берегу и укройтесь там между камней, — приказал он Анюте. — Я добегу до домика.

Надо выяснить, что там произошло. После мы с вами сходим кое-куда… — Он махнул женщинам рукой и выбежал из беседки.

Анюта видела, как он подбежал к домику сторожа со стороны фасада, огляделся по сторонам, затем подтянулся и нырнул в открытое окно. Тотчас вы глянул наружу и замахал рукой в сторону берега:

— Уходите, уходите сейчас же!

Анюта все-таки успела удивиться, почему он настоятельно требует, чтобы они уходили к берегу. В беседке их тоже было незаметно. Но с недавних пор она верила Джузеппе безоговорочно, потому что во всех его поступках был резон, а его решительные действия уже не раз спасали им жизнь. Она подхватила Галину Ивановну под руку и твердо произнесла:

— Нам надо идти! Здесь опасно оставаться!

— Да, да, — затрясла та головой, затем покорно поднялась с лавочки и жалобно простонала:

— Мои ноги… Я совсем не могу идти…

— Потерпите немного, — сказала Анюта как можно участливее, — здесь недалеко. Спустимся к берегу, умоемся, помоем ноги, и вам станет легче.

Она с сомнением посмотрела на, то, что совсем недавно было рукавом куртки Джузеппе. Жалкие лохмотья едва прикрывали голень хохлушки, наружу торчали разбитые в кровь пальцы. Тогда Анюта оторвала подол от своей рубахи и как могла забинтовала ее ногу.

— Спасибо, — сказала та тихо и пошевелила ступней. — Теперь я смогу идти. — Галина Ивановна сжала ладонь Анюты. — Простите, я была несправедлива к вам. Вы славная девушка! Вы… — Она опять всхлипнула.

И Анюта, стараясь предотвратить очередной поток рыданий, погладила ее по плечу и мягко сказала:

— Я тоже не ангел небесный! Но в отчаянии мы забываем, что другие люди тоже могут страдать. Нельзя копить обиды. Это к добру не приведет.

Она помогла Галине Ивановне выйти из беседки, и они направились к берегу. К причалу вела лестница из бетона с довольно пологими ступенями. Они благополучно ее миновали, затем переступили через низкое ограждение из кованой решетки и оказались в той части берега, что лежала в пределах турбазы, но была завалена огромными валунами и обломками скальных пород. Между ними валялись ржавые консервные банки, мятые пластиковые бутылки, клочки бумаги и осколки стекла. В двух или трех местах они заметили присыпанные песком старые костровища. Вероятно, эта часть берега была облюбована в свое время «дикарями», хотя Анюта не заметила среди камней ни одного места, пригодного для установки палаток.

Но здесь можно было найти укрытие от палящих лучей солнца. И они его в конце концов нашли: три валуна образовали что-то наподобие гнезда со свободным пространством посередине и узким входом, куда с трудом протиснулась Галина Ивановна. Она уселась прямо на песок в тени камней и устало закрыла глаза. Анюта хотела предложить ей пойти умыться, но посмотрела на ее похожую на сдувшийся воздушный шарик фигуру и не стала тревожить. Правда, отметила, что хохлушка прилично похудела, живот уже не слишком выпирает. И вполне возможно, вернувшись домой, она посчитает все пережитые лишения за благо, ведь нет большего счастья для женщины, чем избавиться от избыточного веса. К тому же трудности забываются гораздо быстрее, чем мгновения счастья, иначе человечество просто не выжило бы…

Размышляя о подобных превратностях людского восприятия, Анюта спустилась к воде, а затем, постоянно оглядываясь по сторонам, скинула одежду и зашла по колено в прохладную воду. Вода вблизи не казалась грязной, а была ласковой и нежной. Как ладошки у девочки, вспомнились вдруг ей слова офицера с военной базы, приятеля Юрия Ивановича. Фамилия у него смешная. Горбатов. Она непроизвольно всхлипнула, потому что вспомнила, как славно они с Костиным посидели в его компании.

Шутили, смеялись… Горбатов пытался ухаживать за ней, а Юрий Иванович говорил что-то о своих личных интересах в этих краях. И сердце ее учащенно билось, потому что Горбатов слишком многозначительно подмигнул ей и усмехнулся при этом.

Анюта вздохнула. Стоило воспоминаниям завладеть ею, как она тут же расслаблялась, принималась себя жалеть, и в конце концов ни к чему хорошему это не приводило.

Поэтому девушка решительно тряхнула головой, сцепила пальцы, да так, что хрустнули суставы, и склонилась над водой. Быстро обмывшись, Анюта натянула одежду, которую, конечно, можно было постирать и быстро высушить на камнях, но она не посмела. Джузеппе до сих пор не появился, и Анюта начала беспокоиться. С берега виднелся только конек крыши домика Кузьмича и телевизионная антенна. Анюта обулась, затем нашла среди камней неповрежденную пластиковую бутылку, сполоснула ее и наполнила озерной водой. Галина Ивановна сидела в «гнезде» в прежней позе с закрытыми глазами. Но в этот раз она просто дремала, а с лица ее исчезло напряжение.

— Галина Ивановна. — Девушка потрясла ее за плечо. — Я принесла вам воды. Умойтесь.

Хохлушка открыла глаза и покорно подставила ладони под струю воды. Бутылки хватило только на руки и лицо. Анюта еще раз спустилась к озеру за водой, чтобы обмыть ей ноги, но не выдержала и прошлась по берегу чуть дальше, за скалистый мыс, что уступами спускался к самому озеру. За выступом находилась уютная бухточка с песчаным берегом.

С мыса к берегу вела длинная крутая лестница с железными ступенями и перилами, а на песке валялись несколько поверженных грибков от солнца, ржавый корпус катера с остатками надписи, выведенной белой краской на борту и на рубке: «Амур».

Здесь же стояли на катках две деревянные лодки, одна наполовину осмоленная, вторая же рассохлась так, что сквозь щели ее корпуса без натуги можно было просунуть кулак. Вероятно, тут раньше находился турбазовский пляж, но сейчас он был превращен в свалку барахла, которому хватило бы одной спички, чтобы заполыхать костром.

Анюта прошла до противоположного края бухты, утопая по щиколотку в мягком теплом песке.

Высокая скальная стена преградила ей путь, и она повернула обратно. Через десять минут оказавшись вновь рядом с Галиной Ивановной, Анюта помогла ей размотать тряпки на ноге и обмыла ссадины.

Но не успели они довести процедуру до конца, как увидели Джузеппе, пробирающегося между камней к их убежищу. Женщины молча уставилось на него.

Джузеппе подошел и бросил на камень старые кроссовки размера этак сорок третьего, но для отекших и разбитых в кровь ног Галины Ивановны лучшей обуви нельзя было и сыскать. Она с радостью схватила кроссовки, а Анюта тихо спросила:

— Кузьмича?

— Да. — Джузеппе поморщился. — Они ему больше не понадобятся. «Беркуты», видимо, проникли сквозь открытое окно под утро. Судя по следам, после дождя. Одна группа уложила собак, вторая — зарезала Кузьмича прямо в постели. Я теперь понимаю Галину Ивановну. Крови столько, что он плавает в ней, как в тарелке с супом. Но почему они отрезали ему пальцы, могу только догадываться.

Видно, пытали, хотели что-то узнать? Сейчас мы с тобой сходим кое-куда и посмотрим, сдал ли Кузьмич свои секреты… — Джузеппе повернулся к Галине Ивановне, которая успела переобуться в кроссовки и, казалось, полностью пришла в себя. По крайней мере, глаза ее оживленно блеснули. Она даже попыталась улыбнуться, когда Джузеппе кивнул на ее новую обувь и спросил:

— Ну как, не жмут?

— Не жмут, — Галина Ивановна повертела ступней, — очень удобно. Ноги как в раю.

— Вы не побоитесь остаться одна? — спросил Джузеппе. — Мы сейчас сходим с Анютой в одно место. Возможно, найдем что-нибудь, чтобы переправиться на тот берег.

— Идите, — покорно вздохнула Галина Ивановна, — только не задерживайтесь. И поищите, пожалуйста, воды. Страшно хочется пить. — Она посмотрела на мутноватую озерную воду в бутылке. — Эту надо кипятить, прежде чем пить.

Джузеппе подал ей фляжку:

— Тут осталось немного коньяка. Добавьте его в воду. Все какая-то гарантия, что не подхватите гепатит.

Через несколько минут они уже карабкались по узкой тропке, которая миновала скалистый мыс, повела вверх, потом нырнула вниз и потерялась среди камней. Джузеппе на мгновение остановился, огляделся по сторонам и радостно вскрикнул:

— Вот они! — и показал в направлении двух огромных глыб, прислоненных друг к другую наподобие шалаша.

Нырнув под них, он позвал Анюту:

— Спускайся ко мне!

Она подчинилась и последовала за ним и тут же увидела металлическую дверь в скале. Но Джузеппе махнул на нее рукой:

— Фальшивка, за ней сплошная стена! — и продолжал возиться среди камней.

Наконец он отодвинул в сторону широкий плоский камень, под которым оказался люк, прикрытый квадратным куском железа.

— Вот то, что нам надо! — Он притопнул ногой по железу. Снизу отдалось гулкое эхо. — Секретная тропа Кузьмича. Он мне ее по пьяни сдал. Правда, на следующий день допытывался, не разболтал ли чего, но я на всякий случай не признался.

Он приподнял крышку. Под ней находился узкий колодец, который вел в глубь скалы. Спускаться пришлось по вбитым в камни альпинистским крючьям.

Пару раз Анюта чуть было не сорвалась, повиснув на руках и моля Бога, чтобы крюк был забит достаточно прочно и не вылетел из скалы. Тогда бы она свалилась на Джузеппе, и им бы пришлось вместе лететь до дна этого сырого и, как ей казалось, бездонного колодца.

Но к счастью, они благополучно достигли дна, где начинался боковой туннель, узкий и скользкий от плесени, покрывавшей мокрые, сочившиеся водой стены. Здесь было холодно, и прежде, чем показался голубой клочок неба, означавший выход из туннеля, Анюта изрядно продрогла.

Но то, что они увидели внизу, заставило ее тотчас забыть о пережитых страхах. В нескольких метрах внизу, в небольшой бухте, ограниченной со всех сторон скалами, качалась на воде большая дюралевая лодка серебристого цвета с красной каймой по ватерлинии. Гребной винт и мотор располагались на корме, где также лежали несколько упакованных в полиэтилен тюков. Для управления лодкой имелось что-то наподобие рубки, только без верха, с одним ветровым стеклом.

— Вот что припрятал Кузьмич на черный день, — довольно произнес Джузеппе и улыбнулся ободряюще своей спутнице. — Видимо, он готовился к эвакуации, так что наверняка найдем чего-нибудь поесть и даже выпить. Без спиртного он и дня не мог прожить.

— Но как он думал отсюда выбираться? — обвела Анюта недоверчивым взглядом окружавшие бухту скалы. — Тут ведь сплошной камень.

— Обман зрения, — улыбнулся Джузеппе. Кузьмич был хитрым малым. Вон там, — махнул он рукой в направлении бугристого камня, выступавшего над водой, — есть проход под нависшей скалой.

Сейчас он почти незаметен из-за высокого уровня воды. Но если убрать ветровое стекло и слегка пригнуть голову, можно выбраться из бухты.

— Ты думаешь, лодка выдержит нас троих? — с сомнением в голосе спросила Анюта. — А хватит горючего, чтобы пересечь озеро?

— У тебя практичный ум, девочка, — мягко улыбнулся Джузеппе, — и мне это нравится. — Он неожиданно робко улыбнулся и заглянул ей в глаза. И все-таки, Анюта, есть у меня хоть какая-то надеж. да, если у тебя вдруг не получится с Костиным?

Анюта отвела взгляд:

— Я бы хотела попробовать. Конечно, если он жив… Но я знаю, что он жив… — Она погладила Джузеппе по руке. — Прости, но это у меня давно. У нас говорят: «Сердцу не прикажешь!»

— Да, да, — засуетился Джузеппе и подал ей руку, помогая спуститься вниз. — Одно меня успокаивает: что я тебе не противен, а просто опоздал.

— Не противен, — улыбнулась Анюта. — Ты — красивый и смелый мужчина. О таких мечтает большинство женщин. И ты еще встретишь свою девушку.

— Я думаю, она будет русской и очень похожей на тебя. — Он протянул к ней руки, и Анюта спрыгнула с камня прямо в его объятия. Несколько мгновений они стояли молча, не отводя взглядов. Пальцы итальянца впились в ее плечи, он потянулся губами к ее губам, но Анюта вывернулась и осуждающе посмотрела на него:

— Все, Джузеппе, все! Я ведь ясно тебе сказала: хочу попробовать с Юрием Ивановичем. Возможно, у нас что-то получится.

Джузеппе ничего не ответил, лишь развел руками и изобразил на лице огорчение.

Они подошли к столбику, на который была наброшена лодочная цепь. Джузеппе подтянул лодку ближе к берегу и перебрался в нее. Проверил запас горючего, порылся в тюках и вытащил две банки мясных консервов, пакет сухого печенья и две литровые упаковки яблочного сока.

— Живем, Анюта, — торжествующе воскликнул он. — Теперь с голоду не пропадем.

Он передал продукты Анюте, а сам продолжал возиться в лодке. И через пару секунд извлек на свет божий автомат и подсумок с четырьмя гранатами и запасными магазинами.

— Гляди как вооружился, — покачал головой Джузеппе, — только этот арсенал лучше хранить под подушкой, а не в лодке. А то взяли, как последнего сопляка, в постели, сонным. А может, с похмелья ничего не соображал.

Итальянец выбросил на берег небольшой саквояж и выпрыгнул следом. Присев на корточки, он ковырнул перочинным ножом замок, и тот, щелкнув, раскрылся.

— Смотри, из-за чего его пытали! — Джузеппе вытащил из саквояжа тугую пачку долларов и заглянул вовнутрь. — Оказывается, Кузьмич был подпольным миллионером, а среди «беркутов» оказался тот, кто знал о его увлечениях.

— Но как можно было заработать здесь такие деньги? — изумилась Анюта. — Он же простой сторож!

— Наркотики, Анюта, — покачал головой Джузеппе, — сквозь руки Кузьмина проходили огромные партии гашиша и даже героина. Он хорошо знал свое дело и носил кличку Саламандра. Эта тварь, как известно, и в воде не тонет, и в огне не горит. Интерпол давно охотился за ним, и все оперативные документы шли с красным уголком. Это подчеркивает их особую важность.

— А ты откуда знаешь? — подозрительно спросила Анюта. — Сам Кузьмич рассказал, что ли?

— Было дело, — неопределенно ответил Джузеппе и тут же перевел разговор в другое русло:

— Я сейчас проверю лодку и отправлюсь за Галиной Ивановной.

Лучшего убежища нам не найти. Думаю, вам придется подождать меня здесь некоторое время.

— Что ты задумал? Я решила, что мы отправимся через озеро немедленно?

— Нет. — Джузеппе отвел взгляд. — Надо кое-что сделать. — Он прошел чуть в сторону и вытянул из-под камней две плоские канистры. — Вот и бензин, о котором ты беспокоилась. Здесь хватит обогнуть все озеро по окружности.

— Джузеппе, не уходи от ответа, — произнесла требовательно Анюта, — говори, что ты задумал?

— Видишь ли… — Джузеппе поскреб в затылке и нерешительно посмотрел на девушку. — Конечно, есть определенный риск, но если вы дадите мне слово, что носа не высунете из бухты, то я…

— Что — ты? — нетерпеливо перебила его Анюта. — Что — ты? Говори яснее, не толки воду в ступе!

— Рация у Кузьмича выведена из строя, — сказал глухо Джузеппе и отвернулся. — Я хочу вернуться и проверить домик директора и его заместителя.

Но вряд ли там что-нибудь найду.

— Как ты узнал, что она выведена из строя? — продолжала допытываться Анюта. — Может, там небольшая поломка или Кузьмич сам ее отключил на время?

Джузеппе улыбнулся:

— Там бы и ты догадалась, что она никогда не будет работать. Ее просто-напросто расстреляли из автоматов. Аппаратура разбита вдребезги.

— Черт! — выругалась Анюта. — Значит, эти мерзавцы взорвут перемычку и мы не сможем им помешать?

— В принципе мы должны спешить, если считаем себя здравомыслящими людьми. Еще несколько часов, и озеро превратится в бурлящий котел. А потом от него останется с десяток мелких луж да трясина, которая под солнцем очень быстро окаменеет.

Если мы не успеем перебраться в Киргизию на этой посудине, придется идти пешком вокруг озера, а это почти шестьдесят километров по горам и лесам. Галина Ивановна точно не выдержит.

— Но мы не должны уйти просто так, — упрямо сказала Анюта. — Мы должны как-то помешать.

Постой, я где-то читала. Индейцы передают свои сигналы с помощью одеяла. Накрывают им костер, затем с разными интервалами выпускают дым на свободу. У Кузьмича найдется одеяло. Мы можем попытаться передать сигнал SOS.

— Анюта, радость моя, — улыбнулся печально Джузеппе. — Я тоже про это читал. У Сетон-Томпсона, кажется. Во-первых, сам он вряд ли когда передавал сигналы подобным образом. Это все красивые выдумки романистов, рассчитанные на скудный опыт городских жителей. Во-вторых, из Киргизии нас вряд ли заметят. А если и заметят, никто не посмеет лезть на территорию чужого государства, пускай все горит здесь ясным пламенем. Им нужна официальная просьба о помощи и масса других дипломатических формальностей. В-третьих, «Черные беркуты» первыми заметят дым и примчатся на турбазу. Ведь они оставили здесь своего часового. И тогда всем нам крышка. Горло они режут профессионально. Постой! — вдруг хлопнул он себя по лбу. — Кажется, есть идея. Но сейчас я привезу сюда Галину Ивановну, а потом мы обсудим, насколько она реальна и выполнима в нашем положении.

— Но… — попыталась возразить Анюта.

Только Джузеппе ее не слышал. Он забрался в лодку, выбросил тюки на берег и включил мотор. Минута — и лодка, подняв крутую волну, миновала бухту и словно нырнула под скалу. Джузеппе, правда, успел махнуть ей рукой и что-то весело крикнуть на прощание. Но Анюта не разобрала, что именно: звуки ударились о скалы и запрыгали по камням, как семечки на горячей сковороде, самовольно смешиваясь в дикие и нелепые сочетания.

Минут через десять она вновь услышала стрекотание мотора. Лодка вынырнула из-под скалы. И Анюта подумала, что Джузеппе даже не пришлось снимать ветровое стекло, что в их положении было весьма нелегко сделать. И приняла это за добрый знак. Возможно, черная полоса в их жизни плавно переходит в светлую? И тут же испугалась: зачем опять загадывает наперед? Разве жизнь не научила ее, что слишком сладкие мечты превращаются затем в череду слишком горьких испытаний…

Лодка причалила к берегу. Галина Ивановна сидела на жестком сиденье с пакетом сока в руках и абсолютно счастливым лицом. Анюта подала ей руку. Хохлушка с трудом выбралась на берег. Лицо ее продолжало сиять, как надраенная пряжка на ремне моряка.

— Анюта, девочка, — произнесла она радостно, — как удачно все получилось. Джузеппе рассказал, как вы нашли эту лодку и доллары. Я думаю, мы должны их немедленно разделить. Все какая-то компенсация того, что мы пережили.

— Мне придется вас огорчить, — подал голос Джузеппе. Он привязал лодку и теперь поднимался к ним с консервами в руках. — Доллары придется оставить здесь. Иначе нас задержат на границе и тут же их конфискуют, если не хуже… У нас ведь нет документов, подтверждающих, что это наши личные деньги.

Лицо у Галины Ивановны вытянулось.

— Но я полагаю, их можно спрятать…

— Бесполезно, — перебила ее Анюта, — нас обыщут с ног до головы. Ведь мы приплывем из государства, где идет война. А когда люди бегут от войны, они уносят с собой деньги и драгоценности. Киргизские пограничники знают это лучше вас.

— Жалко, — скривилась Галина Ивановна, — вряд ли мы сумеем вернуться сюда после войны.

Анюта скептически хмыкнула, но ничего не сказала. Кажется, все возвращается на круги своя: немного отлегло от задницы, и дурные черты характера снова поперли наружу. Она отвернулась от хохлушки. Джузеппе вскрыл банки своим ножом, расставил их на плоском камне и пригласил женщин перекусить. Но позволил съесть совсем немного.

Анюта не наелась. Но она понимала, что избыток пищи может вызвать заворот кишок, и попыталась объяснить это Галине Ивановне.

Та недовольно дернула плечом:

— Опять вы, милочка, вздумали меня поучать.

Что, у меня своей головы нет на плечах? Я знаю свою норму и всегда ем сколько хочу и когда захочу!

И Анюта не выдержала, вспылила:

— Никто вам не запрещает, можете есть сколько душа пожелает, но после не рыдайте и не просите о помощи, когда ваши кишки завьются в узелок. Джузеппе — доктор, и если он говорит — нельзя, значит, нельзя!

Она подумала, что Галина Ивановна по традиции вступит в перепалку, но та испуганно посмотрела на нее: видно, свежи были еще воспоминания о затрещинах Анюты.

— Ладно, девочки, хватит ссориться, — сказал Джузеппе примиряюще и посмотрел на небо. — Скоро полдень, надо поторапливаться.

— Что ты задумал? — строго спросила Анюта.

Джузеппе улыбнулся, но, вместо ответа, спросил ее:

— Ты сумеешь вывести лодку из бухты, если со мной что-нибудь случится?

— На что ты намекаешь? — всполошилась Анюта. — Ты затеваешь какое-то безумие?

Галина Ивановна тоже осуждающе поджала губы.

— Вы не смеете нас покидать. Мы без вас пропадем.

— Я совсем не хочу с вами расставаться, — улыбнулся Джузеппе. — Но мы должны как-то помешать этим негодяям взорвать перемычку, которая удерживает воды Темирхоля. Представляете, Галина Ивановна, сколько погибнет мирного населения? Стариков, женщин, детей…

— Мне плевать, сколько этой черномазой рвани погибнет! — взвилась на дыбы хохлушка. — Они допустили эту войну, так пусть сами и расхлебывают свои проблемы! При чем тут мы? По их милости мы едва не погибли. Они спасают свои шкуры, мы — свои. А на остальное мне плевать.

— Это ваша позиция, Галина Ивановна, и вы имеете полное право ее защищать, — сказал тихо Джузеппе и скривился. — Никто, впрочем, вас не держит.

Мы вам дадим запас продуктов, можете отправляться пешком вокруг озера. Если посчастливится, встретите чабанов или рыбаков, но это маловероятно.

— Анюта, — хохлушка требовательно посмотрела на девушку, — у вас есть ум?

— Я это не отрицаю, — усмехнулась Анюта, — но я остаюсь с Джузеппе. — Она виновато посмотрела на итальянца:

— Только я не знаю, чем смогу тебе помочь. Стрелять я не умею, и лодку никогда не водила.

— Жаль, — вздохнул Джузеппе, — придется как-то выкручиваться.

— Не придется, — произнесла сварливо Галина Ивановна, — я когда-то занималась мотогонками. А у моего мужа был катер. Иногда мне приходилось вставать к штурвалу. Это совсем не хитрое дело.

Если потребуется, я справлюсь. — Она с торжеством глянула на Анюту:

— Мой первый муж был охотником, а второй — военным. Они научили меня стрелять из всех видов оружия. Так что не спешите от меня избавляться, я вам еще пригожусь.

— Никто от вас не избавляется. — Джузеппе поднялся на ноги. — Я вам оставлю автомат на случай непредвиденных обстоятельств.

— Я иду с тобой. — Анюта поднялась следом за ним. — Я чувствую, что тебе будет нужна помощь.

— Хорошо, — неожиданно быстро согласился Джузеппе и посмотрел на Галину Ивановну:

— Вы не побоитесь остаться одна?

Та пожала плечами:

— Нет, я чувствую себя в полной безопасности.

Но вы тоже не рискуйте, не забывайте, что нам надо скорее вырваться отсюда.

— Не забуду, — ответил Джузеппе и пожал ей руку. — Ждите нас, даже если там, — махнул он рукой в сторону скал, — будут твориться Содом и Гоморра. Но если мы не вернемся к ночи, утром выходите на лодке в озеро и идите на север.

— Слушаюсь! — Галина Ивановна приняла автомат и вскинула ладонь к виску. — Боец Казаченко пост приняла.

— Желаю вам спокойной службы, боец Казаченко. — Джузеппе обнял ее, — Если все сложится удачно…

— Не загадывай напрасно! — одернула итальянца Анюта, и они, не оглядываясь, направились к секретному ходу Кузьмича, который через полчаса вывел их снова к турбазе.

Глава 29

— Ты когда-нибудь бывала в Неаполе? — спросил Джузеппе, когда они вновь очутились на берегу.

— В Неаполе? — удивилась Анюта. — При чем здесь Неаполь?

— Там есть вулкан Везувий, — пояснил Джузеппе, — его видно издалека. Думаю, нам пришла пора изобразить маленький Везувий.

— Так ты хочешь разжечь костер? — догадалась Анюта. — Но тогда «беркуты» примчатся сюда…

— И мы постараемся, чтобы они сделали это как можно быстрее.

— Ты с ума сошел! — всплеснула руками Анюта. — С ними невозможно договориться. Ты сам трындел об этом полчаса назад. Они нас не выпустят живыми.

— Я тоже не думаю, что они бросятся спасать нас, — усмехнулся Джузеппе. — Но нам нужна рация.

Они оставили здесь часового и, когда увидят дым, непременно пришлют кого-то узнать, что случилось.

В таких случаях военные всегда имеют при себе рацию, чтобы успокоить командиров или, наоборот, сообщить об опасности. Смею предполагать, что «беркуты» не окажутся исключением. Рации у них должны работать на частотах военных, вполне возможно, нас услышат русские военные или киргизы.

— Они слишком далеко, чтобы успеть что-то сделать, — покачала головой Анюта. — К тому же, чтобы воспользоваться рацией, надо прежде ею завладеть.

Как ты это себе представляешь? Вдруг их примчится сюда человек двадцать? Они перестреляют нас как куропаток!

— Двадцать человек не примчится, — возразил Джузеппе. — В диверсионную группу входит от силы пять-шесть человек. Если этих групп несколько, каждая имеет свое задание. К тому же они оставили всего одного часового. Это говорит о том, что у них каждый человек на счету. Если они пришлют, то не больше двух-трех человек. Справиться с ними не составит великого труда.

— У нас есть хорошая пословица: не говори стоп!", пока не перепрыгнешь. — Анюта окинула Джузеппе подозрительным взглядом. — Ты сам говорил, что они настоящие звери, профессионалы высшего класса.

— Они — звери, мы — люди, — улыбнулся Джузеппе. — Мы о них знаем, они о нас — нет. Возможно, получится их перехитрить. — Он деловито огляделся по сторонам. — Для костра нужны дрова и несколько старых автомобильных покрышек.

Вони будет много, дыма еще больше. Кажется, я видел несколько покрышек недалеко от гаража.

— Дрова можно найти на пляже, — кивнула Анюта. — Там много хлама валяется.

Следующий час они занимались тем, что заготавливали топливо для костра. Это оказалось нелегким делом. Сухое дерево прогорало очень быстро, а им нужно было, чтобы занялись автомобильные покрышки, очевидно, от грузовика турбазы, на котором в былое мирное время привозили продукты для кухни.

Джузеппе досталось, конечно, больше, чем ей.

Анюта с тревогой наблюдала за ним. Она уже догадалась, что с итальянцем что-то неладно. Запавшие глаза, лицо слишком белое на фоне черной щетины.

Джузеппе задыхался, его движения были замедленными, иногда он непроизвольно прижимал руку к груди, а лицо его кривила болезненная гримаса Иногда он останавливался и, прижимая руки к груди, заходился в кашле. Тогда все в его груди свистело и клокотало.

Анюта старалась не выдать свое беспокойство.

Она видела, что Джузеппе пытается скрыть от нее недомогание, и тактично помалкивала. Итальянец же полностью взял на себя обеспечение бездонной костровой глотки питанием. Он прикатил из гаража не меньше десятка разнокалиберных «лысых» покрышек, нашел в домике Кузьмича топор и разрубил на дрова несколько досок, которые оторвал от беседки. Они пошли на растопку. Объединив усилия, Анюта и Джузеппе подняли с пляжа на веревках два столбика, остатки деревянных «грибков» и несколько деталей деревянной обшивки рассохшейся лодки.

Джузеппе доверил Анюте разжечь костер. И когда она успешно с этим справилась, назвал ее настоящей боевой подругой и еще сказал, что понял, почему русские мужчины выиграли войну с фашистами. В тылу у них оставались замечательные сильные русские женщины…

Наконец костер запылал в полную силу. Пламя взметнулось вверх метра на два, если не выше. Густой черный дым поднялся столбом до редких облаков и растекся там длинным грязным шлейфом. В воздухе носились огромные хлопья сажи, которые планировали на траву, камни, песок, гасли с шипением в воде. Жирная черная грязь покрыла одежду и лица костровых. Едкий запах сгоревшего каучука раздражал горло, проникал в легкие, и они то и дело отбегали на заветренную сторону, чтобы отдышаться от нестерпимой вони и дать передышку воспалившимся от дыма и огня глазам.

Удостоверившись, что костер, вскормленный старой резиной, теперь долго не потухнет, беглецы отправились на «дикую» половину берега. «Гнездо», которое они обнаружили вместе с Галиной Ивановной, оказалось идеальным наблюдательным пунктом.

Из него просматривался весь берег, было недалеко до причала, и, если соорудить невысокий каменный бруствер, как предложил Джузеппе, убежище довольно легко превратится в прекрасную огневую точку с шикарным сектором обстрела.

Джузеппе не жалел эпитетов, нахваливая Анюту и их крохотный бастион, который они соорудили в течение второго часа. Излишняя восторженность выдавала его нервозность. Определенно он знал или догадывался о чем-то, что оставалось для Анюты тайной за семью печатями. Равно как и стрельба из автомата. Конечно, она видела, как это делается, и не только в кино, но и наяву. Но сама ни разу не стреляла. Джузеппе взялся ей показать, как обращаться с оружием и что нужно сделать, чтобы оно начало стрелять. Но преуспел в этом не много.

Анюта узнала лишь, что следует нажать и как держать автомат, чтобы дуло не задиралась вверх, а пустые гильзы летели в сторону, а не в лицо… Но испытать подобное удовольствие на практике ей не удалось…

На горизонте вдруг ярко вспыхнул солнечный блик. И крошечное сверкающее пятнышко помчалось к берегу, быстро увеличиваясь в размерах.

— Солнце отразилось в стекле рубки. Они все-таки послали катер, — почему-то шепотом пояснил Джузеппе то, о чем она и сама уже догадалась.

Странный озноб охватил ее, хотя солнце палило немилосердно, и от жары их спасала лишь близость озера.

Катер стремительно приближался к берегу. Уже можно было различить фигуры двух «беркутов», казалось абсолютных близнецов убитого ими часового. Над рубкой торчали черные тюрбаны. Один из «беркутов» стоял за штурвалом, второй возле крупнокалиберного пулемета, чье рыльце грозно смотрело на берег.

Заметив костер, «беркут» у пулемета принялся отчаянно жестикулировать и, вероятно, что-то кричать. Анюта видела, как сильно он раскрывает рот.

Но звуки заглушал стрекот мотора. Катер описал широкую дугу. Потревоженная винтом вода взметнулась высокой волной и шумно выбросилась на камни, оставив после себя ворох сорванных ночным штормом водорослей, щепу деревьев и прочий мусор, характерный для загаженных цивилизацией водоемов.

Катер причалил к берегу. Мотор продолжал работать на малых оборотах. И Джузеппе шепотом перевел Анюте, о чем переговариваются «беркуты». Похоже, они опасались спускаться на берег, потому что не заметили своего товарища у костра. Но все-таки им приказали прояснить обстановку. Костер уже не полыхал вовсю, а лишь чадил едким дымом. Покрышки сгорели полностью, оставив после себя мотки раскаленной проволоки.

Вокруг было тихо. Безмятежно перекликались птицы, прыгали по камням воробьи, над водой носились озерные чайки и стрижи. «Беркуты» продолжали оставаться на палубе, тихо переговариваясь и просматривая в бинокль берег, территорию турбазы и ее окрестности. Больше всего Анюта боялась, что они заметят их бруствер, но «беркуты», видно, даже представить не могли, что враг затаился у них под носом, и тщательно рассматривали все остальное, пройдясь по ближним камням небрежным взглядом.

Наконец они решились. Пригнувшись, бегом миновали прибрежную полосу и устремились к костру.

Один из «беркутов» остался возле него, второй ринулся к домикам.

— О, черт! — прошептал с досадой Джузеппе. — Мы наследили возле костра! Этим мерзавцам не составит труда обнаружить, что огонь зажгли посторонние, и бросятся нас искать.

— И очень скоро найдут труп часового, — в тон ему тихо продолжила Анюта. — Выходит, нам придется стрелять?

— Придется, — вздохнул Джузеппе, — одно меня утешает: рация, видимо, осталась на катере. Значит, мы не повредим ее при стрельбе.

— Ты уверен, что перевес будет на нашей стороне? — с сомнением в голосе спросила Анюта.

— Фактор неожиданности — великое дело, девочка! — ответил Джузеппе. — Хотя это — спецназ.

У них нервы как у земноводного, а реакция как у кошки, практически мгновенная. Но где наша не пропадала?

И в этот момент на спуске к берегу показались оба «беркута». Они со всех ног мчались к катеру.

Вероятно, обнаружили убитого часового и спешили доложить об этом своим командирам.

— Будем стрелять, когда они полезут на катер, прошептал Джузеппе. — Ты берешь на себя левого, я — правого…

Но они не успели выстрелить. В тот момент, когда оба «беркута» оказались на палубе, из-под скалы, отделявшей секретную бухту Кузьмича от остального мира, вылетела моторная лодка.

— Е-мое! — выдохнула Анюта, а Джузеппе крайне неприлично выругался.

«Беркуты» отчаянно загалдели. Один бросился к пулемету, второй — к штурвалу. Галина Ивановна тоже заметила катер. Она весьма умело развернула лодку по дуге, но заложила слишком крутой вираж.

Лодку завалило набок. Штурвал вырвался из рук хохлушки, а центробежная сила швырнула ее за борт. Но это лишь на мгновение продлило ей жизнь. Очередь из крупнокалиберного пулемета разнесла вдребезги корму и топливный бак. С оглушительным грохотом взорвался бензин. Джузеппе и Анюта видели, как легко, словно пушинка, взлетел и тотчас ушел в воду подвесной мотор. Лодка встала на дыбы, подпрыгнула, в мгновение ока превратившись в огненный шар, и упала прямо на Галину Ивановну, что-то громко и отчаянно кричавшую и пытавшуюся изо всех сил отплыть в сторону.

Еще одна очередь взбила длинную строчку фонтанчиков, пройдясь над тем местом, где только что виднелась голова Галины Ивановны, а сейчас крутился водоворот, затянувший в себя несколько искореженных взрывом кусков обшивки и фанерной рубки. Саквояж с долларами держался на воде чуть дольше, но и он ухнул в мрачную пучину, поглотившую настырную хохлушку.

— Ч-черт! — произнесла, задыхаясь, Анюта. — Какой черт вынес ее именно в этот момент?

— Она хотела избавиться, от нас, но предательство стоило ей жизни, — ответил Джузеппе. — Господь все видит и слышит, я это понял окончательно только сейчас.

— О мертвых нельзя говорить плохо, но она оказалась полнейшей негодяйкой, — с негодованием произнесла Анюта. — Наверное, сразу, как только увидела саквояж, смекнула прихватить доллары и бросить нас на произвол судьбы. Забыла, сколько мы с ней носились. Не будь этой гадины, мы давно уже были бы в безопасности.

— Что ж, доллары не принесли ей счастья, — заметил глубокомысленно Джузеппе, продолжая наблюдать за катером, — но она преподнесла нам подарок, видимо, за то, что мы с ней слишком носились. «Беркуты», кажется, собираются проверить, откуда выскочила лодка. Вполне возможно, они решили, что это Галина Ивановна зажгла костер. Ведь около костра просматриваются женские следы.

— Но они так спешили к катеру. Неужели нашли труп?

— Нашли, без всякого сомнения. Но они не догадываются, что Галина Ивановна просто кинула нас и в камнях имеются еще два человека, которые могут причинить им неприятности.

— А если они заподозрят, что Галина Ивановна решила отвлечь их внимание, и примутся обшаривать берег?

— Женщину не посылают на отвлекающий маневр, Анюта, если только она не смертница и не спасает своих детей. Видела когда-нибудь, как перепелка уводит врагов от своего гнезда?

— Видела, — вздохнула Анюта. — Из нас выйдут очень крупные перепелки.

«Беркуты» тем временем снова выбрались на берег и бегом бросились в сторону скал, из-за которых вынырнула уничтоженная ими лодка.

— Та-ак! — протянул Джузеппе. — Кажется, все идет по плану. Выждем минут десять. Если они не вернутся, я попробую проникнуть на катер.

Время тянулось медленно, «беркуты» не возвращались. Возможно, они обнаружили секретный ход Кузьмина. Тогда у них было достаточно времени, чтобы передать несколько раз сообщение и благополучно смыться.

Наконец Джузеппе решился. Он обнял Анюту, быстро коснулся губами ее щеки и поднялся из-за камней. Девушка видела, как он, пригнувшись, быстро преодолел прибрежную, полосу. Она держала под прицелом катер и едва не закричала от испуга, когда над бортом поднялась фигура в черной униформе.

Джузеппе оставалось добежать шагов десять, не больше. Он словно споткнулся на месте, вскинул автомат, но «беркут» первым нажал на спусковой крючок. Очередь, выпущенная из автомата итальянца, ушла в небо, а сам Джузеппе будто переломился пополам и упал лицом в песок. Озерная волна окатила его с головой, оставив на волосах клочья грязной пены.

— Джузеппе! — закричала отчаянно Анюта и нажала на спусковой крючок. «Беркут» выронил автомат, упал на колени и тотчас полетел головой вниз в желтую воду, которая окрасилась в бурый цвет.

С оружием в руках Анюта бросилась к Джузеппе.

Автомат продолжал стрелять, пули отскакивали от камней, выбивая искры, но девушка не останавливалась. Краем глаза она отметила, что «беркут» лежит на мелководье спиной вверх. Его неестественно вывернутая голова покоилась на валуне, ноги и руки раскачивало волной. Парень явно был мертв. Но сейчас ее не испугало бы, даже потянись вдруг он к автомату. Все ее мысли были о Джузеппе. Швырнув автомат на камни, она подбежала к итальянцу. И в этот момент он сделал слабое движение, чтобы поднять голову.

— Джузеппе! — снова закричала она и упала на колени. Подведя руки под его плечи, она попыталась поднять его.

Итальянец застонал и слабо шевельнул рукой.

Анюта напряглась и перевернула его на спину. И тут же увидела рану у него на груди, из которой толчками струилась кровь. Но Джузеппе был в сознании.

Его лицо было в песке и в крови. Он открыл глаза и прошептал:

— Помоги мне добраться до катера.

— Ты сошел с ума! — заплакала Анюта. — Тебе нужна помощь. Ты исходишь кровью… — Она стянула с себя рубашку и попыталась затолкать ее под куртку Джузеппе, чтобы прижать к ране.

— Погоди. — Итальянец взял ее за руку. Пальцы его были холодными и сильно дрожали. — У нас мало времени. Мне нужно добраться к передатчику. Пойми, я врач и понимаю, что рана смертельная. Мне перебили ребра, и они проткнули легкое. — Из уголка его рта сбежала вниз струйка крови. Джузеппе виновато улыбнулся. — Я скоро умру, но я не хочу, чтобы умерли дети в долине…

— Да, да! — Анюта провела ладонью по глазам, словно слезы мешали ей принять решение, и подхватила Джузеппе под мышки.

К ее удивлению, итальянец сумел подняться на ноги. Лицо его сильно осунулось, резко обозначились скулы и глазные впадины. Он едва передвигал ноги, а когда кашлял, из его рта вылетали капельки крови и оседали на ее волосах.

С трудом, но они забрались на палубу катера.

Джузеппе радостно вскрикнул, когда заметил передатчик рядом со штурвалом. Затем попросил Анюту помочь ему опуститься на палубу и велел уходить на берег, как можно дальше от берега.

— Я никуда не уйду, — сказала она упрямо. — Я буду тебя защищать.

— Не надо меня защищать, — сказал Джузеппе, — ты что, не понимаешь?.. — И вдруг без всякого перехода спросил:

— Ты бывала в Италии?

— Нет, никогда, — ответила девушка.

— А ты сможешь там побывать?

— Я постараюсь там побывать. — Анюта нагнула голову, чтобы он не заметил ее слез. — Я обязательно там побываю…

— Повидай, пожалуйста, моих родителей, расскажи им, почему я не вернулся. Адреса должны быть в центральном представительстве.

— Я расскажу им, — пообещала она едва слышно, едва сдерживаясь, чтобы не разрыдаться.

— У меня никогда не было жены, — сказал он тоскливо. — Или просто подруги — так, чтобы надолго. Я почти все время находился в разъездах. Но мы были очень дружны с моей сестрой. Постарайся увидеть ее, а сейчас уходи, мне нужно работать…

Анюта покинула катер. Она не видела, как Джузеппе достал из висевшего на поясе подсумка две гранаты. Только чудом они не сдетонировали и не взорвались раньше времени. Одну он затолкал в карман куртки, другую положил рядом с собой. И закрутил ручки настройки. Вскоре он поймал нужную частоту…

И девушка услышала его голос.

— Внимание… всем, кто… меня… слышит… — передавал в эфир итальянец. Он задыхался и кашлял, голос его постоянно срывался и был слишком слаб, но все-таки его услышали. Анюта поняла это по тому, что голос его неожиданно окреп, и сообщение полетело по радиоволнам, предупреждая о грядущей опасности:

— May… Day! May… Day! — доносилось с катера. — Я… Джузеппе… Верлони… Я — врач и спешу сообщить: готовится теракт, который унесет тысячи жизней. Всем, кто меня слышит… May… Day! May… Day!

Глава 30

Анюта лежала за бруствером и наблюдала. Голова Джузеппе едва виднелась над бортом катера, к она подумала, что рана его, возможно, не так ужасна, как он пытался представить. Наверняка просто хотел уберечь ее от опасности. Она должна сделать все, чтобы он остался жив и сам повидал родителей и сестру.

Девушка взяла в руки автомат, который недавно швырнула на камни. Он уже выпустил боезапас а она не знала, как вставляется новый магазин. Слишком мало времени было, чтобы освоить «Курс молодого бойца». И все же она взяла автомат итальянца. Джузеппе не успел им воспользоваться, но оружие было готово к стрельбе, а она знала, где следует нажать, чтобы заставить его плеваться смертью. Еще у нее были две гранаты. Анюта положила их рядом с собой. Кажется, вот это колечко надо выдернуть, чтобы бросить гранату во врага. И бросить мгновенно, иначе она взорвется в руке. Об этом девушка слышала и видела в кино.

Конечно, было куда лучше, если б не пришлось воспользоваться своим обретенным (против ее воли) умением убивать людей. Но Анюта знала, что сделает это без колебания, если Джузеппе будет угрожать опасность. И что самое страшное, она не испытывала никаких мук совести, хотя убила уже двух человек и готовилась, если потребуется, убивать еще и еще…

Прошло минут пятнадцать. Голова Джузеппе исчезла на мгновение, потом опять появилась. В эти страшные дни он держался молодцом. А ведь раньше она считала его пустым, недалеким малым, чьи интересы не заходят дальше винных погребков Ашхена и не слишком требовательных женщин. Джузеппе, признанный весельчак и острослов, быстро становился душой любой компании, взбалмошным и громкоголосым. Иногда он вызывал у нее раздражение, но Анюта никогда не воспринимала его серьезно, пока судьба не свела их вместе, не бросила в жернова гражданской войны в этой богом забытой стране. И оказалось, она ничегошеньки не знает об этом человеке. В момент опасности он стал собран, смел и решителен. В прежней жизни Джузеппе слыл жизнелюбом, но сейчас, когда смерть угрожала тысячам и тысячам людей, он пренебрег собственной безопасностью ради их спасения. А ведь они могли уйти в горы, спасти свои жизни. И кто бы посмел обвинить их в трусости?

Его попытка предупредить об опасности могла не достигнуть цели. Но будь это единственным шансом из тысячи, все-таки следовало попробовать. Последние несколько дней он и Анюта (да и Галина Ивановна, царство ей небесное) только и знали, что испытывали судьбу. И все же, видно, кем-то свыше предопределено, чтобы они оказались здесь, в этот день и в этот час, и попытались предотвратить это бедствие, которое решились сотворить люди, не знающие норм морали и таких понятий, как честь, совесть и просто человечность.

Анюте претил ложный пафос и слова о высоком предназначении, она всегда старалась говорить просто и искренне, даже переводя высокопарные спичи на официальных приемах. Она сама была простой, искренней девушкой и остро чувствовала фальшь и искусственность в поведении людей.

Костин не был фальшивкой, и Богуш, и, как оказалось, Джузеппе. Ей не слишком нравился Ташковский, но это было связано с не очень приятными воспоминаниями. В прошлом году они летели одним рейсом в Ташкент. Писатель перепил коньяка, приставал к стюардессам, полез выяснять отношения к какому-то пограничнику…

Анюта вздохнула. Видит бог, она никому никогда не желала смерти, даже неприятным ей людям, даже тем, кого на дух не переносила: ни Ташковскому, ни тем более Галине Ивановне. И хотя понимала, что та поступила подло, жалела ее и думала о том, как узнать адрес ее родных, чтобы сообщить о гибели женщины.

Ведь у хохлушки могут быть дети, и им не слишком приятно будет узнать о бесславном конце их матери.

Анюта прокрутила в голове версию смерти Галины Ивановны от пули мятежных рахимовцев. Или ариповцев. По сути, родственникам все равно, чья пуля оборвала жизнь Галины Ивановны…

Девушка устроилась поудобнее, еще раз окинула взглядом свой небогатый арсенал. Что ж, если придется, она будет сражаться до последнего патрона…

Затем перевела взгляд на спуск от турбазы к берегу.

«Беркуты» не появлялись. Или они действительно обнаружили секретный ход Кузьмича, или хоронят труп убитого часового. А вот они с Джузеппе оставили сторожа непогребенным. Конечно, было мало времени, но все же это не по-христиански — оставить тело убитого человека на произвол судьбы…

И тут за ее спиной раздался характерный всплеск. Такой звук издает вода, отброшенная от весла. Анюта резко повернулась. Из-за скалы вынырнула резиновая лодка с двумя «беркутами» на борту. Они все-таки нашли потаенную бухту. Но откуда взялась резиновая лодка? Или она находилась в одном из тюков, который они с Джузеппе не успели осмотреть, и служила запасным вариантом?

Эти мысли мгновенно пронеслись в голове Анюты, с неподдельным ужасом наблюдавшей за приближением лодки к катеру.

Нет, совсем неважный вышел из нее часовой.

Крайне безответственный и несерьезный. Она ругала себя последними словами, что прошляпила, проморгала появление солдат, забыв о том, что в любом случае не смогла бы предупредить Джузеппе, не выдав себя. А он запретил это делать. Правда, она все же не до конца выполнила его приказ, не ушла в горы. И не потому, что считала себя героиней, просто рядом с Джузеппе, даже раненным и больным, ей было спокойней и надежнее…

Она осторожно вынула из бруствера несколько камней. Получилась небольшая бойница. Анюта вложила в нее ствол автомата. Теперь нужно выбрать удобный момент и открыть огонь по мерзавцам в черных тюрбанах. Лодка почти подошла к катеру, но Анюта не могла стрелять — мешали камни. И в этот момент «беркуты» заметили труп радиста. Никогда еще в своей жизни Анюта не видела, чтобы мужики так яростно орали и размахивали руками, угрожающе потрясая оружием. Они выскочили на песок, помчались вдоль береговой линии. Только искать им было особо нечего. Все улики налицо… Волны, настойчиво набегающие на берег, не успели уничтожить цепочку следов, оставленную Анютой и Джузеппе. А она вела прямиком к катеру… Но головы Джузеппе в этот раз над бортом не виднелось. Или он увидел приближающуюся лодку и успел пригнуться, или… Про второе она решила не думать и даже перекрестилась, отгоняя страшные предположения.

Но «беркутов» вид этих вмятин на песке привел в смятение. Они мгновенно, как перепуганные суслики, юркнули за камни. Девушка выругалась про себя: упустила момент! «Беркуты» были теперь настороже и вряд ли позволят уничтожить себя такому неопытному стрелку, как Анюта.

Несколько мгновений Джузеппе и «беркуты» не выдавали себя ни звуком, ни движением. Анюта даже решилась переместиться и соорудить еще одну бойницу. Теперь она хорошо видела весь катер, и, если противник ринется на его штурм, она ударит ему в спину.

И все ж опять промедлила. Всего на пару секунд! «Беркуты» неожиданно рванули из-за камней, и проделали это слаженно и быстро, как и положено профессионалам. Они шустро преодолели узкую полоску песка, причем двигались странным зигзагом. Анюта никак не могла прицелиться, потому что они перемещались абсолютно против законов логики, но почти мгновенно достигли катера.

Ухватившись с двух сторон за борта, они перебросили свои тела на палубу.

И в этот момент Джузеппе поднялся. Руки он скрестил на груди и, кажется, улыбался. Теперь Анюта опять не могла стрелять, рискуя попасть в итальянца. И тогда она не сдержалась, заплакала.

Девушка поняла: сейчас произойдет ужасное.

Солдаты бросились к Джузеппе. Тот вдруг резко отвел руки от груди… Раздался ужасный грохот. Анюта схватилась за голову и упала между камней. Вокруг нее что-то с шумом валилось, стучало, гремело, звенело, свистело. Нос щипало от острого запаха горелого железа, краски, нефтепродуктов. Сверху на нее сыпался какой-то мусор, что-то несколько раз больно ударило по спине и обожгло пальцы рук, которыми она закрывала голову.

Наконец все стихло. Но лишь через минуту или больше она рискнула поднять голову и оглядеться. От увиденного ей стало плохо. От катера остался лишь корпус, искореженный взрывом. Страшная сила выбросила его на берег, и он чадил редким дымком. Синие огоньки пробегали по кое-где сохранившейся и висевшей клочьями обшивке. Чуть дальше в воде валялись какие-то деформированные, черные от гари детали. Прямо перед ней дымился кусок резины — то, что осталось от лодки. А в том месте, где только что находился катер, зияла глубокая воронка, которая быстро заполнялась грязно-желтой озерной водой.

Анюта поднялась и на отяжелевших ногах с трудом преодолела камни вперемешку со все еще горячими на ощупь кусками обшивки. Она до сих пор не верила, что Джузеппе мертв. Это ведь только в книгах да еще в кино герои взрывают себя, чтобы не попасть в руки врага. Но в жизни… Она увидела кусок чего-то черного с редкими пятнами красного цвета и вонявшего горелым мясом. Потом ее взгляд наткнулся на туловище человека, абсолютно голое, без ног, без головы. Этот изуродованный труп с розоватыми обломками торчащих наружу костей окончательно лишил ее самообладания…

Девушка развернулась и в панике побежала в сторону турбазы. Но не добежала. Споткнувшись, она упала на колени. Ветер донес до нее страшные запахи бойни. Спазмы стиснули горло. Анюта закашлялась, и ее вырвало. Дальнейшее она помнила слабо. Кажется, ползла на четвереньках к беседке, волокла за собой на ремне автомат и выла во все горло, дико и страшно. Выла от безысходности, от отчаяния, потому что остатками сознания, едва теплившимися в мозгу, понимала, что ей теперь не выжить. Все ее прежние навыки и умения могли пригодиться в мирной жизни. Теперь же она осталась один на один с горами, о которых только и знала, что здесь скудная природа, холодные ночи и невыносимая жара днем.

Анюта сидела в беседке и плакала. И вытирала слезы грязной рукой, размазывая по лицу сажу вперемешку с песком и кровью. Она где-то порезала руку, но не чувствовала боли. А кровь, не останавливаясь, текла по ее ладони, заливая запястье и скапливаясь в рукаве курточки.

Надо бы вернуться и отыскать то, что осталось от Джузеппе, и похоронить по-человечески. Но девушка никак не могла заставить себя сделать хотя бы шаг. Стоило только представить обезглавленный труп, как ее вновь вырвало прямо на пол беседки.

И она с горечью вспомнила: еще сегодня ранним утром они сидели здесь с Галиной Ивановной и поджидали Джузеппе. И никто не подозревал, что время откусывает, как куски от каравая, последние мгновения их жизни. И Джузеппе, и Галина Ивановна погибли схожей смертью. Но как разительно отличались мотивы их поступков, которые в конце концов стали причиной их гибели. Подлость и добродетель, как оказалось, могут стоять в одном ряду и привести к одному исходу.

Анюта провела ладонью по лбу, отгоняя кошмарные видения. Джузеппе заплатил собственной жизнью, чтобы предупредить тысячи незнакомых ему людей о грядущей опасности. Но дошло ли его сообщение по назначению? Найдутся ли те, кто сможет предотвратить трагедию? В любом случае она должна выжить. Чтобы рассказать о событиях, эпицентром которых стала эта богом забытая турбаза и мало кому известное озеро, отмеченное, и то не на всех картах, крошечной голубой точкой.

Внезапно какой-то новый звук проник в ее сознание. Анюта встрепенулась и прислушалась. И похолодела от ужаса. Она поняла, что это такое. Похожий стрекот она слышала совсем недавно. Девушка выглянула из беседки, и сердце ее поначалу замерло от ужаса, а потом забилось сильно-сильно, но почему-то в горле, и ей стало трудно дышать. К берегу приближался еще один катер. Он был уже в полукилометре, и наверняка те, кто находились на его борту, просматривали берег и прибрежные камни в бинокль.

Предательская слабость не позволяла ей шевельнуть ни рукой, ни ногой. Теперь она, даже если захочет, не успеет уйти в горы или укрыться в одном из домиков. Эти шакалы в черной одежде обшарят все вокруг. Вряд ли они подумают, что взрывы — результат беспечного поведения их коллег. Ведь второй взрыв, несомненно, был сильнее первого.

Видимо, вдобавок к гранатам Джузеппе взорвались боеприпасы на катере и те, что имели при себе «беркуты».

Прибывшие на катере о многом догадаются, когда обнаружат ее гнездо среди камней и на скорую руку сооруженный бруствер, где она оставила две гранаты и запасной магазин к автомату. Впрочем, можно попробовать вернуться… Анюта прикинула расстояние от катера до берега, и не успела еще эта мысль оформиться в ее сознании, как она уже ползла по траве к месту своего прежнего убежища.

К счастью, катер хотя и приблизился к берегу, но оставался на безопасном расстоянии. В этот раз «беркуты» решили не рисковать. На борту Анюта заметила пять или шесть человек, но возможно, их было больше. Они беспрестанно перемещались по палубе, и девушке трудно было определить, сколько же их. Одни головы исчезали, на их месте возникали другие, а может, те же самые, потому что «беркуты», как и их погибшие товарищи, выглядели абсолютно одинаково.

Анюта не знала, что находящийся на катере командир «Черных беркутов» Зайнулла Рахимов терялся в догадках. Его радисты поймали странное сообщение. Кто-то самым непонятным образом проник в их планы, о которых знало лишь три человека. Сам Зайнулла, его заместитель и отец — Сулеймен Рахимов, чье непосредственное задание выполняла спецгруппа «Черные беркуты».

Сообщение шло на русском языке. Правда, в нем прорывались английские и, кажется, итальянские фразы. Последнее обстоятельство и вовсе поставило Зайнуллу в тупик. Он знал о русских, которых хотел использовать в своей провокации Садыков. Но Аликпер погиб собачьей смертью, а русские исчезли — сбежали самым странным образом с территории бывшей военной базы, куда их поместили по его, Зайнуллы, приказу. Впрочем, он ожидал нечто подобное, потому как имена Богуша и Костина были слишком хорошо знакомы молодым курсантам одного секретного военного училища, где готовили офицеров, составивших впоследствии золотой фонд ГРУ. Он даже помнил их клички — Тарантул и Змеелов… Ему было известно, что против этих двоих бойцов спец-подразделения «Омега-Х» не устоять ни одному из «беркутов».

Его подручные скорее камикадзе, смертники, готовые, не задумываясь, выполнить любой приказ. Их набирали из тех, кого Арипов лишил семьи или кому крепко досадил, или из отморозков, что готовы за деньги убить кого угодно и взорвать что угодно…

Наконец Зайнулла решился и отдал приказ причаливать к берегу.

Анюта видела, как судно нырнуло за утес, нависший справа от нее. Вскоре показались две группы «беркутов». С быстротой и ловкостью профессионалов они перебегали от камня к камню, готовые к обороне и нападению одновременно. Лица затянуты черными масками. Как вихрь пронеслась мысль, что, наверное, гораздо легче убивать, когда не видишь лица человека, не знаешь, старый он или молодой, красивый или безобразный…

«Беркуты», не останавливаясь, миновали воронку и корпус катера. Они отрабатывали классический военный маневр — обходили предполагаемого противника с флангов. И сошлись в той точке, где Анюта обнаружила труп без головы. «Беркуты» возле него не остановились. Просто образовали цепь и ринулись в камни. Их было шестеро, высоких, крепких, здоровых, сильных. Против нее одной, едва умеющей стрелять, испуганной и растерянной.

Она уже слышала их дыхание и даже ощущала запах пота… Чтобы успокоить себя, Анюта погладила ствол автомата и в этот момент услышала громкий, торжествующий крик. Один из солдат заметил бруствер. «Беркуты» тотчас исчезли между камней.

Ударила одна автоматная очередь, следом другая.

Пули и выбитые ими осколки камня брызнули во все стороны.

Анюта сжалась в комок и затравленно оглянулась вокруг. Все мысли исчезли. Она не вспоминала о прошлом, она не думала о будущем. В ее распоряжении осталось лишь несколько мгновений настоящего. И Анюта поняла, что пришел ее черед умереть… Трясущимися руками она опустила одну гранату за пазуху, вторую взяла в руки.

— Не стреляйте! — закричала девушка и выбросила автомат из-за бруствера. Так же как и Джузеппе, она поднялась во весь рост, прижимая руки к груди. Навстречу ей устремились черные фигуры, которые что-то торжествующе орали и лязгали затворами. И тогда Анюта закрыла глаза…

Глава 31

Взрыв застал их в полукилометре или чуть дальше от турбазы. Они видели, как взметнулся вверх столб воды, огня и дыма.

— А, чтоб тебя! — Верьясов виртуозно выругался. — Не успели!

— Непонятно, почему они взорвали катер? — Костин пытался рассмотреть, что творится на берегу.

Но обзор закрывали домики турбазы и камни. Надо было спуститься ниже, но прежде следовало разведать, есть ли поблизости солдаты.

Прошло полчаса, прежде чем они достигли ворот турбазы. Здесь они обнаружили убитых алабаев, а чуть дальше — зарезанного пожилого мужчину в ближнем к воротам домике.

Верьясов предположил, что это сторож. А убили его по той простой причине, что «Черные беркуты» обычно свидетелей не оставляют.

— Выходит, они пришли оттуда, откуда и мы, — заметил Максим. — Но как Джузеппе удалось узнать про их планы? И где он достал рацию? Та, что в домике сторожа, — вдребезги разбита.

— Он передавал на военных частотах, — сказал Верьясов. — Возможно, ему удалось завладеть армейской рацией. Такие наверняка есть у «беркутов». — Он повернул голову к радисту:

— Когда прекратился сеанс радиосвязи с итальянцем?

— За три минуты до взрыва, — крикнул тот в ответ. — Очень сильные помехи, последние слова я не разобрал, но кажется, он крикнул: «Прощайте!»

— Тогда он был на катере, и «беркуты» просто забросали его гранатами. — Верьясов приложил ладонь козырьком к глазам. — Но тогда есть два вопроса: куда подевались «беркуты» и почему они рискнули уничтожить катер?

— Похоже, катер они стерегли. Но тогда непонятно, как Джузеппе удалось проникнуть на него, — сказал Максим.

— Сплошные загадки. Нам не разгадать их, пока не спустимся на берег. Нужно сделать это побыстрее, пока не нагрянула вся свора… — Костин не закончил, отнял бинокль от глаз и кивнул на озеро. — Опоздали. Они уже на подходе.

По воде бежало яркое крошечное пятнышко. Ксения взяла бинокль из рук Максима. К берегу приближался катер, на борту которого было человек десять полностью одетых в черное. Грозно торчали стволы двух крупнокалиберных пулеметов. «Беркуты» были вооружены автоматами, на груди их топорщились подсумки с запасными магазинами и гранатами…

— Да, крутые ребята! — усмехнулся Верьясов. Видно, пронюхали, что кто-то проник в их планы.

— Как ты думаешь, они успели заложить фугасы? — спросила Ксения Максима.

— Не сомневаюсь. — Максим посмотрел на нее. — Тебе и писателю лучше остаться здесь. Нам придется вступить в бой, и всякое может случиться…

— Вы хотите их уничтожить?

— Мы должны заполучить карту закладки фугасов. Только тогда мы сумеем предотвратить взрыв перемычки. И катер, как никогда, кстати. Эти ребята не только отдадут нам карту, но и доставят к перемычке. Правда, никогда не верь в везение до конца, особенно если это двойное везение. Обязательно случится какая-нибудь гадость.

— Я буду снимать. — Ксения упрямо оглянулась на Ташковского, который сидел в отдалении с камерой на коленях. — Я должна присутствовать при разминировании.

— Не дури! — рассердился Максим. — До этого надо еще дожить… Дело крайне опасное. Этим будут заниматься саперы из отряда Верьясова. — Он кивнул в сторону камней, где скрывались бойцы в серо-голубом камуфляже.

Верьясов уже предупредил Ксению, что снимать бойцов он не рекомендует. Чтобы не вызвать дипломатических осложнений. Хотя в Баджустане идет гражданская война, все же это — суверенное государство, а «серо-голубых» сбросили с вертолетов на территорию Баджустана нелегально. С какой целью — он не объяснил, но Ксения предположила: для охраны каких-то объектов. Посольства — вряд ли, военной базы — маловероятно. Оставались еще медно-никелевые рудники… Но эту догадку она оставила при себе.

Политические игры, в которые играл Верьясов, ее интересовали мало. Главное — отснять материал, который мог стать сенсацией… Правда, ее пока сдерживали, но она сумела бы снять батальные сцены издалека… И Ксения направилась к Ташковскому…

— Катер не подходит к берегу, — мрачно констатировал Костин, — «беркуты» выжидают…

— Одно из двух: они не знают, что здесь произошло, и пытаются разнюхать обстановку… — начал Верьясов.

— Или знают, но тоже пытаются разнюхать обстановку, — закончил за него Максим. — Но одно бесспорно: на берегу «беркутов» нет. Возможно, они погибли. Если Джузеппе был не один, этот кто-то мог прикрывать его, пока тот вел передачу.

— Но кто тогда взорвал катер и зачем? — подал голос Ташковский.

— Если рассуждать логично, это мог сделать сам Джузеппе, — ответил Костин, продолжая наблюдать в бинокль за катером. — Можно предположить, что он каким-то образом пробрался на катер и, отбивая атаку «беркутов», взорвал себя вместе с катером. Или они в пылу боя закидали его гранатами.

— И сами загнулись от горя, — добавил Верьясов. — Нет, скорее всего, ваш Джузеппе взорвал себя, чтобы не попасть в руки этих головорезов, и попутно прихватил их с собой.

— Давайте не будем гадать, — предложил Костин. — Они все равно высадятся на берег. Но мы должны их опередить. Если поднимемся вон на тот утес, — кивнул он на скалу, чей гранитный клюв навис над бухтой, — будем иметь преимущество в высоте и сможем вести прицельный огонь.

Максим поднялся к писателю и Ксении.

— Вы должны переждать, пока все закончится.

Сейчас тут будет много стрельбы. Артур, — посмотрел он на Ташковского, — дайте слово, что не позволите этой даме лезть в гущу боя. На ее долю хватит других эффектных кадров.

Ксения обиделась на «даму» и сердито насупилась.

— Я не буду лезть под пули, но буду снимать все, что посчитаю нужным…

Она не успела договорить. Неподалеку прокричал тревожно и громко молодой петушок улара. Максим встрепенулся. В камнях показались черные фигуры.

«Беркуты» все-таки высадились на берег.

Не дослушав ее взволнованной тирады, Максим махнул рукой и бросился за Костиным и Верьясовым. Следом между камней замелькали бойцы спецназа.

Обиженная Ксения и пытавшийся успокоить ее писатель остались на своих местах. Им ничего не оставалось, как наблюдать за маневрами «беркутов», которые на какое-то время скрылись между скалами.

— Они ни о чем не подозревают, — сказал тихо Ташковский. — Наши вот-вот накроют их огнем.

— Смотрите! — перебила его Ксения. — Что там происходит?

«Беркуты» в это время показались на берегу. Поначалу они вели себя крайне осторожно, но вдруг перестроились в шеренгу и принялись, как гребенкой, прочесывать окрестные камни. Двигались медленно, заглядывая в каждую щель, под каждый выступ… Они миновали уже большую часть территории. До скалистого мыса оставалось метров пятьдесят или чуть больше. Внезапно из-за камней навстречу «беркутам» поднялась маленькая фигурка.

— Господи! — выдохнула Ксения и прижала руки к груди. — Кажется…

Но Артур и сам видел то, чего не успела сказать Ксения. Навстречу солдатам поднялась женщина…

— Анюта! — вскрикнул он и испуганно посмотрел на Ксению. — Там Анюта…

Его слова заглушили автоматные очереди, которые раздались с утеса одновременно с криком Богуша:

— Ложись! Анюта, ложись!

Девушка упала среди камней, но «беркуты» тоже повалились наземь. Автоматы били не переставая, что-то громко и отчаянно кричали люди. И Ксения никак не могла понять, кто в кого стреляет и почему упала Анюта? Неужто ее убили?

Стрельба прекратилась столь же мгновенно, как и началась. «Беркуты» неподвижно лежали на камнях. Сверху Ксении были видны лишь отдельные части их тел. Черная униформа хорошо выделялась между выбеленных солнцем камней.

— Вероятно, они не ожидали, что их встретят огнем, поэтому и полегли так бездарно, — высказал свое соображение писатель.

Но Ксения догадывалась об этом и без его комментариев. Ее больше волновала судьба девушки.

Она видела, как с утеса спустилась группа вооруженных мужчин. Там были Костин и Максим. Они направились к неподвижному телу девушки.

Спецназовцы занялись «беркутами». Стаскивали за ноги в одно место. Но двоих подхватили под руки, отвели в сторону и усадили на песок под охрану крепких ребят в камуфляже. Максим и Костин склонились над Анютой.

Все-таки сверху неважно наблюдать за тем, что происходит внизу. К тому же схватка закончилась, и пришла пора начинать съемку. Она и так проворонила несколько интересных моментов. Особенно появление Анюты из-за камней. Это было впечатляюще. Тоненькая женская фигурка с прижатыми к груди руками. И торжествующая солдатня, бегущая к ней по камням.

— Все! Мое терпение лопнуло! — Ксения решительно скомандовала:

— Идем вниз, а то чует мое сердце, про нас даже и не вспомнят.

Костин и Максим действительно не обратили на них никакого внимания. Совсем еще молодой фельдшер, боец спецназа, стоял перед Анютой на коленях, но его широкая спина не позволяла разглядеть, что он делает.

— Что с ней? — сунулась Ксения.

Костин поднял голову:

— В обмороке. Смотрите, что у нее было в руках… — Он кивнул на гранаты, которые держал в руках один из бойцов спецназа. — Мы едва разжали ей пальцы.

— Она хотела взорвать себя? — Ксения с недоумением посмотрела на Максима:

— Это что, правда? Но зачем?

— Ты что, не видела, в каком она была положении? — довольно сухо заметил он. — «Беркуты» — не те ребята, что читают международные конвенции о гуманном обращении с пленными. Главное, что она была с оружием в руках… А таких они не щадят, будь то женщина или мужчина.

— Но Анюта успела рассказать, что здесь произошло? — встрял в разговор Ташковский.

— Пытаемся привести в чувство, — ответил Костин. — У нее сильнейшее нервное потрясение. Ведь она уже готова была умереть. Но можно чуть не умереть и оттого, что безнадега слишком быстро превращается в надежду.

— Бедная девочка, — покачал головой писатель, — ей сильно досталось. Ее трудно узнать.

Максим подложил руку под голову девушки и обтер ей лицо куском бинта. Конечно, Ксения прекрасно все понимала, но все-таки ей очень не понравилось, что именно Максим проявляет столь нежную заботу. Несмотря на сетования Ташковского, нельзя было не отметить, что девушка весьма и весьма недурна собой и по возрасту больше подходит Максиму, чем Костину. Хотя последний выглядел более озабоченным и встревоженным, чем ее возлюбленный, но все же…

Максим что-то тихо сказал фельдшеру. Тот поднес к носу Анюты ватку, вероятно с нашатырным спиртом. Она чихнула и открыла глаза. Тогда Максим поднялся на ноги, а его место быстро занял Костин.

— Эта девушка подарила тебе галстук? — быстро и сквозь зубы спросила Ксения, когда Максим подошел к ней.

— Галстук? — удивился Максим. — Какой галстук? — И, вспомнив, с еще большим удивлением уставился на Ксению. — Ты что, вздумала меня ревновать?

— Очень нужно! — вскинулась она. — Но ты так нежно что-то ворковал ей на ушко.

— Ксения. — Максим неожиданно строго посмотрел на нее. — Девушка — в сильнейшем шоке!

Ты представляешь, что она пережила за те несколько секунд, пока эти мерзавцы бежали к ней?!

— Но откуда ты ее знаешь? — Ксения произнесла это таким отвратительным тоном! Прежде она такого за собой не замечала. И ей стало стыдно. Но кто-то, столь же отвратительный, как и голос, как и подозрения, что копошились у нее в душе, продолжал в том же духе. — Ты не смог бы пройти мимо такой красотки.

— Ксения, — Максим покачал головой, — похоже, у тебя от жары расплавились мозги. Я не думал, что ты вздумаешь выяснять отношения. Что случилось? Ты выбрала не совсем подходящее время.

— Прости. — Ксения быстро взяла его за руку. — Я — просто дура. Веду себя как истеричная баба. Но я ведь баба и есть. И мои бабские инстинкты заставили обо всем забыть. Прости, ради бога.

Он ничего не ответил. Лишь улыбнулся. Но так, что ей захотелось вдруг броситься ему на шею и чтобы никого вокруг… Но действительность никак не хотела их отпускать.

Спецназовцы перекликались между собой, обыскивая убитых «беркутов». Анюта едва слышно что-то рассказывала Костину и Ташковскому. Верьясов окликнул Максима, и он, отпустив руку Ксении, еще раз посмотрел на нее. Но теперь ей почему-то захотелось заплакать. Она проследила взглядом, как он подходит к Верьясову.

Сергей, приставив дуло автомата к виску одного из оставшихся в живых «беркутов», что-то сердито говорил второму, здоровому детине лет тридцати пяти, заросшему бородой. Судя по высокомерному взгляду и интонациям, с какими тот отвечал Верьясову, пленный был офицером, а может, и командиром этого отряда. Максим перехватил бородача за шиворот. Тот злобно сверкнул глазами и что-то громко выкрикнул на родном языке.

— Ах ты, сволочь! — выругался Верьясов и нажал на спусковой крючок. Раздался одиночный выстрел.

Голова пленного дернулась, он свалился под ноги Верьясову. Кровь брызнула на бородача, и он выкрикнул уже по-русски:

— Русские суки! Резал вас и буду резать! И ублюдков ваших, и баб! А тебя, Чингис, брошу к голодным шакалам… Кишки развешу по заборам, кровью умоетесь!

— Пока ты кровью умываешься! — устало ответил Сергей и пнул убитого им солдата в бок. — Видел, что бывает с теми, кто меня не слушает и запирается? Еще раз гавкнешь, юшкой захлебнешься и в жратву шакалам достанешься или вон тем птичкам. — И он ткнул стволом автомата в небо, где кружилась стая почуявших поживу стервятников.

— Сергей, что вы себе позволяете? — закричала Ксения. — Это ж пленный!

— Максим! — яростно выкрикнул Верьясов. — Раздолбай их камеру к е… матери и убери бабу подальше! Я за себя не отвечаю! Не хватало мне истеричных репортажей на их е… телевидении!

— Как вы смеете? — Ксения кинулась на защиту камеры.

Максим, правда, разбивать ее не стал. Просто опять передал Ташковскому. Но Ксения, возмущенная до глубины души, сжав кулаки, подскочила к Верьясову:

— Вы — цивилизованный человек, а без суда и следствия убиваете безоружного. Это не пройдет!

Я выступлю на суде свидетелем…

— Убери эту дуру, Максим! — попросил Верьясов.

И когда Богуш взял ее за руку, насмешливо произнес:

— Я пристрелю эту падаль, Ксения, даже если меня поставят перед судом. Вы не знаете, кто это?

Я вам представлю: отъявленный мерзавец Зайнулла Рахимов, сынок генерала Рахимова. А теперь представьте вы: они готовились отправить на тот свет более двухсот тысяч человек. Это вам почище Хиросимы — Нагасаки будет. И вы еще возмущаетесь, что я угрожаю прострелить ему голову? Но я сделаю это сию минуту, если он не сдаст карту закладки фугасов. Я сдеру с него кожу, я отрежу у него яйца и заставлю его сожрать их!

Последняя фраза относилась уже непосредственно к самому Зайнулле. Верьясов схватил его за бороду, приподнял над землей, а ствол автомата приставил к ямочке у основания горла.

— Считаю до трех! Стреляю мгновенно без паузы на размышление. — И начал отчет:

— Р-раз!

— Господи! — Ксения умоляюще посмотрела на Максима. — Почему мы должны уподобляться животным, чтобы докопаться до истины?

— Животные гораздо милосерднее нас, — скривился Максим. — Они убивают, чтобы утолить голод.

Эти твари убивают, — кивнул он на Рахимова-младшего, — чтобы кровью утолить жажду власти.

— Хорошо, шурави! — Глаза Рахимова сузились. — Я отдам тебе карту. Но мои взрывники взорвут фугасы, даже если я не подам условного сигнала.

— Когда они должны взорвать? — повторил вопрос Верьясов.

— Через час, — усмехнулся Рахимов. — Вы думаете успеть? Мы заложили десять фугасов. Это больше сотни тротиловых шашек и два десятка противотанковых мин. Ухнет так, что услышат в вашей Москве. А от перемычки ничего не останется.

— Карту! Давай карту! — Верьясов пнул его в бок.

— А зачем мне карта? — ухмыльнулся Зайнулла. — Она у подрывников. После взрыва перемычки она нам больше не понадобится.

— Каким образом вы намерены взорвать фугасы? — спросил Максим.

— Мы установили радиоуправляемые мины. Мои ребята готовы взорвать заряды при малейшей опасности. Их мало, но они хорошо вооружены. Они моментально повернут ручку взрывного устройства, если заметят ваших солдат.

— Не повернут. — Верьясов рванул его за шиворот и поставил на ноги. — Пойдешь с нами. Стоит твоим ублюдкам шевельнуться, тотчас схлопочешь пулю в лоб.

Рахимов пожал плечами и усмехнулся:

— Как прикажешь, командир!

Максим подошел к ним вплотную и пристально посмотрел на Верьясова:

— Выходит, это ты Чингис? Что ж не вспомнил свою кличку, когда тебя об этом спрашивали?

Сергей перекинул автомат из руки в руку и ухмыльнулся;

— И что с того? Чингис я или нет, какое тебе, спрашивается, дело? Садыкова надо было убрать, и я это сделал руками Катаева. Но про вас, честное слово, речи не шло. Вы сами ввязались в драку. Впрочем, сделали то, на что я даже не смел надеяться. Горбатова рано или поздно все равно пришлось бы ликвидировать.

— Ну, ты мерзавец! — Максим покачал головой. — Я знаю тебя очень давно и то поражен твоими талантами.

— Жизнь такая! — Верьясов хлопнул его по плечу. — Нас учили служить Родине, учили защищать ее безопасность, и муки совести ни при чем, если приходится избавляться от врага. Здесь любые способы хороши. Не мне тебя учить, Максим! Еще неизвестно, как бы ты повел себя в подобной ситуации. В поганые моменты работаем погаными методами, иначе не выжить…

Максим молча смотрел на бывшего друга.

В принципе Сергей абсолютно прав. Будь он сам при исполнении, разве не поступил бы точно так же? Хотя при чем тут служба? Сейчас они действительно просто пытаются выжить. И думать в это время о чистых руках и позволять угрызениям совести загонять себя в угол значит только одно — окончательно и бесповоротно подчиниться судьбе, которая, как известно, не щедра на пряники…

Правда, они не очень-то идут у нее на поводу и, пытаясь выжить, не теряют надежды помочь многим тысячам людей, которые не подозревают, что их вот-вот может настигнуть смерть…

Его взгляд вновь остановился на Верьясове. Но тот, казалось, уже забыл о Максиме и его словах.

Два дюжих спецназовца, заломив руки Зайнулле, волокли его к катеру, а Верьясов шел следом и что-то говорил назидательным тоном, словно учитель, порицающий нерадивого ученика.

Максим отвернулся, затем подошел к Ксении и взял ее за руку.

— Ксюша, вы с писателем и Анютой останетесь здесь. Мы не знаем, что нас ждет на перемычке, но там будет очень опасно. Эти ребята — фанатики.

Они пойдут на что угодно, — кивнул он в сторону Зайнуллы.

— Но как же съемки? — Ксения неожиданно для себя заплакала. — Я хочу сказать… Моя работа…

Ты… — Она обхватила его за плечи и, захлебываясь слезами, запричитала:

— Господи, родной мой, возьми меня с собой… Я умру, если с тобой… Возьми меня… Я умею стрелять… Я буду с тобой… — Она умоляюще заглядывала ему в глаза, но Максим отводил взгляд в сторону и непреклонно качал головой.

— Нет, Ксюша, я не могу… Останешься здесь…

Там очень опасно!

— Максим, но я ведь люблю тебя! Максим… — Она обняла его за шею и уже не говорила, а просто плакала.

— Ксения, — Костин подошел к ним, взял женщину за руки и оторвал от Максима, — нельзя плакать накануне боя. Мужчины начинают себя жалеть и от этого слабеют. Нам нельзя сейчас слабеть, Ксения. Нам нужно вернуться. И если вы любите Максима, то немедленно успокоитесь.

— Да, да. — Ксения посмотрела на него более осмысленно. — Мы остаемся. Только… — она оглянулась на Ташковского, который держал на плече камеру, — как же…

— Съемки я беру на себя. У Верьясова найдутся ребята, которые, сделают это более-менее профессионально. Надеюсь, это лучше, чем ничего?

Ксения улыбнулась:

— Спасибо вам, Юрий Иванович! Вы — поразительный человек! Всегда найдете выход.

— А это наша работа, — ответно улыбнулся Костин, — сначала откопать вход, а потом найти из него выход. — И он хлопнул Максима по плечу:

— Пошли, брат! Скорее уйдем — быстрее вернемся!

Глава 32

Они молча наблюдали, как отчаливает катер. На борту уместилось всего двенадцать человек вместе с Максимом, Костиным, Верьясовым и Зайнуллой.

Остальная группа спецназа направилась вдоль берега бегом.

— Как вы думаете, они успеют? — Ксения умоляюще посмотрела на писателя.

— Я думаю, что такие люди, как Костин и ваш Максим, сделают все, чтобы добиться цели, — ответил Ташковский. — Но Верьясов мне не понравился. Он слишком жесток, даже для войны.

— Что вы понимаете в войне? — неожиданно подала голос Анюта. Все это время она сидела молча, глядя на свои руки, покоившиеся на коленях. Теперь же девушка подняла голову, и глаза ее гневно сверкнули. — Не судите о людях, если ни черта не смыслите в жизни.

— Вероятно, вы правы, Анюта. — Ташковский виновато улыбнулся. — Я описывал схватки, драки, сражения, упивался кровавыми сценами и только сейчас понял, сколько в них на самом деле крови, грязи, боли, если это происходит в реальной жизни… Мне, кажется, теперь я буду писать по-другому.

Сказав это, Ташковский неожиданно поверил, что поступит именно так. Он заслужил право писать так, как он того хочет. Заслужил своими страданиями, искалеченными руками, наконец. Фельдшер спецназа смазал их какой-то мазью, перевязал, и Ташковский чувствовал себя, несомненно, легче, чем несколько часов назад, когда их с Костиным вовсю поливал дождь. Конечно, слова Анюты задели его за живое.

Эта изможденная, измученная девушка неожиданно произнесла вслух то, о чем он старался не думать даже втайне от других. Но все же он многое переосмыслил за последнее время. И надеялся, конечно, если получится выкарабкаться из этой проклятой мясорубки, тотчас отправиться в Москву, подлечиться, привести в порядок свои дела. А затем исполнить давнюю мечту — купить дом с яблоневым садом, где-нибудь в Курской или Липецкой области, подальше от сутолоки и соблазнов столицы. Вокруг дома он велит разбить цветники и еще построит конюшню для парочки лошадей. А еще непременно заведет себе кавказскую овчарку и назовет пса Дюк или Дэв. Именно так звали его собак в детстве.

Ташковский закрыл на мгновение глаза и представил, как прекрасно будет проехаться верхом по утренней росе… Легкий холодок покусывает кожу, а дышится так легко и свободно, как в детстве, когда легкие и сердце, не надорванные алкоголем и курением, были еще в порядке…

Об этом он мечтал давно. Но дни летели за днями, а мечты так мечтами и оставались. А так хотелось проснуться вдруг однажды утром, а река — вот она, плещется под окнами. И можно в любой момент искупаться и половить рыбу. Хотя с рыбой вряд ли получится… В средней полосе она воняет дустом и прочими гадостями цивилизации. Нет, рыбалку придется отложить… Ташковский вздохнул. Если говорить о хорошей рыбалке, то надо обосноваться в Сибири. Где-нибудь на Алтае или недалеко от Иркутска. Там удивительно чистые речки, где вовсю играет хариус, и можно даже поймать тайменя…

Конечно, он не бросит писать. Но станет относиться к делу серьезнее. Три его последние книги были откровенной туфтой и написаны на потребу читателя. Они изобиловали ходульными персонажами, а сюжет, хотя и был лихо закручен, все же высосан из пальца. Правда, книги быстро раскупили, частично по инерции, но большей частью благодаря рекламной кампании и усилиям Раткевича. Критики тоже были весьма снисходительны, но сам Артур прекрасно понимал, что они никуда не годятся. И предпочитал не говорить о них, как о непутевых детях, которых стыдятся родители.

Он чувствовал, что теряет легкость пера, а пронизывающая каждый роман ирония, которую так ценили и любили его читатели, все чаще и чаще стала походить на сарказм. К тому же он заметил, что постепенно теряет живость воображения, и это тревожило сильнее всего.

Но, пройдя сквозь испытания, страдания и унижения, Ташковский твердо поверил, что сможет теперь писать не хуже, а может быть, лучше. Неожиданно для себя он получил новый, сильнейший творческий импульс. Артур понял, что жизнь слишком хрупка и скоротечна, а он так безжалостно и бездарно разбазаривал ее, тратил время на дешевых девок, липовых приятелей, которых сам же когда-то назвал друзьями своих денег. Раньше он не придавал этому особого значения. Но сейчас понял цену истинной дружбе и гордился тем, что нашел в себе силы одолеть собственную трусость.

И он уже твердо решил, что обязательно напишет книгу об этих событиях. И как можно быстрее. Ему всегда хотелось попробовать себя в публицистике. И вот она — тема, совсем рядом, живая, живее всех живых… Он расскажет читателям о горе и страданиях, которые несет с собой гражданская война. Не забудет о Максиме Богуше и о Юрии Ивановиче…

Ташковский скривился. Он внезапно вспомнил, как совсем недавно редакторы отговорили его писать роман о Великой Отечественной войне. Под предлогом, что его не будут читать. И он согласился, хотя давно мечтал написать подобную книгу. Конечно, предполагалось, что это будет очередной боевик. Но в нем он хотел рассказать о большой и чистой любви, о настоящей мужской дружбе, об искренних и честных отношениях, свойственных русскому человеку… Он был бы очень патриотичным и очень русским, этот роман. А в последние дни он с особой остротой почувствовал, что значат для него слова «родина» и «Россия». И по-настоящему, на собственной шкуре испытал, как плохо оказаться вне России… Да, несомненно, он смог бы написать роман о войне. Да так, что его бы рвали из рук. Но в очередной раз не захотел спорить, терять время на убеждение, словом, опять прогнулся, пошел на поводу коммерческих интересов издательства.

Но в своей новой книге он скажет обо всем, о чем не мог сказать в прежних романах. Ему плевать на коммерческие интересы. Он готов издать книгу за счет собственных средств. Он может себе позволить рассказать о дорогих его сердцу людях. И прежде всего о женщинах. О Ксении и Анюте. Его всегда интересовала и волновала тема: женщина на войне.

О себе же он напишет совсем немного. Или не напишет совсем. Что он, собственно, сделал, кроме того, что из-за его глупого выпендрежа с оружием арестовали Максима, а его самого покалечили? Это вызвало череду неприятностей, которые едва не привели к гибели Максима, Ксении, Анюты… Если б он был чуть осмотрительнее и честнее с друзьями, они бы не потеряли Джузеппе… Ташковский вздохнул.

Нет, он навсегда избавится от ложного пафоса, никчемных восхвалений. Книга должна получиться по-настоящему хорошей.

— Знаете, Ксения, я хочу написать книгу о том, как мы попали в эту заварушку, — решил он обнародовать свои планы. Что ни говори, она в силу своей профессии и склада ума была ему ближе по восприятию и реакции на происходящие события. — Я даже придумал название — «Гнев скорпиона».

— «Гнев скорпиона»? Почему так дешево? — удивилась Ксения. — Меня, например, всегда отталкивают подобные названия. Они рассчитаны на нетребовательный вкус и низкий уровень мышления. К тому же совершенно не запоминаются.

— Я все прекрасно понимаю. Когда я только начинал издаваться, редактор строго предупредила: чтоб в названиях романов не встречались слова «любовь» и «смерть». После подробного инструктажа выхожу я из редакции, смотрю, на лотке дешевая книжонка. Не помню имени автора, издана то ли в Перми, то ли в Воронеже. И название, представьте себе, «Любовь с привкусом смерти». Я хохотал до слез, чем изрядно удивил продавца. Потом купил эту книжонку, чем удивил его больше. Оказывается, автор был его приятелем, и парень торговал по дружбе. Но за полгода не продал ни одной книжки. Правда, узнал меня; тогда уже вовсю рекламировали мой «Капкан для недоноска», — и попросил разрешения говорить читателям, что эта книга — из тех, что покупает сам Ташковский. — Он вздохнул и печально посмотрел на Ксению. — Когда мы соглашаемся выдавать по восемь — десять книг в год, о творчестве приходится забывать. Ты попадаешь в поток, а книга превращается в набор штампованных деталей на конвейере. А каждая такая книга — очередной гвоздь в крышку гроба, в котором ты хоронишь свой талант. Я это познал на собственном опыте…

— Мы с вами схожи, — вздохнула Ксения. — Но вы надеетесь написать и издать свою книгу, а я вот не уверена, пройдет ли мой фильм на телеканале.

Токанов как раз один из его основных акционеров…

Думаю, начальство не рискнет.

— Но контрольный пакет акций «Русского никеля» сейчас у правительства, — возразил Ташковский. — Не думаю, что ваш Токанов станет бодаться с государством.

— Если фильм получится и его удастся протащить на экраны, Токанову придется расстаться со многим, — покачала головой Ксения. — Возможно, со свободой. Но я не верю, что его посадят надолго.

Скорее всего, заставят поделиться с государством, а потом позволят укрыться за границей, где у него наверняка припасено этак с пару миллиардов долларов на черный день.

— Не думал, что вы пессимистка. — Ташковский с интересом посмотрел на Ксению. — Как вам с такими взглядами удалось выжить на телевидении?

Она мрачно посмотрела на него и не ответила.

Солнце заметно сместилось к западу. Длинные тени от скал легли на воду. Шторм на озере прекратился, волны лениво накатывали на берег. Чайки носились над водой. Ксения представила на миг яму с жидкой грязью, на дне которой бьется, задыхаясь, рыба. Точно так же будут биться и задыхаться люди внизу, если перемычку снесет взрывами. Она представила этот чудовищный вал, эту стену воды. Нет, даже не воды. Это будет стена грязи вперемешку с камнями, искалеченными деревьями, остатками домов и прочих сооружений. Она взглянула на Анюту.

Девушка встала с камня и зябко передернула плечами. Затем сказала, ни к кому не обращаясь:

— Они должны успеть, иначе мы зря выжили. — Анюта подняла взгляд на писателя и Ксению. — Я не хочу думать, что Джузеппе погиб зря. Вы пришли вовремя, спасли меня. Но эти сволочи… — Она посмотрела поверх озера, куда ушли катер и спецназ. — Галина Ивановна тоже погибла. Эта старая кляча вздумала смыться…

— Галина Ивановна? Эта вздорная хохлушка? — поразился Ташковский. — Она тоже была с вами?

А я все хотел спросить, куда она подевалась?

— «Беркуты» взорвали катер, на котором она попыталась улизнуть. Эта ведьма поплатилась головой, но отвлекла внимание «беркутов» от нас с Джузеппе. Выходит, у нее было свое предназначение, своя роль?

" — Я все больше убеждаюсь, — сказала тихо Ксения, — что некий режиссер выстраивает и управляет спектаклем, который мы называем жизнью. Зачем-то ведь он свел нас вместе?

— Дай бог, мы вернемся домой, — подхватил Ташковский, — неужели забудем друг друга? Думаю, надо обменяться адресами и встречаться, хотя бы изредка.

— Не загадывайте так далеко, Артур. — Ксения печально улыбнулась. — Пусть сначала вернутся ребята. Сейчас это самое главное!

Она тоже встала с камня и подошла к Анюте. Некоторое время женщины вглядывались в темную полоску гор на севере, где они могли совсем скоро найти спасение.

Анюта нарушила молчание первой:

— Я думаю, пора устроиться в одном из домиков.

Наши могут появиться только…

Она не успела договорить. Медленно, очень медленно в том месте, где за скалами скрывалась перемычка, в небо поднялась гигантская, пронизанная всполохами пламени и черными пятнами дыма, бурая стена земли вперемешку с камнями и обломками деревьев. И следом на них обрушился грохот взрыва. Вода в озере всколыхнулась…

— Они взорвали! Взорвали! — обхватив голову руками, исступленно кричала и рыдала Анюта. — Наши не успели!

Ташковский и Ксения потрясение молчали. Анюта, присев на корточки, уткнулась головой в колени и, покачиваясь, продолжала рыдать в голос.

Прошло минут десять. Они с тревогой всматривались в горизонт, который закрывала зависшая в атмосфере туча песка и пыли.

Наконец, Ташковский покачал головой:

— Нет, кажется, взрывов больше не будет. Этот случился или по вине наших саперов, или «беркуты» исхитрились взорвать только один фугас. Иначе прогремело бы несколько взрывов подряд.

— Но мы совсем не слышали стрельбы. Почему они не стреляют? — Ксения побледнела, руки ее дрожали.

— И хорошо, что не стреляют, — улыбнулся Ташковский, — значит, все ребята вернутся сюда живыми.

— А взрыв? — не сдавалась Ксения. — Они могли подорваться!

— Что вы с ума сходите? — Анюта пришла в себя и недружелюбно посмотрела на Ксению. — Что вы всполошились? Максим и Юрий Иванович свое дело знают.

Но Ксения уже не слушала ее. Ее сердце разрывалось на части от дурных предчувствий. Она ощущала, что должна быть вместе с Максимом. Сейчас!

Немедленно! Иначе произойдет что-то страшное, чего она никогда себе не простит.

— Все! Я иду туда! — сказала она решительно. — Я не могу сидеть здесь, как глупая курица, и дожидаться, чем все это закончится. — Она кивнула в сторону пыльной тучи, которая расплылась над горизонтом и медленно удалялась в сторону Киргизии.

— Не глупите, — строго сказал Ташковский, — вы только помешаете парням или себя погубите.

Смотрите, уже темнеет. Куда вы пойдете на ночь глядя?

— Я отвечаю за свои поступки, Артур. — Ксения застегнула курточку. Правда, на ней в живых осталось только две пуговицы, но это позволило ей унять дрожь в пальцах. — Вы оставайтесь, а я ухожу.

— Я с вами, — неожиданно поддержала ее Анюта, — я сойду с ума, если придется просидеть здесь целую ночь. Я не думаю, что там случилось что-то серьезное.

— Ну и ну, — Ташковский как-то скорбно улыбнулся, — получается, я среди вас единственный трус.

Женщины решительны и целеустремленны, а мужчина решил отсидеться в кустах.

— Вас никто ни в чем не обвиняет, Артур. — Ксения положила ему руку на плечо. — Вы — настоящий мужчина. Ваша осторожность вполне объяснима. Но сами понимаете, нам придется идти по камням, преодолевать скалы. С вашими руками…

— Дались вам мои руки, — рассердился Ташковский. — Нормальные руки. Почти не болят. Вы про них не вспоминали, когда я таскал вашу камеру! А теперь твердите, как испорченная пластинка: «Ваши руки! Ваши руки!» Я сам отвечаю за свои руки!

— Господи, Артур! — засмеялась Ксения. — Я не знала, что вы такой ворчун! Но, как я понимаю, вы испугались, что мы оставим вас одного.

— Я испугался? Я… — Артур понял, что она шутит, и тоже улыбнулся с явным облегчением. — Мне стыдно, что я ничем не могу вам помочь. Но я не буду обузой, обещаю.

Они двигались уже больше часа. Солнечный диск, красный и огромный, просвечивал сквозь пыльное облако, которое изрядно уменьшилось в размерах и расплылось над горизонтом грязной лентой. Пройдет совсем немного времени, и в горах окончательно стемнеет.

Огромные камни, шуршащие под ногами, как змеи, осыпи, скользкие одиночные скалы то и дело преграждали им путь и мешали двигаться с той скоростью, на которую они рассчитывали. Анюта и Ташковский держались молодцом. Ксения тем более не желала пасть в грязь лицом. До поры до времени им удавалось достаточно благополучно миновать преграды. И они очень обрадовались, когда вышли на дорогу В былые времена она, видимо, связывала турбазу с остальным миром, но сейчас пришла в запустение и во многих местах размыта недавним ливнем, засыпана камнями.

Но все это было детскими игрушками по сравнению с препятствием, которое они встретили уже на подходе к перемычке.

Ручей, который в обычное время был бы вряд ли заметен, сейчас превратился в бушующий поток. Стало это следствием ночных катаклизмов или прозвучавшего недавно взрыва, пробившего брешь в теле перемычки, для них роли не играло. Мост через ручей представлял собой жалкое зрелище.

Ксения посмотрела вниз. У нее перехватило дыхание. Вода достигала настила и неслась прямо под мостом. Она билась и колотила в его сваи с такой силой, с такой дикой яростью, что он весь трясся как в лихорадке, и, казалось, готов был рухнуть в любой момент. Проезжая часть моста заметно накренилась, а на опорных балках и сваях видны были свежие трещины.

Анюта стояла рядом и тоже смотрела на беснующуюся воду. Наконец она повернула голову и взглянула на Ксению.

— Ну что, пройдем? — Она говорила громко, стараясь перекричать рев потока.

— Пошли. — Ксения махнула рукой Ташковскому:

— Давайте бегом!

Они ступили на настил и осторожно двинулись на расстоянии вытянутой руки друг от друга в сторону противоположного берега. Но не успели еде дать и десятка шагов, как раздался долгий, зловещий треск. Тело моста содрогнулось, и он накренился так, что они вынуждены были схватиться за руки и остановиться, чтобы не потерять равновесие.

— Быстрее! Быстрее! — истошно закричала Ксения. Они бросились вперед. И перевели дыхание только когда ноги коснулись твердой поверхности берега. Но в тот момент, когда их компания, как взмыленная тройка лошадей, вылетела на дорогу, сзади раздался оглушительный грохот. Сначала им показалось, что взорвался очередной фугас. Они оглянулись. В том месте, где только что находился мост, ничего не было. Снизу доносились треск и хруст перемалываемых страшной силой воды свай и досок.

Но женщины и Ташковский вновь поспешили по дороге. Она забирала выше и выше, пока не пропала среди очередного и вовсе страшного завала. В одну кучу здесь смешало деревья, камни, спекшуюся под солнцем чуть ли не в железобетон глину. Они пробирались сквозь эту страшную мешанину, воняющую чем-то отвратительным, едким и кислым одновременно, уже в одиночку, стараясь не упускать друг друга из виду. В горле першило, хотелось пить. Но под ногами лишь кое-где чавкала грязь, воды же не было.

— Ксения, вы знаете, что это такое? — Ташковский, задыхаясь, догнал ее. Его лицо было красным от напряжения, но глаза возбужденно блестели.

— Что? — Она остановилась, радуясь минутной передышке, и вытерла пот со лба рукавом. — Оползень?

— Здесь прогремел взрыв, который мы видели с берега, — произнес торжественно писатель. — Значит, наши где-то поблизости. Думаю, тут рядом должна быть воронка… — Он огляделся по сторонам. — Ага, вон она…

Он потянул ее за руку.

— Постойте, — Ксения почувствовала, как тошнота подступает к горлу. — Но ведь наши могли здесь взорваться? Может, Зайнулла специально вывел их на это место? Мы ведь не слышали стрельбу?

Ташковский остановился как вкопанный и растерянно огляделся по сторонам.

— Я как-то об этом не подумал.

— К тому же здесь могут быть другие фугасы, — сказала, подходя к ним, Анюта.

— Сами по себе фугасы безопасны, — торопливо успокоил их Ташковский, — я где-то читал, что они приводятся в действие подрывниками…

— Нам от этого не легче. — Анюта хмуро посмотрела на него. — Давайте убираться отсюда, да поживее!

— Но куда? — Ксения развела руками. — Нам эти завалы за день не пройти, а уже темнеет…

— Я ведь говорил, что вы поступаете неосмотрительно, — проворчал Ташковский. — Честно сказать, я не представлял, что здесь можно заблудиться. И самое печальное, что ребята не поймут, куда мы подевались, и бросятся нас искать.

— Да, я признаю, что мы поступили крайне опрометчиво, — вздохнула Ксения. — Но теперь ничего не остается, как переждать ночь в этом кошмаре.

Возможно, мы не успеем взлететь на воздух до утра.

— А я представляю, как нам завтра попадет. Я знаю Костина. Он не позволит нам уйти от наказания, — усмехнулась Анюта — Я готова стерпеть даже кнутом по спине, — сказала Ксения сквозь зубы, — лишь бы они были живы. Остальное приложится.

Компания остановилась на краю воронки. Их поразила даже не ее глубина, а то, что рядом сохранилось дерево. Оно стояло чуть наклонившись, скорбно вздев к небу сучья без единого листика, с ободранной корой.

— Смотрите, девочки, — Ташковский улыбнулся, — мне кажется, дерево чем-то похоже на нас. Буря пронеслась, землетрясение, взрыв рванул, а оно стоит и хоть бы хны. Это, я вам скажу, — наша порода!

Он подошел к дереву и попытался обхватить его руками, но оно вдруг стало крениться набок.

— Артур! Назад! — закричали в голос Анюта и Ксения. Писатель уже успел отскочить в сторону, но поскользнулся и поехал вместе с землей вниз по склону. Дерево же продолжало клониться вниз. Обнаженные корни ломались, как спички, и вырывались из почвы. Наконец оно упало, выворотив корнями тонкий пласт земли и несколько камней.

Возможно, дерево так и осталось бы лежать, нависнув над воронкой своей изувеченной кроной. Но потревоженная Ташковским почва продолжала ползти вниз, захватывая новые и новые участки склона. И дерево, неожиданно превратившись в ужасный таран, пошло прямо на Ташковского.

Женщины кричали не переставая. Артур, услышав шум и треск, оглянулся. Ноги застревали в рыхлой почве, и он не успел увернуться. Рванувшись вбок, Ташковский упал и скрылся среди камней.

Забыв обо всем, Ксения бросилась к нему. Дерево в этот момент настигло их обоих, и ветвь ударила ее по голове.

Анюта видела, как Ксения зашаталась, схватилась руками за голову и повалилась навзничь. А дерево, треща ветвями и сучьями, рухнуло на нее.

Ксения почувствовала страшную боль в нотах.

Весь мир завертелся вокруг нее огненным колесом.

Потом все звуки, набатом гудящие в голове, стихли, огненное колесо превратилось в красное, потом в серое… Густая черная пелена накрыла ее. Женщине показалось, что она со страшным свистом летит куда-то вниз. Словно огромные створки дверей разошлись и вновь захлопнулись за ней… И все исчезло…

В первый момент Ташковский тоже не понял, что произошло. Он слышал крики Анюты и Ксении. И в то же мгновение его бросило на землю и понесло куда-то вниз со страшной силой. Он не сразу пришел в себя после падения. Его привели в чувство крики. Он ясно различал голос Анюты.

Рядом Ташковский увидел груду камней и кучу изломанных, перепутавшихся сучьев.

— Ксения! Артур! — надрывалась откуда-то сверху Анюта. — Вы живы?

Он откликнулся.

— Артур, посмотрите, где Ксения? — закричала опять Анюта.

— С вами все в порядке? — спросил сверху мужской голос. И он узнал голос Костина.

— Жив! Жив! Я жив! — закричал он ликующе. — А что у вас?

— Все в порядке! — ответил теперь уже Максим.

И требовательно спросил:

— Вы видите Ксению?

— Нет, но… — Ташковский осекся. Прямо перед глазами из-под кучи ветвей и камней виднелась нога Ксении в изодранных джинсах. Она была в крови.

— Здесь она, здесь. — Артур бросился к дереву.

Забыв о боли в руках, он тщетно пытался поднять ствол, под которым лежало неподвижное женское тело. Но его сил было недостаточно. И наверное, впервые за многие годы Артур Ташковский заплакал навзрыд.

Вниз по склону бежали люди. Его мягко отстранили и усадили на камень. Ташковский слышал громкое дыхание, какие-то команды, треск сучьев, возбужденные возгласы.

Наконец кто-то радостно закричал:

— Жива! Жива! Дышит!

И тогда закоренелый атеист, циник и эгоист Артур Ташковский осенил вдруг себя крестом и прошептал разбитыми при падении губами:

— Слава Тебе, Всевышний, за доброту Твою и участие! За спасение и милосердие!

Он проводил взглядом высокую мужскую фигуру. Максим Богуш поднимался вверх по склону с Ксенией на руках. И подумал, что война для Ксении закончилась. Но закончилась ли она для него самого и для тех, кто стоял сейчас на краю воронки и смотрел, как поднимается наверх Максим со своей самой дорогой для него ношей на руках? И губы непроизвольно прошептали:

— Аминь!

Эпилог

Максим сидел на ступеньках крыльца и смотрел на огромную кучу березовых дров. Он их рубил с самого утра, но все равно оставалось несколько чурок, которыми он решил заняться завтра. Весь день стояла невыносимая, необычная для мая жара. Мать вздыхала и охала. Соседки наперебой предсказывали засуху, и она беспокоилась, что Максим опять уедет и не успеет починить электронасос, единственный помощник при поливе огорода.

Впрочем, сын его и не собирался чинить. Проще было съездить в Красноярск и купить новый. Только все руки не доходили…

Благодаря стараниям Верьясова Максиму вернули документы и деньги, которые он оставил в сейфе генерала Катаева. Правда, пришлось писать объяснительные и отвечать на дотошные вопросы хмурого человека в сером пиджаке с прямыми плечами.

Но он выдержал и это испытание.

Деньги, впрочем, ушли на новую крышу родительского дома и подержанный «БМВ». Пора было задуматься о том, как и на что он будет существовать дальше. Хотя его военной пенсии вполне хватало для скромной, но безбедной жизни. Мать до сих пор держала хозяйство, копалась в огороде. Она не расспрашивала его о прежней жизни, не пыталась узнать о планах на будущее. А просто тихо радовалась, что сын опять с ней. И еще втайне молилась, чтобы все у него сложилось хорошо. Случайно он подслушал, как она просила Бога, чтобы Максим никуда больше не уезжал, нашел себе подходящую работу, женился… Мать перешла на шепот, и Максим поспешно отошел от окна. И после, каждый раз глядя на нее, он чувствовал, как болезненно сжимается сердце… Ведь он точно знал, что ни одна из ее просьб не будет исполнена.

Максим привык к тому, что черная полоса в его жизни затянулась больше чем на полгода. Но месяц назад позвонил Верьясов и, как всегда, бодрым тоном сообщил, что ему удалось отыскать следы содержимого сейфов генерала Катаева. И это было очень кстати, потому что без документов Максим чувствовал себя отщепенцем. Не мог устроиться на работу и даже получать пенсию.

Но на этом везение не кончилось. В автомагазине, где он покупал кое-какие детали для своего «бээмвэшки», кто-то неловко толкнул его. Максим оглянулся. И тут же попал в объятия Николая Протасова, бывшего депутата Верховного Совета, которого он когда-то вывел под пулями из здания Белого дома в Москве. Это произошло во время всем известных печальных событий, в тот самый день, который стал последним днем его военной карьеры.

Честно говоря, Максим не сразу узнал в седоватом, с солидным брюшком господине испуганного, с трясущимися руками Николая, которого он чуть ли не волочил за собой, ухватив за шиворот, по темным, как туннель, коридорам… Теперь это был крайне уверенный в себе, холеный, прекрасно одетый барин. И разъезжал он на сверкающем внедорожнике с тонированными стеклами.

Протасов долго мял и тискал Максима и даже пролил скупую мужскую слезу, — так обрадовала его неожиданная для обоих встреча.

Чуть позже они сидели в полутемном прохладном зале ресторана где-то недалеко от речного порта. В окно хорошо был виден Енисей, поросшие лесом горы, гребень Такмака… Они пили водку, закусывали семгой. Николай был радушен, рассчитывался долларами, щедро давал на чай хорошенькой официантке и бармену. Словом, делал все, чтобы Максим заподозрил его в связях с криминалом, о чем не преминул тут же сказать Протасову.

Тот расхохотался. И хохотал долго, вытирая слезы огромным клетчатым платком. Затем высморкался и метнул на стол визитку. Перед Максимом сидел не криминальный авторитет, а генеральный директор самого крупного в городе завода, промышленного гиганта, выпускающего официально то ли телевизоры, то ли холодильники, то ли вовсе какие-то сноповязалки. Но когда на Байконуре или в Плесецке случались непредвиденные ситуации, целые отделы специалистов холодильно-сенокосильного оборудования в мгновение ока десантировались на вышеуказанные объекты и столь же быстро ликвидировали последствия очередного ЧП.

По этому поводу Протасов даже вспомнил давний анекдот про рабочего подобного завода. Дескать, сколько деталей ни выносил за ворота, собрать швейную машинку для жены не смог. Все время получался автомат Калашникова.

Максим вежливо посмеялся. Протасов изрядно утомил его своей необузданной энергией, шутками и беспрестанным хлопаньем по плечу. Но муки были вознаграждены. К концу застолья Протасов неожиданно предложил Максиму возглавить службу безопасности на заводе, посулил хорошие деньги, приличную квартиру или коттедж за городом на выбор и дал три дня сроку на обдумывание.

В душе Максим ему не поверил. За свою жизнь он изрядно наслушался пьяных заверений в вечной дружбе, предложений работы и прочих прелестей жизни. Посулы, как правило, заканчивались ничем.

Протрезвев, щедрые благодетели превращались в субъектов с бегающими глазками, обещавшими что-нибудь подыскать, но не сейчас, а в ближайшем будущем. То есть, может быть, когда-нибудь и где-нибудь.

Поэтому Максим постарался забыть о предложении Протасова сразу, как они расстались.

Каково же было его удивление, когда через три дня у ворот их дома остановился автомобиль Протасова… Так неожиданно исполнилось одно из самых больших желаний его матери. Но что касается остальных…

Максим вздохнул и окинул взглядом гору дров.

Надо бы уложить их в поленицу. Но страшно хотелось курить. Сигареты он оставил на столе в комнате рядом с программой телевидения… Он в который уже раз посмотрел на часы и в который раз выругал себя за слабоволие. Нет, он ни в коем разе не пойдет сейчас в дом и не включит телевизор. И как бы ему ни хотелось вновь увидеть лица тех, с кем ему пришлось пережить страшные события октября прошлого года, телевизор он не включит, даже если его будут подталкивать к нему бульдозером, тащить клещами и лупцевать плетями.

Почти две недели шла активная и крайне навязчивая реклама канувшей было в Лету авторской программы Ксении Остроумовой «Личное мнение». От рекламы, казалось, не было спасения. Отрывки из фильма о Баджустане, как выразилась мать, были «и в супе, и в каше». На экране чаще всего мелькали лица Ташковского, Анюты, Ксении. Правда, ни разу не показали Костина и Верьясова, а в одном эпизоде Максим узнал со спины себя.

Это было в аэропорту Бишкека. Он бежал к реанимационному автомобилю, увозившему Ксению, но его оттолкнули. Не позволили сделать даже двух шагов…

Максим застонал, как от мучительной боли. Эта сцена не давала ему покоя долгие восемь месяцев.

Долгие, невыносимо долгие восемь месяцев, пока он ждал ее звонка, ждал, что она его найдет… Но не дождался. Впрочем, зачем он понапрасну рвал себе сердце, ведь все стало ясно и понятно еще тогда, в Бишкеке…

Вертолет киргизской погран-службы приземлился где-то на задворках столичного аэропорта. Здесь их встретили представители российского посольства…

Максим и Костин вынесли на носилках Ксению.

На погранзаставе ей ввели антишоковые препараты и противостолбнячную сыворотку. Наложили гипс на сломанные ноги. Реанимационный автомобиль местного военного госпиталя слегка опоздал, и Максим поначалу принял выскочившего из него человека за врача. Это был среднего роста полный мужчина лет этак пятидесяти, с заметной лысиной на голове, приятным лицом и голосом, в котором звучал ужас, когда он бросился к лежащей на носилках Ксении.

Он встал на колени, целовал безвольно лежащие на груди руки со сломанными ногтями, гладил ее по щеке, расправлял спутавшиеся волосы и плакал, повторяя раз за разом:

— Ксюша, радость моя! Девочка! Слава богу, ты жива! Жива, радость моя!

Он все бубнил и бубнил, не отходя от носилок, и не давал никому подойти ближе. Ташковский успел шепнуть Максиму, прежде чем его самого не затолкали в автомобиль «Скорой помощи», что это Егор Кантемиров, один из самых известных руководителей на телевидении. Но Максиму было все равно, кто он такой и чем занимается. Важнее было, что он имел какие-то права на Ксению и, судя по его поведению, отказываться от них не собирался. А ведь она сказала, что не замужем. Хотя что значит — не замужем? Можно не иметь официального мужа и быть не свободной… И как он мог подумать, что такая женщина одинока? Да, она была одинока и несчастна в том грязном баре. На самом деле она вполне счастлива и не свободна, имея столь богатого и знаменитого любовника.

Санитары подняли носилки. Они шли быстрым шагом к реанимационному автомобилю. Егор семенил рядом, придерживая Ксению за руку.

Максим догнал процессию и сквозь зубы произнес:

— Позвольте!

Он хотел лишь в последний раз посмотреть на ее лицо. Кантемиров оглянулся и с недоумением взглянул на него.

— Что нужно? — Его голос звучал вежливо, но не очень дружелюбно. — Что вам нужно? — Взгляд телебосса скользнул по фигуре крупного мужчины в изодранном камуфляже, глаза блеснули. Он даже попытался улыбнуться. Но Максима трудно было провести. Он понял, что телевизионщик насторожился.

— О, я понимаю! — произнес он покровительственно. — Вы — тот самый охранник. Ксения мне звонила…

Максим молчал. Он не сводил глаз с Ксении.

И ему было плевать, что бормочет ее щеголеватый любовник. Любимая была по-прежнему без сознания и не знала, что они все-таки не позволили взорвать остальные девять фугасов. Они не позволили бы взорваться и первому. Но Зайнулла все же провел их. Улучив момент, повернул колесико завода на наручных часах, оказавшихся мини-передатчиком, и в воздух взметнулись тонны слежавшейся породы. Конечно, после он сдал им все места закладки фугасов. Попробовал бы не сдать.

Но этот первый взрыв стоил им очень дорого. Он унес жизни трех бойцов спецназа, двоих тяжело ранил. Ребята отправили Зайнуллу в расход, несмотря на мольбы и стенания прежде бравого командира «Черных беркутов».

Всего этого Ксения не знала и не видела. Это была специфика войны, которую женщины никогда не могли понять. И Ксения тоже ее не понимала и осуждала…

Максим дотронулся до женской руки, свесившей-, ся с носилок.

Егор суетился рядом, что-то бормотал, затем полез в нагрудный карман и стал торопливо отсчитывать зеленоватые сотенные купюры.

— Возьмите, — совал он тощую пачку в руки Максиму. — Это за Ксению. Я знаю, вы спасли ее.

Возьмите, это ваш гонорар…

Максим посмотрел на него с недоумением и отвел руку с протянутыми долларами:

— Не надо… Не надо мне ваших денег…

Он развернулся и пошел по полю к своим товарищам, которые стояли возле микроавтобуса и наблюдали, как он прощается с Ксенией.

— Как так? Вам мало? — возмутился Егор и нагнал его. — Я заплатил вам гораздо больше, чем платят охранникам. Я консультировался…

Он попытался вновь затолкать доллары в его руку, но Максим скомкал их и бросил на бетон. Как перекатиполе, серый комок понесся по асфальту.

Егор пытался его настичь, но безуспешно. Телевизионщику пришлось пробежать метров двести, прежде чем доллары вновь оказались в его бумажнике…

Максим молча уселся рядом с Ташковским. Писатель прошептал ему:

— Она непременно вас найдет, Максим! Выздоровеет и найдет! Я не сомневаюсь…

И вот Ксения выздоровела, стала еще красивее и соблазнительнее; по крайней мере, такой она смотрелась с экрана. И наверняка даже думать себе о нем не позволяет. И все, что кричала ему о своей любви, когда он уходил к перемычке, было лишь капризом избалованной бабенки. Ей не понять настоящей любви, когда готов расстаться с жизнью, лишь бы любимому человеку жилось лучше…

Она выздоровела и успела подготовить свою программу, которая без нее не выходила на экраны. В основном шли повторы, и вот, наконец, анонс новой передачи. Естественно, почитатели журналистского таланта Ксении Остроумовой прилипнут сегодня вечером к телеэкранам. Тем более, что события в Баджустане до сих пор на слуху.

Через два месяца, как пал режим Арипова и неожиданно скончался от чахотки мятежный генерал Рахимов (правда, ходили слухи, что он застрелился в своем кабинете, когда узнал о провале некоей секретной операции и гибели сына), в стране прошли президентские выборы. Как и ожидалось, во главе Баджустана стал скромный ректор столичного университета. Через две недели после инаугурации он уже встретился с российским президентом.

А в его свите пару раз промелькнула хорошо знакомая Максиму физиономия с выгоревшими бровями, белобрысой головой и пристальным взглядом маленьких темных глаз. На этот раз Сергей Верьясов был в смокинге. И вероятно, в его компетенции опять находились вопросы культуры и образования народа Баджустана.

Максим сплюнул. Он изо всех сил сдерживался, чтобы не войти в дом. Нет, все-таки у него хватит силы воли, чтобы не включить телевизор, не увидеть лица этой сучки, которая ни разу не вспомнила о нем, не позвонила, не написала…

Правда, она не знала его адреса, но с ее-то возможностями… Вполне могла это сделать через Верьясова или того же Ташковского Максим опять вздохнул и шепотом выругался. Что он за слюнтяй такой! Не может заставить себя переступить порог, чтобы взять сигареты. Неужто он не в состоянии сдержать себя и не включить этот чертов телевизор…

Он встал и подошел к калитке. Широкая пыльная улица была пуста. Лишь в том месте, где она заворачивала к реке, виднелась стайка ребятишек с удочками. Солнечный зайчик скользнул по лицу. Он поднял глаза. Из окна мансарды массивного двухэтажного особняка, что возвышался метров этак на триста выше по склону от дома его матери, кто-то опять смотрел в бинокль. Это продолжалось с самого утра. Периодически вспыхивали солнечные блики на стеклах не очень опытного наблюдателя Максим же всякий раз чертыхался Какому бездельнику понадобилось вдруг созерцать его голую потную спину и задницу в вылинявших спортивных брюках.

Солнечный зайчик продолжал разгуливать по его лицу, и тогда Максим не выдержал. Бегом пересек маленький дворик, вбежал на крыльцо и взял бинокль, который стоял на окошке веранды. Вернулся на крыльцо и демонстративно навел его на мансарду. Но там никого не оказалось, лишь ветер шевелил легкие занавески и огромные листья какого-то тропического растения, росшего в кадке на балконе особняка.

Впрочем, разве мог он ожидать чего-нибудь другого. Наблюдатель засек его и благополучно скрылся. Но все же он наведет справки, кто проживает в этой неприступной крепости и почему выбрал именно его, Максима Богуша, объектом своего докучливого внимания.

Он опустился на ступеньки, положил бинокль рядом. На этот раз в голову пришла мысль, что ничего страшного не случится, если он посмотрит «Личное мнение». Надо достойно попрощаться с прошлым. С понедельника он начнет новую жизнь, и в ней уже не будет места для Ксении Остроумовой. Его размышления прервал шум.

Кто-то стучал в ворота и несколько раз брякнул щеколдой. Шустрая собачонка Айва, что лет уже шесть охраняла родительскую усадьбу, залилась звонким лаем, но на ворота не бросилась, из чего Максим сделал вывод, что пришел кто-то из соседей.

Нехотя он подошел к воротам, не преминув еще раз смерить взглядом кучу дров. Пожалуй, работы здесь до поздней ночи. В ворота опять постучали, и он, не спрашивая кто, распахнул калитку. И растерялся. За воротами, прислонившись к столбику ограды, стояла очень красивая черноволосая девушка лет восемнадцати, не больше. Она грызла травинку и насмешливо смотрела на растерявшегося Максима.

— Здравствуйте! — произнесла она нараспев, и в глазах ее блеснули веселые бесенята. — Вы — Максим Богуш?

Он кивнул.

— Вас в гости зовут, — произнесла девица лениво и кивнула в сторону особняка, с которого только что велось наблюдение. — Просят одеться поприличнее, и непременно чтобы был галстук. — Она капризно надула губки и оглядела Максима с ног до головы, отчего он почувствовал себя крайне неуютно. Но все же не подал виду и недовольно пробурчал:

— С какой стати? Я никого там не знаю.

Девушка выпрямилась. Определенно она кого-то ему напоминала. Скривившись, она произнесла несколько высокомерно:

— Ваше дело, можете отказаться. Но мне велели передать, что вы определенно потом пожалеете, если не явитесь.

— Но по какому случаю меня приглашают? — развел руками Максим. — Эту тайну вы сможете открыть?

— Вам же сказали, наденьте галстук. Вас приглашают на свадьбу.

— Свадьбу? — опешил Максим. — Чью свадьбу?

— Узнаете. — Девица широко улыбнулась и превратилась в обыкновенную девчонку, только очень хорошенькую. И опять она очень сильно кого-то напомнила ему. Он хотел кое-что уточнить, но из-за угла вылетел японский мотоцикл с восседающим на нем парнем в красном блестящем шлеме. Точно такой же он метнул в руки девчонке, и уже через мгновение они умчались прочь, оставив после себя синеватое облачко выхлопных газов.

Максим проводил их взглядом. Что за ерунда такая? Какая свадьба? Какой галстук? Он мог бы подумать, что девчонка ошиблась, если бы она не назвала его имени. Он чувствовал подвох. Тревога все сильнее и дальше проникала в его душу. Но он все же решился.

Правда, костюм не стал надевать. Облачился в светлые брюки и рубашку и направился в сторону особняка. Несмотря на сомнения, галстук он все-: таки прихватил. Затолкал его в карман, потому что галстук был так себе и совершенно не подходил к его рубашке. Он и купил-то его только потому, что он смахивал на галстук, который он носил в Баджустане. Ксения тогда высмеяла эту деталь его одежды и, кажется, сказала, что он из тех людей, что надевают их только на свадьбу или на похороны. И ведь как точно заметила — словно с первых минут их знакомства знала о нем абсолютно все.

Максим почти бегом преодолел склон, на вершине которого возвышался особняк. Толкнул калитку.

Не заперта, во дворе нет собаки. Он безбоязненно пересек двор и поднялся на крыльцо. Входная дверь была открыта. Максим вошел. Большая гостиная справа пустовала, но рядом, видимо в столовой, сиял белоснежной скатертью длинный стол и уже расставлены тарелочки для закусок и бокалы для вина.

— Эй, есть кто живой? — спросил он вполголоса. Затем повторил чуть громче.

— Есть, — ответил кто-то за его спиной.

И он обернулся.

— Ты не узнал меня? — Худенькая женщина в длинном, облегающем фигуру темном платье протянула ему руки. — Ты забыл меня, Максим?

— Т-ты, — едва выговорил он и отступил назад, — что за шутки? Откуда ты взялась?

— Здесь живут моя мама и моя дочка, — сказала она тихо. — Ты видел Катю. Она приходила за тобой. Говорят, она очень похожа на меня.

— Да, — ошарашенно кивнул Максим, — только она черненькая… я все никак не мог понять, кого она мне напоминает.

— Ты совсем забыл меня. — Голос Ксении дрогнул. — Я думала, ты не оставишь меня, а ты исчез сразу, как мы прилетели в Бишкек. Мне рассказали…

— Но о тебе было кому заботиться, — скривился Максим. — Давай не будем об этом. Он не позволил мне даже проводить тебя в госпиталь.

Ксения печально улыбнулась:

— В другие моменты ты был настойчивее…

— Твоя программа все-таки состоялась. — Голос его совсем охрип. — Я видел рекламу.

— Программа? Состоялась? — Ксения покачала головой. — Никакой программы нет и больше не будет. Ее прикрыли вчера. Вернее, рекомендовали не выпускать в эфир накануне каких-то важных переговоров с Баджустаном. Ты можешь догадываться, что это за переговоры… — Она устало махнула рукой. — Что и требовалось доказать.

— Поэтому ты здесь? Приехала зализывать раны?

— Возможно. — Она в упор посмотрела на Максима. — Я приехала, чтобы выйти замуж. В прошлом году недалеко отсюда я встретила человека, которого вскоре полюбила на всю жизнь. Я бесстыдно подглядывала за ним в бинокль, пробовала даже подвезти на своей машине, а после, когда увидела, что он смотрит на меня как на пустое место, окончательно сошла с ума. — Ксения умоляюще посмотрела на Максима. — Ты помнишь хотя бы ту полуголую дуру, которую встретил в лесу прошлым летом? Ты помнишь, как я с тобой поздоровалась? Физкульт-привет… Помнишь?

— Ты? Ксения? Не может быть? — Максим закрыл глаза, потом быстро открыл их. Взгляд его стал осмысленней. — Ты знала, кто я такой, и поэтому без всякого страха пошла ко мне в номер?

— Да, я знала, кто ты такой, — улыбнулась Ксения, — иначе, сам понимаешь…

— Но я не понимаю, при чем тут я, если ты выходишь за этого, как его, Кантемирова, — нахмурился Максим. — Или тебе доставляет удовольствие мучить меня?

— При чем тут Егор? — удивилась Ксения. — Я выхожу замуж за тебя. Конечно, если ты не против.

— Я? Против? — Максим растерялся. — Но я… я не задумывался об этом. Я думал, ты забыла меня.

Этот Егор… Он наверняка богат, а что я могу предложить тебе…

— С Егором все давно кончено. К тому же я ушла с телевидения. У меня есть предложения от ведущих телекомпаний Красноярска. Теперь все зависит только от тебя, приму ли я их или откажусь.

— Ксюша, — Максим нежно и боязно взял ее за руку, — если ты шутишь, то очень жестоко…

— Скажи, — она смело обняла его за шею, — скажи, ты по-прежнему любишь меня или нашел себе новую пассию?

— Я по-прежнему люблю тебя, — Максим не выдержал и отвернулся, — но это не повод для шуток.

— Ты — глупый! Ты очень глупый и упрямый тип! — Ксения погладила его по щеке. — Женщина просится за тебя замуж, а ты брыкаешься.

— Я не брыкаюсь, — улыбнулся Максим, — видишь, даже галстук прихватил.

— Галстук? — Ксения расхохоталась. — Это чудовище? Его опять подарила тебе какая-то женщина.

— Нет, я его сам выбирал, — рассмеялся Максим, — посмотри, он похож на тот, который я носил в Баджустане…

— Кто здесь вспоминает Баджустан? — раздался вдруг за его спиной знакомый бас, и в дверях возник Ташковский с огромным букетом в руках. — А ну подайте мне этого негодяя! Красивые женщины умоляют взять их замуж, а он изо всех сил сопротивляется. Дайте мне его, и я сверну ему шею. — Он обнял Максима и погрозил ему пальцем. — Не смей отказываться, а то не подарю свою новую книгу.

— Ты думаешь, я буду ее читать? — засмеялся Максим.

— Заставим. — Из дверей кухни выступил Юрий Иванович Костин. Из-за его плеча выглядывала счастливая мордашка Анюты. Она была в светлом полотняном комбинезоне, который не скрывал сильно округлившийся живот.

— Мерзавцы, — выдохнул потрясенно Максим. — Как ловко все подстроили. Никогда бы не подумал…

— Никогда не говори «никогда», — пригрозила Ксения и обняла его. — Пошли в столовую. Сегодня помянем и вспомним всех, кого нет с нами. А свадьба от нас не убежит, правда, Максим?

— Не убежит! — улыбнулся Максим. Он с обожанием взглянул на любимую, победно оглядел собравшихся и с облегчением поцеловал Ксению в губы.

Абакан

Октябрь 2002 года

Примечания

1

ВПШ — Высшая партийная школа.

2

КУОС — курсы усовершенствования офицерского состава.

3

Емельяново — село под Красноярском, вблизи которого расположен аэропорт.

4

РСЗО — ракетные системы залпового огня.

5

БМД — боевая машина десанта.

6

Уайтхолл — улица в Лондоне, где находятся некоторые важнейшие министерства и правительственные учреждения Великобритании.

7

Одинокие скалы.

8

Международный сигнал бедствия. Подается голосом, в отличие от сигнала SOS, передаваемого азбукой Морзе.

Content

Валентина Мельникова
Стихийное бедствие

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Эпилог

Примечания