Михайлов Александр

Личное дело

Александр Михайлов

Личное дело

К ЧИТАТЕЛЮ

Открою небольшую тайну - эту книгу издательство "Алгоритм" предполагало выпустить много раньше. Но сложность заключалась в стремлении Александра Яковлевича Михайлова скорее закрыться от мира в эти годы, чем открывать себя миру ещё и помимо своей профессиональной деятельности. "Я устал от душевного стриптиза. Выходить на исповедальную интонацию, показывать, вот какой я правильно настроенный... Не словами это надо доказывать", - так объяснил он потом своё довольно долгое молчание.

Но дело, думается, не только в этом. Как всякий художник, напряжённо анализирующий то, что происходит в душе - и во внешнем мире, Александр Михайлов обладает потребностью временами отодвигаться от самого себя и смотреть на свои же размышления холодно, критически, отстранённо, иногда неприязненно, в который раз экзаменуя себя и перепроверяя свои выводы заново. Всё это закономерно. В такие не простые периоды незримо отсеивается наносное от сути, эмоциональное - от вневременного. И в такие периоды своё собственное "я" художник, как правило, искренне считает недостойным чужого внимания. А говорение о себе становится для него едва ли не мучительным: зачем?!

Увы, без этих тяжёлых состояний не бывает роста души у творческого нашего человека, и не бывает без них движения вперёд в понимании происходящего... К тому же, многовековая школа восточного Православия вообще - воспитала в каждом из нас, будь кто-то и неверующим, вечное сомненье в ценности того, что мы из себя представляем. Русскому человеку всегда лучше и как-то удобней отойти в полутень, отодвинуться, поскорее уступить другому место в ярком, сияющем круге всеобщего внимания.

Доотвигались. Доуступались так, что почти самоустранились из многих сфер жизни родимой страны. И, довольные собственной скромностью, увидели однажды из своей излюбленной полутени, как неоново и ядовито пылают над столицей России импортные вывески на чужих языках. И как чужие жизненные ценности уже завладели изрядно душами наших детей - то есть, нашим будущим, а не только настоящим.

Сегодня есть что сказать актёру А. Михайлову. Сказать подростку, который вырастает между голодным нищим домом, ПТУ и бродяжничеством, - он проходил по опасной этой грани и не сорвался. Есть что сказать солдату, замордованному дедовщиной, и честному офицеру из числа тех сотен, если не тысяч, военных, которые в беспросветный час судьбы никак не находят в окружающей жизни лучшей мишени для табельного своего оружия, чем собственный висок. Есть что сказать мужику, которого ни в грош не ставят в семье, не считающей его больше кормильцем. Есть что сказать и нам, женщинам, привычно и незаметно для себя унижающим тех, кто рядом с нами.

И тяжкий грех перед самой идеей нашего высокого русского Православия совершаем мы, когда холим и пестуем одиноко своё горестное христианское смирение в самоизоляции, а вовсе не вступаемся друг за друга - за униженные, поруганные, родные, талантливые други своя. Не вступаемся словом, делом, советом, душевным участием. Мы прегрешаем, когда откладываем это на потом, а не действуем сей же час - сей час то есть. Мы забываем, забываем жёсткую библейскую истину: "Если вы промолчите, то дом ваш разрушится, и род ваш - погибнет. И для народа вашего придёт спасение из другого места".

Для книги А. Михайлова настала пора. Потому что уходя из освещённого круга, в данном случае - читательского, мы сдаём свои позиции другим носителям других идей - добровольно. И кто же тогда больше в этом виноват тот, кто уходит в смиренную тень? Или пришлый - тот, который занимает свободное, или плохо охраняемое, или проданное-перепроданное посредниками всех мастей и перекупленное уже кем-то наше место?.. Природа, как известно, не терпит пустоты. Пустоты в ней - не бывает, как не бывает никогда и нигде пустого идеологического пространства. Оно неизбежно заполняется кем-то, если только не заполняется нами самими.

Давайте-ка вместе возвращаться, дорогой читатель, с задворков жизни в свой дом, в котором лучшие места мы так привыкли уступать исключительно гостям. Возвращаться не в прихожую только, стеснительно переминаясь у порога, а под самые светлые сияющие образа наших славных предков. Потому что с каждым днём это будет сделать всё труднее. Там, где нет нас, всегда будут хозяйничать другие.

Читайте А. Михайлова. Я была рада работать с ним над этой книгой, а именно - засвидетельствовать письменно его видение мира, его понимание искусства и судьбы Родины.

В. Галактионова

ОБЩЕСТВО ЗРЯЧИХ

Сегодня образ России представляется мне трагическим. Как образ удивительной красоты женщины - синеокой, доброй, молодой, но с проседью в волосах. Прекрасная, исстрадавшаяся Россия. Она ждёт любви. Она хочет любить. А её насилуют, насилуют и насилуют десятилетими, столетиями. Из глупости или из корысти. В глазах её вопрос и желание: она хочет говорить. Сегодня она стремится быть понятой, как никогда раньше. Попранная, поруганная, растерянная наша Россия пытается быть услышанной. Она должна быть услышанной каждым из нас, её детей.

Слышать Родину, чувствовать свою Родину, служить ей всей жизнью - вот что нужно теперь, пока мы её не потеряли совсем.

Потеря Родины начинается с потери чувства России в самом себе. И трудно сказать, когда произойдёт всеобщее прозрение - всеобщее отрезвление, очищение душ. Но вот приезжаешь в "глубинку", видишь просветлённые лица, получаешь письма из разных мест страны - и надежда оживает.

Образ России... Как-то раздался телефонный звонок. Директор камерного хора пригласил принять участие в работе над рахманиновским циклом. Предложение было странное. Но по форме, по интонациям я понял, что отказаться не могу. Директор, и в самом деле, оказался симпатичным человеком. Мы поехали куда-то на другой конец Москвы. На метро, потом на трамвае.

Приехали. У дверей - надпись: "Общество слепых". Идём по длинному тёмному коридору. Где-то впереди - просвет. И оттуда доносится чудесное пение. Великолепная мелодия! Чистые сильные голоса!.. И пока шёл, видел передвигающихся на ощупь, по стенке, слепых людей с удивительно добрыми лицами. Они возникали из полутьмы - и пропадали в ней. Я здоровался. Они мне улыбались, не видя меня. Их зрячие души приветствовали мою...

Пение - и люди, внимающие ему, живущие гармонией. Светом звуков. Так и останется глубоко во мне это воспоминание. Чудные голоса - как ростки, прорывающие кромешную тьму. Это ли не Россия?

Сегодня вопрос о предательстве Родины решается каждым человеком внутри себя самого. Или ты идёшь до конца за Святую Русь, отстаивая её каждым жизненным шагом, - или ты предаёшь её, отрекаешься от неё своими поступками и устремлениями. Есть у нас, к счастью, люди, которые это понимают. Скоро их будет много больше...

Предательство России стало в последнее время делом прибыльным, комфортным, даже модным. А верность ей никогда не давалась так тяжело, как теперь. Верность России обрекает человека на большие испытания и трудности.

Искусство, большое искусство России, всегда боролось против такого предательства. Я думаю, многие умеют разглядеть, где правда - где неправда, отличить истинные ценности - от ложных. Но, даже видя, легче сегодня и выгодней отвернуться от правды, не замечать её. Потому что в искусственной слепоте жить теперь намного удобней и безопасней. Можно куда большего достичь, притворяясь душевнослепым. Только, притворяясь, ты становишься таковым в самом деле, рано или поздно.

Порой слушаешь какого-нибудь политика. Говорит гладко, красиво, остроумно, изящно. Но стоит вглядеться получше, вдуматься - обнаруживаешь: за этой пёстрой приглаженностью ничего нет. За ней - полная пустота. А люди духовно богатые редко появляются на экранах. Например, Валентин Распутин. И пусть он выступает порою сложно. Но мне интересно слушать его, интересно думать вместе с ним, зажигаться его убеждённостью. В нём говорят и ум, и душа народа, и сама Россия. Но экран старается не видеть того, что такие люди живут и мыслят в России - экран занимается тем, что не даёт увидеть их народу. И малый экран, и большой экран.

В кинематографе наших дней образа России почти нет. Кому-то, надо, чтобы народ жил, не видя этого образа перед собой. Не видя, не помня. Культивируется, финансируется и пропагандируется другое. Отечественный экран отчуждён и от русского художника - и от зрителя. Он, традиционно сближавший нас, теперь - разделяет. Он соткан из дешёвого чужеродного материала. Экран нацепляет на нас цветные целлулоидные очки, в которых нам не разглядеть, не увидеть, чем живёт Россия. И это не стихия, не случайность, не эпизод. Это - политика. Политика поощряемая, хорошо финансируемая.

Хоть сам я политикой не занимаюсь - и не буду, но в критический момент знаю, на чьей стороне окажусь, что и от кого буду защищать. Художнику присуще обострённо, больно чувствовать всякую несправедливость. По моему глубокому убеждению, в моменты противостояния власти - народу, художник неизменно оказывается на стороне неимущих, не имеющих выхода на экраны, на страницы газет, журналов, на стороне бессловесно страдающих, оббираемых олигархической ненасытной властью. На стороне тех, которых свобода слова лишила слова.

Я редко снимаюсь вовсе не из-за отсутствия предложений. Уже на пятой-шестой странице сценария ясно понимаешь, что тебе предлагают, куда тебя пытаются втянуть - и ради чего. Многие понимают. И, увы, не все выдерживают этот чудовищный напор суеты, воинствующей жестокой безвкусицы: жить-то надо...

Я не берусь никого осуждать, Боже упаси. Люди смиряются с необходимостью заработка, они стараются выжить! И всегда больно видеть, как ради этого им приходится предавать себя, свой талант. Предавать тем самым нашу страну прямо противоположных, светлых ценностей!..

Нет, уж лучше остановиться вовремя, оглянуться, угрюмо уйти в себя. Но не поддаваться этой всеобщей тенденции. Этим маскарадным презентациям, тусовкам, этому дикому разгулу роскоши. Ведь происходит всё на фоне нищающей и нищающей страны, когда родные твои соотечественники вынуждены рыться в помойках.

Пир крупных финансовых хищников творится на фоне замерших заводских корпусов. На фоне фотографий пропавших бесследно - и пропадающих ежедневно твоих сограждан. Нескончаемые, безумные по затратам, пиры разворачиваются неподалёку от инвалидов, тянущих руки к прохожим. Это - суть сегодняшней жизни.

А вот тусовки, роскошные приёмы, сытые презентации - это не суть жизни, а её раковый нарост, её бесстыдная яркая декорация. И становиться частью этой роскошно-преступной декорации художник не может.

Когда мне сегодня предлагают какую-нибудь сытую очередную передачу для рекламы, или участие в помпезных торжествах, где потрясающие кухни, где замечательные гости, многоуважаемые, мною любимые, я знаю: жители моего Забайкалья - они кроме куска хлеба, полугнилой картошки и китайской рисовой дешёвой водки в целофановых пакетах ничего не видят. И каково же им смотреть на всю эту икорную роскошь?

Мне предлагают играть по многим сценариям, которые американизированы. Где плоть, кровь, извращения, бесстыдство. Где слово "честь" забыто, где слово "дух" вообще не упоминается. Я трижды был в Америке и знаю, о чём говорю - знаю, какими соками питаются корни этого ствола и какие семена рабрасываются по всему миру. Страна, почти не имеющая собственной истории, имеет ли она право навязывать свои правила жизни странам, у которых история не ограничивается двумя-тремя столетиями?

Агрессия бездуховности обступает нас со всех сторон. Она воинственна и всепроникающа. Как многие люди старшего и среднего возраста, я защищён отечественной историей, к которой прикасаюсь. Защищён очень многими факторами: своим окружением, своими друзьями, своими близкими, памятью о моих предках. Но я не уверен, что в такой же степени защищено от этого большинство молодых людей. Мир чуждых, противоестественных для нас ценностей навязывается нам постоянно. И не выдерживают, погибают на наших глазах люди, поддавшиеся этому чудовищному напору. Отсюда - самоубийства, отсюда - наркотики, отсюда - извращения. Отсюда - смещение ценностей: что есмь что. И происходит самое страшное - духовная деградация.

Мы все проверяемся сейчас очень сильными и многими искушениями. Не поддаёшься на мелкие - на тебя наступают более крупные, растут ставки. Одно время замучили звонками, обещая по 7, 10 - 14 тысяч долларов за рекламный ролик. Снимайся, в чём хочешь. Хоть в галстуке, хоть в спортивном костюме, хоть в трусах. Только скажи две заготовленные фразочки - и деньги твои. Выстоял. Не согласился.

Лишь в одной рекламе я снялся. Рекламировал электронагревательный прибор, который изобрели северодвинцы - наши нищие инженеры, у которых мозги ничуть не хуже, чем у западных учёных. И за эту рекламу мне не стыдно - за которую я не взял ни копейки.

Не редки такие случаи, когда тебя просто подставляют. Помещают на странице "жёлтой" газеты твою фотографию, которую ты им не давал. А изо рта у тебя - облако, с надписью о любви к этому сомнительному органу печати. Всё бывает. Тут спасает только одно: ты-то сам знаешь, что непричастен к безобразным выходкам прессы.

Не снимаюсь в рекламе не потому, что не хочу заработать деньги, которых не хватает. А не хочу я предавать какую-нибудь бабушку, которая верит мне, верит моим героям. Вот этому мужику я верю, решит она, а реклама её обманет. Я же такого себе никогда простить не смогу.

Предать человека - это значит предать самого себя... Мне легче взять гитару, с которой редко расстаюсь, и поиграть на своих трёх-пяти аккордах в переходе метро. Знаю пару таких уютных, удобных мест, где можно, надев очки и кепчонку, чтоб не очень узнавали и не тыкали пальцами, попеть русские народные песни.

Искусство должно помочь возрождению народа. Но и народ должен помочь возвращению искусства. Не должен он поддерживать ни одной своей трудной копейкой отравляющий душу и мозг товар, широко предлагаемый на книжных прилавках, в киосках аудио-видеозаписи. Важно не давать всему этому чуждому - ничего!

Не поддерживать чуждое - это уже поступок. Это поступок, свидетельствующий о твоей верности России... Стараюсь не соглашаться на интервью. Мне в день по шесть-семь "жёлтых" газет названивают. И всех я посылаю очень далеко. Русский человек должен основательно ограждать себя от вторжения всяческого безобразия в свою жизнь. Во имя сохранения в себе самого сокровенного - своей русскости.

При всей замученности, нищете, всеобщей зачумлённости остались ещё у нас и светлые головы, и гордые мужественные сердца. Клевета, что Русь полностью споили, что окончательно поставили на колени. Неправда, что душевная слепота поразила весь русский народ и ослабила нас до последнего гибельного предела - сегодня прозревают многие. И остановить этот процесс уже невозможно.

Да, никогда ещё на Руси не было такого сквозняка - сквозняка чуждых верований, чужеродных растлевающих идей, искушающих нас на каждом углу. Я вовсе не консерватор. Но не видеть, что они вытесняют наши традиции, истребляют наши корни, унижают нашу культуру, уничтожают наше Православие, выжигают всё, на чём выросли наши деды и прадеды, - преступно. Поддерживая, даже по мелочам, всё, чуждое России, мы уничтожаем будущее наших детей и внуков - мы погружаем их будущее во тьму национального беспамятства. Поддерживая чуждое по мелочам, сегодня - завтра, мы своё будущее предаём, уже все вместе, в масштабе вселенском...

Последнее время нас стараются убедить в том, что кризис миновал, что рост производства ощутим, что военные получили возможность более-менее сводить концы с концами. А уж пенсионеров вообще, казалось бы, осчастливили последними прибавками к пенсиям. Складывается впечатление, что не сегодня-завтра мы станем процветающей европейской державой. Но отчего же так болит сердце, когда видишь такое расслоение общества? Ведь пропасть между богатыми и бедными становится только всё больше и всё страшнее. Когда я вижу клопа, напившегося народной кровью, который строит у себя на даче зимний дворец с температурой минус двадцать градусов, где вольно разгуливает десяток пингвинов за трёхметровым забором с армией охранников, я чувствую плевок на своём лице. И я в ответ могу лишь утереться. Перед таким любителем северной экзотики среди повальной народной нищеты меня одолевает бессилие. Экстремизм, с которым пытаются сегодня бороться, порождается не народом. Он порождается такими клопами.

ЧЕТЫРЕ НАПУТСТВИЯ

Если говорить о своих корнях, они у меня очень своеобразные. Мои предки по линии отца - из донских казаков. Были высланы в своё время в Забайкалье. Мой дед из Белой гвардии, в Семёновском полку служил. Он и воспитывал меня до шести лет. Перед смертью подозвал меня к себе. Взял за руку и стал говорить: "Запомни, Шурка. Запомни четыре напутствия, и ты выживешь - они помогут тебе в этой жизни. Люби Россию, и если понадобится отдай за неё жизнь. Сердце отдай людям. Душу - Господу Богу. А честь сохрани себе. И никому её не отдавай!".

Надо сказать, всегда я его побаивался - был он суровый мужик двухметрового роста. А тут, перед самой его смертью, я как-то с перепуга вообще ничего не понял. Вырвался и убежал... Но прошли многие годы - и я вспомнил эту заповедь. Со временем только я осознал великую значимость её. Кто знает, может быть, она всегда так и передавалась, от уходящего из жизни к тому, кому жить на этой земле.

Вся жизнь строится по кирпичику, как здание. И такой мощный, такой крепкий фундамент был заложен той заповедью моего деда, что сегодня ни одна тварь меня с этого фундамента не собьёт. Что бы против меня не вытворяли, как бы меня не разрушали, а я стою твёрдо на своей земле. И с годами чувствую это только сильнее. Дай-то Бог всем нам помнить, что наша Родина это великая страна. Это великая Россия. Кто говорит "эта Россия, эта страна", он мне никогда не будет другом. Это - моя Россия. Это - моя страна...

А по линии матери дед воевал в Красной армии. Тоже странный народ был. Странный народ России, перемоловший страшную коммунистическую идею... И ведь в самом начале Манифеста написано: "Призрак бродит по Европе. Призрак коммунизма". Уже можно было напрячься от слова "призрак" - оно же дьявольское. Сатанинское... Сколько замечательных людей было уничтожено этой идеей! Не все слепо подчинялись ей. Но кучка мерзавцев убедила - и народ восстал против Евангелия. Предал сын отца своего, пошёл брат на брата. И всегда были, и всегда будут такие мерзавцы, которым выгодно разъединить, столкнуть нас лбами ещё и ещё раз. Ослабить, одним словом...

Вот, так получилось, что происхождение у меня - двойное. И тот, и другой дед мне дороги равно. Но больше приложил руку к воспитанию моему белогвардейский дед. Из казаков. Многие семьи что-то подобное пережили. Поэтому я принимаю прошлое таким, какое оно есть. И мне в одинаковой степени дороги и белые, и красные.

Наша история, особенно - начиная с 1917 года, искажена настолько, что мы до сих пор, по прошествии стольких лет, прийти в себя не можем. Медленно, постепенно уничтожалось и осквернялось наше прошлое. Я уж не говорю о древней нашей истории, о средних веках. О чём нам рассказывали в школе? О святом дедушке Ленине. А сколько крови на его руках? Сколько крови на руках Свердлова и Троцкого? Одних только казаков сметено ими с русской земли около миллиона... К счастью, никогда у меня не было привычки принимать всё сразу за чистую монету - мне было необходимо самому разобраться, что к чему.

Революционные идеи - та ложка дёгтя, которая была вброшена в бочку мёда. Мёд - это и есть Россия. Но Россия - настолько энергетически мощное государство, само по себе и по всем делам, что оно в величайших муках перемололо дёготь, претворив его снова в более или менее чистый мёд...

Я ненавижу баррикады, разделяющие единый народ. Я ненавижу тех, кто создаёт эти баррикады. Я хочу, чтобы не было вражды между белыми и красными, синими и зелёными. Вот эти цветовые разделения по сегодняшний день - самое страшное для России, что может быть.

Есть люди, всегда будут на земле люди, которые провидят, предчувствуют, предощущают ход истории. Живут они и в современности, рядом. И то, что мы в ослеплении были несколько десятилетий, и шли на заклание целой нацией, целым народом - это уже ни для кого не секрет. Решал же за нас Троцкий: пусть девяносто процентов русских погибнет для того, чтобы разжечь пламя мировой революции. И наибольшая, наилучшая часть русских людей была израсходована на сырьё для мирового эксперимента. Наш народ был брошен, как хворост, в пламя этого огромного мирового революционного костра.

Но и по нынешний день существуют те, которые стремятся утвердить себя в жизни через уничтожение другого народа, через власть человеческую над другими людьми. Это, правда, плохой знак... Мне страшны люди, которые считают себя избранными: вот - я избран, я имею право царствовать над той нацией, над этой. Над другим человеком. Это своеобразная болезнь - царить над себе подобными. Паранойя.

Ещё худший знак - когда брат проливает кровь брата своего. Не важно, во имя какой идеи, из-за какого политического разногласия. Это - деление, замешенное на крови. Было же всё и в 1991-ом, и в1993-ем - отдавался приказ: и русские его выполняли - стреляли в русских. Поддались на какие-то мутные доводы, что так жертв будет меньше. Обагрили руки братской кровью...

Вот где мне становится страшно за весь свой народ. Только в состоянии полного душевного ослепления единоверный народ, убивая друг друга, становится в итоге народом-самоубийцей. Мне жутко становится от мысли, что, не приведи Господи, опять кровь прольётся. Что опять нас стравят. Опять покрасят... Кому-то этого очень хочется.

Менделеев, который занимался не только своей таблицей, но, в частности, написал трактат о народонаселении России, подсчитал: в перспективе, к 2000 году, у нас должно жить 470 миллионов человек. То есть, где-то полмиллиарда. Он сделал этот вывод, исходя из темпов роста населения при Николае II. Но не мог же Менделеев в то время знать, что сядет на Российский престол дьявол с синими ногтями. (Есть такие свидетельства в истории - у Ленина были синие ногти). И что сначала он будет уничтожать наш народ, потом другой явится дьявол - Сталин, со сросшимися пальцами на ноге. И будет продолжать дело Ленина - и снова будет литься реки русской крови. И что явятся другие правители, которым не нужна Россия, а нужна власть над ней, каждый - со своим клеймом: и меченый, и трёхпалый... И вот, мы на сегодняшний день имеем 140 миллионов. Значит, сколько народа потеряно? Сколько в жертву принесено? С точки зрения геометрической прогресии, триста с лишним миллионов уже потеряно. И какого народа!.. А потомство, не рождённое теми, кто уничтожен, - это уже потери будущих веков.

Вот какая беда пришла с революцией: люмпены Шариковы - и активисты Швондеры. Их руками уничтожался великий народ. Колоссальный слой русской интеллигенции, лучших земледельцев, духовенства просто вырезан ими, истреблён под корень. И нам трудно, нам невозможно почти восполнить эту зияющую пустоту - эту генетическую нашу потерю. И по сей день разбогатевшие Шариковы - это вечные слуги разбогатевших своих покровителей Швондеров. Они всегда находили и найдут между собой общий язык. Друг без друга они бессильны. Самое же опасное заключается в том, что и поныне мы идём всё тем же самым путём - путём потерь. На нашей памяти Советский Союз стал называться бывшим Советским Союзом. Сейчас мы уже привыкаем к фразе "бывшая Югославия". И сегодня я боюсь появления третьей страшной фразы - "бывшая" Россия. Вот я чего боюсь.

Нет, не должно быть "бывшей" России! Россия должна выжить. И Россия должна жить, жить во благо всего человечества. Ведь наши сибирские леса это лёгкие мира, а не только России. Нашими сибирскими лесами дышит вся планета. Уничтожая Россию, человечество уничтожает своё будущее.

И сейчас, если бы я встал на какое-то время у власти, на несколько часов, на несколько дней, не больше, хоть и не в моём это характере властвовать, если бы мне это было бы всё же дозволено, я сделал бы всё, чтобы не унижали достоинства России, достоинства русского человека. В той степени, в которой его унижают сегодня. И я сделал бы всё, чтобы собрать русских со всего мира воедино. Все наши изгои разных смутных времён и их потомки, все те русские, кто не по своей воле остался при развале Союза в национальных республиках, должны обязательно вернуться в Россию. Земли здесь много, а население с каждым годом только убывает...

То, что происходит сейчас, я воспринимаю как дальнейшее поэтапное истребление народа посредством его окончательного обнищания. Да, нас хотят превратить в манкуртов - в людей, лишённых памяти, а значит - лишённых воли к сопротивлению. В духовных уродов, в людей без истории, без прошлого, без памяти, без чувства меры, без чувства стыда. Превратить в людей без чести. В людей, сохранивших, от нищеты своей, только животные, хватательные инстинкты - и больше ничего. В безгласных рабов нового порядка. Голодный не смотрит, откуда, с какого барского стола упала к нему корка хлеба, и чиста ли та рука, что бросила ему жалкий объедок. Гусинские и березовские, ограбившие Россию, присвоившие себе народные богатства, сегодня кидают подачки из этих средств - в виде премий за высшие достижения в искусстве, когда само русское национальное исскусство отброшено в нищету...

Не случайно мечтают бзежинские-олбрайты оставить в России пятьдесят миллионов рабов и люмпенов уже не на одной шестой, а на одной восьмой территории суши, превратив нашу страну в сырьевой и биологический придаток мирового капитала. Мы уже являемся свидетелями реализации этой программы. Безработица, духовное обнищание, проституция, наркомания, алкоголизм - вот её плоды. И что такое - наш рост преступности? Часто это бунт человека против униженного своего состояния.

Я довольно часто выступаю в тюрьмах. Однажды ко мне подошёл уголовник и спросил: "Вам не страшно, Александр Яковлевич, что нас скоро будет больше, чем вас?" Жуткая фраза, от которой я покрылся холодным потом. Те, которые миллионами, миллиардами воруют, они только должности меняют. Такие над судом стоят - они неподсудны. Бесятся от жира и грабят беспрепятственно: нет на них закона. А за мелкое воровство, когда безработный парень украл три буханки хлеба, потому что он хочет есть и хочет накормить голодную мать, даётся судом три-четыре года заключения. На кого работает такая судейская машина?!.

Огромное количество работоспособных людей оставили без работы, без возможности выжить нормальным путём, и вот такими мужиками забивают тюрьмы. Так ломают судьбы миллионов наших ребят: отправляют их туда, за колючую проволоку. Изолируют от жизни. Уничтожают парней войной в Чечне, убирают их с глаз долой в тюрьмы, потому что боятся их. Возмущения голодного народа боятся. Что это, как не политика, настроенная на беспрепятственный грабёж России?

И ведь как они начинали, все эти грабители, которые шли к абсолютной власти? Прикрывшись лозунгами о демократических свободах, обобрали народ так, как никаким коммунистам не снилось. А ведь нового демократы ничего не придумали - под этими же лозунгами всё разорили, под которыми разоряли Россию большевики в семнадцатом, в восемнадцатом годах: всё те самые "свобода, равенство, братство" были в ход пущены: лозунги Французской революции. И снова эти новые, демократические, революционеры много беды нам принесли. Очень много. И ещё не один десяток лет этих дел нам не расхлебать... Можно ведь было спокойно всё переводить на другие рельсы, эволюционным путём. Разные формы хозяйствования ужились бы и не помешали друг другу. В 1991-ом году трёх человек убили - принесли в жертву бескровной, в общем-то, революции. А большую кровь пролили - в 1993-ем году... Перед расстрелом Белого Дома и квартиры были вокруг здания к этому предстоящему событию скуплены, и камеры в них для съёмок были установлены заранее. Чтобы весь мир, в полном объёме, мог созерцать, как русские расстреливают русских. Вот как тщательно и заблаговременно был проработан этот сценарий. Всё по программе шло.

"...А в небе кружат вороны.

И вся в узлах верста.

И мы по обе стороны

Распятого Христа".

Поэт Алексей Алексейченко, который живёт в Белгородском селе, написал это. Короткое у него ещё есть стихотворение - "У Белого Дома":

"Постреляли. Пострелялись.

Что народу от того?

Кроме крови, не досталось,

Не досталось ничего.

Кроме пьянства по России,

Кроме Бога одного...

А у матери - Марии

Сын убит. Да и всего".

Западному капиталу, нашим приватизационным олигархам нужна Россия. Чтобы беспрепятственно её дробить и обирать дальше. Потому что здесь корень наш, препятствующий распространенью мирового зла. Им нужно уничтожение России - потому что она их не принимает! И русский человек будет препятствовать её дроблению и разрушению лишь до тех пор, пока он помнит, что он - русский. Им надо, чтобы мы забыли всё своё. А чтобы усваивали ту пошлость, которую нам дадут.

Хотели в наших паспортах отчества нас лишить, обкорнать наше происхождение. Хотели, чтобы за мной имени отца моего не стояло больше: стереть намеревались моё прошлое. А моё отчество - это мое Отечество! У православных, сохранивших старообрядчество, до сих пор живо в памяти то время, когда борода называлась словом отечество. И не случайно реформатор Пётр I начал реформу с того, что сбривал бороды - лишал Отечества...

Сегодня, взамен нашей родной и чистой культуры, с эстрадных площадок, с экранов телевизоров льётся откровенное бесовство. Оно не несёт ни красоты, ни гармонии. Оно несёт чудовищные вибрации, вбивание примитивного ритма. И миллионы наших детей вбирают их в себя. Но чем больше будут люди поглощать этой музыкальной грязи, бесстыдства, крови, тем быстрее наступит отторжение. И это будет Великое Отторжение, после которого захочется вернуться к своим истокам. К тому же самому ручью животворящему - к чистоте, потому что Господь не дал дьяволу двух вещей: чувства меры - и чувства стыда.

Но чем больше будет проявляться это их безобразие... (Слово-то какое без образие, отсутствие образа, искажение образа, исчезновение первоначального образа. Человек сотворён по образу и подобию Бога. А тут потеря этого образа во всём, потеря этой Божественной своей субстанции, которая даётся каждому человеку от рожденья!)... Так вот, чем больше будет этого безобразия, чем больше оно будет распоясываться и царить на нашей земле, тем сильнее человек будет тянуться к Настоящему. К чистому, родному. Тем скорее он прикоснётся к образному. К Божественному.

Ведь человек в основе своей - существо гармоничное. Именно потому он всё это видит, и начинает в конце-концов искать эту гармонию в себе - и в мире. Всё равно: Божественное в нём - говорит, оживает, пробивается сквозь всё наносное... Даже преступник, если он не больной психически, подсознательно стремится к очищению. И в нём тяга к своей первосущности, не искажённой пороком, - она живёт вечно. Да, бывает, что это - совершенно потерявший себя человек. Но, всё равно, он мучается и страдает. Человек, пусть подсознательно, стремится к этой дороге Божественной, и он - идёт. И даже если в этом не признаётся, и вроде всё это отрицает - гордыня его заедает, - а всё равно: всякий в душе своей стремится приблизиться к Божественному. Особенно - к концу жизни.

Конечно, любой человек переживает периоды обострения всяких нравственных болезней. "Война убивает тело, мирное время убивает душу, и неизвестно, где больше жертв", - так говорили Оптинские старцы. И я приветствую такой принцип: делай во благо ближнего - и во благо самого себя. Отдав - приобретёшь, и взяв - потеряешь.

Строительство церквей идёт вокруг. Но это же происходит и внутри души отдельного человека - строительство храма души. Происходит, именно наперекор всему безобразию, оживление духовной сути в людях. И в храмах наших душ начинается служение душевное. Служение Богу и России.

Может быть, сегодня мы не прячем глаза от стыда, глядя на главу нашего государства, потому что он - первый верующий правитель за последние восемьдесят лет. Именно это внушает надежду на то, что вот ещё немного - и начнёт очищаться Россия от маститых грабителей народа.

Говорят, нацию можно считать умершей, когда в ней не остаётся человека, способного отстаивать свой народ всегда и везде ценою собственной жизни. Нет такого человека в народе - всё: нет народа... Но не велика сейчас премудрость - потерять жизнь. А смело, бесстрашно побеждать, сохраняя себя как можно дольше, - вот умное искусство, которому надо учиться всем нам. Всем, любящим нашу обездоленную, обираемую до нитки Россию.

На детей и внуков очень надеюсь. Они ещё скажут своё!

... НО СТЕПАН СКАЗАЛ: "НЕ ТРОГАЙ ЕГО"

Мне в детстве ещё было внушено: как бы тебе не было плохо, всегда есть люди, которым в тысячу раз хуже. Вот что мне помогает не слишком сосредоточиваться на своих личных бедах, а помнить о других, которым тоже нелегко. Всё детство моё прошло в Забайкалье. В Читинской области - в бурятском посёлке Цугульский Дацан. Его ещё называют для краткости Ц. Дацаном... Купался на реке Онон - это приток Шилки. А когда мне исполнилось восемь лет, мы переехали на станцию Степь. Путь был короткий - всего восемнадцать километров от Ц. Дацана.

На станции Степь ничего кроме степи я не видел. Наша станция своё название полностью оправдывала. Степь простиралась до самого горизонта и дальше, как в фильме Никиты Михалкова "Урга". Режиссёрски он там очень точно передал это ощущение зноя, звенящую от жары степь. Я даже запах степной чувствовал, когда смотрел его фильм... Замечательный фильм!

А какие там бывают метели, морозы! Идёшь зимой в школу. Стужа до костей пробирает. И воробышки начинают падать с проводов от холода. Я их за пазуху набирал. Сразу - несколько штук. Пока до школы иду, они отогреваются у сердца. Потом в классе выпускаю. Бывало, что вместе с воробьями и меня из класса в холодный коридор выгоняли. Хорошо, что не на улицу.

Жилось нам всегда чудовищно трудно. Собственно, как и большинству в послевоенные годы. Спасибо, мама у меня была человек с характером. Она и жёсткая - и добрая, весёлая. Работящая была моя мама и редко опускала руки.

Около года жили мы в землянке, в бывшем морге. Получилось так, что сгорел наш дом. Переехали мы в другое место, а поселить нас было некуда. И когда мы вошли в землянку, оттуда только что покойника убрали. Сложили мы там печурку с дымоходом. Две кроватки нам поставили. Была ещё тумбочка и табуретка, вот вся наша мебель. В этой землянке я и жил несколько лет.

И, видно, оттого, что изо дня в день видел я одну только степь, думал о море. Мне физически не хватало водного пространства вокруг. Была там одна лужица в пяти километрах от нашей землянки. Называлась она Переплюйка. Эту большую лужу переплюнуть можно было - таким близким был противоположный берег. Отсюда, видно, и название. На берегу Переплюйки я сидел - и мечтал о том, чего был лишён: о морских далях. О путешествиях в дальние страны.

Мама меня одна поднимала. Детство было, конечно, непростое.. Мама с отцом расстались, когда мне было четыре года. Но мы с ним связь не теряли до самой его смерти. Письма писали друг другу. Встречались.

Были и голод, и нищета. Сладкого вообще не помню. И доходило до того, что на грани голодного обморока я ходил по помойкам и собирал зубную пасту - чтобы сладость во рту была. Выдавливал кое-как остатки из выброшенных тюбиков - и глотал. От голода и цинги так спасался. Это я хорошо помню. Старшая сестра от недоедания умерла вскоре после рождения...

Спустя время нам дали комнату. Недалеко от нашего посёлка находилась лётная часть. Мама работала там посудомойкой. А дома отстирывала бельё лётчиков. Развешивала и сушила в комнате. Постоянный запах мокрого сохнущего белья помню... Зимой оно на морозе висело, вымерзало. И столько вместе с ним свежести с улицы вносилось! Я к нему припадал - к морозной чистоте. Помню распаренные от стирки руки мамы... Зато патефон у нас со временем появился, пластинки. Сутками я перед ним сидел. Лидию Русланову слушал, не отрываясь. Русские народные песни. Потрясающие...

Много тяжёлой работы досталось маме моей. И на кирпичном заводе она работала, кирпичи таскала, и шпалы на железной дороге ворочила. Страшный путь проходили тогда многие русские женщины... Страшный. Не понятно, как можно было выжить при этом - и не сломаться. Уму непостижимо.

Когда маме уже было за восемьдесят пять, она в семь секунд настраивала балалайку, не зная нотной грамоты. И в памяти её хранилось сотни частушек и песен. Уже здесь, в Москве, ей девятый десяток шёл, а она и петь, и танцевать могла. Редкой красоты женщина жила на земле, редкой стати... Русская женщина - и этим всё сказано. И русская песня - она у меня в генах... Я жил в окружении этих песен.

Детство моё проходило среди русских, цыган, бурят. На станции Степь у нас сосед был - старый цыган. Осёдлый, с семьёй. И я часто слушал, как они поют. С тех пор восхищён цыганской песней, в которой так же много всего веселья, грусти, слёз, - как и в русской: всего вместе. Вот - стихия...

Соседа Степаном звали. По фамилии был он тоже Михайлов, и к матери моей, Степаниде Михайловой, с большим почтением относился. Уважал характер - сильный, прямой... Степан сапожничал. Внучка у него была редкой красоты. Девочка кудрявая - Дарья. Дашка Михайлова... Моя детская первая любовь.

Часто к деду Степану родня приходила. Недалеко, в поле, табором цыгане вставали. Смотришь - по улицам не местные ходят. И всё-то они знали - у кого кур воровать, у кого - не воровать. Бедный человек - это для них святое было: бедного обидеть - грех большой.

Это были не те цыгане, которые теперь на вокзалах встречаются. Не могу их уважать. И не столько за то, что многие из них анашой торгуют, а за то, что обманывают самого простого, наивного человека. Самого доверчивого отыщут - и вокруг пальца обведут. Последнее отберут... Не могу переносить тех, кто доверчивых грабит.

Нет, цыгане моего детства были другие. И в таборе у них я по нескольку месяцев пропадал. Мама всегда переживала за меня. Но Степан говорил ей: "Не трогай Саньку. Пусть на воле поживёт. Не беспокойся за него".

В таборе меня поражало всё. И скачки на конях, и взрывной цыганский темперамент, и пляски, и громкое пение. И бывало, что такие буйные споры вспыхивали - разрешались поединками на ножах. Но наступало время, когда вмешивался старший в таборе - глава. И всё успокаивалось: подчинялись ему беспрекословно. И великое уважение к отцу, к матери, к женщине я видел у них - такое уважение, которое и должно быть в нормальном обществе, не искажённом пороками городской цивилизации...

Особенно я любил вечернее время у костра, когда всё вокруг замирало. Только треск сгорающих веток был слышен. И лились грустные цыганские песни в поле, под темнеющим небом, в сумерках - я всегда ждал этого часа. Рассаживаются они вокруг огня, и душа замирает - вот, вот она, красота, сейчас! И с тихого такого запева всё начинается. И переходит всё в многоголосье - ширится оно. И думаешь: Боже, какая же непостижимая красота вокруг! Заря угасает, темнее становится, темнее. А они - поют! И поют до самого утра. Такое очарование от костра, и такая прекрасная грусть над полем летит: "Ой, да не будите..." Боже, как же они пели!

Нет, не зря любили цыган все наши классики - и Пушкин, и Достоевский, и Толстой, и Лесков. Восхищение вызывает народ, который в такой степени сохранил связь с природой. Северные народы сохранили - и цыгане. Да, они с природой - едины, и мальчишкой я чувствовал: красота - тут, в этом... Снимался в "Очарованном страннике" по Лескову - вся душа изболелась. Так вспоминалось всё. Ушедшее.

В Москве у меня много знакомых артистов - цыган. Я дорожу знакомством с ними, с их семьями. С которыми я снимался в фильмах - с теми очень дружен. Каждая наша встреча - как напоминание о давнем: о детстве, воле...

И ещё что в детстве удивляло - всяк хорош сам по себе. А зла от людей иногда многовато происходит. Учился со мной в одном классе Володя. И такой умный это мальчишка был! У него нога и рука от рожденья оказались парализованными... Он как-то стыдливо всегда придерживал больную руку здоровой и волочил ногу. Страдал, что этим он отличается от нас... Лицом, кстати, красивый. Ласковый, добрый. Так ему прохода не было. Колченогим обзывали. Обижали, унижали... И потом много раз замечал: люди, позволю себе сказать, ущербные бывают заметно умнее окружающих, а главное - добрее. И это - не заискивание перед окружающими.

Человек ведь бывает добр или недобр вовсе не от условий счастливых или несчастливых, а просто от самого своего рождения. Дар ему положен такой от Бога. Вот, у Володи-то как раз был такой дар. Видимо, человек, знающий, что такое горе, как-то поднимается душой над нашей грешностью и суетой... Я часто заступался за него. Только сам был в то время хлипкий, тощий, бледный. Малосильный... Меня, правда, тоже тогда обзывали. "Скелет" и "Кащей".

Я не верховодил никогда. Потому что, честно говоря, не умел, да и не хотел. А временами вообще бывал болезненно стеснительным в детстве. Иногда мне кажется, что смахивал я, наверно, на какого-то блаженного. Меня легко было обмануть, перехитрить, объегорить. Я сразу покупался на любое участливое слово. Какой-нибудь пустяк копеечный, никчёмный подарочек мне сунут - и весь я в ответ распахнут, и счастлив от этого, и в огонь и в воду за таким человеком готов был пойти.

И вот мальчишкой увидел я в одном из журналов репродукцию с картины Айвазовского. "Девятый вал". И ошалел там, в дикой степи, от невиданной красоты. И стал я собирать всё, что связано с морем, с морской службой. Сначала картинки, конечно. Они мне прекрасными казались: в них была загадка! Потом пуговицы с якорями собирал.

Мама мне гармошку-двухрядку тульскую купила, чтобы я к музыке приобщался, чтобы образовывался. А я её на тельняшку выменял... Отхлестала она меня за это полотенцем.

Но уже к четвёртому классу появились ещё у меня бескозырка и фланелька. Их я выменял у заезжего моряка на фотоаппарат "Смена-2". Ещё собирал вырезки о Нахимовском училище. И после четвёртого класса решил туда поступить. Тайно, конечно. Мать и слышать ни о каком море не хотела. Она всегда боялась за меня очень...

И вот, сел я на поезд однажды, без документов, без денег. Само собой и без билета: зайцем собрался до Ленинграда доехать, а там уж - будь что будет. Но меня сняли с поезда и привели домой. Не удалось далече от родимой станции уехать. А мать на этот раз не только полотенцем меня отхлестала, но ещё и на колени поставила на ночь - для пущего вразумления.

Но я ещё раз убежал. И вновь - неудачно... Однако мечта моя - связать свою жизнь с морем - осуществилась. Произошло это, конечно, много позже.

КАК ДЫШИТ ДЕРЕВО

Отец мой кем только за свою жизнь не работал! Преподавал в ФЗУ, самодеятельный театр создавал - в нём играл, и был мастер на все руки: и по дереву, и по камню, и по металлу. Сейчас посёлке Шишкино Читинской области остались следы памяти о нём. Шкафчики резные в домах висят, отцом сделанные. Кому-то он комод соорудил, кому-то - печь сложил, кому-то камин. Заходишь в дом, а тебе бабульки показывают: "Яков Николаевич вот это сделал, вот это. Вот это вот ещё...". И любимая поговорка у него, и для мужиков - и для баб, одна была, ласковая: "У-у, моя - какая ты молодец!". Очень добрый был и открытый мужик.

Если же получилось у него чуть-чуть не так, как он задумал, всё: "По другому надо!". И готовую печь, которую не один день складывал, до основанья разберёт, как бы его кто не отговаривал. Кому-то это хорошо лучше некуда, а он знает: "Нет, моя. Печку-то переделать надо..." И снова всё, с самого начала, кладёт, а то бывает, что и по третьему разу - "Нет, моя! Тяга не та..." И я чувствую: с годами во мне его гены так просыпаются! Ощущаю, как дышит дерево, как дышит камень. Строю... Очень люблю строить.

Я бываю на его могиле в Забайкалье. Пока человек хранит в себе прошлое, он - человек. А тот, кто выстрелил в прошлое из ружья - в своё ли прошлое, или в прошлое своей страны, - в того будущее выстрелит из пушки, это общеизвестно. Таков закон природы. И забывать свои корни - самое великое преступленье человека перед самим же собой.

У меня - хорошая корневая основа. Вот чем я счастлив. С такой основой можно было проходить через то, что выпало. Испытания и посылаются как раз по силе, которая тебе от природы дарована. Чем тяжелее испытанья - значит, тем большей силой ты и наделён. Вот какую закономерность важно вовремя понять. Тогда и роптать будет не на что. Через какие испытанья проходит Россия! По силе своей - проходит. Ни одна бы страна такое не вынесла. И такого опыта, такого дара прозрения - ни одна другая страна обрести просто не смогла бы, как наша. Её судьба и сказывается на непростой судьбе каждого простого русского человека.

Раз ты русский - значит, ты человек очень непростой судьбы. Ты идёшь путём своей самой духовно сильной страны. Испытания посылаются соответственные нашей силе, во имя великих будущих прозрений...

Все главные жизненные уроки - они нам даются уже с самого детства. Они в судьбах наших близких отпечатаны. Надо только научиться считывать их внимательно... Вот, было их на свете три брата. Мой отец, Яков Николаевич, - младший. Дядя Саша - средний. А старший брат дядя Архип был; огромного роста богатырь двухметровый, мощный. Однажды он лошадей перегонял из одного посёлка в другой - вёл четырёх лошадей по первой пороше, по слабому первому снегу. И стая волков тут напала. Хорошо, что был у него под рукой тяжёлый капкан. Началась схватка. Одну лошадь они сразу загрызли. Дядя Архип в драке волку пасть руками разорвал. Но второй вцепился ему в шею - бешеный оказался.

Тут вовремя народ какой-то подоспел из села, с криками - с батогами, с мотыгами. И волки ушли. Дядю Архипа полумёртвого сначала домой внесли, потом на санях в районную больницу повезли. Отец рассказывал, что оклемался он там только месяца через два. Встал. И дядя Саша, средний брат, на радостях, что старший выжил, бутылку самогона достал. Через забор в больницу перелез, и там они выпили вдвоём. А пить-то нельзя было... И вот, на глазах у дяди Саши, дядя Архип погибает: пена изо рта пошла. С тех пор отец мой и дядя Саша были вечных два врага. Никак не мог отец дяде Саше простить, что погубил он брата... Вот такая история.

И часто видишь: богатырская сила даётся нашим людям. А теряем мы этот дар очень легко. Не благоговеем перед даром, которым наделены. Плохо собой и близкими нашими распоряжаемся: подчас без толку, без смысла. Искренний порыв для нас - первое дело. А вот забота друг о друге на второй план уходит... И в кручину тоже легко впадаем.

Наверно, у всех бывают моменты слабости, когда что-то не получается. Когда жизнь не мила, и кажется, что цена ей - копейка: нечем дорожить! Хочется плюнуть, бросить всё, уйти... Тогда-то и помогают воспоминания детства. Того самого - голодного, полувоенного. Они нас хранят, такие воспоминания. Не дают изменить себе...

Потом судьба отца складывалась так. От нас с мамой он уехал в село Бургень, а затем обосновался в селе Шишкино. Жил он там все оставшиеся годы с Ольгой Егоровной Даниловой и её двумя детьми. Совместных детей у них не было.

Много лет проработал отец заведующим отделом кадров в совхозе Шишкинский, был председателем профсоюзного комитета. Там до сих пор вспоминают, как ходили к нему за советом, за помощью, если кому бумагу какую надо было написать. Сожалеют: "Вот, не стало Якова Николаевича, и грабли теперь только железные. А он мастерил удобные, с деревянными зубьями, чтобы сено сподручней было сгребать". И гречишный мёд вспоминают. Отец летом жил на пасеке, которую содержал в большом порядке. Я был там в 1962-ом году... Пчёл отец очень любил, знал все премудрости ухода за ними.

Мы были с ним привязаны друг к другу. Телепередачи с моим участием, фильмы, в которых я снимался, он не пропускал. И не дожидался, когда картина пойдёт в сельском клубе. Ехал на автобусе в город Читу утренним рейсом. Смотрел там по нескольку сеансов подряд в кинотеатре "Родина". И всегда при этом плакал. Возвращался домой под вечер... И вырезки из "Советского экрана" хранил.

Умер отец, когда было ему 83 года. Он снился мне последние годы. Но на похороны отца приехать я не смог - сам болел в то время. Побывал в его доме позже, взял на память отцовский столярный инструмент. Съездили мы на могилу. Посидели, поговорили, помянули по русскому обычаю.

Со временем в могильном холме образовалось несколько ямок, там поселились дикие пчёлы.

РЕМЕСЛУХА, ГДЕ ВЫДАВАЛИ ТЕЛЬНЯШКИ

После седьмого класса уговорил я всё-таки маму переехать во Владивосток, чтобы мне потом в мореходку поступить. И мы, взяв два наших чемоданчика, - больше у нас ничего не было, - уехали. К морю.

Но мне не хватало для мореходки одного года. Пришлось пойти в ремесленное. Я выбрал то училище, где учащимся выдавали тельняшки и которое находилось на горе бухты Диамид. А это - ворота в открытое Японское море. Теперь можно было в свободное время убегать на берег - бродить, сидеть, смотреть в даль, встречать и провожать океанские лайнеры.

Учили там, в РУ-10, рабочим специальностям: на сварщика, на слесаря, на вальцовщика, и стригли новичков наголо. Что такое "ремеслуха", знает, кто её прошёл. Вот где дедовщина была! Ничего - прятались, когда воспитатели, педагоги уходили домой на выходные и когда старшие ребята становились хозяевами над младшими. Были там разные охотники покомандовать - из переростков, второгодников: "Давай, лысый, гони, чтоб через час бутылка была". И бегали, даже по ночам, при этом денег на водку никто, конечно, не давал. В лучшем случае сунут тебе двадцать копеек, и доставай, как хочешь. У своих ребят деньги занимали. Собирали. Какие-то заначки в ход шли. Не побежишь, не принесёшь, значит ты получишь: изобьют до потери сознания - да и всё.

Ночью купить водку поблизости было невозможно. От бухты Диамид приходилось бежать четыре километра до единственного ночного магазина, на мыс Чуркин. Потом, в темноте, четыре километра назад... И мы, младшие, уворачивались от старших, как только могли. Бушлаты свои под кровати кинем - свернёмся и спим. И никто нас не видит. Под кроватями спасались...

Много работали по металлу на разных практических занятиях. Сталь резали, какие-то печки собирали, понтоны в порядок приводили. На этих понтонах со дна погибшие корабли в море поднимают. Они - круглые, металлические. Спускались внутрь через люки и в респираторах там работали ржавчину тёрками счищали, она как окалина сдиралась. Сбивали зубилом и молотком... Запах моря и металла помню... Сколько месяцев так пахали! А потом покрывали всю отскобленную поверхность суриком: красили.

После ремеслухи стал я слесарем и должен был отрабатывать на заводе. Но не пошёл я ни в какой отдел кадров, а сразу отправился на корабль: мне же в море надо было... В детстве я начитался Джека Лондона. Полюбил его намертво. И сейчас это один из самых любимых моих писателей. Мужественный писатель. Побольше бы молодых увлекалось Джеком Лондоном - поменьше бы женоподобных, безвольных людей из наших юношей вырастало. Джек Лондон учит преодолевать, добиваться своего. Благородству учит, отваге, верности в дружбе.

Попал я на корабль к рыбакам - на дизель-электроход "Ярославль". Подошёл к капитану и чуть ли не на коленях уговорил его взять меня в команду. И меня взяли - учеником моториста. Три первые месяца форсунки чистил. Вскоре стал мотористом второго класса. Потом, спустя время, перешёл на дизель-электроход "Курган". В машинном отделении работал. Двигатели стояли там огромные, и шум и грохот - с утра до ночи: механизмы тяжёлые работают, движутся непрестанно...

Это была тяжёлые, но самые сильные годы моей жизни - годы становления характера. Два года плаванья по трём морям: Охотскому, Берингову и Японскому, и Тихому океану ... Ходили к Аляске - там в Бристольском заливе какое-то особое место ловли было: сейнера рыболовецкие добывали селёдку. Они перегружали её к нам в трюмы - и мы уходили обратно во Владивосток, с заходом в Петропавловск-Камчатский, Южно-Сахалинск, на Курильские острова.

Выходит, что детская мечта у меня осуществилась очень рано - когда был я мальчишкой восемнадцати лет. И случилась одна жизненно важная для меня история во втором рейсе. Шли мы к берегам Аляски через Сангарский пролив. Занимал один рейс, как правило, пять - шесть месяцев: это очень важная деталь для моего рассказа.

Однажды выхожу я на палубу после вахты в машинном отделении, и кто-то из команды показал мне издали человека. Строго настрого при этом запретил с ним разговаривать! Ни слова - ни полслова. Это был крепкий бойкот, вполне этим человеком заслуженный. Как потом выяснилось, водился за ним грех стукачества... И с ним действительно никто из команды не сказал ни единого слова. Даже по делу. Бывало так, что за него и вахты стояли - лишь бы никак к нему не обращаться, не входить ни в какой словесный контакт.

На моих глазах этот человек серел лицом, худел и превращался в свою собственную тень. Смотреть на него было уже невозможно: мучился он страшно. И даже понимая справедливость такого наказания, нельзя было сердцем принять окончательной, жестокой его бесповоротности.

Получилось так, что однажды я всё же не выдержал: жалко было человека. Подошёл к нему, как всегда - одиноко стоящему на палубе, и попытался с ним заговорить. Нельзя сказать, что мне это удалось - он запустил в меня таким отборным матом! И дружеской беседы не получилось... Потом я понял, что он меня спасал. Он хорошо знал законы моря. И понимал, чем грозит мне моё отступничество.

Да. Он хорошо знал законы моря. И ни на что не расчитывал, когда бросился за борт. Потом он успел вынырнуть, крикнуть "Простите, братцы".

Все правила, соответствующие этой ситуации, были соблюдены. Но... спасательный круг был брошен на несколько секунд позже. А разворот судна по тревоге "человек за бортом" был сделан чуть больше. Конечно, он погиб. Потому что в ледяной воде больше 10 - 15 минут не продержаться; это было в Беринговом море... Спустили на воду шлюпку, конечно. Искали, как положено. И пошли дальше своим рейсом. Потеряли человека - и будто ничего не произошло. Вот что меня страшно поразило.

А мне, кстати, в тот вечер, когда я нарушил бойкот, крепко досталось. Как только переговорил я с ним на палубе и послал он меня матом, я дёрнулся, ушёл. И вот в кормовой надстройке открываю я дверь. Вдруг свет вырубается. И получаю я в челюсть так, что искры из глаз полетели. Избили братцы-матросики. Но дня три в каюте провалялся - и всё нормально. Правда, как уже потом на берегу выяснилось, всё-таки они мой сопливый возраст зачли. Пожалели...

История эта имела продолжение. После случившейся трагедии дошли мы до Бристольского залива. Ловля там прошла спокойно. На обратном пути заходим в порт Петропавловск-Камчатский. В карманах у нас уже что-то шуршало, и ребята пошли в ресторан. А я припозднился немного, отстал от прочих. Поднимаюсь по лестнице, а ресторан битком набит. Много моряков там было из Дальневосточного пароходства, из других. Смотрю - четверо ребят наших сидят, зовут: "Сань! Давай к нам! Иди сюда...". И один наш - а кулаки у него здоровые - говорит мне за столом: "Вот, Сань, мы тебя тогда приложили. Вот этими руками обрабатывали. Это от меня ты в челюсть получил. Но согласись, что ты закон нарушил. Хоть и по наивности, но нарушил". Разумеется, я согласился. "Хотя ты парень-то нормальный, - говорит. - Так что, если захочешь, то можешь сейчас ответить. При всех моряках врежь нам худосочной своей ручонкой по челюстям: не обидимся. Ну, боль-то свою вымести как-нибудь... А если не хочешь, давай выпьем - да и всё".

А чего я буду счёты сводить, если сам же был виноват? И тогда они сказали: "Ладно. Прости нас. Выпьем - и концы в воду". И я сказал: "Конечно. Давай..." И вот, напился я сильно, в первый раз. И меня волоком на судно притащили; в жизни не забуду. Положили в каюте. Проходит время какое-то: то ли полчаса, то ли час - не помню. Открывается моя каюта. Входит боцман: батяня. Поднимает одной рукой мою голову. И другой как влепит!.. Опять искры из глаз.

На другой день входит: "Ну, как, Саньк? Оклемался?". И я, с фингалом, потеряный: "За что?! Ну, от ребят я получил - там понятно всё. А ты-то за что меня, бать?". И вот что он мне сказал: "...Хороший ты парень, Сань. Но запомни ты закон моря: знай, с кем пить, когда и сколько. Не запомнишь сдохнешь!.." Вот и запомнил я на всю жизнь. Поэтому до сих пор у меня норма есть. И никогда не сопьётся тот, кто знает: с кем пить, когда и сколько. Вовремя мне эту науку преподали.

И ещё там случай был. Занесло к нам мужика одного на судно - первым рейсом шёл. По натуре он такой был... - шестерил. И мы через льды шли у Беренгова моря, а там тюлени. И хлопнул он из ружья с борта - мать у тюленёнка убил. А тюленёнок маленький, белый, глаза чёрные, плачет. Его на борт притащили... И как вся команда против этого мужика поднялась! Видел я их глаза. А был в их глазах немой укор: "Как же ты мог выстрелить, скотина?! Он же без матери пропадёт!".

И понял я тогда: не жить этому мужику среди моряков. Да и он понял, что будет изгоем среди всех - списался на берег, с повреждением почек. Хорошо с ним "побеседовали".

Плохие люди редко выживают в море. Потому что судно - это замкнутое пространство. Там человек с мелкой душонкой остаётся один на один с самим собой и редко находит себе подобных. И если на земле он может отыскать подонков, похожих на себя и как-то приспособиться, то в море он весь на виду. Море раздевает человека, обнажает его суть. Для мерзавцев это часто плохо кончается.

И было там ещё удивительное ощущение себя в природе. Сидишь после вахты на корме, и вокруг тебя - океан. Тихий. Это он с виду - тихий. Но какая же мощь просыпается в нём во время шторма! Я, слабый человек, мальчишка, становился частью этой мощной, безудержной, грохочущей, разыгравшейся стихии - привязывал себя канатом к борту судна, чтобы не смыло волной. И ощущение беспредельной, грозной, могучей силы, бушующей в природе передавалось мне. Когда видишь, как волна с десятиэтажный дом надвигается на тебя. И корабль вместе с тобой взмывает на гребень этой волны, и падает с гребня - в пропасть. Тебя поднимает, возносит к небу, бросает, окатывает тебя эта встречная волна с головы до ног! Набираешь воздуха в грудь - и какие-то мгновения ты под водой. И когда тебя бросает из одной стихии - водной, в другую - в воздушную, вверх - какое же это божественное ощущение! Такое омовение души происходит, будто всякий раз ты заново рождаешься и с каждой волной становишься сильнее. И всё по-разному каждый раз: килевая качка, бортовая качка. И - ветер в полной силе!

Много открывалось там запредельной красоты, никогда не повторяющейся: иногда мрачной, иногда светлой, кроткой, но всегда - новой... Солнце сильное, ветер, волна. И волна - целая водяная огромная гора - бъёт о борт, а верхушку её срывает ветром, швыряет на палубу. И миллиарды жемчужин, светящихся, сияющих, всю палубу осыпают - вся она в жемчугах сияет! И всё это перекатывается, движется, качается, переливается. И опять корабль взлетает. И опять верхушка новой волны сорвалась, обрушилась на палубу. И бабах! - рассыпалось всё, раскатилось. Всё - огромная дышащая стихия, грозная, прекрасная, всё - в сиянии солнца и брызг. Я просто по-мальчишески обалдевал от этого: такой это был великий восторг! ...И велико было благоговение перед стихией, почтение к красоте её и силе. Ни с чем это несравнимо...

Или выходишь вечером на палубу в штиль - всё совсем другое уже, другая совсем красота вокруг. Длинная светящаяся дорожка, похожая на лунную, тянется от винта и уходит за горизонт, в небо: планктон в ночи светится поднимается винтом и фосфорицирует. И когда это при полной луне, смотреть на такую красоту можно бесконечно... Не случайно, видно, человека тянет к природным стихиям - к огромной воде, к большому огню.

Я вообще фантастически влюбляюсь в то, к чему прикасаюсь. А тут, на судне, всё было дорого - к этому лежала душа!.. Начав с машинного отделения, я, надо сказать, сделал очень быстро корабельную карьеру - через год из машинного отделения перешёл в электрики и вахту стоял уже в ЦПУ. Это - центральный пост управления, где много света, приборов и где мало шума. И мне предрекали большое будущее, связанное с морем, флотом. У меня на руках вскоре было направление в Высшее мореходное училище. Но тут случилось несчастье: в Охотском море мы попали в десятибалльный шторм. Большое было обледенение. Много ребят, моих товарищей, тогда погибло. Очень много... Семьдесят с лишком человек легло на дно. Навсегда.

Обледенение - это страшная штука. Волна, захлёстывающая палубу, тут же застывает. Сейнера уходили кверху килем из-за ледовых наростов на палубе. Корабль покрывается льдом, тяжелеет, оседает, идёт ко дну. Рубит и колет этот лёд вся команда, ночь ли - день ли... Привязывали себя, чтобы не сорвало волной за борт, и долбили, сбивали лёд без отдыха, без сна. А его становится больше и больше с каждой новой волной... Судно, на котором был я, выдержало. Но четыре сейнера на дно ушло. С невероятным трудом удалось нам выстоять, выбраться из ледяных оков.

На берегу нас уже похоронили. Знали во Владивостоке, какая беда там у нас разыгралась. И когда я всё же сошёл живым на берег, на причале стояла мама.

Поседела тогда моя мама. Она ведь только ради меня во Владивосток, в чужой совершенно город, переехала, а тут - такое... И сразу, на причале, она сказала: "Всё. Сын - или море, или я". ...Сильно она за меня тогда напереживалась. А маме я старался уже, повзрослев, не перечить: помнил - я у неё один.

Вынужден я был списаться на берег. В полной уверенности, что временно... Теперь жалею - и не жалею. Очень это большая школа была ходить в море. Школа мужества. Пожалуй, нигде не смог бы я пройти такой прекрасной выучки, такого курса человековедения.

Нет, ничто меня тогда не сломало, и ничто не могло сдвинуть с пути. Чувство долга, чести, верности избранному делу и сейчас не пустые для меня понятия. Там, на судне, никто ведь и никогда не произносил высоких слов. Высокие слова не проговаривались впустую, а реализовывались в поступках и обретали не отвлечённый, а конкретный смысл в очень сложных обстоятельствах.

Чувство дружбы, товарищества - это основа основ. Так это на всю жизнь и осталось. Миша Евдокимов, талантливый добрейший человек самой чуткой души, рядом со мной. С ним мы очень дружны, с первой встречи в Доме кино. Он помладше меня, но многое нас соединяет в жизни. Корни у нас одни сибирские, он с Алтая. Друзья - это удивительная редкость, подарок душе. Друзья - то, что даёт силу жить, держит на плаву. Друзья - то, что незыблемо. Господи, какое счастье, что у меня есть такие друзья! Коля Козлов, военный человек. Бывший чекист, поэт, бард Игорь Дергунов, Виктор Егоров, Коля Ливанов, Слава Пожарнов... Я бесконечно благодарен за то, что они просто есть. За то, что они - близкие: по образу мысли, по состраданию к людям. К России. К тому, что происходит. Убеждён, что Россия будет возрождаться от Сибири, от нашей безбрежной провинции. Это предугадывал в своё время ещё Ломоносов, и не грех повторить: мощь России возрастёт Сибирью-матушкой. Так оно и будет.

ЛИЧНОЕ ДЕЛО

Одиночество для творческого человека необходимо - в определённых дозах. Надо создать для себя атмосферу творчества, этакую заповедную зону, в которую никого нельзя впускать. Где ты сам должен во всём разобраться. Именно в этой зоне одиночества ты должен обрести сначала прочную, совершенно самостоятельную, свою основу. А потом уже можно выходить оттуда на сотрудничество.

Вообще-то, это - очень подсознательные, почти интуитивные вещи. Внешне ты можешь выглядеть общительным, нормально вести разговор, слушать, слышать - и почти не слышать.

Впрочем, настоящее мужское дело - уметь охранять не столько своё, так необходимое тебе, личное одиночество, сколько ограждать от чуждых вторжений близких тебе людей. Защищать как следует круг семьи, круг друзей. Жалко, не всегда это получается. За что-то до сих пор казню себя. Бывало у меня такое, когда не сумел я сделать всего, что должен был сделать...

Вот реальный такой случай из владивостокской жизни. Был я дружинником, это - сразу после ремеслухи. Сидели с друзьями, те - не окрепшие ещё ребята. В общем, все мы - не особо взрослые: зелёные совсем. И пришла кодла переростков. Всё моё окружение на меня как-то понадеялось: вот, среди нас дружинник, он в случае чего защитит. А я тогда был сухопарый - ветром сдувало. И эти пришлые так меня измолотили!.. Я как-то там руками помахал. Но они меня тут же вырубили.

Уж сколько лет прошло, а меня это всё грызёт. Если ты людям внушаешь какие-то надежды, а сам на ногах устоять под ударами не можешь - значит, ты ложные надежды им внушал. Всё равно что обманул. На тебя же расчитывали, как на серьёзного человека. А ты что должен был сделать, того - не сделал... Может быть, для мужика это - самое скверное и низкое: подводить людей, тебе верящих. Нет, так с чьей-то верой обходиться нельзя.

Мы верой сильны - и правдой сильны. Было уже это всё, сколько раз было по России - и смутные времена, и войны, и нашествия иноплеменных. И всё-таки неизбежно сплачивалась Россия, когда, казалось бы, и речи не могло быть о спасении. И создавала - в нужный час, в нужное время - мощный щит. Неодолимый для любых врагов, уже торжествующих временные свои победы как вечные.

Нет, с Россией это не проходит. Не пройдёт это и сейчас. Очень меня радует, что при теперешнем нравственном сломе общества добрые люди стремятся соприкасаться друг с другом. Это закономерно - так всегда было на Руси: чем тяжелее духовный, физический кризис, тем теснее объединяются те, кто хочет ему противостоять.

И сказано: "По вере вашей воздасться вам"... Молюсь за Россию. За русских людей. Я никогда не стеснялся называть себя русским, никогда не был националистом, никогда не был шовинистом. Сегодня многим хочется навязать этот ярлык великодержавного шовиниста и националиста любому, кто помнит, что он русский и произносит это вслух. Навязать такие ярлыки стремятся сразу же, мгновенно, вопреки очевидному, - чтобы неповадно было нам даже обнаруживать это! Лишь бы мы испугались, лишь бы скорее мы отреклись от самих себя и стали бы беспамятными биороботами, которыми можно манипулировать с помощью самых нищенских подачек. Это - идеологическая война против нас.

А русские во все века были открытые и щедрые люди - открытые всем, кто приходил с добром, а не с корыстью. Но русские - прекрасные воины, способные защитить себя от тех, кто борется против России, против веры, против самого чувства русскости в нас.

Сегодня подрублены корни крестьянства в моей больной стране подрублены основы нашего существования. Терпением своим мы, конечно же, сильны. И сказано: ударят по правой щеке - подставь левую... Но ведь нигде не сказано: ударят во второй раз - подставляйся снова. И уж тем более не учит нас писание терпеть беспрерывный, непрекращающийся ни на день мордобой безответно, постоянно, неукоснительно. Нет такого в нашей православной вере! Прощай врагов своих, - но только до семижды семи раз: не пятьдесят... И тут ведь речь идёт о твоих врагах! Личных своих врагов прощай - но не о врагах Родины и своего народа!.. И уж тем более не учит нас наше православие сдаваться захватчику.

Да, сегодня многие захватчики не носят военных мундиров, они не выстраиваются в полки - они снуют среди нас, внешне совсем такие же как все. И это не значит, что их нет. Самый страшный и гибельный для России это внутренний враг. Внешнего она всегда одолевать умела - в открытом бою Россия сильна и непобедима! А вот против внутреннего исторически не защищена: внутреннего, по бесконечной доверчивости своей, она не распознавала и не распознаёт.

Я - за многоцветие религий: всем места под солнцем хватит. Но когда идёт экспансия чужой религии, агрессия, стремление захватить религиозное наше пространство, я стою на позиции защиты веры моих предков. А бороться за веру необходимо, особенно сейчас, когда огромное количество эмиссаров хлынуло со всего мира с одной общей целью - разъединить русских, разрушить православие.

Меня это коснулось напрямую. Иеговисты подарили моему сыну, ему тогда было 20 лет, - Библию. Я не сказал бы, что он был втянут в секту. Произошла у них случайная встреча где-то на Тверской. "Свидетели Иеговы" пригласили его в поездку: вот, в Вашингтон поедешь. На неопытный молодой взгляд хорошие ребята! Добрые, хотят помочь, чтобы человек там учился. Всё возможное для этого обещают со своей стороны сделать. Соблазнили практикой в английском языке за границей, - в общем, наобещали ему манну небесную, как они умеют это делать. И Костя дал им адрес.

Мы поговорили с ним об этой встрече, но в спешке; некогда было. Я только сказал: "Кость, мы - православные, а они - иеговисты". И серьёзный разговор отложили. Решили: потом, не торопясь, посмотрим, что за Библия. Разберёмся.

Мы уже забыли об этой Костиной встрече. А через два месяца они появились в моём доме, на лестничной площадке. Звонят в дверь какие-то люди: "Можно?". Спрашиваю, к кому они - "К вашему сыну". "А кто вы?" "Мы - свидетели Иеговы". Американец стоит, выше меня ростом. И один маленький с ним - переводчик, из тех "наших", которые, по глазам видно, не только Родину, но и мать родную за доллар продадут: той ещё породы... Я сказал, что сын в институте, когда вернётся - особо не предупреждал. И закрываю дверь. Но проповедник - раз! - и поставил ногу между дверью и косяком. Улыбаются оба. Обаяния - море! Я говорю: "Нет, ребята. Так не пойдёт. Я - человек православный. Извините...". Настаивают на своём: спокойно, приветливо - "И всё-таки, можно с вами поговорить?"

По их религии, если им не отворяют и если не могут они достучаться словом, им нужно сделать всё возможное, чтобы войти. Ладно. Понял я все эти их дела. Впускаю и самого американского "пастыря", и переводчика-проводника, чтобы расставить все точки над i. Тогда кинулись они сразу меня обрабатывать: вот, наш Иегова, и у нас такие и такие, очень большие, возможности.

Разговариваем, но как-то странно. Десять минут они - про своё. Двадцать... Я раз попытался вклиниться. Второй раз что-то попробовал объяснить. Ровным счётом ничего не воспринимают! А то, что я их из вежливости слушаю, это энергетическую подпитку им даёт: они полагают, что они меня подламывают - побеждают уже, чуть-чуть осталось. И вдохновляются от этого всё больше, становятся ещё настойчивей.

Я опять пытаюсь спорить - ни в какую: наталкиваюсь на непробиваемую стену. Вижу - "пастырь" меня вообще не слушает: напирает безостановочно. А в углах губ у него появляется белый налёт - как у бесноватых это бывает. Тогда я говорю: "Стоп, ребята! Посидите...". Иду в спальню - у меня там двустволка под кроватью. Достаю ружьё, беру два патрона. Возвращаюсь к ним и начинаю заряжать у них на глазах... Вскочили оба! Как ошпаренные.

И я говорю переводчику:

- А теперь переводи всё дословно. Я - православный. И хотя в Библии сказано, если ударили тебя по правой щеке, подставь левую, но есть там и другие слова, которые в современном переводе почему-то исчезли: возьми меч в руки своя дабы защитить веру отца своего! И я сейчас защищаю не себя, не своего сына, но веру своих отцов. А теперь - вон отсюда! И если вы ещё раз подойдёте не к моей квартире даже, а только к моему дому - я нажму вот эти два курка". И Бог мне будет судья.

Побледнели оба. Пулей выскочили из квартиры. Но, что примечательно, с тех пор не только иеговисты, а и представители иных еретических сект далеко обходят наш дом. Существует, оказывается, между ними всеми колоссальная информационная связь, несмотря на разницу толкований и обрядов. Общее, значит, дело делают... Я помню, что они творили в Москве, в Санкт-Петербурге - резиновые чаны в Россию с собой везли огромные, бассейны надувные на стадионах устанавливали, кричали в микрофоны: "Бог един! Бог един!", и православных наших людей собирали тысячами, десятками тысяч, и в этой резине их перекрещивали целыми бесчисленными толпами - я в ужасе.

Не ведают наши люди, что творят, какое духовное, религиозное предательство совершают, когда в эти привозные чаны лезут, забывая и веру отцов своих, и своё человеческое национальное достоинство. Не ведают, не понимают, не дают себе отчёта в том, что происходит. А ведь и нужна-то нам - одна хотя бы ежедневная телевизионная программа православная. Обстоятельная, чистая. Пусть хотя бы один канал православный у нашего православного народа будет, по которому наши священники будут говорить нам о нашей вере - о том, что в нашей жизни есть добро, что есть зло. Где эта программа?! Где этот канал?!. Почему и кто лишает нас этого столько времени, постоянно отдавая эфир совсем другим силам?!.

И потом, для такого канала есть у нас огромный багаж, пылящийся в Фонде, - совестливые телевизионные фильмы есть, экранизации прекрасных произведений созданы. Очень уж не хочется, чтобы всякие бесноватые делали из нашей страны мировую помойку, как это происходит сейчас.

Без такой программы, без такого канала можно вырастить сегодня у наших экранов только бездуховного человека. А бездуховный человек - это страшный, это мёртвый человек, который хорошего уже не понимает: не видит, не разбирает. Это - черепок без глаз.

И что ведь получается? Свободу слова получили? Получили. Религиозные свободы - тоже. И вот из-за рубежа вся эта огромная армия агрессивных сект, еретических братств, чёрных учений устремилась к нам - свобода! Это огромная общая разномастная армия, которая подрывает, размывает наше религиозное единство... Но она, эта армия, платит деньги! А при рыночных отношениях всему хозяин - кто? Тот, кто деньги даёт. И насаждается этой армией здесь Содом и Гоморра.

Но их зло - сторицей вернётся им же. Получат они, так или иначе, своё - обратно. Зло всегда возвращается туда, откуда оно пришло. И они уже предчувствуют это. Гуляет наша почва под ними - они на ней устоять никак не могут...

А Библия - что ж: она имеет огромное количество переделок. Но сохранилось ещё несколько экземпляров староправославных: в Оптиной пустыни, в музеях... Я прикасался. И увидел колоссальные отличия от шведской Библии, от американской, от английской. Вот отсюда и происходят все катаклизмы.

У меня нет толстовской философии непротивления злу. Толстовское это учение, широко распространившись перед революцией, во многом ослабило Россию - так, что она едва не потеряла себя совсем, едва не сгорела до тла. Я сопротивляюсь злу - по мере сил и возможностей. Не мною сказано: у каждого должна быть своя метла, чтобы вычистить свой уголок от мусора. При очень критичном отношении к себе, при старании не очень много грешить, хотя все мы грешны пред Богом, я знаю, что выживу - через любовь, через терпение, через верность традициям. Но никогда не сопьюсь от отчаяния перед жизнью: я умею защищаться - и давать сдачи.

Русский наш человек - он ведь очень покладист. До такой степени, что на ином хоть воду вози. И ведь возили же. И возят. Чрезвычайно много охотников развелось учить нас православному смирению свыше всяких православных норм и только один культ смирения нам прививать. А как преуспеешь слишком в этом да оглянешься - так и увидишь: сплошь и рядом становится такой русский человек уже не рабом Божьим, а рабом безбожного эксплуататора, послушной игрушкой в его руках. И злу уже напрямую такой наш смиренник покорно служит. А не Богу.

Так что, в грех вводят нас иные охотники до нашего бесконечного, безропотного смирения. И уводят, уводят от нас, от нашего сознанья, вражьи силы другое: возьми меч в руки своя, дабы защитить веру отца своего!

Вера, Родина, любовь, честь - всё нуждается в нашей мужской защите. Если ты в мелкой ситуации оплошал, мимо чьей-то беды прошёл, отвернулся не знаю, сумеешь ли ты отстоять что-либо по большому счёту...

В картине "Белый снег России" у нас в главной роли снималась польская актриса. Съёмки шли на судне "Нахимов". И был там один человек из администрации, не буду называть его фамилии, который ей просто проходу не давал хамством своим. В конце-концов терпение моё лопнуло. Я его взял, на палубу вывел и за борт свесил.

До самого конца съёмок он к этой женщине больше близко не подходил. Потому что понял: за хамство здесь его могут наказать. А хамство вокруг оно ведь выходит из берегов до тех самых пор, покуда знает: отпора не будет... Ещё терпеть не могу сплетен, интриг. В театре подобная тактика тоже очень помогает.

Но только ведь я - живой человек: все ситуации всё равно не предугадаешь. На сцену по сей день выхожу с трепетом. И ранить меня не трудно. ...Как-то на концерте, когда я пел песни под гитару, получил записку: "Александр Яковлевич, не утомляйте наши уши своим голосом!". Я замолчал. Года на полтора. И понимаю, что не умно это, что просто поддался на провакацию, а вот... - как сумел, так и прореагировал. Слово - самое сильное, самое страшное оружие. Оно может как возвысить человека, так и разрушить его. Иногда удар легче перенести, чем слово. Но не мне судить обидчика. Бог ему судья.

КАК Я БЫЛ ГОТОВ СТОЯТЬ С АЛЕБАРДОЙ

...И вот списался я, по просьбе матери, с корабля на берег. Устроился на швейную фабрику - электромехаником.

Много позже про этот период жизни у меня спрашивали: вы работали в женском коллективе, пригодился ли тот опыт на съёмках фильма "Одиноким предоставляется общежитие"? Я, например, считаю, что мне повезло с ролью в этой ленте режиссёра Самсона Самсонова. Герой мой, бывший моряк, списанный на берег, неожиданно попадает в нелепое положение - его назначают комендантом женского общежития. Сценарий даёт вольный простор, чтобы характеры в комедийных ситуациях проявлялись в полной мере... Может, что-то подсознательно во мне от той моей работы на швейной фабрике и отложилось. Но я тогда ещё очень молодой был. Нас действительно на всю фабрику только пятеро мужиков приходилось.

А моей первой сценой в жизни стала площадка студенческого театра миниатюр при Дальневосточном университете. Меня пригласили на спектакль, я и записался к ним в компанию. На мой счёт там иронизировали - называли Люсиком Эйфелевым. А ещё - Телевизионной башней. Это всё - за длинный рост и худобу.

И вот, несмотря на то, что все мои роли здесь были бессловесными, решился я всё же однажды спросить у художественного руководителя, стоит ли мне попытать счастья в театральном институте, и какие, по его мнению, у меня шансы на успех. Выслушал он это. И категорически заявил: "Ты не обижайся, старик. Я тебе честно скажу: ничего актёрского в тебе - нету".

После такого приговора я только через два года решился в Дальневосточный институт искусств поступать, да и то - по целому ряду случайностей, совпадений... И от волнения меня там так лихорадило, что догадаться о наличии у меня каких-либо способностей было, по-моему, совершенно невозможно.

А решился всё же - так: случайно попал на дипломный спектакль этого института. Меня туда приятель привёл. Осень, ещё тепло было, и собрался я уже в тот вечер совсем не туда - в ресторан должен был с друзьями идти. А приятель вдруг: "Нет, идём! У студентов театрального факультета первый выпуск, их спектакль сегодня".

Играли чеховского "Иванова". Смотрел, ошеломлённый... Валера Приёмыхов тогда там учился, в этом самом спектакле он тоже играл. Валера и потом вопринимался мною как огромнейшее человеческое и творческое явление.

Так вот, сильнейшее то было потрясенье! С этого вечера я всерьёз, неизлечимо заболел театром. Навечно. Судьба моя в тот вечер перевернулась. Запомнил даже навсегда, что сидел в четвёртом ряду. На семнадцатом месте. Да, чеховский этот студенческий спектакль решил всю мою жизнь. Трудно даже выразить словами - так было всё здорово, столько было в их игре трепета, столько искренности!.. Был до этого уверен: всё равно на море вернусь. Немного ещё на берегу побуду, чтобы мать успокоилась. А тут...

Попросил я, правда, у моря прощенья. Пошёл после спектакля, взбудораженный, сам не свой, на берег Амурского залива. На берегу сидел. Думал. Чувствовал себя виноватым... Но знал уже, что нахожусь во власти чего-то для меня не очень понятного, крепко меня захватившего. У меня было огромное желание посвятить себя сцене. Однако, я не решался поступать на театральный факультет. Всё было как-то странно, неопределённо - меня чудовищно терзало ощущение неуверенности. Вспоминал художественного руководителя. Прямо же сказано было - актёрского во мне ничего нет...

И опять - чистая случайность: вдруг попадается мне на глаза объявление. В Институте искусств идёт дополнительный набор на театральный факультет. И я это объявленье прочитал. А как прочитал, так и рванул туда. Навис над вахтёршей - "Где тут в артисты берут?". Она, серенькая, маленькая, даже испугалась, по-моему. Молча указала на красивую женщину, которая спускалась по лестнице мне навстречу, как сама судьба. Может быть самый главный человек в моей творческой жизни. Удивительная женщина Вера Николаевна Сундукова. Строгая, красивая, с лёгкой проседью в волосах!.. Это фантастика какая-то была: она видит меня, бледнеющего, краснеющего, не владеющего собой. "Я хочу быть актёром!" - выпалил я.

Разумеется, ни стихов, ни басни, ни прозы - короче, ничего я не знал, только от желания весь трясся. И вот что-то она, Вера Николаевна, во мне углядела. Потому что не выгнала, а велела выучить хотя бы басню и прийти завтра.

...На что я надеялся, когда поступал, не знаю. Мне уже 21 год был! И среди поступающих считался я большим переростком. Те - со школьной скамьи.

Ну, как я басни в панике, в спешке добывал, это вообще разговор особый. Подряд ко всем прохожим, к совершенно незнакомым людям, на улице стал приставать: нет ли у кого басен на время? И надо же - нашёлся один хороший человек. Повёл к себе домой и дал книжку Крылова. И вот, у себя уже, листаю я её лихорадочно. И все басни - длинные!.. А экзамен - уже на утро.

Всю ночь учил - такую басню отыскал всё же, которая в книге покороче показалась. "Белка в колесе". Ещё стихотворение Лермонтова получше вызубрил. "На смерть поэта"... А утром вдруг оказался зачисленным! Я понимаю так, что авансом. Потому что читал я ужасно. Просто бездарно. Но с душой, правда.... И являл я собой там нечто вроде пылающего факела.

Может быть, меня даже из милосердия взяли: побоялись, что я тут прямо, у них на глазах, и помру. И все ведь, кто прослушивал, были против меня! Кроме Веры Николаевны. Вера Николаевна стала моим первым учителем - она оказалась одной-единственной в институте, кто сразу и навсегда поверил в моё будущее.

Но стеснительность моя, несмотря на морское прошлое, долго ещё давала о себе знать. Стоило Вере Николаевне Сундуковой испытующе поглядеть на меня, как я тут же покрывался краской. Только на пятом десятке я научился как будто владеть собой так, чтобы не краснеть, да и то... Скорей всего, не вполне.

И в институте тоже: ну до того чувствовал себя неумелым в том, что легко делается другими, которые много младше! Пока шли всякие там этюды... Никак не мог я понять всех этих глупостей - работы с воображаемыми предметами. И тяжело мне, и стесняюсь я чего-то, и боюсь. Они, юные, легко всё это делают, играючи! А у меня за плечами груз - он же на меня давит: и ремеслуха, и погибшие сейнера, и много ещё чего... Ну, не могу я, как они, да и всё тут! Я столько всего перевидел, а тут - в эти бирюльки надо как-то там играть...

В общем, был таким великовозрастным дуболомом. И сам понимал, что всё у меня идёт - из рук вон плохо. Можно было, конечно, сто раз плюнуть, бросить институт. Но вокруг - представить даже трудно, какие талантливые ребята находились вокруг. Да просто быть рядом с ними - уже счастьем казалось. Я готов был хоть с алебардой на сцене молча стоять, лишь бы - с ними.

Года два кряду меня из института выгоняли: все признаки профессиональной непригодности - налицо. Я даже стипендию не получал. На заводе электриком подрабатывал. Но занимался, правда, в институте подолгу, сверх положенного.

И вот ещё замечательное имя - Крылов Николай Владимирович: ах, какой человек, какой учитель был! В моей жизни и потом прекрасные люди встречались. Например, Всеволод Семёнович Якут. Дело даже не в том, что с его лёгкой руки я оказался потом в Московском театре имени Ермоловой. И даже не в том, что это был выдающийся артист. А в том, что был он удивительно красивым человеком. И много кого ещё я мог бы назвать в этом ряду. Но Вера Николаевна Сундукова, Николай Владимирович Крылов и Сергей Захарович Гришко оказались у меня самыми первыми - самыми бескорыстно со мной намучившимися.

А вот когда уже пошли отрывки, тут как-то моя творческая жизнь в институте наладилась. Оказалось, что роль, в которой определена личность вот что получается. Первый мой отрывок был из "Поднятой целины". Я играл Нагульнова. А Размётнова - Юра Кузнецов, известный затем питерский актёр. На этом все надежды разом оправдались. Именно тогда во мне произошёл своеобразный перелом. Я вдруг почувствовал себя именно Нагульновым почувствовал в себе его темперамент, жёсткость и юмор, драму и трагедию его жизни. И всё это я - сыграл. Да нет, пожалуй даже не сыграл, а по-настоящему прожил.

С того момента играю всё - одни пятёрки идут. И с третьего только курса выгонять за бездарность меня уже перестали.

Дипломной моей работой стали роли лётчика в "Маленьком принце" Сент-Экзюпери и Ивана Коломийцева в "Последних" Горького. Поставили "отлично". За обе роли.

После института играл я сначала во Владивостоке, в Приморском краевом драматическом театре имени Горького. Причём, достался с ходу - Достоевский: "девятый вал" для любого актёра. Первая же роль - Родиона Раскольникова в "Преступлении и наказании". В этом образе надо было сочетать тонкость внутренней организации и особую неустроенность душевной жизни. И при этом надо создать чисто русский характер, погружённый в поиски истины. И привести героя к очистительному бунту собственной совести.

Психологически я, конечно, не был готов к такому материалу. К тому же, на исполнителя главной роли всегда сильнейшим образом давит чувство повышенной ответственности - в его руках судьба спектакля. Если только он не найдёт верного ключа, то всех подведёт. На репетициях меня ретушировали с утра до вечера. По молодости лет чуть крыша не поехала. Из материала я, можно сказать, вообще не выходил. Ночами, во сне, по десять старушек "тюкал". Просыпался от ужаса в холодном поту. К счастью, был рядом хороший режиссёр Лёва Аронов. Спасибо ему... И теперь убеждён: к Фёдору Михайловичу надо приближаться осторожно, осознанно. Иначе это чревато не самыми лучшими последствиями.

Трудно, тяжело репетировал. Ведь Достоевский не просто вскрывает душу человека - он её беспощадно обнажает вновь и вновь. Для меня он - самый русский писатель из классиков, самый любимый и... до сих пор самый опасный. Опасный, потому что подчиняет себе, обволакивает душу, заглядывает в неё больно в ней резонирует.

И видимо, растерялся я всё же в свои двадцать четыре года перед многообразием красок, перед бесчисленными уровнями мысли - внезапно прикоснулся к слишком мощному пласту. Довёл я себя до такого нервного и физического истощения, что не выдержал мой организм. Даже премьеру пришлось откладывать на несколько недель...

Но сыграл потом. И вроде, говорят, неплохо. Это была для меня ещё одна хорошая школа. С тех самых пор Фёдор Михайлович стал одним из самых любимых моих писателей. Он и Чехов.

Потом я переиграл почти во всех пьесах Чехова. А вот Иванова так и не сыграл. Больше всего на свете мечтал я о трёх ролях - Иванова в "Иванове", Феди Протасова в "Живом трупе" и Флягина в "Очарованном страннике". Сыграл же - только Ивана Северьяновича Флягина...

УРОКИ ПРОВИНЦИИ.

НЕ РАСПАХИВАЙСЯ - НЕ ПОДСТАВЛЯЙСЯ - ДЕРЖИ ЯЗЫК ЗА ЗУБАМИ.

Когда наш главный режиссёр Басин уезжал из Владивостока в Саратов, режиссер Лев Михайлович Аронов посоветовал пригласить и меня. И с 1970 года для меня начался саратовский период. Я никогда не забываю мою провинциальную школу. Девять с половиной лет Саратовского академического театра им. К. Маркса могут многому на всю жизнь научить. Это - колоссальная жизненная и творческая школа.

Пожалуй, уже только в столице понимаешь, как важно для любого актёра пройти через провинциальную сцену. Я ни в коем случае не говорю сейчас о "провинциальном" искусстве - в настоящем искусстве провинциальности не бывает. Настоящее искусство не зависит от того, в каком городе оно осуществляется: в столице или в заштатном городке.

Меня, не так давно, кстати, спрашивали во Владивостоке, нет ли у меня желанья с какой-то своей ролью ввестись в один из репертуарных спектаклей Владивостокского театра, где я когда-то играл. Но, во-первых, я боюсь таких экспериментов. Ведь сложившийся спектакль - это такой сложный организм! Вторгаться в него - дело неоправданно рискованное. Конечно, на известное столичное имя зритель пойдёт живее. Но ради чего всё это? Я считаю, в провинции потрясающие актёры. Всегда есть среди них и блистательные, и талантливые. И вовсе не значит, что столичный актёр - лучший актёр. У кого как складывается судьба.

А владивостокскую публику я очень люблю. Только вот выступать мне перед нею намного сложнее, чем, скажем, в Мурманске или Екатеринбурге. Волнения больше.

В Саратове я играл Вершинина в спектакле "Три сестры" Чехова. Мелузова играл в "Талантах и поклонниках" Островского. Шаманова в известной пьесе Вампилова "Прошлым летом в Чулимске". Князя Мышкина в "Идиоте". Да, так получилось: через семь - восемь лет после Раскольникова на сцене театра драмы им. Горького во Владивостоке, снова - Достоевский... Чтобы князя Мышкина как следует сыграть, необходимо было самому уйти в определённое психологическое состояние, в реальной жизни мне совершенно не свойственное. Уйти-то уходил, да вот возвращаться оттуда тяжело...

Было много других ролей. Константина в "Детях Ванюшина", Лисандро в "Мадридской стали", Чешкова в пьесе Дворецкого "Человек со стороны". С пьесой "Человек, который знал, что делать" наш театр приехал на гастроли в Москву. В ней я играл Чернышевского. Тут два московских театра одновременно пригласили меня на работу. Но, по разным причинам, я тогда отказался. Остался в Саратове.

В провинции много сложностей, с которыми столичный актёр не сталкивается. Здесь, в Москве, большое количество театров и огромное количество зрителей - театральных зрителей. Потому удачные спектакли могут существовать в столице по нескольку лет. А в провинциальных городах они редко выдерживают такой срок. Репертуар там обновляется гораздо чаще, и актёр всегда в работе над новыми ролями. Это замечательно, потому что ты живёшь насыщенной жизнью. И, тем не менее, не достигаешь такой популярности, какой может достигнуть столичный актёр.

В столице можно прорваться на радио, на телевидение, в кино. А провинциальный актёр, не менее талантливый, будь он семи пядей во лбу, такого выхода на большую аудиторию не имеет. Там очень мало вариантов реализовать свои возможности и большая зависимость от театра, в котором он работает - уходить, в общем-то, некуда.

Но многие ведущие актёры в столичных театрах - это бывшие провинциалы. Есть, конечно, выдающиеся, потрясающие актёры-москвичи, такие как Юрий Яковлев, например. Однако в кино режиссёрам и их ассистентам я бы советовал почаще искать исполнителей ролей для фильмов в глубинке. Чем дальше от Москвы, тем меньше личность задавлена асфальтом и суетой. Провинция дала искусству очень мощных, сильных актёров - таких, как Евгений Евстигнеев, Владимир Самойлов, Валера Приёмыхов, Олег Янковский...

Саратовский период преподнёс мне, конечно, много уроков. И правило у меня с тех пор выработалось простое: пришёл в коллектив, в любой коллектив, - не расслабляйся. Не выворачивай душу наизнанку перед коллегами - не расходуй себя на это, не распыляйся в быту: сохраняй самое сокровенное в себе для зрителя.

Не всё, конечно, зависит только от нас самих. Судьбу свою мы можем предполагать, а уже Бог ею располагает. Но у меня всё-таки большей частью сбывается то, о чём я мечтаю. Задумываю, к примеру, встречу с человеком - и обязательно она рано или поздно произойдёт.

В Саратовском театре я работал в паре с Олегом Янковским. Он уже снимался в фильмах "Служили два товарища", "Щит и меч" и вдохновенно рассказывал о съёмках. Я тоже стал думать о кино. Надо сказать, что кино я всегда любил взахлёб, необузданно и страстно, как мальчишка. Я навечно очарован кино... И тогда же, в Саратове, я стал сниматься. В 1974 году меня пригласила на кинопробы в фильме "Самый жаркий месяц" ассистент режиссёра Наталья Эсадзе. Пока там думали да решали, в коридоре Мосфильма меня перехватила другая киногруппа. И меня утвердили без кинопроб на роль Алексея Углова в фильме Ф. Филиппова "Это сильнее меня". Кинематографический период начался с этого. Потом играл я сталевара Бориса Рудаева в многосерийном телефильме "Обретёшь в бою", Игоря Ивановского в "Дожить до рассвета", Станицына в "Меня ждут на земле".

Особо больших художественных открытий на материалах таких ролей сделать вряд ли кому удалось бы. Но было в этих сценариях нечто привлекательное для меня. С одной стороны - откровенная, вроде бы, публицистичность, а с другой - конфликтность, острота ситуаций. Мне нравился нравственный максимализм моих героев. И я изо всех сил старался наделить их и добротой, и интеллигентностью, и душевной щедростью... Однако, было понятно, что это - полууспех: играть надо в каком-то другом, новом качестве.

Мне чудилась некая опасность в экранной положительности моих героев. Надо было как-то уходить от типажности - к характерам, в которых заложено было бы какое-то серьёзное противоречие. Хотелось, чтобы каждая роль была пробой сил в новом материале, в новом неожиданном ракурсе, в новом, может быть, жанре. Мне хотелось гораздо большей контрастности в самом характере будущих героев. Но тогда мало что зависело от моих желаний.

Потом я снимался в фильме Валеры Ланского "Приезжая" и одновременно в фильме Сегеля "Риск - благородное дело". Так вот, именно фильм "Приезжая" стал тем фильмом, который многое перевернул в мне. Встреча с Ланским оказалась судьбоносной - он нашёл во мне что-то, о чём я и не подозревал в себе. Благодаря ему произошла серьёзная переоценка того, что мною было наработано.

Наверно, мы оба не были тогда готовы к встрече друг с другом. Он видел образ шофёра Баринева, первого парня на селе, совсем иным - и внешне, и внутренне. Я же, как киноактёр, не умел тогда многого из того, что требовалось этому режиссёру. К счастью, через какое-то время стало понятно: его видение роли и моё совпадают в одной точке - как сила любви способна преобразить человека, вывести его к доброте и мужской ответственности за любимую женщину. И здесь Ланскому требовался от актёра очень тонкий и сложный психологический рисунок. Уже в процессе совместной работы он буквально вытаскивал, извлекал из меня такие поведенческие реакции, ценности которых я, может быть, сам не увидел бы. До сих пор дорожу тем кинематографическим опытом, который был приобретён мною в фильме "Приезжая" по сценарию Артура Макарова...

А фильм Я. А. Сегеля "Риск - благородное дело" вышел на экраны весной 1977 года. Действие в нём развивается на одной из киностудий, куда случайно попадает мой герой - бывший спортсмен Юрий Русанов. Он становится по ходу сюжета сначала каскадёром, а потом и актёром кино. Образ не простой, в характере заложен драматизм. И приходит Юрий Русанов к тому, что в жизни побеждают решительность и мужество. Это была тоже по-своему интересная, по-своему ценная для меня работа.

Особенно сильно меня влекли такие роли, в которых можно выявить связь с родной землёй. Когда Родина - условие бытия. Высота этих переживаний влекла. Можно себе представить, как я обрадовался, получив роль Алёхина. Я счастлив был такой возможности - создавать противоречивый, трагический образ великого русского шахматиста в фильме "Белый снег России". Он вышел на экраны в 1980 году, после ряда фильмов, в которых я играл, - после "Так и будет", после "Похищения "Савойи". Белый снег России возникает в самые острые, в самые тоскливые моменты жизни Алёхина, оставшегося без Родины...

Сценарий был написан А. Котовым и Ю. Вышинским. Режиссёрская работа Ю. Вышинского. А начинается всё - с кадров небывалой славы. С триумфа русского шахматиста. Буэнос Айрес, матч на первенство мира. Александр Алёхин сокрушил непобедимого Капабланку...

Не мною это подмечено, но самые тяжёлые ошибки человеку свойственно совершать на немыслимом своём взлёте, на самом гребне успеха. Вот где нужно быть особенно осторожным... Алёхин не возвращается в Россию.

Потеря Отчизны - и бесконечная, до самоотречения, любовь к шахматам, к этому виртуозному искусству, в котором его трудно превзойти! Всё это сложно и больно переплелось в Алёхине. Не случайно он пишет: "Человек без Родины всегда одинок. Одинок в счастье, одинок в забвении, одинок в смерти".

Все оставшиеся годы его будет преследовать тоска по России. Единственная нить, которая связывает его с прошлым, это только шахматы Чигорина (подарок Крыленко, который руководил в те годы шахматным движением в СССР и благословил Алёхина на завоевание шахматной короны). С этими фигурками он не расстаётся до конца своей жизни.

Образ Алёхина делался как раз на противоречиях в характере - это было именно то, о чём я мечтал. Робость сменяется решительностью, приступы тоски чередуются с припадками гордости. Всё должно держаться на внутренних жесточайших противоречиях, увы - свойственных гениям. И всё - на сострадании к Алёхину-человеку, на любви к нему - к нашему соотечественнику...

Очень большие возможности были даны мне самим сценарием. Особенно - в сцене сеанса вслепую на тридцати двух досках. Против тридцати двух фашистских офицеров. Как же Алёхин презирает и ненавидит своих соперников с их арийской спесью! И как его поведение на сеансе оценено потом немецким генералом? "Дерзость!.. Ваше место за колючей проволокой!"

Этот эпизод по сюжету гениально замкнут с другим эпизодом - Алёхин узнаёт, что война окончена полной победой Советского Союза. И вот на смену радости за страну приходит трагическое понимание своей полной непричастности к этой победе... Там, за тридцатью двумя досками, он, русский человек, фашистов победил. А вот основную битву - её оставленная им Родина выигрывала в тяжелейших испытаниях без него. Когда он, Алёхин, сидел здесь, был в стороне и не имел никакой возможности помочь своей стране, своему народу... Теперь там - грандиозный праздник, к которому он, добровольный изгой, не приобщён. Он - чужой там, на Родине.

И вот в захолустном уголке Португалии состарившийся на чужбине Алёхин готовится за своей чигоринской доской к матчу с Ботвинником. Он хочет выиграть, хочет играть - непременно в Москве! И он умирает - легко, спокойно, перед самым долгожданным возвращением в Россию. Умирает с уверенностью человека, которому судьба подарила наконец-то возможность исправить неверный шаг, подвести итог его горестной судьбы!

До сих пор благодарен кинематографу, что он подарил мне встречу с реальной гениальной личностью. И, благодаря этой работе над трагическим, вечно тоскующим образом великого, бессмертного Алёхина, многие, очень многие вещи открылись для меня в новом свете...

Я снимался вместе с Всеволодом Якутом, он играл роль Ласкера. Ласкера, лишённого нацистами Родины, который прекрасно понимает Алёхина, лишившего себя Родины. От Якута я и получил приглашение в Москву. Всеволод Семёныч, правда, долго присматривался ко мне. Только потом уже позвал показаться главному режиссёру театра имени В. Ермоловой - Владимиру Андрееву. И решилось всё, в общем-то, за пятнадцать минут. Опять - случай.

Приехал я в Москву, показался Андрееву - и прослужил в Ермоловском театре пять лет... Да, перебраться в Москву я мог и раньше. Предложений к тому времени было уже несколько. А вот решился на это - не сразу. В частности, о переезде был у меня когда-то разговор с Олегом Ефремовым. Честно говоря, мы не поняли тогда друг друга. И я вернулся в Саратов. Но с Владимиром Андреевым у нас всё получилось быстро и просто. Мы сразу ощутили духовную близость. И она не покидает нас до сих пор.

В Москву мы, семьёй, переехали в 1980 году. И здесь без жилья особо не бедствовали. Жили сначала в общежитии на 3-ей Тверской-Ямской. Дверь в нашу комнату не закрывалась - много было новых знакомств, гостей, песен, танцев, веселья. Андреев пообещал, что получу я квартиру через год - мы получили её уже через 10 месяцев.

Часто слышу такой вопрос: что для меня важнее: театр - или всё же кино. Для меня театр - это мой дом, а кино - это гостиница, где ты прописываешься временно. Но возвращаюсь-то я всегда - в театр. И всегда - с удовольствием. Театр никогда не умрёт, потому что нет ничего прекраснее живого дыхания актёра. Если в кино ты можешь выложиться в дублях - и всё остальное от тебя уже не зависит, то в театре изволь каждый день выкладываться на полную катушку - и на глазах у зрителей. Театр отбирает больше - и больше даёт.

Но есть у кинематографа одно, не менее мощное, свойство. Оно способно раздеть актёра догола - за счёт крупных планов выявить такие вибрации души, которые редко прочитываются в театре. И всё же театр - более загадочное искусство. В нём больше необъяснимого, живого и вечного. Оно в меньшей степени подвержено технологическому процессу.

Однако, я не провожу такой уж резкой границы между работой в театре и работой в кино. Как-то Жана Габена спросили, что лежит в основе кинематографа. Он отметил три фактора: во-первых - сценарий, во-вторых сценарий, и в третьих - сценарий. Если есть мощная первооснова, если заложен в тексте полноценный характер, то не важно, где именно ты его сыграешь - в театре, в кино, на телевидении... И, работая над ролью, о зрителе думаешь далеко не в первую очередь. Постичь характер героя, эпоху, найти точный образ, пластику - много всего стоит первым номером. Но в итоге - всё равно, всё сводится именно к зрителю. К его оценке, к его восприятию. И, может быть, в меньшей степени - от кинокритиков и театроведов. Такая получается последовательность...

А самое главное в творческой судьбе любого актёра - это талантливый режиссёр. Вот - истинная благость. У каждого актёра в работе над ролью есть изначально некая заданность, она диктуется ему и драматургией, и, конечно же, режиссёром. И мало кого из актёров раскрывают с точки зрения его собственной сути. Очень часто режиссёр проходит мимо актёрского миропонимания, не особенно в него вглядываясь: раз - и проехали... Может быть, актёр всю свою жизнь занят тем, что ищет своего режиссёра... Если говорить о себе, то мне особенно хорошо работалось с Валерием Лонским, с Евгением Матвеевым, Владимиром Меньшовым. Однако хотелось попробовать и себя в режиссуре.

Эта мечта тоже со временем сбылась. Фильм "Только не уходи" - мой режиссёрский дебют. Теперь можно сказать, что сценарий был не из лучших. Да и тема - не моя. Но сам процесс съёмок был потрясающим. По крайней мере, для меня.

"ГЕН ЗАЩИТЫ"

Признаться, в киносценарии фильма "Мужики" я ничего особенного поначалу не увидел. Трижды отказывался от участия в съёмках: прочитал так, какая-то мелодрама. Потом искал новые причины, чтобы отказаться.

Их, причин, действительно было много. В то время был я сильно загружен. И много поступало других предложений, других сценариев. Некоторые из них казались мне куда более интересными. Не проникся я сразу духом этого фильма, его атмосферой. А потом - одна кинопроба, другая. Разговоры... Работа с режиссёром Искрой Бабич позволила многое переоценить. Наши отношения отнюдь не были простыми, но тем не менее сумела она заразить идеей фильма. Знакомство с человеком, подлинная судьба которого легла в основу сценария, - эта встреча как раз многое и решила.

Мой герой Павел Зубов умеет сострадать другому человеку, при том, что есть у него наносное, вступающее в конфликт с отцом - носителем корневой нашей основы. Несдержан он, может вспылить, нагрубить. Но в душе у Зубова всё гораздо сложнее. Преобладают в нём душевная доброта, совестливость, честность. Он человек чистый, надёжный...

Только уже во время съёмок пришло ко мне ощущение реальности происходящего: я начал понимать правду этого человека - логику поведения, мотивы его поступков... Очень близкий мне характер и редкостно интересный!

Помню, после выхода на экран "Мужиков" на мой адрес пришло огромное количество писем со всей России! Чаще всего писали дети, которых бросили родители, или те, кого оставил отец и воспитывала одна мама. Ребята-полусироты приглашали в папы - отождествляли меня полностью с героем фильма, просили удочерить, усыновить, чтобы жить всем вместе, в той семье, которую они увидели в кино. Взрослые просили помощи, совета - спрашивали: "Что делать? А как поступили бы вы на моём месте?" Писем было - тысячи, многие из них до сих у меня хранятся. "Спасибо вам, Александр Яковлевич, за фильм "Мужики". Мы посмотрели, и с нами случилось невероятное: фильм объединил семью". Или вот: "...Посмотрел картину - и всё во мне перевернулось. Я вернулся в семью и сейчас счастлив. Спасибо вам большое".

Конечно, кино не должно давать рецепты и уж тем более - не должно учить. Кинематограф - это вовсе не лечебный центр. Скорее - это центр диагностический. Но когда фильм точно ставит диагноз, то благодаря этому диагнозу кто-то находит в себе силы измениться. Порой маленького щелчка достаточно, чтобы не осиротели дети, чтобы жена лишний раз слезу не пустила, чтобы дом не потерять.

Фильм, я думаю, получился потому, что в нём выявлены лучшие, а не худшие человеческие качества. Особенно - народное умение ощущать чужую боль сильнее, чем свою. Там есть один привнесённый момент. В жизни человека, пережившего эту историю, не было эпизода с собакой. Это уже деталь, найденная в процессе работы над фильмом, но она получила интересное звучание. В том, что Павел Зубов возьмёт с собой всех детей, уже ни у кого не было сомнений. Но все переживали: возьмёт ли он собаку?.. И то, что взял, - это было уже что-то: делать добро - так уж всем, никого не оставляя за бортом. Если делать добро, так без меры. И не ждать платы за это.

Пишет мне каракулями маленькая девочка, называя меня не моим именем именем моего героя: "Дядя Паша! Спасибо за фильм "Мужики", мой папа вчера посмотрел картину и купил мне шоколадку. Ура!".

Почему телешоу, посвящённые семейным отношениям, не особо на кого воздействуют, а этот простой характер, собравший разномастную семью воедино, вызывает такой отклик? Потому что здесь люди видят конкретного, похожего на многих из них, человека. И отзывается народная Россия - она тянется к объединению в самой себе, тянется к натуре, вокруг которой становится надёжно жить. Вокруг которой можно сплотиться.

Кинокритик Т. Беляева писала потом, что фильм "реабилитировал мужчин в глазах огромной зрительской аудитории после выхода на экран фильмов о "странных женщинах", где современный мужчина был рыхл и вял в поступках и чувствах". Павел в "Мужиках" стал человеком действия.

Через полосы испытаний проходит каждый из нас и не всегда удачно. Моя семья - моя крепость. Но кризисы в ней неизбежны. Наступает полоса разочарования в семейной жизни - и счастливой семьи уже нет. Есть несчастная семья, в которой страдают все по-своему. И в этом, как ни парадоксально, заложена здоровая основа: через страдания осознаёшь, где счастье истинное. Но я за то, чтобы испытаний на долю человека выпадало как можно меньше.

Плохо, если в семье, когда она подвергается испытаниям, выход из конфликтной ситуации ищет один только человек, а не двое. А когда не ищет никто - тогда происходят трагедии. Поворачиваемся друг к другу затылками, и потом трудно их развернуть.

Да, каждый из нас рождается со своей позицией. Но беда наступает в тех семьях, где каждый считает: моя точка зрения - главная. Поэтому так важно, чтобы в доме был своего рода индикатор, упреждающий конфликт. Такого прибора наука не изобрела, да и вряд ли это нужно. Женщина - вот кто фиксирует душевное равновесие в семье в первую очередь. В любой ситуации она должна чувствовать и поддерживать мужское начало, возвышать мужчину. Но как только, хоть один раз, она унизит мужа, да ещё прилюдно - всё: это начало конца.

Женщине, как существу слабому, агрессивность как-то не к лицу. Ей ведь ничего не стоит создать хотя бы видимость: она - слабее всё-таки своего мужа. Но вот что мне не нравится в иных женщинах, так это стремление подавлять, руководить и через это самоутверждаться. Самоутверждение - дело хорошее, но не такой ценой: не должно оно осуществляться через унижение близкого человека. Слабостью женщина сильна, слабостью. Потому и хочется её защитить. А если в мужчине опрокидывается этот вот "ген защиты" - всё хорошее уже кончается: ничего уже не надо.

Принято считать, что мужчина - добытчик, воин, на амбразуру пойдёт... Это - упрощённое понимание. Конечно, он прежде всего - хозяин. Но не в домостроевском представлении: как сказал, так и будет. Я против такого домостроя. Вы думаете, у мужчин не бывает моментов и даже периодов слабости? В жизни случаются ситуации, когда он нуждается в поддержке. А ведь от женщины достаточно бывает в таких случаях всего лишь намёка на понимание, полуслова, полувзгляда. Тогда мужчина становится стократ увереннее в себе и решительней. И она будет под его крылом.

Конечно, талант любви к человеку - это дар, как всякий талант. И когда обладатели этого дара - он и она - найдут друг друга и обменяются дарами любви, вот тогда это будет счастливая семья.

Дальнего, чужого любить легко, дальний нами невольно идеализируется. Любить ближнего - намного сложней. Любовь к ближнему - понятие не просто евангельское и не столько чувственное, сколько социальное и нравственное. Это - скрепы нашего общества. К сожалению, многое сейчас воздействует на нас, с экранов и со страниц, только одним образом: чтобы эти скрепы раскачать, разрушить, разбить...

Например, воспринимать фразу "заниматься любовью" как современную, привычную - наивно и очень опасно. Поскольку она оскорбительна и для чувственных отношений, и для отношений родственных: к матери, к ребёнку, к друзьям. Она унижает вершины поэзии, театра, музыки, живописи. Она уничтожает ценность и смысл любви, её созидательную великую духовную основу. Высокая любовь - это наша всеобщая человеческая сплочённость в итоге. А "заниматься любовью" могут люди остывающего, циничного, пресыщенного сердца, которым не дорог ближний - дорого только животное занятие, не обязывающее ни к чему. Люди, чужие друг другу, равнодушные люди распада - какая между ними может быть любовь? Что бы они там друг с другом не вытворяли, всегда это было и всегда будет чуждо России. Чуждо, дико, омерзительно.

Очень люблю в фильме "Любовь и голуби" своего героя Васю Кузякина. За его душевную чистоту люблю. Он - дитя природы. Действие происходит в сибирской деревне наших дней. Мой Кузякин - характер русский, сибирский, мне понятный.

Мне часто кажется, что не мы выбираем роли, а роли выбирают нас. Я многое делаю по хозяйству своими только руками. Но в этом деле я любитель. Профессионалами были мои предки. Однако по моему мироощущению Фёдор Баринев в "Приезжей", Павел Зубов из "Мужиков", Кузякин из фильма "Любовь и голуби" мне близки. По-моему, тот же Кузякин, который по-детски возится с голубями, сегодня востребован обществом.

И ещё - вот что фильм "Любовь и голуби" открывает, весьма важное: через искушение познаётся настоящая это любовь или не настоящая. Не случайно моя супруга по фильму Нина Дорошина говорит: "Не случись этого (связи с Раисой Захаровной - Людмилой Гурченко), мы так бы и не узнали, как любим друг друга".

Казалось бы, фольклорный почти образ Ивана-дурачка - образ Кузякина. В немецком, французском фольклоре тоже существуют образы непутёвого Ганса, Жана. Но западно-европейский дурак существует, так сказать, в чистом виде в виде болвана как такового. А наш Иван-дурачок на деле-то всегда оказывается умнее своих умных братьев. Умнее, мудрее, дальновидней, потому что - добр. В доброте вся сила. И ведь это он - этот самый русский доверчивый Иван, которого всю жизнь только и делают, что обманывают все, кому не лень, - войну выиграл!

Он и сегодня страну из болота вытащит. И по большому счёту я в этом не сомневаюсь.

ОХОТА НА БУТЫЛКИ

Сейчас каждый человек России живёт в неественном режиме - в режиме огромных нервно-психических перегрузок, ничем не оправданных, искусственно созданных. И каждый ищет сам для себя такой способ, который позволяет выйти человеку из стресса, сбросить накопившуюся душевную усталость. У меня это так: разуешься, босиком пройдёшь по земле - всё сразу отпускает. А уж если к ручью прийти - поклониться ему, прикоснуться, напиться: ощутить через это вечную чистоту природы и этим очистить себя от мирской суеты.

К ручью именно прикасаться надо. Я люблю слово "прикосновение". Руки к руке. К ручью... Кланяться воде надо. А не сосать, стоя, прямо из бутылки кока-колу. И не "пожирать гланды", как в американских фильмах актёры целуются. Это вампиризм какой-то, а не поцелуй - сосут друг друга, как вампиры. Нет в этом чистоты - нет тонкости прикосновения.

Меня спрашивают иногда: "А правда, что актёров в институте специально целоваться учат?". Это - абсолютная правда. Как же иначе, если ты в стопятидесятый раз играешь спектакль, но пылкость чувств и их выражений должна быть свежей? Это всё техника. Мы поцелуи на этюдах отрабатывали со сжатыми губами, но на вид весьма правдоподобно. (Это же как удар кулаком совершенно не обязательно, обладая нужной техникой, по-настоящему бить морду другому актёру, чтобы зрители поверили в удар). Наше искусство отражает наше понимание любви - не чьё-то, привозное, которое становится уже на экранах стандартным. Где жадно хватают всё, что под руку подвернётся, - это не любовь: там нет высоты переживания. И это всё русской душе не только не свойственно, но противопоказано, как уродство. Неизуродованная душа нашего человека сама такое искусство отторгнет и не примет... Другая у нас культура. Потому и искусство у нас - другое.

И в песне - я не столько пою, сколько прикасаюсь к ней... Это - ещё один способ у меня отдохнуть душой: взять гитару. Сам не сочиняю. И хочется, но попробовал раза два - ничего толкового не получается. Бог не дал мне такого таланта - ни стихов создавать, ни музыки. Но очень люблю народную музыку, романсы, цыганские напевы и, конечно же, казачьи песни.

Нотной грамоты не знаю. Владею максимум пятью аккордами. Но этого достаточно, чтобы аккомпанировать себе на концертах..

А отдыхать душой от работы, от всего трудного и тяжёлого, что с нами происходит, - умение важное. И наверно, мы его недооцениваем. Во многом причину пьянства я объясняю тем, что перенапрягается наш человек. Слишком долго и отчаянно пережигает он себя, когда, почти безрезультатно, борется за право на существование. А возможности такой, существовать, ему почти не оставлено. И загоняет он себя в конце-концов в угол - своим чувством повышенной ответственности перед близкими, перед семьёй. А потом не умеет выйти оттуда нормальным образом. И приучивается выходить - через выпивку. К сожалению, это не только к нервной разгрузке ведёт, но и к деградации личности. Вот что страшно.

С другими моми увлечениями дело обстоит сложнее. К игре в бильярд я отношусь очень серьёзно. Это ещё в детстве началось. У нас в Забайкалье, в посёлке, была воинская часть. Там лётчики базировались. Для них построили Дом офицеров, где стоял бильярд. Так что, я с двенадцати лет играю. Профессионалом не стал, но играю, мягко говоря, неплохо.

Играть в бильярд на деньги я попробовал. Один только раз. И быстро понял, что играть, держа в голове "финансовый интерес", это не моё. Что-то с деньгами я не в ладах - пришлось расстаться тогда с собственным костюмом... В карты пробовал на деньги играть. С тем же примерно результатом.

Я сейчас смотрю на игроков в передаче "Что? Где? Когда?". Раньше, когда они играли на книги, было интересно. Как только стали играть на "зелёные" и на наши рубли... Когда видишь потное лицо, затравленный глаз, когда "жёлтый телец" подавляет творческую атмосферу, мне становится уже не интересно. И затмение мозгов идёт - у тех, кто играет, и у тех, кто смотрит, сидит у экранов. Расплата за такие шоу наступает неизбежно. Она бъёт по нашему мироощущениею - меняет его в опасную сторону.

Это же взаимоисключающие понятия - денежный интерес и творчество. Одно неизбежно подавляет и разрушает другое. Либо - либо... В рыночное искусство как таковое я не верю. Рынок пожирает искусство, что мы и видим теперь на каждом шагу. Настоящее искусство в режиме жёсткой денежной зависимости от рынка уходит в подполье. Эту зависимость от денег выдерживает только творческий суррогат, безвкусица, дурной штамп на потребу низменным интересам публики. В таких условиях искусство обречено на вырождение, опошление, нравственную деградацию.

Не всегда, конечно, удаётся жить по высшему счёту, в соответствии со своими идеалами. Идёшь второпях и на какие-то компромиссы, захлёстывает суета: всё бывает. Но потом, когда осознаёшь, что поддался, обливаешься холодным потом, страдаешь и просишь прощения у Всевышнего... Компромисс компромиссу, конечно, рознь. И по большому счёту я никогда не предам своих принципов: не смогу. И болезненно переживаю, что сегодня многие наши ценности продаются и предаются.

Искусство, лишённое и финансирования, и, наконец, привычного места в жизни, гибнет. Хотя именно оно и должно спасти наше общество - заложить здоровые семена в душе молодого поколения...

В любой игре, не только в большом искусстве, для меня важен лишь сам процесс, без ставок на рубли: интересен чистый азарт. Даже когда ты отдыхаешь душой, когда, проиграв, кукарекаешь под бильярдным столом, в этом что-то есть. Уж мне-то приходилось кукарекать не раз...

У меня партнёр самый замечательный - Миша Евдокимов. Мы часто с ним уезжаем куда-нибудь в глухомань, где есть бильярдная доска. Можем сутками играть, часами ходить вокруг стола, не уставая. И от этого удовольствие получаем невероятное.

А вот охотник я отвратительный. Ружьё у меня есть, но ни одного животного я в жизни не убил. Однако один грех у меня был. На Шпицбергене, много лет назад. Там наши угольные шахты были, расположенные на норвежской территории. Нас пригласили поучаствовать в отстреле оленей. Трава в той местности растёт плохо, олени погибают, поэтому желающим выдавали лицензии на отстрел небольшого количества оленей.

Каждый из нас получил по ружью... Помню, что на курок я нажал. Выстрелил. Уверен, что не попал. Точнее - попал, наверняка, не я. Потому что справа и слева от меня стояло восемь профессиональных охотников, отличных стрелков. И всё равно... Не люблю вспоминать об этом.

Когда я подошёл к убитому оленю и увидел ещё не застывшие глаза, полные боли и слёз, понял: в жизни у меня не поднимется больше рука, чтобы навести ружьё и спустить курок, прицелившись в невинную беззащитную жертву. И на "охоту" я хожу только из эстетических соображений.

По бутылкам люблю стрелять - словно по мерзости, которая нас окружает. Вышел, пальнул раз, другой, третий - и на душе полегчало. Такая охота на бутылки получается.

КОБРА ПРЕДУПРЕЖДАЕТ ТРИ РАЗА

Я не понимаю, как можно не любить то прекрасное, что посылается тебе? Как можно не любить - с великой благодарностью и трепетом - то, что вокруг тебя? Если ты любишь ближнего, любишь природу, то всё начинает отвечать тебе тем же. Много раз убеждался в великой силе любви, которая идёт человеку в ответ на его любовь.

С природой можно быть только на "вы". Никогда ни одного дерева не срубил. Вижу, как вырубают лес, - за каждое дерево больно. Не говорю уже о животных. Ребёнком видел, как дебил из стройбата ударял кошку об стол. Это было такое потрясение, что я даже сознание на время потерял...

Замечал, что человек, который способен сохранять в себе детское восприятие, не может обидеть другого. Он всегда умеет сострадать живому. А дети - от беззащитности - острее, трагичней, резче чувствуют злодея. Приходит в ваш дом гость, и ребёнок сразу может определить, какой он человек. Ибо изначально в ребёнке сформировано некое космическое сознание. Но вот о чём нам, взрослым, не лишне почаще вспоминать, так это о том, как травмируем мы наших детей - своим душевным отчаянием, раздражительностью, своим нервным напряжением, с которым сами не всегда умеем справляться.

Да, жизнь сейчас трудная, и часто, слишком часто мы оказываемся в тупиковых ситуациях. Такая ответственность на каждого давит, а ладится сегодня мало у кого. Сколько срывов происходит! И всё-таки, давайте думать о детях. Они совсем не защищены от той тяжёлой энергетики, которую мы вносим в дом, бучуми раздражёнными, расстроенными, удручёнными. По детским, ещё обнажённым, слабым душам это страшно бьёт - напрямую. Всё это в них летит! Они же - тут, рядом. Не умеют они ещё заслоняться от того, что мы вносим в дом. Потому негативные наши состояния переживаются ими многократно сильнее, чем нами. А мы этого часто даже не замечаем: мы собой заняты в такие минуты. И нам их переживаний не видно - того, что им сразу становится хуже, чем нам. Только объяснить они этого не могут: не понимают, что с ними творится и почему...

Легче немного тому человеку, жизнь которого строится на влюблённости. На влюблённости в детей, вообще - в людей, в природу, в собак... Тогда человек не замыкается на своём трагическом внутреннем самоощущении. Ему плохо, а он другого пожалел, и через это сам сильнее стал. И на душе у него, глядишь, посветлело...

Собак с детства очень люблю. Вы, наверно, обращали внимание, как какой-нибудь шелудивый пёс при встрече с вами в подворотне поджимает хвост. Он же боится, что вы скажете ему злое слово или замахнётесь палкой. Но когда вы посмотрите на пса тепло, произнесёте что-то ласковое, то сразу увидите преданность в его глазах. Собаки-дворняжки, по-моему, вообще самые умные животные...

В голубей влюблён. И доверчивая отзывчивость природы - она поражает бесконечно. Голуби, те, что в фильме "Любовь и голуби" - нам с ними хватило недели, чтобы привыкнуть друг к другу. Входил в голубятню, они сразу на голову садились. У меня есть фотография, где сразу пять голубей у меня изо рта воду пьют.

Жалко, очень многие великолепные вещи не вошли в эту картину. Как пастух, сломя голову, бежал к парому за пивом. А за ним неслось орущее, блеющее стадо овец... Так же не вошла удивительная по образному решению сцена в баре. В нём Василий чувствует себя настоящим "интеллигентом". Курит длинную сигарету. Посасывает коктейль через соломинку. Раиса Захаровна кокетливо перед ним приплясывает.

Вдруг Василий смотрит направо - там жена, дети. Налево - там дядя Митя с женой. Василий в ужасе. Тут неожиданно появляется голубь и бьёт его крыльями по щекам. Это был дрессированный голубь, который в момент съёмки сидел у меня на коленях, а потом неожиданно вылетал... Вася плачет горючими слезами и - в слезах просыпается в квартире Раисы Захаровны.

Конечно, очень жаль, что такие сцены уничтожены. Но хозяин картины режиссёр. Тут я сделать ничего не мог... Однако вот в чём мы с Владимиром Меньшовым сошлись: в высокой оценке ироничной интонации в искусстве. Я очень благодарен Володе за потрясающую творческую атмосферу, которую он смог создать на съёмках этого фильма. Если нация умеет подшутить над собой и делает это смело, значит она жизнеспособна. В этом смысле очень показательным был грузинский кинематограф. Сколько там юмора и самоиронии. И куда всё ушло? Не могу и не хочу думать, что это - в прошлом.

Вообще, воспоминания о съёмках фильма "Любовь и голуби" остались самые светлые. С режиссёром Владимиром Меньшовым работалось замечательно, что называется - душа в душу. Первым, кто покатывался со смеху в ответ на наши импровизации на съёмочной площадке, был Меньшов. А ведь актёры - народ очень эмоциональный, чувствительный, и когда режиссёр так реагирует на их работу, то появляется особое вдохновение! Словно крылья вырастают.

Меня потом много раз спрашивали с тревогой: "А правда, что во время съёмок этого фильма едва не приключилась трагедия?" Там была не трагедия, а смех и грех. Просто меня чуть не потопили. Помните известный кадр, когда я падаю спиной прямо из дверей родного дома и оказываюсь в воде? Рядом плавает Люда Гурченко и говорит: "Осторожно, товарищ, вы меня забрызгали, я вся мокрая с головы до пят!"

По замыслу режиссёра, я падаю в костюме. А под водой меня раздевают водолазы. Они должны это сделать за несколько секунд, чтобы мой герой выплыл на поверхность моря уже в одних трусах. Эпизод идёт на одном плане, без монтажа. Галстук мой, конечно, намок. И водолазы под водой стали старательно развязывать на мне узел, но только затянули его сильнее. Я понял, что задыхаюсь. А они меня не отпускают: вцепились в галстук мёртвой хваткой. Добросовестные оказались...

Собрав последние силы, так как мне очень хотелось жить, я попытался от них отделаться. Ударил одного водолаза по скафандру, а другого лягнул. И, почувствовав свободу, стал лихорадочно всплывать на поверхность. Но перед водолазами режиссёром была поставлена задача: под водой оставить меня в одних трусах. И они, схватив меня за ноги, вернули в исходную позицию опять вцепились в галстук.

Уже теряя сознание и захлёбываясь, я заметил у одного из них нож, прикреплённый к скафандру. Стал бить по этому ножу. Наконец до него дошло, что моя жизнь важнее, чем галстук. Он схватил нож и разрезал его. Так что, этот дубль чуть было не оказался для меня последним - увлеклись водолазы делом, немножко забыв про актёра.

Потом меня долго откачивали на берегу. А в картину вошёл пятый или шестой дубль - один из тех, когда галстук мой был просто пришит ниткой, которая легко разрывалась под водой.

Как раз на шутливой интонации - на народной самоиронии, на гротеске многое держится в фильме "Любовь и голуби". А на съёмках не только с голубями, но и со змеями складывались своеобразные отношения. В фильме "Змеелов" у меня дублёра не оказалось. А зубы у кобры были ядовитые. С коброй возникла дружба за тот месяц, что мы снимались в пустыне под Ашхабадом. Первый раз подойти к змее было страшно. Потом привык.

У нас была бригада "скорой помощи", оснащённая нужными медикаментами. Она выезжала вместе с группой за двадцать километров, в пустыню, на съёмки. Но кобра меня не тронула. Кобра, кстати, никогда не нападает на человека, если он не агрессивен. А это была настоящая - дикая, нетренированная кобра. Только что отловленная... Мы с ней находились на близком расстоянии друг от друга, этого требовала композиция кадра. Правда, ещё во время репетиций я почувствовал, что кобра - существо достаточно разумное. Кроме того, мне объяснили, какие она делает предупредительные знаки перед тем, как напасть на человека, - нужен, конечно, опыт общения с ней, чтобы эти знаки понимать. Оказывается, кобры не нападают на человека, пока не предупредят три раза. Вот какая штука.

"Моя" кобра привыкла ко мне довольно быстро. Даже, кажется, прониклась симпатией. Во всяком случае, после съёмок, когда я шёл разгримировываться, товарищи кричали: "Саша! Осторожно! Твоя подруга ползёт за тобой!.." По-видимому, не хотела расставаться.

Немного опаснее были съёмки в фильме "Рысь возвращается", где я играл лесника. По сценарию рысь должна была на него напасть. Саму схватку планировалось снять с муляжом. Но момент нападения надо было снять вживую. С самого начала мне пообещали двух дублёров для этой сцены. Сам я прекрасно знал, какой это коварный и совершенно непредсказуемый зверь - рысь. Потому и сниматься в схватке с ней категорически отказался. Но вот подошёл день съёмок. Один дублёр заболел. Другой не приехал. Три дня вся съёмочная группа простаивала. Сниматься я всё не соглашался. Наконец кое-как режиссёр меня уговорил.

Ладно. Иду с ведром воды, ставлю его и застываю. В этот момент рысь должна прыгнуть мне на спину. Режиссёр с помощниками на крыше сарая с трудом выпихивают рысь из клетки. Она прыгает и... летит мимо меня. Тут я вздыхаю облегчённо: и мне, и режиссёру ясно, что рысь на меня не прыгнет. Я расслабился. Но угодливый помощник режиссёра предложил: "А давайте Михайлову на горб положим кусок сырого мяса!" Со всех сторон последовали возражения - оно же упадёт... "А мы мясо пришьём!" - придумал помреж.

Представьте, какое это было испытание. Несколько минут рысь чавкала у меня над ухом, и я находился в это время на волоске между жизнью и смертью. Зверю ничего не стоило вонзить мне когти в шею.

Когда всё тот же помощник режиссёра заикнулся ещё об одном дубле, тут уж я не сдержался. Отправил его куда-то очень далеко...

Однако, что бы ни приключалось на съёмочных площадках, тема единства природы и человека - одна из самых сокровенных для меня тем. До сих пор не могу забыть запаха цветов в поле, знакомый с детства. Люблю подснежники, ромашки, саранки. Я знаком с Сашей Дерябиным. Это представитель альтернативной медицины. Он убеждён, что никакие иностранные, заморские травы нас не вылечат. А вот растения, которые выросли там, где ты родился, где ты рос, они - помогают. И этот воздух, и эта вода - всё лечит тебя. Те двести видов трав, которые Дерябин собирает и на основе которых создаёт свои лекарства, действительно чудодейственны. Мне пришлось испытать это на себе. Наша земля и всё, что на ней, отвечает нам своей любовью. Помогает нам, отзывается.

Люблю стихи, люблю огонь. И часто зажигаю свечи. Музыка - моя защита. Люблю пургу, шторм - это буйство стихии, её вольный разгул. Я родился в октябре, и мне, как художнику, ближе осень. Но как человеку, мне нравится весна - пробужденье природы, жизнеутверждающая, многообещающая её пора.

Не люблю неправды, интонаций неискренних. Напряжение внушают мне люди, ущемлённые в своём самолюбии, внутренне ущербные, когда они вырываются вперёд. Всё: они - самые гениальные, самые талантливые, и ничего простого, человеческого вокруг себя они уже замечать не хотят. Отбрасывают неудобное для себя - в том числе и то, что требует их участия. "Гению" всё можно!.. Горько бывает видеть такое.

Люблю Россию, люблю человека, люблю прошлое наше, люблю историю. Прикасаюсь к истории более тридцати лет. Поэтому роль Ивана Грозного в спектакле по пьесе А.К.Толстого - это отдельный, важный для меня разговор. И особая страница в моей творческой биографии - Иван Васильевич Грозный.

ЭНЕРГЕТИКА СЛОВА

Отношение Алексея Константиновича Толстого к главному герою в пьесе "Смерть Ивана Грозного" очень непростое. Род Толстых вообще не отличался уважительностью к династии Рюриковичей, особенно - к Ивану Грозному. Я покопался в Карамзине, в Валишевском, перелопатил много литературы. И узнал, что Иван Васильевич Грозный был не только великим собирателем Руси, но и удивительным композитором. Он оставил после себя потрясающее духовное музыкальное наследие. Музыка расшифрована с его крючковой нотной грамоты... Он сам был певчим в духовном хоре.

Сейчас довольно многие духовные хоры исполняют музыку нашего царя. Поют стихири Иоанна Грозного! И я знаю, как трепетно относился Георгий Свиридов к его музыке. Со Свиридовым мне посчастливилось работать как раз над этим спектаклем. Это он писал музыку ко всем "трём царям" трилогии Толстого: к Грозному, к пьесам "Царь Фёдор Иоаннович", "Царь Борис".

Иван Грозный был созидателем - в отличие от многих современных правителей, начиная с прихода советской власти. Вот какими предками создавалась Россия от Сибири до западных границ. Уникальная это личность Грозный. И как боролся он за православие, как отстаивал нашу веру!..

Пишет ему Папа Римский: "Царь всея Руси, позволь приблизить латинику к православию и позволь построить католический храм в центре Москвы и дай нам отроков для обучения латинике". Царь Иван Васильевич отвечает: "Не допущу ереси в России, ибо вы присели перед Господом Богом, а мы стояли, стоим и стоять будем, ибо вера наша есть великий труд - вера наша Православная". Какая форма потрясающая: стоим мы перед Богом до сих пор - как свечи! Если уж приняли православие, так давайте ни в чём не изменять обычаям наших предков. А будем нести эту веру как крест свой.

И Сибирь-матушка при Грозном была присоединена к княжеству Московскому, благодаря Тимофею Ермаку, казаку Донскому. И книгопечатание при нём развивалось, и военные преобразования великие были. Ведь и опричнина - явление далеко не однозначное. Тут очень сложно определить, где - причина, а где - следствие, почему всё происходило так, а не иначе. Была и положительная сторона опричнины: надо было очищать от бесовства Россию.

Словом, я вошёл в сопротивление, в противоречие с той негативной стороной, которая была выписана в пьесе А. К. Толстого. Иван Грозный изображён там не в очень тёплых тонах, мягко говоря. Поэтому я пошёл по испытанной системе Станиславского: в хорошем ищи плохое, в плохом ищи хорошее. И когда находишь светлые тона в плохом, казалось бы, образе, он становится более полноценным, более живым.

Более двадцати лет назад режиссёр Равенский вместе со Смоктуновским поставили спектакль "Царь Фёдор Иоаннович". Сейчас роль царя Фёдора играют Юрий Соломин и Эдуард Марцевич. Более десяти лет тому назад была поставлена третья пьеса из трилогии А. К. Толстого - "Царь Борис". И лишь потом, годы спустя, вернулись к первой части, к Ивану Грозному, чтобы в Малом шла вся трилогия. Это была мечта руководства театра.

Кому играть главную роль? Выбор почему-то пал на меня. Я, конечно же, не Иван Грозный по человеческой своей сути. Тем более, что этот образ, традиционно сложенный Эйзенштейном и Черкасовым, закрепощал меня изначально.

Роли Ивана Грозного я долго сопротивлялся. Отказывался от неё. Чувствовал, что потребуется повышать эмоциональное напряжение почти до истерии, до умопомрачения - до такого градуса, за которым теряется сознание. Наконец, меня убедили, что возможен другой вариант. Тогда-то я стал погружаться в шестнадцатый век. Просмотрел много документов. Побывал в Александровской слободе, которую Иван Грозный хотел сделать своей столицей. И так, помаленьку, по ниточке, по камешку собирал, сравнивал, нанизывал факты. И пришёл к грандиозному для себя открытию - и к Ивану Грозному, и к России того времени отношение у нас явно предвзятое.

Это была державная власть, это был помазанник Божий. Неизвестно, что стало бы с Россией, если б не царь Иоанн Грозный. Отрицательные издержки правления - да, о них известно. Но Иван Васильевич не может быть один за всё в ответе. И потом, если в "просвещённой" Европе за одну только Варфоломеевскую ночь было уничтожено 14 тысяч человек, то за всё время царствования Ивана Грозного убитых насчитывается ...не более 3 тысяч. Вот вам сорок лет и один день правления его. Маленькая статистика. Но очень важная.

Вся "гуманная" Европа того времени строилась на куда большей несоизмеримо большей! - крови, чем Россия Ивана Грозного. А какого злодея из него историки сделали! И ведь только за то, что он-то как раз и любил Россию. Страдал за неё... Это в официальной истории почему-то никому не прощается - одна чёрная краска на таких подвижников выливается. Злодеями нам их представляют.

Из нашей истории мы знаем, что он рубил головушки. Но какой же правитель не жесток? Да и соизмеримы ли жестокости Грозного с реками крови, пролитой в России по вине правителей двадцатого века? Посмотрите, на сколько сократилось наше население за время насильственного, противоестественного введения западной демократии. Жестокость Грозного блекнет тысячекратно по сравнению с действиями сегодняшних "гуманистов", которые только и делают, что защищают на словах права человека. Какого такого человека? Получается на деле, что наш народ в число людей уже не входит...

Знакомился я с историческими материалами - и открывалась другая сторона медали. Ведь это он, Грозный, притянул к Московскому княжеству и Казань, и Астрахань, и Сибирь. А другие, добрые, правители что сделали для России? Чем лучше для России был тот же Хрущёв - предтеча демократов, крестный отец оттепели? Отделил от России Крым? Какое отношение имеет Украина к Крыму?!. И это - самая горячая точка в будущем. Самая страшная. Сколько там будет человеческих потерь, представить страшно.

Иван Грозный малой жестокостью добивался гигантского блага последующего, и усиления, и расширения государства. Царь-собиратель. Это ему кланяется Ермак и говорит, что земля сибирская присоединится к Московскому княжеству. И знаете, что отвечает ему Грозный? "Тимошка! Не насильствуй в веру Православную местные народы! Беда на Руси может быть..."! Вот вам и деспот, вот вам и насильник. Каково звучит сегодня? Кто способен теперь это сказать? Никто. Я чувствую его боль, его страдания за всю многоязычную Русь.

Он, конечно, был оболган историей и не только советской. Кроме крови и жестокости у нас не хотят видеть ничего. Получается так, что почти все официальные суждения об Иване Васильевиче строятся на словах и свидетельствах Валишевского, поляка по крови, ненавидевшего всё, что могло усилить русскую государственность и русское православие. И как же легко мы, однако, идём на поводу у таких сомнительных, пристрастных свидетельств!.. А в Александровой слободе и в Оптиной пустыни сохранились уникальные потрясающие документы. Они открывают совсем другие стороны его характера. Не самодур был наш великий царь. А один из образованнейших и самых талантливых людей Европы и Азии! Его знаменитая библиотека пока так и не найдена. И впереди нас ждут большие, важнейшие открытия, как только она отыщется. Многого мы ещё не знаем. Но на многое прольётся свет...

Познавая прошлое, острее чувствуешь настоящее и предполагаешь точнее будущее. Но первичным в этом моём побуждении - искать, сверять, уточнять было, конечно, то, что мне хотелось уйти от штампов, которые созданы в фильме Эйзенштейна. Я искал другие стороны характера, другие проявления личности. А то, что стало мне открываться, - это не только превзошло всё, о чём я догадывался; это кардинально меняло устоявшуюся историческую трактовку!

...В названии первой части трилогии А. К. Толстого есть слово "смерть". Репетируя, я не мог переломить в себе жуткое предощущение печального конца. Ну - уходит из тебя жизненная энергия, и всё тут. С каждой репетицией уходит...

Нечто подобное переживали многие актёры и режиссёры, кто так или иначе соприкасался с загадочной фигурой Грозного. Эйзенштейн снял о нём фильм и скоропостижно умер. Последней ролью Евстигнеева была роль Ивана Грозного. И я был очень близок к этому. Словно рок висит над образом Грозного!

Со временем пришло такое понимание: работа со словом - это очень не простая и не безопасная временами работа! Слово, сказанное миллион раз, обретает предметность, становится осязаемой реальностью. Тем более такое слово как "смерть". Оно несёт чудовищную, опасную для жизни энергетику. Я пришёл к выводу, что необходимо убрать слово "смерть" из названия. Советовался со священником. Батюшка, мой духовник, примерно про то же самое мне говорил - лучше изменить название "Смерть Иоанна Грозного" на "Царь Иоанн Грозный".

С просьбой убрать слово "смерть" я обратился к руководству театра. Меня не сразу поняли. Посчитали даже, что я заболел "звёздной" болезнью, хотя я никогда этим не страдал. Да, я - гордый человек. Но у меня нет гордыни... Просил, умолял: назовите первую часть трилогии "Царь Иван Грозный" или "Иван Грозный". Нет, в театре этого не приняли. Не практикуется такое - менять названия у классических произведений.

И вот, вскоре после премьеры, произошёл чудовищный сбой. Неожиданный. Странный. Шестой спектакль окончился для меня реанимацией. Почти два литра крови из горла. Две полостные операции. Полгода Склифа. Уход в другой мир и около двадцати килограммов веса долой.

После всех этих жутких вещей меня в театре услышали. И только когда убрали слово "смерть" из названия - тогда я почувствовал: всё стало более-менее нормально. Да, мне это стоило здоровья, но теперь на афишах Малого театра слова "смерть" нет. Вместо одной смерти и двух царей в трилогии А.К.Толстого теперь есть три царя.

Ушло слово - и работать стало легче. Хотя после каждого представления я и теперь теряю два килограмма веса и за спектакль меняю несколько пар белья. Холодно управлять своими эмоциями я так и не научился - всякий раз нутром играю; чувства преобладают над разумом. Для правды образа это даже и неплохо. А вот для здоровья пользы мало. Хорошо ещё, что спектакль этот редко идёт... Другие роли доставались мне намного легче.

Я уже и так рассуждал: может быть, Иван Грозный, хочет видеть про себя правду? Ведь повсюду заострено внимание на кровожадности Грозного. Его же всегда играли юродивым, бесноватым, беспощадным, бессмысленно жестоким. Ни один образ, включая гениальное создание Андрея Алексеевича Попова в театре Армии, не был не жесток... Может быть, эти актёрские трагедии были платой за искажение истины? И за это же частично поплатился я?..

Толстовской пьесы, конечно, я изменить не мог. Да и сам я тоже далеко не без греха. И в начале работы был подвержен расхожей оценке его личности. Односторонней оценке. Я прошёл через полосу страданий, но я выжил. Мой царь болеет за Россию - может быть, именно это каким-то чудом, сохранило меня...

Композитор Свиридов гениальную фразу сказал: "Я очень часто прикасался к царским судьбам, в том числе и к судьбе Иоанна Васильевича Грозного, когда писал музыку к разным спектаклям. Но ваш царь мне симпатичнее, потому что я вижу, как он страдает. Страдает за Русь".

Так или иначе, спектакль идёт. И если я раньше приходил в себя после каждой репетиции, после каждого спектакля в течение четырёх-пяти часов, то после перемены в названии я через десять-пятнадцать минут бываю уже в норме. При этом обязательно читаю молитву "Отче наш" перед спектаклем, защищая тем самым себя. Мне это очень помогает.

Когда я этого не делал, я чувствовал себя после спектакля много хуже. Без молитвы это играть нельзя - каждый спектакль меня провоцирует огромное количество бесов. Верещат, кашляют, сморкаются во время пауз. А понимаете, что такое пауза для актёра?.. На одном спектакле я готов был подойти к такому "зрителю" - я его видел со сцены - и постращать вот этим вот посохом, тяжёлым, острым, с которым играю. Меня трясло весь спектакль, три часа подряд! Я одно чувствовал: меня уничтожают, просто уничтожают. А в финале я подумал: благодарю, Господи, что Ты помог мне сохранить себя. Во время аплодисментов я уже шёл к этому "зрителю". Но он вскочил, стал визжать, как резаный поросёнок, и выбежал вон из зала... Каждый раз перед этим спектаклем, когда я прихожу в театр, меня у служебного входа цапают и с пеной у рта начинают что-то верещать, доказывать что-то невнятное, обвиняя меня во всех смертных грехах.

Можно, конечно, любую роль сыграть с "холодным носом" - не растрачивая себя. Но я так не могу. И чем больше вживаюсь в роль Ивана Грозного, тем больше отнимается у меня энергии, моего личностного, моего я. Но и посылается, судя по ощущениям, какая-то странная, непонятная для меня, просветлённая энергетика. Как только выхожу на сцену, происходит всякий раз незримый, подсознательный диалог с Грозным.

Не мало он страдал за Россию. Мой Царь. "Я для того ль всю жизнь провёл в борьбе, сломил бояр, унизил непокорство, вокруг себя измену подавил и на крови наследный мой престол так высоко поставил, чтобы вдруг всё рушилось со мной!?" Злодей? Деспот? Нет. Русь православная для него важнее, чем то, каким он прослывёт в современности и в истории. "Не на день я, не на год устрояю престол Руси, но в долготу веков; и что вдали провижу я, того не видеть вам куриным вашим оком!"

И покаянные глубокие переживания Грозного очень по-человечески понятны: "О Христе Боже! Исцели меня! Прости мне, как разбойнику простил ты! Очисти мя от несказанных скверней и ко блаженных лику сочетай...". Мотив покаяний Грозного - очень сильный мотив всей его судьбы. Известно, что он много молился...

Не однозначно относился Алексей Константинович Толстой к Иоанну Васильевичу Грозному. И не мне судить великого писателя. Но, прикасаясь к истории, я вижу, и другое: сколько же добра сотворил Грозный для Руси - для укрепления государственности! Особенно в молодом и в среднем возрасте. Но когда на его глазах избивали, убивали, резали его близких, произошло некое смещение в психике. Тот же Толстой говорит устами Феодора Иоанновича: "Не враз отец стал Грозным Государем, но чрез бояр..." Не простая история. Очень не простая.

И потом, ещё ведь не доказано толком, убил ли Грозный своего сына Ивана. Я считаю, что он сына не убивал. И это не только моя точка зрения. Этот вывод делается и другими - на основании малоизвестных некоторых фактов...

С каждым днём всё пристальнее всматриваюсь в эту парадоксальную, удивительную личность. Читал потом митрополита Санкт-Петербургского и Ладожского Иоанна, замечательного человека, просветителя и учёного. И понял, что я не одинок в своём взгляде на роль Иоанна в истории Руси. Только я пришёл к своему понимаю вначале - интуитивно, в дальнейшем - через вынужденное знакомство с историческими материалами. А его выводы обоснованные, хорошо и точно аргументированные с научной и духовной точки зрения.

Мощь нашей исторической положительной энергетики - она ещё не выявлена нами. Мощь, которая дремлет в глубине веков. А ведь, выявленная, она сделает нас всех много сильнее.

ТАЙНА ЦАРЕУБИЙСТВА

Малый театр - единственный из многих театров, в котором действительно, как бы банально это не звучало, есть что-то от храма. Он всегда был центром высокой духовной культуры. Те, кто работал и продолжает в нём работать, заложили мощный духовный фундамент и создали такой высокий уровень мастерства, играть ниже которого просто стыдно. Но и дотянуться до него очень не просто.

Я не знаю, что будет завтра, что будет послезавтра, но я верю в Малый театр. Я возлагаю на него огромные надежды. Сегодня Малый театр - один из немногих хранителей традиций. И не только в силу классического репертуара; классику тоже ставят по-разному. Я очень люблю классику, а здесь есть возможность чувствовать её, нести этот замечательный священный крест классику. Это - вечность, с ней надо обращаться бережно, не пытаясь утвердить себя за счёт тех же Чехова, Толстого, Островского, но стремиться познать автора, соотнести сочинённое с сегодняшним днём, дотянуться до созданного нашими великими писателями, а не подминать их под себя, под свой только жизненный опыт.

Самый уютный для меня - Малый театр, несмотря на все сложности его сегодняшнего существования. Малый - это одно из немногих зданий, откуда мне не хочется уходить. Тебе улыбаются билетёрши, вахтёрши, костюмерши... Они получают невообразимо низкие, нищенские зарплаты, но всё равно поддерживают традиции, чистоту Малого. Исполняют свой долг. Я чувствую их причастность ко всему, что делает театр, и их боль - тоже. Я их люблю.

Ещё Малый представляется мне могучим, тяжёлым океанским лайнером. Изрядно потрёпанный штормами, местами проржавевший, но всё такой же мощный и уверенный в своём историческом предназначении, он, как и двести с лишним лет назад, неторопливо режет волну и идёт своим курсом. И никакие временные человеческие междуусобицы не способны свернуть его с этого пути.

Сегодня в этом Храме расколов нет. Мы не разделялись на группировки, у нас не было беспощадных столкновений, чего не избежали некоторые столичные театры. Происходили в своё время какие-то небольшие брожения, но они скоро прекратились. Потому что тут, в Малом, есть некая божественная аура. И без молитвы, без исповеди здесь нельзя быть: эта сцена - исповедальная. Ещё Америки не было, самого кровожадного мирового монстра, а Малый театр - был. Он существовал уже тогда, когда только начинали образовываться Соединённые Штаты. И в нём уже начинали складываться знаменитые традиции Малого, которыми мы все так дорожим, которые бережём...

Я прихожу в иной театр и ощущаю некий душевный дискомфорт: мне хочется уйти оттуда до начала спектакля. Иногда такое случается даже в некоторых православных храмах - я чувствую то, о чём сказано в писании: "И обрящется в одежды мои, и будет говорить устами моими дьявол, сатана..." И хорошо сказал иеромонах Роман: "Я боюсь тех, кто ничего не ведает о Боге, и я боюсь также тех, кто слишком много знает о Нём". Я всегда должен быть в поиске, и для меня Он всегда рождается заново. Всю жизнь.

Многие спектакли Малого привлекали и привлекают внимание людей к темам, надёжно скрытым в глубине истории, но очень важным для думающей России. А это уже - больше чем театральное искусство: это - подвижничество во имя Истины и служение ей...

Главное - в бережном отношении к истории, к прошлому. Не случайно столько сезонов на спектакле "...И Аз воздам" зал всегда был полон. Много постановок он выдержал, и в ответ ощущалась некая вольтова дуга, которая соединяла зрителей со сценой. Я не считаю этот спектакль самым удачным, но если он помогает иначе взглянуть на судьбу страны, побуждает отмести устоявшиеся фальсификации - значит, такая работа театра необходима обществу. Когда нам пытаются доказать, сколь деспотичными и кровожадными были цари России, неплохо перепроверять это - по разным историческим источникам, а не только по общепринятым, внедрённым в наши программы и сознание. Маленькая деталь, но очень важная: династией Романовых за 300 лет было казнено ...84 человека.

Николаю II, истинно православному царю, было известно своё предназначение. Он предчувствовал свою гибель и знал о ней. Но Николай II не предполагал, что вся семья будет расстреляна, вплоть до последнего, болезненного и немощного, мальчика Алексея.

И вот что поразительно. Приезжают из Афона, приходят ко мне батюшка с матушкой. Показывают фотоснимок иконы - Николай II и семья. Пишется икона за полгода до канонизации, когда противников причисления Николая к лику святых было гораздо больше, чем сторонников. И вдруг - засветка с левой стороны фотографии. Неоднократно проявляли: та же самая засветка остаётся на фотографии. И, не знаю точно, на какой по счёту проявке, но появляется в этой засветке шестикрылый Серафим, который лучом своим освещает царя Николая II. И возвращается этот луч на руки Анастасии, дочери его. И батюшка, приехавший из Афона в Россию, сказал: "Это было чудо и большое потрясение...".

В дневнике последнего русского императора есть любопытное замечание о Петре I. Не очень-то любил Николай II своего предка, за предпочтение западного уклада - российскому. Мнение это во многом созвучно и моим размышлениям. В преемственности, защите и сохранении отечественных традиций в прежние времена велика была заслуга Православия...

Наверно, это тема будущих фундаментальных исследований - какое мощное очистительное воздействие оказывает Малый театр на наше мировоззрение. Но остановлюсь сейчас на спектакле - "...И Аз воздам", а вернее - на резонансе, который был вызван им. Спектакль был поставлен режиссёром Борисом Морозовым по пьесе Сергея Кузнецова - по пьесе, может быть, не совершенной, но достаточно искренней и предельно приближённой к правде. Играл я там Вайнера. Образ этот во многом вымышленный, введённый для художественной целесообразности, хотя реально такой человек существовал. Принимал ли он участие в расстреле царской семьи или нет, остаётся тайной. В спектакле ему отведена роль третейского судьи: при всей ненависти к монархии, он пытается соответствовать заповеди Христианства "не убий". А по сути, он, как Понтий Пилат, "умывает руки".

Но речь о другом: эта постановка втянула искусствоведов в изучение очень сложного, судьбоносного для страны, периода - в тайну цареубийства. Какие круги пошли от спектакля, покажут две критические работы, написанные с разных позиций. И я привожу их (в сокращении) не потому, что как-то там отмечается вскользь и моя актёрская работа, а ради того, чтобы отразить масштаб воздействия Малого театра на умы наших современников.

Спектакль заставил думающих людей пересматривать заново даже экономику предреволюционной страны - сравнивать статистические данные, обращаться к документам первых лет большевизма; иными словами, докапываться до сути исторических процессов, задетых Малым театром. Собственно искусство отходит в этих работах на второй и даже третий план. А решение спектакля, игра актёров, сама пьеса становятся поводом - серьёзным поводом к пересмотру огромного куска отечественной истории.

Вот некоторые выдержки из статьи Н. Велеховой: "И кто скажет ему: "Что ты делаешь?"":

"...Нам вообще внушили мысль о его (Николая Романова) никчёмности. О том, что его царствование было бездарным и что его следовало судить за доведение страны до кризиса. Но это входит в противоречие с историей, статистикой, фактами. (...)

Талантливые исследователи (М. Геллер, А. Некрич, Д. Мейснер, Н. Эйдельман и другие) определённо говорят, что Россия в предреволюционное десятилетие переживала бурный экономический расцвет. Утверждение это в книге "Утопия у власти" М. Геллера и А. Некрича сопровождается цифрами. Производство угля возросло (в пятилетие 1908 - 1912 годов) на 79,3 %, чугуна на 24,8 %, железа на 45,9 %. Прирост продукции крупной промышленности с 1900 до 1913 - на 74,1 %; создаётся сеть железных дорог, сокращается доля иностранных вложений с 50 % до 12,5 % - опять же к 1913 году.

Сельское хозяйство после освобождения крестьян даёт скачок вверх по урожаю: производство пшеницы возросло на 37,5 %, ржи на 2,4 %, ячменя на 62 %, овса на 29%, кукурузы на 44, 8%. "Ни один народ Европы не может похвастаться подобными результатами, - цитируют авторы французского экономиста Э. Терри. - Этот рост сельскохозяйственного производства не только позволяет удовлетворить новые потребности населения, численность которого возрастает ежегодно на 2,7 % и которое питается лучше, чем раньше, но и значительно увеличить экспорт..."

Значительных успехов достигло народное просвещение. В 1908 году был принят закон о введении обязательного начального обучения. Его осуществление прервала революция. (Заметим, что советской властью закон этот был реализован лишь в 1930 году.) Об усилиях государства свидетельствовал рост ассигнований на просвещение: с 1902 до 1912 года они увеличились на 216,2 %...

Итак, вспомним, что процедил сквозь зубы Энциклопедический словарь насчёт "катастрофического" состояния страны (по "вине", конечно, реакционного царя). Война та, разумеется, это не рай, и не сахар, и людям хочется, чтобы не стреляли. Однако Россия и впрямь страна необычная, ибо историки пишут: "Несмотря на войну, можно бы сказать, всвязи с войной продолжается быстрое экономическое развитие России. В 1914 году русская экономика составила - по сравнению с 1913 годом 101,2 %, в 1915 - 113,7 %, в 1916 - 121,5 % (из книги А. Сидорова "Экономическое положение России в годы первой мировой войны").

(...)Россия производила в 1916 году 20 тысяч лёгких орудий и импортировала 5 625. Производство гаубиц было на 100 % отечественное, а тяжёлых орудий - на 75 %. "Запасов царской России, - пишут М. Геллер и А. Некрич, - хватило на три с лишним года гражданской войны".

Вот оно, неизвестное, покрытое искусственным туманом и затмившееся наше прошлое. Россия была жизнеспособная, плодоносная, прекрасная Земля. Её нелегко было убить. Февраль дал ей необходимые политические свободы, а после этого начался бесконечный, затяжной апокалипсис с маленькой будничной буквы. (...)Главная мысль Николая в те дни записана его собственной рукой: "Неужели я двадцать два года старался, чтобы всё было лучше, и давадцать два года ошибался?"

(...)Примечателен его диалог с Вайнером.

"Вайнер. Как оправдаете вину свою перед народом?

Николай. Что ж. Согласен, коли сперва вы оправдаете преступления своей власти перед народом. За восемьдесят лет, вплоть до 1905 года, в империи было казнено людей меньше, чем сейчас ежедневно. Расстрелы без суда и следствия стали нормой, и не только имущих, но и самих рабочих. За десять минут задержки состава, я сам видел, на перроне, комиссар расстреливает начальника станции, телеграфиста и стрелочника! Вот приказ от 1 июня. (Читает.) "Ввиду объявления военного положения... революционный штаб арестовал наиболее видных лиц буржуазии и представителей партий, принимавших участие в выступлении чехословаков, и будет содержать их за заложников. При контрреволюционном выступлении заложники будут расстреляны в первую очередь". Как оправдаете? Отдаёте ль отчёт, куда ведёт сия мораль, позволяющая казнить не за вину, а просто затем, что властям почему-либо потребно? ...На словах церковь от государства отделили, но имущество её отобрали, проповедовать вероучение запретили, святые мощи осквернили, расстреливаете крестные ходы, а ещё 9 января имеете наглость вспоминать; священникам, мирным людям, единственным оружием которых является крест, выкалываете глаза, отрезаете языки и уши, живьём закапываете в навозной яме...".

(...) Зал не сразу привыкает к трактовке членов Уральского комитета. Это революционеры, но их характеристика не является общепринятой. С них впервые, наверное, снят ореол героев. А они положили начало этой эпохе. Это были первые советские люди, никем не придуманные. Ходили по земле: Юровский, Вайнер, Войков, Белобородов, Голощёкин (...). Им надлежало стать тюремщиками и палачами этой семьи. (...)

Член анархистской партии, Войков оказывает "услугу" своим кипучим умом; он придумал написать подложное письмо к царским пленникам от неизвестных спасителей, предлагающее им побег. Недрогнувшей рукой оно написано и подброшено обречённым, чтобы спровоцировать, поторопить их гибель, но к тому же ещё и дать убийцам фальшивое документальное оправдание. (...) Облик характерный, характеризующий ту пустоту и бессовестность, которые до настоящего времени ценились на одной шкале с героизмом и получили потом своё увековечение на табличке одной из улиц Москвы и станции метро - "Войковская". Можно с уверенностью сказать, что ни один из живущих в этой части города и пишущий обратный свой адрес: ул. Войкова, не знает, какую человеческую мразь означала эта фамилия и каким страшным преступлением она вошла в историю нашей несчастной отчизны. И уж наверняка не знают они, что Войкова настигло возмездие, он был убит выстрелом бывшего белого офицера Бориса Коверда, узнавшего на пальце убийцы алмазный перстень Николая II ...".

В спектакле произошло столкновение "двух правд" - красной и белой - в роковые часы отечественной истории... При стремлении к объективности, статья Н. Велиховой написана больше "с белых позиций". Другая статья, научного сотрудника Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС А. Ушакова, имеет скорее красный оттенок. Оправдывая и опровергая с двух разных сторон трактовку пьесы, обе эти работы, дают возможность увидеть крупицы истины, которая не имеет идеологической предвзятой окрашенности, что и ценно.

А. Ушаков "Взгляд историка":

"(...) Не давая характеристик Николаю II и его семье, рассмотрим ставшие одиозными фигуры большевиков, непосредственно принимавших участие в судьбе Романовых.

"Я двадцать лет в партии, с 12-го года член ЦК, побегов, тюрем, ссылок - больше чем волос на голове! В 17-ом году с Ильичём переворотом в Смольном руководил..." - патетически восклицает в пьесе Уральский облвоенком Шая Голощёкин. На самом же деле в 1918 году стаж пребывания его в РСДРП (б) равнялся пятнадцати, а не двадцати годам. Арестовывался, с последующим тюремным заключением или высылкой, Филипп Исаевич пять раз, из ссылок же бежал дважды (в 1910-ом, в 1913-ом). В 1912 году на УI (Пражской) конференции был избран в члены ЦК РСДРП. В Октябрьские дни руководил отделом внутренней и внешней связи Петроградского военно-революционного комитета, с декабря 1917-го - член Екатеринбургского комитета РСДРП (б), с февраля 1918-го - Уральский облвоенком, член обкома партии и облсовета. (...) Однако ни энциклопедия "Великая Октябрьская социалистическая революция" (Москва, 1987), ни энциклопедия "Гражданская война и военная интервенция в СССР" (Москва, 1987) не говорят о том, что Голощёкин был арестован и расстрелян как "враг народа" в октябре 1941 года, а полтора десятка лет спустя реабилитирован.

"Я жизнь свою положил на алтарь революции! А у меня, кроме неё, никого!.." - убеждённо говорит со сцены председатель Уральского облисполкома А.Г. Белобородов. Член партии с 1907 года, а с апреля 1917 года член уральского областного комитета РСДРП (б), делегат знаменитой апрельской конференции и УI съезда партии, в пьесе он колеблется и отказывается участвовать в решении судьбы Романовых в отсутствии Голощёкина и без санкции Москвы ("Москва ровно воды в рот. Свердлов на запросы не отвечает. Тот ещё... дипломат"). Однако позже, когда встаёт вопрос о том, что же делать с доктором Боткиным и прислугой, он, не колеблясь, рубит: "Тут не об чем рассуждать. Прислужники поведеньем своим доказали преданность всероссийскому убийце и тем обрекли себя на смерть". Говорил ли так Белобородов, мы не знаем и вряд ли когда-нибудь узнаем, но нам известно, что позже, в 1919 году, он являлся уполномоченным Совета рабочей и крестьянской обороны по подавлению Вёшенского мятежа, а затем был заместителем начальника Политуправления Реввоенсовета Республики, занимал ряд ответственных постов, в 1919 - 1920 годах был членом ЦК партии. В 1927-м за участие в троцкистской оппозиции был исключён из партии, затем раскаялся, признал свои ошибки и в 1930 году восстановлен в партии. Но это его не спасло от расстрела в 1938 году.

Не менее противоречива фигура Уральского комиссара снабжения П.Л. Войкова. Меньшевик с 1903 года, переметнувшийся к большевикам в августе 1917-го, он в октябре становится секретарём областного бюро профсоюзов и председателем городской Думы Екатеринбурга. После описываемых в пьесе событий работает в Наркомпроде, в 1919 году становится председателем правления Центросоюза, а с 1920-го - одновременно членом коллегии Наркомвнешторга. В 1924-ом Войков назначается полпредом СССР в Польше и 7 июня 1927 года погибает от руки белоэмигранта. Его тело было доставлено в Москву и предано земле у Кремлёвской стены, а имя дано одной из станций Московского метрополитена.

Наименее изученной остаётся личность председателя Следственной комиссии Уральского областного ревтрибунала, товарища комиссара юстиции Уральской области, члена коллегии областной ЧК, коммуниста с 1905 года Я.М. Юровского. "Вот он, наш уральский, пролетарский якобинец", - коротко и ясно характеризует его в спектакле Голощёкин. После екатеринбургских событий и июля 1918 года он перебирается в столицу, где заведует районными ЧК Москвы, а в 1919 - 1920 годах возвращается в Екатеринбург председателем губернской ЧК. Позже "пролетарский якобинец" появляется опять в Москве и работает в Наркомате рабоче-крестьянской инспекции и Государственном хранилище ценностей. Умирает в 1938 году от язвы желудка.

(...)В пьесе, когда Вайнер спрашивает Николая: "Как оправдаете вину свою перед народом?", - бывший царь отвечает: "Что ж. Согласен, коли сперва вы оправдаете те преступления своей власти перед народом. За 80 лет, вплоть до 1905 года, в империи было казнено людей меньше чем сейчас ежедневно...". Но эта фраза царя представляется явно надуманной, если говорить о событиях, предшествовавших июлю 1918 года.

Красный террор был объявлен постановлением Совета народных комиссаров от 5 сентября 1918 года. Террор объявлялся после убийства председателя петроградской ЧК М.С.Урицкого и покушения на В.И. Ленина 30 августа 1918 года. Красный террор был объявлен как ответ на усиление контрреволюционного террора летом и осенью 1918 года. (...)Так что вкладывать в уста царя ставшую ныне модной мысль об изначальной кроваво-карательной сути большевистской власти, на мой взгляд, неправомерно...".

Так эти работы помогают одна другой - и думающему человеку - выйти не к правде красной или к правде белой, но к правде как таковой. Обе открывают на страницах журнала "Театр" массу интереснейших уточнений к сюжету, соучаствуют в многовековом поиске истины. Благодаря Малому театру.

Я, особо не претендуя на объективную оценку событий того времени, думаю, что уже невооружённым глазом видно: та кучка мерзавцев, которая прибыла из Германии в Россию в опломбированном вагоне во главе с великим демоном зла, имела одну определённую цель - из этой искры разжечь огромное мировое пожарище, натравить одних русских на других, утопить Россию в крови. Я не думаю, что время смоет кровь с рук тех палачей и убийц, как бы не старались умолчать о том их современные продолжатели - совершившие в 90-х годах вторую революцию в моём отечестве.

И всё-таки Россия - это страна, которая способна возрождаться вновь и вновь, несмотря на спланированную гибель русского народа. И современный писатель Владимир Крупин на вопрос японского писателя "Уйдёт ли русский народ из истории человечества" ответил: "Уйдёт только вместе с историей".

ВСЕ - ВОИНЫ НЕВИДИМЫХ СРАЖЕНИЙ

Вообще наша профессия как бы изначально не богоугодна. Но... я считаю, что если Бог так определил твоё предназначение, то исполняй его. Может быть, это прозвучит как самооправдание, однако важнее всего остального по-моему вот что: кому ты служишь на выпавшем тебе пути - Богу Святому или мамоне. Я тяготею к светлым образам, к светлым ролям, сознательно стараюсь не сниматься в кровавых фильмах. А если герой должен демонстрировать свои мускулы, он мне заранее не интересен. Как не интересен и человек без веры: это не человек, а духовное затмение: черепок без глаз.

Особенно наступать на горло собственной песне, своим принципам, мне не приходилось. За свои картины, их больше пятидесяти, мне как-то не очень стыдно перед моими зрителями - в основном они несут в себе доброе начало.

"Очарованный странник" - наиболее близкий мне фильм. Святая Русь у Лескова дышит, живёт, говорит, а это ой какой вызов тьме! Я очень люблю Лескова. Однако, сложен был процесс съёмок этого фильма. Очень сложен. Сколько разных ЧП на нас сваливалось! Сгорает гостиница, где мы живём. Разбивается директор картины... Я падаю - ломаю два ребра, руку, разбиваю голову. Обмораживаю ноги на съёмках в волжских степях. Всё это - было. Даже лошадь, которую надо было просто показать в кадре, ломает ногу. И её пришлось пристрелить. А она стоила 18 тысяч долларов. Такое вот чудовищное сопротивление тьмы мы все испытали. Одно препятствие преодолевалось - тут же возникало другое...

Много произошло поистине страшных и непонятных со стороны вещей. И уже думалось, что картины не будет.

Но слава Богу - всё получилось...

Играя Ивана Флягина, я чувствовал, как крутили и как крутят нас бесы. Не дают им покоя Россия и вера. Единственная страна в мире, где любой незамысловатый, смирный мужичок может оказаться на проверку духовным воином в мировом невидимом сражении. Он в подвиг духовный вступит, и совершит его, и не заметит сам того, что совершил... Препятствует одна лишь наша истинная Россия нашествию агрессивной мировой тьмы. Другой такой страны - нет. И никак врата адовы нашего света Православного одолеть до конца не могут. Оттого и злобствуют необычайно.

Кому-то очень выгодно убеждать нас в лености, в неспособности трудиться. Нашу историю подают в однобокой трактовке - это всё больше история варварства, воровства, казнокрадства, братоубийственной глупой жестокости. То есть, история, которой нельзя гордиться. И это - о великой стране, перед мощью которой вчера ещё трепетали другие, самые развитые страны мира. И это - о народе, сплотившем вокруг себя столько разных национальностей. А теперь о нас, обобранных до нитки, говорят как о недоразвитой черни - показывают по телевидению всё самое убогое, пришибленное нуждой, спившееся, невменяемое, раздавленное: вот вы какие на самом деле... Давно известная истина: повтори человеку тысячу раз, что он свинья - он в конце-концов захрюкает.

Сплошным потоком идёт отрицательная информация, которая разрушительно действует на общественное восприятие и на сознание каждого из нас. Нас попросту стараются запрограммировать. Вложить в наше сознание программу национального самоуничижения - и национального самоуничтожения. Это говорит только о том, что информационное поле мы в значительной мере потеряли. И нам надо отвоёвывать его заново.

Не буду оригинален, если скажу, что, углубляясь в историю, можно, в какой-то степени, предугадать и дальнейшее развитие событий. Спиралевидное явление наблюдается не только в истории, но и в нашем сознании, в мышлении. Помните, как заполонили монголо-татары две трети Руси? А с другой стороны пошёл на неё Тевтонский орден. И сказал тогда молодой князь Александр Невский на соборной площади в Великом Новгороде: "Русичи! Православные! Восток - отнимает наше тело. Запад - отнимает нашу душу. Так защитим душу! А с телом мы договоримся".

Заключили наши предки договор с Батыем и пошли против немецкого рыцаря. И не одна тысяча воинов Батыя вместе с русичами, плечом к плечу, защищала границы Руси. И благодаря мудрости молодого князя, Русь была спасена. Мы сохранили себя, свою веру, свои устои. Разве сейчас не подобная ситуация?

Я ничего не имею против иностранной, западной, культуры. Но сейчас она буквально губит наши нации, наши народы. И всё же, в этот критический момент тёмные силы находятся, мягко говоря, в некоем конфликте между собой. И через объединение всех светлых и духовных начал возникают, появляются отдельные личности, которые пытаются противостоять разрушению.

Слава Богу, что есть люди, которые не боятся бороться за веру и духовность! Благодаря этому, мы продолжаем жить, надеяться и верить. Но, к сожалению, война между небом и землёй продолжается. За всё существование человечества на земле было 14 тысяч войн. И только 30 лет были мирными. Выходит, что не способно человечество жить в мире и покое. Сегодняшние межгосударственные конфликты подтверждают серьёзные опасения, что мы стоим на грани третьей мировой войны.

Между небом и землёй - война вечная. Об этом говорили и Тальков Игорь, и Виктор Цой. Чёрным по белому. В своих песнях. И об этом же, другими словами, говорили старцы, святые отцы. И до скончания веков дьявол будет здесь. И вечно будет он бороться за души землян.

Сейчас - миллионы погибающих душ. Миллионы. Включая души наших детей... Что творится! Десятки тонн наркотиков употребляется в наших школах, в университетах, на дискотеках. Сажают на иглу невинные души... Почему ночной бар-казино носит имя Чехова? А Станиславского? А Блока?.. В ночном баре-казино сумма цифр рулетки - 666. Цифра зверя.

Но думать о гибели, о конце света, тем более сегодня, опасно. Ведь слово, произнесённое или подуманное несколькими людьми, - это уже ссумированный энергетический сгусток. Каждое слово имеет материальную свою основу. Только здесь важно, правда, не впадать в другую крайность - в суеверие. И помнить, что не люди правят миром, а Бог правит миром. И любое беззаконие может быть пресечено в один неожиданный, непросчитываемый никем из нас миг.

Только не знаю, простится ли нам то, что мы молчанием и равнодушием своим предавали слишком многое - из того, что не должны были предавать. Теперь, многим нужно заново учиться говорить правду открыто, смело, любому мерзавцу, как заново учится человек ходить после тяжёлой и продолжительной болезни. К счастью, Россия никогда не была бедна на честных и искренних людей, которые жили и творили по совести, за что многие из них и пострадали...

Но тьма сильна лишь до тех пор, пока мы разрозненны и подавлены, пока не помогаем друг другу. Может быть, из-за природной скромности и деликатности, мы слишком привыкли самих себя во всем ограничивать: этого не коснись, так - не скажи, того - не обидь. Да и географическое пространство накладывает отпечаток на наш характер, на наше мировоззрение нам всегда просторно жилось, и не надо было подавлять другого: отвоёвывать для себя место. И вот, жили мы, жили такими огромными масштабами. Оглянуться не успели, как население наше сократилось до критических размеров. И продолжает сокращаться.

Но поддержка у нас свыше - великая... Мне порой кажется, что Небесные Силы уберегают нас в нужный час от неминуемой катастрофы. Хотя иногда сердце не выдерживает и рвётся на части от того, что творится вокруг.

МЫ ПОСПЕШИЛИ "ВЕРНУТЬСЯ С ФРОНТА"

В Московском драматическом театре имени М.Н. Ермоловой военная роль пришла ко мне после "Грамматики любви" по И. Бунину. Такой вот контраст: после тончайшей любовной лирики - "Батальоны просят огня" по одноимённой повести Ю. Бондарева.

Повесть была опубликована в журнале "Молодая гвардия" и, по сути, первой открыла новый период советской военной прозы. Для него характерен особый, трагический взгляд на обстоятельства войны - и на воюющего человека, которому не остаётся ничего иного, как сознательно приносить себя в жертву. Себя, своих боевых товарищей... Ценою гибели батальон обеспечивает захват плацдарма на берегу Днепра. И за какие-то часы капитан Ермаков, главный герой, видит неравный бой, видит полный разгром батальонов, отвлекающих на себя силы противника. А помощь так и не приходит. Все они, если исходить из чисто человеческого понимания ситуации, обмануты - брошены в угоду летучим, переменчивым расчётам войны. Как люди, они преданы командованием. Вот такая повесть была выбрана режиссёром В. Андреевым.

Роль капитана Ермакова, человека сильного, мужественного, жизнерадостного, надо было играть в такой невероятной динамике - и по сюжету, и по режиссёрскому замыслу! Тут, во первых, собственное его прозрение - человека, переживающего нечеловеческие испытания. Ведь напряжение смертельного боя только растёт, фашисты стягивают кольцо, гибнут бойцы один за другим, а дивизия всё молчит, всё не открывает огонь. Батальон выполнил свой долг до конца, так и не узнав, что артполк переброшен на другой плацдарм... А во-вторых, прозрение Ермакова возлагает на него же самого невыполнимую, казалось бы, сверх-задачу: брошенные на произвол судьбы должны верить, что погибают сейчас - не зря.

Горстка людей, спаянная солдатской дружбой, конечно же не могла себе вообразить перед несметными силами врага, не могла поверить в то, что никто не придёт им на помощь. И в роковые минуты боя Ермаков уверяет их: кровь не проливается даром. Но ему ведь в этой бессмысленно-жестокой ситуации надо прежде самому поверить - что не даром!

- Как же дивизия-то? - спрашивает со злостью пожилой пулемётчик. - Или впустую всё?

- Когда убиваешь немца, который стреляет в тебя, значит, не впустую. Родину не защищают впустую!

И дальше капитан Ермаков говорит спокойно, с улыбкой:

- Если батальон погибнет, то с верой. Без веры в дело умирать страшно...

Да, капитан знает ту истину, которая выше всех фронтовых трагических неувязок, - кровь, пролитая за Родину, не бывает пролитой даром! Но для меня самой важной фразой Ермакова была такая: "...Но ведь Россия - не бездонна!". Эту фразу он не мог сказать своим сотоварищам - он мог сказать её только командованию. Произнося её, я чувствовал, как всё сжималось во мне, и спазм сдавливал горло. Я видел не только тех ребят, которые были рядом с Ермаковым. А всю многомиллионную армию, брошенную в горнило войны. И тех ребят, которые сегодня стоят на рубежах нашей страны, честно служат Отечеству.

А это уже - героический эпос двадцатого века. Вот каких произведений не рождает наша пост-перестроечная современность: нет героической энергетики для творчества такого рода. Всё можно говорить, всё можно писать, а этого - нет: не получается.

Вышли рукописи, не сгоревшие в лихие годы, появились фильмы, положенные когда-то на полку. А по-настоящему нового в художественной сфере пока мало. Действительно новыми и интересными стали сегодня как раз документальные, публицистические материалы. С художественными произведениями - много сложней. Вот и думаешь: если наступившими свободами выхолощено само наше время, то это - не наши свободы...

Литература, кино, искусство вообще никак не сформируют тип сильного и честного героя наших дней. В теперешней реальности человеку можно стать сильным - через криминал, а в честных своих состояниях он вынужден терпеть жизненные поражения и унижения. Не оттого ли с ходом перестройки, когда рушились идеалы армии и сама армия, пошла целая серия офицерских самоубийств. Сохраняя офицерскую честь, честные отчаявшиеся люди в погонах оставляли сиротами детей, которых уже не могли прокормить, и вдовами - жён, видящих их беспомощность. Они покидали эту жизнь, которая не оставляла им возможности честного существования. А это всё были люди с оружием. И своё оружие они применили лишь против себя - то есть, повернули его против честных людей.

При таких сообщениях в средствах массовой информации невольно вспоминаются военные герои - тот же лейтенант Ивановский в повести В. Быкова "Дожить до рассвета", которого довелось мне играть. Пожалуй, роль Ивановского и была для меня первым существенным шагом к военной теме на киноэкране. Фильм ставили режиссёры В. Соколов и М. Ершов. Там ведь, по сюжету, тоже была абсолютно проигрышная ситуация - группа Ивановского не смогла обнаружить гитлеровскую базу боеприпасов. Раненый, на последнем усилии, он всё же не уничтожает себя во избежании личных мук, а доползает до придорожной колеи. И противотанковой гранатой подрывает вражеских солдат.

Да, при этом погибает и он сам. Но он не захлёбывается в безнадёжной для него самого ситуации - он в последнем рывке делает эту ситуацию безнадёжной для своего врага. Хотя бы для одного. Суммой таких поступков обеспечиваются народные победы над врагом. И такова природа любого подвига: только преодоление собственных слабостей поднимает человека над собой и в конечном итоге приводит его к нравственной победе.

Мало ли с годами перестройки обнаружилось в армии подлецов, торгующих жизнями рядовых солдат и военными интересами страны? Нет, наши честные офицеры-самоубийцы уходили на тот свет в одиночку, оставляя на сцене жизни тех, кто доводил их до самоубийства. Странно, но ведь никто из самоубийц не прихватил с собой на тот свет ни единого высокопоставленного неподсудного мерзавца, хотя преступления последних перед народом были не просто очевидны, но многократно и всем очевидны: и доказаны, и обнародованы.

На них и сегодня нет суда. И в силу как раз полной своей безнаказанности мерзавцы цинично продолжают предавать свой народ, успешно меняя посты, а при необходимости сбегая за рубеж. Потому что честный офицер не хочет пачкать об них руки. Он человек приказа, а приказа такого - нет: считать мерзавца врагом. И "освобождают" наши офицеры-самоубийцы нашу землю - от честных людей: от себя. Такую вот "освободительную" войну ведут... Не зря грех уныния, грех отчаяния считается в православии одним из тяжелейших грехов: не туда он человека уводит. Я уж не говорю о страшном грехе - о самоубийстве. Но это не в осуждение: просто есть тут над чем крепко подумать.

А роль Ивановского в "Дожить до рассвета" далась мне не просто. Когда мой герой ползёт, раненый, и в колее лежит с гранатой за пазухой, ведь мысль у него тут какая была? Подороже ему свою жизнь-то продать хотелось. Думал он: вот, проедет по этой дороге, где он лежит, автомобиль с вражеским генералом, и взорвёт Ивановский себя - вместе с ним. А судьба подсунула что? Обоз, два полупьяных каких-то полицейских. И в чём драматизм ситуации - обида обожгла всю душу Ивановского: вот за что жизнь свою отдаю. Дёшево всё... И срывает он негнущимися пальцами, зубами срывает, чеку. Подрывает себя и их! Но от того, как погиб Ивановский, в конечном итоге создавалась победа.

Не сказал бы, что этот фильм дался мне легко. В канаву меня режиссёр укладывал - и все ждали, когда на морозе у меня пальцы окоченеют. Жизненная правда образа так достигалась. Подводили ветродуй, чтобы меня снегом заметало... Первое время даже спиртом не растирали после съёмок. Кончилось это для меня двухсторонним воспалением лёгких, туберкулёзом, лёгочным кровотечением. В тубдиспансере полгода провалялся, пока каверны на закрылись. Но родные помогали, друзья поддерживали. Спортом стал заниматься... Сняли меня доктора с учёта!

И трогательно вот что было. Солдаты, которые воевали в свои молодые годы, снимались в этом фильме. Были у меня "в подчинении" по ходу картины. Так они помимо съёмок всё называли меня командиром. И чаю поднесут, и вообще... - оберегали: "Ну, ты, лейтенант, совсем-то уж не раскисай". В больницу ко мне приезжали. До слёз это трогало... С большой теплотой их вспоминаю.

Как-то интересный вопрос мне был задан - встречал ли я на своём пути людей, которые внушали бы мне веру в самого себя. Многие внушали, с кем я работал. Вот в этом судьба была щедра ко мне. Замечательные отношения у нас сложились с Георгием Жжёновым. Мы снимались с ним в фильме, который назывался "Обретёшь в бою". Жжёнов - талантище! Я был тогда совсем молодой и потянулся к нему. И он тоже во мне что-то почувствовал. Мы как бы прикоснулись друг к другу по ощущениям. По общей какой-то боли в душе сошлись.

Меня всегда восхищала его манера держаться, умение одной фразой выразить свою мысль. Он - настоящий, непоказной интеллигент. Мужчина... Мне нравятся такие люди. Я встречал их на флоте.

Ещё один верный человек, крепко стоящий на земле, - Евгений Семёнович Матвеев, у которого я снимался в фильме "Бешеные деньги" по пьесе А. Н. Островского. Он же, Матвеев, был режиссёром этого фильма. Вот мощная личность!.. Взял он меня в этот фильм на главную роль - на роль Саввы Геннадьевича Василькова - без проб. Только сказал: "Роль интересная, классическая, сам мечтал когда-то сыграть её. Смотри не подведи!"

Васильков - герой семидесятых годов теперь уже позапрошлого века. Он честен и борется против стяжательства - против продажи душ. Трудяга. Порядочен, искренен - во всём. Если влюблён, то влюблён по-мужски - смело, без оглядки. Любит открыто - и требует такой же открытости от человека, которого любит. Он, по сути своей, борец. Таким мы его видели и старались показать. И здесь неоценимы помощь и доверие, оказанные мне Евгением Семёновичем Матвеевым. Всегда очень радостно было мне встречаться с ним на съёмочной площадке.

Судьба Василькова - она созвучна нашим сегодняшним дням. Заложено в этом образе грозное предостережение для сильного и деятельного человека. Увлекаясь делом, вкладывая в него всю свою непомерную энергию, презирая пустую мечтательность и безалаберную мягкотелость прочих, такие натуры не сразу понимают, что происходит с ними самими. Вместе с этим презрением к слабым, к окружающим, оскудевает жизнь их собственной души. И в своей уверенности, что на их век "живого товара" хватит - был бы капитал, не скоро спохватываются они, что поэзия чувств покидает их, истощается. Вот ведь какой крен опасен во все времена для сильных, страстных, деловых людей...

Потом я снимался у Евгения Матвеева в фильме "Победа" по одноимённому роману А. Чаковского. Я никогда не отказываюсь от фильмов о войне, потому что для меня - человека, актёра, гражданина - очень важна тема памяти о той героической поре, о цене добытой нашими отцами Великой Победы. Мы не имеем права этот всеобщий наш подвиг забывать - забывать пример того, как в час опасности для Отечества умеет сплачиваться наш народ. Тогда он и становится непобедимым.

Играл я там роль советского корреспондента, журналиста-международника Михаила Воронова в двух возрастах, разделённых тридцатилетием. Сыграть на экране огромный кусок жизни - эти самые тридцать лет, от Постдамской конференции 1945 года до Хельсинкского совещания 1975 года, было не просто.

По сути, на судьбах двух героев держится документальный этот, в общем-то, сюжет. Два журналиста-международника, наш Михаил Воронов и американец Чарлз Брайт (его играл Андрей Миронов), совсем молодыми встречаются в Постдаме, становятся почти друзьями. И вот - их встреча в Хельсинки. Чарлзом Брайтом к этому времени написана клеветническая книга о Советском Союзе - "Правда о Постдаме". И в Хельсинки Чарлз Брайт должен помешать успешному для нас ходу совещания. Вот этот поединок с Брайтом и ведёт Михаил Воронов всю свою жизнь. Начиная с участия в боях под Москвой, своей судьбой он доказывает миру высокую цену нашей Победы. И отстаивает эту цену в трудной борьбе за мир все тридцать послевоенных лет.

Не считаю этот фильм большим шедевром. Но в картинах Матвеева всегда была ясно выражена гражданская и художническая позиция. И он отстаивал их везде - горячо и рьяно. Ни за что не шёл ни на какие уступки... Я очень ценил то, что Матвеев в ходе этой работы доверял мне полностью. Ничто ведь так не окрыляет человека, как доверие, вера в твои творческие силы. Благодарен таким людям за огромную жизненную школу.

Не лишне будет привести здесь слова, сказанные Евгением Семёновичем Матвеевым, чтобы посмотреть на происходившее уже из современности, из нашей страны, поддавшейся вдруг невероятной американизации:

"...Будучи в США несколько лет назад, я поразился аполитичности американского обывателя, к тому же отравленного буржуазной пропагандой. Очень многие там не знают, а порой и не хотят знать правды ни о второй мировой войне, ни о мирных инициативах, с которыми наша страна выступала на протяжении последних сорока лет. Они всерьёз считают, что исход войны решила высадка союзников в 1944 году, а чудовищные ракеты нужны Европе, чтобы "защитить" её от нападения русских.

Люди должны знать правду. И наш фильм - это ответ на ту грязную ложь, которую беспардонно и неустанно льют наши враги, те, кто стремится перекроить мир на свой лад и ради этого готов ввергнуть его в пучину ядерной бойни. Это фильм-свидетельство и фильм-обличение..."

Теперь поняли все: чтобы не выпустить с годами из рук великую Победу, добытую ценою невероятного народного напряжения, жертв, бед, нужен ещё и постоянный труд умных политиков, верных своей стране, а не всем заморским странам сразу.

Наш народ слишком многое передоверил ненадёжным своим политикам. Удержать в мирном времени знамя Победы оказалось делом совсем непростым. Мы все, не воевавшие, душою, памятью, мыслями, поспешили "вернуться с фронта", с поля битвы наших отцов, не подозревая, что победный итог любой выигранной битвы надо отстаивать и дальше, в мирных уже десятилетиях. И, живя в победной послевоенной эйфории, с удивлением обнаружили потом, что многое из завоёванного отцами предано и продано у нас за спиной, в мирные будни. Горбачёв сдал все отвоёванные международные позиции, не моргнув глазом. И не менее чудовищным продолжателем его разрушительной деятельности был Ельцын...

Да, душой мы все поспешили "вернуться с фронта", не поняв того, что фронт - понятие непреходящее. Просто меняются поля сражений: видимые - на невидимые. И наоборот. Умеем мы побеждать врага в открытом бою, а против внутренних врагов Россия всегда обнаруживала своё крайнее бессилие. Позволяла уничтожать в качестве внутренних своих врагов честнейших и лучших представителей своего же народа. Вот от какой слепоты нам надо искать избавленья...

Сейчас говорить о теме Великой Отечественной войны в искусстве - это такое, вроде бы, ретро! Что-то сходное со стариковским ворчаньем: дети, отравленные западными идеалами, во многом изменили дороге отцов, а вот предки в своё время!.. Но только вот отцы наши обладали искусством и умением побеждать. А мы - что же? И разве это умение - побеждать - не нужно нашей современной молодёжи? Разве делают нашу молодёжь сильнее западные культы - культ золота, культ наслаждений, культ секса?

Сколько времени в два последних десятилетия у нас только и вздыхали: ах, там на Западе, всё есть, а у нас - полное дерьмо: всё идеологизировано. Ну, сегодня все уже нажрались этого западного "всего" так, что и смотреть не хочется. Вот уж, поистине, всё познаётся в сравнении. И начинается ностальгия по нашим картинам. Нам уже не хватает наших прежних ценностей, вытесненных заокеанской дешёвкой.

Сейчас все понимают, все чувствуют, все ждут от России всплеска мессианства. А ведь наиболее ярко мессианская роль России и проявилась во время войны! Через военные фильмы видно: небывалый, непобедимый взлёт народного духа - он ведь не только извне чем-то пробуждается, какой-то крайней необходимостью, смертельной опасностью для страны. Он ещё и куётся в себе самом каждым отдельным человеком.

В пятисерийном телевизионном фильме "Отряд специального назначения" рассказывается о судьбе партизанского отряда под командованием Д. Н. Медведева и о судьбе Героя Советского Союза, разведчика Николая Ивановича Кузнецова. И вот разворачивается одна из героических страниц Полесского края: Николай Кузнецов, роль которого довелось мне играть, и его боевые побратимы, Иван Калинин, Николай Струтинский, осуществляют в Ровно акт возмездия над подручным кровавого палача Коха - над Даргелем.

Во время этой дерзкой акции Кузнецов был ранен в предплечье осколком собственной гранаты. И когда врачи готовились к операции в партизанском лазарете, они вдруг услышали от раненого Кузнецова: "Обезболивать не надо. Режьте так!" Врач, как и положено, увещевает Кузнецова - к чему, дескать, эти капризы, ведь будет слишком больно. И что им отвечает мой герой? "Это не капризы, доктор. Каждый человек делает свой характер сам."

В наше время тоже каждый человек делает свой характер - сам. Каждый по-своему. Сумма отдельных характеров - это и есть народ, в более сильном, героическом своём состоянии или в угнетённом, ослабленном, подавленном, безвольном. Последнее, депрессивное, состояние долгим у русского народа не бывает, оно не в духе русского характера и потому быстро сменяется взлётом. Вопрос - каким...

Думаю, что мечтать о разумной, размеренной сдержанности нам бесполезно. Почему и классики наши все об этом пишут - о бесшабашности, о безалаберности русской и о вечном покаянии потом? Значит, так было и в прошлом, и в позапрошлом веке...

Я считаю, что это нормально. Ну, что делать? Правильно сказал Тютчев: "Умом Россию не понять, аршином общим не измерить..." Верить в неё надо. Верить - и всё... Верю в наших людей, верю в провинцию. Там способны перемолотить самые чудовищные вещи! Пережуют и выплюнут... Я, человек из провинции, и думаю, что оттуда-то всё и пойдёт: зреют там новые минины и пожарские, которые защитят Родину...

А играть Кузнецова - большая это ответственность. Ещё в октябре 1947 года Б. Барнет на Киевской киностудии имени Довженко создал о нём картину "Подвиг разведчика", главную роль там исполнил П. Кадочников. Позже на Свердловской киностудии режиссёр В. Георгиев по сценарию А. Гребнева и А. Лукина снял двухсерийный фильм "Сильные духом". Роль Кузнецова тогда играл Г. Цилинский... Невероятно трудно было передать внутренний мир такой сложнейшей личности. Тут мне помогали слова известного советского разведчика Абеля: "Разведка - это не приключенчество, не какое-либо трюкачество... а прежде всего кропотливый и тяжёлый труд, требующий больших усилий, напряжения, упорства, выдержки, воли, серьёзных знаний, большого мастерства и терпения". Прекрасные слова! Именно в них я и стал искать ключик к пониманию образа, к пониманию самой деятельности Кузнецова.

Сериал отразил события, которые происходили с мая 1942 года в Москве, Ровно, Львове и на Волыни, то есть с момента создания отряда "Победители" и до гибели Николая Кузнецова. Вот опять философия героической гибели - да, самих "Победителей" уже нет. Зато есть - Победа! Великая. Общая. Сложившие голову за Родину, погибшие наши, они - Победители! Это - "смертию смерть поправ".

Снимал фильм режиссёр Георгий Кузнецов. И в ходе съёмок фильм набирал объём, включалось то, чего не было первоначально в сценарии Е. Володарского и В. Акимова. Открывались для нас постепенно новые исторические подробности. Например, то, что Николай Кузнецов был невольным свидетелем массовых расстрелов, которые чинили гитлеровцы в Ровно. Тут мы призадумались: ну как можно не сказать об этом в фильме? Представьте только, какие чувства одолевали разведчика Кузнецова в те минуты. Он же после этого шёл по жизни уже напропалую, как идут люди, пережившие собственную смерть: она для них самих просто перестаёт существовать. И он мстил, бесстрашно, холодно, неутомимо мстил - за каждого расстрелянного русского, за каждую жизнь, отнятую, вынутую из нашего народа. Знал, что это кончится только его собственной смертью - и истреблял захватчиков до упора, до конца. И вот победу, добытую такими, как Кузнецов, наша страна выпустила из рук...

Да, фронтовики сделали своё дело. И после войны сказали себе: мы победили, мы сбросили автоматы, мы сняли шинели - теперь настала пора отдохнуть. Оказалось - нельзя расслабляться, нельзя терять бдительность. Нас поймали на этой расслабленности - и теперь мы получаем удары в спину. Я против милитаризма, против диктатуры, но я за то, чтобы мы всё-таки не снимали шинели - не покрывали их нафталином. Нельзя этого делать. Стараться надо защитить мир от тьмы. Тьма наступает на нас, когда мы расслабляемся. И вот теперь мы безвольной толпой идём на заклание всем народом. Как овцы идём. Потому что страха не ведаем. Как будто не понимаем, что вымираем, становимся рабами международного капитала - рабами этих ястребов. Оглянуться не успели, как подмяла нас диктатура международного капитала.

Не по силам человеку, живущему в определённый отрезок времени, прозреть Высший замысел в происходящем. Открывается, конечно, единицам то, что не дано основной массе людей. Но существует какая-то высшая энергия, заложенная в том пустом пространстве, невидимом пространстве, которая подавляет умы честных людей. И почему-то на труде, на совестливости этих людей начинают паразитировать те, которые стремятся всё разрушать. Вечное разрушение - и вечное созидание. Опять - священное писание: и вечное собирание - и вечное разбрасывание камней.

Может быть, нам действительно надо было разбросать огромное количество камней, целые скалы разбить, раскидать, чтобы осознать, понять самих себя? Ведь Россия была маткой, которая питала не только народы, живущие по границам нашим, но полмира, включая африканские страны, страны Латинской Америки. Да и саму Америку - сколько туда всего вывезено было из России, сколько вывозится сейчас, начиная с живописи, икон и кончая алмазами! По странным договорам Россия платила и платила Кубе, бывшим колониальным странам, держа свой народ в полунищете.

Я уж не говорю о том, какую страшную жизнь прожили наши бабушки, наши матери. Что они видели хорошего? Как бы они не работали, как бы не топтались с утра до ночи, как бы не экономили, не пересчитывали копейки в надежде выбраться из бедности - а чуда всё не происходило: нужда оставалась нуждой. Они последние крохи отдавали, всё вкладывали в детей - не только молоко из груди, но те соки земли, которую они обрабатывать без мужчин толком не успевали. Думали: ну, мы ничего уже хорошего не увидим, зато дети наши увидят лучшую жизнь! Вот, вот что-то произойдёт!..

Меня всегда потрясала эта великая, святая вера нашего народа в то, что обязательно, совсем скоро, должно свершиться что-то такое - и счастливая пора наступит: станет всем легче. Выстрадаем, вытерпим ради этого всё! И так - день за днём, десятилетие за десятилетием... Не становилось! Не становилось лучше ни детям, ни внукам, ни правнукам. И сегодня - ничего не происходит: мы продолжаем расходовать себя и Россию - на других. Тратить всё то, что должно обогащать наш народ. И без зазрения совести кто только не обогащается, кто только не вытягивает все богатства России! И ничего не остаётся на долю народа...

То, что мужское население в массе своей не доживает у нас до шестидесяти лет, это просто катастрофа. А те, кто припали к России и выпивают, истощают её, никогда они своей власти над ней добровольно не отдадут. И эту неестественность нашего народного существования, эту дисгармонию, эту несправедливость чувствуют все в России - даже на подсознательном уровне. Так вот, это народное подсознание - оно породит со временем осознанные массовые поступки. Потому что такая подавленность смущает энергетику человека. И так длилось почти весь двадцатый век, это длится и сейчас. Россию принуждают к взрыву - принуждают к разрушительному взрыву во имя собственного спасения, а она всё сопротивляется этому. Погибает - но не хочет взрыва, не хочет крови паразитов даже во имя своего самосохранения. Полуживая Россия из последних сил надеется на чудо. Вот придёт кто-то! Какой-то святой человек - Святой Правитель!

Но приходят и приходят к власти люди, которые не ведают, что творят. И ведь страшно, что даже если и появится среди этой группы властителей некто Святой, и скажет им: хватит, хватит уже детей-то наших убивать; мучить матерей, женщин насиловать - хватит; мужиков убивать, унижать, сажать в тюрьмы - хватит, я не знаю, что, он сможет сделать на сегодняшний день для блага России. И здесь я на распутьи. Я вижу только, как почти одна она, народная Россия, противостоит бездуховной этой тьме - и мировой тьме: одна... Противостоит собиранию тёмных мировых сил, которые очень чутко и быстро чувствуют друг друга - и сливаются, и мощно объединяются. Эта их тёмная энергетика вот-вот задавит, взорвёт изнутри, завалит всю мировую цивилизацию - не только Россию.

И ведь что страшно: те, кто корни нашей русской духовности и культуры подрывают, те, кто разжигают войны на нашей территории, вырубая красивое, мощное по генам, население - уничтожая наших ребят на кавказских войнах, они что же - не знают, что уничтожают тем самым весь мир? Не будут они царствовать! Сдохнет земля, которую они поработят целиком, вместе с ними самими. Своими духовными соками земля питает не их. А то население, которое здесь рождено, создаёт ростки красоты - здесь великие таланты, потому что совестливые люди создают красоту и гармонию, и великую духовность, и великую литературу, великое искусство.

Да, истребляют они нас в нашем же доме, убирают как избыточную биомассу. Но не будет земля жить без совестливых людей! Не на чем тогда держаться цивилизации... Совестливые люди - не агрессивны. Это нас стараются сделать агрессивными! А мы упираемся: страдаем и терпим, и вымираем, изнемогаем. Но пока мы есть, пока жива Россия - жива земля.

Великие наши полководцы - и Александр Невский, и Суровов, и Ушаков, и Нахимов - они же стали спасением Родины не через агрессию, а через великую любовь к своему народу. Недавно Ушаков был причислен к лику святых. Думаю, теперь будут причислены к лику святых многие воины - защитники России. И Жуков - будет. Потому что куда бы не бросали его, с ним, с новым Георгием Победоносцем, приходила победа над врагом. Он с крестом в душе шёл. С Богом. И шли за ним, за Георгием Константиновичем. И выигрывали сражения.

А сегодня... Восемьдесят пять процентов народа в нищете! Миллионы - в тюрьмах. Публичные дома Запада и Востока забиты нашими вывезенными, самыми красивыми, девушками, другие, оставшиеся, поражены наркоманией и спидом. Чудовищное разделение идёт в России - на бедных и богатых! И нет бы сменили политику, начали бы выравнивать этот дикий перекос: он ведь неминуемо приведёт к взрыву! Ведь кровь будет! Нет, политика ориентирована только на то, чтобы богатые становились богаче - и всё тут...

И олигархи, терзающие, рвущие нашу страну, так и будут выжимать из России все соки, до последней капли. И не закрыта Россия от хищников любой входит в неё, хамит, плюёт на всех. Приходят с того же Кавказа люди с деньгами в русские области - в Тульскую, в Воронежскую, в Калужскую, в Саратовскую, в Тверскую. Поселяются, подкупают местные администрации и устанавливают свою диктатуру, а из местных людей делают белых рабов. Я уж не говорю о реальной, самой страшной, может быть, угрозе - угрозе "освоения" Дальнего Востока и Сибири китайцами...

Противостоять этому могут, я считаю, только люди, генетически сохранившие в себе казачье понимание общинности. Не случайно в казачьих областях пришельцы себе такого не позволяют. А почему? Да потому, что казаки всегда сохраняли в себе это напряжение народного духа - не позволяли себе расслабляться после побед. Не убирали шинелей на дно сундука. Набезобразничал в казачьем селении - плетьми выпорют. Там и своим-то нарушать моральные нормы не позволяют - отмерят столько плетей, пока не скажет виновник: "Спасибо, братцы, за науку"... А продажным русским, запуганным русским - Бог им судья. Ведь продаются любым пришлым и боятся угроз - не сильные духом. Кто больше продаётся, тех больше и уничтожают.

Не случайно в казачьем укладе было так заведено: рад был хозяин любому гостю - встречал путника с добром, сажал за стол. Однако только если хозяин убеждался, что это - хороший человек, лишь тогда звал домочадцев из других комнат. И тогда накрывали для путника стол, и стелили постель в доме. Но если понимал хозяин, что недоброе у пришельца на уме - не знакомил он с ним ни жену, ни детей: ограждал своих от лиха. Не выходили домашние к такому гостю, и лиц чужому человеку - не показывали.

Он, хозяин-воин, распознавал опасного гостя, и брал на себя эту ответственность - ограждать семью от опасности: это было его, личное, дело, которое в конечном итоге становилось делом государственным.

И уходил тёмный гость из дома ни с чем, а если пробовал быть агрессивным - брал хозяин в руки плеть, а то и шашку. Вот такой человек должен стоять во главе государства - большой нашей семьи! И он обязательно придёт. Такого человека ждёт Россия, и потому терпит - в ожидании терпит, в сиротстве, в разрозненности. Чуть ли не кувалдой уже бьют нас по головам терпим: ждём Святого Хозяина в нашем общем доме...

МУЖИК ПОШЁЛ НА ПОМОЙКУ, ЧТОБЫ НЕ ГРАБИТЬ

Мечтаю о своей картине. Приносят сценарии. Пока нет того, что тронуло бы меня глубоко. Но уверен: обязательно поставлю свой фильм. Пусть это будет даже через пять-шесть лет. Я должен основательно проникнуться некой темой, выстрадать её. И только тогда что-нибудь получится.

Сейчас бытует довольно распространённое убеждение - истинный художник, способный создать нечто ценное, должен непременно стоять в стороне от происходящего, смотреть на жизнь издали, держать дистанцию между собой и тем, что вокруг. Не думаю, что у нормального человека есть такая возможность. Жить в своём искусственном мире, в замкнутом творческом пространстве, и не замечать, что происходит вокруг, нельзя.

Вечная борьба добра и зла, красоты и безобразия, она проявляется ярко в живой жизни, в той, которая рядом с тобой. Актёр, режиссёр, одним словом - художник, обязан быть прежде всего человеком и гражданином, особенно остро чувствовать боль другого человека, боль времени, в котором он живёт.

Кому нужно было взрывать наши храмы? Было же уничтожено сотни церквей по одной только Москве и Московской области и многие тысячи - по России. Ведь на десятилетия тем самым лишили огромное количество людей светлого духа, нравственной опоры, оторвали их от своих корней. Как можно художнику смотреть на всё это издали - взглядом постороннего?

Сейчас, вопреки всему, надо нести любовь, духовность, нравственность, навёрстывать то, что упущено было в десятилетия тотального атеизма. И чем больше мы привнесём этого в жизнь, в искусство, тем меньше прольётся в будущем крови. Тем быстрее спасётся наша Россия.

"Новые русские" - это тоже реалии окружающей жизни, от которой один художник отгораживается, а другой - нет. Я знаю порядочных ребят из "новых русских", которым не нужна реклама - они огромную часть доходов отдают церкви. Государство ведь не субсидирует Церковь, а почему-то новые и новые Храмы строятся. И старые восстанавливаются. И купола расцвечиваются... И в основном, благодаря вот этим "новым русским", которые сегодня, образно говоря, в подполье: не хотят афишироваться. Они высунутся - их сразу отстреливают. Это же не те магнаты, которые нахапали, которые обобрали народ перекупкой нефти и финансовыми пирамидами.

Только Бог шельму метит. И кто из них чего стоит - невооружённым глазом видно. Пусть поцарствуют, пока их время. Но я стервенею, когда слышу от таких - "Эта страна, которую я ненавижу!..". Ну ненавидишь - уезжай! Что ты здесь-то, где всего нахватался, наприватизировал всего сверх всякой меры, ещё и гадишь?.. Пусть уезжают с награбленным миллионом долларов Россия это переживёт. Лишь бы здесь стало чисто. Пусть строят себе виллы на Канарах...

Но им же этого мало, они остановиться не могут: в ком нет стыда, тот не знает меры. И поэтому - они всегда будут проигрывать! И они - проиграют. Если человек хватает и хапает, забывая, что он живёт не один, то происходят изменения в его генетическом коде. Внедряется одна маленькая, незаметная хромосома - и у здоровой семьи рождается даунёнок. Это Божье наказание всё возвращается бумерангом. Ибо сказано: "И отдав - приобретёшь. А взяв потеряешь". Божественная космическая формула, которая существовала всегда, вот её они, считающие себя всемогущими, изменить не в силах.

Я не безгрешен, и всякое бывало. Но я никогда не изменял себе. И ещё важно, как ты преодолеваешь беды. Да, бывает сразу видно - у этого человека душа болит. Но важно не то, что болит, а важно, за что она болит. Если за самого только себя, цена такого страданья - одна. А вот когда не за себя за ближнего своего, когда за побирающихся наших людей, за обворованную и униженную Россию человеку больно - здесь высота страдания совсем иная. ...И каким же художником ты можешь быть, если ты отгородился от всего этого? Если ты успешно изолировал свою душу от общих людских переживаний?

Нет, не этих "художников" я уважаю и люблю. Зато какая радость видеть рядом такого замечательного человека, трепетного художника Толю Заболоцкого, любимого оператора Василия Макаровича Шукшина. Один из самых близких друзей моих - Михаил Евдокимов, он - мощная, талантливая натура. Сильный духом, красивый человек. Но я видел его и в другие минуты. Когда ему больно и тяжело от бед, сквозь которые бредёт наш измученный до последнего предела народ. Я сразу прошу прощения у всех состоятельных людей, которых я сейчас могу обидеть, но кто из тех денежных шакалов, которых мы видим без конца на эстраде, будет асфальтировать дороги в алтайской деревне, как это делает совсем не богатый Миша Евдокимов? Кто из них, утопающих в роскоши и бесстыдно свою роскошь выказывающих ещё и по телевидению, будет покупать землякам трактора, чтобы было чем вспахать заброшенное поле?

В сорока километрах от шукшинских Сростков его деревня Верх-обское. Каждый июль мы туда стараемся приезжать вместе. Он-то бывает там по нескольку раз в год - не может надолго отрываться от своих корней. Каждый раз, уезжая со своего родного Алтая, он, как у Шукшина в "Калине красной", обхватывает берёзу - "Я не могу больше, не могу! Нет сил..." Стоит, плачет - устал, и нервы на пределе. Его с трудом отрывают и сажают в самолёт.

Столько, сколько он добра людям делает... Я другого такого человека не знаю. Безумно талантливый художник. Юмор у него - не этот, ходульный, который человека и всё, что вокруг, только пачкает, унижает, оскорбляет, а светлый, потрясающий народный юмор. Ясного дара художник, работающий на износ. Много общего у нас, многое сблизило.

Бывает так, что позвонит он мне в два часа ночи: "Старик, что-то я устал..." Приедет, и до утра сидим и молчим. Выпьем немножко и просто сидим.

Молчим. Молчим!.. Миша может много часов не проронить ни слова, это отдохновение от жуткого перенапряжения. Я-то знаю, что он часа четыре только что отговорил. Отработал, ему помолчать хочется... Мы с ним друг друга понимаем.

И в моём Забайкалье сейчас очень трудная жизнь... Всегда это был забытый Богом и будто проклятый край! И по прежним-то временам самое голодное место было - это Сибирь, а Забайкалье - особенно. Но то, что творится там сейчас... Всюду уже полно китайских лиц, их видимо-невидимо. Каждый третий - китаец...

Бывая в Забайкалье, стараюсь заехать в Урульгу. Там у меня большая родня: двоюродные братья, сёстры, племяшки. В стареньком клубе нет даже микрофона. Публика здесь - не в красивых вечерних нарядах. Тут видишь совсем иное - загорелые суровые лица, мозолистые руки, усталые глаза. Все следы бед российских найдёшь ты в глубинке. И... сердце болит от того, что почти вся деревня пьёт.

Страшно, что многие, слишком многие, спиваются. Если пенсия мизерная, продуктов по нормальной цене не сыщешь, прилавки полупустые, а водка дешевле чем еда, то что остаётся делать нашему русскому мужику? У людей нет ни работы, ни государственной поддержки - ничего. Полное отчаяние там...

Двоюродный брат полчаса не мог узнать меня. Я прихожу - "Коля! Коля, Коля...", а он не понимает. Три китайца в его доме, тут же, спят. А на столе валяется недопитая дешёвая китайская рисовая водка в целофановых пакетах... Когда спьяну наконец брат узнал меня - заплакал. Безысходная нищета - что с этим делать, как помочь? Разве только разово. Но что это решает, если там уже сложился такой образ жизни...

Всё забирают у нас, будто нас и в живых уже нет. А Москва как и не видит. Я уж не говорю о приезжих гордонах, которые давно уже поделили Россию на части в своих телепередачах. Их послушаешь, так уже и Сибирь - не наша, и Дальний Восток - не наш, и все мы, будто, только и смотрим на Запад, и лишь туда устремлены, а то, что за Уральским хребтом у нас остаётся - пусть отпадает: не жалко. Эти их передачи - как избушки бабы Яги: повёрнуты - к Европе передом, к России задом.

О всей России мы судим по одной Москве. И забываем, что это ещё не показатель общего благосостояния. Москва - это государство в государстве. А вот когда поездишь по регионам, посмотришь, что там творится - становится страшно. Я в последнее время много езжу по стране. Я тоже несу свой крест ответственности за всё, что происходит. И хочу дать людям хотя бы то, что могу - своё тепло.

Но есть случаи, когда чувствуешь своё бессилие. Как-то я спросил бомжа: "Почему ты роешься в этих помойках? Ты же - человек! Не животное. Не стыдно тебе?" "Да нет, - отвечает, - за это - не стыдно. Мне стыдно, когда меня вынуждают расталкивать других людей локтями - вот тут я не могу переступить через себя, через свою совесть. А так соберу я бутылок десять-двенадцать, залью свои шары и мне спокойно".

Сплошь и рядом только два пути нашим людям оставлено - или воруй, или побирайся... У этого падшего человека раненая совесть, но - есть. А когда её вообще нет, это кончается насилием разного масштаба - насилием над другим человеком, над природой, над страной. Унижать всё вокруг - это и есть насилие. И на грабёж - страны, природы, человека - идут люди без чести. Способные изуродовать, изнасиловать, унизить всё на своём пути.

Но временами, правда, мне отказывает выдержка: сколько же можно нашему мужику в обманутых ходить?! И я вдруг понимаю, что не терпю тех, кто жалуется: работы, мол, нет, нигде и ничего не получается. А ты делай сам, делай хоть что-то! Мучайся, бейся головой об стенку, в кровь разбивай нос, но делай что-нибудь...

Есть у всех у нас опаска, что в безуспешных попытках выкарабкаться мы изнашиваем себя. Безусловно, силы - уходят, и что-то теряется. Но обязательно накапливается в тебе при этом что-то новое, что-то необходимое для дальнейшего твоего движения. Это "что-то" можно, наверно, назвать навыком преодоления. Преодоления обстоятельств.

Я как-то присутствовал на вручении премии "Филантроп" среди инвалидов. Удивительное это действо. Люди, которым Господь не дал здоровья, духом в сотни тысяч раз сильнее нас! Обезноженная девочка в коляске читала стихи, да так, что я не смог сдержать слёз. Слепой юноша, виртуозно играющий на музыкальном инструменте... Какую же силу духа при этом надо иметь.

Развал Союза стал развалом жизни простых людей на огромной территории. Из самых разных мест я получаю письма похожего содержания.

"Уважаемый Александр Михайлов! Какое издевательство над славянами! Каждый здравомыслящий понимает, что Русь - это русские, украинцы, белорусы, которые никогда не делились между собой на "нации". Если бешенство политическое у наших псевдоукраинцев западных районов атрофировало у них чувство родства и неделимости Руси, то основная часть Украины плачет по сёстрам и братьям, оказавшимся "за границей"! А наше радио захвачено продажной сволочью. Учат по Киевскому радио, как отличать русского от украинца. Шевченко и Франко в гробу, видно, переворачиваются от событий, происходяших сегодня на Руси. Нива В."

"Уважаемому Александру Михайлову от Ш. В. Ф., г. Липецк. Я тоже люблю русские народные песни, романсы и классическую музыку. Не могу только слушать поп, рок и откровенно похабные и уголовные песни. Родился я на Волге, когда это была чистая, красивая, широкая река. Где же петь, как не на Волге? Именно там родились многие народные песни. Разбудить бы сейчас Некрасова и "великого" критика Белинского, окунуть бы их в современную загаженную Волгу с отравленной водой, показать плотины, уверен: из социалистов они моментально стали бы монархистами и возликовали бы, что не дожили до столь "светлого" будущего. Кричать надо об этом на каждом углу. И хоть что-то делать, делать!..".

"Здравствуйте, Александр Яковлевич и вся Ваша семья! Недавно я узнала, что вы заняты в "Чайке" А. П. Чехова. Я вспомнила, что в небольшой моей библиотеке есть книга о Чехове и подумала: "Теперь я могу помочь артисту". У меня небольшая библиотека, но я собирала её по своим интересам. И когда теперь я узнаю, что кому-то мои книги могут помочь, я их дарю. Маленькая книга о музейном доме написана с такой душой и так просто, что надолго запоминаешь всю духовную обстановку в семье Антона Павловича Чехова. Ялтинский музей - теперь "заграница", но может быть Вы когда-нибудь заедите туда, а "заграницы" в Ялте не будет.

Я ужасно тяжело переживаю, что распалась "связь времён и народов". Воспринимаю это как личную трагедию. Много моих друзей теперь за границей. Ведь раньше артисты, художники, музыканты часто приезжали к нам из республик. А теперь?!! Моя мечта, чтобы мы воссоединились. И не дрались, не убивали друг друга... Нина Ивановна Л."

Мне не хочется нелепого таможенного контроля на границах между нашими республиками. Эти границы исполосовали великое единое пространство по живому. Нам всем не хочется вскакивать в поезде среди ночи и униженно наблюдать, как кто-то перетряхивает наши вещи!.. Но - вскакиваем, но наблюдаем...

Был я в Америке, и в других этих странах. Потомки русских - они уже и русским-то плохо владеют, но когда они говорят о России, что-то происходит с этими людьми. Они захлёбываются! И везде я слышал от них одно и то же: "Мы очень хотим на нашу Родину - Родину предков наших. Хотим приехать, что-то сделать. Нет, не дают, бьют по рукам...".

Ни в одном государстве и никогда не предавали в таком массовом масштабе своих единокровных соотечественников! Пусть тысячу раз повторят, что дружба между народами Советского Союза была нам навязана в своё время, а значит - была насильственной, неискренней. Но всё же что-то было между нами, если тяготение друг к другу мы испытываем и поныне, если от разделённости, от изоляции народов друг от друга, мы все - только потеряли. Мы все - стали беднее, несчастней, злей.

Я очень люблю одну притчу. К старику, живущему на берегу моря, стучится в дверь Богатство. Но не торопится он отворять для него дверь говорит: "Я был богат, но не был счастлив. А сейчас я счастлив и малым тем, что есть у меня крыша над головой, воздух, пища, вода". Потом стучится к нему Любовь. Отвечает ей старик, не открывая двери: "Я любил и был любим. Но моя любовь ушла из жизни раньше меня. И я до конца своей жизни буду хранить в памяти свою первую любовь". И третий раз стучат ему в дверь. Это пришла Дружба. "Заходи! - обрадовался старик. - Друзьям я рад всегда". И вместе с Дружбой вошли в дом и Богатство, и Любовь. "Я вас не звал!" сказал старик. И тогда Дружба ответила: "Только с друзьями приходят в дом навсегда и Богатство, и Любовь".

Очень точная метафора. Хотя, к сожалению, понимание это приходит уже с возрастом. В наше время потребность в друзьях каждый чувствует очень остро. Чем больше распад в обществе, чем сильнее всеобщее наше разъединение, тем сплочённее становится круг друзей. И он противостоит распаду. Очень важно, чтобы сейчас русские люди объединялись, выживали бы взаимовыручкой и взаимной помощью, а не забивались бы по одиночке в свои норы. Нет ничего проще и обидней как вымирать в самоизоляции, в искусственном одиночестве.

Нам постоянно навязывают сейчас чуждый ритм жизни - ритм, похожий на видеоклип. И мы бегаем, мчимся по множеству мелких дел: мы уже не успеваем себя ощущать. Очень важно в этих новых условиях выработать систему сохранения себя. Не распыляться по пустякам. Не надо стремглав бежать, рваться - разрывать себя на части. Хорошо вовремя притормозить и спокойно посмотреть, что происходит. Что происходит в тебе самом - и вокруг тебя. То есть, собраться. А собраться - это уже, в известной мере, противостоять разносу.

Три события, как минимум, должны произойти в России. Возведение Храма на Крови в Екатеринбурге, на месте расстрела царской семьи. Красная площадь не трупным местом должна быть, а местом праздников и народных гуляний, как это было в прошлые века. Да и дедушке Ленину хватит на ней мучиться. И его пора пожалеть - предать земле, если только она его примет. И уж, конечно, как воздух нужна нам национальная идея - задохнёмся мы без неё. Вернём её из глубины веков!

И всё же мы - страна, которая уже перестаёт разбрасывать камни. Мы начинаем их собирать. Я понимаю: национальной государственной политики пока у нас нет никакой. Некому сказать наверху: "Русские люди, разбросанные по всем странам и континентам, возвращайтесь! Отдаём вам в безналоговое пользование, на несколько лет, наделы земли. Не четыре сотки - полгектара даём каждой крестьянской семье в вечное наследственное пользование: земли много в России, хватит её на всех". Не будет она сейчас нами заселена чужой поселится в твоём доме, и будем мы вечными рабами его.

Это же, в ближнем зарубежье, в дальнем зарубежье, всё это - мы! Наши сыновья, наши дочери, нашей матери-Родине плохо. А когда матери плохо дети должны быть рядом. Сколько нашего народа оторвали от Родины, разорвали единый народ на части. Насовсем нас разорвали? Нет. Духовную общность физическим расстоянием не разорвёшь. Да, затмение - было. Но сейчас - время просветления. И сегодня люди объединяются. Уже произнесена Путиным речь в этом направлении. В его исполнителей у меня веры особой нет. Но я чую нутром, что без суеты, без агрессии мы на терпении своём выстоим. И мы все вместе - огромная сила. Огромная! Сумеющая свой дом - Россию - поднять и защитить.

Сколько веков казачество защищало границы России! Казаки - земледельцы генетически и воины. Никогда не переставали они защищать границы России, оберегать страну. И не предавали веру нашу Православную. Они и сейчас держатся. Такая в каждом казаке сила!

К забайкальским казакам приезжаю - они думают о защите России. Говорят: "Держись, сынок, держись, братан! А дальше бы надо нам, к нашим шашкам, учиться овладевать современным оружием, современной техникой. Вооружить нас бы надо. Чтобы дети безоружными перед лицом беды не оказались".

С 1613 года присягнули казаки русскому царю Михаилу Фёдоровичу Романову на верность трону и Отечеству. И походные атаманы, кубанские, донские, яицкие, оренбургские, забайкальские, и амурские, и терские - ох какая это сила! Кто бы там не верещал по поводу их ряжености, маскарадности, они были, есть и будут великой опорой России.

Чего недруги больше всего боятся? Православия и казачества. Всегда смертельно боялись и будут бояться впредь. И никакие бзежинские, олбрайты и их здешние подпевалы - участники компаний против казачества - не способны повлиять на естественный исторический ход событий.

Наша Россия, наша страна, она вся у Лескова показана - и никому, кроме нас самих, не понятна. У очарованного странника - и годы не те, и здоровье не то. И били его, били, и "всё никак ещё не добьют".

"Усиливаюсь, молчу, - говорит, - а дух одолевает... Всё своё внушает: "Ополчайся"".

И спрашивают его:

" - Разве вы и сами собираетесь идти воевать?

- А как же с? Непременно-с. Мне за народ очень помереть хочется.

- Как же вы: в клобуке и в рясе пойдёте воевать?

- Нет-с; я тогда клобучёк сниму, а амуничку надену".

"Я пострадать за русских людей хочу" - вот высшая честь... Вот он, богатырь русский... Вот и ломай голову веками: кто он такой? Загадкой это и осталось.

Гнули нас, гнули. Дробили нас, дробили. Зря думают, что раздробили. И

не разъяли нас. И не разгадали... И не разгадают.

МЕСТЬ ХУДОЖНИКУ

Вот спрашивают: как я отношусь к званиям. С прохладцей отношусь. Есть определённое моральное удовлетворение, просто - какое-то подтверждение для себя: то, что ты делал, делал не зря. Как-то это всё-таки оценено. Но работал я - не для получения званий... Я народный артист России, Лауреат Государственной премии РСФСР и премии Ленинского комсомола. Однако, самым высоким званием для меня из этих всех званий остаётся одно - актёр. Актёр и всё. (Я не говорю здесь, конечно, о награждении орденом Святого Александра Невского. Честь быть кавалером этого церковного ордена так высока, что какие-либо мои рассуждения здесь просто неуместны: это другое).

А суперрегалии сейчас можно иметь всякие, но тебя никто не будет знать. А можно не иметь никаких вовсе - как, например, Василий Шукшин. Я, упаси Бог, себя не ставлю рядом. Тот же Алейников никаких званий не имел. И был истинно народный артист: его - любили.

Раньше, конечно, присвоение званий имело другой смысл, другое значение. Оно напрямую зависело от административной иерархии, партийности. Знаете, как бывало? До присвоения звания актёр - человек как человек. А после - "Подать машину к подъезду!.. Да, а почему в гостиничном номере нет холодильника?"

Не хочется об этом особо говорить, разве что - ради самой правды, какая бы она не была, но народная артистка могла устроить на гастролях целый скандал: не понравился цвет обоев в номере. А когда уже мне присвоили звание народного артиста, то друг мой в театре только и сказал: "Ну что ж, хоть теперь чиновник лишний раз в лицо тебе не плюнет".

Не званий мне не хватает. А знаете чего? Только одного - проснуться однажды утром в холодном поту, пробитым насквозь железным, ржавым гвоздём идеи, раненым в голову беспокойством ещё не созданного. А я часто просыпаюсь спокойным...

Когда появится холодный пот от жаркого вдохновения, брошу всё, что делаю сейчас, ради пропасти неизведанного. Хотя и не раз были в моей жизни роли, требующие определённого психологического отклонения, выворачивания себя наизнанку, до полного нервного истощения, как это было в работе над образами Раскольникова, князя Мышкина, Ивана Грозного, всё равно - до какой бы степени не приходилось себя выкручивать, надо, чтобы снова появлялась необходимость делать это. Лишь бы опять возникала цель, которая требует от тебя такой выкладки. Возникали бы новые задачи.

Из меня, видимо, некий элемент драматизма не вытравлен, этот ген не уничтожен. Загораюсь идеями, люблю талантливых людей. Но при этом у меня нет комплекса самоутверждения. Могу отдать роль другому артисту, если вижу, что он талантливей меня. Я это интуитивно ощущаю. Может быть, из-за этого в каких-то вещах я и проиграл. Зато выиграл по-человечески. Но далеко не всегда бывает так, что тебя со всем этим сразу понимают и принимают...

А "крёстными отцами" своими в кинематографе считаю режиссёра Валерия Лонского в современной тематике и Евгения Матвеева - в классическом репертуаре. По-настоящему всё началось с "Приезжей". Лонской первым сломал в моём сознании стереотип восприятия кинематографического образа - что называется, обратил глаза мои в душу. Между нами возникло, потом уже, полное взаимопонимание. Но далеко не сразу.

У него есть такое интересное признание, оставшееся в печати. Вот оно: "...Откровенно говоря, Михайлов поначалу мне не понравился. И не понравился не как человек, а как кандидат на ту роль, которую предлагал сценарий Артура Макарова. Мне казалось, что наш герой должен быть иным. И внешность у него другая, и темперамент. К тому же Михайлов очень своеобразно видел заявленный характер, что также шло вразрез с моими представлениями.

Лишь благодаря настойчивости второго режиссёра была сделана ещё одна кинопроба. Михайлов снова появился в группе. А когда съёмка закончилась, стало ясно, что я был не прав. Именно этот актёр..." - ну, и прочее, всякие хорошие слова потом.

В общем, дальнейшие наши поиски шли уже вместе. Моему герою деревенскому удалому шофёру Фёдору Бариневу в фильме "Приезжая" - пришлось с головой погрузиться в сложные метания совести, испытать ломку собственного гордого характера. И выйти к открытию доброты в себе, к открытию душевного тепла. И всё это - из-за внезапно вспыхнувшей любви к молоденькой учительнице, приехавшей в село из города.

Он ведь чем интересен, шофёр Баринев? Живёт деревенский баловень, а драгоценных свойств души своей - не ведает, не знает. Пока высокое чувство ответственности за судьбу другого человека не вознесёт его над собой прежним. И какие тут сильные и тонкие переживания идут, и как он крепко задумывается над своей жизнью! Преображается. Надёжным становится парень. На плечо которого можно опереться. Я говорю это о драматургии, а о том, как я сыграл, судить не мне, а зрителю.

Эта энергетика образа, если он верно сыгран, должна потом передаваться и зрителю. Но... к этому можно только стремиться. А вот уловить происходит потом это таинство в полной мере или нет, - человеку уже не под силу. Тут недалеко и до самообольщения.

Очень важно, как проявляется человек в любви. По-настоящему любящий человек - он сильный и красивый. Такой мне интересен. Не изначально, а в преображении. В неожиданном раскрытии, к которому его подталкивает экстремальная ситуация. И доброту - я очень её ценю. Дорого человеческое умение быть по-настоящему добрым. И, если уж идти дальше, то мне крайне необходимо подчас как бы со стороны посмотреть на самого себя: а каков ты есть, играющий сейчас доброту? Проверить лишний раз - какие ты прячешь в себе недостатки? Может, ты не совсем такой, каким тебя видят люди?.. Надо разговаривать со своим вторым я. И в роли - и во всех ситуациях жизни.

Актёрская профессия - это диагноз. Люди, посвятившие себя ей, по-моему в хорошем смысле слова немножко ненормальные, они более обострённо ощущают время. Я всегда играл очень много, считаю, что мне повезло на роли. Они были очень интересными, глубокими. И сейчас, в Малом, я играю в дорогих мне спектаклях - в "Иване Грозном", в "Чайке". Но если актёр скажет, что у него всё состоялось, то ему надо уходить из искусства. Достигать ему там уже нечего. А живёт он в искусстве - только в стремлении достичь того, что им ещё не достигнуто, или не вполне достигнуто. В этом движении к недостигнутому как творческая личность он живёт.

Я например считаю, что с ролью в ленте "Одиноким предоставляется общежитие" режиссёра Самсона Самсонова мне повезло. Герой мой, бывший моряк, списанный на берег, неожиданно попадает в нелепое положение - его назначают комендантом женского общежития. Сценарий даёт вольный простор, чтобы характеры в комедийных ситуациях проявлялись в полной мере.

Правда, многим моим друзьям кажется, что в искусстве мне ближе всего по духу мятежные и мятущиеся русские интеллигенты - чеховские персонажи. Им больше нравятся такие мои работы, как доктор Астров, доктор Дорн. Собственно, эти герои - сам Чехов и есть... Но мне прежде всего интересна и важна личность героя. А социальная его принадлежность - это уже второй вопрос.

В той серии киноролей, которые я сыграл - майор Станицын в "Меня ждут на земле", Юрий Русанов в фильме "Риск - благородное дело", Гидо Торстенсен в "Похищении Савойи" и так далее - не во всех случаях, конечно, не совсем сбылось ожидание чуда. И это закономерно: у людей моей профессии остаётся вечная неудовлетворённость собой, своими ролями, как бы кто не выкладывался в работе. Был у меня период, когда я лет пять не снимался. Много предлагаемых ролей казались просто не интересными. Мне не интересно играть в игрища по типу американских фильмов. Когда в сценариях много крови, смертей, убийств, атрофируется чувство сострадания в людях. Зачем это всё насаждать?

Не люблю отрицательные роли. Таких ролей у меня немного, однако они есть. Мне хочется нести людям с экрана и со сцены светлое и чистое. В фильме "Нелюдь" я сыграл детоубийцу. И до сих пор я не могу отмыться от этого моего героя. Мне один молодой остроумный журналист в "Акулах пера" сказал:

- Как же совместить ваши нравственные принципы с тем, что вы делаете в этом фильме?

Там у меня два эпизода, но очень страшные. Когда я посмотрел материал - ужаснулся. Грешен, грешен... Но брось в меня камень всяк безгрешный. Я очень переживал. В Церковь ходил. Потом пришёл к такому выводу. Самое главное - моё отношение к такому персонажу. Я не хочу себя оправдывать - очень тяжело идти против своего естества. Но я же - актёр.

Отрицательная энергетика имеет свои особенности, свою природу и следствия. Во многих произведениях подобные образы глубоки и по сути человечны. Только я не очень люблю и даже боюсь этого крена.

Иногда, впрочем, всё равно мучает вопрос: правильно ли я выбрал профессию? Особенно в те моменты, когда волей-неволей приходится сталкиваться не с лучшей драматургией. Тогда начинаешь искать обходные пути, чтобы создать характер, как-то его дотянуть. А это занятие далеко не всегда оказывается по силам.

Жалко ещё, что в кинематографе времени на репетиции страшно мало бывает. То, на что в театре отпущено месяц, а то и два, в кино делается за несколько дней. А ответственность куда больше. Ведь выходишь на миллионы зрителей. И поправить ничего нельзя будет. Сценический образ можно каждый раз оттачивать заново, совершенствовать, находить новое - и отвергать то, что считаешь нужным. А экранный образ, созданный тобой, он застыл раз и навсегда. Потому, наверно, фильмы со своим участием я смотреть избегаю. Раздражаюсь всякий раз страшно: это бы переиграл - а тут явно не дотянул...

Редко что могу смотреть, не дёргаясь. Но и тут бывает временами так: воспринимаешь свою работу, будто собственные старые фотографии проглядываешь, и только. Скажем, из пятидесяти картин я мог бы назвать только пять - шесть, от которых получил удовлетворение, где произошло органическое сочетание сценария, режиссуры, актёрской работы. Для меня это "Приезжая", "Любовь и голуби", "Змеелов", "Мужики", "Белый снег России", "Очарованный странник", "Бешеные деньги" Евгения Матвеева. В театре такое совпадение бывает значительно чаще. Может быть, за счёт классической основы.

Не даёт кинематограф возможности отшлифовывать всё, как это тебе надо. Другое дело, что не всё из предлагаемого стоит так старательно репетировать - материал материалу рознь. Но с Чеховым, с Толстым, с Достоевским - с этими писателями так, наскоро, нельзя. В русских классиках есть то, что важно для меня и что мы постепенно теряем в жизни: вера в красоту, в доброту, в живую человеческую душу... Но смотреть на себя так, что вот тебе, актёру, предстоит осчастливить публику исполнением хорошей классической роли, осчастливить своим старанием и мастерством того же Толстого, Чехова, вряд ли правильно.

Большие роли - они ведь иногда сами незримо формируют актёра. То есть, счастливливают его же самого. Не только ты - несёшь, но в тебя так же высокое привносится. Со стороны пьесы, со стороны зрителей, которых волнует это. Нельзя актёру смотреть на себя как на донора. Здесь - круговое перетекание высоких энергий.

Вот, у режиссёра Самсона Самсонова я снялся в кино по рассказу Толстого "Любовь". Вместе с замечательными партнёрами - Вячеславом Тихоновым и Станиславом Говорухиным, с Аней Тихоновой. Разве эта работа прошла для меня, как для человека и художника, бесследно? Нет. Невидимое взаимное обогащение душ при этом проиходит. Миры Толстого, Достоевского, Чехова многое дают мне. Всё это откладывается в душе. Происходит процесс, объяснить который более точно я не могу, да и не надо наверно.

Искусство - это таинство, потому всех глубин его нам всё же не постичь. Театр - храм. Да, вроде бы, не богоугодное заведение, но очень важно, с чем ты туда идёшь. Что ты несёшь людям. Какой Храм в тебе самом. Какой крест на тебе.

Искусству всегда, во все времена, интересен был человек. Прежде всего - человек. Ничего сложнее, многообразнее, глубже и прекрасней, чем внутренний мир человека, природа не создала... Мне пришлось не так давно сыграть в эпизоде Ивана Карамазова у режиссёра Лонского, в фильме "Мужские портреты". Даже в маленьком отрывке, который идёт под титры, требовалась неимоверная тщательность обработки! "Я много раз спрашивал себя, есть ли в мире такое отчаяние, что победило бы во мне эту иступлённую, неприличную, может быть, жажду жизни..." До конца понять всю глубину текстов Достоевского трудно, а иногда и невозможно. Но попытаться понять как можно больше самому и донести это своё понимание до зрителя артист должен...

Мне кажется, что интерес к Достоевскому заметно возрастает. Он сейчас очень высок среди молодёжи. И это закономерно. Я разговаривал с вернувшимися из Афганистана, разговаривал со многими молодыми ребятами в Чечне. Такое впечатление, что это другие люди - так отличаются они от своих сверстников. Как будто прожили лишний десяток лет. Такая колоссальная в них произошла переоценка всего.

Брейк, рок среди молодёжи - это всё болезни роста. То, что "металл" не главное в жизни, они и сами понимают, даже если не отдают себе в этом отчёта. Молодёжи свойственно чем-то безоглядно увлекаться, и тут не нужно ничего запрещать. Но не нужно и потакать. Танцы танцами, но то, что боль своих близких, своей земли - главная боль, это с младых ногтей понимать надо. Только тогда останешься человеком. И чем меньше мы будем ориентировать свои вкусы на нестойкую закордонную молодёжную моду, тем будет лучше.

Спасительное это для нас счастье - чувствовать русскую народную песню, нести её в себе, хранить. В ней сокровенные переживания наших далёких предков живут. В той же "Липе вековой" живут, которую пел я ещё в своём детстве, вместе с мамой. А потом - в фильме Валерия Лонского "Приезжая". У нас никак не шла одна сцена. Валерий сделал перерыв и ходил, нервничал. А я тихонько, для себя, запел: "Липа вековая...". Лонской остановился вдруг, прислушался и воскликнул: "Вот это и есть решение сцены! Нужно в кадре петь эту песню". Так мы сняли удачно этот сложный эпизод...

Мне нравятся сюжетные наши родимые песни. Есть в нашей песне всегда образ. А ведь святые иконы назывались раньше на Руси всё больше так: образа! Они благодать несут... Здесь, у нас в России, испокон веку начало всех духовных начал - вера, икона, образ. Так и в искусстве: есть образ есть и благодать: слово тогда становится животворящим... Именно образное мышление, образное видение - в менталитете русского народа. Русский человек никогда не скажет "эта Россия", "эта страна". Он говорит "моя Россия", "моя Родина". А если в произведении не образы, а только образины - не наше это искусство, чужое.

Сегодняшнее время я ощущаю как страшное время. Сатана совершенно спокойно выходит на экраны, на сценические подмостки - топает копытами, вертит хвостом, строит рожи. Диктует свою разрушительную для душ эстетику, стремится привить нам и нашим детям такое мироощущение, что это и есть норма. Низкие частоты рок- и поп-музыки бьют нас - и бьются в нашем подсознании уже непроизвольно. Человек становится носителем низкого, примитивного смысла. Это целая технология, зомбирующая молодёжь. Я боюсь не за себя, а за наших внуков, за их будущее, когда вижу бессмысленные отупевшие глаза. Становится жутковато. Я против цензуры как таковой. Но есть ведь в нас самих цензура - цензура совести и стыда. Божья цензура. Пока она задавлена.

И ещё: таится в этой круговерти грозная опасность - потерять себя, свою индивидуальность, превратиться в человека ниоткуда. В человека, идущего - в никуда. А тому, кто оторван от своих корней, нечего сказать миру. Ни в жизни, ни в искусстве. Он может чему-то с лёгкостью и даже виртуозно подражать, но своего - у него нет. Он, без Родины в себе, пустой.

С отказом от своего прошлого человек теряет собственный голос, он неизбежно переходит на заёмный, подражательный. В народе эту пустоту с полувзгляда подмечают - есть такое выражение: он себя потерял... То есть стал вторичным. Пустота вообще легко вбирает в себя, что попало, и так же легко теряет. Вечный бездушный транзит пустых масок, скомбинированных модных идей, летучих безжизненных видений там, где была душа, - вот чем страшна для художника потеря Родины в самом себе. Страшная это месть художнику...

Я не ханжа. Достаточно побывал за разными границами. Но - что такое патриотизм? В переводе с латыни это преданность Родине - Земле Отцов, Отечеству. И когда меня уговаривают остаться за рубежом, подпишите, мол, договор, и предлагают хорошие деньги, - как я могу согласиться? Я на земле своих предков - корнями. Мне сложно больше двух недель прожить в любой другой стране, у меня начинается аллергия. Я просто хочу домой. И самыми сильными чувствами, которые я вывез оттуда, были любовь к своей стране, боль за неё и сострадание. Сострадание - чувство, к которому я во многом шёл от Достоевского. В значительной мере - от него.

Среди сегодняшних мастеров слова эталон для меня - Валентин Распутин. Я встречался с ним. Это государственный человек, очень талантливый писатель. Я воспитывался на произведениях Валентина - "Последний срок", "Прощание с Матёрой", на его рассказах. Мне нравятся его человеческие качества. В момент замышлявшегося поворота сибирских рек - а это было бы всё равно, что нашу кровь заставить течь в обратном направлении - только небольшая группа писателей против этого варварства поднялась. Михаил Алексеев, Василий Белов, Владимир Солоухин, Фёдор Абрамов и Распутин открыли глаза всей России. И благодаря им все поняли, что хотели с нашей страной сотворить, какую экологическую катастрофу планировали. Вот эта позиция - она близка и дорога мне. Близка гражданская позиция Алексея Петренко, Влада Заманского (фильм "Проверка на дорогах"), Никиты Михалкова, Георгия Жжёнова, Евгения Матвеева, Николая Бурляева, замечательного кинооператора, работавшего с Василием Макаровичем Шукшиным, Анатолия Заболоцкого.

Они умеют сострадать. Сострадать - значит, принимать чужую боль как свою, будь то человек, покинутая деревня, разрушенный полисадник. Очень люблю за это настоящего художника Николая Рубцова. Его стихи доходят до сердца каждого русского человека правдой сострадания.

И вот смотрите - пострадали в нашем веке многие, очень многие. Но если через страдания прошёл художник, потерявший в себе по пути чувство своей родины, его произведения - разрушительны. Они напоены ядовитой красотой цинизма - эстетикой зла, тлетворной, зловещей красотой разрушенья, нравственного распада.

Да, пострадали многие из художников. Да, всё это есть. Но ведь важней всего, что человек вынес из своего страдания. Ведь не меньше других, если не больше, пострадали и Есенины, и Клюевы, и Павлы Васильевы, и Рубцовы. Но сколько в них света. Свет они все продолжают нести! Есть в них свет Родины - и в их произведениях свет этот не угаснет уже никогда. Вот что делает произведение вечным. Вот что больше всего радует в их поэзии. В нашей.

Когда я пою песни на стихи Рубцова

"...С каждой избою и тучею,

С громом, готовым упасть,

Чувствую самую жгучую,

Самую смертную связь",

или когда читаю его строки

"...Спасибо, скромный русский огонёк,

За то, что ты в предчувствии тревожном

Горишь для тех, кто в поле бездорожном

От всех друзей отчаянно далёк,

За то, что, с доброй верою дружа,

Среди тревог великих и разбоя

Горишь, горишь, как добрая душа,

Горишь во мгле - и нет тебе покоя..."

какое же наступает щемяще-ясное состояние!.. Это всё и есть гениальное. Продрогший, отчаявшийся, одинокий блуждающий путник где-то увидел в мёртвом поле - один огонёк вдали мелькнул. Мелькнул, "как сторожевой". И путник вышел к свету. И вошёл туда, где не надо ничего объяснять, где всё без слов знают. Да, вошёл в незнакомую избу и услышал от седой бабульки: "Вот печь для вас и тёплая одежда...". Вот еда тебе - вот ночлег: не важно, кто ты.

Слушает старуха захожего пришельца, полудремлет у огня. А тому вдруг открывается поразительный, страшный "сиротский смысл семейных фотографий":

"Как много жёлтых снимков на Руси..."!

Погибшие на фронте, давно ушедшие из жизни - они у нас, на Руси, не уходят из своих изб. Все её родные - здесь, со старухой, доживающей век.

"Огнём, враждой земля полным-полна,

И близких всех душа не позабудет"...

Лишь только об одном спросила, очнувшись, старуха, единственный вопрос её только и прозвучал к незнакомцу:

"...Скажи, родимый, будет ли война?

И я сказал: наверное, не будет".

И когда я эту картину вижу, столько в ней боли, столько страданья у этой бабульки. И у этого вошедшего человека, который тоже - со светлой душой... Ему хочется заплатить за тепло - надо ведь как-то ответить тому, кто сделал тебе добро.

"...Но я глухим бренчанием монет

Прервал её старинные виденья...

- Господь с тобой! Мы денег не берём!

- Что ж, - говорю, - желаю вам здоровья!

За всё добро расплатимся добром,

За всю любовь расплатимся любовью..."

Вот как душа с душой у этого художника, у русского поэта Рубцова, говорит. Вот как душа с душой соприкасается. И соприкосновением душ они, души, очищаются. В нищете, в неприкаянности, в сиротстве судеб - омываются души высокой любовью. Бессмертно то произведение, которое несёт людям любовь.

Пройдут годы. Множество новых мод набежит и схлынет. И опять потянет за собою смена мод какие-то странные вещи: полусюры, полупарадоксальности... И всё опять видоизменится десятки раз. А вот это то, что чувством Родины исполнено, вечно!..

Сострадание родной земле объединяет, на мой взгляд, всех действительно талантливых поэтов и писателей. И вот странно, чем больше исходят они из каких-то подробностей своих биографий, из конкретных, не придуманных, не заёмных, деталей, даже - из географического положения, тем ближе они всем нам. И по-настоящему народных актёров объединяет это же чувство Родины в самих себе... Я часто думаю: ведь что-то же объединяет всех этих сыгранных мною русских мужиков вместе - и меня с ними? А во мне - Достоевского, Распутина, Шукшина объединяет. Наша профессия прекрасна, если отдаёшься ей целиком, без остатка...

Но актёрская профессия и коварна. В ней очень легко переоценить себя, не соразмерить собственные силы, поверить в первый лёгкий успех в большей степени, чем это нужно. И тогда профессия жестоко мстит актёру за себя. Это нужно понимать с самого начала пути любому художнику, любому творческому человеку... Да, актёрская профессия лечит людей, влюблённых в неё. Но влюблённость эта должна знать меру - она не должна достигать паталогических степеней влюблённости и, тем более, самовлюблённости. Тут профессия начинает мстить актёру. Сцена - великое испытание для человека. Это почище рентгена. Выходит человек на подмостки, и сразу видно, каков он. Каково его мировоззрение. Актёр на сцене, за каким-бы гримом, за какой бы исторической одеждой он не прятался, всегда обнажён перед зрителем.

Но бывает на этом пути и так, что делаешь всё, от тебя зависящее, и даже сверх того, делаешь правильно - а результат нужный в полной мере не получается. Не выходит. Когда режиссёр Гавриил Егиазаров предложил мне сыграть капитана Иванова в своей картине "Домой!" по рассказу Андрея Платонова "Возвращение", я, конечно, перечёл заново всё, что Платоновым написано. И был потрясён его великим мастерством вновь, хотя платоновская проза влекла меня всегда.

Капитан Иванов - герой рассказа "Возвращение", по которому поставлен фильм, - должен будто заново родиться и заново понять себя, свою семью, своих детей. Заново понять мир, чтобы начать новую жизнь. Я бы сказал, что некоторые его чувства заморожены войной. Ему трудно оттаять. Слишком многое для этого надо переосмыслить, а кое-что - и простить.

Начинается всё с вокзала маленького европейского города - капитан едет домой. Он жив, здоров, тяжёлые бои и медсанбат - позади, в воспоминаниях. Опасность для жизни наконец отсутствует. Это непривычно моему герою - это такая форма существования, к которой он должен привыкать заново. Но капитан ещё не знает, как резко он столкнётся с бытом, искорёженным войной.

Дома неузнаваемо повзрослели дети. Они - другие, не те, что жили в его воспоминаниях и представлении. Экономно готовит обед шестилетняя дочь. Собранно, по-мужски, ведёт хозяйство двенадцатилетний сын. Иванов видит совсем не детское детство. Его дети - это люди, уже пережившие свою смерть. Маленькие люди, которые неоднократно умирали здесь, в тылу, от страха за него, от страха за близких. И жена, измученная бесконечностью ожидания, изменила ему - она устала вместе с детьми противостоять жизни, она изнемогла.

Сгоряча капитан бежит от семьи - после признания жены об измене. Он едет в другой город, подавленный, оскорблённый случившимся. И только в поезде начинает понимать, что поднимать семью, смятую войной и полуразрушенную, предстоит ему, а не кому-то другому.

Режиссёр и художник великолепно воссоздали атмосферу тех лет - как в незначительных деталях, так и в масштабных, крупных вещах. Даже выстроен был целиком вокзал, соответствующий тому времени. И там шли съёмки. Прекрасно играли непрофессиональные актёры. Юный Вася Кривун и Женя Булакова. У меня была замечательная партнёрша - актриса Ирина Купченко, которая внесла много своего, личностного в образ... И всё-таки я не могу считать эту картину большой творческой удачей. Хотя, казалось бы, все слагаемые успеха были налицо!

Мне кажется, беда в том, что в кино не найден пока поэтический эквивалент прозрачно-чистой, угловатой прозе Платонова. Совершенно необычная проза требует совершенно необычного кинематографического воплощения. А его ещё надо искать - создавать новый кинематографический язык, созвучный художественным мирам Платонова.

Ко многим своим работам у меня непростое отношение. И заниженная самооценка труда меня часто отрезвляет - как в жизни, так и в искусстве.

ЭФФЕКТ ДВЕНАДЦАТОГО ПОКОЛЕНИЯ

Демократия принесла в Россию интересный принцип: жизнь человека не должна зависеть ни от политических катаклизмов, ни от смены верхов. Суверенность отдельной личности провозглашается в противовес прежнему духу советского коллективизма, русской соборности, общинности...

Суверенность суверенностью. Но должна быть и общенациональная, объединяющая людей идея. Скрепляющая общество в монолит. Иначе общество, состоящее из суверенных, отдельных, ни в чём не зависимых друг от друга личностей просто распадётся. А внутренний распад общества есть ни что иное как распад государства в дальнейшем.

Суверенность личности предполагает свободу, предполагает независимость от очень многих вещей. Но как человек России может не зависеть от нашей российской истории? От наших традиций, которые рождены этим климатом, этим временем? Здесь каждый человек несёт отблеск земли, на которой он живёт. Несёт из глубины веков наши общие нравственные начала. Это - моё мнение, я его никому не навязываю.

Свобода слова и поступков должна осуществляться прежде всего в рамках нравственных законов общества. Иначе это - хаос, это - катастрофа.

Сегодня идёт тотальное уничтожение нравственных начал, и в этом есть некие закономерности. Знакомясь с высказываниями Серафима Саровского, с работами Чижевского, Вернадского, с последними работами Ильина, я всё больше убеждаюсь, что многое уже предначертано на космических скрижалях. А как иначе можно было всё предсказать на столетия вперёд? Можно относиться к этим вещам как угодно, но согласитесь, что существуют пугающие закономерности, вырастающие из массы странных совпадений.

Но как бы ни были верны любые пророчества, а главное в другом. В том, что человек - существо космическое. И в основу его жизни и мировоззрения изначально заложена любовь. То, что сегодня происходит попытка разрушить внутреннюю гармонию человека, тоже было предопределено и потому закономерно. И кстати, попытка эта - далеко не первая. Натиск уничтожения нравственных начал в человеке усиливается периодически. Это вполне естественные процессы безвременья. Идёт всеобщее раскрепощение, срывание покровов стыдливости, разрушение этических норм, сдерживающих инстинкты. Вот уже и сексуальные меньшинства не прячутся. Они, видите ли, желают иметь свои права, превышающие права большинства людей.

А ведь всё это уже было. И во Французскую революцию прошлого века. И у нас, в семнадцатом году. Познавая прошлое, мы можем не то чтобы безошибочно, но хоть как-то ориентироваться в настоящем. И даже немножко заглядывать в будущее. Конечно, это уже масштабный контекст истории. И простому смертному лучше просто помнить о том, что в галактическом измерении времени человек живёт всего три с половиной минуты. Не совершить за это мгновение зла уже есть благо.

А зло - существует. Оно коварно, искусительно. И может быть, у русских есть одно, хорошо испытанное, оружие против него - стыд. Недаром Достоевский постоянно говорил о красоте, добре и стыде. Стыд - это не только нравственное, не только философское, но ещё и социальное понятие. Сегодня уничтожение духовности на земле идёт через убиение стыда в каждом отдельном человеке. Так осуществляется уничтожение гармонии в нём, некоего Божественного камертона. Но я всё равно оптимистично настроен. Потому что верю в бесконечное милосердие Высшего Разума.

Спаситель появился и указал путь нравственного просветления. А многострадальная, измученная революциями и реформами Россия... Несмотря на все мрачные пророчества, она не раз чудодейственным образом выбиралась, вылетала из чёрной дыры безверия и разобщённости. И опять, как птица Феникс, будет подниматься из пепла. И опять встанет. И вера начинает возвращаться, и собирание у нас идёт духовное. Но ходят по земле современные иуды, и вновь распинают за это, вбивают ржавые гвозди в ладони, и подносят к губам уксус вместо животворящей воды, и простреливают за веру нашу на взлёте как Игоря Талькова, и убивают.

А разве Шукшин не был убит? Всё равно ведь - убили: это медленное, но убийство было... Я уж не говорю про Есенина, про Павла Васильева и других.

Но многое здесь зависит от каждого в отдельности. Чем в большей степени удаётся человеку сохранить в себе своё первозданное состояние чистоты, тем в большей гармонии он находится с миром. Деревенские жители, например, генетически ощущают, что всё живое на свете есть часть тебя самого, а ты - часть природы. И потому нельзя сломать дерево, нельзя плевать в колодец, нельзя выплеснуть помои в реку, даже если это удобней для себя. Сельские люди чужды голой корысти, безнравственной расчётливости, беспощадной рациональности. В них преобладает духовное начало буквально на генетическом уровне. Поэтому они наивны и открыты. Живут, не мудрствуя лукаво. Не случайно же всевозможными заславскими была создана программа уничтожения русской деревни...

Мне близка эта боль, потому что я сам из деревни. А вот теперь словно оказался между небом и землёй. Я и к городу не пристал, у меня здесь постоянное чувство дискомфорта, и от деревни оторвался из-за профессии. Но под старость обязательно туда вернусь - если доживу. А пока с особым удовольствием играю такие роли, в которых есть мужицкая правда. Для меня это колоссальная энергетическая подпитка. Словно я возвращаюсь домой. Словно пробиваю бездушный слой асфальта, разделяющий меня и землю.

Человек гармоничен по своей природе. Потому, несмотря ни на какие вихри враждебные, подспудно всегда стремится к любви, к духовному единению. Исконная природа русского человека сама восстаёт против ломки его внутреннего мира. И даже в самые страшные годы самых жестоких репрессий, узаконенного предательства человека человеком, в людях сохранялись доброта и жалость. Эти чувства выживали в невероятных условиях, прорастали, усиливались неизбежно по мере их затаптывания. Не зря ведь в деревнях не говорят: я люблю. Говорят: я жалею. И они жалели. Ближних, дальних. Иначе бы мы потеряли в лагерях не двадцать с лишним миллионов, а гораздо больше.

Ещё у нас любят противопоставлять интересы личности и интересы государства. Как будто это взаимоисключающие, враждебные друг другу интересы. Но кто мы без своего государства? Бездомные бродяги? Кто и где нас ждёт? Изначально есть связь личности и государства. Кто правит государством - в этом весь вопрос. Кто правит - и в чьих интересах правит...

С разрушением огромного государства - Советского Союза - человек перестал быть представителем и частью гигантской страны. Но темпы разрушения государства и темпы разрушения личности могут не совпадать. В одной из западных стран проводили такой эксперимент. У крыс стали разрушать генетический код. И разрушили до того, что у следуюших поколений наступила полная дистрофия, атрофия мышечной и нервной систем... И вдруг в двенадцатом уже поколении родилось потрясающе мощное потомство. По природным качествам оно намного превосходило то, нормальное ещё, поколение.

Так может произойти и с государством, и с народом. Уничтожают нас, уничтожают. А потом неожиданно - казалось бы, из руин - возникает мощный социальный и национальный подъём. Вообще ничто нельзя уничтожить, подавить искусственно. Вся энергия разрушения и подавления России рано или поздно сублимируется в свою полную противоположность.

Считается, что бедняку не до политики, ему лишь бы наесться досыта. Выходит, что держа народ в постоянной убогой нищете, власти, угождающие себе и Западу, могут творить уже любой беспредел. Какая у нищего народа энергия к сопротивлению произволу? У него на своё физическое существование энергии едва-едва хватает. Народ, пребывающий в таком искусственном режиме нищеты, уже не опасен. Это - быдло. Это - туземный скот, который рад потрудиться хотя бы на чёрных работах ради куска хлеба.

Но ведь выходят же из бедных семей Шукшины и Ломоносовы. И чем в большей степени забиты бедные детские головы бытовыми заботами, тем в больший протест это всё выливается: так жить нельзя. Не хотим. Не будем. Как раз в нынешнем тотальном обнищании мне и видится надежда на возрождение. Оно всю эту хозяйничающую, алчную, правящую нечисть - сметёт.

ЧТО ОТКРЫВАЕТСЯ НА ТОМ СВЕТЕ

Жизнь каждого человека состоит из потерь и приобретений. Моя - не исключение. Через страдания приходишь к потребности изучать самого себя. Через себя более реально воспринимаешь современный мир, других людей, познаёшь какие-то истины.

Дважды побывав в реанимации, я будто прозрел. Не случись экстремальной, опасной ситуации, многое так и осталось бы недодуманным, недопонятым, недооценённым. А тут яснее видишь: происходящее сегодня давно предсказывали Преподобный Серафим Саровский, Есенин, Достоевский, Лесков, наш современник - Игорь Тальков.

Игорь Тальков за год до случившегося предчувствовал свою смерть: "Я буду убит при большом скоплении народа и убийцу не найдут". Он уже знал об этом. А его мама просила: "Сынок, не пиши больше этих песен и стихов, я потеряю тебя". Игорь ответил ей тогда: "Мама, я не могу ничего сделать. Я взвалил на себя этот крест и не сброшу его никогда. Я уже вышел на этот путь".

Почему вышел - с надрывом? Почему и Цой, и Высоцкий с надрывом шли? Они все надрываются: ещё не время - а они уже предсказывают, знают, предвестники всех наших катаклизмов. И потому их надрыв уходит в острую критическую запредельную интонацию, которая и отрывает их в конце-концов от физической жизни.

Не надо ТУДА заглядывать. За границу жизни. Но тем, кто заглянул, забыть это сложно.

Я уже говорил о том, как чуть ли не на коленях просил руководство Малого театра убрать из названия спектакля об Иване Грозном слово "смерть". Но тогда они на это не пошли - не стали нарушать традицию. Дополню теперь эту историю некоторыми подробностями. Я им сказал открытым текстом: "Беда будет". Помните, как у Шекспира в Гамлете? "Несчастья начались. Готовьтесь к новым".

После шестого спектакля, когда я выехал на дачу, у меня пошла горлом кровь. Началось артериальное кровотечение. И если бы не Потапов Александр Сергеевич (народный артист России, сосед по даче), неизвестно, что бы было.

Когда он вёз меня в больницу, безостановочное артериальное кровотечение вдруг, на тридцатом километре, само собою прекратилось. Образовался самопроизвольный тромб, что и спасло меня. Необычность этого факта отмечали потом врачи - случай был редкий, как говорят, один из тысячи.

Привезли меня в Склифосовского, там сказали: надо две недели, чтобы восстановилась кровь, потом будем операцию делать. А я к тому времени потерял пчти полтара литра крови.

Так всё и получилось. Прооперировали меня через полмесяца. Ещё полмесяца я восстанавливался. Но не случайно говорится: Господь, кого не любит, разума лишает, а кого любит, страдать заставляет - "И испиши страдающий чашу до дна". Так испил я.

На третий день после возвращения домой, весь исполосованный и пока не очень здоровый, я споткнулся и снова попал в больницу, уже - с заворотом кишок. В общем, на этот раз был я уже на том свете. Уже видел серебряный столб, огромное озеро.

Есть в потустороннем мире многое, чего открывать другим - нельзя. Скажу только: это замечательно, что там происходило. Я такое испытывал наслаждение, и такая там красота! Когда и боли нет никакой, и чувствуешь только блаженство...

Я знаю, как Моуди описывает жизнь после смерти. У меня не было никакого коридора - было дивное туманное озеро. Огромное водное пространство, светящееся... Потрясающая цветовая и звуковая гамма. Потом люди, плавающие в лодках. Вернее, даже не столько люди виделись, сколько лики необыкновенной красоты и их лёгкие, словно дымчатые, одежды. Я наконец-то вдохнул за всё время болезни полными лёгкими, и мне так хорошо было, так легко! Я стал входить в воду, они приближались ко мне. Я был уже почти с ними.

Вдруг я вижу, что человек выпадает из лодки. Но его никто почему-то не спасает. И я в порыве, в тревоге, в панике - надо же спасать! Барахтается, тонет тот человек! А они, в лодках, улыбаются и не обращают на это никакого внимания... Я стал кричать, так и не дойдя до них по воде. И - возвращаюсь к боли, к реальности. Господь прикоснулся только ко мне - но снова вернул меня на грешную землю. Как того тонущего человека, которого я хотел спасти... И, может быть, тот тонущий человек был - я.

Тогда я услышал слова: "Мы ещё не договорили с тобой, сын мой". И после двух безболезненных часов меня вдруг пронзила, как мечом, адская боль. Я мучительно возвращался к жизни.

До сих пор для меня остаётся загадкой: почему Господь вернул меня на эту грешную землю? Не взял. Только показал то, что за той гранью. После болезни я стал относиться ко всему чуть-чуть спокойней. До болезни я очень нервничал, суеты было много. Отсюда и ошибки. А после того, как там побывал, произошла резкая переоценка ценностей. Многие вещи приобрели иной смысл...

Мне три вещих сна было. Было откровение. Разговоры были со святыми во сне. Но это уже из той области, где следует сохранять в словах большую осторожность и сдержанность, хотя информации было много. Это - отдельная область, отдельная тема, отдельное знание... В общем, один раз я оказался в состоянии клинической смерти - и один раз тонул на глазах у всего театра. Попал в крутой отлив моря, мы тогда на гастролях в Ливии были. Говорят, что, погибая, человек всю жизнь свою вспоминает. Нет, я думал тогда только об одном - спокойно собраться и не дать волнам себя захлестнуть. Возможно, морская выучка сказалась. А со стороны всё это выглядело довольно смешно. Привезли на гастроли исполнителя главной роли, а он - тонет на виду у всех. По-моему, это весьма комично.

А вот когда прошла череда операций, тут места смешному как-то совсем не осталось. Близкие мне люди стали говорить: надо тебе бросать эту работу, надо уходить. Всё как будто правильно - ведь когда ты стараешься нести миру светлое слово, тьма устремляется на тебя в той же самой мере. Ты попадаешь на стремнину борьбы света и тьмы, и тебя закручивает, потому что грешный ты всё же человек. И тьма мстит тебе беспощадно за каждый шаг к истине. Стоит отказаться от этого пути, и тьма оставит тебя в относительном покое, если ты не будешь ей опасен какими-то своими действиями. А когда ты противопоставляешь ей свет - ты вызываешь огонь на самого себя. Может быть, в этом и есть смысл жизни.

А ещё я мечтаю о небольшом доме в Анапе. Деревянном. Я два дома построил - третий построю. На берегу моря. Со временем в Анапе хотел бы жить. И там - Геленджик. Там благостно. Там - энергетика особая. Там столько всего открывается душе!... Никакая Ялта не сравнится, никакое Сочи. Анапа, казаки рядом, Кубань... Казаки наши кубанские. Со своими законами, со своим укладом жизни. Уж больно тепло мне с ними.

РАДОСТЬ МОЯ

Я боюсь, очень сейчас боюсь нагружать людей теми словами, которые содержат некую отрицательную энергетику. Даже если это великая песня, но там две-три фразы есть, которые могут повергнуть людей в чёрную меланхолию, я стараюсь всё же её не петь. Давно уже наступил у нас переизбыток мрачных переживаний. Это не значит, что только слащавые какие-то песни надо исполнять, только праведные и хорошие. Но образно прекрасные вещи сейчас востребованы! Они нужны исстрадавшимся людям России, которые и так не видят ничего хорошего. Вот стихи иеромонаха Романа. Я знаю, что за ними. Знаю, какая за ним самим судьба. Но светлую радость они несут человеку!

"Радость моя, наступает пора покаянная,

Радость моя, запожарилась осень вокруг.

Нет ничего на земле постоянного,

Радость моя, мой единственный друг..."

Каждая песня его - свет, и каждая песня - это такие образы! Белые церкви. Родник...

"...Если тебя неудача постигла,

Если не в силах развеять тоску,

Осенью мягкой, осенью тихой

Выйди скорей к моему роднику.

За родником белый храм,

Кладбище старое.

Этот забытый край

Русь нам оставила".

Радость моя... - как же это всё просто и замечательно! Чудовищные перекосы современности, чудовищные искажения жизни вокруг - и вот она, душа человеческая, которая противостоит им, сияет...

Когда ты поёшь перед людьми, то ты - на помосте. Пусть этот помост будет на три сантиметра выше от зрительского ряда, но ты на него - взошёл. И ты уже как бы диктуешь какие-то условия, на тебя смотрит не одна сотня людей. И что ты им поёшь с этого помоста, вопрос не праздный. Вольно или невольно ты либо усугубляешь дисгармонию в их душах - либо наоборот: привносишь что-то такое, чего им дорого и знакомо, но чего они лишены. Поэтому мне хочется дать им какой-то свет. Немножко помочь. Словом помочь, взглядом помочь... Сегодня это дорого.

Надо же, чтобы радость была... Человек - Божье созданье. Даже последний преступник - всё равно в нём есть элемент стремления к очищению. Элемент стремления к самоанализу. В любом из нас есть стремление сделать какой-то ещё шаг к тому, чтобы ощутить себя микрочастицей великого горемычного нашего народа. Даже бессознательно, мы стремимся лучше ощутить свою природу, которая растворена именно в этом, нашем мире, не в каком-то другом.

А всё, что связано со смертью, с водкой, с болью, с наркотиками, с могилой - оно всех напрягает, оно выбивает из душевного равновесия и меня самого. Нам всем надо, вместе, встать чуть-чуть над этим. Выше встать. Обязательно - выше. Это совсем не примитивные какие-то вещи... И когда я езжу по Чечне, я пою перед бойцами - светлое. Перед людьми, которые выносят войну на своих плечах и видят много трагического, жестокого. Слишком много для человека видят...

Ой, какие красавцы, какие ребята там. А как поют!.. Они мне, лейтенанты, бойцы, металлическую пластину дали. Её кладут к сердцу, против пули... Должен я был лететь на вертолёте в опасный район - мне протягивают лимонку: "На, возьми. Вдруг в плен захватят. Дёрнешь вот здесь чеку подорвёшься. А то мучить будут". Ну, я же - просто актёр, говорю, боевики узнают, отпустят. "Нет, - говорят. - Возьми... А по фигу им там, актёр ты, не актёр. Им разницы нет. За последнее десятилетие они всё это забыли".

Слетал с гранатой. Отдал потом...

Моя любовь к песне пришла из детства, от мамы. Она замечательно пела. Весёлая, остроумная... Она всегда была заводилой в любых компаниях. Могла, развеселившись, разыгрывать целые спектакли. Хорошо танцевала. Плясала. Играла на балалайке. У нас дома часто собирались гости. До сих пор у меня на слуху русские народные песни в их исполнении. Песни, частушки... Какая благодать чувствовалась в этом! Не знаю ничего лучшего в России, чем русские народные песни! И чаще всего "Липу вековую" мы с матушкой моей на два голоса пели. И "За окном черёмуха колышится"...

Из послевоенного своего детства помню такую картину. Приехал к нам в село земляк знаменитый, из военного ансамбля. Сбежались, конечно, все событие! Он же наверно и петь будет!.. Из последних запасов по домам собрали разной закуски, уставили весь длинный стол в горнице. Дети к окошку с улицы липнут. Деды из уважения у порога курят - в рукав. Ну, выпили все. Гость расслабился чуток. И запел.

Одна песня. Другая... И, замечаю, шум какой-то в горнице пошёл. А там и вовсе: он сам по себе поёт - люди сами по себе разговаривают. И курят уже в открытую. Дым стоит коромыслом, он кашлять начал. Наверно, не курящий был...

И вдруг мама моя с тётей Нюрой, старшей сестрой, запели. "По диким степям Забайкалья, где золото роют в горах... бродяга, судьбу проклиная..." Тихо-тихо запели, а все - смолкли. Деды успокоились. И наступила такая тишина... Невероятная, пронзительная тишина!

И я тогда просто почувствовал разницу, а через много лет - сам хорошо понял, как важно в искусстве, приобретая исполнительское умение, не терять душу. С тех самых пор и влюбился в наши ТИХИЕ песни. И не изменю себе - не хочу "ходить враскарячку", как говорил мой герой из "Очарованного странника" Ваня Флягин. Мы потом так программу назвали - "Очарованные странники". Большую поэтическую программу с ребятами из "Хоруса" сделали. В неё входят русские народные песни, романсы, духовные песни на слова и музыку иеромонаха Романа, Владимира Волкова, Володи Оксиковского, Вани Кононова. Начинается духовное возрождение России. И если песни нашего ансамбля хоть в одном человеке укрепят веру Православную, наша задача будет выполнена...

А с камерным ансамблем "Хорус Б" было так. Меня пригласил туда мой друг, композитор и музыкант Вася Ярош. И вот я работаю с ними, так сказать, подпольно который уже год. "Хорус", к сожалению, больше известен своими выступлениями за рубежом, чем у нас. Замечательный ансамбль. Готовили мы программу целый год. Важно было, чтобы все песни, включая "Смуглянку", "В полях за Вислой сонной", воспринимались как единый спектакль - со своей достаточно строгой драматургией, с органичной сменой музыкальных ритмов, с единой идеей деятельного добра... Серьёзная получилась программа, без всякой бездумной разухабистости, без дешёвых эффектов. За неимением больших денег репетировать, аранжировать песни приходилось в студии Дома культуры посёлка Рублёво под Москвой.

Вместе с группой "Хорус" Евгения Бедненко мы давали музыкальные представления в филиале Малого театра. Опять спасибо Малому - предоставил театр сцену хотя бы для двух выступлений. Правда, что-то потом насторожило наше руководство: кислород нам затем перекрыли. Но почему, я так и не понял до сих пор...

Несмотря на трескучие морозы, большой зал с многоступенчатыми ярусами был забит битком все два концерта кряду. Люди сидели на приставных стульях, на подлокотниках, стояли в проходах. И это при том, что не было выпущено ни одной афиши, и билеты на концерты продавались только в кассе Малого театра.

А вообще мы с "Хорусом" выступаем, где удастся. Были во Владимире, в Нижнем Новгороде, в Екатеринбурге... Сама встреча с Бедненко - это подарок судьбы. При всей разнице наших характеров мы буквально в считанные минуты поняли, что цель у нас одна. Если нас это греет, то может согреть и других. А тепла людям сегодня так не хватает.

Мы исполняем русские, казачьи народные песни, романсы, композиции. Песню "Санта Мария" написали Коля Зиновьев, поэт, очень близкий мой друг, и молдавский композитор Пётр Тодорович. Их первую песню - "Поздние встречи" мы спели с Наташей Гундаревой.

Очень люблю песенную старину. Потому что это память о судьбе кого-то из давно ушедших. Их уже нет, а история их жизни осталась нам, для сопереживания - и в назидание. И жалеем мы их как родных, близких, - и того ямщика, у которого любимую "богатый выбрал да постылый", и старушку-мать, которая "напрасно ждёт сына домой", и молодцев, которых гонят на войну...

Песни на стихи Николая Рубцова в эту программу вошли. Слово его и есть тот самый вещий глагол, рождённый любовью к земле.

"Широко на Руси машут птицам согласные руки.

И забытость болот, и утраты знобящих полей

Это выразят всё, как сказанье, небесные звуки,

Далеко разгласит улетающий плач журавлей...".

Просто всё. Светло...

"Вот летят, вот летят... Отворите скорее ворота!

Выходите скорей, чтоб взглянуть на выскоих своих!

Вот замолкли - и вновь сиротеет душа и природа

Оттого, что - молчи! - так никто уж не выразит их..."

В последнее время выступаю и перед небольшой камерной аудиторией. Здесь зрители приходят именно на меня, актёра Михайлова. Я захожу в зал со свечой, зажигаю её, сажусь на стул, беру в руки гитару и пою. На таких концертах обычно создаётся светлая, трогательная атмосфера... Сегодня я ухожу в эту прекрасную простоту.

ДУША И КАМЕНЬ

Я приехал на юбилейный концерт Дворца культуры в Екатеринбург. Актёрская группа была большая, программа празднования - обширная. Меня поразил этот Дворец - он называется "Космос". Находится "Космос" недалеко от снесённого Ипатьевского дома - в нескольких сотнях метров от того места, где произошёл космический переворот: где была прервана Российская монархия - расстрелян царь наш Николай II, расстреляна его семья, слуги. И Россия с того времени пошла по пути безбожия.

Огромный этот, роскошный Дворец "Космос" стоит в низине, среди посаженных деревьев - там разбита целая лесополоса... Но я помнил запущенный Ипатьевский дом, ещё не снесённый Ельциным. Приехав в Свердловск в первый раз, я сразу же отправился туда. К тому времени я был знаком с исследованиями Соколова и Дитерихса по убийству в Ипатьевском доме. И в памяти моей остались эти двадцать четыре ступени, по которым спускался в подвал. Я видел эти стены, эти обои, эти следы от пуль. Загаженное, обшарпанное место, неприятная сырость. Неправедность чудовищной, трагической акции была для меня уже в то время очевидной. Но палачи монархии, все эти убийцы - Свердловы, Голощёкины, Юровские, Медведевы, были тогда ещё в чести...

И позже, бывая в Свердловске волею судеб, я приходил туда. Но однажды бульдозером, в ночь, Ипатьевский дом был снесён, его сравняли с землёй. И кто-то поставил на этом месте Крест.

Дата празднования Дворца культуры "Космос" была странная - не двадцать пять, а двадцать лет со дня основания. В программе концерта значилось много неприятной эстрады, много бесовства. Я даже собирался отказаться от выступления. Но вспомнились слова одного батюшки, и они остановили меня: всюду, куда призывает нас Господь, мы должны быть - надо идти и в эти места.

Оказавшись в Екатеринбурге, я и в этот раз прежде всего отправился почтить память невинно убиенных. К тому времени на месте Ипатьевского дома стоял уже не только Крест, но и маленькая деревянная часовенка. И была там одна матушка. Очень молодое красивое лицо, синие глаза, и - седая. Запомнилось это... Подошёл я к часовне, она стоит, и как-то так улыбается приветливо-приветливо. Я сказал: "Светитесь, матушка. Место печальное, а в глазах - свет у вас". Она ответила: "Что ты, сынок! Такая радость у меня...". Был я почти ровесником ей, а она - "сынок"...

Приходили туда, оказывается, в этот день школьники, пятиклассники. И матушка говорит: "Заполнили они до отказа всю часовенку тесную - некуда поместиться. А то, что я им говорила, так они все внимательно слушали, что у меня потеплело сердце!.. А то на этом святом месте много безобразничают. Что только ни делают. Бывает, что и стёкла разбивают, и вокруг Креста всё загаживают, и хулу всякую несут. А вот сегодня мне легко. С детьми легко. И много действительно страдающего за Россию народа сюда приходит... Я всё равно надеждой живу, что Храм всё же будет построен - на этой крови... Два часа с детьми беседовала, и много тепла тут было, много светлых глаз".

Так поговорили мы. Зашёл я, поставил свечку. На прощанье стою у Креста - в пальто, шапку снял. Это было морозное, декабрьское время. И чувствую чьё-то дыхание. Поворачиваюсь. Рядом - человек с непокрытой головой, волосы у него длинноватые такие, борода большая. Видно было, что он промёрз. И - отрешённый, очень умный взгляд. Не такой, когда подходят и смотрят на тебя, потому что узнали актёра. Здесь было совсем другое. Он смотрел не на актёра, а на человека. И даже не столько на меня, сколько сквозь меня. Какая-то необычность нашей встречи - она ощущалась.

После паузы он заговорил - но так, как будто говорил и мне, и себе: "Вот, здесь убиение произошло... И здесь обязательно воздвигнут Храм на Крови, на месте гибели царской семьи". И ведь сбылось предсказание странного человека: воздвигнут Храм на святом месте!

Он почему-то сказал тогда ещё одну фразу - "Вам сегодня предстоит сраженье". Я этому сильно поразился - какое может быть у меня сраженье? Но он продолжил: "Возьмите. Вот. Малахит. Держите его, для укрепления духа, всегда в левой руке". И даёт мне этот кусочек. Я даже не успел поблагодарить человека - он сразу повернулся и пошёл. А я всё никак не мог уразуметь его фразы - про сражение...

И когда уже вечером я вернулся в этот Дворец, в этот "Космос", меня как молнией пронзило... Перед моим выступлением должны были показывать ролик из моего фильма. По не понятным для меня самого причинам, я попросил отменить показ. И, выйдя на сцену Дворца, ещё не знал, что буду делать. Как я успел за короткую эту паузу посчитать (по количеству рекламных щитов), сколько спонсоров приняло участие для проведения этого пышного юбилея - я не знаю. И сам собою пошёл текст, которого я не готовил.

Выступление моё длилось всего минут восемь. У меня не было обычной в таких случаях тревоги - было чувство покоя. Я говорил, что "Космос" - не здесь. Что настоящий русский космос - там, в нескольких сотнях метров отсюда, где уничтожен Ипатьевский дом. Четырнадцать спонсоров затратили огромные средства на празднество, проходящее здесь, но отчего бы этим четырнадцати спонсорам не вложить даже не десятую, а хотя бы сотую долю в строительство Храма, который должен стоять на том, святом, месте. Энергетически он должен быть на месте убиенных - Храм на Крови. И этот энергетический Космос восстановит, может быть, в какой-то мере то Вселенское духовное разрушение, которое произошло здесь, в этом городе, в бывшем Ипатьевском доме... Я сказал ещё, что хочу поклониться людям, которые чтут нашу историю. И держал в левой руке камень. Небольшой кусок малахита, который мне дал человек у Креста...

За кулисами меня стали догонять люди. Мужчины, женщины. Для них было важно то, что прозвучало только что со сцены. А я не мог понять, откуда пошли те слова, которые были мною сказаны. Передо мной была поставлена совсем другая задача... И только там, за кулисами, я почувствовал, как от волнения у меня вспотели ладони - камень был мокрый.

Воистину, пути Господни неисповедимы! Здесь камень у меня был - в левой руке. А когда-то давно ещё, в детстве, в Забайкалье, было такое, что держал я камень - в правой. Я бросил его в невинного человека - в божьего человека. В блаженного.

До сих пор не могу этого забыть, не могу простить себе этого... Вспоминал я о том случае, с камнем в правой руке, и в последний свой приезд в посёлок Цугульский Дацан, когда стоял возле нашей с мамой землянки, где прошло детство.

Мы мелюзгой тогда были - от четырёх до шести лет, примерно так. И всё мы кучковались, и всё за ним бегали - за Даржеем. Дразнили блаженного... "Даржей-Даржей, дурачок-дурачок... Даржей-дурачок!" - пальцем в него тыкали. И иногда в него камушки швыряли - случалось такое. Он, девятилетний, казался нам очень большим. Был он неповоротливый, немножко одутловатый и совершенно беззащитный. Каждому улыбался - заискивающе так улыбался! - и убегал. А мы гонялись за ним...

Был он бурят, но национальностей тогда никто не разбирал и ничего особенного мы, дети, в этом не видели. Я говорил уже, что в посёлке жили и буряты, и цыгане, и татары. Не раз бывало, что те же буряты спасали меня и мою маму от голодной смерти - приносили в особо трудные дни молоко, бесплатно. Татары временами делились с нами куском хлеба. А ведь нищенствовали в нашем посёлке - все. (И как же обидно, что с тех лет ничего не изменилось в моём Забайкалье - оно до сих пор, при любых режимах, остаётся краем беспросветной нужды...)

В посёлке считали, будто у Даржея помутился разум оттого, что он много читал. Кажется, он в самом деле знал многое - то, чего в этом возрасте не знают другие. Иногда он подходил и протягивал руку - ждал, что кто-то ему даст поесть. И пытался разговаривать с нами - начинал живо рассказывать что-то непонятное, очень доброе. Но время было голодное. И вот, со смехом и улулюканьем - "Даржей-дурачок!" - наша ватага снова принялась бросать в него камешки. В общем азарте кинул и я...

Помню, он как-то удивлённо обернулся к нам - и раз: кровь у него пошла из головы. И такой испуганный, открытый взгляд был у него. Испуг, непонимание, недоумение, вопрос "за что?" - всё это стояло в его глазах...Я не знаю, чей камень попал тогда в Даржея - чей именно рассёк ему кожу. Но я помню своё ощущение камня в правой руке. Это ощущение вспомнилось очень отчётливо, когда я держал малахитовый камень. Уже - в левой. В той руке, которой не бьют. В той руке, которая ближе - к сердцу... Вернулось то ощущение через многие-многие годы. И вот на каком, страшном для России, месте. И вот при каких странных обстоятельствах...

А Даржея после того случая мы больше не видели. Он болел и умер, спустя время, от своей неведомой болезни. Мать моя тогда работала посудомойкой, а ещё - санитаркой в больнице. Дежурила по ночам. Я оставался один. И воображение моё после смерти Даржея было неспокойным. Оно не давало уснуть. Я вспоминал, думал ночами о случившемся. А тут - чёрное окно, шторка не совсем задёрнута... И я отчётливо увидел однажды в окне, среди ночи, лицо Даржея - одутловатый умерший мальчик смотрел в землянку снаружи. С тем самым недоумением - "за что?".

Помню, я сильно перепугался, забился под кровать. Потом выглядывал - в страхе. И прятался снова. Наконец я заснул там же, под кроватью. Утром вернулась с работы мама. Она не могла понять, что со мной творится - я дрожал, выбираясь из-под кровати. И я сказал ей: "Мама! Даржей приходил...".

Вот, являлся он мне тогда... Я понимал, что вряд ли мой крошечный камень был причиной скорой смерти бурята Даржея. Но с детских лет я понял остроту и непомерную тяжесть этого переживания: когда что-то неправедное делается всей толпой, а вину ты берёшь целиком на себя одного - только на себя. И несёшь её в себе всю жизнь.

Потом я уже никогда не мог смотреть спокойно, как люди швыряют камни в кусты, в море, или в речку. Для меня это всё живое. А всё живое - едино. Когда кто-то это делал, то больно отдавалось в душе. Отчего так - не знаю. Может быть, что-то в природе человека противится, препятствует, говорит изнутри: "Не надо разрушать то, что есть - разбивать камнем красоту, наносить удары по тому, что создано природой, не надо брать в руку камень для броска - не в порядке самообороны или защиты кого-то, а так, без всякой нужды".

Но когда люди бросают не камни, а булыжники, и не в речную волну, а в людскую, как это было в 1993-ем!.. Лучше - не разбрасывать. Лучше собирать.

Иногда мне хочется прокричать на весь свет: "Люди! Не разбрасывайте камни! Не разрушайте созданное руками человека! Не убивайте Божественную природу - вокруг себя и в себе самом!"

Складывать надо - камешек к камешку. Строить. Созидать. Собирать. И всё будет хорошо.

Храни нас, Боже.

РЕПЕРТУАРНЫЙ ЛИСТ

Михайлов Александр Яковлевич. Народный артист России. Родился 5 октября 1944 года в Читинской области. Детство прошло в Цугульском Дацане. В 1969 году окончил театральный факультет Дальневосточного педагогического института искусств. В 1970 - 1979 - актёр Саратовского академического театра драмы им. К. Маркса, с 1979 по 1985 - Московского театра им. М.Н. Ермоловой. С 1985 года - актёр академического Малого театра.

Режиссёр-постановщик фильма "Только не уходи..." (1992 г.).

Лауреат Государственной премии РСФСР имени братьев Васильевых за участие в фильме "Мужики!.." (1983 г.).

В 1981 году удостоен премии Ленинского комсомола "за талантливое воплощение образов современников в кино и высокое исполнительское мастерство". Отмечен дипломом Министерства внутренних дел СССР за участие в лучших произведениях литературы и искусства о деятельности Органов внутренних дел (1984 г.). Признан лучшим актёром 1982 года за исполнение роли в фильме "Мужики!.." и 1986 года за роль в фильме "Змеелов" по итогам конкурса журнала "Советский экран".

1973 год - кинофильм "Это сильнее меня" (Алексей Углов).

1975 год - телефильм "Обретёшь в бою" (Борис Рудаев).

1975 год - кинофильм "Дожить до рассвета" (Игорь Ивановский).

1976 год - телефильм "Обычный месяц" (Крылов).

1976 год - кинофильм "Меня ждут на земле" (Станицын).

1977 год - кинофильм "Риск - благородное дело" (Русанов).

1977 год - кинофильм "Приезжая" (Фёдор Баринев).

1977 год - телефильм "И капли росы на рассвете" (отец Димки).

1979 год - телефильм "Так и будет" (Рыжухин).

1979 год - кинофильм "Похищение "Савойи"" (Гидо Торстенсен).

1980 год - кинофильм "Белый снег России" (Александр Алёхин).

1980 год - кинофильм "Через тернии к звёздам" (Дрейер).

1980 год - телефильм "Ушёл и не вернулся" из сериала "Следствие ведут знатоки".

1981 год - кинофильм "Белый ворон" (Аркадий).

1981 год - кинофильм "Карнавал" (Ремизов).

1981 год - кинофильм "Фронт в тылу врага" (Карасёв - Деннерт).

1981 год - кинофильм "Мужики!" (Павел Зубов).

1982 год - кинофильм "Домой!" (Иванов).

1982 год - кинофильм "Свидание" (Иван).

1983 год - кинофильм "День командира дивизии" (Рокоссовский).

1983 год - кинофильм "Признать виновным" (Воронин).

1983 год - кинофильм "Молодые люди" (Рубцов).

1983 год - кинофильм "Одиноким предоставляется общежитие" (Виктор Петрович).

1984 год - кинофильм "Любовь и голуби" (Вася Кузякин).

1984 год - кинофильм "Победа" (Воронов).

1985 год - кинофильм "Змеелов" (Павел Шорохов).

1986 год - телефильм "Покушение на ГОЭЛРО" (Бугров).

1986 год - кинофильм "Мы счастливы, веселы, талантливы" (Петя).

1987 год - кинофильм "Свободное падение" ("Счастливчик").

1987 год - телефильм "Дни и годы Николая Батыгина" (Орефин).

1987 год - телефильм "Отряд особого назначения" (Кузнецов).

1987 год - кинофильм "Мужские портреты" (Васнецов).

1990 год - телефильм "Очарованный странник" (Флягин).

1990 год - кинофильм "Нелюдь или В раю запрещена охота" (Волохов).

1991 год - кинофильм "Вербовщик" (Зоров).

1992 год - кинофильм "Гангстеры в океане" (старпом).

1992 год - кинофильм "Только не уходи..." (скульптор Бородин).

1997 год - кинофильм "Милый друг давно забытых дней".

Content

Михайлов Александр
Личное дело