Людмила МИЛЕВСКАЯ

ПОЧЕМ ФУНТ ЛИХА

ВМЕСТО ПРОЛОГА

История эта невероятна, страшна и отвратительна, но все же я расскажу ее, расскажу, как умею, не сгущая краски на грустном и оставляя смешное. Мне, простой русской женщине, предстоит еще жить в моей стране, а потому смеяться там, где обычно плачут, — единственный выход из любых положений.

Глава 1

— «Смерть бродит близко, совсем близко. Вот-вот она зловеще постучит в наши двери, войдет в наши дома», — громко прочитала я и вопросительно взглянула на Артура: мол, ну как тебе цитатка.

Артур с видом человека, способного оценить любую умную мысль, энергично закивал головой.

— Именно, — сказал он. — Пока обыватели надеются на то, что некая черная сила благополучно перестреляет всех бизнесменов, ворюг и политиканов, сила эта вполне может заинтересоваться самими обывателями. А если даже и не черная сила, так сами обыватели способны уже на всякое. Без содрогания поубивают друг друга. Легкая нажива — дело соблазнительное, а жизнь человека теперь ломаного гроша не стоит. Таковы нравы нашего времени, — философски заключил он, почесывая под мышкой.

Я не совсем поняла, к какой группе населения относит себя Артур, но явно не к обывательской. К более солидным людям — бизнесменам, приватизаторам и политикам — отнести его можно лишь на носилках. К культурным слоям тоже. Интеллигенция капитулировала. Да и в той среде он был бы чужой. И вообще: какими-то несовременными категориями я мыслю.

В общем, я причислила Артура к среднему классу, эмоционально одобрила его комментарий и с удовольствием продолжила:

— «Мы живем под знаком смерти. Наш век прошел под знаком смерти».

— Очень точно, — позевывая, подтвердил Артур. Я видела его абсолютную искренность и полное со мной согласие. Однако минутой позже он до обидного быстро переменил свое мнение. Узнав, что черпаю я столь значительные мысли из собственных записей, Артур огорчился и разочарованно протянул:

— Ну-у, дорогая, не хочу тебя расстраивать, но чушь ты несешь несусветную, да еще и с патетикой. Как только пришло тебе в голову тащить всю эту заумь на страницы своего романа?

Учитывая, что страницы моего романа были исписаны подобной «заумью» сплошь, от корки до корки, я взбеленилась и совсем уже собралась одернуть этого нахала, этого зазнайку и невежу. Мне было что ему сказать, но меня остановил телефонный звонок. Звонила добрая соседка.

— Чего она хотела? — лениво поинтересовался Артур, после того как я повесила трубку.

— Чтобы ты полил цветник и набрал в ванну вода, — сердито ответила я.

— То есть? — не понял Артур.

— А то и есть, что через час отключат воду на три дня, а полы в библиотеке не мыты, на кухне гора посуды, сад не полит, дождя не предвидится.

— Гора посуды стоит неделю, а воду отключат всего на три дня…

Я вскипела, потому что вовсе не собиралась прощать ему высказываний насчет романа.

— Отправляйся в сад, если не хочешь мыть посуду и полы, — прикрикнула я, и Артур покорно отправился поливать цветы.

Как настоящий мужчина, он всегда выбирал самую легкую и приятную работу.

Я же, подхватив ведро, резво помчалась в библиотеку. Подоткнув подол, засновала по комнате, размышляя со шваброй в руках.

«Разве это справедливо, — думала я, пытаясь просунуть мокрую тряпку между тумбочкой и колонной, — любой вздор, прочитанный в газете, приобретает значимость и смысл, в то время как из уст человека близкого сама истина звучит как глупость и ерунда…»

Должна сказать, что в библиотеке, комнате необъятных размеров, жутко скрипучие полы. Я этого хотела, и я же сто раз пожалела о содеянной глупости. Нет, ну как прав был половых дел мастер, когда упирался и не хотел делать брак. Теперь эти полы скрипят так, что все добрые соседи знают, дома я или нет.

Так вот, мою полы и вдруг слышу скрип у себя за спиной.

— Артур, ты почему бросил сад? — строго говорю я, выжимая тряпку и набрасывая ее на швабру, но ответа не слышу.

Поворачиваюсь… и обнаруживаю, что в комнате, кроме меня, нет никого.

«Полы скрипели только по направлению ко мне, обратно они не скрипели», — подумала я, испытывая легкий озноб и некоторое шевеление волос.

На несколько секунд я замерла, прислушиваясь и не решаясь сдвинуться с места. Из сада доносился жизнерадостный вой Артура.

— «А я бамбук, пустой бамбук, я московский простой бамбук», — сообщал он моим добрым соседям.

Как же надо орать, чтобы я услышала о том, какой он пустой, даже в библиотеке! И кто внушил бедняге, что он имеет право петь?

Однако тошнотворный голос Артура придал мне уверенности, и я решила вернуться к своему занятию, но очень скоро вновь услышала скрип. На этот раз скрип удалялся. Я замерла, прислушиваясь к бешено колотящемуся сердцу. Ужас схватил меня и не отпускал. Однако каким жалким и несущественным оказался этот испуг в сравнении с дальнейшими переживаниями…

Но тогда я ни о чем не подозревала, хотя меня не покидало плохое предчувствие. Во власти страха я хоть и бессмысленно, но все же водила тряпкой по полу, дивясь собственному упрямству. В общем, кое-как прибрав в библиотеке, я выбежала в сад, бросилась на шею Артуру и тут же поделилась впечатлениями.

— Ты форточку открывала? — поинтересовался он, довольно грубо отстраняясь от меня и ни на секунду не прекращая поливать камни и бетонную дорожку вместо голландской розы сорта «Бигуль».

— Всегда так делаю, когда поднимаюсь в библиотеку, — ответила я, скрывая обиду на такое равнодушие к чужой беде. — И лей, пожалуйста, на розу, а не на камни. Они-то уж точно не завянут.

— Тогда понятно, откуда скрип, — продолжая поливать камни, с важным видом произнес Артур.

— От ветра?

— Да. Солнце прокалило крышу, крыша прокалила комнату, а свежий ветерок понизил температуру — и полы заскрипели.

— Солнце прокалило твою не очень умную крышу, — зло сказала я и впервые подумала, что Артура пора бросать.

Не так уж он хорош, как я думала раньше, вот и розу мою поливает кое-как, и разглагольствует не о том, и глуп, как все мужчины.

— Пойду погляжу на цветы перед домом, а ты не забудь про гору посуды, — буркнула я и отправилась на улицу.

— Об этом знает любой грамотный человек, — крикнул мне вслед Артур. — Ты физику учила?

— Учила, ну и что? — остановилась я.

— От тепла предметы расширяются, от холода сужаются, иногда со скрипом.

«Как твои мозги», — подумала я, но промолчала. Зачем ранить человека, у него и так горе впереди.

Вот последний раз польет мои розы, помоет посуду и — гуд бай.

— А гора посуды пролетает, через пять минут отключат воду, — радостно сообщил Артур.

«Он что, мысли мои читает? Однако нахал, боже, какой нахал! Бросать, бросать, причем срочно», — укрепилась я в своих мыслях и понеслась с ведром на улицу.

Я поправила оградку палисадника, подвязала искалеченный кем-то (вот мерзавец!) кустик молочая — мою гордость! — и щедро полила его. Вернулась в дом за вторым ведром, удостоверилась, что воду еще не отключили, снова отправилась на улицу. Полив цветы, пощипала сорную травку, сорвала для вазы несколько ранних ромашек и уже собралась уходить, но вдруг заметила посередине палисадника мусор — смятую пачку из-под сигарет. Обругав в душе невоспитанных прохожих, я, стараясь не помять растений, полезла за мусором.

В это время в конце нашей пустынной улицы показался громадный черный автомобиль. Понимая, что будет не очень красиво, если я, открыв рот, уставлюсь на незнакомую машину, я присела на корточки, сделав вид, что продолжаю ковыряться в палисаднике. Сама же напряженно следила за машиной. Краем глаза я увидела, что это «Мерседес». Он ехал медленно, словно не зная куда…

Представляете, яркий полдень, палящее солнце, ни ветерка — такая редкость для северного лета, а улица пустынна, ни души: будто все вымерли и только я на корточках в палисаднике и медленно ползущий черный «Мерседес».

Короче, я почувствовала странное волнение, похожее на страх. Почему-то вспомнился скрип полов, и я вдруг ясно осознала, что автомобиль сейчас затормозит рядом с моим домом.

Так и произошло. Поравнявшись со мной, «Мерседес» притормозил и некоторое время стоял, еле слышно пофыркивая мотором. Несмотря на жару, я закоченела, все больше пропитываясь страхом.

Не скажу, что на одной из самых престижных улиц северного курортного городка Сестрорецка «Мерседес» такая уж редкость, но «Мерседесы» моих добрых соседей я знаю все и по цвету, и по номерам, а этот мало того, что незнаком и ползет, как здесь совсем не принято, так теперь и вовсе остановился. И почему именно у моего дома? У меня нет знакомых на черных «Мерседесах». На красных — есть, на белых и даже на зеленых тоже есть, а на черных — ни единого.

Когда мой ужас достиг опасного предела, дверца автомобиля открылась, и молодой человек приятной наружности не спеша направился прямо ко мне.

Я машинально схватила брошенную сигаретную пачку, смяла ее в руке, выпрямилась и вопросительно посмотрела на незнакомца.

— Простите, вы не подскажете, где здесь живет Сергей? — вежливо спросил он, останавливаясь вплотную и как-то подозрительно блуждая взглядом, словно примеряясь, как ловчее ухватить меня за руку.

Внутренний голос, а я ему всегда доверяю, подсказал, что лучше не обнаруживать страх, а демонстрировать беспечную доброжелательность, обычно сбивающую с толку всех негодяев. Скрывая дрожь в коленях, я расплылась в блаженной улыбке и, делая шаг назад, сказала:

— К сожалению, не знаю никакого Сергея.

— Но, может, он живет чуть дальше? — поинтересовался юноша, словно ненароком пытаясь сократить дистанцию.

Тем временем стекло «Мерседеса» опустилось и смазливая девичья мордашка уставилась на меня с хищным интересом. Она явно чего-то ждала, причем ждала напряженно. Тут уж мне сделалось совсем дурно. Я поняла, что нахожусь в двух шагах от крупных неприятностей, и не своим голосом закричала:

— Ар-тууур! Ар-тууур!

Молодой человек вздрогнул, скользнул цепким взглядом по моим рукам, по слегка приоткрытой калитке и решительно шагнул ко мне прямо через цветник. Я успела отскочить от него, ломая настурции и петунии и не прекращая вопить: «Артур! Артур!»

Не знаю, чем закончилась бы эта история, не покажись в калитке мой Артур. Его рост, широкая волосатая грудь, буграми мышц выпирающая из-под расстегнутой рубашки, молотоподобные кулаки… В общем, все эти атрибуты мужественности никак не предполагали исключительной трусости Артура, о которой я хорошо знала. Зато незнакомец застыл на месте. В глазах его появилась мысль.

Артур с интересом скользнул взглядом по мордашке, выглядывающей из опущенного окна «Мерседеса», потом равнодушно уставился на меня и сказал:

— Ну?

Минуту назад я и представить себе не могла, что его идиотская рожа принесет мне столько радости. «Может, не стоит его бросать», — с теплом в сердце подумала я, улыбнулась и нежно спросила:

— Дорогой, ты не знаешь, живет ли здесь поблизости Сергей?

— Где это здесь? — уточнил Артур.

— Ну где-нибудь, — не убирая улыбки с лица сказала я и неопределенно махнула рукой.

— Где-нибудь в Сестрорецке точно живет. А как его фамилия?

— Как его фамилия? — переадресовала я вопрос незнакомцу, делая несколько бодрых шагов по направлению к калитке.

— Не знаю, — растерянно пожал плечами тот, после чего Артур… скрылся, хлопнув калиткой.

«Нет, гнать, гнать этого предателя», — зло подумала я, прикидывая, успею ли добежать до дома, если внезапно сорвусь с места. Расстояние от меня до незнакомца было гораздо меньше желаемого, а он бесспорно собирался его сократить.

— Взгляните вон на ту белую виллу, — показала я на другой конец улицы.

Молодой человек непроизвольно оглянулся, чем я тут же и воспользовалась, со всех ног бросившись к своему дому.

— Возможно, там живет ваш Сергей, — крикнула я, закрывая калитку и два раза поворачивая в замке ключ.

В щель почтового ящика я увидела, как девица презрительно покрутила пальцем у своего виска, а незнакомец поспешно вернулся в «Мерседес» и, резко сорвав его с места, умчался.

Я, с трудом переводя дыхание, привалилась спиной к калитке. Сердце затравленно рвалось из груди, в голове гудел странный сквозняк, уносящий все присущие мне умные мысли. Наконец я взяла себя в руки и отправилась в дом.

Артур вытащил на середину столовой кресло, вытянув ноги, развалился в нем и с удовольствием созерцал себя в зеркалах. Моя зеркальная столовая словно специально создана для таких вот самовлюбленных идиотов.

Скользнув взглядом по горе немытой посуды, я тяжело опустилась на диван и трагическим голосом произнесла:

— Меня хотели похитить.

Артур и ухом не повел. Изучая собственный медальный профиль, он производил впечатление человека, занятого невероятно важным делом.

— Меня только что хотели похитить, — уже с раздражением повторила я.

Как большинство мужчин, Артур на раздражение реагировал живее, чем на трагические интонации.

— Тебя? — удивился он. — Похитить?

— Именно!

— Кто же?

— Тот парень и его девица.

Артур, по-прежнему не отводя взгляда от зеркала, подвигал бровями, округлил глаза и, оставшись довольным собой, наконец посмотрел на меня.

— И что бы они с тобой делали? — спросил он. Признаться, за все это время я ни разу не задалась таким вопросом. И в самом деле, что они собирались со мной делать? Я умирала от страха, я боялась, но чего? Господи, да мало ли чего!

— Меня могли изнасиловать и убить, — предположила я и сама же усомнилась в своем варианте:

— Ох, присутствие девицы в автомобиле лишает эту версию правдоподобности.

— Вот именно, — подтвердил Артур.

— А может, они хотели затащить меня в дом, убить и ограбить?

— И поэтому остановились посередине улицы, чтобы любой из своего окна мог видеть, как они тебя потащат. В каждом доме — телефон, и ментовка близко.

— Да, как-то странно… Слушай, а может, они просто собирались меня похитить? — с последней надеждой спросила я.

— Зачем? Чтобы покатать по городу?

— Ну… для выкупа.

— А кто за тебя его даст? — причесывая растопыренными пальцами вихор, злорадно поинтересовался Артур.

Это уже жестоко.

Артур продолжал любоваться собой, а я сиротливо сидела на диване и страдала. Он прав. Я никому не нужна. То есть не нужна настолько, чтобы платить за меня выкуп. Такая мысль показалась мне ну просто нестерпимо мучительной.

— А вдруг они хотели похитить меня, чтобы пытать, — решила я повернуть беседу в более приятное русло. — Может, им нужна какая-то информация?

— А что ты знаешь? — крайне изумился Артур. Он даже бросил любоваться своей персоной и озадаченно уставился на меня.

— Хм… я знаю много чего, — не без гордости сообщила я.

— В общем, да, — согласился он, — но так охотно делишься знаниями, что лишь пытки могут заставить тебя молчать.

Я вздохнула. Положив руку на сердце, признаюсь: прав он и здесь. Сохранить какой-либо секрет я могу лишь под страхом пыток. Особенно, если он не мой.

— И почему именно похитить? С чего ты взяла? — продолжал развивать мою мысль Артур. — Вполне приятные молодые люди…

— Особенно девица, — ехидно вставила я.

— Да, девица недурна, — согласился он.

— Еще бы. Я думала, ты дырку протрешь на ней своими бесстыжими глазами.

— Еще чего, это она уставилась на меня, а я так, бросил взгляд — и все, — сразу же начал возражать Артур.

Он чувствовал себя венцом творения, а девица была хоть и смазлива, но рядом с ним ни то ни се. Второй сорт. Подразумевалось, что я должна это понимать сама.

— Она вообще-то смотрела только на меня, — из вредности вставила я.

Артур презрительно усмехнулся. Его не проняло.

— Речь не о том, — жалея меня всей душой, сказал он, — эта парочка интересовалась Сергеем. Причем здесь ты?

Я чуть не задохнулась от негодования.

— Как причем? Как причем? Разве ты не заметил, где он стоял? Артур оторопел.

— Где?

— Как ты наблюдателен! Он стоял едва ли не в центре палисадника. Станет нормальный человек топтать цветы прямо на глазах их владельца?

— Не станет, но это еще не значит, что он похититель: нормальный хам. А почему он там стоял?

— Потому что всеми доступными средствами старался сократить дистанцию, а поскольку я полола сорняк, ему пришлось… А-ааа!

Осененная мыслью, я закричала так громко, что Артур (он очень пуглив) едва не вывалился из кресла. Он загнанно забегал глазами, и на какое-то мгновение мне даже стало его жалко.

— Что? Что случилось? — залепетал он.

— Я не запомнила номер машины. Так струхнула, что упустила самое главное. Артур облегченно вздохнул.

— О, майн гот, ты невозможный человек. Зачем нам номер этой машины? Надеюсь, ты не помчишься со своими глупостями в милицию.

— Именно это я и собираюсь сделать. Чует мое сердце, на этом парочка не остановится. Артур начал выходить из себя.

— Подумай сама! — закричал он. — Если даже мне твои домыслы кажутся смешными, то как посмотрят на них доблестные работники милиции?

— Как?

— В лучшем случае предложат обратиться к психиатру, а в худшем сами окажут в этом содействие. А зная твою неугомонность, легко можно предположить, что дело кончится смирительной рубашкой.

Такого снести я уже на могла. Подумать только, за несколько секунд столько оскорблений. Как это возможно, чтобы любимый мужчина (к тому времени я напрочь забыла, что собиралась его бросать), которому я доверилась безгранично, человек самый близкий и родной, был так равнодушен к моей жизни, да еще и предполагал, что я дура, идиотка и душевнобольная, причем беспросветная.

«Нет, этого прощать нельзя», — подумала я и, схватив со стола кастрюлю с объедками, решительно запустила ее в красивую голову Артура.

Он, подлец, благополучно увернулся, лишь макароны буквально повисли на ушах да картофельные очистки в волосах запутались.

— Ну, что я говорил, — обрадовался Артур. — Вот и иллюстрация. Тебе и в самом деле надо показаться психиатру. Помимо мании преследования, у тебя истерия, психопатия и неадекватные реакции.

— Ты ничего не понимаешь, — едва не рыдала я, — у меня стресс. Сначала этот скрип полов, потом «Мерседес». Я была в трех шагах от гибели, а ты, словно предатель, выглянул и скрылся. А я тебя звала как защитника. Мог бы догадаться, что нельзя оставлять меня с этими подозрительными людьми.

— Люди как люди. Мне они подозрительными не показались, — как-то вяло отбивался Артур.

Удар кастрюлей, как это ни странно, мгновенно лишил его сил.

— Ты должен был догадаться, — упрямо утверждала я, всем своим видом взывая к сочувствию. Но Артура ничем, кажется, не прошибешь.

— Идиотка, как я мог догадаться? — сердито заорал он, явно не собираясь прощать мне очистки, макароны и вновь накапливая агрессию.

— Как? Да по отчаянию в моем голосе.

— Со своим отчаянием ты не расстаешься ни на минуту. И вообще, с меня хватит, — сказал он, смахивая, наконец, очистки с головы. — Оставайся здесь со своими подозрениями, розами и горой посуды, а я удаляюсь. Лучше поздно, чем никогда. Я пришла в ужас.

— Не хочешь ли ты сказать, что бросаешь любимую женщину в тот самый момент, когда над ней нависла угроза смерти?

— Именно это я и хочу сказать, — подтвердил Артур. — В другой момент такое вряд ли возможно.

— Мер-за-вец! Как это по-мужски! Ну что ж, иди, держать не буду.

Гордо подняв голову, я вышла из столовой. Была бы поумнее, проводила бы этого негодяя до самой калитки, проконтролировав, не прихватил ли он с собой чего лишнего. Но когда дело касается чести, я напрочь лишаюсь разума.

Глава 2

Оставшись одна, я первым делом обрадовалась тому, что абсолютно свободна от необходимости угождать, терпеть, выслушивать и потакать.

«Все же мужчина нужен женщине лишь для того, чтобы понять, как хорошо без него, — думала я, беспечно развалившись на диване в гостиной, задрав ноги выше головы и внимательно исследуя пятки. — Вот они, издержки любви, даже про педикюр на целый месяц забыла. Ногти, как у доярки, а ступни… Ужас, до чего доводит любовь. А кто это оценил? Однако что это я тут грущу? Одна, без музыки».

Я нажала на клавишу магнитофона, и комнату заполнила веселенькая песенка.

«Наша встреча случайна, не случаен финал…»

Тут же вспомнила свою лучшую подругу Нелли. Ее встреча с очередным поклонником тоже была случайна, но совсем не случаен фингал, который, думаю, и до сих пор украшает ее привлекательное лицо.

Хорошо, хоть меня миновала чаша сия, а ведь запросто могла и на фингал раскрутиться. Впрочем, я всегда знаю, на что иду. Артур так патологически труслив, что вряд ли способен ударить даже женщину. Он не зря с утра до вечера изнемогает за тренажерами. Гора мышц ему просто необходима для устрашения, как хамелеону способность менять окраску. Фу, опять я о противном. Я же только что думала о чем-то приятном. Ах да, фингал Нелли. Надо позвонить моей любимой подруге.

И, весело напевая «наша встреча случайна, не случаен фингал», я набрала Москву, но Москва молчала.

«Ну и черт с ней, с этой Нелли», — подумала я и направилась в ванную с твердым намерением сделать наконец-таки педикюр, но и здесь меня поджидала неприятность. Я совсем забыла, что в доме теперь нет не только любви и мужчины, здесь нет еще и воды, что особенно неприятно.

Удрученная, я двинулась в сад посмотреть, далека ли от гибели моя роза, кое-как политая презренным Артуром.

Я долго сидела в саду и смотрела на повисшее над горизонтом солнце, точно зная, что, когда оно совсем покинет небосклон, сумерки лягут на город до самого утра, так и не дождавшегося ночи.

Уже не радуясь северным белым ночам — без любви они раздражительны и бесполезны, — я затосковала и отправилась в зеркальную столовую. Там я сразу вспомнила Артура, мою первую встречу с ним (она тоже была случайна), его взгляд, прожегший меня насквозь, его ласковый шепот во время танца (мы познакомились на вечеринке), потом его любовные записочки, его страстные признания и требования, чтобы я ушла от Павла, его предшественника, прекрасного, умного, тонкого и интеллигентного Павла, с которым я и приехала в Петербург.

Все это заставило меня расчувствоваться. Как счастлива, оказывается, я была когда-то, совсем недавно. Ах, Артур… О, как все прекрасно начиналось…

К сожалению, конец не заставил себя ждать. Любовь налетела вихрем, сокрушительным ураганом прошлась по моей душе… И все. И ничего. И пустота. Я, выжатая, как лимон, почти сорокалетняя женщина. Правда, Артур, бедняга, до сих пор думает, что мне двадцать пять. Надо посмотреть на себя в зеркало.

Я глянула и… «Ох!»

Консультация с зеркалом не устроила меня и даже разочаровала.

«Господи, с такой физиономией — и одна!»

Желанная свобода сразу же показалась чрезмерной. Я уронила голову на колени и разрыдалась.

Я плакала над несовершенством мира и человеческим несовершенством. Почему, ну почему нельзя любить одного и того же человека вечно? Почему он сам не дает любить себя? Почему мы все клятвопреступники? Чего нам, глупым, надо? Каких таких новых ощущений? Какая сила гонит нас от постоянства?

Вволю наплакавшись и не найдя ответа на все свои «почему», я крепко задумалась. Так ли уж счастлива я была с Артуром? В конце концов я пришла к заключению, что Артур не что иное, как плод моего воображения.

«Жалко, конечно, что все прошло, — не без горечи подытожила я, — но любовь эта была обречена на скорую погибель. Слишком бурно, слишком ярко и необузданно».

Звонок Нелли застал меня за этими неутешительными размышлениями.

— Дорогая, как вовремя, — обрадовалась я, услышав нежное воркование любимой подруги.

— Как ты там? Скоро ли вернешься? Какая у вас погода? — сыпала вопросами Нелли, не оставляя места для ответов.

— Меня хотели похитить, — с трудом дождавшись паузы, сообщила я.

Нелли на том конце провода задохнулась, а я, воспользовавшись мертвым молчанием, на одном дыхании выпалила:

— Какая-то подозрительная машина подъехала к моему дому среди бела дня с целью похищения. Лишь случайность уберегла меня от неминуемой гибели.

— А как же Артур? — перебила меня Нелли.

— С ним все кончено. Выгнала навсегда. На это сообщение Нелли отреагировала гораздо живее, чем на предыдущее.

— Как? — завопила она. — Так быстро? И тебе это удалось?

— Ну ты же знаешь мои способности, — скромно ответствовала я.

— Бьюсь об заклад — ты собиралась за него замуж. Признайся, я угадала?

— Как всегда, нет. Ты же в курсе: когда количество браков достигло критической отметки, я перестала регистрировать свои увлечения.

— Но это не увлечение, а бурный роман.

— С чего ты взяла? — изумилась я такой проницательности.

— Иначе ты не выгнала бы его так быстро. Мне вдруг стало горько. Да что же это такое? Моя жизнь подверглась страшной опасности, а лучшая подруга так равнодушна к этому исключительному событию. Я с большой обидой высказалась по этому поводу.

Нелли мгновенно начала охать и ахать, задавать один вопрос за другим и даже внимательно слушать ответы. Мне только этого и надо было. Я подробно рассказала о своих предчувствиях, начала со скрипа полов и закончила картиной, увиденной в щель почтового ящика после того, как закрыла калитку перед носом похитителя.

— Да-а, — задумчиво протянула Нелли, — ума не приложу, кому ты могла понадобиться.

— Вот и мне ничего толкового в голову не приходит — мысли скачут, как блохи по Жучке.

— Послушай, а что бы они стали делать, не окажись ты на улице?

— Мысли?

— Да нет, похитители.

— Похитители постучались бы в дом, под весомым предлогом выманили бы меня на улицу и запихали в машину, — ни секунды не задумываясь, выпалила я.

— Да-а. Это кошмарно. Сейчас же возвращайся в Москву. Ой, не представляешь, как соскучились мы с Санькой.

Я только вздохнула.

— Очень хорошо представляю, сама соскучилась, но дела в Сестрорецке на мертвой точке. С домом еще не разобралась. Не могу же я уехать, не сдав его на лето. Это расточительно.

— А все твоя любовь, — тут же напустилась на меня Нелли. — За то время, что ты там прохлаждаешься, можно было сто раз дом сдать. Ой! — вскрикнула она. — А как же ты теперь без Артура? Одна?

— Ну да, одна.

— И тебе не страшно?

Лучше бы она этого не говорила. Я мгновенно поняла, что страшно. Очень страшно.

— Одна в громадном трехэтажном доме, — подливала масла в огонь Нелли. — Не представляю, как это возможно. Не помню, там есть решетки?

— Только с улицы, — упавшим голосом ответила я.

— А к соседям ночевать ты не можешь пойти?

— Да нет, я незнакома ни с кем так близко, чтобы запросто напроситься на ночлег.

— Тогда умоляй или дядю, или Дениса срочно приехать в Сестрорецк, — посоветовала Нелли.

— Ой, какая ты умница, — обрадовалась я и, не попрощавшись, тут же бросилась звонить в Питер.

Я понимала, что Вячеслава Анатольевича, так зовут моего дядюшку, заманить в Сестрорецк будет непросто. Нина Аркадьевна, его вредная жена, приложит все силы, чтобы этого не допустить, а вот на их сына Дениса я очень рассчитывала, но выяснилось, что напрасно.

— Денюля в командировке и вернется через три дня, — злорадно сообщила Нина Аркадьевна.

Тогда я робко подняла вопрос о дядюшке. Стараясь быть настойчивой, но немногословной, я придумала вполне правдоподобную историю, совершенно далекую от правды. Уж кому-кому, а мне-то было ясно, что рисковать своим мужем Нина Аркадьевна не станет ни при каких обстоятельствах, тем более из-за меня.

— Ах, об этом не может быть и речи. Сонечка, Слава лежит в постели с очень высокой температурой, — заявила Нина Аркадьевна, вежливо выслушав все мои измышления.

Отчаявшись, я принялась делать разнообразные намеки: мол, неплохо бы поговорить с дядюшкой тет-а-тет…

— Тебе его позвать? — спросила она таким тоном, что мне сразу стало ясно — позвать его, умирающего и больного, может только жестокий, нахальный и невоспитанный человек.

— Да нет, пусть лежит. Дай ему меда и калины.

— Не волнуйся, все, что надо, я уже дала, — сердито заверила Нина Аркадьевна и повесила трубку.

Я окончательно осознала, что ночь придется провести одной в пустом огромном доме, где на трех этажах расположились пять бескрайних комнат, не считая кухни и прочих хозяйственных помещений, где в каждом углу опасность…

В общем, мой дом уже казался настоящей ловушкой, западней со скрипучими полами, и моя благодарность к бабушке «слегка иссякла».

«Маловероятно, что преступники полезут в дом со второго или третьего этажа, — рассудила я, — а значит, надо стелить постель на первом. Прямо в холле. И не спать».

Так и сделала. Подтащив колонки магнитофона к окну, я устроилась на диване и стала ждать. Теперь я жалела, что белые ночи на исходе и не так белы, как хотелось бы. Зато тешила себя мыслью, что ночь коротка и преступники знают о присутствии в моем Доме мужчины. Хотя если они следили, то могут знать: та, что выглядело мужчиной, покинуло этот дом.

«Через калитку перемахнуть не проблема, — шалея от страха размышляла я, — но во двор выходят только два окна, из которых я обязательно увижу злоумышленников. Увижу-то увижу, а дальше что? Выбегу в сад… Нет, неожиданно врублю магнитофон на всю мощность, а там посмотрю. В крайнем случае, всегда можно выскочить из дома через сад и поднять на ноги всех соседей. Благо они все равно живут в напряжении, обвешавшись оружием и обложившись телохранителями».

В том, что этой ночью должно произойти преступление, никаких сомнений у меня не было, как не было их и в том, что раньше двух часов ночи злоумышленники не явятся. Поэтому я отправилась на кухню пить кофе.

«Какая умница моя покойная бабушка, — с благодарностью думала я, — что позаботилась о втором выходе из дома. Настоящая женщина не сможет жить в доме с одним выходом. Именно потому, что люди презрели старые традиции, в нашей стране бардак, война и разрушаются семьи. Парадный и черный подъезды — вот где спасение. Моя бабушка была мудра. Если мне когда-нибудь придется умереть, хотелось бы сделать это так, как моя бабушка, — легко, весело и красиво…»

Телефонный звонок прервал мои приятные воспоминания. Звонила Нелли, чем невероятно растрогала меня.

«Вот она, — подумала я, — преданная и нежная женская дружба. Разве может сравниться с ней какая-то убогая мужская любовь. Артурчик после пылкой страсти спокойно бросил меня и даже не поинтересовался, чем закончился инцидент с похищением, в то время как Нелли не может заснуть и тратит деньги на переговоры».

— Ты жива еще, моя старушка? — первым делом поинтересовалась Нелли и, не дожидаясь ответа, продолжила:

— Знаешь, я тут подумала, на «стрелу» мне уже не успеть, но если ехать на автомобиле, то к шести утра доберусь до Питера, а к семи — до Сестрорецка. Правда, я немного выпила, но всегда можно найти общий язык с гаишниками. Случай-то исключительный, как-никак планируется смертоубийство.

— Дорогая, если ты ночью и не совсем трезвая сядешь за руль, то убийство точно произойдет, и мои неприятности, уступив место твоим, отойдут на второй план, то есть удвоятся. Поняла?

— Брр! Нет! Но как же ты…

— Я заняла круговую оборону и собираюсь продержаться до утра, а завтра уеду в Питер с первой же электричкой. Так что спи спокойно.

— Но убийцы запросто вломятся в твой дом. В наше время преступники не очень-то церемонятся, — с легким заиканием настаивала на своем Нелли.

Отметив про себя, что речь ее не слишком-то связна, я поспешила успокоить подругу:

— Согласна, но в любом случае эту ночь я обречена провести в одиночестве. Да и чем ты мне можешь помочь?

— Поддержкой.

— Боюсь, в данный момент поддержка больше требуется тебе.

— Я опираюсь на телефонный столик, — обиделась Нелли.

— Держись за него крепче, — посоветовала я.

— Если убийцы полезут в окно, окати их кипятком.

— Не стану доводить дело до крайности, уж лучше покину дом, — пообещала я, чем крайне удивила Нелли.

— Как?

— Через сад. Ты забыла, что есть второй выход?

— Правда? — изумилась Нелли. — И кто это придумал?

— Моя бабушка, ведь дом строила она, — решила пояснить я. — Она, как женщина предусмотрительная, предвидела в жизни такие ситуации, когда человек, в этот дом входящий, может расстроиться, встретившись с выходящим. Всегда лучше кого-то впустить в одну дверь, а кого-то выпустить в другую.

— Да, очень удобно, — согласилась Нелли и громко захохотала. — И как это я забыла. Не на эту ли дверь заказали мы отделку из дуба?

— Приятно, что вспомнила, — порадовалась я, так как именно по совету Нелли я собиралась обшить металлическую дверь в сад мореным дубом.

Представляю, как она пьяна, если задает подобные вопросы.

— Знаешь, если водка не помогла, прими снотворное и ложись спать, — порекомендовала я, — а утром созвонимся.

Нелли, надеюсь, последовала моим рекомендациям, а я отправилась в холл и заняла свой наблюдательный пост у окна.

Должна признаться, что часами смотреть на собственный двор — занятие нудное. Попеняв себе за то, что поленилась перекрасить ворота и что не выложила плитами дорожку, я, в общем, осталась двором довольна и заскучала.

Несмотря на крепкий кофе, рот мой не смыкался от зевания. Я так боялась заснуть, что время от времени вскакивала с дивана и пускалась в пляс, но плясать без музыки скучно, а включив магнитофон, трудно контролировать, что происходит на улице. Полнейшая безысходность. К двум часам ночи я готова была выть собакой, утопиться в реке Сестре и даже вернуть Артура… Преступники все не шли и не шли. Почему медлят?

Должна сказать, что ночью дом мой, чего я не замечала раньше, наполняется всевозможными звуками. Там постукивает, там поскрипывает, а то и вовсе — довольно жутко постанывает. Это несколько развлекало меня, поскольку надо же было давать трезвые объяснения всем этим звукам. Чтобы не пугать себя и не приплетать к разгадке потусторонние силы, я старалась вовсю, вспоминая и физику, и другие науки, а чаще русский язык, особенно его нелитературную форму в самых нецензурных вариантах.

В половине третьего раздались слабые завывания со второго этажа. Сдерживая сердцебиение, я медленно поднялась по лестнице, уговаривая себя, что это ветер колышет занавески в спальне. Не слишком убедительно, я знаю, но ничего более умного в голову не пришло.

Остановившись на площадке между спальней и гостиной, я с ужасом осознала: звук трансформируется в некое звенящее гудение и поднимается на третий этаж в библиотеку. После нескольких секунд сомнений я взяла себя в руки и устремилась вверх. Включив свет, обнаружила громадного комара, лихо планирующего над потолком. С облегчением вздохнула и все силы бросила на поимку насекомого. Со сладострастной ненавистью я прихлопнула его и собралась уже возвращаться на пост в холле, как вдруг вновь раздался громкий скрип у меня за спиной. Я похолодела, но на ногах удержалась, невероятным усилием воли заставила свою шею повернуться…

Комната была пуста, но скрип теперь раздался из противоположного угла. Я выключила свет и сломя голову бросилась вниз, пугаясь и холодящего душу завывания, и своего тяжелого топота, и всего на свете.

На площадке второго этажа я опять услышала непонятный звук, теперь уже доносящийся снизу, но решила, что хватит бегать: можно утомиться еще до того, как сойдешь с ума. Спустившись в холл, я села на диван и уставилась во двор.

Звук усилился и приобрел некоторую ритмичность. Доносился он со стороны сада. Я не выдержала и снова отправилась на разведку.

Покинув холл, пересекла столовую и вышла в узкий, но длинный коридор, граничащий с гаражом и ведущий прямо в сад.

Ну и слух у меня! Звук раздавался именно отсюда. Но каков источник! Металлическая дверь, закрывающаяся только изнутри, подрагивала, а мощный арматурный прут, играющий роль шпингалета, медленно выдвигался из своего гнезда.

«Если на почве нервного стресса у меня не только слуховые галлюцинации, но и зрительные, то сейчас вполне могут появиться привидения», — подумала я, не отрывая от шпингалета глаз.

Когда стало очевидно, что через несколько секунд он полностью выползет из гнезда и дверь в сад откроется, я потянула ручку на себя и до отказа задвинула шпингалет обратно в гнездо, заклинив его первым попавшимся под руку деревянным брусом, каких здесь было видимо-невидимо. Дверь по-прежнему вибрировала, но брус, намертво зажатый между стеной и шпингалетом, гарантировал неподвижность последнего.

Вибрации недоставало, чтобы повредить созданную мною конструкцию, и, воспользовавшись этим, я отправилась на кухню, окна которой выходят в сад. Охваченная приступом любопытства, я взгромоздилась на табуретку, распахнула форточку и сунула в нее свою бестолковую голову, стараясь разглядеть вибрирующую дверь со стороны сада.

Открывшееся было так неожиданно, что я едва не сверзилась на пол. Под дверью стоял тот самый подозрительный незнакомец из черного «Мерседеса». Недоставало лишь его наглющей девицы.

Первым моим порывом было вежливо поприветствовать его. Но, присмотревшись, я обнаружила, что незнакомец совершает странные пасы каким-то предметом. Я пулей понеслась к своему шпингалету, присела на корточки и уставилась на него во все глаза.

А-а! Мерзавец просверлил в моей двери дырку, вставил туда нечто, похожее на щипчики или пинцет, обхватил этими щипцами шпингалет и пытается таким образом выдвинуть его из гнезда. Неудивительно, что дверь при этом трясется.

"Не проще ли вырезать на кухне стекло и таким образом проникнуть в дом, — подумала я и тут же осудила себя:

— Ну да, пойди посоветуй злоумышленнику, если он сам не догадался, тем более что совет глупый. Какой смысл вырезать стекло, если оконные переплеты такие частые, что в них и голова не пролезет. А распилить их беззвучно — утопия. Хотя… умудрился же он продырявить дверь…"

Заключив, что не мне учить злодея, я задумалась о своей судьбе. Стремление покинуть дом уже созрело, но я еще не очень ясно представляла себе, как его осуществить. Через сад, как собиралась раньше, — невозможно. А через двор — опасно. Как знать, не поджидает ли меня у ворот еще один злоумышленник.

И тут я вспомнила о своих добрых соседях. Ситуация приобрела ту исключительность, когда им не должна показаться невежливой просьба о помощи, звучащая в три часа ночи.

«Позвоню соседу справа, тому, окна которого выходят в мой сад», — подумала я и схватила телефонную трубку.

То, что обнаружилось, лишило меня последних сил. Телефон молчал, причем абсолютно. Холодное безжизненное молчание.

Со стороны сада ломится вор, с улицы наверняка подстерегает другой, телефон отрезан, а я одна в пустом доме, и в голове ни одной свежей мысли. Безобразие.

Можно спрятаться в подвале, но если преступник так точно знает место расположения шпингалета на двери, что безошибочно угадал, где именно просверлить дырку, то вряд ли он не осведомлен о наличии подвала. К тому же, проникнув в дом, злоумышленник не будет так уж стеснен во времени, чтобы не отыскать меня где угодно.

Решив, что прятаться бесполезно, как и покидать дом через дверь в сад, я поняла, что исчерпала все варианты, абсолютно отчаялась, простилась с жизнью, на всякий случай и с честью, после чего воспряла духом, включила свет во всем доме, на полную громкость врубила музыку и отправилась на переговоры со взломщиком, который все еще не терял надежды воссоединиться со мной.

— Добрый вечер, — вполне внятно произнесла я, высунув голову в форточку так, чтобы иметь возможность легко и мгновенно вернуть ее обратно на кухню. — Не могли бы вы оставить мою дверь в покое?

Взломщик и ухом не повел. Даже не вздрогнул при моем появлении, спокойно продолжая заниматься своим делом.

— Конечно, понимаю, — продолжила я, — забота обо мне не входит в ваши планы, но все-таки попросила бы не шуметь и не пугать милых обитателей этого дома. Дверь жутко вибрирует, а это мешает спать.

Молчание, абсолютное и презрительное, слегка сдобренное сопением усердия. Я выдержала паузу и предложила в той же подчеркнуто вежливой манере:

— Могу ли чем-нибудь помочь? На этот раз я удостоилась ответа.

— Можете, — ответил преступник, не прекращая ковырять дверь. — Отодвиньте чертов засов, буду вам очень признателен.

— Не мучайтесь, — сжалилась я, — шпингалет заклинен брусом.

— Что же вы раньше не сказали, — обрадовался взломщик и со всей дури врезал по двери ногой.

Меня вихрем вынесло из форточки. Влетев в коридор, я увидела, что брус валяется на полу, а шпингалет вот-вот выйдет из гнезда. Вернув его на место, я с обидой вспомнила свою беспечную бабушку, так мало внимания уделявшую запорам. Дверь тем временем уже не вибрировала, а тряслась.

Поражаясь наглости незнакомца (хотя не совсем верно так его называть после установившихся между нами отношений), я прикидывала, как бы понадежнее зафиксировать шпингалет. Наконец придумала. Вернув брус на место, я придавила его другим, более длинным брусом, уперев последний в пол. Для надежности даже гвоздь в пол вбила, чтобы второй брус, не дай бог, не съехал с первого.

Бодро отряхнув руки, я отправилась на кухню полюбоваться на плоды своих трудов. Привычным движением сунув голову в форточку, я тут же посоветовала разбойнику испытать прочность моей конструкции. Он пару раз ударил по двери ногой, а я тут же вернулась в коридор и радостно сообщила, что оба бруса на месте, а потому черта с два он когда-нибудь отодвинет шпингалет. Вернувшись к форточке, я обнаружила вора в большой задумчивости.

— Чего ты хочешь? — задала я вопрос с целью вызвать его на откровенность, и для интимности переходя на «ты».

— Открой — узнаешь, — бессовестно ответил он.

— Ни за что!

— Тогда придется выломать окно.

— Тогда придется закричать, — выдвинула я встречный аргумент и завопила что есть мочи:

— Помогите, спасите, грабят, убивают и насилуют!!! Злодей, кинув опасливый взгляд на соседний дом, бросился ко мне, но… Нашими отношениями уже заинтересовались. В окне соседнего дома загорелся свет, со второго этажа выглянула всклокоченная мужская голова, и хрипловатый со сна голос, разрезая сумерки, спросил:

— Ребята, что за базар?

— Умоляю, — с удвоенной силой завопила я, — срочно зовите милицию. Этот человек хочет меня убить, ограбить и, возможно, даже изнасиловать, что особенно неприятно.

— Че? — тупо спросил сосед.

Я повторила текст, для полноты картины дополнив его соответствующими эпитетами. Сосед кивнул, мол, все понял, и обратился прямо к моему обидчику.

— Слышь, брат, — с расстановкой сказал он, — оставь, бля, девушку в покое. Вишь, бля, она тебя совсем не хочет.

Я, преисполненная благодарности, энергично закивала головой, думая: «Уж теперь-то спасена».

Но как бы не так. Недолгий триумф сменился полным поражением. Злоумышленник брезгливо сплюнул и нахально заявил:

— Слышь, брат, без обид, но шел бы ты… — здесь он сделал многозначительную паузу и продолжил:

— А здесь я сам, бля, разберусь, чисто своими силами.

— Как это разберусь! — в отчаянии завопила я. — Люди, не верьте, я вижу этого человека в первый раз. Умоляю, вызовите милицию!

Сосед впал в сомнение. Он растерянно переводил взгляд с меня на преступника и с хрустом чесал в затылке. Когда за его спиной появилась жена со словами: «Коля, иди спать, не связывайся», — я поняла, что дело швах. Тогда я схватила половник и принялась свирепо колотить им о днище кастрюли.

Шум получился вполне сокрушительный даже для самых выносливых барабанных перепонок. Перед этим я вытащила разделочный топорик и, многозначительно помахав им в воздухе на глазах у злоумышленника, положила его на стол, отчетливо давая понять, что в любой момент готова воспользоваться им как орудием убийства.

Грохот половника о кастрюлю, подкрепляемый моим невообразимым воем, и, особенно, топорик привели злоумышленника в некоторое замешательство. Он, видимо, понял, что я не скоро иссякну. Короткая летняя ночь к тому же была на исходе, и в голубеющем небе вот-вот брызнет лучами северное солнце. А тут еще и голова соседа опять появилась в окне. В общем, обстоятельства начали складываться вполне благоприятно для меня и, следовательно, неблагоприятно для злодея.

Сосед что-то говорил, злоумышленник что-то отвечал, но определить тему их беседы я не имела возможности, поскольку старательно грохотала кастрюлей. В конце концов они о чем-то договорились, потому что преступник сиганул через забор и был таков, а сосед, выразительно покрутив у виска пальцем, сплюнул в мой сад и закрыл окно.

Я еще раз-другой лениво стукнула половником о кастрюлю, и наступила тишина. В этой тишине вдруг раздалось пение птиц и линия горизонта вспыхнула ослепительным оранжевым светом.

Я рухнула на стул, громко стуча зубами и пытаясь понять, приснился мне этот ужас или я действительно пережила его наяву. Схватив телефонную трубку, я вновь осознала, как осложнилось мое положение — телефон молчал.

«Что ждет меня?» — подумала я, и в этот момент раздались новые настораживающие звуки, доносящиеся со двора.

Подняв над головой разделочный топорик, я на цыпочках прокралась в столовую и уже оттуда услышала скрип калитки. Но кто, кто мог открывать мою калитку в пятом часу утра?

Напряжение достигло тех крайних пределов, когда все нипочем. Я храбро выскочила в холл и, увидев мелькнувший в окне силуэт, притаилась за дверью. Ковыряние ключа в замке казалось вечностью, хотя длилось не больше десяти секунд. Наконец входная дверь, жалобно визгнув (надо смазать петли), распахнулась. В то же мгновение я решительно выступила вперед с занесенным над головой разделочным топориком и…

Жуткий, нечеловеческий вопль оглушил меня. Пожарная сирена — мертвое молчание в сравнении с этим ревом. Я присоединилась к нему, причем заглушила без всякого труда, поскольку мои до предела взвинченные нервы очень располагали ко всему подобному.

Бог знает, как долго мы так орали, безумными глазами глядя друг на друга и приседая от усердия, Когда же, наконец, поняли, что для паники особых причин нет, тут же замолчали и бросились обниматься.

— Боже, какое счастье, что ты жива, что ты жива, — целуя и тиская меня, приговаривала Алиса.

— Как я рада, как я рада, — без устали повторяла я, бросив топорик на пол и нервно цепляясь за ее плечи.

— Ты же могла раскроить мне череп, раскроить мне череп…

Бедняжка дрожала и слегка заикалась. Это и понятно, в злоключениях своих я уже закалилась, а ей с непривычки пришлось несладко. Открывая дверь, она предполагала застать меня спящей в постели, а никак не скачущей с топориком в руках. Да и я находилась в том состоянии, когда легко перепутать и ангела с сатаной, не то что Алису с преступником. Просто чудо, что она осталась жива. А ведь она, после Нелли, вторая моя любимая подруга. Не представляю, как можно пережить такую утрату.

— Но почему ты решила нагрянуть ко мне? — не без причины поинтересовалась я.

— Это все Нелли, все Нелли. Она звонила всю ночь, но телефон не отвечал. Тогда она испугалась и разбудила Нину Аркадьевну и потребовала, чтобы та сейчас же мчалась в Сестрорецк. В Сестрорецк. Нина Аркадьевна позвонила мне, поскольку знала, что ты оставила у меня вторые ключи от дачи. От дачи. Я позвонила Нелли; Нина Аркадьевна все время ссылалась на нее. Нелли сказала, что твоя жизнь в опасности, и потребовала, чтобы я, бросив все дела, ехала в Сестрорецк. А какие могут быть дела в четыре часа ночи? В четыре ночи. Я разбудила мужа, мы прыгнули в автомобиль. И вот мы здесь, и вот мы здесь.

— Так ты с Германом? — изумилась я. — И он отправил тебя одну в таящий опасность дом? Как это по-мужски!

— Он понятия не имеет, что здесь происходит, впрочем, как и я, как и я. Нелли так путано все объяснила. Из ее рассказа можно было сделать лишь одно заключение…

— Какое же? — нетерпеливо перебила я.

— Что ты напилась и забыла выключить газ, забыла выключить газ.

— Узнаю нашу Нелли. Да это она сама напилась в драбадан и все перепутала. Так где Герман?

— Герман помчался обратно в Питер. Ему к семи в аэропорт встречать какого-то важного представителя, важного представителя, — сообщила Алиса, после чего я пришла в бешенство.

— Нет, это черт знает что такое! — завопила я. — Всю ночь сражаюсь с преступниками и даже не раз простилась с жизнью, а Герман поехал в аэропорт. Ты знаешь, я ума не приложу, как живой добраться до Питера. Вас с Германом мне сам бог послал, как же после этого можно ехать в аэропорт?

Алиса вдруг рассердилась и даже топнула ногой.

— Не кричи! — пискнула она и тут же схватилась за сердце. — Скажешь ты мне, что тут происходит? Что тут происходит?

Ее взгляд блуждал по холлу, и вообще она была необычно бледна.

— Пойдем в столовую, — предложила я.

— Да, надо срочно присесть, — согласилась Алиса, — и чего-нибудь выпить, а то в горле пересохло. В горле пересохло, — по обыкновению повторила она конец фразы.

Глава 3

Мы переместились в столовую, и, пока варился кофе, я, не упуская подробностей, поведала про скрип полов в библиотеке. Потом мы чинно сидели на диване и, подкрепляясь коньяком, гадали об источнике этого скрипа.

Удостоверившись, что Алиса успокоилась и может трезво воспринимать действительность, я приступила к главному и рассказала о событиях, предшествовавших ее появлению.

Алиса слушала меня, широко распахнув свои и без того огромные глаза, ярко-синие с длинными, загнутыми до бровей ресницами. Я невольно залюбовалась ею.

Что поделаешь, раз Алиса так красива. Все, буквально все отступает на второй план перед ее экзотической красотой. Честное слово, не видела женщины прелестней. И как ей удалось приобрести столь ослепительную яркость в этих суровых северных условиях? Наверняка, если хорошенько покопаться, среди ее предков обнаружится какой-нибудь мавр не хуже Пушкинского. Или, в крайнем случае, араб.

Глядя на ее бледнолицых родителей, остается только гадать, из каких генетических закоулков извлекли они пастельно-бронзовый загар Алисы, с которым она не расстается круглый год. Когда я увидела ее впервые, еще маленькую девочку, хрупкую бронзовую статуэтку с неожиданно синими глазами и волосами цвета спелой пшеницы, я прямо задохнулась от восхищения и сразу же захотела с ней дружить. Так и дружу по сей день.

Несмотря на то, что наша дружба исчисляется не годами, а десятилетиями, Алиса (к жуткой зависти Нелли) по-прежнему молода, стройна и красива. Годы не властны над ней. Ее бронзовая кожа так же юна, как и мозги. Счастливая в браке Алиса умудрилась до сорока лет сохранить инфантильную наивность. Может, именно в этом кроется секрет ее молодости?

Конечно, в этом, но еще и в безграничной глупости. Но справедливости ради надо сказать, что временами и на Алису находят секунды просветления. Тогда она говорит вполне связно, разумно и (для несведущего) выглядит вполне нормальным человеком. В основном же Алиса пребывает в том загадочном состоянии, которое в народе принято называть легким помешательством. Впрочем, очень возможно, что она его удачно симулирует и полностью вошла в образ.

В связи с этим могу сказать, что анекдот про человека, купившего дверной «глазок», не анекдот вовсе. Битый час мы с продавщицей хозяйственного магазина объясняли Алисе принцип действия этого «глазка». Бедняжка только дивилась и растерянно хлопала своими длинными ресницами, не в силах что-либо понять.

— Так в двери придется делать дырку? — всполошилась Алиса, когда мы иссякли и замолчали.

— Да, — подтвердила продавщица, вдохновляемая моими энергичными кивками. — Иначе вы не вставите «глазок».

Алиса посмотрела на продавщицу как на пациентку психиатра и с чувством превосходства заявила:

— Но если я сделаю дырку в двери, зачем тогда нужен «глазок»?

Случай с «глазком» не самый тяжелый в биографии Алисы, зато самый типичный. Я могла бы рассказывать о подобных курьезах долго, но, во-первых; в основном все они уже известны из анекдотов про чукчей, а во-вторых, тогда это будет совсем другая книга.

Так вот, охваченная ужасом Алиса внимала, а я бойко рассказывала о перипетиях прошедшей ночи, одновременно недоумевая, как я, нервная и слабая женщина, могла так стоически пережить весь этот кошмар да еще сохранить присущий мне разум.

— Зря я отпустила Германа, — прочувствованно сказала Алиса, когда я полностью исчерпалась и замолчала. — Ему тоже было бы крайне интересно послушать твою историю. Твою историю.

От такого заявления у меня зачесались кулаки. Ну чем она отличается от того преступника, что всю ночь не давал мне спать? Хотя чего еще ждать от моей глупой Алисы. Она срывается из теплой постели, когда светит луна, хватает мужа, тащит его из Питера в Сестрорецк, отпускает непонятно зачем, а потом еще и жалеет несчастного, как он там в аэропорту без моих жутких историй.

У любого нормального человека возникла бы, наверное, сотня вопросов: почему, например, он сидит здесь, а не лежит в теплой постели, зачем ему все эти мои ужасы, когда и собственные ночные кошмары снятся, чего от него, нормального человека, в конце концов хотят и так далее, и тому подобное.

Алисе же все нипочем. Никакие вопросы ее не мучают. На часах пять утра, а она сидит у меня в столовой, улыбается, бодро подкрепляя себя глотками крепкого напитка, и вполне счастлива. Слов нет. Ну где еще ей разжиться мозгами, если не у меня? Должна сказать, что жадной я не была никогда.

— Дорогая, ты чудовище, — возмутилась я. — Ты хоть соображаешь, что говоришь?

— Нет, а что? — наивно изумилась Алиса.

— А то, что это жестоко — сожалеть о малочисленности аудитории в тот момент, когда лучшая подруга сообщает тебе о преступлении: покушении на ее жизнь и честь.

Частое моргание прекрасных Алисиных глаз подсказало мне: бедняжка в полном тупике.

— Каком преступлении? — с трудом переведя дыхание, спросила, наконец, она. — Каком покушении?

Ну честное слово, так у любого руки опустятся. Как еще растолковать этой дурочке, что произошло в моем доме? Боюсь, мне просто не суметь.

— Ну как же, — призвав на помощь все имеющееся терпение, вновь приступила я к объяснениям, — этой ночью у меня сильно прибавилось седых волос, потому что я подверглась вероломному нападению…

— Так это не сюжет твоей новой книги? — невероятно изумилась Алиса. — Так это все правда? Все правда?

О господи! До чего же сильно обаяние этой дурочки. Она так невинно всплеснула своими изящными ручками, так непорочно затрепетала пушистыми ресницами, что кому угодно тут же захотелось бы рухнуть на колени, поцеловать край ее платья и с криком «Да, моя королева!» отдаться в ее власть. Кому угодно, но только не мне.

— Правда! Именно правда! — сцепив зубы, как гиена, взвыла я. — Все, что я рассказала тебе, самая настоящая правда! Стала бы Нелли будить моих родственников, чтобы те отправили тебя ко мне послушать сюжет новой книги. Подумай сама, если у тебя есть хоть какая-нибудь возможность думать.

— Да, ты права, но тогда зачем здесь я? Зачем здесь я? — наконец заинтересовалась Алиса.

— Чтобы после всего пережитого напугать меня еще больше, а потом донимать своей бестолковостью! — отрезала я и тут же пожалела об этом.

Глупость и обидчивость всегда рядом. Именно по этой причине Алиса невероятно обидчива. Стоит ей услышать правду, как слезы фонтаном начинают литься из ее восхитительных глаз. Причем плачет, мерзавка, словно поет: мелодично, ритмично и с большим вкусом. Тот, кто хоть раз увидит плачущую по его вине Алису, будет чувствовать себя негодяем до конца своих дней. Правда, меня это не касалось никогда.

— Успокойся, дорогая, — строго приказала я. — Находясь в непосредственной близости от меня, ты подвергаешь свою жизнь серьезной опасности. Герман допустил грубейшую ошибку, оставив тебя здесь.

— И в самом деле, — воскликнула Алиса, мгновенно осушив глаза, — этот преступник вел себя слишком нагло. У тебя не сложилось впечатления, что он вообще ничего не боится? Ничего не боится.

— Ты невероятно наблюдательна. Именно такое впечатление у меня и сложилось. Теперь удивляюсь, что помешало ему затащить меня в машину прямо среди бела дня.

— Может, Артур? Может, Артур?

— Тоже мне препятствие, — презрительно фыркнула я. — В этом смысле даже ты гораздо более опасна.

— Но об этом же никто не знает, — возразила Алиса. — Хотя, знает же этот преступник точные координаты шпингалета на двери в сад…

— Именно, — подтвердила я, восхищаясь мыслительными способностями Алисы. — Раз ты сегодня в таком ударе, тогда скажи, чего этому идиоту от меня надо?

— А что ты чувствовала, когда он лез в дом? Я серьезно задумалась, добросовестно тщась заглянуть внутрь себя. Как бы там ни было, но Алиса не только экзотически красива, она еще и психолог. Она даже диссертацию о женщинах писала. Сейчас темы не помню, но что-то вроде «Влияние шляпки на интеллект». Поэтому мне очень хотелось ответить на вопрос Алисы. Всякое бывает, вдруг получу умный совет.

— Так что же ты чувствовала, когда преступник лез в дом? — нетерпеливо повторила она свой вопрос. Я с новым энтузиазмом заглянула внутрь себя.

— А черт его знает, — после напряженных и бесполезных усилий заключила я. — Много чего чувствовала. Все очень противоречивые ощущения, так сразу и не разберешь. А почему ты спрашиваешь?

И тут-то Алиса поразила меня второй раз.

— Видишь ли, женская интуиция всегда ближе к истине, чем мужская логика, — с достоинством произнесла она.

«Где она нахваталась таких умных мыслей?» — подумала я, абсолютно исключая вероятность того, что автор изреченного — моя подруга.

— Поэтому, когда интуиция тебе подсказывает что-либо, то все так и есть, — вдохновенно продолжила Алиса. — Если честно, когда ты начала свой рассказ, я сразу подумала, что на этот раз сочинение твое весьма неудачно. Весьма неудачно.

И это говорит она, страстная поклонница моего таланта.

— Почему это? — обиделась я.

— Слишком много натяжек, а потому не правдоподобно. Твой злодей действовал вызывающе!

— Так он не дурак. В наше-то время, когда милиция занята исключительно своими делами, когда ей продохнуть некогда, не то что смотреть, где, кто, кого убивает, — чего вообще можно бояться? Я до сих пор в толк взять не могу, почему этот мошенник бросил меня прямо ни с того ни с сего.

Алиса сочувственно покачала головой. Она пребывала в глубокой задумчивости: черты лица заострились, лоб нахмурился, глаза потеряли прежнюю беззаботную ясность. Мысль исказила черты лица Алисы. Она уже не выглядела ангелом. Нет, все же правы древние, утверждая, как не идет красивой женщине умственное напряжение.

— А ты не слышала, что сказал ему твой сосед? Твой сосед? — наконец поинтересовалась Алиса.

— Каким образом? Я же в это время колотила половником по кастрюле.

— Но можно предположить. Можно предположить.

— Предположить несложно. Сосед у меня крутой, ментами грозить вряд ли станет, а вот телохранителей прислать для разборки мог…

Противный визжащий звук раздался со стороны улицы. Я вскочила с дивана и с криком: «Они пилят мои решетки» — припустилась во двор. Алиса за мной. Мы выскочили за калитку, но улица оказалась пуста. Звук раздавался из соседних владений. По качающимся веткам торчащего из-за забора дерева можно было предположить, что на сей раз расправляются с ним.

— Уф-ф! — облегченно вздохнула я. — Никакого воспитания у этих цепных мужиков. Пилят, когда им в голову взбредет.

— Почему цепных? — удивилась Алиса?

— Да потому, что на шее у моего покойного Бобика цепь была пальца на два уже.

— Пойдем скорей в дом, — затравленно озираясь по сторонам, прошептала Алиса и дернула меня за руку. — Совсем не нравится мне ваш райончик.

Я заметила, что ее трясет. — Большую глупость мы сделали, что выскочили на улицу, — сказала Алиса, когда мы вернулись в столовую. — После всего, что ты рассказала, это двойная глупость. И вообще, нам надо поскорей уехать в Питер. Уехать в Питер.

Меня выводила из себя ее педагогическая привычка повторять концы фраз, но, понимая, что сейчас неуместно раздражаться, я постаралась удержаться от передразнивания.

— Ты права, — согласилась я, — уехать в Питер необходимо, но как это сделать? Зря ты отпустила Германа.

— Зря я отпустила Германа, но мы можем ехать электричкой. Через сорок минут будем на Черной речке, а там на метро до Удельной. На метро до Удельной.

— На Черной речке погиб мой коллега Пушкин, — напомнила я. — Ты забыла, там от станции до метро придется пробираться дворами, и кто знает, в каком месте могут пристукнуть. Нет, на электричке я не поеду.

— Тогда на маршрутке, на маршрутке, — предложила Алиса, но и от этого предложения я вынуждена была отказаться.

— Маршрутку придется ждать на остановке. Улицы в Сестрорецке немноголюдны.

Я с ужасом осознала, что опасность подстерегает меня буквально везде, и тут же пришла в отчаяние. Зато Алиса сегодня была невероятно проницательна и умна.

«Впрочем, — подумала я, — так всегда с ней происходит, когда поблизости не оказывается Германа».

— Пуганая ворона куста боится, — продолжая Потрясать меня своей эрудицией, сказала Алиса. — После такой ночи ты и в самом деле не дойдешь ни до станции, ни до маршрутки — умрешь по пути от разрыва сердца. Остается вызвать такси. Вызвать такси.

— Это идея, — обрадовалась я, — но телефон не работает. Тебе придется пройтись к ближайшему таксофону, который около универмага, чего очень не хотелось бы, очень не хотелось бы, — все же не удержалась и передразнила я Алису.

— Ерунда, — не замечая издевки, отмахнулась она, — не думаю, что для меня это опасно. Вот только боюсь оставлять тебя одну.

— Если я продержалась всю ночь, пятнадцать минут как-нибудь выдержу, — убежденно заверила я, нетерпеливо подталкивая Алису к выходу.

Выходя из дома, она споткнулась, уронила сумочку, и на дорожку вылетела куча мусора, с которой Алиса не расставалась ни днем, ни ночью: какие-то пуговицы, шпильки, заколки, тюбики с кремом и губной помадой, пудреница, скомканный целлофановый пакет, противозачаточные таблетки, кошелек, мазь для рук, «тампакс», очевидно, заменяющий бируши, пилочка для ногтей, жвачка, пинцет и много еще чего, совершенно необходимого в сложной жизни простой женщины. Посреди всего этого «великолепия» скромно лежал телефон. Очень приличный мобильник фирмы «Моторолла».

— Алиса! — нервно возопила я, тыча пальцем прямо в него. — Ты куда собралась?

— Звонить, — сообщила она, ползая на корточках и аккуратно собирая свой мусор с дорожки.

— Так почему же ты не вызовешь такси прямо из дому?

— А как это возможно?

— Да вот эта вот штука, — хватая в руки телефон, возбужденно произнесла я, — поможет без всяких проблем.

— И в самом деле, — согласилась Алиса, забирая трубку. — Совсем забыла.

Она тут же, не отходя от своего мусора, грациозно забегала пальчиками по кнопочкам аппарата, а я, проклиная все на свете, поплелась обратно в дом.

«Имея таких бестолковых друзей, не надо и врагов, — думала я, пригорюнившись в столовой. — Что за женщина? И как только Герман промучился с ней столько лет?!»

Тем временем Алиса с вопросом: «Ты готова?» — выросла на пороге. У нес был вид победительницы.

— Вот видишь, как все хорошо устроилось, — сказала она, бессовестно присвоив все лавры себе. — Такси приедет через пять минут. В доме есть ценные вещи?

— Самая ценная вещь — это его хозяйка. Остальное легко приобрести за деньги, — ответила я, подразумевая свои неподкупность и бескорыстность одновременно.

На Алису моя фраза не произвела никакого впечатления. Она скептическим взглядом окинула столовую и сказала:

— Кофеварку могут унести. К тому же в холле стоит музыкальный центр. Музыкальный центр.

— На кухне позолоченный столовый набор, в гостиной телевизор и магнитофон, а в библиотеке компьютер, — добавила я. — Если всю ночь меня донимали из-за этого хлама, я повешусь или утоплюсь в Реке Сестре. Сказали б сразу, чего хотят, я сама все это вынесла бы за калитку.

Алиса с осуждением покачала головой.

— Да, теперь я вижу, что у тебя действительно была непростая ночь, — вздохнула она.

— Как хорошо, что до тебя все так быстро доходит. Сигнал автомобиля прервал нашу беседу.

— Такси! — вскрикнула Алиса и помчалась на улицу.

Я поспешила за ней.

Глава 4

До Питера мы добрались без всяких приключений. Алиса, вместо того чтобы обсудить со мной тяготы прошедшей ночи, без умолку трещала о своих родственниках. Я из чувства благодарности вынуждена была поддерживать разговор.

— Представляешь, Ольга увлеклась магией, — сообщила Алиса.

Ольга, ее старшая сестра, — серое, никчемное создание. Кирилл — алкоголик и непутевый муж Ольги — когда-то ухлестывал за мной. По этой причине Алиса считала своим долгом держать меня в курсе всех их семейных проблем.

— Ольга бегает по магическим курсам, — не теряя вдохновения, продолжила Алиса, — и теперь знает множество проклятий…

— Может, заклинаний? — предположила я.

— Точно, заклинаний, — подтвердила Алиса. — Еще она купила громадный аметист и повесила его на шею Кириллу.

— Зачем?

— Ну как же, аметист в переводе с греческого «непьющий». Ольга утверждает, что этот камень лечит самых закоренелых энтузиастов бутылки, вызывая у них стойкое отвращение к спиртному. Теперь Кирилл не расстается с аметистом даже ночью. Даже ночью.

— И помогает?

— Еще как! Еще как!

— Неужели Киря бросил пить? — нешутейно изумилась я. — Он же пил с завидным постоянством.

— Теперь пьет с отвращением, — сообщила Алиса. — С громадным отвращением.

— Значит, лет через двадцать точно бросит, — искренне одобрила я затею Ольги.

— Слушай, а может, поедем ко мне? Представляешь, как обрадуются все? Обрадуются все.

Я представила, как обрадуется Алисина сестра, ненавидящая меня всеми фибрами своей странной души, и содрогнулась. К тому же видеть пьющего с отвращением Кирю (с аметистом на шее) почему-то не хотелось.

По вышеназванным причинам я отказалась, решив, что мои родственники, в сравнении с Алисиными, просто клад. На проспекте Энгельса я вышла из такси и, пообещав Алисе держать ее в курсе, повернула на тихую улочку Гданьскую, где в просторной четырехкомнатной квартире проживала семья моего единственного дядюшки Вячеслава.

«Не очень приятное место, учитывая мое положение, — подумала я, через высокие металлические ворота входя в заросший деревьями глухой и сумрачный двор. — Если кому-нибудь вздумается испытать на прочность мою бедную голову, боюсь, это получится без всяких затей: легко и просто».

Пройдя в глубь двора, я торопливо набрала код, открыла дверь и по старой широкой лестнице поднялась на второй этаж. Этот трехэтажный дом когда-то был средоточием коммуналок. Теперь же народ рассортировался по отдельным квартирам, и в этом подъезде осталось всего три семьи. На первом этаже живут честные люди, на третьем — банкир, а между честными людьми и банкиром — мой дядюшка профессор Волошинов.

Безгранично радуясь тому, что на третьем этаже поселился банкир, чья драгоценная личность находится под неусыпным оком секьюрити, я наконец-то почувствовала себя в полной безопасности, ибо знала, что любой посторонний мгновенно вызовет у многочисленной охраны банкира самый живейший интерес.

Правда, мой дядюшка в связи с проживанием над ним банкира испытывает большие опасения и, уверяю вас, не беспочвенные, поскольку совсем недавно интеллигентная семья Волошиновых едва пережила стресс.

Три месяца назад ночью неизвестными со стороны улицы Гданьской по окнам банкира были произведены то ли автоматные, то ли гранатометные выстрелы. Мой дядюшка — профессор от страха самым неинтеллигентным образом наделал полные штаны, и тут я его прекрасно понимаю. Если в его окнах не осталось ни одного стекла, можно предположить, что делалось в квартире банкира. К тому же всегда есть опасность, что в следующий раз террористы просто перепутают этажи.

«Каждый должен жить по средствам», — говорит по такому поводу моя Нелли. Здесь я целиком и полностью с ней согласнa.

Коль настало время, когда в просторных четырехкомнатных квартирах живут банкиры, не лучше ли семье простого профессора, заведующего кафедрой какой-то ничтожной начертательной геометрии, вести себя скромней и разменяться на что-нибудь более соответствующее его положению и доходам.

Тем более что он буквально нищенствует, стараясь соответствовать своим апартаментам на Гданьской, квартире на площади Мужества, даче в Лисьем носу, старому автомобилю «Жигули» и трем телефонам. Хотя и здесь его можно понять. Теперь всякий старается хоть как-нибудь процветать.

С такими мыслями я нажала на кнопку звонка и замерла в ожидании в полной уверенности, что в шесть-то часов утра кто-нибудь из семейства Волошиновых обязательно окажется дома. Ожидания не обманули. Дверь открыла Нина Аркадьевна. Ей, видимо, хотелось изобразить радость, но по лицу было видно, что она неприятно удивлена.

— Ты? — вместо приветствия спросила она.

— Решила остановиться у вас, — поправ хорошие манеры, вместо «здрасте» честно призналась я.

Чувства, которые мы испытывали друг к другу в последнее время, все больше напоминали ненависть, хотя внешне отношения пока не выходили за рамки родственных. Поэтому жена дяди вынуждена была проявить радушие.

— Есть хочешь? — спросила она.

— Лучше искупаюсь, — ответила я, прямиком направляясь в ванную с целью срочно сделать педикюр.

Если меня подстерегает столько опасностей, не yмирать же с грязными ногами.

Когда час спустя я, распаренная и довольная, с младенчески нежными пятками и тщательно выбритыми ногами вышла в прихожую, собираясь ближайшие сорок минут провести перед высоким старинным зеркалом, выяснилось, что меня ожидает неприятный сюрприз. Нина Аркадьевна в ходе длительной и весьма эмоциональной беседы с моей обожаемой Алисой оказалась в курсе всех моих проблем, что абсолютно не входило в мои планы.

— Ну, что скажешь? — жестом приглашая меня на кухню, осуждающе спросила она.

— А что тут скажешь? — следуя ее приглашению, без всякого энтузиазма ответила я. — Кто-то покушается…

— Так случается всегда, когда совершаются не праведные дела, — изрекла Нина Аркадьевна, явно намекая на последнее волеизъявление моей покойной бабушки, представляющееся ей несправедливым лишь на основании того, что оно оказалось в мою пользу.

Благодаря постоянному влиянию Нины Аркадьевны семья Волошиновых и раньше не слишком жаловала меня, а после смерти бабушки, когда благодаря ее завещанию наследницей виллы в Сестрорецке и квартиры на Васильевском стала я, хроническая неприязнь родственников перешла в острую форму.

— Если честно, я не слишком верю во все твои фантазии, — насыпая в чайничек заварку, сказала Нина Аркадьевна. — Это все твой эгоцентризм. Жила бы как все, не меняла бы мужей, как перчатки, до сих пор была бы счастлива, как я.

Я ужаснулась, но и вида не подала, а, подмяв под себя ноги, устроилась на грязном (как и все в квартире тетушки) стуле перед широким блюдом и принялась таскать одно за другим песочное печенье.

— Пока была жива Анна Адамовна…

(Это моя бабушка, а следовательно, свекровь Нины Аркадьевны.)

— …ты процветала, как сыр в масле каталась. Все сходило тебе с рук. Конечно, остаться в двадцать лет круглой сиротой неприятно…

(Неприятно?)

— …но надо же иметь мозги. Это же еще не повод, чтобы мотаться по всему миру, влипать в разные истории и не рожать детей.

(Ее послушать, так для того, чтобы рожать детей, повода не надо вообще.)

— Тебе сорок лет, а на кого ты похожа?! Ты только посмотри на себя в зеркало, и сразу станет все на место. (Каждый день смотрю, а не становится.) — По телефону твой голос легко можно принять за детский. Не ходишь, а порхаешь, как мотыль. Что за юбка? Светишь голыми, извини меня, ляжками. Кому ты подражаешь? Алиске своей дурной? Вышла бы замуж по-настоящему, нарожала бы детей и занялась бы хозяйством… Мигом отпадет охота девочкой прикидываться.

Тут уж мое терпение лопнуло. Даже печенье в горле застряло.

— У Алисы, между прочим, есть и племянники, и муж. — напомнила я, — а лет ей это не добавило.

— Лет-то добавило, ума нет, — выразительно округлив глаза, отрезала Нина Аркадьевна. — А ведь тебе есть с кого брать пример. Вот я в ваши годы… (Не приведи господи!)

— …солидная достойная женщина, порядочная и хозяйственная…

(Со всеми признаками семейной жизни.)

— …уважаемая всеми и мужем. Если ты не возьмешься за ум — умрешь, как твоя бабушка…

(Только об этом и мечтаю: посредине праздника с пирожным во рту, окруженная поклонниками, подарками и любовью.)

— …без мужа и семьи. Знала бы покойница, как сложилась твоя никчемная жизнь… (Умерла бы от гордости.)

— …Знала бы, как мучаешься ты без нее, не стала бы баловать тебя в свое время. Как же! «Сонечка деточка! Сонечка внучечка!» — Нина Аркадьевна отвратительно передразнила мою любимую бабушку. — А теперь некому носиться с тобой, и ты затосковала, заскучала и запечалилась, взялась придумывать всякие истории.

— Ничего я не придумывала, — оскорбилась я, вытягивая из блюда сразу три печенья.

— Не перебивай аппетит, — сердито хлопнула меня по руке Нина Аркадьевна и, углубившись в чрево холодильника, уже оттуда продолжила:

— Зря ты меня не слушаешь, я плохого не подскажу.

— Я тебя слушаю, — заверила я, проследив глазами за тем, как ее голова вынырнула из холодильника и полезла в духовку.

— А если слушаешь, тогда вникай.

Нина Аркадьевна выпрямилась, повернулась к столу, еще раз хлопнула меня по руке, тянущейся за очередной порцией печенья, и строго сказала:

— Сейчас же убери со стула ноги. Что за привычка задирать их выше головы? Когда уже ты станешь воспитанной?

Я смотрела на Нину Аркадьевну, эту интеллигентную шестидесятилетнюю женщину, преподавателя музыки с консерваторским образованием, жену профессора и мать аспиранта. Я смотрела и сгорала от стыда, потому что понимала: плевать ей на мое воспитание, как и на всю мою жизнь, а просто жаль ей своего грязного стула и еще больше жаль песочного печенья, которое с таким аппетитом я истребляла.

Но больше всего Нине Аркадьевне жаль того наследства, которое мимо нее уплыло ко мне. И потому со всей страстностью, с которой она наслаждается Шопеном и Рахманиновым, она ненавидит меня, свою ни в чем не повинную сироту-родственницу. Мне стало мучительно стыдно за нее, и я съела еще одно печенье.

— Вот, — сказала Нина Аркадьевна, — в этом ты вся. Рыбу будешь?

Я была уверена, раз мне предлагают рыбу, значит, она с душком, а потому ответила:

— Нет, рыбу не буду.

— А что ты будешь?

— То, что будет дядя.

— Вячеслав давно на работе, — не без злорадства сообщила Нина Аркадьевна. Я несказанно удивилась.

— Как, уже? В семь утра?

— Не все же такие бездельники.

— Между прочим, я не спала всю ночь, а дядюшка, если память мне не изменяет, еще вчера лежал с высокой температурой.

Здесь Нине Аркадьевне смутиться бы, но она Рассердилась. Люди всегда сердятся, когда их ловят а лжи, видимо, именно от смущения.

— Мы не так богаты, чтобы болеть, — отрезала она, отправляя рыбу обратно в холодильник и доставая прошлогодние котлеты.

Я понимала, что охотней всего она накормила бы меня синильной кислотой, щедро сдобренной мышьяком и цианистым калием, а потому отрицательно покачала головой и в сторону котлет.

— Ну, тогда я не знаю, чем тебя угощать! — сердито заметила она и, накрыв блюдо с печеньем салфеткой, поспешно поставила его в буфет.

— Надо было идти к Алисе, уж она-то нашла бы что-нибудь на завтрак, — ковыряя пальцем несвежую скатерть, заметила я, после чего Нина Аркадьевна окончательно взвилась.

— Если хочешь знать, роль Алисы во всей этой истории мне очень подозрительна, — закричала она. — То она к нам носа не кажет, а то вдруг такое внимание. Почему она сейчас позвонила и рассказала мне весь этот бред?

— Почему?

— Да потому, что хочет заострить всеобщее внимание на том, что она твоя лучшая подруга, готовая по любому зову мчаться тебя спасать. Ведь если ты умрешь, подтвердить это будет некому.

Я поежилась, усиленно соображая, верит Нина Аркадьевна рассказу Алисы или нет. Если не верит, то вероломно пытается настроить меня против любимой подруги, которую ненавидит сразу по двум причинам: за красоту и за дружбу со мной.

Если же Нина Аркадьевна верит всему, что рассказала Алиса, то в ее словах должен быть какой-то подтекст.

— Почему это я должна умирать? — с вызовом спросила я.

Нина Аркадьевна смешалась.

— Мало ли почему, — сказала она. — Разве ты расскажешь, в какую очередную историю вляпалась на этот раз. Видела бы твоя бабушка…

— Ни во что я не вляпывалась, а лучше скажи мне, почему Алиса кажется тебе подозрительной.

— Скажу, — неожиданно пошла на откровенность Нина Аркадьевна. — Потому что не гак давно я видела ее на Фонтанке, садящейся в черный «Мерседес», а сегодня на мой вопрос, нет ли у нее знакомых, владеющих такой машиной, она без заминки сказала, что нет.

Я мгновенно вспомнила про радиотелефон, выпавший из сумочки Алисы, и почувствовала неприятный холодок под ложечкой.

— А зачем ей убивать меня? — спросила я упавшим голосом.

— Вот этого не знаю. Единственное могу сказать: рядом с Алисой ты будешь в большей безопасности, чем в нашем доме.

Я нервно рассмеялась.

— Прекрасный способ избавиться от моего присутствия, но не слишком-то оригинальный.

Нина Аркадьевна посмотрела на меня, как на дурочку.

— Вот она, благодарность, — с укором произнеcлa моя родственница. — Стоит только проявить заботу о ближнем, как тебя сразу обвинят в корысти. Да живи здесь, сколько хочешь, все равно мы весь день на работе. Мне ты не мешаешь, но тебе же надо давать на лето дом в Сестрорецке, а значит, придется выходить на улицу. Где гарантия, что этот подонок не выследит тебя?

— А где гарантия, что он не выследит меня у Алисы?

— Если Алиса к этому причастна, вряд ли ей выгодно быть свидетелем твоей смерти, следовательно, на текущий момент самое безопасное общество — это ее семья. Уж там-то тебя точно убивать не станут.

Нет, моя Нина Аркадьевна просто садистка какая-то. Видит же, как я коченею от каждого ее слова, а продолжает.

— В любом случае, раз ей хочется выглядеть сочувствующей, то пусть берет своего Германа и везет тебя в Сестрорецк, — заключила она.

— А мой родной дядюшка, значит, не хочет выглядеть таковым? — спросила я, намекая на его автомобиль.

— Твой дядюшка болен, стар и работает с утра до вечера. В конце концов, у него кафедра, — урезонила меня последним доводом Нина Аркадьевна.

Я не стала травмировать несчастную различными сомнениями и подозрениями насчет аспиранток и студенток, а благородно промолчала. К тому же, окончательно уразумев, что здесь мне точно не светит, я обратилась помыслами к Алисе.

— Но если Алиса жаждет моей смерти, зачем она понеслась ко мне? Какая ей выгода? — спросила я, зная, что по части выгоды тетушке нет равных. — Так можно и на преступника нарваться, причем в тот самый момент, когда он благополучно справляется с задачей, сложив обе руки на моей шее.

— Ну, во-первых, она точно знала, что преступник потерпел неудачу, и хотела удостовериться, что ты напуганная, не сбежишь в Москву, а останешься в пределах досягаемого. А во-вторых, что ей оставалось делать после моего звонка? Было бы подозрительно, если бы она отказалась помочь лучшей подруге.

— Ага, а желать смерти лучшей подруге можно? Но чем я ей так сильно помешала? Мы и видимся-то редко. Если уж кому меня убивать, так это скорей Нелли. Вот кто имеет к тому все основания.

— Нелли слишком прямолинейна для убийства, — со знанием дела заявила Нина Аркадьевна, — а вот Алиса… В тихом омуте черти водятся.

Открытые разговоры о моем убийстве, да еще так охотно поддерживаемые, потихоньку начали меня злить.

— Так что же мне теперь делать? — прямо спросила я свою вредную тетушку. — Мне и так уже всюду опасности мерещатся. В ванне, лежа, чуть не умерла из-за мухи. Она села на лампочку и отбросила тень, а у меня сердце в пятки. Кстати, что за грязь ты развела в ванной комнате? Везде вонь и паутина.

Нина Аркадьевна только махнула рукой. Ясно, в ее жизни есть дела и поважней.

— Ладно, раз ты есть не хочешь, бегу на репетицию. У нас оратория, через три дня концерт.

Подумать только, солидная и достойная, порядочная и хозяйственная женщина шестидесяти лет с легким сердцем отправляется куда-то творить прекрасное, когда ее собственная квартира ничем не уступает городской свалке. Надо заглянуть в толковый словарь. Вероятно, я не правильно понимаю слова «достойная» и «порядочная», а о том, что такое «солидная» и «хозяйственная», я и вовсе не имею представления.

Глава 5

Проводив Нину Аркадьевну, я первым делом залезла в холодильник и взяла из хорошо известного мне тайника, замаскированного под овощной отсек, все, что захотела: кружок свежайшей копченой колбасы, креветочное масло, селедку в винном соусе и кусочек недоеденного балыка из осетрины.

Ничем не рискуя, голову готова дать на отсечение, что мой дядюшка, наевшись яичницы, довольный ушел на работу, даже не подозревая, что в его доме хранятся (и даже едятся) такие сокровища.

Ай да тетя Нина! Конечно, ей, хозяйственной и порядочной, не страшно замуж выходить и быть с этим мужем счастливой, когда нет пределов ее находчивости, наглости и лицемерию.

Подкрепившись, я воспряла духом и, вернув отчасти прежнюю уверенность в себе, даже принялась себя ругать:

«Что это ты, деточка, так сопли распустила? Шарахаешься от любой пролетающей мухи. Собери-ка лучше в кучу мозги и подумай, кому ты могла перейти дорожку?»

Но сколько я голову ни ломала, по всему выходило, что беда нагрянула в самый спокойный и благочинный период, когда ни в какие аферы и сомнительные предприятия я не пускалась, кипучую деятельность свернула до нуля и вообще вела достойную размеренную светскую жизнь, с легким налетом эпикурейства и сибаритства. Убивать меня было совершенно не за что, ну разве за леность и склонность сорить деньгами да еще за глупость с Артуром. Все остальное казалось вполне безобидным, а кое-что даже достойным похвалы.

Тем не менее моя жизнь в опасности. В этом, похоже, нет сомнений даже у моей здравомыслящей тетушки.

Кто знает, к чему привели бы меня такие размышления, замешанные на трезвой оценке обстоятельств и легкой обиде на жизнь, но позвонила Нелли.

— Ты еще жива? — бодро поинтересовалась она, после чего мне тут же захотелось ее как следует треснуть. — Я только что звонила Алисе, думала, ты у нее. Какая кошка между вами пробежала?

Вот те на. С чего она взяла?

— Никто между нами не пробегал, — промямлила я, стараясь забыть тетушкины наветы.

— А что же тогда? Раньше ты неслась к Алиске прямо с вокзала, а теперь, выясняется, почти месяц проторчав в Питере, ты ни разу ей даже не позвонила. С ума сойти, она же до сегодняшнего утра пребывала в заблуждении, что ты уже в Москве.

— Сама понимать должна, Артур и все прочее, — вяло оправдывалась я.

— Прочего не было, а влюбчивость твоя до добра не доведет, — принялась поедать меня Нелли. — Уверена, воры лезли по наводке Артура. Тебе не кажется подозрительным его уход? Как-то вдруг, ни с того ни с сего.

— Кажется, если считать ни тем ни сем надетую на голову кастрюлю, полную прокисших объедков. — Тем более это он.

— Очень логичное заключение, — заметила я, — абсолютно в твоем духе. Впрочем, воры это или нет, легко проверить.

— Как же? — Оставить дом без присмотра дня на два и затем посмотреть, стоит ли на кухне кофеварка, а в библиотеке — компьютер.

Нелли пришла в ужас.

— Как, — завопила она, — ты оставила на даче такое ценное добро?

— Нет, мое добро всегда со мной, и в данный момент ты им пользуешься безгранично, а кофеварку я действительно оставила на даче.

— Но почему? Почему?

— Потому что уверена — злоумышленника прельщает не она. Что-то подсказывает мне — ему нужна я, точнее — моя беспутная жизнь.

Последние слова я произнесла цепенея, хотя и не слишком верила в то, что говорю. Хотела придать себе значимость в глазах Нелли, и тут же до смерти напугалась сама. К тому же я забыла о впечатлительности Нелли. Бедняжка даже застучала зубами.

— С-соня, б-брось все и в-вернись в Москву, — заикаясь, взмолилась она. — К ч-черту эти д-деньги.

— Всегда легко посылать к черту чужие деньги, — не согласилась я. — Нет уж, сначала сдам дачу, а уж потом вернусь. К тому же тетушка считает, что я рядом с Алисой я в безопасности.

Зачем я брякнула это, не знаю сама, но что поделаешь, так часто бывает у очень умных людей: сначала брякнут — потом подумают. Нелли, конечно, тут же вцепилась мертвой хваткой и все у меня выпытала. Мой рассказ лег на слишком благодатную почву. Нелли всегда ревновала меня к Алисе, а потому охотно разделила сомнения Нины Аркадьевны.

— Мне сразу все это показалось подозрительным, — заявила она, начисто забыв про Артура. — Алиска никогда не отличалась рассеянностью, как она могла забыть про мобильник?

— Не вижу смысла скрывать мобильник. Что бы ей это дало?

— Как что? Да все! Ее Герман вообще непонятно чем занимается, а она целиком и полностью под его влиянием. Не думаю, что тебя непременно собирались убивать (хотя в наше время и такое возможно), но что-то им от тебя определенно надо.

Эмоциональная и бессмысленная речь Нелли кого хотите выведет из себя. Я напомнила ей, что чем раньше сдам виллу, тем быстрее вернусь в Москву. Нелли, предчувствуя конец беседы, панически бросилась выдвигать глупейшие аргументы, но я наспех попрощалась и повесила трубку.

На скорую руку приведя себя в порядок, я позвонила Алисе и первым делом отругала ее за звонок к тетушке.

— Все время забываю, что она ненормальная, она ненормальная, — оправдывалась Алиса. — Мне в такси показалось, что ты сникла…

— Еще бы, от одних только разговоров про алкоголика Кирю с камнем на шее…

— А раз ты сникла, — продолжила Алиса, совершенно игнорируя выпад против Кири, — раз ты сникла, подумала я, значит, надо, чтобы Нина Аркадьевна тебя поддержала.

Поддержала?! Меня?! Нина Аркадьевна?! Господи! Что городит эта сумасшедшая?!

И после этого моя тетушка хочет, чтобы я подозревала Алису. Нет, если моя Алиса, с ее мозгами, убийца, тогда я, со своими, могу прямо сейчас идти всех грабить и убивать, и мне за это ничего не будет.

— Так знай, — ярость просто клокотала во мне, — я сникла как раз после того, как Нина Аркадьевна меня поддержала. Но дело не в этом. Мне нужно в бюро по недвижимости.

— По поводу сдачи в аренду дачи? — в рифму проявила догадливость Алиса.

— Да, надо решить это дело как можно скорей, тогда буду спокойно жить и горя не знать. Герман не освободился?

— Нет, а что?

— Хотела попросить его повозить меня по городу. Если ты не забыла, ездить на метро теперь небезопасно, — многозначительно напомнила я.

— Поедешь со мной, — тоном, не терпящим возражений, заявила Алиса. — Жди, через сорок минут буду на Гданьской. Я на такси.

Представив в качестве телохранителя свою Алису, я приуныла.

«Ладно, — приободрила я себя, — тетушка считает, что рядом с Алисой меня убивать не станут, а тетушка ошибается редко».

Минут через сорок в прихожей раздался звонок. Прежде чем открыть дверь, я в «глазок» удостоверилась, что это Алиса. Широкополая шляпа на ее голове, от питерского ветра приколотая к волосам красивой заколкой, говорила о том, что Алиса в прекрасном настроении. На фоне моих бед это показалось подозрительным.

«Стоит только бросить на человека тень, — подумала я, — как тень эта тут же обретает очертания яви. Еще немного — и я сама начну находить подтверждение причастности Алисы к ночному преступнику в каждом ее взгляде и вздохе».

Тем временем беспечная Алиса бодро помахала газетой и радостно сообщила, что по дороге просмотрела все объявления и даже выбрала подходящее агентство по недвижимости. Туда мы и отправились.

Таксист сразу же показался мне типом, не внушающим доверия, но я решительно взяла себя в руки и храбро приземлилась на заднее сиденье. Рядом тут же плюхнулась Алиса и с ходу поведала мне «увлекательнейшую» историю из семейной жизни ее сестры Ольги и алкоголика Кири.

Я, стараясь зевать пореже, контролировала в зеркальце заднего вида, нет ли за нами «хвоста». Минут через пять Алиса завопила не своим голосом:

— Стойте! Стойте. Здесь! Здесь!

Перепуганный водитель панически затормозил, после чего Алиса подробно объяснила, что мы приехали.

Действительно, я, следуя направлению ее пальца, быстро отыскала глазами красочную вывеску, обещающую и продать, и разменять, и арендовать, и даже что-то еще, звучащее совсем не по-русски. В общем, было бы жилье, а уж что с ним сделать — фантазии хватит.

Алиса выскочила из машины и помчалась вперед. Я, осмотревшись, тоже покинула такси и степенно направилась к агентству. У самого входа я услышала за спиной несколько развязный свист. Как истинная женщина я тут же оглянулась и…

Бывают же на свете совпадения. За рулем изумительного джипа «Навигатор» сидел мой добрый соcед, тот самый, которому посчастливилось быть свидетелем ночного нападения.

— Ну и ночку, бля, вы устроили сегодня утром, — с игривой улыбочкой сообщил он, не выходя из машины и жестом подзывая меня.

«Очарованная» его манерами и, главное, способом выражать свои мысли, я подошла.

— Уж простите, — смущенно сказала я, — постараюсь не остаться в долгу, когда наступит ваша очередь. Надеюсь, ждать придется не долго.

Соседа передернуло, но шутку он воспринял, молодецки «запенил» меня с головы до ног и, видимо, не разочаровавшись, забасил:

— Ну ты ничо там не подумай, шо я пристаю и типа такого, я чисто познакомиться хотел. Сморю, такая девушка и шо-то типа соседки. Короче, кликуха моя Николай, можно просто — Коля.

— А я просто Софья Адамовна, — со скромным достоинством представилась я.

— Ну?! — непонятно чему обрадовался сосед. — Жидовка, что ли?

Все же как он мил.

— Нет, русские иногда тоже любят такие имена: Софья Ковалевская, например, если вам это о чем-нибудь говорит.

— Ладно, Софа, не сердись, — примирительно успокоил меня Коля. — Против жидов ничего не имею. У меня компаньон — жид пархатый, а я его люблю. — Коля жизнерадостно хлопнул рукой по рулю и спросил:

— Подвезти?

— Если вы успели заметить, я пыталась войти вон в ту дверь, — напомнила я, не прекращая восхищаться его воспитанием.

— А шо там?

— Агентство по недвижимости, как видите. Мое заурядное сообщение подействовало на него, как сигнал трубы на кавалерийского коня. Коля оживился, встрепенулся и, едва не выпрыгивая из «Навигатора», спросил:

— Дачу продаешь?

Я мгновенно сложила свое остроумие к его ногам и повела разговор со всей серьезностью.

— Нет, пока сдаю на весь сезон — и деньги вперед, — демонстрируя крайнюю деловитость, сказала я.

— А цена?

— Самая высокая.

— Ну-уу, — скептически протянул Коля. Я оскорбилась.

— Что «ну»? Учитывая место и вид из окна на залив, цена должна быть подходящая.

— Софа, да откуда же, е-мое, вид? Даже из моего окна, бля, ничего типа залива.

— А из моего окна в бинокль хорошо видна Финляндия, — упорно стояла я на своем.

Коля разгорячился, хмыкнул и с убойной силой хлопнул себя по колену, словно по чужому.

— Ну, бля, гонишь, ну гонишь! Хельсинки, еще скажи. Какая, бля, Финляндия, когда, в натуре, даже из моего окна ничего типа залива.

— Не равняйтесь, — с видом превосходства произнесла я. — У вас два этажа, а у меня три. С третьего этажа прекрасный вид на залив. Не верите, можете зайти и убедиться своими глазами.

Мое замечание так уязвило соседа, что он даже не обратил внимания на приглашение.

— Со-фа! Два этажа?! Вот гонит, вот гонит, а, — стал возмущаться он, оглядываясь на «держи морду», сидящую сзади. — Да у меня еще в подвале два…

— Не знаю, что там у вас в подвале… — безжалостно оборвала его я. — Приличным людям не пристало жить в подвале. А за вид из окна и три моих этажа я собираюсь взять самую высокую цену. Сдаю на все лето с мебелью и даже с компьютером, если его еще не украли.

— Ну, бля, сама же видит, бля! — снова обратился он за помощью к «держиморде». — Софа, ты че, в натуре, какая самая высокая цена, когда к тебе каждую ночь темные личности лазят?

— Но они же лазят ко мне, — многозначительно улыбаясь, заметила я.

Сосед задумался, в глазах его загорелась искра разума, он ухмыльнулся:

— Что же ты, е-мое, шлангом прикидывалась? Я так сразу и врубился: обычные семейные разборки.

— Вообще-то я женщина одинокая, — возразила я, — но дело не в этом. Вы лучше меня просветите, что сказали вы тому славному молодому человеку, который так рвался попасть в мой дом?

— Ничего не сказал… — Коля так растерялся, что даже забыл связать слово любимой частицей «бля».

— Нет, вы, вероятно, чем-нибудь ему пригрозили, — проявила я настойчивость. — Иначе с чего он вдруг изменил намерения и сиганул через забор.

Сосед посмотрел на меня с большим сомнением и поведал такое, что мне сразу же понадобился стул — так слабы стали ноги.

— Как с чего? — удивился он. — Зазвонил, ну, мобильник… Значит, этот, бля, твой, достал из кармана трубку, бля, поднес ее к уху и мигом сиганул через забор. Ну, е-мое! Я с ним как с братаном, бля, чисто по-мужски банкую, а он, бля, сиганул. Я сразу врубился, что никакой он, бля, не вор, а просто разборки у вас типа семейных. Ночь вы мне… — в этом месте Коля схватился за голову. — Е-мое, как вы мне ночь спаганили, но я не в обиде, вот только жена… — Он сделал кислую мину, задумался. — Ну, фиг с ней. Короче, если дачку без дел сдаешь, то можно столковаться чисто по-соседски, без всяких там налогов и договоров…

Я стояла на ватных ногах и тупо смотрела на своего доброго соседа Колю, энергично продолжающего торг. Мысли мои понеслись сразу в нескольких направлениях. Желание сесть прямо в эту машину и ехать куда глаза глядят, видимо, захватило меня слишком сильно. Сосед что-то заподозрил и спросил:

— Так что, по рукам? Можем прямо сейчас посмотреть на твой вид.

— Да, по рукам, — торопливо согласилась я, запрыгивая в «Навигатор».

Уже по дороге я узнала, что, воспользовавшись моим состоянием, ушлый Коля сторговался со мной на такой низкой цене, что только диву даешься, о какой расточительности говорят, поминая «новых русских».

Несмотря на то, что на моей вилле он собирался поселить совершенно подозрительного типа, я не-стала разрывать стихийно созревшей договоренности, а с радостью кивала подряд всему, что слышала. Я согласна была на любые условия, лишь бы поскорей сдать виллу и при этом не выходить из машины, на заднем сиденье которой сидело два внушительных лба, говоря языком Коли: типа амбалов.

Подъехав к моим воротам, сосед пропустил лбов вперед. Они первыми вошли в калитку, затем в дом, после чего проследовали мы с Колей. Погуляв по столовой, холлу, гостиной и спальне и решив, что вполне убедительно их раскритиковал, Коля поднялся на третий этаж. Удостоверившись, что некоторый вид на залив действительно существует, под моим полным мольбы взглядом Коля слегка набавил цену.

После этого мы решили составить договор по-соседски, на доверии: под честное слово и без всяких бумаг.

Коля тут же открыл бумажник, отсчитал нужную сумму и попенял мне за гору немытой посуды. Я сослалась на занятость и отсутствие воды, сообщила о некоторых неполадках с телефоном, вручила ключи и попросила отвезти меня обратно в Питер на Гданьскую. Коля весьма любезно согласился.

По дороге я, зная о скупости Волошиновых, решила воспользоваться случаем и позвонить в Москву с мобильного телефона Коли. Напомнив ему, как дешево сдана дача, я с видом обманутого человека вырвала из его рук трубку и набрала номер Нелли, моля бога, чтобы эта прохиндейка оказалась дома.

Бог услышал мои молитвы.

— Нелли, сейчас же садись в свой «жигуль» и дуй в Питер, — безапелляционно приказала я.

— Зачем? — изумилась Нелли, начисто забыв, что не так давно сама предлагала мне нечто подобное.

— Я за бесценок сдала дачу и намерена покинуть Питер в самые короткие сроки.

— Очень хорошо, — ангельским голоском сообшила Нелли. — Я тебя с нетерпением жду.

— Нет, ты не поняла, — стараясь не слишком выходить из себя, уточнила я, — не ты меня ждешь, а я тебя.

— Почему это?

— Потому что у меня обстоятельства. Сейчас я приеду на Гданьскую, запрусь в квартире дядюшки, и горе тому, кто попытается меня оттуда выкурить до твоего приезда.

— А почему ты не хочешь уехать «Красной стрелой» или, в крайнем случае, улететь самолетом?

— Я на это не пойду, — категорично заявила я. — У меня обстоятельства.

— Какие обстоятельства?

— Жуткие.

Последнее сообщение подействовало на Нелли. После некоторой заминки она спросила:

— Откуда звонишь?

— Из автомобиля соседа, которому я за бесценок сдала дачу, — ответила я, мастерски делая вид, что не замечаю отрицательной реакции Коли. — Он везет меня на Гданьскую, после чего я запрусь в квартире до твоего приезда.

— Хорошо, через три часа выезжаю, — наконец-то сжалилась надо мной Нелли. Мне сделалось дурно.

— Как? Целых три часа? Выезжай немедленно! — голосом, полным слез и отчаяния, прокричала я.

— Сонечка, не могу. Я пообещала Саньке купить велосипедик.

Санька (трехлетний сын Нелли) — святое. Я знала, что между моей жизнью и Санькиным велосипедиком Нелли, не задумываясь, выберет велосипедик.

— А к какому времени ты должна купить этот дурацкий велосипедик? — не падая духом спросила я.

— Завтра утром в десять часов няня привезет Саньку с дачи. Он наверняка огорчится, если я не выполню обещания.

— Хорошо, черт с тобой, куплю я ему велосипедик. Куплю, обрати внимание, безвозмездно, то есть в подарок, так что выезжай немедленно, а то к утру не успеем обрадовать ребенка. Ты слышишь? Немедленно, если тебе дорога моя жизнь.

Нелли, скрывая радость, поклялась, что в таком случае выезжает прямо сейчас, лишь только помоет посуду, вынесет мусор, почистит ковер и протрет с мебели пыль. Я знала, что никакие угрозы не заставят ее отложить эти срочные дела, а потому смирилась. Тщательно расспросив Нелли о приметах желаемого велосипедика, я пообещала беречь свою жизнь и, сказав «гуд бай», выразительно посмотрела на соседа.

— Где здесь по пути продаются велосипеды? — спросила я, предвидя осложнения.

— Какие велосипеды? — неприятно удивился Коля.

— Трехколесные, желательно красные.

— Без понятия, — сказал он с явным намерением отмахнуться.

Глупый, он не подозревал, какая бывает на свете хватка. Отмахнуться от меня не удавалось еще никому, даже моей бабушке покойной, Анне Адамовне.

— Очень нужно, — сказала я, увлажняя глаза и дрожа голосом.

— У меня встреча, бля, важная.

— Очень, очень нужно.

— У меня очень важная, бля, встреча, — повысил голос Коля, нервно взглянул на часы и прочувствованно добавил:

— Блин!

— Не представляете, как меня обяжете, маленький детский велосипедик, вот такусенький, — показала я, грациозно разводя руки в сторону и щедро выдавая взглядом очень рискованные обещания.

Коля засмотрелся на меня с самым настоящим интересом. Очевидно было, что фантазия его небогата.

— Ну хорошо, — со вздохом сдерживаемой радости согласился он. — Заскочим куда-нибудь по пути.

Покупать велосипед Саньке, рискуя собственной жизнью, мне казалось в порядке вещей. Странным было то, что сосед пошел у меня на поводу со значительным, я бы даже сказала преступным запозданием.

«Раньше он не мешкал бы и секунды. Старею», — грустно подумала я, уносясь мыслями в более благоприятное прошлое, когда мужчины срывались с места по одному моему взгляду и на край света неслись выполнять любые мои желания. Ох, какие это были времена…

Глава 6

Час спустя я в сопровождении соседа и двух его лбов, несущих разобранный по частям велосипед, села в джип, а еще через двадцать минут автомобиль остановился на Гданьской напротив дома моего дядюшки.

Подхватив два свертка под мышки, я настороженно огляделась и, не заметив ничего подозрительного, решительно направилась во двор. Скамейка под сенью древ пуста. Все тихо и мирно, вокруг ни души, что радовало и как-то вдохновляло.

Приостановившись на полпути, я поправила свертки и двинулась дальше, прислушиваясь к цоканью своих каблучков. «Цок, цок, цок, цок», — гулко раздавалось по двору. «Тык, тык, тык, тык», — вдруг послышалось сзади.

Если учесть, что двор был общим для четырех трехэтажных домов, то ничего удивительного в этих чужих шагах не было. Именно так я и подумала в первый момент, но секунду спустя почувствовала оцепенение, а еще через секунду точно знала, что это за мной. Я даже знала кто — ночной гость.

«Что делать? Что?» — заметалась моя мысль по закоулкам извилин.

Пустынность двора уже не казалась благом. Я шла, не меняя ни темпа, ни направления, и старалась не крутить головой. Я прекрасно понимала: до тех пор, пока преступник думает, что жертва не подозревает о преследовании, он ничего не станет предпринимать, естественно, пока. Пока не доведет меня до подъезда, а там…

«Доведет меня до подъезда и постарается войти со мной, — предположила я. — А дальше что? Что угодно, но только не убийство. Для того, чтобы убить, нет смысла так долго за мной топать. Пиф-паф — и готово. Если с глушителем, то никто и не услышит. Значит, в пустом подъезде будет мне угрожать и чего-то требовать. Возможно, даже принудит сесть в его машину, которую наверняка оставил за углом. Он явно следил за воротами, понимая, что у подъезда долго мозолить глаза нельзя. Пока машина соседа отъезжала, я резко увеличила расстояние между нами. Иначе он попробовал бы договориться со мной прямо там, у ворот. Впрочем, все может быть и не так, как я думаю».

Пока я терзала себя домыслами, дверь подъезда неотвратимо приближалась. Я с трепетом услышала, что шаги за спиной ускоряются.

«Господи, ну хоть бы кто-нибудь вышел во двор, ну хотя бы одна живая душа», — внутренне умоляла я, но никто не выходил.

Мне хотелось сорваться с места и бежать, бежать, бежать. Но куда? Бесцельно бегать по двору не слишком-то разумно. В этом случае злоумышленник мог просто остановиться и с интересом взирать на меня до тех пор, пока мне не надоест.

Забегать в чужой подъезд не имело смысла, тогда уж лучше в дядюшкин. Выход же со двора всего один.

А если я как-нибудь изловчусь и выскользну со двора, то куда понесусь? Вдруг злоумышленнику только этого и надо, чтобы затолкать меня в свой автомобиль и увезти для страшных пыток? На улице, где меня не знает ни одна собака, насильник может волочить меня прямо за шкирку, объясняя прохожим, что я — его прелюбодейка жена, только что вытащенная из постели любовника (чего, клянусь, не было никогда). В этом случае злодею еще и посочувствуют. Вряд ли у прохожих хватит отзывчивости и сердечности, чтобы броситься проверять степень нашего со злодеем родства. Захотят ли они тратить на меня свое драгоценное время — вопрос риторический.

В общем, я вполне осознавала безнадежность положения и готова была ко всему. Вот только жаль, Санька так и не увидит завтра утром моего подарка: маленького трехколесного велосипедика со всякими новомодными прибамбасами: часиками, электронной пипикалкой и черт еще знает чем.

Я уверенно подошла к двери, положила один сверок на пол, не оглядываясь, но, слыша за спиной чужое дыхание, набрала код, подняла сверток и вошла в подъезд. Тут же что-то холодное и тупое уперлось мне в спину и шипящий голос приказал:

— Не двигайся, не делай попыток бежать. Бесполезно. Поняла?

— П-поняла, — с трудом удерживаясь на подкосившихся ногах, подтвердила я.

— Три шага вперед, — приказал голос. Я послушно исполнила приказание и услышала, как за спиной закрылась входная дверь. Подъезд погрузился во мрак.

— Мне страшно. Чего вам надо? — на всякий случай стараясь вызвать к себе жалость, промямлила я.

— Будешь сговорчивой, очень быстро узнаешь и останешься жива.

— Буду сговорчивой, — торопливо пообещала я. — Только, пожалуйста, отпустите меня поскорей. Мне надо к утру доставить маленькому мальчику вот этот велосипедик.

Я, как птица крыльями, помахала свертками, крепко обхваченными обеими руками.

— Какой велосипедик, идиотка, — не очень вежливо откликнулся голос. — Хотя возьми, раз он тебе дорог.

Я понимала, что не от доброты душевной преступник проявил уступчивость. Просто ему удобней, когда руки мои заняты.

— Выйдем из подъезда и без глупостей, слышишь?

— Слышу, слышу!

— Пройдем двор и тихо, как рыбка, сядешь в автомобиль за углом, — жестко приказал преступник.

«Автомобиль! Как я была права! Хоть не живи на свете с такой интуицией».

— Я не один. Будешь на мушке. Не хочешь пулю в затылок, советую не дурить, — угрожающе закончил он и для убедительности еще сильней ткнул в меня тем твердым и холодным, что держал у моей спины.

Думаю, не ошибусь, предположив, что это пистолет.

— Поняла? — уже мягче осведомился он. Я от души заверила, что совсем не хочу получить пулю в затылок, и, кажется, он мне поверил. С тем же пылом я заверила, что в жизни своей не дурила и не совершала глупостей, к чему, пожалуй, он отнесся с некоторым сомнением.

— Пошли, — скомандовал преступник, довольно терпеливо выслушав меня.

Я повернулась и лицом к лицу оказалась с тем молодым человеком, который так упрямо трудился над моим шпингалетом всю ночь.

«Да, спасу нет от моей интуиции», — снова подумала я.

Должна сказать, что, несмотря на очень плохое освещение, а может, и благодаря ему, на этот раз молодой человек показался значительно старше. Он был уже не так свеж. Черты лица заострились и погрубели. Впрочем, бессонная ночь, так плохо отразившаяся на мне, могла отрицательно сказаться и на нем.

Выразительно скользнув взглядом по моему лицу, злодей демонстративно положил в карман пистолет (я не ошиблась, это был именно пистолет) и, не вынимая из кармана руки, сделал решительный шаг в сторону. Пропуская меня вперед, теперь уже он приставил дуло к моему правому боку.

Было ясно, что именно так он собирается проследовать со мной через двор, а потом по улице к автомобилю. Спрятанный в его кармане пистолет не увидит никто, и даже встреть я на пути своего дядюшку, вряд ли тот заподозрит, что мне грозит опасность. Кроме удивления и любопытства (с кем же это я чуть ли не в обнимку иду), мой вояж с молодым человеком не вызовет у дядюшки никаких других чувств.

С прискорбием сообразив, что теперь уже меня не может спасти никто, я сделала шаг к выходу… Но чудеса на свете все же случаются. Я сделала шаг к выходу… и в этот момент дверь распахнулась. На пороге выросли амбалы. Их было двое, и своими пуленепробиваемыми лбами они заслуженно могли гордиться. Я мгновенно смекнула, что «малыши» из охраны нашего дорогого банкира явились шерстить подъезд. С диким воплем: «Спасите!» — я тут же рухнула на пол, а злоумышленник перед лицом охраны остался стоять как вкопанный.

Немая сцена длилась секунды. Чтобы ускорить процесс, я решила не ограничиваться криком «спасите», а сделать еще одно важное заявление:

— У него оружие, — без всяких угрызений совести «заложила» я своего похитителя, после чего лбы молниеносно скрутили его и потащили на улицу. Я не стала дожидаться развязки, а с неожиданной для себя прытью преодолела лестничные пролеты и, побив все рекорды, легко справилась с замком дядюшки, что было еще фантастичней, чем столь своевременное появление охраны банкира.

Впрочем, теперь, пребывая в полной безопасности, я досадовала. Появление охраны уже не казалось мне своевременным, поскольку на смену панике пришло любопытство. Оно мучило меня, не давая покоя.

«Как же так, я была в нескольких шагах от разгадки, а эти лбы пришли и все нарушили. Если они сдадут моего преступника ментам, то как же узнаю, что ему от меня понадобилось? — затосковала я. — И полная неизвестность, чем весь эпизод закончится».

Надо сказать, что цепь неприятностей, вероятно, повредила мои мозги, потому что из квартиры дядюшки легко просматривался и двор, и ворота, и улица. Вспомнив об этом, я выбежала на кухню и жадно припала к окну.

Я увидела, как лбы, осмотрев, конечно, до третьего этажа подъезд, проследовали обратно к воротам, а у подъезда остались стоять еще двое, не жиже тех. Бросившись в комнату, выходящую на Гданьскую, я увидела банкира, покидающего свой «Мерседес». Он был в сопровождении еще двух лбов, те же, которые шерстили подъезд, стояли у ворот и крутили башками во все стороны, в любой момент готовые ко всему.

Это было не так интересно. Как мучительно сложно пробирается несчастный банкир в свою собственную квартиру, я наблюдала (с болью в сердце) не раз и не два.

По-настоящему заинтересовал меня микроавтобус, стоящий за «Мерседесом» банкира.

Точнее, не сам микроавтобус, таскающий за банкиром охрану, — микроавтобус я тоже знала, как облупленный, — заинтересовали меня события, разворачивающиеся около него. Мой неудавшийся похититель стоял рядом с этим микроавтобусом и абсолютно миролюбиво трепался с тремя охранниками.

Я мучилась от невозможности определить тему беседы, но не удивилась бы, узнав, что они попросту травят анекдоты, — так веселы и безмятежны были их лица.

Это открытие поразило меня. Что же это за общество, где я живу?! Неужели здесь есть управа только на честных людей, а воры и подонки легко находят общий язык и вовсе не собираются друг друга ловить?

Конечно, в данный момент я не могу отнести к ворам и подонкам охрану банкира, но кто знает, может, они, как и сам банкир, еще хуже, потому что пекутся лишь о самих себе, и все, что им не угрожает, лично им — безразлично.

Тем временем телохранители и мой похититель, наговорившись, пожали друг другу руки и разошлись, а я осталась у окна грызть от бессилия свою губу. Теперь уже я не жалела о том, что похититель остался на свободе, напротив, я уверовала в то, что не лишится он своей свободы никогда, чего, при сложившихся обстоятельствах, нельзя сказать обо мне.

Глава 7

До прихода родственничков я мучительно размышляла, чего хотел от меня тот наглец. Время от времени телефон звонил, как оглашенный, но по его настойчивости я заподозрила, что это Алиса, и решила трубку не снимать. К приходу Нины Аркадьевны я была как раз в том нервном состоянии, какого она обычно добивалась от меня своими бесконечными соображениями.

— Ты еще жива? — с ходу поинтересовалась Нина Аркадьевна.

— Вам не надоело задавать этот вопрос? — рассердилась я.

— Кому «вам»?

— Абсолютно всем. Складывается впечатление, что мои близкие томятся в нетерпении по поводу моей кончины.

Нина Аркадьевна надулась.

— Не говори глупостей, — буркнула она и мрачнее тучи проследовала на кухню.

Я с легким чувством вины устремилась за ней.

— Сегодня вечером еду в Москву, — чтобы поднять ее настроение, сообщила я. — Так что, если хочешь передать подарочек Клавдии, заранее собери.

Моя кузина Клавдия — старшая дочь Нины Аркадьевны и Вячеслава Анатольевича — в семнадцать лет покинула Ленинград и стала москвичкой. Она единственная из Волошиновых искренне дружна со мной. Если мы не видимся больше недели, уже скучаем и звоним друг другу. Нелли тоже любит Клавдию, хоть и ревнует меня к ней.

— Я уже давно приготовила Клавочке посылку, — с видом превосходства ответила Нина Аркадьевна, давая понять, что такая хозяйственная женщина, какой является она, все предусматривает заранее, а не ждет глупых советов от ветреных особ. — Кстати, как дача?

— Сдала, — коротко ответила я, желая избежать подробностей.

— Кому сдала?

— Соседу.

— Как сдала? — спросила Нина Аркадьевна тоном, обещающим долгий допрос.

— Выгодно, — бросила я на бегу, срываясь на звонок в дверь.

Приход дядюшки спас меня от многих неприятностей. Я с огромной признательностью чмокнула его в щеку и тут же сообщила о своем скором отъезде. Дядюшка пожурил меня, что мало погостила, но в целом остался доволен.

Помыв руки, он отправился на кухню, где ему предстояло подвергнуться кулинарным пыткам, в коих Нина Аркадьевна была выдающейся мастерицей. Казалось бы, чего проще приготовить яичницу: разбить несколько яиц в сковородку с кипящим маслом и присыпать их солью. Даже обезьяне такое по силам. Однако Нина Аркадьевна не обезьяна. Она, я имею в виду Нину Аркадьевну, обладает исключительными способностями испортить даже это простейшее блюдо, что само по себе достойно уважения.

Я, не желая присутствовать при истязаниях дядюшки, отправилась в зал смотреть телевизор и тут же вляпалась в такую грязь, что не приведи господи. Что можно увидеть в это время по телевизору? Опять скандал. Каждому до смерти не терпится спасать народ.

Заскучав, я оставила телевизор и вышла в прихожую. С расческой в руках остановилась у старинного зеркала. Это был мой излюбленный пост. Нигде я не могла получить столь полную о себе информацию, как с этого поста.

— Сколько она содрала за дачу? — самым интеллигентным образом интересовался мой дядюшка.

— Понятия не имею, — не без досады ответствовала тетушка.

— Что же не расспросила?

— Не успела: ты пришел.

Дядюшка пару раз чихнул, высморкался, чего-то громко отхлебнул и продолжил беседу.

— Когда только она угомонится? Уж пора бы, — с чувством острого переживания сказал он. — Сонька же старше нашей Клавдии?

— На два года, — ответила Нина Аркадьевна. — Но до нашей Клавдии ей расти и расти.

«Что она этим хочет сказать?» — с горячей обидой подумала я.

— Да, Клавдия и умней, и солидней, и кажется старше, — согласился дядюшка. — Но нельзя же до смерти скакать козой, даже если и выглядишь молодо.

— Хочет выглядеть, — ехидно поправила Нина Аркадьевна.

«Нате вам здрасте, — с горечью подумала я. — Единственная племянница в трех шагах от гибели, а они нашли о чем говорить. Неужели нет темы поважней, чем моя внешность? И что им за дело до моего образа жизни? Как хочу, так и скачу».

Окончательно убедившись, что ничего полезного не услышу, я решила прекратить дурацкое обсуждение моих достоинств и недостатков и громким шагом вошла на кухню. Дядюшка и тетушка (словно два неопытных жулика) сразу заговорили о погоде — Спустя несколько секунд они, наконец, «заметили» меня и включили в свою беседу.

— Когда ты намерена выехать? — поинтересовался дядюшка.

— Не знаю, — ответила я, — все зависит от Нелли.

Тетушка нахмурилась, поскольку Нелли она ненавидела еще сильнее, чем «вертихвостку Алису», и на то у нее были веские причины. Дело в том, что мою бедную Нелли угораздило выйти замуж за Антона, племянника Нины Аркадьевны, сына ее покойной алкоголички-сестры. Брак этот был непродолжителен, но плодотворен. Нелли родила ребенка, чего ей до этого не удавалось сделать, а Антон вернулся к своему пристрастию, унаследованному от его покойной матери.

Нелли до сих пор не может простить мне алкоголика-Антона, но чем я виновата? Разве знала я, что Нина Аркадьевна долго его лечила, прежде чем довести до того приличного состояния, когда он стал завидным женихом.

Я вообще мало знала Антона и по-настоящему обратила на него внимание лишь тогда, когда Нина Аркадьевна спросила, нет ли у меня на примете какой-либо подходящей невесты. Недолго думая, я вспомнила про свою толстушку Нелли, которая в любой момент была готова для счастливой семейной жизни. Поколебавшись, Нина Аркадьевна решила, что степенная и пышная Нелли вполне достойна ее племянника.

Сыграли свадьбу. Нелли перебралась в предместье Питера — в Лисий нос и стала с Антоном жить-поживать и добра наживать.

Должна сказать, что я с огромной радостью породнилась с подругой, и представьте мое положение, когда через полтора года выяснилось, что Антон — алкоголик. За короткий срок он выпил у Нелли кровушки столько, что она подала на развод, предварительно высказав мне, как нечестно и подло я с ней поступила.

После развода я примчалась в Питер и все высказывания Нелли переадресовала тетушке. Нелли присоединилась. Дядюшка стал на чью-то защиту. В общем, был скандал, после чего мы с Нелли и грудным Санькой укатили в Москву, а Антон, как любит по такому случаю говаривать мой друг Аким, ушел в запой и не вернулся. Да, Антон ушел в запой и не вернулся. Он стал запретной темой в нашем кругу.

Конечно, после всего случившегося Нина Аркадьевна не приходила в восторг при упоминании имени бывшей невестки. В свою очередь, она никак не могла простить Нелли, что та сбросила с себя Антона, вместо того чтобы, облегчая участь Нины Аркадьевны, нести его на себе всю жизнь.

— Причем здесь Нелли? — сердито спросила тетушка. — Только ее нам не хватало.

— Нелли на своем «жигуленке» повезет меня в Москву, — сообщила я.

— Разве она в Питере? — удивился дядюшка.

— Пока нет, но часам к одиннадцати будет, — заверила его я.

— Что это значит? — строго спросила Нина Аркадьевна. — Она за тобой приедет, что ли?

— Именно, — подтвердила я и, избегая тетушкиных расспросов, потому что страшнее этого ничего не может быть, отправилась смотреть телевизор.

Как я и предполагала, Нелли приехала в одиннадцать. Позвонила с таксофона и сообщила, что ждет меня на Гданьской у ворот. Я наказала ей внимательнейшим образом осмотреть двор и стоять у подъезда как штык.

— Нелька, что же, к нам не зайдет? — настороженно осведомилась тетушка.

— Нет, мы очень спешим, — пояснила я, наспех целуя ее и на бегу прощаясь с дядюшкой.

Я прихватила Санькин велосипедик и выскочила из квартиры. Дядюшка увязался за мной. Завидев Нелли, он галантно приложился к ее пухленькой ручке, осыпал комплиментами и вообще был очень мил. Видела бы такое тетушка, уж не знаю, какая болезнь приключилась бы с ней. Слава богу, наш академик бережет ее здоровье и на женщин в ее присутствии смотрит, как Берия на врагов народа.

Поскольку Нины Аркадьевны не было рядом, дядюшка, стараясь быть необыкновенно остроумным, проводил нас до самой машины и даже помахал вслед рукой.

Я погрузила велосипедик в багажник, села за руль, включила зажигание, рывком тронула автомобиль с места и бодро выехала на проспект Энгельса. Нелли сидела рядом и приветливо махала дядюшке рукой, приговаривая: «Ну, старый козел, вот козел…» — Давай, рассказывай, — нетерпеливо попросила она, едва он скрылся из вида, — какие у тебя обстоятельства? Что произошло?

Еще раз я подробно изложила свою жутчайшую историю, начиная со скрипа полов и заканчивая открытием с телефоном и последующей за этим открытием сценой в подъезде.

Нелли лишь охала и ахала, а порой даже вскрикивала, нервно прижимая свои пухлые ручки к груди.

— Так, значит, это проделки Алиски? — подытожила она, когда я замолчала.

— Выходит — так, — согласилась я.

— Она не знает, что я везу тебя в Москву?

— Боже упаси. Мы как расстались у дверей агентства по недвижимости, так и век бы мне ее, подлую, не видать вместе с ее злоумышленником.

Нелли задумалась.

— А мне, если быть до конца откровенной, — помолчав, сказала она, — первое, что пришло в голову, что все это провернула Нина Аркадьевна. Ведь только ей выгодно лишить тебя жизни. К тому же она умирать будет, а не простит тебе дачи в Сестрорецке и квартиры на Васильевском. Она же думала, что все эти несметные богатства достанутся семейке Волошиновых.

Я запротестовала.

— Ничего подобного. Не было для этого оснований. Бабуля всегда заявляла, что у нее одна наследница: я.

— И все равно Нина Аркадьевна никогда не теряла надежды. Разве не помнишь, как она обхаживала Анну Адамовну, когда та заболела.

— Когда я была у родственников в Польше?

— Да. Нина Аркадьевна тогда долго пыталась пробудить твою совесть рассказами о том, как радела она о здоровье больной и на какие подвиги шла. Даже, мол, выносила за ней горшки. Да за те деньги, на которые она рассчитывала, можно было нанять сиделку, которая спокойно бы это делала.

До чего же бестактна Нелли. Даже тогда, когда она целиком на моей стороне, не может не жалить. Неужели не ясно, что подобные разговоры о покойных неприличны вообще, не говоря уже о том, что покойная — моя бабушка, причем обожаемая.

— А бабуля поболела-поболела да и выжила, еще и замуж вышла, и любовника завела, — чтобы перевести разговор на более продуктивную тему, напомнила я.

Но Нелли упрямо гнула свою линию.

— А когда выяснилось, что Анна Адамовна не пугала и не шутила, а действительно написала завещание, в котором всем, что останется после нее, повелела владеть своей любимой внучке, твой интеллигентный дядюшка с полгода вопил, на каком основании ты, бесстыжая, приватизировала его мать. Дядюшкины друзья до сих пор пребывают в уверенности, что ты воспользовалась слабоумием старушки и подкупила нотариуса.

— Бог с тобой, — возмутилась я. — О каком слабоумии может идти речь, когда бабушка в свои семьдесят с лишним легко управлялась с двумя любовниками, которые без устали строили ее дачу. Уже сколько лет прошло, как бабули нет, а я не добавила к тому, что построено, ни гвоздя, хотя и очень этого хотела. Тогда уж уместней вести речь о моем слабоумии, — заключила я, чем немало порадовала Нелли.

— О тебе и речи нет. С тобой все ясно, — с удовольствием согласилась она с моими словами. — Речь сейчас о Нине Аркадьевне. Ведь если эта экстремистка до сих пор убеждена, что все мыслимое и немыслимое имущество завещано двоюродному плетню бабушкиного забора, то почему бы и нет?

Я занервничала и поэтому пошла на опасный обгон.

— Что «почему бы и нет»? — спросила я, удачно возвращая автомобиль на свою полосу.

— Почему бы тебя не убрать, — сделала Нелли жест, имитирующий откручивание моей головы. — Убийства происходили и за гораздо меньшие наследства, а тут к бабушкиным квартире и вилле прибавляются и твои несметные богатства, в сравнении с которыми имущество Анны Адамовны кажется сущим пустяком.

— Да, я в своей жизни получала и большие наследства, — поеживаясь, согласилась я. — Бабушкино не так уж и велико и дорого скорее как память.

— Но выходит, что с этим малым наследством ты получила большие неприятности. Теперь Нина Аркадьевна не успокоится, пока не вернет все обратно.

Нелли все же добилась своего: я разозлилась не на шутку.

— Что значит обратно? — завопила я. — Бабушка давно на том свете, и мне без нее горе. Столько лет бабуля заменяла мне мать, так неужели я не имею право оставить что-нибудь себе на память, что-то самое для нее дорогое, самое любимое.

— Виллу и квартиру, — ехидно подсказала Нелли.

— Да, виллу и квартиру. Я не виновата, что бабушкина любовь на них не распространялась. Все сбылось, как желала покойная: владелица виллы и квартиры я — ее любимая сирота. И потом, она же не делала из этого секрета при жизни. Всегда хотела этого, всем об этом говорила, и нет ничего удивительного, что об этом же написала в завещании. О, господи, как мне противна вся эта возня вокруг наследства.

— Еще бы, ведь наследница-то ты, — язвительно напомнила Нелли.

Она совсем заморочила мне голову. Во-первых, я никогда не поверю в то, что Нина Аркадьевна способна на убийство, а во-вторых, речь-то шла об Алисе. Я повторила Нелли все свои аргументы, начиная с якобы забытого Алисой телефона и заканчивая мобильником преступника. Я даже провела между ними прямую связь и поставила ряд вопросов, но Нелли оставалась непреклонна. Она прочно стояла на своем.

— А я уверена, что это проделки Нины Аркадьевны. Она нарочно впутала в эту историю Алису, чтобы бросить на нее тень. Зачем она разбудила нашу дурочку ночью и послала ее к тебе?

Вот это-то как раз меня не удивляло. Зная лень Нины Аркадьевны, можно сказать, что все правдоподобно. И как только Нелли в голову пришло просить у нее помощи? Следовало сразу обращаться прямо к Алисе, впрочем, Нелли из ревности не сделала бы этого никогда. Ей проще приехать в Питер самой. Она всегда безумно ревновала меня к Алисе, хотя сама подражала ей во всем, доходя до смешного. Нелли даже психологом захотела стать после того, как психологией заинтересовалась Алиса. Зачем это Алисе — ясно. Чтобы искусней морочить голову своему Герману, а вот зачем эта бесполезная (с точки зрения здорового человека) специальность Нелли — совершенно непонятно.

Поскольку Нелли и шага не ступит, чтобы не обругать Алису, удивительно, что она заступается за нее. Нет ли здесь подвоха? Может, Нелли, убедившись в предательстве Алисы, решила поиграть в благородство? По типу я идеалистка и с моей неистребимой верой в людей допустить не могла такого предательства: мол, как можно, чтобы лучшая подруга замышляла убийство, и т. д. и т. п.

Нелли иногда любила повалять дурака, и прикинуться идеалисткой для нее ничего не стоило, поэтому я не поверила ей ни на грош. К тому же ее нелюбовь к Нине Аркадьевне порой принимает самые уродливые формы, а тут такой удачный момент столкнуть нас лбами и… ничего.

— Я и без того терпеть не могу тетушку, — заверила я. — Не понимаю, зачем тебе нужно возводить на нее напраслину, когда с Алисой все так очевидно.

— Что очевидно? Ничего не очевидно, — не согласилась Нелли.

— А по-моему, очевидно. Посуди сама: Алиса отправляет ко мне своего знакомого на черном «Мерседесе», которого она пыталась скрыть от тетушки, а сама спокойно сидит дома. Когда тетушка будит ее, она, сознавая безвыходность, едет в Сестрорецк. Она понимает, что может помешать убийце, поэтому тянет до последнего, и уже чуть ли не у самых ворот, узнав, что я еще жива, дает убийце отбой, а потому не хочет признаваться в том, что у нее с собой телефон. К тому же Алиса многократно бывала у меня на даче и знает там каждый закоулок. Даже если она не слишком помнила координаты шпингалета на двери в сад, то, имея ключи, легко могла произвести необходимые замеры в любое удобное для себя время. Так что все сходится на Алисе.

Нелли едва не задохнулась от протеста.

— Только вдумайся, какие глупости ты городишь! — завопила она. — Одну глупость на другую нанизываешь. Да, имея ключи, зачем делать какие-то дурацкие замеры? Не проще ли просто отдать ключи преступнику? Грохнув тебя, он легко имитирует и просверленный шпингалет, и разбитое окно. Труп же не скажет, каким образом проник в дом убийца.

Не стану говорить о тех ощущениях, какие появляются у меня от столь частых упоминаний о моем трупе, скажу о другом. Доля истины в словах Нелли присутствовала, и я с радостью хотела бы поверить в непричастность Алисы. Тем более скорее всего что у нее не было очевидного мотива, а у тетушки был. В случае моей смерти все мое имущество переходит к дядюшке, моему прямому наследнику.

Заметив мое смущение, Нелли воодушевилась.

— Посуди сама, — неистово продолжила она, — кроме меня, Алисы и тетушки никто не знал, где ты остановилась, чтобы подсказать преступнику, где тебя поджидать. Зато тетушка прекрасно знала о твоем безумном увлечении Артуром. Если бы ты вышла замуж, вряд ли она могла бы рассчитывать на что-либо. Рассчитывать на наследство тогда мог бы только Артур. А о том, что Артура ты выгнала, она на момент совершения преступления не подозревала.

— Не подозревает и сейчас. Мы обоюдно обходим эту тему, — призналась я. — Да, мое последнее увлечение оказалось не рядовым, и, боюсь, это было заметно. Действительно, все шло к свадьбе, — решилась я на еще большую откровенность.

— Вот здесь-то собака и зарыта, — заключила Нелли. — Бьюсь об заклад, Нина Аркадьевна огорчена твоим поспешным отъездом.

— Если и так, то я этого не заметила.

— Можешь не сомневаться, она прекрасная актриса. Не зря же твой дядюшка столько лет думает, что он счастлив.

Мы уже давно выехали на трассу Е-95 и даже проехали значительную часть пути. Решив, что главное мы обсудили и надо же что-то оставить на завтра, я предложила Нелли поспать.

— Учти, я провела бессонную ночь и вряд ли смогу и следующую бодрствовать за рулем, — предупредила я. — Поэтому через несколько часов тебе придется меня сменить.

Нелли согласилась и, отправившись на заднее сиденье, очень быстро заснула, издавая вполне мелодичный храп. Я же, мчась на предельной скорости, безрадостно раздумывала о своей участи.

Два удара: предательство Алисы, а потом и тетушки — ранили меня в самое сердце. Я заболела подозрительностью и принялась перебирать другие варианты. Не исключался из преступников теперь уже и тупица Артур. И дядюшка, и отсутствующий брат Денис, и сестрица Клавдия, и еще многие мои знакомые и родственники могли иметь массу причин желать моей смерти. Даже моя радетельница Нелли включилась в этот длинный список.

Только теперь я поняла, какой я не подарок, как несправедлива порой бывала к людям, и сколько вреда, ненароком, им принесла.

Не знаю, куда завели бы меня эти мысли, да только Нелли, неожиданно оборвав свой мелодичный храп, проснулась. Она смачно зевнула, шумно потянулась и воскликнула:

— Ох, хорошо!

Я не разделила ее мнение, а, напротив, пожаловалась на жизнь, сообщив, что ничего хорошего ни сейчас, ни в ближайшем обозримом не предвидится. Нелли отнеслась к моему сообщению беспечно.

— Ерунда, — прихлебывая из термоса кофе, бросила она. — Я же с тобой.

— Это единственная радость в жизни, — сдержанно отозвалась я.

Нелли не без труда протиснулась с заднего сиденья на переднее, устроилась поудобней, с загадочным интересом посмотрела на меня и задала вопрос, которого я боялась больше всего на свете.

— Ну, рассказывай, — бодро сказала она. — Как он выглядит?

— Кто он? — деланно изумилась я, прекрасно понимая, о ком идет речь.

— Как кто? Артур.

— А что тут рассказывать? Мы расстались.

— Тем более рассказывай.

— Почему?

— Потому что теперь я его никогда не увижу. «Надеюсь», — подумала я, памятуя о пристрастии Нелли подбирать мои увлечения.

— Ну, Соня, не интригуй, рассказывай, — затеребила меня Нелли.

— Хорошо, слушай, — сдалась я. — Артур божественно красив, высок, строен и подвижен, как ибис, идеально сложен, лицо не лишено печального изящества, вот только мозги глупые.

Решив, что нарисовала похожий портрет, я замолчала, но Нелли мое молчание не устраивало.

— Ну? — спросила она тоном частного детектива. — И что же дальше?

— Дальше ничего интересного — цепь разочарований. Чем ярче обложка, тем малосодержательней книга. В общем, ерунда и слов не стоит.

— Нет, стоит, — запротестовала Нелли. — Как он в постели? Ласковый?

— Сладкий, липнет, как вишневый сироп, — тоскуя, ответила я, прекрасно понимая, что это лишь скромное начало.

Дальше последуют вопросы о темпераменте Артура, потом из меня будет выдавлена информация о физических свойствах некоего предмета, его плотности, объеме и величине, потом я должна поведать о работоспособности этого предмета и т. д. и т. п.

В общем, все то, что интересует в этой жизни Нелли, к моему несчастью, целый месяц у меня было, а поскольку я подруга, то обязана с ней делиться, т. е. удовлетворить ее интерес.

Естественно, в мои планы не входила такая беседа, а потому я судорожно принялась искать способ ее избежать. И тут я вспомнила, что Нелли вообще не должна знать об Артуре, поскольку уж я-то ей о нем не докладывала.

— Постой, дорогая, — спохватилась я. — А как ты узнала об Артуре?

Нелли ничуть не смутилась.

— Павел, после того как ты безжалостно его бросила, вернулся в Москву и искал утешения у меня, — нахально заявила она. — И скажи спасибо, что я сжалилась и согрела его, а не отвергла, как могла бы. В противном случае произошло бы самоубийство, что до конца дней мучило бы твою совесть.

Если бы мои руки не были заняты рулем, боюсь, прическа Нелли потеряла бы свою пышность.

— Как? — завопила я. — Ты имела наглость спать с моим Павлом?

— Что ты кричишь, как потерпевшая? — в свою очередь обиделась Нелли. — Почему я не могу спать с Павлом, если ты его бросила из-за какого-то Артура?

Я закипела от негодования.

— Да мало ли чего он тебе наплетет. Может, мы поругались слегка, а ты тут же накладываешь свою хищную лапу на чужое?

— На что «чужое»?

— На чужого мужика, — решила я внести ясность. — На моего мужика, если уж быть до конца точной.

— Мужик тоже имеет право выбора, — отпарировала Нелли. — Если он выбрал меня, если решил купить шампанское, торт и самосвалик Саньке и подарить нам три счастливых дня, полных нежности и ласки, так что же мне теперь, по-твоему, отказываться?

— Нет, ну это слишком! — по-настоящему взвыла я. — Это какую же змею я пригрела на своей груди! Ты целых три дня жрала торт, пила шампанское и валялась в постели с моим Павлом, а потом с заметным чувством превосходства сообщаешь об этом мне? Я не ослышалась, это так?

— Все так, — охотно подтвердила Нелли, игриво поддергивая на свою пышную грудь кофточку. — Все так, и что с того?

Я просто взбеленилась от ее нахальства.

«Зря она не учитывает, что я за рулем, — подумала я, с трудом сдерживая в себе многочисленные желания. — Зря эта драная кошка с челкой, эта груда жира (на боках и сзади), эта холера, годная лишь на то, чтобы травить человечество, возомнила себя Клеопатрой. Ей надо бы уже сейчас собирать деньги, а то года через три придется платить по самой крутой таксе тому, кто согласится, рискуя жизнью, лечь с ней в одну постель, не говоря уж обо всем остальном».

Мне жутко захотелось поделиться своими мыслями с Нелли, но я удержалась, поскольку была за рулем.

— Так знаешь, кто ты после этого? — срываясь на шепот — высшее проявление моего негодования, — спросила я.

— И знать не хочу, — заявила Нелли. — Тебе вредно бывать в Питере: сразу становишься совершенно несносной. Этот город плохо на тебя влияет: перестаешь понимать элементарные вещи, превращаешься в ханжу. Будь проще, и люди к тебе потянутся.

Да не хочу я, чтобы ко мне тянулись. И что мне предлагает эта нахалка: терпеть ее свинство лишь на том основании, что мой папа — москвич, а мама — ленинградка?

Да, я с детства буквально разрывалась между этими городами. Родилась и жила в Москве, там же ходила в школу, но зато все каникулы проводила в Ленинграде. Здесь же состоялась моя первая любовь, здесь я была счастлива под опекой своей ненаглядной бабушки Анны. Потом неслась в Москву, где в кругу друзей бывала весела и счастлива не меньше.

В общем, я отдала свои душу-сердце двум городам и живущим в них родственникам и друзьям. По этой причине оказалась изгоем везде. Питерские друзья и родственники обвиняли меня в московской простоте и плебизме, московские — в питерской заносчивости и снобизме. Я выросла между двух огней, климатически все же выбирая Москву.

— Знаешь что, Нелли, — сказала я, чувствуя, что нервы мои на пределе, благо причин для этого достаточно, — знаешь что, вижу, ты отдохнула, раз завела столь рискованный разговор, а потому садись-ка за руль, а я подремлю.

Моя подруга была готова к чему угодно, только не к этому. Подобное наказание казалось ей чрезмерным. Ее уму непостижимо, как это так: сидеть и молчать, когда в непосредственной близости нахожусь я.

— Что хочешь, только не это, — взмолилась она. — Я, конечно, сяду за руль и даже поведу машину, но только ты меня не бросай. Поспишь дома.

Нет, ну как вам нравится такой эгоизм? А я еще полчаса назад считала себя не подарком. Кто же тогда Нелли?

— Хорошо, — сказала я, — на заднее сиденье не полезу, останусь с тобой, но если засну — не обессудь.

— Не беспокойся, не заснешь, — уверенно пообещала Нелли.

И она оказалась права. До самой Москвы мне не удалось глаз сомкнуть, обсуждая все сложности моего пребывания в Питере.

Нелли, когда захочет, может быть восхитительной собеседницей. Где надо кивнет, где надо охнет, вовремя вставит нужное слово, очень кстати проявит сочувствие и вообще на что угодно пойдет, лишь бы не оставаться наедине со своими мыслями. Боюсь, они вообще появляются у нее лишь в присутствии собеседника, как слюна у павловской собаки при зажженной лампочке. Порой у меня складывается впечатление, что Нелли может только говорить и слушать, а думать — это нечто для нее недоступное. Впрочем, я, как любой умный человек, могу ошибаться. В общем, поскольку Нелли сидела за рулем, а я еще не научилась дремать и болтать одновременно, до самой Москвы мы бодрствовали, несмотря на предыдущую бессонную ночь.

Время от времени мы поглядывали на часы, вспоминая Саньку. Я предвкушала его радость от подарка не меньше Нелли и дождаться не могла той счастливой минуты, когда увижу его восторженную мордашку и смогу поцеловать его румяные щечки.

Мы очень старались приехать пораньше, поскольку нужно еще успеть собрать велосипедик. Здесь Нелли целиком и полностью рассчитывала на мои инженерные познания, так как сама она была абсолютным психологом, то есть в этой жизни не годилась ни на что.

В половине десятого Нелли лихо зарулила в свой двор, а ровно в десять велосипедик уже стоял в прихожей ее квартиры, собранный и тщательно протертый, сверкающий свежей краской и никелем, радующий глаз.

— Если бы я умела делать все то, что умеешь ты, никогда бы не выходила замуж, — воскликнула Нелли, покоренная моей оперативностью.

Пока она заходилась от восхищения по поводу моих способностей, я попыталась взгромоздиться на велосипедик и проверить его в действии, но, к счастью, приход няни с Санькой мне помешал.

Не стану описывать всех восторгов: и своих, и Санькиных, и няниных, и Неллиных. Санька, пожалуй, даже в чем-то уступал нам, взрослым, неугомонным на радость. Мы сначала расцеловали Саньку, потом он всех по очереди расцеловал нас, потом мы все по очереди расцеловали друг друга, а когда Санька сел и поехал, громко гудя клаксоном, няня даже прослезилась. Мы же с Нелли обнялись и в голос заревели.

Только рыдая на пышной груди любимой подруги в ее квартире рядом с бибикающим ликующим Санькой, я почувствовала, наконец, себя в безопасности. Почувствовала и поняла, как устала я бояться, как жадно хочу жить.

Глава 8

Вдоволь наревевшись и насладившись и своей, и чужой радостью, я засобиралась домой, чего Нелли решительно не одобрила.

— С ума сошла! — возмутилась она. — Совсем не соображаешь! Никуда не пущу. Останешься у меня, выспимся, а потом подумаем, что делать.

Я согласилась: мало ли что ждет меня дома…

Саньку с няней быстро накормили и отправили на прогулку. Наличие нового велосипедика не обещало их скорого возвращения.

Воспользовавшись благоприятными обстоятельствами, мы с Нелли завалились спать и проснулись в пять часов вечера от настойчивого звонка в дверь.

— Кто бы это мог быть? — зевая и протирая заспанные глаза, удивилась Нелли.

— Нянька, наверное, — предположила я.

— Нет, у нее ключ.

— Тогда открой и узнаешь.

Нелли поплелась открывать, и вскоре из прихожей донесся звонкий женский голос, очень похожий на голос Алисы. Я ушам своим не поверила. Что угодно, только не это. Вот уж к чему я совсем не готова. Да и как Алиса попала в Москву?

Спустя минуту я имела возможность задать этот вопрос самой Алисе. Расцеловав меня и сто раз сообщив, как она испугалась, Алиса лаконично ответила:

— Приехала.

— Ясно, что не на метле прилетела, — рассердилась Нелли. — На чем приехала?

— На авто. Мой знакомый очень кстати направлялся по делам в Москву, и я увязалась за ним.

Мы с Нелли многозначительно переглянулись и хором спросили:

— Какой знакомый?

— А, — отмахнулась Алиса, — вы его все равно не знаете.

— И зачем ты приехала? — не очень-то стараясь быть вежливой, поинтересовалась я.

Алиса сложила свои длинные пальчики в кулачки, кулачки прижала к груди и, заливаясь слезами, поведала, как она за меня волнуется.

Я вопросительно посмотрела на Нелли. Она кивнула, давая понять, что верит Алисе.

— Ах, я едва с ума не сошла, когда ты пропала, — перемежая речь всхлипываниями, жаловалась бедняжка. — Я устроила настоящее расследование, настоящее расследование. Опросила всех прохожих, и когда мне сказали, что тебя увез серебристый джип… Соня! Соня!

Алиса бросилась мне на грудь и (кто знал, что в ее субтильном теле кроется такая силища) принялась неистово тискать меня и тормошить, словно желая удостовериться, вполне ли я жива.

— Соня! Я думала, что ты мертва! Мертва! — неустанно вопила она при этом.

Нет, это переходит все границы. Надоест им когда-нибудь говорить мне гадости или нет?

— Да почему же так сразу мертва? — мужественно пыталась успокоить я Алису. — Серебристый джип — это еще не черный «Мерседес».

— Кто знает, может, у этих убийц целый парк машин, — стояла она на своем. — Я даже в милиции побывала, но они предложили подождать три дня, хотя фотографию твою себе оставили.

Это сообщение безмерно меня порадовало. Если даже менты неравнодушны к моей внешности, значит, есть еще порох в пороховницах. Я мысленно поздравила ментов с хорошим вкусом.

— Как угорелая, металась по городу весь день, сто раз звонила в квартиру Волошиновых и даже на дачу, но бесполезно, — уже спокойней продолжала Алиса. — Подняла на ноги всех знакомых и друзей, всех, кто хоть как-то мог быть полезен мне в этом деле. Уже в полночь я узнала, что вы с Нелли выехали в Москву. Здесь мне и вовсе сделалось дурно, сделалось дурно, — в обычной своей манере закончила она.

— Почему «дурно»? — удивилась я.

— Не знаю, предчувствие, какое-то очень плохое предчувствие, — сказала Алиса и вновь залилась слезами. — Я беспрестанно анализирую ситуацию и все больше убеждаюсь, что опасность исходит отовсюду.

О господи! Она, моя Алиса, анализирует! Уму непостижимо, как мила она в своей глупости. И я, дура, еще подозревала ее, мою лучшую подругу, способную так убиваться и, бросая все, мчаться на помощь за тридевять земель. Как цинична и недоверчива я, как безнравственна и развратна.

А на чем основывались мои подозрения? На наличии телефона в сумочке Алисы? Но известно любому, что она без телефона просто не может жить.

Или меня насторожила забывчивость Алисы? Боже, ну это последнее, что может в нашей Алисе насторожить.

Она садилась в черный «Мерседес». Вот чудо! Да учитывая внешность Алисы, на свете столько черных «Мерседесов», желающих ее сутками возить, что и не пересчитать. Так в чем же дело? Какой черт меня попутал?

Сгорая от стыда, я вдруг забеспокоилась. Моя глупая Алиса, не думая о семье, может сильно испортить отношения с Германом. Мне не хотелось быть яблоком раздора в семейных делах.

— Милая, а что ты сказала мужу? — осторожно поинтересовалась я.

— Правду, всю правду, — сразу, не задумываясь, выпалила Алиса.

Мы с Нелли переглянулись и, по привычке в крайних ситуациях говорить хором, в один голос возопили:

— Какую правду?

— Всю, как есть.

Обменявшись взглядами, мы с Нелли завопили еще громче:

— Ты сошла с ума! Всю, как есть, правду?

— Ну да, — подтвердила Алиса, — иначе он не отпустил бы меня в Москву.

— И что ты ему сказала? — ставя руки в бока, приступила к допросу Нелли.

— Что у Сони в квартире ремонт, а соседи постоянно вызывают милицию, и ей нужен надежный свидетель, чтобы подтвердить, что в два часа ночи никто не стучит, иначе придется платить крупный штраф. К тому же у Сони очень сложная болезнь, требующая постоянного моего присутствия, а родственникам на нее наплевать и, кроме меня, ее спасти некому, — скороговоркой проговорила Алиса.

Я с трудом удержала глаза на их привычном месте, но со ртом сладить не удалось, он рискованно распахнулся. С Нелли, похоже, происходило нечто подобное.

— Так это правда? — глядя с безграничным удивлением, спросила она.

— Если у тебя это правда, тогда что же у тебя ложь? — поинтересовалась я.

Алиса хлопала своими «потрясными» ресницами и смотрела с непониманием.

— И Герман поверил в такую чушь? — изумилась Нелли. — Ты хочешь сказать, что он проглотил этот коктейль из нелепицы, лжи, бреда и тарабарщины?

— Ну да, он всегда мне верит, — подтвердила, явно не осознавая происходящего, Алиса.

— Несчастный, — воскликнула Нелли, — я думала, что ему несладко, но не подозревала, как!

— Не волнуйся, он и не слушал ее словопотока, — решила вступиться я за Германа, — просто кивал головой и размышлял о своем. Думаешь, его интересует наша возня? Ему достаточно и того, что сама Алиса абсолютно уверена — ей надо в Москву. Если ей надо, отговаривать бесполезно. Так к чему аргументы? Герман доверяет жене и не без причин.

Алиса неожиданно вспыхнула. Ее легкий бронзовый загар потемнел и приобрел некоторую багровость. Это навело меня на мысль, что совесть Алисы не так чиста, как нам кажется.

— Ой, у меня заболела голова, — схватилась я за виски.

— Неудивительно при таком образе жизни, — сказала Нелли, устремляясь на кухню. — Сейчас принесу лекарство. Я увязалась за ней.

— Как думаешь, она не лжет? — шепотом спросила я, едва мы остались одни.

— Наверняка нет. Я верю каждому ее слову, — категорично заявила Нелли.

— И уподобляешься вечно обманутому Герману. Что это, например, за знакомый на черном «Мерседесе», о котором толковала тетушка?

— Твоя тетушка и соврет — недорого возьмет.

— А если нет? А если она сказала правду?

— Послушай, но почему ты не допускаешь, что Алиса могла завести на стороне интрижку? — капая какую-то гадость в стакан, предположила Нелли. — Десять, одиннадцать, пятнадцать… Алиса в прекрасной форме, еще привлекательна и вполне могла одуматься и сообразить, как бездарно прошла ее жизнь. Тридцать, сорок, сорок пять… Вот, выпей.

Нелли протянула мне стакан с ужасающей гадостью. Я, не капризничая, проглотила.

— Ты хочешь сказать, что она бросилась наверстывать упущенное? — спросила я.

— А почему бы и нет?

— Ну да, когда перед ней два таких примера, — констатировала я, имея в виду себя и Нелли, живущую в постоянной готовности.

— Да, удивляюсь, как Герман вообще не запретил ей с нами дружить, — согласилась она.

— Боюсь, это его роковая ошибка. Если Алиса и в самом деле решила ему изменить, меня будет мучить совесть.

— Ах, брось, — рассердилась Нелли. — С нами она, конечно, насмотрелась, но дело не в этом.

— А в чем?

— Просто до сих пор ей не попадался мужик лучше Германа.

— Если ей повезло, что ж, я рада.

— Проще не бывает, — охотно подтвердила Нелли, — Герман далеко не венец творения, и, боюсь, бедная Алиса слишком поздно узнала об этом. Как бы не удавилась от досады за беспутно прожитые годы.

— Ой, что ты говоришь, — всплеснула я руками. — С Германом она счастлива, почему бы ей с ним не жить.

— С другим может быть еще счастливей…

Я нетерпеливо прервала садистские предположения Нелли:

— Вероятно, и сюда-то она приехала с этим… с ним… Ну, ты понимаешь, о ком говорю.

Что-то помешало мне так в открытую дать определение избраннику Алисы. Слово «любовник» в сочетании с именем «Алиса» не вязалось никак и выглядело кощунственно. Но тем не менее, вероятней всего, это именно так.

— Да-а, повзрослела наша девочка, — грустно заключила Нелли, — значит, скоро начнет стареть.

— Но почему скрывает от нас? — вдруг осенило меня. — Знаю, она всегда нам завидовала, так почему не похвасталась теперь, когда есть чем?

— Значит, имеются веские причины. Да и как похвастаешься? По телефону такие вещи не делаются, а виделась ты с ней в очень нерасполагающих обстоятельствах. К тому же роман явно в самой нежной стадии. Алисе, конечно же, не до нас. И, конечно, в Москву она приехала с любовником. У него дела, а она и рада. Почему бы под твоим прикрытием не провести время. И тебе польза, и ей приятно. И хватит ее подозревать. Выкинь эти глупости из головы.

Я уже давно выкинула. Душа моя переполнилась благодарностью. Даже если Алиса приехала не только из-за меня, это неважно. Жить она будет в моей квартире, что существенно облегчит мое существование в такое сложное и опасное время, когда я мало кому могу довериться и мало кто за меня переживает. Я поделилась своими мыслями с Нелли, и она меня поддержала.

— Да, это очень кстати, — сказала она. — Я, конечно, не брошу тебя, но времени у меня не так много. Сама понимаешь, работа, Санька. Тебя же нельзя оставлять ни на минуту.

Тем временем Алисе надоело ждать и она явилась на кухню как раз в тот момент, когда мы с Нелли решали: устроит ли нашу подругу тот распорядок, какой мы установили.

— Завтра у меня большой прием, — сказала Нелли, — пациентов двадцать, поэтому как хочешь, а будешь с Соней до семи вечера, потом я приеду и заберу ее к себе, а ты свободна до двенадцати следующего дня. Устраивает? Или ты сюда гулять приехала? — строго добавила она, вновь ставя руки на бока, после чего мгновенно выяснилось, что Алису устраивало буквально все с одной лишь маленькой оговоркой: ее ждут в машине на улице.

— Я отлучусь не больше, чем на три часа, — сказала она. — Ты, Сонечка, сиди здесь и жди меня.

Она потрясла записной книжкой, вынутой из сумочки, и сообщила, что должна сделать несколько звонков, а потом съездить по таким-то адресам.

Мы не возражали. Минут десять Алиса с кем-то разговаривала сплошными междометиями, а потом сорвалась и выпорхнула из квартиры. Мы вышли в прихожую ее провожать, но (прямо не узнаю Алису) проводов не получилось — так стремительно сорвалась она с места.

Когда дверь за Алисой захлопнулась, Нелли многозначительно посмотрела на меня:

— Пропала баба.

— А я завидую, — мечтательно заявила я.

— Пойду на кухню, сварганю ужин, — вздохнула Нелли и поплелась к плите.

Я вошла в комнату и обмерла. Алиса забыла на столике записную книжку. Как же она, с ее памятью, собралась объезжать все эти адреса?

Я схватила книжку и бросилась за Алисой. Лифт шел наверх. Пришлось скакать по ступенькам. Когда я вылетела из подъезда, фигурка Алисы мелькнула за угол. С криком: «Алиса! Алиса!» — я устремилась за ней.

Ах, лучше бы я не бежала.

Захваченная желанием помочь подруге, я презрела всякую опасность и даже забыла, какими страхами переполнена. Завернув за угол, я увидела Алису. Она грациозно, как жираф, перебирала своими длинными ногами, направляясь к проспекту.

«Алиса! Алиса!» — кричала я, но из-за уличного шума она меня не слышала.

Я выбежала на проспект и, расталкивая прохожих, помчалась в том направлении, куда шла Алиса. К сожалению, я очень быстро потеряла ее из виду. Сообразив, что Алиса села в машину (больше ей некуда пропасть), я все внимание отдала дороге. Я прилипала взглядом к лобовым стеклам идущих навстречу машин из чистого упрямства, на самом деле уже отчаявшись отыскать Алису.

И вдруг меня словно током прошило. Черный «Мерседес», набирая скорость, ехал навстречу. И слепой заметил бы в нем Алису, улыбающуюся, счастливую, оживленно щебечущую.

Глава 9

— Такси! Такси! — завопила я и, как ветряная мельница, замахала сразу двумя руками.

Синие «Жигули» затормозили, и я, не торгуясь, прыгнула на переднее сиденье. Мое намерение проявить щедрость явно импонировало водителю. Он всячески демонстрировал желание быть полезным.

— За черным «мерсом», — скомандовала я, грудью устремляясь навстречу цели.

— Просто за «мерсом»? — спросил водитель. Я решила дать стимулирующие пояснения.

— Не «просто», а надо как-то исхитриться обогнать его и заехать навстречу, чтобы я смогла хорошенько разглядеть, кто за рулем. Понимаете, моя младшая сестра, похоже, хочет увести у меня жениха, и это за три дня до свадьбы!

Водитель как-то странно посмотрел на меня. Возможно, я показалась ему староватой для невесты. Ничего удивительного. Еще немного такой жизни, и мои легендарные «двадцать пять», с коими я не расстаюсь уже пятнадцать лет, отойдут в предание. Я глянула в зеркальце заднего вида и приуныла: истощенный долгой болезнью кандидат на тот свет рядом со мной показался бы воплощением красоты и здоровья.

Пришлось простить недоверие водителю, тем более что он отнесся к моим проблемам с пониманием, старательно обходил одну машину за другой, пытаясь настигнуть черный «Мерседес».

— У вас получится? — спросила я, усомнившись в его возможностях.

— Что? Зайти с фасада? Без проблем, — успокоил меня он.

— Тогда, может, у вас найдутся солнцезащитные очки? Я слишком поспешно выбежала из дома.

Очки, хоть и не модные, нашлись. К тому же водитель не обманул. Он выполнил программу на все сто, даром, что у него «Жигули».

Некоторое время мы мчались по проспекту, а когда пошли на обгон, то я, холодея, поняла, что тетушка оказалась права более, чем можно было предположить. За рулем «Мерседеса» сидел тот самый парень, который сначала интересовался Сергеем, потом лез в мой дом, а потом угрожал пистолетом в подъезде. Именно с ним, с этим молокососом, выглядела счастливой моя Алиса, кокетничала, а ему, похоже, это очень нравилось.

Когда же мы, обогнав «Мерседес», вернулись обратно, я лишилась последних сомнений. Так и есть. Алиса сидела в машине преступника и была так весела, как это вообще возможно.

Из шокового состояния меня вывел спокойный голос водителя.

— Куда теперь? — спросил он.

Я назвала адрес Нелли, сообщив, что, поскольку выскочила из дома внезапно, у меня нет с собой ни кошелька, ни денег, и потому придется подняться на пятый этаж. Водитель, видимо, настроившийся совсем на другое, насторожился, но промолчал.

Нелли едва не лишилась чувств, когда я предстала пред ее ясны очи в сопровождении незнакомого мужчины весьма подходящего возраста.

— Что случилось, дорогая? — спросила она, явно переигрывая с приветливостью, приосаниваясь, убирая живот и выпячивая грудь, которую, на мой вкус, лучше бы прятать. — Солнышко мое, что это значит?

Как хочется ей выглядеть душкой, а ведь совсем не умеет.

— Заплати за меня этому человеку, сколько он скажет, — бросила я по пути в гостиную.

Пока Нелли разбиралась с «этим человеком», я метнулась к телефону и принялась неистово набирать код Питера.

— Что ты делаешь? — удивилась, тараща глаза, Нелли, разогретая торгом с водителем.

— Звоню Герману, — сообщила я.

— Герману?

— Да, Герману, или Ольге, или Кире с камнем на шее. Кому-нибудь из их змеиного гнезда.

— Какого гнезда? Каким камнем? На какой шее? — недоумевала Нелли, еще не осведомленная Алисой о последних изысканиях Ольги в области черной магии. — Можешь ты толком объяснить, что происходит? И куда ты пропала?

— Я выбежала, чтобы сделать доброе дело, — пояснила я, слушая короткие гудки и сбрасывая набор. — Черт, занято. Когда мне надо, всегда занято.

— Так кому ты звонишь? — не унималась Нелли.

— Я же сказала: Герману или кому-нибудь, кто возьмет трубку.

— Зачем?

— Чтобы узнать, сколько мне осталось жить.

— Ты полагаешь, Герману это известно? — усомнилась Нелли.

— Уверена, что да.

— На чем зиждется твоя уверенность? Она даже стул подтащила поближе. — На знании, — гордо ответила я. — Теперь я точно знаю, зачем здесь Алиса. Теперь нужно выяснить, на сколько дней она заявилась в Москву, и таким образом станет известно, сколько мне осталось жить.

В этот момент Питер ответил. Трубку на том конце провода сняла сестра Алисы.

— Ольга, это вы? — изменив голос, любезно осведомилась я.

— Да, я, — в обычной для нее манере, отрывисто отозвалась Ольга.

— Это Роза, приятельница Алисы, вы вряд ли помните. Могу я поговорить с Алисой?

— Нет. Не можете.

— Вот дылда косноязычная, — прикрыв трубку рукой, пожаловалась я Нелли. — Простите, а можно узнать, почему я не могу поговорить с Алисой? — источая любезность поинтересовалась я.

— Можно, — подтвердила Ольга.

— Ну…

— Она гостит в Москве, — ответила Ольга, изумляя своим многословием.

— Простите, а могу я узнать, когда вернется Алиса?

— Можете.

— Ну…

— Через восемь дней, — вынесла мне страшный приговор Ольга, даже не подозревая о своей жестокости.

Забыв попрощаться, я отбросила трубку, как гремучую змею.

«Восемь дней, восемь дней», — как заклинание сами собой твердили мои губы.

— Что «восемь дней»? — сгорая от нетерпения спросила Нелли.

— Алиса отвела мне всего восемь дней, — ответила я и, бросившись на грудь Нелли, с рыданиями поведала о своем открытии.

Нелли, обхватив мое трясущееся тело руками, слушала и молчала. Она молчала, долго молчала, настолько сильно было ее потрясение.

— Алиса отвела мне всего восемь дней, — закончила я рассказ той же фразой, с какой его начала. — Всего восемь дней.

— Не восемь, а семь, — поправила Нелли. — А дорога? Ты забыла, через восемь дней она уже должна вернуться в Питер.

— Да, и это в том случае, если у нее не получится расправиться со мной раньше.

— Та-ак, — сказала Нелли, и я воспряла духом.

Когда Нелли говорит «та-ак» немного нараспев и слегка с угрозой, это значит, что она берет инициативу в свои руки и что-нибудь обязательно придумает. Следовательно, мне не нужно ни о чем беспокоиться, а следует расслабиться.

Так я и поступила: с еще большим вдохновением залилась слезами, оставив в покое грудь Нелли (дабы не ограничивать ее подвижности), улеглась на диван и устроила прощание с жизнью на всю катушку. Время от времени из моих рыданий вырывались последние желания: кофе хочу, того хочу, сего хочу.

Нелли беспрекословно выполняла все мои капризы и вообще вела себя как настоящая подруга: участливо и сердобольно. То и дело она ободряла меня своим решительным «та-ак». Короче, дела явно шли на лад.

Когда до прихода Алисы остался час, и я, зареванная, поняла, что слез нет, а усталости сколько хочешь, Нелли произнесла маленькую, но проникновенную речь.

— В общем та-ак, — сказала Нелли, — слушай сюда. Очень хорошо; что ты сделала доброе дело. Бог за это не оставит тебя без поддержки. Я же, в свою очередь, тоже не собираюсь стоять в стороне, а обязуюсь оказывать посильную помощь. Что мы сделаем… Во-первых, надо изолировать тебя от общества, поскольку не очень понятно, кто из его членов наиболее опасен.

— Совершенно непонятно, — подтвердила я.

— Далее, — продолжила Нелли, — сократить твое общение с Алисой до нуля.

— Поскольку она самая опасная часть общества, — не удержалась я от ремарки.

— По этой причине сегодня же отправишься жить к Клавдии, — заключила Нелли.

Точно. Лучше не придумаешь. Наша Клавдия — старая дева, причем убежденная, с искренним отвращением к мужчинам и откровенным презрением к женщинам. Уж она-то как никто другой оградит меня от этого самого общества, которое стало так опасно. Кроме кошки Изи, меня и Нелли, Клавдия никого не признает. Даже с родной матерью, моей теткой Ниной Аркадьевной, Клавдия поддерживает отношения с большой неохотой.

— А ты уверена, что Алиса не знает адреса Клавдии? — дипломатично поинтересовалась я, вспомнив, каков характер моей кузины, и осознав, что буду приговорена терпеть его неопределенный отрезок своей жизни.

— Уверена. Алиса и Клавдия настолько разные стороны твоего бытия, что они никогда не пересекались. Припомни, часто ли они видели друг друга?

Я напряглась и с удивлением обнаружила, что эти два близких мне человека едва ли знают что-либо друг о друге. Ну правильно, Алиса родилась и выросла в доме моей бабушки, поэтому наше сопливое детство было неразлучно. Клавдия на этом участке жизненного пути вообще меня не интересовала, поскольку была еще мала.

В школьные годы я виделась с Клавдией лишь в доме дядюшки, ибо тетушка ограждала своих детей от «пагубного» влияния свекрови. Алиса же на тот момент вообще не подозревала, что у меня есть и дядюшка, и тетушка. Ее больше занимал Володька, владелец роскошного черного мотоцикла, о котором она прожужжала мне все уши. Видимо, ее пристрастие к черному тянется прямо из детства.

Закончив школу, мы с Алисой несколько отдалились друг от друга. Именно в этот период в Москву приехала Клавдия, мечтающая поступить в университет. Когда ее мечта сбылась, она поселилась в моем доме.

Моя сильно занятая и строгая мама поручила Клавдию моим заботам, и это настолько вошло в мою привычку, что я и дня не могла прожить, чтобы не позаботиться о ней каким-либо образом. Сама не знаю как, я приучила заботиться о Клавдии и Нелли, с которой не расставалась никогда.

Сейчас подозреваю, что именно мы, я и Нелли, причины незадавшейся семейной жизни Клавдии. Она так привыкла к тому, что ее жалеют, опекают и торопятся подставить плечо под любую ее проблему, что, не найдя аналогичных порывов в мужчинах, тут же возненавидела их, замкнулась, завела кошку Изю и наплевала на все общество.

Общество не наплевало на Клавдию. Оно активно пугалось у нее под ногами, вмешивалось в ее жизнь и вредило ей всем, чем могло.

В общем, Клавдия с ее покалеченной добром душой — это особая тема для разговора. Может, когда-нибудь я напишу об этом роман. Это будет роман не о Клавдии, а о разбитых мечтах, похороненных желаниях и прочей ерунде. Сейчас же нас с Нелли больше волнует кошка Изя, которая неприлично стара и в любой момент может дать дуба. Смерть кошки грозит нам бог знает какими испытаниями.

— Ну, что ты молчишь? — нетерпеливо спросила Нелли, которой был примерно ясен ход моих мыслей. — Скажи что-нибудь.

Окончательно убедившись, что Алиса не знает адреса Клавдии, я согласилась, что это самое подходящее для меня место, и смирилась.

— Хорошо, — сказала я, — вези меня в заточение. В этот момент настойчивый звонок в дверь заставил нас отреагировать крайне нервозно. Причем я лишь вздрогнула, а вот Нелли подпрыгнула гораздо выше, чем предусматривала ее комплекция.

— Не волнуйся, это Санька с нянькой, — успокоила она меня.

— У них же ключ, — резонно возразила я. — Впрочем, открой — узнаешь.

И Нелли действительно открыла и действительно узнала, что это Алиса.

— Видеть ее не могу, — украдкой шепнула мне Нелли, стараясь не смотреть в сторону гостьи.

Алиса, ни о чем не подозревая, в присущей ей многословной манере объяснила, что примчалась за книжкой и через час вернется. Она запыхалась и было заметно — счастье просто распирает ее душу. Нам же с Нелли это показалось святотатственным и особенно неприятным.

— Все, поехали, — сказала Нелли, когда за Алисой закрылась дверь. — Больше тебе оставаться здесь нельзя. Ни минуты.

Глава 10

Клавдия жила в двухкомнатной кооперативной квартирке, построенной в основном на средства нашей бабушки Анны Адамовны, так осуждаемой Ниной Аркадьевной. Все в этой квартирке, начиная от тряпки, брошенной у двери, и кончая огромной хрустальной люстрой в зале, абсолютно все — чья-то заслуга, чья-то, но только не Клавдии.

Клавдия всегда в стороне и отрешенно наблюдает, к примеру, за тем, как любовник Нелли устанавливает купленный на деньги бабушки холодильник, привезенный моим очередным мужем из «блатных» складов приятеля подруги моей покойной матушки.

Нелли знала, что предлагает. В квартире Клавдии я не буду чувствовать себя в гостях.

— Клавке ни гу-гу, — наставляла меня по дороге Нелли. — Просто соскучилась, и все. Ей вовсе не обязательно знать о твоих житейских затруднениях.

Очень аккуратно сказано, учитывая, что моя жизнь висит на волоске.

— Скажу, что привезла посылку от Нины Аркадьевны, и под шумок неприметно останусь ночевать, — успокоила я Нелли. — Думаю, Клавдия и не заметит моего присутствия.

— Я тоже так думаю, — согласилась Нелли. И тут мне в голову пришла мысль. Как же так, ведь если все наши предосторожности не помогут (а Алиса, как оказалось, необычайно хитра) и я погибну, то ни одна душа не узнает о том тайнике, который я заготовила на черный день. Тогда, выходит, все достанется государству, а значит — никому. От этой мысли меня бросило в жар.

— Нелли, — осторожно начала я заходить издалека, — ты только не пугайся, но я очень богата.

— Ерунда, — откликнулась Нелли. — Это ни для кого не секрет. Об этом знает даже кошка Изя.

Обидно, конечно, слышать такое, очень обидно. Я-то думала — это секрет, потому и не стеснялась редких случаев своей скупости.

— Но никто не знает, где я храню наличность, золото и бриллианты, доставшиеся мне от многочисленных мужей и бабули с ее многочисленными мужьями и любовниками, — храбро продолжила я, дав себе слово не обращать внимания на реакцию Нелли.

Она и без этого признания надоела мне по поводу моей жадности, которой, хоть убейте, не нахожу в себе абсолютно, за редким исключением, но об этом я уже упоминала.

— Да знаю, — спокойно отозвалась Нелли. — Драгоценности ты хранишь в своей квартире под диваном, стоящим в Красной комнате.

Нет, мне смешно. Вот и верь после этого Нелли.

— В том-то и дело, что нет, — заявила я. — Недавно все драгоценности перевезены в Польшу к бабушке Франс, бабулиной кузине.

— Ах, вот в чем дело! — радостно воскликнула Нелли. — Так и есть. Алиска чокнулась под влиянием этого юнца и решила бросить Германа. Теперь ей срочно понадобились средства к существованию, а существовать она привыкла на широкую ногу. А-аа! Не за этим ли Алиска примчалась сюда?

— Если и за этим, я ничем ей помочь не могу, потому что все богатства хранятся в Быдгоще в банке…

— В банке! — возликовала Нелли.

— Да, в банке из-под швабской спаржи, — опустила я ее на землю.

— Ты с ума сошла! Это же глупо!

— Не так глупо, как ты думаешь, потому что банки рушатся и в Польше, а не только у нас, а доллары уже двести лет доллары, и их у меня так много, что чихать я хотела на любые проценты. Ну а золото и бриллианты, сама понимаешь, в банк тащить совсем глупо. Им, ей-богу, неплохо и в той банке из-под спаржи, которую я купила в овощном магазине Быдгоща.

— Но если ты говоришь, что долларов много, как поместились они в банке из-под спаржи? — поинтересовалась Нелли.

— Если купюры приличного достоинства, а банка объемом в пятьдесят литров, это элементарно. Я покрасила ее розовой масляной краской. Клянусь, она выглядит неплохо.

— А где стоит эта банка?

— В подвале гаража.

— Вот сумасшедшая! — снова возмутилась Нелли. — Надо же так халатно обращаться с финансами! Их. ведь там крысы погрызут.

— Не погрызут. Банка в металлическом сундуке. из-под инструментов, а он закрывается герметично. Моим финансам ничто не угрожает.

— А если пожар?

Я обиделась. Какой же дурой она меня считает!

— После смерти дедушки Казика, мужа бабушки Франи, в этот гараж и носа никто не кажет. Там даже электричество некому восстановить. Откуда, по-твоему, возьмется пожар?

— А если бабушка Франя, не дай бог, умрет? Нелли взволновалась не на шутку. Даже руль запрыгал в ее руках.

— Я внесена в бабушкино завещание и наследую этот гараж, — успокоила я ее. — Так что все предусмотрено. Если со мной что-нибудь случится, не трать попусту время, а поезжай в Польшу, утешь бабушку Франю, а заодно и вытащи из подвала банку из-под швабской спаржи. Будет Саньке столько велосипедиков, сколько он захочет.

Нелли растроганно взглянула на меня.

— Соня, умоляю, не говори больше таких жутких вещей, — едва не плача сказала она. — Ты же знаешь — твоей смерти я не переживу. Кроме тебя и Саньки, у меня никого нет.

Мы обнялись, насколько это позволил руль, и от души расплакались. Такой счастливой я не чувствовала себя давно, со времен последних объятий Артура.

— Может, сообщить о спарже Алисе, чтобы она отстала от тебя? — уже въезжая во двор Клавдии, спросила Нелли.

— Ни в коем случае, — запротестовала я. — Тогда она поедет в Польшу и будет тиранить бабушку Франю, чего я не перенесу и умру уже от угрызений совести. Поживу у Клавдии. Не может же Алиска на средства Германа бесконечно долго скитаться в Москве, да и юнец когда-нибудь устанет выслеживать меня. И кто его знает, что будет завтра. Может, юнец найдет себе другую старую дуру, а Алиска возьмется за ум.

— Маловероятно, — усомнилась Нелли. — Ей особо-то и браться не за что.

Она привычно посигналила Клавдии, чтобы та встречала нас.

Клавдия приняла посылку матери и мое присутствие мужественно и без благодарности, как все, что посылает ей жизнь: и квартиру, и холодильник, и люстру, и даже кошку Изю, принесенную когда-то давно соседкой.

— У меня шаром покати, — сообщила она, и мы с Нелли испытали мучительное чувство вины.

— Сгоняю в универсам, — бросилась к двери Нелли. — Соня, дай денег, свои оставила дома.

Зная, что такое шаром покати, я торопливо достала кошелек и весь целиком вручила его Нелли, сожалея лишь об одном, что там недостаточно много денег.

— Не забудь Изе «Вискас», — крикнула я вслед подруге.

Нет, вы как хотите, а я выбираю новую жизнь. Именно поэтому не одобряю всех тех политиков, которые призывают нас вернуться к старому. Ох, и намучилась я с этой долгожительницей Изей в советские времена, когда за свежей ливерной колбасой приходилось стоять в очереди каждый день, потому что несвежих продуктов Изя терпеть не могла. Теперь же купил коробку «Вискас», и порядок. Изя сыта, Клавдия довольна, и такое счастье длится целый месяц, до новой коробки. Вечный кайф.

Я взглянула на Клавдию, чинно разбирающую питерскую посылку, и спросила:

— Как жизнь?

— Нормально, — пожала она плечами. Глядя на ее хилое тело, завернутое в чистенький бесцветный халатик, на реденькие волосенки, забранные в сиротливый пучок, на бледное лицо со скопищем веснушек на картофелеобразном носу, я поняла, что жизнью здесь и не пахнет. А если пахнет, то как в том склепе, где жизнь есть, но там, наверху, и за пределами кладбища.

— Я подарю тебе сиреневую кофточку с золотой нитью, — пообещала я, не в силах терпеть равнодушного вида Клавдии.

— Такую же, как у Нелли? — вяло поинтересовалась она. — Трикотажную, с золотистыми пуговицами?

Ну ничем эту сонную Клавдию не растормошить. Я готова пожертвовать своей новой кофточкой, восхитительной кофточкой, которую привезла из Польши, а она никак не реагирует. Да таких кофточек, с изысканным декольте и резинкой на любой размер, две во всей Москве: одна у Нелли, подаренная мной к ее сорокалетию, а вторая будет теперь у нее, у Клавдии. Чем не повод для радости?

— Твоя кофточка мне велика, — заявила Клавдия.

— Вот глупости, — возмутилась я. — У тебя талия толще, хоть и рост меньше, а рукава там три четверти. Впрочем, не хочешь кофточку, не надо. Я подарю ее Марусе.

Зачем мне дарить этой нахальной Марусе кофточку? Она, что ли, грустит? Уж такой у меня характер. Проблема входа и выхода. Если собралась дарить, так дарить непременно и неважно кому.

— Тогда уж лучше мне.

Она осторожно присела в кресло и уставилась в одну точку. Клавдия могла сидеть так часами и на вопрос: «Что ты делаешь?» — отвечать: «Думаю».

Вот о чем может думать Клавдия, убей меня, не пойму. Судите сами, о чем может думать человек, которому и думать-то не о чем. Все за него делают другие. Ей все по фигу: ни мужа, ни детей, ни личной жизни, ни интересов, ни подруг, потому что мы с Нелли скорей прислуга на добровольных началах…

В общем, нет ничего и никого, кроме Изи, а она так много думает. О чем, я вас спрашиваю? Не об этой же кошке Изе?

Должна сказать, что моя двоюродная сестра всегда казалась мне инопланетянкой. Она не похожа ни на кого. И я, и Нелли, и Алиса, даже толстуха и бесстыдница Маруся — все мы при всем нашем разнообразии чем-то похожи друг на друга. Клавдия же непонятна никому. Она живет странной жизнью. Например, может прочитать от корки до корки книгу и, бросив ее, сказать «дрянь».

Уму непостижимо! Если дрянь, то и время тратить не стоит. Я так поступаю даже с мужчинами. Как только узнаю, что дрянь, так сразу и бросаю на том самом месте, где узнала. А уж с книгой и задумываться не стала б, тут же подарила бы ее умным людям. Они любят всякое такое, никуда не годное.

Короче, к приходу Нелли я окончательно осознала, что долго в одной квартире с Клавдией не протяну. Уж лучше погибнуть от руки Алискиного хахаля.

Нет, Клавдия, конечно, хороший человек. Она добра. Можешь прийти, взять у нее в квартире любое, что понравилось, она и ухом не поведет.

Она не любопытна. Я точно знаю: и не подумает спросить, почему я живу у нее, когда у меня есть просторная четырехкомнатная квартира, по которой даже на велосипеде можно ездить.

Она не осудит никого, хоть вы там на голове стойте, а ведь терпеть не может ни женщин, ни мужчин..

Она не позавидует. Вот уж до чего ей никогда не додуматься. Она даже посочувствует, по своему, конечно, но все-таки.

Вот, к примеру, пожалуйся я ей на неудачу с Артуром, так Клавдия выслушает и скорей всего пожалеет не меня, и не Артура, и не нашу разбитую любовь, а какую-то совсем незнакомую особу, встреча с которой еще предстоит Артуру.

Видите сами, Клавдия — хороший человек, но кому этот хороший человек может пригодиться, невозможно даже предположить. Лично я не берусь.

Когда вернулась Нелли с «Вискасом», я уже готова была плакать и проситься «забери меня обратно». Нелли мгновенно поняла мое состояние и украдкой шепнула:

— Не волнуйся, я буду часто приезжать.

— Тогда, если не боишься заходить в мою квартиру, возьми ключи и привези сиреневую кофточку, которую я купила в Польше. Сделаю Клавдии подарок.

— Ты дура, но в квартиру надо заглянуть. Я возьму твоего пьянчужку Акима, и мы вдвоем посмотрим, все ли там на месте. А Клавке шиш, а не кофточку.

— Нет, не шиш, а привези, — тоном, не терпящим возражения, приказала я, и Нелли смирилась.

Не буду рассказывать о вечере, проведенном в обществе Клавдии. Я почувствовала себя острым ножом, вспарывающим пресный пирог ее жизни.

Книжку читать она не захотела, потому что я время от времени требовала ввести меня в курс происходящего. Телевизор тоже пришлось выключить, поскольку (поразительно!) ее раздражали мои комментарии, а я не могла тупо смотреть на экран, не имея своего мнения и не выражая его. Уничтожение блох Изи тоже пришлось отложить, так как я тут же предложила более действенный способ борьбы с ними, чем тот, каким пользовалась Клавдия, вычесывая их по одной.

— Дихлофос пополам с шампунем, и кошка абсолютно свободна, — категорически сообщила я, чем, оказывается, прямо оскорбила Клавдию.

— От чего? — скрывая обиду, спросила она.

— От блох, конечно, — заверила я.

— А мне кажется — от жизни.

— Освобождать от жизни твою Изю мне нет никакого резона, — успокоила я, — но надо же чем-то себя занять. Давай намажем лица питательным кремом и будем лежать, задрав ноги под потолок, и рассказывать анекдоты или смешные случаи.

Нет, эта Клавдия совершенно некоммуникабельный человек. Все ей не так. Угодить невозможно. Я видела, как смиренно она терпит мое общество, и не знала, как разнообразить наш тоскливый вечер. Она же ни в чем не хотела пойти мне навстречу.

— Если хочешь, мажь и лежи, а я не буду, — осадила она меня.

— Но почему?

— Потому что терпеть не могу, когда у меня на лице что-то жирное, даже если это и питательный крем. К тому же не люблю задирать ноги под потолок и не знаю анекдотов.

Поразительно! И ведь она говорит правду. Мое сердце зашлось от сострадания, но, увы, ничего поделать нельзя. Клавдия неисправима.

В конце концов она кое-как согласилась поиграть со мной в карты в «дурака», но здесь уже не захотела я. И что это за игра, когда я только и делаю, что тормошу ее, пытаясь вывести из состояния задумчивости. Так даже жульничать неинтересно.

Тут я серьезно озадачилась: а на чем же держалась наша дружба столько лет? Мы даже скучали друг без друга и так веселились, когда встречались. Я напрягла память и поняла, что дружба держалась именно на задумчивости Клавдии. Только с ее задумчивостью можно быть гениальным собеседником, а этого у Клавдии не отнимешь. Я говорила все, что хотела, Клавдии достаточно было лишь кивать и улыбаться. Ее вежливое равнодушие, ее внимательное безразличие я принимала за внимание. Увы, такое общение хорошо лишь на коротких дистанциях.

Слава богу, долго мучаться мне не пришлось. Через два дня вечером неожиданно позвонила Нелли, хотя мы довольно долго общались с ней утром и даже изрядно успели друг другу надоесть, дважды поругавшись не сходя с места.

Однако на этот раз Нелли не лезла ко мне со всякой дрянью, а сообщила, что Алиса уже в Петербурге. Я тут же лично позвонила нашей глупышке и удостоверилась, что это так.

— Ты права, — благодарно доложила я Нелли, — Алиса в Питере и, судя по настроению Германа, вряд ли она собирается отлучаться из супружеского гнездышка в ближайшие дни.

— Само собой. Пусть Герман хорошенько надерет ее тощую задницу, чтобы не бегала по молодым и не охотилась за драгоценностями подруг. Надеюсь, ты ему уже посоветовала.

Я отмахнулась.

— Боже меня упаси что-либо советовать Герману. Не поможет ничего до тех пор, пока он муж Алисы.

Потом мы с Нелли долго ломали головы, почему Алиса так резко изменила свои планы. К тому же оказалось, что Нелли не теряла времени даром, а по своим каналам узнала, что номер автомобиля, как и сам автомобиль, принадлежит Сибирцеву Владимиру Дмитриевичу, парню двадцати восьми лет отроду, уроженцу города Петербурга.

Нелли, все по тем же каналам, узнала номер телефона этого Сибирцева и даже успела поговорить с ним устами одного своего знакомого. Похоже, мой похититель тоже переменил планы и в ближайшее время явно не собирается меня похищать.

— Он что, прямо так тебе и сказал? — с недоверием спросила я.

— Нет, мне самой удалось сделать такой вывод, — успокоила меня Нелли. — На основе фактов и в результате сложных логических экзерсисов. Можешь быть спокойна, минимум два дня тебе ничего не грозит, а при удачном расположении светил — и больше.

Я обрадовалась такому известию и мгновенно покинула свое заточение. Клавдия скорее всего этого Даже не заметила, как не замечала и моего подарка — Сиреневой кофточки, провалявшейся на спинке кресла все дни моего проживания в этой склепообразной квартире.

Нежно простившись с Клавдией, я вырвалась на волю и понеслась навстречу радостям, потому что от жизни всегда ждала только этого. Однако там, в ближайшем будущем, вовсе не радости предстояли мне, а все самое что ни на есть ужасное и холодящее кровь…

Глава 11

Первое, что сделала я, освободившись от Клавдии, так это отправилась к Марусе. Так сразу и отправилась, не дожидаясь Нелли с ее «жигулем», жизненным опытом и наставлениями.

Маруся — еще одна моя лучшая подруга. Не такая близкая, как Нелли и (простите!) Алиса, но тоже добра не пожелает.

Сколько неприятностей я перенесла из-за этой самой Маруси, не приведи господи, но польза от нее тоже есть. Иногда.

И если задуматься, за что ни возьмись и что ни вспомни, везде Маруся, гадкая бабенка: жадная, мелочная, алчная, сплетница, злюка, только и смотрит, что бы с меня поиметь и какой бы гадостью отблагодарить, но вопреки здравому смыслу жить совсем без нее у меня не получается.

Тем более что общаться с Марусей необыкновенно приятно, так и кажется: милее человека на свете нет, ну просто чудо, просто вершина самоотверженности. Любую чужую проблему Маруся воспринимает как свою и «вся к вашим услугам». Это уже потом узнаешь, как она ловко погрела руки на вашей проблеме, причем узнаешь от посторонних людей и со всеми досадными подробностями. Чувствуешь себя при этом, ну, честное слово, круглым дураком или круглой дурой, как вам будет удобней. Клянешься самыми страшными клятвами, что и на километр не подойдешь к этой мерзавке, и на одном гектаре с ней не сядешь, и много чего прочего, и все в этом же духе. Клянешься и пламенно себе веришь. Потом Маруся заявляется ко мне в дом с вот таким «лисьим хвостом», говорит: «Старушка, у меня новость», — и все с начала… И нет друга лучше, чем она, до новой встречи с посторонними людьми.

Сколько раз Нелли ругала меня за тягу к этому бесову отродью, и все попусту. Конечно, сама Нелли, при всех ее недостатках, просто ангел против Маруси, но я удрала от этого ангела и понеслась к бесу, потому что соскучилась и хотела знать его, бесовское, мнение. Меня (черт его знает, почему) всегда интересовало мнение Маруси, хотя она глупа и ко всему предвзята. Но есть в ней что-то влекущее…

К тому же Маруся гренадерского роста и умудряется при этом выглядеть квадратной. Когда-то она была стройна, но теперь это настоящий Кинг-Конг. Если я рискну после всех похищений и покушений войти в собственную квартиру, так только с Марусей.

На Нелли в этом смысле у меня никаких видов нет. Не та весовая категория. Зато Маруся просто загромоздит собой проход, а я буду выглядывать из-за ее спины и чувствовать себя в полной безопасности. Пусть попробует этот злоумышленник похитить мою трусиху Марусю. Да она только брякнется в обморок, и это уже будет горе. Ее ни обойти, ни сдвинуть невозможно. И при этом преступник еще будет счастлив, что ему так повезло и она рухнула не на него.

В общем, хотела бы я посмотреть на того, у кого появится намерение похитить мою Марусю. А если ее при этом еще и разозлить… Злость — враг трусости. Любая трусость улетучивается, когда приходит настоящая злость. Уж я-то видела, что стало с тем несчастным, который вытеснил трусость Маруси…

Когда появлялась необходимость выселить из моей квартиры особо настойчивого поклонника, не желающего понимать, что перевернута последняя страница нашего романа, я всегда звала Марусю. Она просто приходила и садилась на диван в качестве последнего аргумента. Всем становилось ясно, что инцидент исчерпан и больше не о чем говорить.

Вот почему я понеслась к Марусе. Выйдя из метро, я решила одну остановку пройтись пешком, проветриться и полюбоваться вечерней Москвой, по которой соскучилась еще больше, чем по Марусе.

Пройдя один квартал, я заметила, что за мной идет беспечного вида мужчина. Руки в карманах, походка разболтанная. Я не хотела оглядываться и наблюдала его «вояж» в витрины магазинов.

«Может, он просто идет себе и идет по своим делам, а я сразу запаниковала», — успокоила я себя.

И все же я обрадовалась, когда, свернув на улицу, ведущую к дому Маруси, обнаружила, что «хвоста» за мной нет. Мужчина остался на проспекте. Тем более это было приятно, потому что в вечернее время Марусина улица обычно пустынна.

Я прошла шагов десять или пятнадцать, и тут меня остановил приятный женский голосок.

— Простите, вы не поможете мне? — услышала я и оглянулась.

Милое юное создание догоняло меня. Даже в сумерках я разглядела нежный румянец и голубизну глаз. Девушка так очаровательно смущалась, как умеют теперь только в провинции. Она искала дом, стоящий неподалеку от дома Маруси, и я с удовольствием согласилась помочь ей, даже не подозревая, какие ужасные события повлечет за собой моя любезность.

Мы шли по улице: она со стороны домов, я ближе к дороге. Разговорились, представились друг другу. Я узнала, что ее зовут Мариной, что она из Челябинска и гостит у своей тетки.

— А тут тетке позвонила подруга, попросила забрать собачку, — звенела голоском Марина. — Уезжает на несколько дней. Тетка старая, послала меня, а я вот заблудилась. Хорошо, вас встретила.

— Нравится Москва? — спросила я, чтобы поддержать беседу.

Мы прошли один квартал и вот-вот должны были поравняться с углом длинного здания.

— Ой, нравится, очень нравится! — защебетала Марина. — Жаль только нет ни одного знакомого, кроме тетки, но она старая и скуч…

На углу голосок ее внезапно оборвался, и девушка начала оседать. Я подумала, что она споткнулась, и подхватила малышку за талию, наткнувшись на что-то, торчащее из-под ее ребер. И увидела, что это рукоятка ножа. Мне сделалось дурно, ноги подкосились, и мы обе рухнули на тротуар.

Я сидела на перекрестке двух дорог, держа на коленях юное бездыханное тело, и не знала, что мне делать. Ужас был столь велик, что я не сразу начала кричать, зато когда начала — испугалась уже своего крика. Кажется, от моего визга стекла в окнах дрожали и качались занавески.

Улица по-прежнему была пустынна. Ни прохожих, ни автомобилей. Жильцы наверняка прильнули к окнам, но открывать их и интересоваться причиной моих воплей не спешили.

Что за страна? Что за нравы? Кто запугал так наш народ? Я, слабая и беззащитная женщина, держу на коленях труп и готова насмерть схватиться с неизвестным врагом. Я не бросила Марину и не побежала куда глаза глядят. Я орала и недоумевала, почему так долго сижу на тротуаре и воплю в пустоту. Неужели на весь дом, на весь такой огромный пятиэтажный дом не найдется хотя бы одного мужчины, способного спуститься вниз и объяснить мне, что делать с трупом и труп ли это вообще.

Наконец-то в глубине улицы я увидела горящие фары автомобиля, но вдруг поняла, что нет у меня сил подняться и дать знак водителю. Оставалось надеяться на то, что мне удастся перекричать магнитофон в салоне его машины.

Когда «жигуленок» завизжал тормозами, я поняла — удалось. К радости своей, я увидела, как из автомобиля выскочила Нелли и понеслась ко мне. Она с трудом отцепила мои пальцы от трупа и сказала, что ни в коем случае нельзя доставать из раны нож. Она отволокла меня с тротуара, усадила на переднее сиденье своего «жигуленка» и залила в мой рот какую-то гадость. Потом надавала мне пощечин, за что я была ей очень благодарна, так как понемногу начала врубаться в действительность.

— Не бей меня, кретинка! — крикнула я, после чего Нелли облегченно вздохнула и, прижав мою голову к своей теплой груди, расплакалась.

— Я знала, я знала, что должно что-то случиться — сквозь рыдания приговаривала она. — Почему ты не дождалась меня, дурочка? Почему ты, глупая, не дождалась меня?

Я уже и сама жалела, что не дождалась Нелли, но признаваться в этом не хотела.

Дальше все было как в тумане: «Скорая помощь», милиция, вопросы, допросы. К Марусе я попала далеко за полночь. Нелли очень хотела отвезти меня обратно к Клавдии, но я истерично запротестовала.

— Ладно, ладно. Что ты кричишь? — рассердилась Нелли. — Чуть что — в крик и слезы.

— Вместо шумного Марусиного сочувствия мне хотят подсунуть холодное равнодушие склепа, а я должна молчать? — обиделась я, после чего была тут же доставлена туда, куда стремилась.

Маруся меня совсем не ждала, и, видимо, я оторвала ее от просмотра снов. Тем не менее она обрадовалась, когда Нелли втолкнула меня, нахохлившуюся и очумевшую, в двери ее квартиры. Маруся отреагировала правильно.

— Сонька! — закричала она. — Старушка, сколько лет, сколько зим! Епэрэсэтэ! Ой, я сейчас вся упаду. Неужели это ты?!

— Она, она, — многообещающе подтвердила Нелли. — Ну вы тут оставайтесь, а я пошла, — тут же заспешила она, — Санька один.

И мы остались. Я смотрела на огромный Марусин живот, напоминающий брюхо акулы, на ее необъятные пухлые груди, просматривающиеся сквозь полупрозрачное полотно ночной рубашки, и думала:

«Что может быть не правдоподобней самой жизни?»

Вот Маруся. Она философ по образованию и буфетчица в душе. Десять лет она была несчастна за кафедрой и. уже пять лет счастлива за стойкой. Она очень переживает, что ее новый друг — профессор. Переживает по многим причинам.

Во-первых, профессор удивился, узнав, что она буфетчица, и спросил: «Как же ты помещаешься за стойкой?» Это все, чему он удивился, а у Маруси трагедия. Она буфетчица, а он профессор, обожающий Марусины уникальные формы.

А какое природе дело до того, что она буфетчица, а он профессор? Ведь перед лицом природы мы все будущие покойники. Пока Маруся спала, на ее улице в десяти минутах ходьбы резали человека, юную, прекрасную девушку Марину из Челябинска, а Маруся спала и не подозревала ни о чем таком. И девушка ни о чем таком не подозревала, когда согласилась идти со мной рядом, а оказывается, что рядом со мной очень опасно. Рядом со мной смерть.

— Маруся, ты не побоишься идти со мной рядом? — дрогнувшим голосом спросила я.

— Нет, не побоюсь, — храбро заявила Маруся и широко зевнула.

— Точно-точно?

— Точно-точно, — сладострастно почесываясь, засвидетельствовала она. — Совсем не побоюсь.

И тут я разревелась. Разревелась истерически. Ревела, приговаривая: «Ты не побоишься идти со мной рядом». Маруся уже и брызгала на меня водой, и тормошила меня, и шлепала по щекам, и силой влила не одну рюмку водки. Она уже устала заверять меня, что ничего не побоится, а я все билась в истерике, приговаривая: «Ты не побоишься идти со мной рядом».

Слава богу, вскоре организм мой окончательно принял водку, растворил ее и разложил по нужным местам, после чего я немного успокоилась и рассказала Марусе о всех своих бедах, начиная со скрипа полов на вилле в Сестрорецке и заканчивая трупом милой девушки из Челябинска.

— Епэрэсэтэ, — хлопнув тяжелой дланью по толстому колену, протрубила Маруся. — Я прямо сейчас вся умру! Жуткая история! Так ты думаешь, убить хотели тебя, а не Марину?

— Не я, Нелли так думает.

— Ай брось, твоя Нелли ничего не понимает. Зачем тебя убивать, старушка, они же еще тебя не похитили.

— Вот именно. И я так думала. Если им захотелось моей смерти, что мешало хахалю Алиски пришить меня прямо в подъезде?

Маруся опрометью прошлась по комнате: животом и грудью вперед. Потом она повернулась, и я с интересом посмотрела на ее огромные караваи, ходуном ходящие ниже спины. При этом я отлично понимала профессора.

Маруся металась по комнате, как львица в клетке, а длинная до полу ночная рубашка едва поспевала за ней, развеваясь словно на ветру.

— Ох уж эта Алиска! — потрясла она своими внушительными кулаками. — Я прямо вся киплю от негодования! Я прямо вся в бешенстве! Епэрэсэтэ, добраться бы мне до ее противной рыжей гривы! Ты рассказала об этом ментам?

— О том, как ты кипишь?

— Да нет, о покушениях. Пусть засадят эту рыжую мулатку.

— Нет, конечно, — ужаснулась я. — Вряд ли Алиска могла дойти до такого безумства, чтобы убивать меня. Если она хочет поживиться моими денежками, это еще не значит, что я сама своими руками , должна устраивать ее на нары.

— Алиска на нарах! — с горячим восторгом воскликнула Маруся.

— Вот это будет уже настоящее убийство, — пристыдила ее я. — К тому же она подруга детства, не представляю, как можно ее сдать. Впрочем, наверное, я с понятиями, потому что не смогла бы сдать никого.

— Напрасно, старушка. Я бы сдала, — заверила Маруся. — Уж я бы ее сдала!

— Не сомневаюсь.

— Для собственной безопасности, — пояснила она, сообразив, что выглядит не очень хорошо.

— Понятно, что не для потехи, хотя с тебя станется.

Но Маруся, уже пребывая в глубокой задумчивости, не слушала меня. Я поняла, что ее вот-вот осенит и я услышу очередную «новость».

— А знаешь, старушка, — не разочаровала меня она, — у меня новость. Нелли где-то и права. Вполне могли покушаться и на тебя. Говоришь, менты сказали, что ножом бил профессионал?

— Да, так и сказали, — подтвердила я. — Удар пришелся в самое сердце.

— А ударили из-за угла?

— Да.

— А мужчина шел за тобой еще на проспекте?

— Ну да, — рассердилась я, не понимая, к чему она клонит.

— Епэрэсэтэ! Сонька! Старушка! Я прямо вся чувствую, что надо об этом рассказать ментам. Ты рассказала об этом ментам?

— Да нет же, сколько раз тебе говорить. Повторю, а ты запомни: я не рассказывала ментам ничего такого, чего они не видели сами.

— Почему?

— Тогда пришлось бы рассказывать и обо всем остальном. Нелли тоже хотела, чтобы я рассказала, но это глупо. Менты ничем не помогут, только по допросам затаскают. Пусть думают, что убить хотели Марину или просто случайное нападение.

— Епэрэсэтэ, ты глупа, старушка, да у Марины ведь нет знакомых в Москве, ни одного человечка, так кому же нужна ее смерть? Неужели это не удивило ментов? — изумилась Маруся.

В свою очередь меня изумила Маруся.

— А где ты видела удивленных ментов? — спросила я. — Их ничто никогда не удивляет.

— Зато у тебя, старушка, знакомых пол-Москвы, — пропустив мои слова мимо ушей, продолжила Маруся. — И многих жутко раздражает, что ты живешь и не тужишь.

— Уже тужу. Расскажи им, пусть порадуются.

— Не волнуйся, расскажу, — пообещала Маруся. — Лучше просвети, старушка, как можно идти рядом с жертвой и не заметить убийцу? Я прямо вся этому удивляюсь. Идти рядом и не заметить.

Вот вопрос! Ну чем она лучше ментов? Они мне всю душу наизнанку этим вопросом вывернули, да и смотрели так подозрительно, словно это я пришила бедную Марину, о существовании которой узнала за три минуты до ее гибели. Хорошо, эксперты вовремя сообщили, что удар сделан профессионалом, в самое сердце, и Марина умерла мгновенно. Будто не об этом и я говорила сто раз. Еще как мгновенно, буквально на полуслове.

— Да, я не заметила убийцу, — заорала я на Марусю. — Сама посуди, дурак бы он был, если б я его заметила. А он не дурак, а профессионал.

— Вообще-то да, старушка, — согласилась она. — Если он собирался всадить нож в тебя…

— Ты можешь подбирать выражения? — белея и холодея прикрикнула я.

Маруся усмехнулась, демонстрируя легкий налет вины.

— Ну прости, старушка. Я всего лишь хотела сказать, что у меня новость. Убийца все продумал. Пойди он за тобой, ты вряд ли выбрала бы безлюдную улицу, а выбрав, пустилась бы наутек со всех ног, а ноги у тебя длинные, и не каждый, старушка, их догонит.

— Можешь не сомневаться.

— Поэтому он шел параллельной улицей, чтобы нанести, старушка, удар неожиданно, из-за угла. Ой, как страшно, я прямо вся дрожу.

— А по-моему, ты наслаждаешься.

— Не перебивай, — шикнула Маруся. — Убийца, старушка, не знал, какая ты общительная. Он не подозревал, что на таком коротком отрезке пути ты успеешь обзавестись попутчицей. И я бы не подозревала, конечно, на его месте. Так вот, старушка, наша улица довольно пустынна, особенно в позднее время. Он обогнал тебя дворами и спокойно стоял за углом. Ой, старушка, сейчас я прямо вся упаду в обморок.

— Не вздумай, а то придется вызывать подъемный кран, — предупредила я, но, оживив в воображении версию Маруси, почувствовала, что тоже близка к обмороку. — Так ты думаешь, на этом дурацком углу он ждал именно меня? — поеживаясь от озноба, спросила я.

— Конечно. Старушка, о чем мы тут так долго говорим, когда это совеем очевидно. Я прямо вся уверена, епэрэсэтэ. Ему некогда было разглядывать, ты это или не ты. Он быстро сунул нож под ребро и скрылся в подворотне, епэрэсэтэ. Кстати, старушка, подворотня там совсем рядом, буквально в двух шагах от угла, и ведет на соседнюю улицу.

— Откуда ты знаешь?

Маруся с жалостью посмотрела на меня.

— Старушка, это мой район. Я вся здесь выросла. Соберись я совершить убийство — лучшего места и не найти. Подлец, заранее все рассчитал. Епэрэсэтэ! Марина, может, и заметила его, но пикнуть не успела. Конечно, это профессионал, епэрэсэтэ. Только с зашибенной реакцией можно поджидать человека за углом с целью всадить нож в сердце, — подбила итоги Маруся.

Я готова была задушить ее за такую бестактность, но она тут же повинилась сама.

— Прости, старушка, все время забываю. Но на-. до же все тщательно проанализировать, и, поверь мне, в таких делах я разбираюсь очень хорошо. У меня полных три года любовником был аж целый следователь МУРа. Ох, и попил же он водочки из моего буфета.

Я поняла, что нахожусь в абсолютной прострации. Если убить действительно собирались меня, то "к же мне жить теперь после всего этого? И сколько? Похищение еще куда ни шло, а убийство, вот так сразу, без всяких разговоров и объяснений, — это уже слишком. К этому я совсем не готова.

— Но почему они больше не хотят меня похищать? — с обидой и сквозь слезы спросила я.

— Передумали, — равнодушно пожала плечами Маруся.

Она уже все тщательно проанализировала, докопалась до истины, потеряла к этому интерес и теперь увлеченно ковыряла в носу, больше похожем на плюшку. Надо сказать, когда у Маруси дело доходит до носа, она забывает обо всем на свете. В такие минуты она «уплывает» в неведомые дали и действительно похожа на философа. Ну просто полностью соответствует полученному образованию да еще со степенью кандидата наук. Только философы способны так яростно ковырять в носу.

— Но почему? — уже в голос рыдала я. — Почему они не хотят меня похищать?

Маруся иногда поражала меня своей черствостью. Только нос был ей оправданием.

— Мало ли… — мямлила она, энергично орудуя пальцем. — Может, изменились обстоятельства, может, еще что… Если бы нам знать где упасть, соломки бы подстелили.

Причем тут соломка? Что мелет эта корова?

— Маруся, мне страшно, что делать? — растерянно спросила я.

— А что тут поделаешь, — скорбно развела руками она. — Сама знаешь, старушка, против киллера лекарства нет.

Я разозлилась.

— Хорошенькое дельце. Успокоила, называется. Раз так, тогда я сейчас же выйду из твоего подъезда и останусь стоять на улице одна. Пусть уж лучше убивают сразу, раз им так приспичило, чем издеваться. Я не выдержу всех этих пряток и ожиданий. Так и быть, пусть убивают сразу.

Маруся все-таки меня любит, потому что она тут же бросила свой нос и отрезвила меня.

— Сразу не получится, старушка, — заявила она. — Убийца же немедля заскочил в подворотню и сбежал через соседнюю улицу и, стало быть, не знает, что убил не тебя, а следовательно, старушка, он с чувством исполненного долга отправился домой и наверняка спит уже с чистой совестью.

— Маруся! — возопила я. — Какая совесть, какая чистая совесть? Он что, не слышал, что по тротуару топают две бабы и при этом радостно щебечут?

— Да-а, — задумчиво протянула Маруся, не без труда приподняв грудь и почесывая под ней живот, — я прямо вся не знаю.

Но, видимо, долго пребывать в незнании Маруся не могла и тут же нашла объяснение.

— Ай, да брось, — заявила она, бросая грудь на живот и почесывая уже свой сытый подбородок. — Знал, конечно, что вас двое, а какой у него выход? Убивать-то ему, старушка, приспичило ой как, а в темноте не видно кого, а нож-то один, за вторым не сбегаешь, и шансов поровну — пятьдесят на пятьдесят. Вот мужик и не спит сейчас, ворочается, гадает: ту ли он прирезал? О чем я тебе и говорила, — заключила она, считая дело решенным и вновь принимаясь за нос.

— Ты говорила, что он спите чистой совестью, — Уточнила я. — А теперь уверяешь, будто бедняга страдает от бессонницы. Может, прикажешь еще мне устроить собственные похороны, чтобы не разочаровывать болезного? — спросила я с легким чувством вины перед убийцей.

Маруся оживилась и намертво забыла про свой нос, опять превратившись в приятного собеседника.

— Слушай, старушка, а устроить твои похороны было бы неплохо. Ой, я прямо вся дрожу! Вот это выход из положения! Хочешь поспособствую? Похороны! Вот то, что нам нужно.

Я опешила.

— В каком смысле?

— В самом прямом, — заверила Маруся. — Сделаем вид, что ты умерла.

— А что это даст?

— Старушка, ты ничего не понимаешь. Раз убийца легко высчитал твой маршрут, значит, он питается информацией из очень близкого к тебе источника.

Нет, все-таки Маруся очень грамотная: как говорит, как говорит! Зря она ушла с кафедры. Кто там теперь остался?

— Оповестив всех знакомых, что ты умерла от руки бандита, мы, старушка, усыпим бдительность убийцы, а ты тем временем поживешь у меня. Епэрэ-сэтэ! — прямо-таки возликовала она. — Вот хохма будет! Я просто уже вся смеюсь, предвкушая Тоськи-но вытянутое лицо. А Тамарка с ее умной рожей? Разве ты не хочешь надурить Тамарку?

— Хочу, — честно призналась я, припоминая, что доселе мне этого ни разу не удалось.

— Вот и надурим, старушка, соглашайся.

— А что, это идея, — загорелась я.

Марусина мысль окрылила меня. Я тут же позвонила Нелли и, не считаясь с режимом Саньки, приказала ей немедленно ехать к нам. Нелли, мучимая страхами за мою жизнь, повиновалась как никогда беспрекословно, и уже через час мы втроем обсуждали детали моего захоронения.

Большую часть хлопот Маруся, как обычно не считаясь с собственными проблемами, взяла на себя. На этот раз даже я не ожидала от нее такой прыти. С помощью своего дальнего родственника, настоящего мафиози, она раздобыла напрокат очень приличный гроб. Этот же родственник, имеющий отношение ко всему, даже к ритуальным делам, помог ей договориться с кладбищенскими заправилами. За разумную сумму они разрешили моему гробу постоять у чужой свежевырытой могилы.

В общем, все было на мази, и я в который раз поняла, что с Марусей дела делать можно. Правда, денежки мои уплывали в ее руки со страшным свистом. Это наводило на мысль: еще одни такие похороны — и Маруся станет богаче меня.

Но это уже издержки, тем более что речь идет о моей жизни. Главное — Маруся храбро взялась за дело. Хотя она взялась бы за любое дело, если дело это ведет к наживе. Но, повторяю, здесь ценна Марусина храбрость, а храбрость тоже денег стоит. Даже Нелли струхнула, узнав о нашей безумной затее.

— Слушайте, старушки, — спросила она, явно передразнивая Марусю, — а нас в тюрьму не законопатят за такие дела?

На что Маруся ей бодро ответила:

— Епэрэсэтэ! Я сейчас прямо вся умру от смеха. Если некоторых не конопатят за убийство, то почему Должны конопатить за собственные похороны? Где это написано, что человек не может похоронить себя еще при жизни. Епэрэсэтэ! Да об этом только мечтать! Лично я завидую нашей старушке. Теперь все тайное станет явным! Она получила уникальную возможность узнать, кто есть кто.

Я против такой возможности не возражала, сидела на кухне, попивала кофеек с ликером, отстегивала денежки и всячески благословляла Марусю на похоронные дела.

— Ну, старушка, завтра в десять ноль-ноль, — победоносно сообщила Маруся через два дня. — Я прямо вся в нетерпении. Вынос тела состоится из твоей квартиры. Гроб уже стоит в прихожей. Соседи ходят пришибленные. Старая дева изошлась от декламации, а твой дружок Аким совсем заплыл от горя.

Старая дева — моя соседка по площадке. Она скорее чокнутая, чем нормальная. Живет одна, но всегда готова прекратить свое одиночество. Боюсь, с ее внешностью это невозможно. Постоянно ищет утешение в высоком. Не знаю, находит ли, но, говоря языком Маруси, прямо вся в поэзии. Ее страсть к поэзии нашла воплощение в одном лишь стихотворении Тагора, которым она обходится во всех случаях жизни и которое я, благодаря Старой деве, точнее, ее частой декламации, уже давно знаю наизусть.

Аким — тоже мой сосед, мужчина с разорванной в клочья душой и лицом алкоголика. На самом деле Аким является таким интеллигентом, каких я и среди старых артистов не видывала. Был, правда, у меня знакомый художник — точная копия Акима, в духовном смысле, конечно. Но спился, бедняга. И неудивительно, в нашей стране это несложно. Здесь и простые люди спиваются запросто, так что же делать интеллигентам?

Так вот, вернемся к Акиму. Его глаза постоянно излучают жуткую мировую скорбь, и мне тут же хочется поставить ему бутылку. Время от времени он приходит ко мне в гости, садится, ставит свой чемоданчик под кухонный стол и смотрит своим интеллигентным взглядом, источая эту самую скорбь, а рука моя сама собой тянется к холодильнику за водкой «Абсолют».

Выпив рюмку до дна, Аким изрекает пару умнейших фраз, типа: «Звезды не боятся, что их примут за светляков», — берет в руки свой чемоданчик, молча встает из-за стола и идет в туалет — посмотреть, все ли там исправно. А я сломя голову несусь к письменному столу записывать его откровение.

Аким тем временем без дела не сидит. Если подтекает бачок, он ремонтирует его и переходит в ванную. Там он подтягивает краны и со словами «порядок» выпивает еще одну порцию «Абсолюта», а после этого благопристойно идет домой.

Таким образом Аким время от времени приносит в мой дом чемоданчик, свою душу и аппетит к «Абсолюту». Удовлетворив аппетит, он забирает душу, чемоданчик и уходит, оставив полный порядок и два-три афоризма. Такая у нас дружба уже много лет. Естественно, что Акиму трудно будет без меня.

— А родственники приедут? — ревниво поинтересовалась я, возвращаясь к своим похоронам.

— Дядюшку, старушка, подкосила твоя гибель, и он слег, а тетушка ничего, держится. Я прямо вся изошлась на жалость. Сегодня вечером Нелли поедет ее встречать. Клавдия сразу упала в обморок.

Я пришла в изумление.

— Клавдия упала в обморок? Как я была не права. Чуткий все же она человек. Я думала, что она спoсобна страдать только из-за кошки Изи.

— Страдает, очень страдает, — компетентно заверила Маруся. — Заставила Нелли заказать тебе самый дорогой венок, правда, старушка, денег не дала, но я взяла в твоей тумбочке. Не волнуйся, потом, когда-нибудь, я составлю подробный отчет. Наживаться на чужом горе никто не собирается.

Я прекрасно понимала, что рвение Маруси именно наживой и объясняется, но разоблачать ее не стала, поскольку не жадна.

— Как отреагировала на мою гибель Алиска? — внутренне сжимаясь, спросила я.

— Орала так, что и без всякой телефонной связи Москва услышала бы. Ей сообщила я лично.

— Почему?

— Потому, что Нелли наотрез отказалась.

— Значит, говоришь, она кричала. Маруся, прежде чем ответить, презрительно сплюнула.

— Ой, старушка, убивалась Алиска так, словно свою любимую шляпку хоронить собралась. Вот артистка — так артистка! Я прямо вся киплю.

— А никого не удивило, что хоронить будут, не открывая гроба?

— Абсолютно никого. Зная, старушка, тебя при жизни, все приняли и посмертные причуды. Приняли и очень скорбят. Одна лишь Тоська, осознав, что хоронить будут в закрытом гробу, сказала: «Жаль, я собиралась прийти с мужем». Я прямо вся возмутилась, но бесполезно. Тоське хоть бы хны. Она бессовестная вся насквозь. Ну ты же эту язву знаешь.

Да, я знала свою подругу Тоську. Она жутко завидовала моей красоте и безумно ревновала к своему мужу. Еще бы ей не ревновать, когда сама она щепка ну просто суповой набор, а муж ее любит формы, хоть и болван облезлый.

— Ах, как мне хочется лишь одним глазком взглянуть на этот фарс, — потягиваясь от удовольствия, сказала я. — Переодеться, загримироваться и взглянуть.

Маруся отчаянно запротестовала.

— Ты что, старушка, собралась испортить всю мою работу? — завопила она. — Только попробуй, тогда я пристроюсь сзади и стану кричать, что ты жива, — пригрозила она, после чего я сразу сделалась шелковой и пообещала не покидать ее квартиры ни на секунду.

Ночью я плохо спала и никак не могла дождаться начала похорон. Утром ни свет ни заря разбудила Марусю и заставила ее все повторить: что кому сказать, как с кем поступить.

Она послушно повторила, делая особый акцент на общении с Ниной Аркадьевной. И я, и Нелли, и Маруся — все мы понимали, что тетушка самое слабое звено в стройной цепочке нашей похоронной программы. Нина Аркадьевна, женщина дотошная, во всем сомневающаяся, запросто могла не поверить в мою смерть, не увидев меня в гробу собственными глазами.

Естественно, доставлять ей такую радость я не собиралась, а потому нужно держать ухо востро. Маруся в сотый раз клятвенно пообещала выполнить все мои рекомендации, выпила кофе и побежала хлопотать, а я уселась у телевизора, мучимая страшным нетерпением.

Глава 12

Все то время, пока меня пышно хоронили, я сходила с ума. Стрелки на часах словно заснули: или стояли на месте, или двигались нестерпимо медленно. Я сидела в пустой Марусиной квартире, сгорала от тоски, одиночества и любопытства, рисовала в своем воображении страшные душещипательные картины и даже всплакнула от жалости к себе.

Несмотря на то, что начало ритуала запланировано было на десять часов, — я бы сказала, на раннее утро, — закончилась церемония на удивление поздно. Маруся заявилась лишь к часу ночи, зареванная, убитая горем и сильно пьяная.

Она так вошла в роль, что напрочь забыла о моем пребывании в ее квартире и жутко испугалась, обнаружив свою «старушку» живой и в добром здравии, и, по-моему, даже огорчилась.

— Как? Это ты? — завопила она, шарахаясь от меня, как от зачумленной.

— Это я, — успокоила я ее.

— Но как же? — долго не хотела верить мне пьяная Маруся. — Этого не может быть.

Она еле ворочала языком и беспрестанно икала.

— Почему не может, когда очень может, — начала сердиться я.

— Но мы же, ик, только что тебя так хорошо похоронили, пышно… ик, и с почестями. Ой, старушка, как мы тебя поминали, — рухнула она в мои объятия и залилась слезами. — Как поминали…

— Вижу, — сдержанно констатировала я.

— Я еще ничего, а Нелли сама, как труп. Тосин муж повез ее к Саньке.

— Представляю.

— Нет, это, ик, невозможно представить. Старушка, это надо видеть.

— А Алиска? — решилась наконец спросить я о том что больше всего меня занимало.

— Ой, Алиска то и дело бухалась в обморок. Успокоилась лишь, когда ее окатили водой и испортили черную кружевную шляпу. Она скорбела больше всех, как настоящий убийца.

Маруся отбросила меня на край дивана, села, широко расставив ноги, обхватив голову руками и покачиваясь из стороны в сторону.

— Ой, сколько горя, ик, сколько горя видела сегодня, сколько слез, — причитала она. — Я прямо вся как есть расстроилась и рыдала. Рыдали все, абсолютно все, кроме Тоськи.

— А что Тоська? — заинтересовалась я, стаскивая с тумбообразных ног Маруси туфли на каблуках и пытаясь надеть на ее распухшие ступни тапочки.

— Тоська перепила и давай злословить. Вспоминала, старушка, какие-то твои грехи, лепетала что-то о расплате, о том, что ты, слышь, старушка, хотела увести у нее мужа, что грязно домогалась его. Я прямо вся ее осудила и даже собиралась подсветить ей фингал. Муж ее был не против, а Нелли не дала. Но все присутствующие ее осудили и дружно пообещали аналогичное поведение на ее похоронах. Я разозлилась по-настоящему.

— Если Тоська думает, что хоть кому-то нужен ее облезлый мужик, пусть срочно лечится от паранойи, — заявила я, чем порадовала Марусю.

— Точно, пусть лечится, — рискованно качнулась она вместе с диваном. — Ой, старушка, это ты?

Я устала признаваться в своем существовании и лишь укоризненно покачала головой.

— Слушай, ик, а зачем ты здесь, когда мы так чудесно тебя похоронили? Я прямо вся была на твоих похоронах. И как ты здесь?

— Я вылезла из могилы.

— Правда? — слегка изумилась Маруся. — Ну и правильно сделала, — беспечно махнула она рукой. — Пойдем выпьем за упокой твоей души.

— Тебе уже хватит.

— Мне — да, но тебе надо выпить, — заверила меня она, хватая за руки и тщетно пытаясь встать с дивана. — Выпьем и споем. Эту споем… Черт, какую же мы с Нелькой пели… А-аа! А ты такой холодный, как айсберг в океане, и все твои печа-али…

Маруся так загремела своим противным голосом, что соседи не выдержали и застучали в стену.

— Так вы еще и пели? — обиделась я.

— Пели всю дорогу! — бодро подтвердила Маруся. — Покойная была жизнелюбкой, и мы решили, что надо петь. Пили и пели. Поминали, ик, от всей души.

— Может, вы и плясали?

— Не-а… А что, это идея…

Она внезапно вскочила с дивана, сделала пару игривых скачков, но тут же рухнула на пол и захрапела.

Только в одиннадцать утра Маруся кое-как пришла в себя и смогла удовлетворить мое любопытство по-настоящему. Тогда я узнала, что никто, кроме Тоськи (ну, я ей еще покажу), не поскупился на венки и на добрые трогательные слова на лентах.

Самый дорогой венок был от Алиски, которая убивалась по мне сильнее всех. Было много цветов, много слез и много горя. Оркестр играл великолепно и все завидовали мне и говорили, что других похорон и себе не желают.

Я осталась довольна. Все прошло просто замечательно, за исключением инцидента с тетушкой. Нина Аркадьевна, не проронив и пары слезинок, тут же бросилась требовать у Нелли свидетельство о моей смерти. Таким образом, видимо, она пеклась о наследстве. Еще она хотела сразу же забрать мою коллекцию хрустальных фигурок, кое-что из шуб и много чего из антиквариата под предлогом, что оставлять это в пустой квартире опасно.

— Я быстро поставила эту выдру на место, — с гордостью сообщила Маруся. — Хорошо, епэрэсэтэ, что мы догадались состряпать фальшивку от нотариуса, в которой ты поручаешь все похоронные хлопоты Нелли. Только этим и отбились. Нелли сказала, что до получения наследства еще полгода, а свидетельство о смерти пригодится для всяких формальностей. «Или вы хотите заняться этими формальностями сами?» — поинтересовалась она. Тетушка сразу же остыла, но вещи прибрать попыталась. Их пришлось, старушка, буквально выдирать из ее жадных лап.

— Легко верю. Неужели эта нахалка не постеснялась даже своих умных детей? — удивилась я, зная, что с тетушкой приехал ее сын, а мой двоюродный братец Денис. Да и Клавдия была на похоронах.

Маруся горестно покачала головой.

— Представь себе, — вздохнула она, — Денис — славный парень. Я видела — он готов был сквозь землю провалиться, но молчал, как рыба об лед.

Я всегда жалела Дениса, действительно воспитанного, порядочного и интеллигентного. Его маменька затуркала беднягу донельзя. Он с детства не смел и рта раскрыть. Вот Клавдия — другое дело.

Я поделилась своими наблюдениями с Марусей.

— Клавдия да-а, — согласилась она. — Клавка так одернула мать, когда та попыталась настаивать на своем, что все мигом ее одобрили. «Какое свидетельство! — прикрикнула она. — Соня, наша Соня лежит в гробу, а ты талдычишь о каком-то свидетельстве о смерти. Тебе что, недостаточно гроба?» Тут Нина Аркадьевна и заткнулась.

— Клавдия прикрикнула? — не поверила я.

— Прикрикнула, старушка, да еще как. Вся на нервах, вся прямо на нервах. Бледная, постаревшая. Тебе почаще надо умирать, может, тогда будешь лучше знать своих близких.

Я прослезилась.

— И не подозревала, что Клавдия может кричать, — шмыгая носом, всхлипнула я.

— Истинные страдания, — шмыгнув за компанию своей «плюшкой», с пафосом произнесла Маруся. — Всем, старушка, было нелегко. Правда, многие из твоих подруг, несмотря на скорбь, вздохнули с облегчением, но, видит бог, им за то воздается.

Потом примчалась Нелли, и мы по второму кругу, уже более подробно, с массой мелких деталей обсудили мои похороны. Надо сказать, у Нелли память оказалась значительно лучше, чем у Маруси, и я узнала бездну всякого такого… Ну ничего, я еще оживу, узнают они меня!

Потом мы выпили за мое здоровье, за мое счастье и много еще за что. Когда Марусе показалось, что я вполне готова хладнокровно воспринимать цифры, стоящие на счете за похороны, она открыла мне во что обошлось это удовольствие.

Я ахнула и поделилась мыслью о том, что такие похороны пустят меня по миру.

— А ведь поминки еще не кончились, — напомнила Нелли, закусывая селедкой, — еще девять дней и прочее. Думаю, не стоит доводить до сорока. К тому времени тебе пора бы воскреснуть…

Ее слова повисли в воздухе, поскольку мы услышали пронзительный звон дверного звонка.

— Кто бы это мог быть? — растерянно спросила Нелли и поспешно осушила рюмку.

— Пойду посмотрю, — сказала Маруся, делая мне знак спрятаться.

Я без энтузиазма полезла в шкаф для посуды. Нелли прикрыла дверцы, оставив узенькую щель для воздуха, вернулась к столу, налила себе еще водки, воровато глянула в мою сторону и залпом опрокинула рюмку. Вот же алкоголичка.

Через минуту на кухне появилась Клавдия с Изей на руках.

— Не могу оставаться одна, — жалобно призналась Клавдия. — Проводила маму и брата… Ох…

— Ставь Изю на пол и вся присоединяйся к нам, — с подъемом предложила Маруся.

По мягкому шлепку я поняла, что Клавдия опустила свой сухой задик на стул, по более громкому и гулкому удару догадалась, что Изя спрыгнула на пол.

— Завидую вам, — призналась Клавдия. — Смогли взять себя в руки, а вот у меня не получается. Неужели ее убили по дороге из моего дома?

— Нет, по дороге в мой дом, — ревниво уточнила Маруся.

Я сидела в шкафу и млела от удовольствия. Когда бы еще на меня пролилось столько жалости и любви. И какой только дурак придумал, что жалость унижает? Это смотря какая жалость. Я бы таким образом унижалась бесконечно.

За столом тем временем разворачивалась самая заурядная пьянка, которую могло украсить лишь мое участие. Но поскольку я сидела в шкафу, задыхаясь от недостатка кислорода и от пыли (какая все же Маруся неряха), пьянка казалась омерзительной. У меня затекли ноги и ныла спина, а шея просто закаменела. К тому же что-то звенело в ушах и страшно мешало прислушиваться к разговору.

Короче, я поняла, еще немного — и я просто вывалюсь на пол, невзирая на полную уверенность Клавдии, что я добросовестно лежу в могиле.

Нелли и Маруся так увлеклись поминанием, что начисто забыли о моем присутствии в этом дурацком шкафу. Я уже проклинала и похороны, и тот день, когда эта глупая мысль пришла в Марусину голову. Я опять готова была добровольно сдаться убийце, даже сама наложить на себя руки, лишь бы не сидеть в этом жутком шкафу, на который у меня аллергия по сей день. Отчаявшись, я всякими осторожными междометиями начала подавать признаки жизни.

— Ой, что это? — испугалась Клавдия.

— Где? — искренне удивилась Маруся. Надо же, она еще удивляется!

— Там, в шкафу! — пропищала Клавдия.

— Это домовой, — успокоила ее Нелли.

Что за небрежность? Вот вылезу, узнают, какой домовой.

— Не обращай на него внимания, — посоветовала Маруся. — Давайте закругляться, у меня дела. Слава богу, вспомнила наконец-таки обо мне.

— Выпьем на посошок, — предложила Нелли. И начали пить заново. Ну и крепкие девки. А Клавдия? И она туда же. Никак не ожидала. В нашей семье никогда не было алкоголиков. Это она, видимо, пошла в свою тетку, сестру Нины Аркадьевны, мать Антона, мужа Нелли.

В общем, закруглялись мои подруги так долго, что вынудили меня опять напомнить о себе новыми междометиями. На этот раз в них вплелось кое-что из нелитературной формы.

— По-моему, домовой ругается нецензурно, — не очень трезво заметила Клавдия.

«Вот мерзавки, и Клашу мою споили, наклюкалась, дурочка», — возмущенно подумала я.

— А, ерунда, — заплетающимся языком успокоила ее Маруся. — Не бери в голову.

Слава богу, она не совсем бесчувственная, тут же успокоила и меня.

— Домовой, не сердись, еще одна рюмка, ой, я хотела сказать секунда, — крикнула Маруся в сторону шкафа и громко икнула.

«Черт бы вас всех побрал», — подумала я, пытаясь бесшумно поменять позу, но дверца внезапно Распахнулась, я протянула руку закрыть ее, не рассчитала и кубарем выкатилась из шкафа.

Мои члены так затекли, что я еще не скоро смогла бы расправить их до прежнего состояния, если бы не громкий нечеловеческий крик. Он мгновенно подавил меня на ноги.

Кричала Клавдия. Она кричала, выпучив глаза и широко раскрыв рот, а я смотрела на маленькую шпротинку, лежащую у нее на языке, и думала: «Хоть бы она не подавилась. Тогда хоронить придется ее и уже по-настоящему».

Я сделала шаг вперед, собираясь успокоить Клавдию, но она так шарахнулась, что едва не сбила с ног монументальную Марусю. Вот какова сила ее испуга. Я знала, что произведу впечатление, но о таком даже не мечтала.

Клавдия кричала долго. Никакие уговоры на нее не действовали. Нелли и Маруся, наплевав на конспирацию, всячески старались ввести ее в курс происходящего. Они щипали меня, заставляли приседать и бегать вокруг стола. Я даже два раза сплясала чечетку; но без пользы. Клавдия продолжала вопить.

Мы уже стали опасаться за ее психическое состояние, а я трижды подумала, что не прощу себе, если Клавдия станет идиоткой. Она и так несчастна до предела и вполне может рассчитывать на диагноз, по которому дают инвалидность второй группы, а тут еще я со своими похоронами.

В общем, быть бы беде, если бы не кошка Изя. Она даром времени не теряла и, пока кричала ее хозяйка, спокойно лакомилась шпротами на столе. Когда шпроты закончились, она спрыгнула на пол и принялась ласково тереться о мою занемевшую ногу. Лишь это убедило Клавдию, что я не труп, вылезший из могилы, а вполне здоровая, хоть и едва живая после долгого сидения в шкафу.

— Соня! Так ты не умерла! — Клавдия, бросившись мне на грудь, разревелась.

Я сразу же подумала о том, что в нашем кругу существует добрая традиция время от времени бросатся друг другу на грудь. Сейчас вот настала очередь Клавдии. Я не возражала, обняла ее покрепче, давая понять, что стоять буду столько, сколько надо.

Теперь нам предстояло пережить длительный процесс ее рыданий. Нет, кто бы мог подумать, что Клавдия так эмоциональна!

С трудом успокоив сердечную, мы бросились наперебой рассказывать обо всех моих несчастьях, начиная со скрипа полов на вилле в Сестрорецке и заканчивая гибелью Марины из Челябинска. Клавдия слушала внимательно, стараясь как можно реже смотреть в мою сторону.

— Надо сейчас же сообщить маме, папе и Денису, — заявила Клавдия, когда мы иссякли.

Нелли и Маруся сразу запаниковали. Я одна сохраняла хладнокровие.

— Зачем? — строго спросила я.

— Чтобы они не волновались, — пояснила Клавдия; — Чтобы успокоить их.

— Ты всерьез собираешься успокоить свою матушку известием о Сонькином воскрешении? — с сомнением поинтересовалась Нелли.

— В то самое время, когда она так счастливо успокоилась ее смертью, — весомо добавила Маруся.

С большим трудом удалось убедить Клавдию в необходимости хранить тайну моего жития и доброго здравия. Мы настаивали, зная, что, раз пообещав, Клавдия не нарушит данного слова. Наконец удалось вырвать из нее клятву, после чего протрезвевшая Маруся решительно свернула пьянку под предлогом, что покойнице нужен покой.

И в самом деле, бессонная ночь с убитой горем Марусей, нервотрепка с моими похоронами, совершенно жуткая сцена с Клавдией — все это изрядно утомило меня. Захотелось любви.

Но откуда взяться любви, когда я на неопределенное время заточена в квартире Маруси. Именно об этом я сообщила ей, после того как мы проводили до двери Клавдию и Нелли.

— Старушка, ты неугомонная, — осудила меня Маруся. — Под тобой земля горит, а ты просишь любви. Я и то прямо вся забыла про любовь. Ну где я тебе возьму эту любовь? Это, наверное, недешево будет стоить.

— Не знаю, придумай что-нибудь. Должна же я как-нибудь развлечься.

Маруся ошеломленно уставилась на меня.

— Епэрэсэтэ! Неужели тебе еще мало развлечений? — едва не задохнувшись от изумления, спросила она. — Поверь, мало кому доступно такое. Шутка ли сказать: похоронить себя заживо.

— Ты считаешь, это способно развлечь?

— Мне, во всяком случае, скучать не приходится. Вся в делах.

— Это потому, что твоей жизни ничто не угрожает!

— Ну, не скажи. Сама знаешь, рядом с тобой небезопасно.

— Тем более. Пережив столько напастей, я особенно остро почувствовала свое одиночество и нуждаюсь в крепком мужском плече.

Маруся от удивления так широко распахнула рот, что у меня возникли опасения, не вывихнет ли она челюсть. Она уже два раза вывихивала.

— Крепком мужском плече? — завопила она. — Епэрэсэтэ! Ты, старушка, еще веришь в такое?

— Представь себе, да. Во всяком случае, когда дело касалось развлечений, я всегда могла рассчитывать на крепкое мужское плечо. А именно развлечений мне сейчас и не хватает.

— Не собираешься ли ты устроить развлечения в моей квартире?

— Ничего себе вопросик. А ты думала, что я буду сиднем сидеть на диване и смотреть телевизор? Тогда надо было Клавдию хоронить. У нее такое времяпрепровождение — норма.

Маруся закатила глаза, выражая крайнее возмущение. Я готова была к атаке. Предстоял неравный бой. Неравный, потому что проигрывала всегда Маруся. Не понимаю, что заставляет ее ввязываться в драку, когда заранее известно, что она обречена на поражение.

— Ну где я тебе возьму развлечение? — все еще сопротивлялась она. — Послушай, старушка, может, подогнать тебе своего профессора? Признаться, он изрядно мне надоел. Ах, черт, — с досадой хлопнула она себя по колену, — нельзя профессора. Он был на твоих похоронах.

— Ты за кого меня принимаешь? Хочешь из старого сундука вытащить своего древнего профессора и, стряхнув нафталин, предложить его мне? Мне, которая выгнала красавца Артура!

— А почему бы и нет? — удивилась Маруся. — Жизнь прекрасна в своем разнообразии.

— Да потому, что Артуру тридцать и у него бицепсы, как у… как у…

Я просто не нашла слов от возмущения, что очень на меня не похоже. Маруся осознала, наконец, степень своей не правоты.

— Не кипятись, старушка, — успокоила она. — Завтра что-нибудь придумаем.

Глава 13

Уже неделя, как я у Маруси. Каждый день она притаскивала мне свежие новости от подруг и развлечения из своего буфета.

Новости от подруг обнадеживали. Обо мне вспоминали все реже и реже. С одной стороны, обидно, конечно, но с другой — мы решили не тратиться на поминки.

А вот с развлечением все похуже. Оказалось, что в Марусином буфете можно разжиться чем угодно, только не любовью. Зато мне стало ясно, почему не устроена личная жизнь Маруси и почему она вынуждена довольствоваться профессором.

Претенденты на мои чувства были так «хороши», что хотелось их выгнать прямо с порога. Посмотрев на Марусин ассортимент, я пала духом.

«Господи, — подумала я, — неужели совсем перевелись на этом свете мужчины? Может, и правда повременить с поисками, пока не попаду на тот свет, если на этом остались одни жмоты, пьяницы, грубияны и тупицы».

Несмотря на то, что с любовью мне не везло, я не скучала: ведь поиск развлечений — тоже развлечение. Таким образом я, горя не зная, прожила восемь дней после своей смерти. Маруся носила мне деликатесы из буфета, поэтому беспокоило теперь лишь одно: как бы не растолстеть.

В общем, восемь дней прошли довольно беззаботно, а на девятый…

На девятый день Маруся вернулась с работы нагруженная, по обыкновению, как ишак. Помимо громадной сумки, она несла в руке двухлитровую бутылку орехового ликера, такую, с какими обычно имеют дело бармены.

— Ореховый, твой любимый, — сказала она, вручая бутылку мне.

— Спасибо, — поблагодарила я.

— Не мне спасибо, — загружая в холодильник продукты, уточнила Маруся.

— А кому?

— Нашей Нелли. Соседка сказала, что она приходила, долго звонила.

— Не правда, никто не звонил, — возразила я.

— Ну не знаю, старушка, может, ты спала или телевизор смотрела. Короче, дверь никто не открыл, Нелли оставила ликер соседке и ушла. Какая разница. Сегодня дата: девять дней — как раз отметим.

Маруся принялась деловито накрывать на стол, а я бросилась звонить Нелли. Дома ее не оказалось. Санькина няня сообщила, что Нелли на работе. Я тут же позвонила в «Гиппократ». Нелли долго не подходила к телефону, а когда подошла, сразу же рассердилась и накричала на меня.

— Ведь просила не трезвонить сюда, — выговаривала она. — Мне пришлось бросить дорогую пациентку и нестись в регистратуру, чтобы слушать всякие глупости. Этак вообще останусь без работы.

— Всего лишь хотела поблагодарить тебя за ореховый ликер, — оправдывалась я.

— Не говори глупости, — оборвала меня Нелли. — У моей пациентки сложный стресс, а как я буду его снимать, если сама в том же состоянии.

— Я приглашаю тебя на девять дней.

— Что? С ума сошла? Никаких «девяти дней»! У меня еще два вызова на дом, и вообще не знаю, когда вернусь к своему Саньке. С твоими похоронами я уже забыла, как выглядит мой ребенок, — с этими словами Нелли бросила трубку.

Я не обиделась. С тех пор как бедняжка устроилась в эту частную лечебницу «Гиппократ», богатые истерички высосали из нее все жизненные соки, оставив сухую смесь недостатков, и наша Нелли стала похожа на бенгальский огонь.

Я вернулась на кухню. Там Маруся любовно хлопотала над столом.

— Ну что Нелли? Будет сегодня? — спросила Маруся, с нежностью стаскивая шкурку с копченой скумбрии, истекающей ароматным жиром.

— Нелли злая, как собака, — ответила я, хватая палку сырокопченой колбасы и с остервенением сдирая с нее упаковку. — В данный момент она пестует богатую истеричку.

— Тогда понятно. Работа, прямо скажем, не мед. Не каждый может часами копаться в чужой душе.

— Лично у меня нервы не выдержали бы.

— Да и вредно это, — согласилась Маруся, тоненькими ломтиками нарезая розовую буженину. — Того и гляди нахватаешься чужих тараканов.

— А у Нелли с детства своих хоть отбавляй. Я давно заметила: что ни психолог, то бездна проблем в личном плане. Комплексы всякие и тому подобное. Вот Алиса. Разве не помешана она на своих шляпках?

— Да, — поддержала Маруся, приступая к осетровому балыку, — вся помешана. То же и с психиатрами. У каждого доктора свои вальты. Короче, у кого что болит, тот о том и говорит. Вот я, как истинный философ, люблю пожрать, поэтому держусь ближе к буфету.

Я вспомнила о холодной закуске из кальмаров и принялась распечатывать банку. Помогать Марусе — не мое удовольствие. Просто я ей благодарна за то, что сегодня, в такой день, она пришла без претендента, которые мне до чертиков надоели, и потому я всячески старалась показать Марусе свое расположение.

В один миг мы заставили стол различными деликатесами, водрузили в центре бутылку орехового ликера и графинчик с водкой. Маруся ничего, кроме водки, не признавала.

— Ох, старушка, люблю же я пожрать и выпить, — радостно призналась она. — Хоть мужика мне не давай, когда случается такой стол.

— А случается он постоянно, — вставила я. Мы расселись по своим местам, разлили водку и ликер по стопкам, подняли их.

— Ну, с богом, — сказала Маруся и ловко опрокинула стопку в рот.

— С богом, — подтвердила я и собралась точно так же поступить со своим ликером, но в этот момент раздался звонок в дверь.

— Черт, кого это нелегкая принесла, — проворчала Маруся, поднимаясь со стула и запихивая на ходу в рот маринованный грибочек. — Сонька, спрячься на всякий случай в шкаф.

Я, так и не выпив ликера, полезла в шкаф, да не в тот, что стоит на кухне, в котором надо складываться втрое. Нет, на этот раз я разместилась с большим комфортом, оккупировав стенной шкаф, расположенный в коридоре. Этот шкаф устраивал меня и потому, что из него прекрасно просматривалось все, что происходило за кухонным столом.

Очень быстро я узнала, кто на этот раз решил нагрянуть в гости к Марусе. Узнала и прямо остолбенела в своем шкафу.

— Какое горе, какое горе, — прозвенел мимо меня голос Алисы.

— Да, да, да, — довольно артистично вторила ему Маруся.

— Приехали на поминки, а Нелли сказала, что поминок не будет, — звенел восхитительный голосок.

«Кто это мы? — насторожилась я. — Не притащила же Алиска из Питера всю свою или, что еще хуже, мою родню. С нее станется».

— Присаживайтесь, сейчас помянем нашу незабвенную старушку, присаживайтесь, — приглашала тем временем Маруся за наш стол с явно излишним радушием. — Чем богаты, тем и рады.

Что значит «чем богаты»? Стол ломится от еды — и какой еды! Я сейчас захлебнусь собственной слюной.

— Садитесь сюда, молодой человек, — вовсю радушничала Маруся. — Извините, не знаю вашего имени, Алиса нас не представила.

«Молодой человек?!! Это еще кто?»

Я не выдержала и осторожно выглянула в щель. Господи, лучше бы я этого не делала. От ужаса я чуть не повторила подвиг выпадения из шкафа. Боюсь, ни Алиса, ни ее молодой спутник не поняли бы моего смертельного номера.

И неизвестно, чем закончился бы этот трюк. Возможно, меня добили бы прямо у Маруси на глазах. Именно добили бы, потому что спутником Алисы, естественно, был тот самый Сибирцев Владимир, который так нагло лез в мой дом, а потом еще и угрожал мне пистолетом в дядюшкином подъезде.

«Какая наглость, — вне себя от бешенства подумала я. — Мало того, что Алиска заявилась из Питера осквернять мою память, так еще и убийцу с собой притащила. Нет, она совершенно разложившийся человек. Такое сотворить на девять дней!»

Тем временем молодой человек представился ни о чем не подозревающей Марусе, уселся за стол и принялся ее обвораживать. И обворожил до того, что она скормила ему и Алиске всю нашу закуску. К тому же этот Сибирцев оказался сладкоежкой и, с Алиской на пару, слопал все пирожные и высосал весь мой ликер. Маруся, не отставая, поминала меня водочкой.

В общем, пир горой и без моего участия. А мне оставалось только корчиться от злости в шкафу да бороться с желанием выскочить и надавать подлой Алиске пощечин.

Надо сказать, что бороться мне пришлось довольно долго. Алиска расчувствовалась, принялась вспоминать наше детство и заливаться слезами. Сибирцев, черт бы его побрал, тиская эту дуру, успокаивал ее, утверждая, что знает настоящую дружбу не понаслышке, а потому очень ей сочувствует.

Пока они друг другу сочувствовали, я каменела в стенном шкафу, с ужасом представляя себе, что было бы со мной в том, в кухонном, в котором я томилась при Клавдии.

Короче, они не ушли, пока не доели все закуски и не допили весь ликер. Два литра! Кошмар! Что за люди?!

Когда за гостями захлопнулась дверь и Маруся крикнула: «Выходи!» — я выбралась из шкафа и с тоской уставилась на опустевший стол.

— Маруся, что это? — не веря глазам, спросила я.

— Ну, помянули тебя немножко, — смущаясь, робко пояснила она.

Хорошо, хоть не всю совесть потеряла.

— Помянули? — возмутилась я. — Да просто смели все подчистую, как говорится, до шпента. Мне что же теперь, ложиться голодной? Почему ты не выгнала эту предательницу?

— Было неудобно, она не одна, — виновато мямлила Маруся.

— Конечно, не одна, а с убийцей. Ты не обратила внимание на имя молодого человека?

— Нет, а что?

— А то, что это он. Сибирцев, лез в мой дом и угрожал пистолетом!

Маруся где стояла, там и села.

— Не может быть, — простонала она.

— Выходит, что может. И какова наглость — ввалиться в квартиру, где я… где ты… где мы…

Я была вне себя от ярости. Слова буквально застревали в моем горле.

— И главное, сожрать всю закуску, — наконец нашла я точные слова. — И осквернить обо мне всю память.

— Бог их за это накажет, — пообещала Маруся.

— Ну конечно, накажет, да я-то осталась без ликера и без ужина. Зато Алиска произвела разведку.

Зачем она приходила? Думаешь, просто так?

— Теперь уже так не думаю, — вздохнула Маруся и с сожалением посмотрела на опустевший стол.

— А я точно знаю — она хотела удостовериться, что меня здесь нет. Видимо, не только Нина Аркадьевна, но и Алиска хочет видеть свидетельство о моей смерти. А ты приваживаешь ее, подлую, к нашему дому. Увидела молодого мужика и сомлела, и отдала все. Все! И свое, и мое! И ликер в придачу! Ты бы еще распахнула шкаф и показала меня, приросшую к стене: нате, мол, убивайте…

Долго я бушевала, да и было от чего. Маруся спряталась за чувство вины. Она сидела, опустив голову, и молчала. Потом со вздохом поднялась и принялась мыть посуду. Пустые тарелки из-под закуски.

Качественно отругав Марусю, я удалилась в спальню, чтобы в такой знаменательный день заснуть голодной.

Маруся еще долго топталась по комнатам, охала и вздыхала, но позвать меня, дура, не решалась.

Не помню, как я погрузилась в тревожный сон, но зато на всю жизнь запомнила пробуждение. Проснулась я от странных трубных звуков, доносящихся из гостиной. Мгновенно вскочила с кровати и выбежала посмотреть, нет ли там умирающего слона. Тут же выяснилось, что звуки издавала Маруся. Она сидела на полу и, прижимая к уху телефонную трубку, стонала, точно тяжелобольной слон.

— Что случилось? — спросила я, чувствуя, что на мой позвоночник ложится иней.

Маруся сердито отмахнулась и всхлипнула:

— Какой ужас! Я прямо вся упала!

Так вот почему она на полу.

Ни секунды не медля, я выхватила трубку из ее руки и прижала к своему уху. Оказалось, что ужасами пичкает Марусю Нелли.

— В чем дело? — закричала я. — Почему Маруся стонет, как одинокая роженица?

— Мне только что из Питера позвонила Ольга и сообщила, что Алиса при смерти, — выпалила Нелли. Я издала стон, не уступающий Марусиному.

— Она что, уже успела смотаться в Питер? — тем не менее поинтересовалась я.

— Нет, она здесь, в Москве. Ольга просила, чтобы я отправилась в больницу и узнала обо всем подробно, но у меня с утра прием. Может, Маруся сможет?

Вот они, родственники! Родная сестра, называется! Алиса при смерти, а Ольга, вместо того чтобы, бросив Кирю, мчаться в Москву, звонит черт-те кому и просит черт-те о чем. Я всегда знала, что с Алискиной Ольгой любая игра лишь в одни ворота.

— Да что же случилось-то с Алиской? — уже с сомнением спросила я. — Еще вчера она сидела у нас на кухне, обжиралась балыком и тискалась со своим хахалем. Не он же затискал ее до смерти.

Нелли всхлипнула. Подумать только. Ей уже жаль эту убийцу.

— Я звонила в больницу, — сказала Нелли. — Алиса в реанимации в очень критическом состоянии. Она отравилась каким-то ореховым ликером.

— Не каким-то, милочка, а твоим, — все еще не веря в серьезность обстановки, заметила я. — Я тоже намеревалась попробовать этого ликера.

— Что ты мелешь? — рассердилась Нелли. — Чувствую, вы там пьете беспробудно. Совсем спятили. Не знаю никакого орехового ликера.

— Как это не знаешь, когда сама принесла его вчера и оставила Марусиной соседке.

— Ничего я не приносила!

И тут у меня ноги подкосились.

— А кто же тогда его принес? — упавшим голосом спросила я.

Маруся, внимательно слушавшая наш разговор, сорвалась с места и понеслась в прихожую. Я, забыв о том, что покойница, понеслась за ней.

Допрос соседки добил нас. Я, стоя на лестничной площадке босиком и в ночной рубашке, долго не хотела верить, что Нелли — высокая, стройная, кареглазая блондинка.

— Нет, — утверждала я, — она маленькая, толстенькая, голубоглазая брюнетка.

Но соседка стояла на своем, и нам с Марусей пришлось убедиться в том, что ликер принесла не наша Нелли, а какая-то другая, не знакомая нам.

— Вообще-то описания слишком напоминают саму Алиску, — входя в квартиру, сказала Маруся.

— Не думаю, что Алиска стала бы травить себя и своего хахаля. Ведь он тоже пил ликер. Конечно, насколько мне было видно из шкафа.

— Пил, пил, — подтвердила Маруся. — Еще как пил. Он-то его весь и высосал, Алиска так, чуть пригубила, бедняжка.

Пронизывающая телефонная трель заставила нас кинуться в гостиную. Снова звонила Нелли.

— Ну что, — строго спросила она. — Едет Маруся или не едет?

— Едем обе, — сообщила я.

— С ума сошла! — испугалась Нелли. — Не забыла, что ты покойница?

— Мне слишком часто об этом напоминают, но к Алисе я все равно поеду.

— А как же конспирация?

— Дорогая, как ты думаешь, если высокая, стройная блондинка, назвавшись твоим именем, приносит Марусе двухлитровую бутылку орехового ликера, хотя все знают, что она пьет только водку, может это показаться нормальным?

— Нет, конечно.

— А если эта блондинка приходит как раз в тот момент, когда Маруся на работе?

— Да, что-то здесь не так, — послушно подтвердила Нелли.

— А если эта блондинка передает ореховый ликер, который люблю я, Марусе и обязательно через соседку? Что ты скажешь на это?

— Когда это было?

— Вчера!

Нелли выдержала паузу. Видимо, она занималась какими-то сложными психоаналитическими размышлениями.

— Черт, кто-то нас раскусил, — очень мудро заключила она.

— Что бы я без тебя делала, — не удержалась я от сарказма. — Тут и коню ясно, что этот кто-то отравить собирался никак не Марусю, и уж, конечно, не Алиску. Бедняга пострадала случайно, но зато теперь я точно знаю, что к убийце она не имеет никакого отношения. Знаю так же хорошо, как и то, что сидеть мне в этой квартире нет никакого смысла.

— И что ты собираешься делать? — испугалась Нелли.

— Жить, — сообщила я с оптимизмом приговоренного. — Просто жить. Сейчас навещу Алиску, а потом отправлюсь в свою квартиру.

— Но это же глупо!

— А сидеть в Марусиной квартире и ждать, когда меня пришлепнут, — умней?

Нелли не нашлась, что ответить. И никто не нашелся бы. Кому-то нужна моя смерть. Ну что тут скажешь?! О том, что я жива, знали только Маруся, Нелли и Клавдия. Ну, естественно, и я. Я не в счет. Маруся тоже. Нелли тем более. Остается Клавдия.

— Неужели Клавка проболталась Нине Аркадьевне? — словно прочитав мои мысли, спросила Нелли. — Поверить в это не могу.

— Я тоже, но другого объяснения не нахожу. Нелли почему-то воспряла духом.

— Я всегда говорила, что Алиска неспособна на сильный поступок, — тоном победителя заявила она. — Теперь сама видишь, что это Нина Аркадьевна. Кроме нее, никого твоя смерть не колышет. Уж теперь-то ты видишь сама.

Признаться, я пока не видела ничего, кроме того, что Алиска лежит в реанимации. Вернее, это мне еще только предстояло увидеть.

Глава 14

Маруся знала, как обращаться с медработниками. Мы ворвались в больницу с тремя сумками, доверху набитыми продуктами, но когда добрались до третьего этажа, — реанимация располагалась там — продуктов с трудом можно было наскрести на одну сумку.

Зато мы со всеми подробностями узнали точный диагноз Алисы, узнали о ее самочувствии на данный момент, а главное, о самочувствии ее спутника. Точнее, об отсутствии у него всякого самочувствия, потому что о Владимире Сибирцеве теперь можно было говорить только в прошедшем времени. Он приказал долго жить . Я тут же пожелала взглянуть на труп, и мне не отказали, тем более что глядеть на него мог теперь каждый, кому не лень. Зрелище, должна сказать, безрадостное, хоть он и мой враг. Совершенно голый и жалкий Сибирцев, накрытый застиранной простыней, лежал на каталке. К его посиневшей ноге был привязан номерок. Каталка — в ожидании медбратьев из морга — одиноко стояла посреди коридора, и все старались обходить ее.

Я потопталась возле каталки, вспоминая, сколько ужаса натерпелась от этого голого Сибирцева. Ну, не этого, конечно, а того, живого и уверенного в себе. Думал ли он, тряся у моей спины пистолетом, что стоит значительно ближе к смерти, чем я?

Нет, не думал. А уж о том, что умрет, если можно так сказать, спасая меня, даже и не подозревал. И слава богу, потому что узнай он, что должен умереть моей смертью, не задумываясь пристрелил бы меня там, в подъезде.

Не испытав никакого удовлетворения, я покинула покойного и отправилась взглянуть в прозрачные (лаза Алисы. Кто она, враг или друг, хотела я прочесть в этих глазах. Лишь сейчас я поняла, как дорога мне эта бронзовая статуэтка с куриными мозгами.

"Ну почему, почему я переоценила ее возможности? — галопируя за Марусей по ступенькам вверх, думала я. — Неужели не ясно, что Алиса неспособна на преступление. Она неспособна на него хотя бы потому, что напрочь лишена самостоятельности.

Даже удивительно, как она сообразила завести любовника. Наверняка кто-то надоумил. Но кто? Не Ольга же".

Я надеялась, очень надеялась получить ответы на все вопросы сегодня, потому что уже знала, что Алиса останется жива, поскольку ликера выпила мало. Врач уверял, что она пришла в себя и самочувствие ее вполне сносно.

Содержимое нашей сумки подействовало на медсестер магически, и мы с Марусей беспрепятственно проникли в палату интенсивной терапии.

Алиса лежала, опутанная какими-то трубками, делающими ее похожей на космонавта. Лицо безжизненно и желто. Маруся бегло глянула на несчастную, сказала: «Порядок!» — и побежала предлагать врачам свою помощь. Точнее, мою помощь, поскольку, когда речь заходит о кошельке, Маруся становится тверже скалы.

Я осталась в палате, не в силах оторвать глаз от лица Алисы. В душу мою закралось сомнение. Я не могла поверить в оптимизм врачей — так безжизненно выглядела моя подруга.

«Чувствует себя вполне сносно? Да жива ли она? — с болью в сердце гадала я. — И давно ли врачи к ней подходили?»

Захотелось бежать в коридор и бить тревогу, но сомнения разрушила сама Алиса. Она приоткрыла глаза и сквозь ресницы взглянула на меня. Я вспомнила реакцию Клавдии и испугалась, что окончательно добью бедняжку своим воскрешением, но Алиса улыбнулась и еле слышно произнесла:

— Со-ня… Со-неч-каа…

— Да, да, — встрепенулась я и схватила ее за ру — Говори, говори…

— Я знала, что первой увижу тебя.

Я обрадовалась и в умилении залепетала:

— Да, да, я очень спешила…

Алиса судорожно глотнула воздух и неожиданно спросила:

— Сонечка, расскажи мне, как тут?

«Вот те на. Где „тут“? Что она имеет в виду?» — внутренне насторожилась я.

— Ты уже видела ангелов? — продолжала интересоваться Алиса.

— Ангелов? — тупо переспросила я.

— Да, Сонечка, ангелов. Какие они, ангелы?

— Ах, ангелы, — еще тупее обрадовалась я. — Ангелы… Ну это такие прекрасные юноши… с большими крыльями. Точь-в-точь как тот, которого мы в детстве каждый день видели из окна.

Напротив бабушкиного дома на Васильевском была католическая церковь с ангелом на куполе. Просыпаясь, я каждое утро бежала к окну и смотрела на его засиженные воронами крылья.

Алиса еле заметно улыбнулась и спросила:

— А когда я увижу их?

— Ангелов?

— Да, ангелов.

Я совсем не знала, что ответить, потому что от волнения туго соображала, но в этот момент дверь распахнулась и в палату ворвалась Маруся. Алиса с удивлением посмотрела на нее:

— Маруся, и ты здесь?

— Ну да, а где же мне еще быть, когда ты такой номер выкинула? — заявила Маруся.

— А как же это с тобой случилось? — опечалилась Алиса.

— Что «это»? — не поняла Маруся.

Я украдкой шепнула:

— Она думает, что мы все на том свете. Не стоит ее разочаровывать, а то она придет в ужас, узнав, что я воскресла.

— Да, это ее добьет, — шепотом согласилась Маруся и уже громко засюсюкала:

— Все хорошо, дорогая, а вот сейчас врачик придет.

— И врач тоже здесь? — неприятно удивилась Алиса.

На лице ее было написано: «Что же это такое, стоит только мне умереть, как и все сразу туда же».

— Почему она еле ворочает языком? — спросила меня Маруся.

— Надо было тебе попробовать вчера орехового ликера, тогда и узнала бы, почему. Лучше скажи, что говорит врач. Как он оценивает ее состояние?

— Ты же слышала: как вполне сносное.

— Господи, что же тогда, по его мнению, несносное?

— Ты забыла, это реанимация.

Пока мы с Марусей перешептывались, Алиса смотрела на нас, но, видимо, плохо соображала. Вскоре она закрыла глаза и заснула. Мы вышли из палаты.

— Куда ты теперь? — спросила Маруся, протягивая мне длинный список лекарств, необходимых для лечения Алисы.

— Сначала по аптекам, потом домой, — ответила я. — Если можешь, пошли со мной.

— Конечно, пойду. Не бросать же тебя одну. Мне в аптеке тоже кое-что нужно. К черту буфет. Возьму отгул.

Отправились по аптекам. Маруся при этом пользовалась моим кошельком, как своим. Хотя пример неудачный. Пользуйся она своим кошельком, была бы значительно скупее.

Набрав лекарств, мы, усталые, отправились ко мне домой.

Комнатное растение Алиса, лежащая в реанимации, — противоестественное зрелище. Такое (не дай бог, конечно) больше подошло бы Нелли, любительнице быстрой езды, или мне, ведь я, как выяснилось, и дня прожить не могу без какого-нибудь на меня покушения. Даже Маруся легко могла попасть в эту палату от сексуального истощения, пьянства или обжорства. А вот Алиса явно пострадала без всякой вины.

Погруженная в эти мысли, я совсем потеряла чувство реальности и в свой собственный двор ворвалась как ни в чем не бывало, словно не меня здесь пышно хоронили десять дней назад. Маруся, похоже, тоже не врубилась, иначе не стала бы задавать глупых вопросов типа: почему соседи на твое приветливое «здрасте» отвечают полным остолбенением?

Я же находилась в таком состоянии, что даже и этого не заметила. Просветил нас Аким, позвонивший в дверь через десять минут после того, как я, под прикрытием Маруси, смело ворвалась в собственную квартиру и бросилась шарить по углам в поисках злодеев и злоумышленников.

Аким позвонил, я открыла. Увидев стоящего на пороге соседа с открытым ртом и выпученными глазами, я обрадовалась:

— Очень вовремя, проходи.

Аким, вместо того чтобы проходить, попятился, схватился за голову и взвыл:

— Уже! Пришла! Так рано?

Не подозревая, что в виду имеется белая горячка, а не я вовсе, я рассердилась и возмутилась:

— Почему это рано?

— Потому что всего три дня пью, — честно признался Аким.

Я сказала, что, конечно, благодарна ему за такую откровенность, но это меня не касается. Во всяком случае, не до такой степени, как то, почему в кранах нет воды.

Аким слегка пришел в себя и доложил, что воду он перекрыл самолично, ведь любил покойную при жизни и потому боялся за ее имущество после смерти. Тут только я сообразила, в чем дело. Я втащила Акима в прихожую, закрыла дверь и клятвенно заверила, что произошло недоразумение.

— Жива, несмотря на пожелания многих, — категорично заявила я и заставила Акима потрогать меня рукой, пока он не начал задавать вопросы про ангелов.

Он пощупал меня сначала с опаской, потом уже с удовольствием и заключил:

— Теплая.

— Вот именно! — подтвердила я. Аким улыбнулся.

— А соседи глазам своим не поверили.

— Ничего, скоро перестанут сомневаться, — свирепо пообещала я.

За что мне нравится Аким? Он никогда не задает лишних вопросов. Выяснив, что я достаточно жива, он сразу помчался за чемоданчиком. Через двадцать минут из всех кранов бежала вода, а сам Аким, сокрушая неприступную Марусю (при виде любого мужчины она приобретала именно такой вид), поражая ее своим блестящим умом и тонкой интеллигентностью, философствовал на тему: нужна ли борьба с криминалом в тяжелых условиях демократии. Традиционная водка «Абсолют» очень его при этом вдохновляла. Оказалось, что Марусю тоже весьма интересует эта тема, поскольку у ее буфета появилась вторая «крыша». Причем вторая «крыша» обходится значительно дороже первой, а дороже — это не всегда лучше. Причем эти обе «крыши» забирают так много, что у Маруси стали появляться сомнения: что хуже — рэкетиры или самые обычные воры.

— Неужели воры стали бы лазить в мой буфет каждый день? — консультировалась она у Акима.

— Не думаю, — глубокомысленно ответствовал он. — Каждый день вряд ли.

— А «крыша» порой и по два раза в день наведывается, — пожаловалась Маруся.

— А как же иначе? — констатировал Аким. — На то она и «крыша».

Они сидели рядком и ворковали ладком, ну прямо как два голубка. Зрелище не для смешливых. Маленький Аким и громадная Маруся.

Сорок минут беседы вернули Марусю в юность.

Она порозовела, засветилась и стала похожа на поросенка. Аким тоже был доволен. А я поражалась тому, как сильно он поглупел в присутствии Маруси. Неужели это заразно?

Когда в бутылке стало пусто, Аким поднялся и галантно поцеловал Марусе ручку.

— Уже уходите? — вспыхнув, спросила она.

— Да, дела, — напуская на себя важность, ответствовал Аким. — Надо работать, пока погода хорошая.

Маруся выглянула в окно.

— Да, прекрасная погода. Небо нынче голубое…

— Небо — крыша земли, — изрек Аким и с глубоким поклоном удалился.

Маруся зачарованно проводила его взглядом. В ее глазах легко читалось: «Куда моему профессору до этого непонятного Акима».

— Как думаешь, что он имел в виду? — не снимая с лица умиления, спросила она.

— Ну-у, учитывая его поэтический склад ума, думаю, речь шла о доме. В том смысле, что земля — это дом, а небо — крыша, и все мы живем в этом доме и под этой крышей, — пояснила я.

Маруся тряхнула своей кудрявой головой, шмыгнула носом-плюшкой и томно вздохнула.

— Нет, — возразила она, — он имел в виду другую крышу, типа той, что у моего буфета. Представляешь, что творится в космосе?

— Да черт-те что. Бури всякие, метеоритные дожди и прочие кошмары.

— Вот, а небо играет роль крыши, под его прикрытием мы живем и делаем всякие свои дела. Очень образно сказал Аким, — заключила Маруся, и взгляд ее предельно потеплел.

Признаться, я разницы не увидела. Моя трактовка была почти такой же, но не я же философ с кандидатской степенью. Это она у нас бывший доцент. Правда, марксистско-ленинский материализм сильно ее испортил — Маруся стала циником, но и демократия внесла свою лепту, сделав ее буфетчицей. Теперь она даже на небо смотрит, как на «крышу». Вот что делает с людьми демократия и торговля. Хотя в наше время эти слова считали синонимами.

— Как же я раньше не замечала твоего Акима? — прервала мои мысли Маруся.

— Вот уж не знаю. Я не скрывала дружбы с ним.

Да и ты его видела по крайней мере сто раз.

— А он женат?

— А ты как думаешь?

— Думаю — не женат. У него на рубашке нет пяти пуговиц и туфли не чищены.

Я не стала разочаровывать Марусю сообщением о том, что супружество никак не влияет на пуговицы Акима и уж тем более на его туфли. Когда он был женат, с пуговицами и туфлями происходило то же самое. Вряд ли жена успевала бы приводить их в порядок за то короткое время, какое Аким бывал дома.

— Я вот все думаю, старушка, — продолжила тем временем Маруся, — как ему нелегко живется в этом жестоком мире. С такой-то тонкой душой. А?

— Да-а, — подтвердила я. — Очень нелегко. Одиночество гложет. Он потерял почти всех своих близких друзей. Знаешь, какая самая часто повторяемая фраза в рассказах Акима?

— Нет, — замотала головой Маруся.

— «Ушел в запой и не вернулся». Иной раз вспомнит что-нибудь, встрепенется, повеселеет, начнет рассказывать о каком-нибудь кореше, да потом и сникнет. Я уже знаю: нет его, ушел в запой и не вернулся.

— Да ну. Ой, бедненький. Ничего, я заменю ему всех друзей сразу.

— Охотно верю. Главное, как отнесется к этому сам Аким. Он с характером.

— Ничего. Я тоже не ангел, — заверила меня Маруся, будто мне это известно меньше, чем ей.

Я пожалела, что не догадалась так близко познакомить их раньше, но сочла своим долгом предупредить:

— Аким — хороший парень, но запойный.

— Будем пить вместе, — окончательно решила Маруся.

Можно подумать, ему за ней угнаться.

Глава 15

Благодаря удачно сложившимся обстоятельствам я каждый день ходила к Алисе в сопровождении Маруси и Акима. Думаю, что именно поэтому еще жива. Тем более что парочка не покидала меня и в течение всего дня. Они понимали друг друга с полуслова. Туфли Акима теперь начищены, пуговицы пришиты. Маруся сияла от счастья, и моя кухня стала ей родной.

Я не возражала. Отгул Маруси плавно перетек в отпуск, и я понемногу почувствовала себя человеком, а не затравленной истеричкой.

Прошла неделя. Алиса оправилась и повеселела.

— Теперь я вижу, что ты не врала, — первое, что заявила мне она, когда окончательно пришла в себя и поверила в мое воскрешение.

— Ты о чем?

— Да о покушениях. Признаться, я хоть и волновалась за тебя, но до последнего сомневалась, не фантазируешь ли ты, не фантазируешь ли ты.

— До последнего? Как это понимать?

— Я хочу сказать, что теперь, когда меня отравили, совершенно ясно — над тобой нависла угроза. Нависла угроза.

Значит, если бы Алиску не отравили, я до сих пор была бы в ее глазах лгуньей? Непонятно после этого, для чего нужны лучшие подруги. Ладно, ментам надо долго втолковывать, что, когда человек серьезно опасается за собственную жизнь, это не плод его больного воображения и не результат мании преследования, а последствия нашей демократии, но чтобы самые близкие не хотели этого понимать? На кой черт тогда эти близкие нужны?

Я сказала об этом Алиске, но она лишь пожала плечами и буркнула:

— Ты слишком многого хочешь, многого хочешь. Приезжал Герман, мрачный посидел у постели блудной жены и уехал. Он узнал, что Алиса отравлялась не одна, а с молодым человеком, у которого это получилось более «удачно».

Я уверена, что он помилует Алису.

«Она наплетет ему таких плетушек, что Герман еще и прощения будет просить», — решила я.

Алиса рассказала о своем романе со всеми деталями, и я в который раз подумала: «Что может быть не правдоподобней самой жизни?»

Оказалось, она познакомилась с моим преследователем случайно. Задолго до того, как с ним познакомилась я. Ей и в голову не приходило, что ее Сибирцев Владимир имеет самое прямое отношение к бессонной ночи, проведенной мной на вилле в борьбе за шпингалет. Видимо, и Сибирцев не подозревал, что Алиса — истома его сердца — вернейшая подрyгa той несчастной жертвы, которой он житья не давал.

Бывает же такое! Знай я об этом раньше, может и удалось бы повлиять на него через Алису. Хотя вряд ли найдется идиот, который даст повлиять на себя Алисе. Кроме Германа, конечно. Да и Герман смотрит на жену как на предмет роскоши.

Спросить Алису, чем занимается ее муж, то же самое, что заставить бедняжку доказать теорему Ферма или обязать изобрести перпетуум-мобиле — вечный двигатель. Если несчастная не знает, чем занимается наша Нелли, что может сказать она о собственном муже и уж тем более о Сибирцеве Владимире, кроме того, конечно, что он по сто раз на дню признавался ей в любви и хвалил ее дурацкие шляпки.

В общем, полезного от Алисы я не узнала ровным счетом ничего, за исключением того, что ее роман с Сибирцевым был в той нежной стадии, когда влюбленные думают друг о друге черт-те что и живут, словно с завязанными глазами.

Днями и ночами Алиса, как сумасшедшая, восхищалась чистотой и благородством своего Владимира. Я не решилась признаться, что тоже немного знакома с покойным и совсем не обнаружила в нем этих качеств. Во всяком случае, при его жизни.

Алиса впервые решилась на роман. Хороша была бы я, заявив, что она изменила Герману с последним подонком и негодяем.

Но до чего же Алиска счастливая. Как судьба пестует ее? Она хотела принца и получила его. Почему мой Артур не умер раньше, чем я узнала о его жадности, трусости и склочности?

Мне всегда не хватало в этой жизни везения. Если бы я могла быть счастлива сейчас в своем скорбном одиночестве. В какой светлой тоске проходили мои дни, озаренные воспоминаниями о наших встречах. А теперь мне даже и думать об этом Артуре не хочется — столь мутен и сер осадок в моей душе.

Но хватит об этом. Скажу откровенно — никогда не подозревала, что успех так деморализует. Познав вкус любви и восхищение чужого мужчины, Алиска, очевидно, не остановится на достигнутом. Не станет она светло печалиться и предаваться скорбному одиночеству, а, напротив, постарается как можно реже вспоминать о гибели своего Сибирцева.

Я видела, как деморализованная успехом Алиска проветривала мозги молодого доктора, прямо лежа на больничной койке. Бедняга так ошалел от преступно синих глаз, что взялся самолично ставить ей капельницу, и тут же обнаружилось, что он понятия не имеет, как это делается. Не желая падать в Алискиных глазах, он героически тыкал в нее иголкой и сделал бы из руки решето, если бы мне это не надоело. Я отодвинула его и показала, что не так дело сложно, если точно знать, где вены и каким концом вводить иглу.

Когда бы мне было знакомо чувство зависти, я бы умерла при зрелище их «лямура». И ведь в руках у молодого доктора история Алискиной болезни, в которой совершенно определенно сказано, что ей уже сорок лет. Разве не о таком мечтает каждая женщина?

Когда доктора звали к другому больному и он с неохотой выходил из нашей палаты, Алиска уделяла немного времени и мне. Так я узнала потрясаюшую новость. Оказывается, на моих похоронах она подружилась с Клавдией.

Клавдия и Алиса. Нет более разных людей. И тем не менее они подружились, причем настолько, что умная Клавдия доверилась глупой Алисе и открыла свою тайну. Оказывается, у нее есть любовь.

Когда я узнала об этом, мне уже не захотелось сидеть у постели больной и наблюдать за развитием очередного романа. Я тут же (прямо из кабинета влюбленного доктора) позвонила Нелли и пообещала что через час она рухнет в обморок. Не дожидаясь конвоя (Маруся и Аким обещали прийти часа через два), я помчалась к Нелли.

Если бы я знала, чего может стоить мне такая беспечность, то задержалась бы в больнице. Но за неделю спокойной жизни я потеряла бдительность и не взяла такси, а поехала на метро.

Сообщение Алисы меня потрясло. Всю дорогу я пребывала в глубокой задумчивости. Не помню, как вошла в метро. Смутно помню, как, по обыкновению, «прихлопнуло» меня, когда проходила через турникет, как потом спускалась вниз, машинально переглядываясь на эскалаторе со всеми привлекательными мужчинами. Потом вышла на платформу, радуясь, что немноголюдно. Через минуту из туннеля показалась симпатичная морда электропоезда, и в этот момент произошло нечто странное. Я поняла это за несколько секунд до того, как оно произошло.

Здесь надо сказать, что в метро, когда поезд выползает из туннеля, я всегда стараюсь заглянуть в лицо машиниста, проверяя, выделит ли он меня из толпы. Это своеобразный тест на форму. Если машинист меня выделит, значит, я в ней, в форме.

Так произошло и на этот раз. Поезд медленно приближался, а я впилась глазами в лицо машиниста. На перроне не было достойных конкуренток и он, конечно же, смотрел на меня. Какое-то время смотрел с явным удовольствием, а потом вдруг напрягся и… И тут я получила два удара: один в спину, другой в бок. Сумочка выскочила у меня из рук и, как я узнала позже, погибла под колесами поезда. Ее перерезало надвое. Хуже было со мной. Я покатилась по перрону, задрав юбку и ноги выше головы прямо на глазах всех симпатичных мужчин, с которыми обменивалась взглядами на эскалаторе. При этом какой-то болван пробежался по моему опозоренному телу и умчался по своим делам.

В это время поезд остановился, двери распахнулись и вывалившая толпа прошлась по мне не хуже того болвана. Я едва не погибла от унижения.

Все произошло в считанные секунды. Я поднялась, когда поезд уже отходил. Поправив юбку и отряхнувшись, простилась с сумочкой и, прислушиваясь к боли в изрядно помятом теле, присела на скамейку. Я твердо решила дожидаться поезда здесь, а не забегать вперед с глупой целью отбить пальму первенства у случайных пассажирок.

— Вы живы? — неожиданно услышала я вопрос.

Повернула голову и обмерла. Стройный белокурый индивид лет двадцати пяти возвышался надо мной всей своей мышечной массой. Мужественный овал лица, прозрачные голубые глаза, тонкий ровный нос, по-детски припухлые губы с тонкой полоской рыжеватых усов, квадратный подбородок…

Я залюбовалась. Ничего не могу сказать — прекрасная особь мужского пола. Другого сына я себе и не пожелала бы, дай мне господь счастье материнства. Иначе я на него и не смотрела. Я же не глупая Алиска, чтобы до пенсии заглядываться на отроков.

— Вы ко мне обращаетесь? — с улыбкой женщины знающей себе цену, спросила я.

— Простите, я, кажется, на вас наступил, — смущаясь под моим пристальным взглядом, пробормотал он.

— Ах это были вы? — «приятно» удивилась я. — Ничего страшного, и в другой раз не стесняйтесь, когда попадусь на вашем пути.

Лицо молодого человека вытянулось.

— Вы сердитесь? — упавшим голосом спросил он.

— Я бываю капризна. Особенно когда по мне ходят в самом прямом смысле.

— Еще раз простите, но, к сожалению, другого выхода не было. Я пытался догнать того подонка, но не получилось. Он смешался с толпой, и я его потерял. Вы знаете этого типа?

Теперь настала очередь вытянуться моему лицу.

— Вы из милиции? — спросила я с избытком интереса.

Молодой человек нахмурился, а я задумалась: не переборщила ли.

— Хотите меня обидеть? — спросил он, и я поняла, что не переборщила.

— Нет, хочу дать вам понять, что ничего не понимаю. О ком вы говорите?

— О том негодяе, который вас толкнул.

— А разве это не вы? — искренне изумилась я. — Мой левый бок будет теперь цвета незабудки.

— Увы, да, виноват, но я говорю о том типе, который толкнул вас в спину, — пояснил молодой человек.

— Так вы были не один? — обрадовалась я. — приятно иметь такой успех у хулиганов.

— Вы, должно быть, очень храбрая девушка, раз смеетесь. Вас ведь только что хотели бросить под поезд.

Я внимательно посмотрела в его голубые глаза стараясь понять, не шутит ли он насчет девушки. Глаза были чисты, прозрачны и полны восхищения. Не шутит. Я вздохнула с облегчением.

«Что ж, не стану его разочаровывать», — решила я и ответила со всей любезностью, на какую только способна. Особенно после гибели моей сумочки.

— Надеюсь, перестану смеяться, если вы объясните, что произошло, — сказала я и благосклонно улыбнулась. Иногда я умею и такое.

Молодой человек, несмотря на мою улыбочку, пришел в замешательство.

— Разве вы не поняли? — растерянно спросил он.

— Даже не догадываюсь.

Бедняга задумался, причем выдержал, на мой взгляд, слишком длинную паузу, а потом с эмоциями неофита рассказал о покушении, не зная, что этот случай совершенно рядовой в моей жизни.

— Я заметил вас еще на эскалаторе, — едва ли не краснея, признался он. — И был потрясен, потому что не видел девушки красивей.

— Я тоже, — призналась я и подумала: «Это потому, что ты еще мало живешь».

— Потом уже невольно за вами следил. Когда увидел того типа, не знаю отчего, почувствовал тревогу. Он стоял на перроне у вас за спиной и как-то странно примерялся. Когда поезд выполз из туннеля, тип подобрался и резко шагнул вперед. Шестым чувством я предугадал его намерения и прыгнул, пытаясь отбросить вас дальше от поезда. Как видите, это удалось. Когда понял, что вы хоть и упали, но в безопасности, погнался за типом, но здесь мне не повезло. Неужели вы его не видели? Я покачала головой.

— Нет, и, пока вы сражались, могла погибнуть от ваших пинков и от ног пассажиров. Минуты две я изображала футбольный мяч. Говорю же, завтра буду цвета незабудки. Впрочем, я благодарна, конечно. Вы действительно спасли мне жизнь.

Молодой человек смутился еще сильней.

— Мне было приятно, — признался он.

— Рада, что доставила вам удовольствие, — опять не удержалась я от ехидства.

Черт знает, откуда берется это ехидство. Как увижу красивого мужчину, оно тут как тут.

— Однако у вас прекрасная реакция, — уже приветливо продолжила я. — Успеть выбить меня из-под носа убийцы, это что-то. Вы, должно быть, спецназовец?

— В далеком прошлом. Сейчас работаю в охранном агентстве.

«О, у нашего мальчика есть прошлое. Причем далекое. Сколько же ему? Блондины зачастую выглядят гораздо моложе своих лет. Мы с Алиской только на этом и держимся».

Я оживилась.

— В охранном агентстве? Это неплохо. Так вы и стрелять умеете?

— Умею, — с легкой усмешкой превосходства признался мой спаситель.

— Надеюсь, стреляете без промаха?

— Покойники не жаловались.

При слове «покойники» меня передернуло. Слово как слово, а до чего неприятное. Нет, надо прекращать эти страсти и возвращаться к нормальной тихой жизни, пока не поздно и меня еще принимают за девушку.

— Дорого вы берете с частных клиентов? — поинтересовалась я.

— Лично я ничего не беру, берет наша фирма в зависимости от контракта.

— Может, дадите адресок? Я имею в виду фирму. Молодой человек встрепенулся.

— У вас есть проблемы? — спросил он.

— А разве незаметно? Или для вас в порядке вещей, когда людей бросают под поезд? Погибнуть смертью Анны Карениной, конечно, приятно, но, надеюсь, у меня впереди другая судьба, и не буду ей изменять.

— Какие страшные вещи вы говорите, — с нежной интонацией упрекнул он. — Вы так молоды и красивы, что нелепо говорить о смерти. А если у вас проблемы, я охотно возьму большую их часть на себя.

Какое счастье! Не об этом ли мечтают все нормальные женщины? Не это ли свойство настоящего мужчины? Мне бы ухватиться за его мысль, но я решила проявить щепетильность.

— Неудобно отрывать вас от важных дел… — начала я, но он и слушать не захотел.

— Нет, нет, — возразил он, — я буду рад вам помочь. Запишите координаты и сразу же звоните, как только возникнет необходимость. Мгновенно приду на помощь. Кстати, как вас зовут?

— Соня.

— А меня Евгений. У вас красивое имя.

Я обиделась.

— Вы шутите? Это не имя, а скорее черта характера, которой, впрочем, я не обладаю.

Евгений смотрел на меня и явно не собирался расставаться.

— Знаете, — ласково, словно маленькой девочке, сказал он, — внутренний голос подсказывает мне, что вас надо проводить. Не против?

— Не против.

— О, а вот и поезд. В вагон? Я, не забывая, что меня принимают за девушку, резво прыгнула в вагон.

Глава 16

Евгений старался произвести на меня впечатление. Порой ему это удавалось. Если бы он молчал, а я говорила, впечатление было бы еще сильней. Таким образом он проводил меня до подъезда Нелли. Я обещала позвонить в ближайшие дни, и мы простились. Он сделал это неохотно, чего не могу сказать о себе, так как очень мне не терпелось сообщить Нелли потрясающую новость.

— Клавдия влюбилась, — выпалила я прямо с порога, едва открылась дверь.

— С ума сошла? — не поверила Нелли.

— Вот те крест!

Я торопливо перекрестилась.

— С чего ты взяла?

— Не я, Алиска.

Нелли схватилась за сердце.

— Эта-то дурочка здесь причем?

— Она мне и рассказала, — пояснила я.

— Алиска?

— Алиска.

— Про Клавдию?

— Про Клавдию, — подтвердила я, радуясь произведенному эффекту.

— Быть этого не может, — отрезала Нелли.

— Чего именно? Здесь много необычного.

— Ничего быть не может. Клавка не может влюбиться, не может подружиться с Алиской и уж тем более не станет открывать свою душу. Это я тебе как специалист говорю.

Меня поражает самоуверенность Нелли. Сама в трех соснах всегда путается, по малейшему поводу бежит советоваться со мной, да и вообще, трудно найти большего беспорядка в личной жизни, чем у этой специалистки. А сколько апломба!

Не представляю, какими советами она снабжает горемычных новорусских истеричек, но, думаю, после всех ее психоанализов и рекомендаций мужья имеют полное право прийти к Нелли на прием и набить ей, простите, морду. Если не набить, то хотя бы просто посмотреть на своего врага.

— Хорошо, — скрывая изумление, отвечаю я, — чем же тогда объяснить Алискины россказни? Ей что же, делать нечего?

— Когда ей делать нечего, она принимается за свою сестру Ольгу, — совершенно справедливо заметила Нелли. — А поскольку Алиске делать нечего постоянно, я из жизни Ольги знаю абсолютно все.

— Я тоже, но причем здесь Клавдия? Почему на этот раз Алиска принялась за мою сестру?

Нелли крепко задумалась, как настоящая специалистка.

— А может, она хочет пустить тебя по ложному следу? — после минутной паузы спросила она.

Я опешила.

— Постой, по какому следу? Мы же решили, что Алиска к преступникам непричастна.

— Это ты решила. Меня вот настораживает, почему Алиска сказала ментам, что отравленный ликер принес ее хахаль.

— Ничего удивительного, — возразила я. — Здесь я как раз ей благодарна.

— За что?

— Таким образом она избавила от неприятностей меня и Марусю.

Нелли удивилась.

— От каких неприятностей?

— Нам вовсе не хотелось, чтобы менты трясли всех наших знакомых, — досадуя на ее бестолковость, пояснила я. — Мало ли что всплывет наружу, да и времени жаль на все эти вопросы-допросы.

— А с покойника взятки гладки?

— Ну да, отравленный ликер — его рук дело, с ним и разбирайтесь.

Нелли — с выражением лица: дураков пруд пруди — покачала головой. Ее не убедили мои аргументы. Она имела свои.

— Не скажи Алиска, что ликер принес ее хахаль, и Герман никогда не узнал бы о существовании Сибирцева, — с видом триумфатора заявила она.

Ну да, верно. Алиске значительно безопасней сказать правду. Тогда Сибирцев оказывался случайной жертвой и «пытать» стали бы меня и Марусю. Теперь же начали интересоваться личностью покойного и даже допросили Германа. Выходит, выгораживая нас, Алиска подгадила себе. А зачем?

Мне стало обидно: пришла такая умная мысль и не в мою голову. Сразу захотелось возразить.

— Ты намекаешь на то, что поведение Алиски продиктовано не только благородством? Нелли неожиданно разозлилась.

— Ах, перестань болтать глупости, — одернула она меня. — Причем здесь благородство, когда речь идет о серьезных вещах. Раз Алиска пошла на неприятности с мужем, значит, она хотела избежать гораздо больших неприятностей. Уверена, то же и с Клавдией. Эти фантазии о любви неспроста.

Я пожалела, что дурочка Алиска лишена возможности слышать, какие дифирамбы поет ей Нелли. Вот было бы радости.

— По-моему, ты преувеличиваешь умственные способности нашей подружки, — заметила я. — Зачастую она не ведает, что творит. Как она могла подумать о Германе, когда в ее голове уже была мысль обо мне? А две мысли одновременно — это не для Алискиной головы. О фантазиях уж и речи быть не может. Бестолковое вранье — да. А фантазии — вряд ли. Слышала ты, какие на ночь сказки рассказывает Алиска своим племянникам?

— Нет.

— Тебе крупно повезло. Я не могу понять одного, как Ольга позволяет своим детям слушать такое. И как они до сих пор не стали умственными калеками, вот что непостижимо, но психическое расстройство им обеспечено. Все же Киря женился на очень бессердечной женщине. Неудивительно, что человек пьет.

— Ты могла его спасти, отдав руку и сердце, — ехидно вставила Нелли.

Я пропустила шпильку мимо ушей.

— Дело не в этом, — продолжила я. — Алиска неспособна свести две мысли в одну, а ты заподозрила ее в том, что она сочинила целый рассказ про Клавдию. Даже мне не всегда такое под силу.

Но Нелли никак не хотела согласиться со мной. Она долго приводила всевозможные аргументы, пока я не уморилась и не воскликнула:

— Хорошо, зачем нам ломать голову, когда можно поехать к Клавдии и спросить напрямую: влюбилась она или нет. Ты знаешь Клавдию. Она вся на принципах и лгать не станет.

Нелли такое предложение не понравилось.

— И чего мы этим добьемся? — спросила она.

— Узнаем, кто из нас прав. Между прочим, на меня сегодня было совершено еще одно покушение. Если Алиска к этому причастна, тогда, убей меня, она гений. Лежа на больничной койке…

— Как? — завопила Нелли. — На тебя совершено покушение, а ты талдычишь мне об этой умалишенной Алиске?

Я удивилась такой невоздержанности.

— Ну да, покушение, а о чем здесь рассказывать? В метро какой-то идиот намеревался бросить меня под поезд. Я чудом осталась жива. Что тут интересного?

— Влюбленность Клавдии, естественно, гораздо интересней, — с издевкой произнесла Нелли. — Прекрасный образец полного отсутствия логики.

— Почему это? — обиделась я.

— Потому. Непосвященному может показаться, ты сотрудничаешь с собственным убийцей. Другого объяснения твоему халатному поведению я дать не могу. Где эти придурки?

— Ты имеешь в виду Марусю с Акимом?

— Да. Почему они отпустили тебя одну? Я всегда терпеть не могла эту хабалку, а теперь и вовсе ее возненавидела.

— Когда вы вместе пили, а я сидела в шкафу, твоя неприязнь была незаметна, — демонстрируя оскорбленное самолюбие, вставила я.

— Да, пить с ней можно, и с ней можно только пить. Поэтому она так быстро нашла общий язык с алкоголиком Акимом. Вообще не понимаю, что тебя связывает с этими разложившимися личностями. Неужели не видишь, какая они гнусность?

— Напрасно на них вызверилась. Они оба философы. Аким больше, Маруся меньше, но тоже философ не только по образованию. Это я заметила в последние дни. Ты что думаешь, Диоген только в бочке сидел? Наверняка любил выпить и пожрать не хуже Маруси. И до баб жаден был не меньше, чем Маруся до мужиков. И почему я не должна дружить с Марусей? Зря, Нелли, заносишься. Образование у нее получше твоего: аж целый кандидат философских наук, В прошлом доцент кафедры, в общем, не хухры-мухры.

— Причем тут образование? — взвилась Нелли. — Никакое образование не изменит натуры. По натуре Маруся — буфетчица. Это было видно даже тогда, когда она была доцентом. Об Акиме я и вовсе говорить не хочу. Конченый человек, на самом дне. Таким могла заинтересоваться только Маруся. И на кой фиг они тебе нужны, когда в нужный момент ты одна должна пилить на другой конец города?

— Я попросту сбежала от них, и очень хорошо. Зато теперь точно знаю, что дело не в Алиске, и вообще, ты почему-то перестала брать во внимание Нину Аркадьевну. Эти покушения доконают меня. В любом случае я должна принять меры. Нелли насторожилась.

— Какие меры? — поджимая губы, спросила она.

— Самые решительные, — начала было я развивать свою сокровенную мысль, но Нелли нетерпеливо оборвала меня.

— Нет, — заявила она, — меры начну принимать я. Посажу тебя в чулан и отправлюсь в милицию. Пусть они займутся своим прямым делом, а ты пока посидишь и подумаешь о неудавшейся жизни. Это лучше, чем бегать по городу и вводить в искушение незадачливых убийц.

— Еще чего, — возразила я. — Все будет не так. Сейчас мы сядем в твой «жигуль» и поедем к Клавдии, а по пути заглянем к нотариусу.

— Зачем?

— Я напишу завещание. Если кому-то захотелось моей смерти, пусть знают, что в результате все достанется Саньке и тебе.

Секунд двадцать Нелли растроганно хлопала глазами, а потом подперла руками свои пышные бока и завопила:

— Так ты хочешь, чтобы следом за тобой на тот свет отправились и мы?

— Не думаю, что на том свете до такой степени скучно, — невозмутимо отпарировала я.

— Нет, мне таких подарков не надо, — продолжала возмущаться Нелли. — И чего ты мне желаешь? Подумай сама, если, не дай бог, тебя все же пристукнут где-нибудь, я буду первой подозреваемой. Нет, только этого мне не хватало.

— Не беспокойся. Еще ни разу не пытались пристукнуть меня в твоем присутствии. Так что алиби у тебя наверняка будет, — заверила я.

— Нет. Нет, нет и нет. Даже не заикайся ни о каком наследстве. Мне? Такие неприятности? Тут уж вышла из себя я.

— Да что же это такое? — завопила я. — Не пропадать же добру? Или хочешь, чтобы все мое досталось этой алчной Нине Аркадьевне? Этой кильке с аппетитом акулы?

— Этого я не хочу, но, кроме меня, есть же и другие жертвы, — напомнила Нелли. — Вот Клавдия, к примеру. Она твоя сестра…

— Клавдия — старая дева. У нее нет Саньки. И вообще, с ней не все ясно. Если это она заложила меня Нине Аркадьевне, то с какой стати завещать мое добро предательнице?

Однако Нелли стояла на своем. Она наотрез отказывалась быть наследницей. Мне пришлось долго ее убеждать, прежде чем она все же согласилась на завещание. В конце концов мы отправились к нотариусу, где я со всеми необходимыми формальностями передала Нелли все свое движимое и недвижимое имущество, естественно, в случае моей смерти.

Глава 17

После нотариуса мы, как я и планировала, отправились к Клавдии. По дороге Нелли еще долго меня пилила, удручаясь, что теперь в опасности находится и она, а главное, и Санька. И допилилась до того, что я вскипела.

— Знаешь, — закричала я, — иди к черту, мне все это надоело. Сколько можно зудеть о моей смерти. Неужели не ясно, что слышать это не очень приятно? Подруга ты мне или нет?

— Подруга, — виновато подтвердила Нелли.

— А если подруга, тогда поддерживай и утешай, а не сыпь мне соль на раны. И она начала утешать.

— Правильно, — заявила Нелли, — это завещание — бессмыслица со всех сторон. Только зря потратила сто рублей. Мне это, как собаке пятая нога или зайцу лыжи. Тебя все равно не убьют.

Ну вот, еще лучше. Теперь она уже сожалеет, что может никогда не получить наследства. Где ее психологические мозги?

— Нелли, — воззвала я к ее разуму, — посуди сама, в чем бессмыслица? Если я умру — наследницей будешь ты, а не Нина Аркадьевна, вот что важнее всего. Если я останусь жива — прекрасно. Когда-нибудь я все равно умру. Тогда имущество достанется моему крестнику Саньке. Я все-таки ему тоже мать, хоть и крестная. И с какой-то стороны хорошо, что на меня покушаются. Я бы никогда не дошла до нотариуса, а так совершила разумный поступок. Уф! Даже легче стало, честное слово.

Этот довод показался Нелли настолько убедительным, что она переключилась на Клавдию.

— Не может Клавка влюбиться, — принялась она твердить старое.

— Почему? Мне это не кажется таким уж невероятным, — вступилась я за сестру.

— А мне кажется. Когда влюбляется женщина?

— Когда?

— Женщина влюбляется тогда, когда у нее есть шанс быть любимой. Посмотри на Клавдию — разве у этой уродины есть шанс? Поставь вас рядом — мать и дочь. Имею в виду не сходство, а возраст.

— Кто дочь? — ревниво поинтересовалась я. Нелли усмехнулась.

— Ты, естественно, хотя она моложе. Против такого аргумента нечего возразить, и я смягчилась.

— Хорошо, может, ты и права. Может, Алиска и в самом деле присочинила. Сейчас узнаем.

Мы въехали во двор, и Нелли, по обычаю, посигналила. Клавдия вышла на балкон, обрадовалась, помахала рукой.

Она, конечно, человек принципиальный и лгать не любила, но одно дело не любить, а другое — не уметь. К тому же я знала, что Клавдия, когда ей это удобно, прекрасно умела не договаривать. Просто не договаривала до конца, оставляя самое важное за пределами беседы.

Поэтому я решила задать вопрос в лоб, не давая времени на раздумье. Клавдия слишком умна, чтобы заходить к ней издалека. Поэтому я вошла в дверь с таким вопросом:

— Как могла ты скрыть от меня то, что рассказала Алиске?

Клавдия виновато пожала плечами.

— Сама не пойму, — призналась она. — У твоего гроба мне стало тоскливо.

Нелли стояла как громом пораженная и переводила взгляд с меня на Клавдию. Вид у нее был наиглупейший. Я победоносно посмотрела на нее: мол, что я говорила, тоже мне психоаналитик.

— Кто же он? Я его знаю? — не теряя времени, приступила я к допросу.

— Не знаешь, — обреченно ответила Клавдия. — Мы познакомились случайно. Раньше он был инженером, а теперь занимается бизнесом.

— Удачно? — включилась в допрос и Нелли.

Клавдия замялась. Представляю, как тяготила беднягу ее откровенность.

— Не очень, — призналась она. — Собственно, рассказывать больше нечего. Он уехал, и все закончилось. Иногда шлет письма из разных концов страны. Я была коротким эпизодом в его жизни, но мне хоть есть что вспомнить.

Я пожалела Клавдию и решила прекратить допрос. Нелли тоже любопытная, но не бессердечная.

— Ну и фиг с ним, — сказала она. — Мы не за этим, а просто так, соскучились. Чаем напоишь?

— Конечно, — обрадовалась Клавдия, — только заварки нет.

— Все ясно, — сказала я. — Только сегодня на меня не рассчитывайте. У меня ЧП — сумочку потеряла.

Я не захотела рассказывать подробности, поскольку выяснилось, что Клавдию можно легко вызвать на откровенность.

«Зачем Нине Аркадьевне знать о каждом моем шаге», — подумала я.

Пока Нелли ездила за продуктами, мы с Клавдией болтали на кухне. Точнее, болтала я. Клавдия поддерживала беседу любезным молчанием. Вдруг, прямо посередине беседы, на меня опять нахлынула обида.

— Клава, и все же, как ты могла скрыть от меня тo, что запросто рассказала чужой Алиске? — воздев руки и трагически закатив глаза, вопросила я. — Мне казалось, что нет у тебя подруги ближе меня.

— Правильно казалось, — со вздохом подтвердила Клава. — Но Нелли сказала, что Алиса твоя самая лучшая питерская подруга. Пойми, там, у твоего гроба, слова «питерская подруга» приобрели особый смысл. Я испытала такое одиночество… Тебя нет в живых, Питер далеко… Тоска…

— Все ясно, — резюмировала я, — Алиска подвернулась под руку. Это она умеет.

— Не знаю, может быть. Не стоит торопиться с оценками. Мне просто хотелось прикоснуться к тебе хотя бы своей тайной. Я же не знала, что ты жива, иначе никогда бы не совершила этой глупости.

— Понятное дело. Прости меня за назойливость, но позарез хочется знать, как он выглядит. Клавдия встрепенулась.

— У меня есть фотография. Вот так удача. Об этом я даже и мечтать не могла. «Воистину сегодня счастливый день», — подумала я, напрочь забыв о покушении и, главное, об утрате сумочки.

— Тащи сейчас же эту фотографию сюда, — приказала я. — Пока не пришла любопытная Нелли.

Клавдия, удивляя своей резвостью, выбежала в комнату, где у нее спальня.

«Вот здесь она хранит свои девичьи секреты, — с удовлетворением отметила я, прислушиваясь к характерному скрипу, который может издавать только левая створка ее платяного шкафа. — Непременно надо посмотреть, нет ли там писем».

Минутой позже Клавдия вернулась, держа в руках портретный снимок.

— Это мой Дима, — умиляясь, протянула она снимок.

«Как же, твой», — подумала я, чувствуя непривычные уколы зависти.

Боже! Как красив этот мужчина! Ведь именно о таком я мечтала всю жизнь! Сколько ласки в глазах. Сколько силы в руках, лежащих на спинке стула, который он оседлал, словно лихого коня. Его непокорный вихор поведал мне о твердом нраве. Стрельчатые брови просто убеждали в храбрости. Широко поставленные глаза говорили о душе без берегов, а крупные, красиво очерченные губы — о страстности натуры. А сколько женских проблем при желании можно погрузить на его могучие плечи!

«Нет, это не фотография, это целая поэма, — уже страдая от зависти, подумала я. — И все это богатство, весь этот набор достоинств — Клавдии? Этой серой мышке? Какая несправедливость! Разве способна наша Клаша оценить такое?»

— Нравится? — спросила она. Я пожала плечами.

— Ничего… И долго у вас продолжался роман?

— Год.

Год? С ума сойти, как говорит Нелли. Кстати, хорошо, что она, с ее завистью, не видела этого Димы. Серьезно могла бы повредить свое здоровье.

— Как же тебе все удавалось скрывать? — удивилась я.

— Это было несложно. Вы без звонка редко приезжаете. Мы собирались пожениться.

Нет, с этой Клавдией действительно можно сойти с ума. Они собирались пожениться! Интересно, Дима-то хоть об этом знал?

— Точнее, Дима хотел, чтобы мы поженились, — окончательно решила добить меня Клавдия. — Но я заупрямилась: не надо спешить и т. д. и т. п. Жалею теперь, конечно.

Ха, она еще и заупрямилась! Овечка наша. Ну что тут скажешь! Мимо! Вся жизнь моя прошла, оказывается, мимо! Зачем мне, спрашивается, было родиться такой красивой, если всякая серость и невзрачность, к примеру Клавдия, буквально отбивается от красавца Димы, о каком я мечтала всю жизнь.

Где тот убийца, который никак не может до меня добраться? Пусть придет и сейчас же убьет меня, несчастную. Я этого искренне желаю. И чего еще желать, когда жизнь так несправедлива?

— А у вас… Как бы это сказать… Меня мучительно интересовало, удалось ли Клавдии потерять свою девственность, но я не знала, как об этом спросить.

— Ты о сексе? — вывела меня из затруднительного положения она.

— Ну… И о нем тоже, — уклончиво ответила я, всеми силами стараясь не оскорбить ее целомудрия.

— У нас было все, — вспыхнув, призналась Клавдия, после чего я поняла, что бедняжка пропала.

Теперь она не забудет этого мужчину никогда. Дожить до тридцати семи и отдаться сразу такому красавцу. Кстати, сколько ему?

Я тут же задала этот вопрос Клавдии.

— Тридцать девять, — смущенно ответила она. Тридцать девять? О боже! Это же мой любимый возраст! Нет, я этого не переживу!

— Где он? Говори сейчас же, где он? Клавдия удивленно посмотрела на меня.

— Не-е по-оняла, — растягивая слова, сказала она. — Тебе адрес, что ли, дать?

— Да нет, это я так просто спросила, — опомнилась я. — Почему ты думаешь, что была эпизодом в его жизни? Он же звал тебя замуж.

— Ну и что? А потом забыл.

— Не забыл, раз пишет.

— А, — махнула она рукой. — Есть обстоятельства, которые обесценивают его знаки внимания.

Я насторожилась. Что за обстоятельства? Клавдия явно что-то недоговаривает. А если интуиция мне не изменяет, недоговаривает много чего. Мне очень хотелось узнать все подробней, но приход Нелли прервал беседу.

Клавдия быстро спрятала фотографию под старую клеенку, лежащую на столе. Меня шокировало такое небрежное обращение с красавцем Димой, но я сдержалась и промолчала.

Потом мы пили чай и обсуждали предстоящую генеральную стирку, которую, жалея слабосильную Клавдию, всегда взваливали на свои плечи. Я обязалась принести новый отбеливатель, купленный по случаю со скидкой в двадцать процентов.

— А я принесу «Тайд», и мы замочим твои шторы, — пообещала Нелли. — Они изрядно запылились. Постельного белья много собралось?

— Не осталось ни одного комплекта, — виновато сообщила Клавдия. — И полотенца все грязные. Нелли покачала головой.

— Ужас! Ужас! — сказала она и осуждающе посмотрела на меня. — Видишь, к чему приводит твоя Разгульная жизнь?

— А что бы вы стали делать, умри я на самом деле? — возмутилась я.

— Это другое дело, — строго сказала Нелли. — Пришлось бы тогда выкручиваться мне одной.

— Может, ты и сейчас выкрутишься?

— Не могу. Из-за Саньки. Такая стирка часов на пять, если без тебя. Клавдию я в расчет не беру. Какая от нее помощь.

Учитывая, что не осталось ни одного полотенца, стирку назначили на следующий день. Нелли, как обычно, все тщательно спланировала.

— В два часа я заканчиваю прием своих психов, прыгаю в «жигуль» и сразу к Соньке, — с оптимизмом сообщила она. — В три мы будем у тебя. А ты, Клавдия, не сиди сложа руки, а то мы до самой ночи провозимся, а у меня Санька.

— Да, чтобы к нашему приходу первая партия уже прокрутилась и была готова к полосканию, — поддержала ее я. — Надеюсь, заложить белье в машину ты сама сможешь?

— Смогу, — заверила Клавдия, хотя я не помню, видела ли ее за этим занятием. Нелли вздохнула.

— Эх, жаль, Анна Адамовна так рано умерла.

— Почему? — удивилась я.

— Не успела купить Клавке автомат, чтобы мы не мучились. Надо сброситься всей семьей и сделать такой подарок на Клашино сорокалетие.

— Спасибо, но надо еще дожить, — усмехнулась Клавдия.

— Доживешь, какие твои годы, — покровительственным тоном сказала Нелли, залпом допивая чай и поднимаясь из-за стола. — Ну, по коням?

Возвращаясь от Клавдии, мы обсуждали знаменательное событие, в которое Нелли, вопреки очевидности, никак не могла поверить.

— Ну надо же, наша Клаша влюбилась! — время от времени выкрикивала она, яростно сжимая руль.

— Клавка втрескалась не на шутку, — подливала я масла в огонь. — Ей уже никогда его не разлюбить.

— Почему ты так решила?

— Потому что сразу видно, как она влюблена. Во-первых, только влюбленный по-настоящему человек готов говорить о своем обожаемом предмете со всеми подряд, даже с Алиской. А во-вторых, я же видела, как она рада была открыть мне душу. Не поверишь, но мне приходилось ее останавливать — так вдохновилась бедняжка. Это Клавдия-то, из которой каждое слово приходится тащить едва ли не клещами.

— Да, влюбленный греется образом любимого, — убежденно констатировала Нелли. Все же как она умна. Порой.

Глава 18

На следующий день я проснулась рано утром от настойчивого телефонного звонка. Это Нелли.

— Что случилось? — спросила я сквозь продолжительный сладкий зевок.

— Ты не забыла о стирке?

Вот же епэрэсэтэ, как говорит Маруся. Хоть не связывайся с этой Нелли. Иначе не будет покоя ни Днем, ни ночью. Лучше бы я сама постирала Клавкино белье, но тогда, когда смогу и захочу, а не тогда, когда мне грубо навяжут.

— Иди к черту, — рассердилась я.

— Не к черту, а в половине третьего я за тобой еду. Будь готова.

— Ты что, за этим только и звонишь на заре? — я посмотрела на часы. — В семь утра.

— Ну да, я знаю, как ты любишь филонить. Мне вовсе не хочется отдуваться за двоих. В любом случае, я напомнила. Не вздумай смотаться куда-нибудь.

— Да куда я смотаюсь, когда у Маруси сегодня закончился отпуск, а Аким без нее вряд ли захочет меня сопровождать. Он теперь жить будет в ее буфете. Да и надоело мне ходить по городу и пугать собой всех подряд.

Нелли удивилась.

— Что ты имеешь в виду? — спросила она.

— Как что? Мое воскрешение, конечно. Соседи как будто пообвыкли и уже не шарахаются, но есть же еще друзья и родственники.

— А они до сих пор не знают, что ты жива?

— Нет, зачем их расстраивать. Вчера, например, когда спешила к тебе, столкнулась с Тоськой. Бедняга с перепугу креститься начала, хотя атеистка с тех времен, когда была комсоргом школы.

— А Нина Аркадьевна?

— Та, похоже, не знает. Или делает вид, что не знает. Во всяком случае, пока мне не звонила. Ну ладно, когда ты за мной заедешь?

— Никогда меня не слушаешь. Повторяю, в половине третьего, — рассердилась Нелли.

— Не рычи, буду паинькой, — пообещала я, и мы простились.

До полудня я не знала, чем себя занять. Несколько раз порывалась ради развлечения позвонить своему спасителю Евгению, но всякий раз останавливала себя вопросом: «Что ему скажу?»

Когда диктор радио сообщил, что в Москве тринадцать часов, я позвонила Клавдии. Она уже пришла с работы и рапортовала о замоченном белье Я сказала, что собираюсь, чищу перышки, так как через полтора часа приедет Нелли.

Минут десять я бесцельно бродила по своей огромной квартире, заглянула в Красную комнату и гостиную, в зал, вспомнила недобрым словом третьего мужа, так и недоделавшего двустворчатые двери. С тех пор прошло больше десяти лет, а двери так и остаются недоделанными. Я, правда, не знаю, что там недоделано. На мой взгляд, все прекрасно, но муж бросил на прощание эту фразу о дверях, и теперь она мучает меня много лет. Может, он сказал это нарочно, чтобы лишить меня покоя? Тогда он действительно подлец. Я вынесла третьему мужу окончательный приговор, после чего отправилась в спальню.

Там я присела к туалетному столику, достала с полочки косметический набор и очень быстро сделала с собой такое, после чего ни один мужчина не смог бы по доброй воле отвести от меня глаза.

Несколько раз чесанув расческой по своей золотистой гриве, я пришла в восторг: «До чего хороша, когда высплюсь и не бегаю от преступников. Надо почаще давать себе передышку».

Отвлек меня от достойного занятия звонок из прихожей. Соблюдая предосторожность, я заглянула в «глазок». Пышный бюст Маруси вплотную подпирал мою дверь. Несмотря на то, что второго такого бюста не сыщется во всей Москве, я все же спросила:

— Маруся, ты?

— Я, я, — подтвердила Маруся, всхлипывая. — Открывай, старушка.

Распахнув дверь, я невольно прижалась к стене, чтобы освободить проход. Маруся в кокетливом фартyке и красивом, совсем не буфетном, платье ворвалась в квартиру и забегала хаотично, как растревоженный таракан. О резвости такой я и не подозревала, с трудом поспевая за ней.

— Где он? — спросила она, набегавшись вволю.

— Кто?

— Аким.

— Аким? Почему ты решила, что он у меня?

— Он сам сказал, что отправляется сюда, — опять всхлипнула Маруся.

Я догадалась, в чем дело.

— Поругались?

— Да… Он сказал, что я бестолковая и что пойдет туда, где его лучше понимают.

— Ах, речь об «Абсолюте». Неужели ты пожалела для него? — принялась я выговаривать Марусе. — Запомни, Аким не алкоголик какой-нибудь, он очень тонкая натура.

Она кивала кудрявой головой и сморкалась в фартук. Вид у нее был невыносимо несчастный.

— Да, да, все понимаю, — твердила она, — для Акима ничего не жалко, надо было только дождаться конца рабочего дня.

— А ему вынь да положь? Немедленно?

— Да, он не хотел ждать.

Извечная трагедия большинства женщин — нетерпимость и нетерпеливость мужчин. Пора, милочки, понять, что мужчина может дожидаться всего чего угодно, но только не того, что связано с удовольствиями. Иначе пойдет искать удачи в другом более щедром месте. Ведь все мужчины придерживаются незыблимого для них принципа: лучшее благо — благо немедленное. Против этого есть одно хорошее средство, но не каждому оно доступно.

Марусе, судя по ее несчастному виду, это средство точно недоступно.

— Но если Аким не у тебя, тогда где он? — растерялась она.

— Не знаю, может, в клубе?

Клубом у нас называли местную затрапезную пивную где собиралось множество «романтиков» похлеще Акима. Он среди них, как рыба в воде.

— В клубе? — воспряла духом Маруся. — А ты знаешь, где это?

— Конечно.

— Ой, а я не одета для такого случая. — Ничего, там поймут.

Я поглядела на часы, прикинув, что отвязаться от этой сумасшедшей влюбленной не удастся. Но, с другой стороны, до приезда Нелли осталось всего полчаса. Вряд ли я успею добежать до «клуба», помирить Марусю с Акимом и вернуться обратно. К тому же, если Нелли узнает, ради чего я позволила себе опоздать на стирку, она так энергично осудит меня…

В общем, я решила не искушать судьбу, а предупредить Нелли заблаговременно. Я позвонила в «Гиппократ» и, радуясь, что застала ее, тут же выпалила:

— У меня ЧП, поезжай прямо к Клавдии, я к трем буду там. Аким и Маруся проводят.

— Очень хорошо, что ты не расстаешься с этими чокнутыми, — ответила Нелли. — Я задержусь на час, так что начинай без меня.

— Как на час? — возмутилась я. — Не хочешь ли ты сказать, что приедешь в четыре?

— Да, раньше не получится. У меня вызов в больницу.

— Нет, кто из нас филонит? И так всегда. Совесть, как ни странно, проснулась в Нелли.

— Может, перенесем стирку на завтра? — виновато спросила она.

Я разочаровала ее.

— Не выйдет. Клавдия уже замочила белье.

— Но я, честное слово, раньше четырех не смогу. Еду в клинику снимать депрессию у смертельно больной.

Подумать только, что умеет делать наша Нелли.

На что она способна. Снять депрессию у смертельно больной. Сам Господь Бог не взялся бы за такое, а Нелли — запросто. Легко и весело. Только плати.

— Ладно, — успокоила я ее, — иди снимай. Мне все же легче, чем твоей больной. Когда упаду от непосильного труда и начну умирать, не придется бегать по психотерапевтам. Ты всегда под рукой. Просто придешь и быстренько снимешь любую депрессию. Какое счастье умереть без депрессии!

— Иди к черту, — обиделась она.

И я пошла к Акиму. Маруся развлекала меня сценами из их личной жизни. По дороге мы завернули в магазин и купили бутылку «Абсолюта». Маруся не положила ее в кулек, а торжественно понесла в руках, нежно прижимая к груди. Идущие навстречу мужчины ласкали ее взглядами, и непонятно было, кому они больше рады: бутылке, Марусе или ее выдающейся (во всех смыслах) груди.

Какой все же хороший парень Аким, добрый и великодушный. Увидев Марусю, он не стал кобениться и набивать себе цену, как другие, а обнял подругу, поцеловал, взял из ее рук «Абсолют» и спросил:

— А как же буфет?

— Ты мне дороже, — призналась Маруся.

— Ребята, — сказала я, — у меня большая Клавина стирка, так что не обессудьте, если уделила вам мало внимания.

— Мы тебя проводим, — благородно откликнулся Аким.

Меня внезапно одолела скромность.

— Я на такси.

— Мы тебя проводим до такси, — сказала счастливая Маруся.

Я согласилась и потом, уже из машины, долго смотрела, как они махали мне вслед, обнявшись, словно два голубка: большая Маруся и маленький Аким.

Хорошо, что я умею радоваться чужому счастью. Это очень обогащает жизнь.

Глава 19

Во двор Клавдии такси въехало, когда на часах было сорок минут четвертого. Не обращая внимания на столпившихся у лавочки людей, я, не дожидаясь лифта, понеслась на пятый этаж. Минут пять безрезультатно жала на кнопку звонка, потом раскрыла сумочку и достала ключи. Открыв дверь, я вошла в квартиру и, к удивлению своему, застала стирку в самом разгаре. Клавдии же не было нигде.

«Куда она могла пропасть? — насторожилась я. — И почему начала стирку, не дожидаясь меня? На нее это не похоже. А на месте ли ее домашний халат?»

Я бросилась в спальню, перерыла все в одежном шкафу, но в скудном гардеробе Клавдии халата не наружила.

«Не могла же она выйти на улицу в домашней одежде, — подумала я, растерянно присаживаясь на Диван. — И почему не оставила записки? Значит, мучилось что-то из ряда вон, то, что вынудило нашу yравновешенную Клавдию, забыв про все на свете, нестись бог знает куда. Может, что-то связанное с ее Димой?»

Скрип входной двери отвлек меня от раздумий.

— А тут открыто, — услышала я голос соседки. — Проходите, поглядите.

Я бросилась в прихожую и обмерла. Соседка не одна. Рядом с ней топтались двое мужчин: один в гражданском, другой в милицейской форме, если не ошибаюсь — в чине капитана.

— Кто вы такая? — строго спросил меня гражданский.

Не успела я открыть рта, как соседка Клавдии — препротивнейшее создание — опередила меня.

— Это Сонечка, сестрица несчастной, двоюродная, — заговорщически кивая мне, проговорила она и скорбно поджала свои ехидные губки.

Мне не понравилось, что эта неотесанная баба так фамильярно называет мою исключительно утонченную и аристократичную Клавдию несчастной, а меня Сонечкой. Я уже собралась одернуть ее, но строгий вопрос капитана мне помешал.

— Как вы попали в квартиру?

Я опешила. Да что здесь происходит, в конце концов? По какому праву такой допрос? Ох, я сейчас им покажу!

Но пока я собиралась, вредная соседка опередила меня и на этот раз.

— Сонечка помогала Клавочке вести хозяйство, ну, прибраться там, постираться…

— Прислуга, что ли? — спросил гражданский, скептически рассматривая мое модное платье и туфли на высоких каблуках.

— Что-то вроде, — кивнула соседка. — Поэтому Клавочка дала ей ключи.

Я вскипела.

— Да что вы тут городите такое! — завопила я. — Никакая я не прислуга. У меня два высших образования, не считая прочих глупостей.

— А зачем пришли? — хитро щурясь, поинтересовался капитан.

— Стирать белье.

— Значит, прислуга, — констатировал гражданский. — Что ж, пойдем осмотрим квартиру, — обратился он к капитану.

— По какому праву, хотелось бы знать? — возмутилась я.

Гражданский снисходительно взглянул на меня и веско произнес:

— По праву службы. А вы, гражданочка, оставайтесь на месте и ничего не трогайте. Ваших отпечатков в квартире нет?

— Моих? Да сколько хотите. Не удивлюсь, если вы не найдете отпечатков хозяйки, — начала было я, но тут мне сделалось дурно.

Ну и позднее же у меня зажигание. Клавдии нет, зато пришли эти, из милиции, а я как дура отвечаю на их вопросы вместо того, чтобы задавать свои.

— Что с Клавдией? — спросила я.

Соседка, дико вращая глазами, взвыла:

— Дак вы не знаити?

— Нет, конечно, я только что вошла.

Капитан и гражданский посмотрели на меня совсем другими глазами.

— Несчастный случай, — сочувственным голосом сообщил гражданский.

— Волошинова Клавдия Вячеславовна примерно чaс назад упала с балкона, — с заметной грустью добавил капитан.

Я попятилась и растерянно заглянула в комнату.

— С вот этого? — спросила я, указывая на распахнутую балконную дверь. — С наволочками и простынями?

— С него, — подтвердила соседка. — Вешала белье, подсклизнулась и впала.

Мне сделалось дурно. Ноги подкосились, тошнота вцепилась в горло, на месте сердца образовался ноющий омут, а в голове глупая неуместная мысль: «Один раз в жизни женщина собралась самолично повесить сушиться белье и тут же упала с балкона. Ну как ее было не опекать?»

Когда открыла глаза, гражданский, у которого не помню как я оказалась на руках, крутился со мной по комнате, а соседка с капитаном наперебой предлагали положить меня то на диван, то в кресло, то почему-то на стол. Слава богу, он выбрал диван.

— Вам лучше? — спросил он, заботливо подавая мне стакан с водой.

Я понюхала воду, передернула плечами, вернула стакан, вскочила с дивана и убежденно заявила:

— Здесь что-то не так! Не могла Клавдия упасть с балкона!

Капитан, видимо, достаточно хорошо разглядев все мои достоинства, тоже пожелал заботиться обо мне.

— Успокойтесь, — сказал он, поглаживая меня по обнаженным рукам, — ваша сестра еще жива, она в реанимации. Как только она придет в себя, мы обязательно ее допросим.

— Вы считаете, что можно прийти в себя, свалившись с пятого этажа? — не поверила я.

— Конечно, бывали случаи и пострашней, — охотно отозвался гражданский. — Вот недавно жена сбросила пьяного мужа с шестого, и ничего. Отделался двумя переломами.

Это вселило в меня некоторую надежду.

— Дай-то бог, — ухватилась я за соломинку.

— Да, — согласился капитан, — а пока, если вы не возражаете, мы осмотрим квартиру, нет ли чего подозрительного.

Я не возражала. Они походили по комнатам, но, кроме пуговицы, лежащей на ковре прямо напротив балкона, ничего подозрительного не нашли.

— Вам знакома эта вещь? — спросил меня капитан, протягивая золотистую пуговицу.

Я задумалась. Где-то уже видела такую… Ну как же, конечно, видела. Совсем мозги из головы вон.

— Это пуговица от кофточки моей сестры, — сказала я. — Той самой, которую я привезла из Польши и подарила Клавдии недавно.

Я хотела вернуть пуговицу, но капитан опять погладил меня по руке.

— Оставьте ее у себя, — ласково сказал он, — раз она принадлежит хозяйке квартиры, то нам не нужна. Я положила пуговицу в сумочку.

— Осмотритесь еще раз, все ли на месте? — спросил гражданский.

Я осмотрелась и заверила, что на месте все.

— И мебель стоит, как обычно? И нет следов борьбы? — спросил капитан.

— Все, как всегда, и мебель тоже, — заверила я.

— Почему же вы решили, что здесь что-то не так. — осторожно поинтересовался гражданский.

Ну как ему объяснить, что самое большее, на что способна Клавдия ради меня и Нелли, так это лишь на замачивание белья. Никогда она не начала бы без нас стирку. И уж тем более не стала бы сама вешать белье на балкон.

Хотя откуда я знаю? Мы просто не давали ей такой возможности, постоянно забегали вперед, как говорила бабушка, брали все на себя. А Клавдия не бессердечный человек, она понимает, что нам с Нелли нелегко. Она же слышала вчера, как переживала Нелли из-за Саньки. И я волновалась, что стирка большая. Всем хотелось управиться до ночи, вот Клавдия, не дождавшись нас, и начала.

Я опоздала на целых сорок минут, а Нелли (со своей депрессивной больной) и вовсе непонятно, когда приедет. Клавдия — сама пунктуальность — наверняка начала стирку ровно в назначенное время, а я опоздала на сорок минут. Во всем виновата я, поэтому и ищу другое объяснение. Мое подсознание не желает признавать страшной вины и хочет найти другого виновного. Во всяком случае Нелли, я уверена, так трактовала бы мои подозрения.

— Вы правы, — махнула я рукой. — Видимо, вы правы, Клава вешала белье и упала.

— Ну, а раз это несчастный случай, нам здесь делать нечего, — сказал капитан.

Я осталась в квартире одна. Вышла на балкон, посмотрела вниз. Сердце оборвалось от страха. Лететь с такой высоты, беспомощно расставив руки…

Она вешала белье. Какой ужас!

Звонок из прихожей словно прошил меня насквозь. Я так испугалась, что даже колени затряслись. Господи, какая я стала нервная. Это же Нелли. Посмотрим, как отреагирует она, эта врачевательница душ.

Запыхавшаяся Нелли явилась в белом халате.

— Прямо из больницы, даже халат не стала снимать, — сообщила она, торопливо сбрасывая туфли и швыряя сумку на пол. — Так спешила, так спешила… Вытащи там, порошок принесла…

— Порошок сегодня не пригодится, — сдерживая рыдания, произнесла я.

Нелли удивленно посмотрела на меня. В этом дурацком халате она и в самом деле похожа на доктора.

— А что пригодится? — растерянно спросила она.

— Твердость духа. Ты не заметила толпу народа под балконом Клавдии? — решила я зайти издалека.

— Заметила, но ты же знаешь, я так спешила. А почему ты спрашиваешь?

— Мы опоздали, а Клавдия начала стирку…

— И молодец, — обрадовалась Нелли, — значит, раньше закончим.

— Если бы ты дала мне договорить, то узнала бы, во что вылился такой подвиг.

— Во что?

— Клавдия вешала белье и упала с балкона. Нелли — в это время она искала свои тапочки — остолбенела.

— Как с балкона? Здесь же пятый этаж!

— Именно, — подтвердила я и, не в силах больше сдерживаться, залилась слезами.

— Что с ней? — подскочила ко мне Нелли. — Говори сейчас же, что с ней.

— Клава в реанимации, — ревя белугой, с трудом выговорила я.

— Быстро туда.

Нелли бросила тапочки и снова влезла в туфли. Когда eй удалось натянуть их на свои отекшие ноги, понеслись вниз, к «Жигулям».

По дороге заскочили в магазин за продуктами — брали все подряд — и тридцать минут спустя были уже в больнице. Я, вооруженная знаниями, полученными от Маруси, с помощью продуктов без труда получила все интересующие меня сведения. Клавдия еще жива, но в очень тяжелом состоянии. Ее пытаются спасти.

Мы помчались в реанимационное отделение.

Когда я в коридоре, с криком «упала с балкона», схватила за грудки первого попавшегося мне доктора, дверь палаты интенсивной терапии открылась, и вышедшая медсестра сообщила, что больная экзетировала.

— Что сделала больная? — нервно спросила я доктора.

— Экзетировала, — ответил он, старательно отдирая мои руки от воротника своего халата. — Умерла.

— Умерла?

Я отшатнулась, словно меня ударили. Я уже слишком плохо соображала, чтобы понимать происходящее.

— Какая больная? — сквозь странный гул спросила Нелли. — Та, что упала с балкона?

— Аааааа… — (Что за жуткий вопль? Мой крик?) Да, это Клавдия. Погибла моя Клавдия. Чудачка Клавдия. Инопланетянка Клавдия. Она умерла, а всем хоть бы что. Ходят, живут…

Такого потрясения я не испытывала со времени смерти моей бабушки. Я куда-то рвалась и что-то кричала. Меня хватали за руки и тащили. Падали на меня и кружились белые двери, колпаки-халаты, казенные стены. Мир лихорадочно двигался и молчал. Или я оглохла? Я вопила и не слышала своего голоса.

Слезы лились потоком и жгли лицо.

Очнулась я дома, в своей постели. Рядом Нелли, усталая, постаревшая.

— Слава богу, — облегченно вздохнула она. — Уже думала, ты никогда не проснешься — такую дозу они тебе вкатили там, в реанимации. Если бы не я, там бы ты и осталась.

— Нелли, неужели Клава умерла? — жалобно проскулила я.

— Да, — с гримасой боли кивнула Нелли. Я заплакала. Я не знала, что делать с той болью, которая поселилась в груди. Эта боль завладела всем моим телом, ломала его, выкручивала, выжимая последние капли жизни.

Лишь сейчас я осознала тяжесть утраты. Лишь сейчас поняла, чем была для меня Клавдия. Она была моим ребенком, моим странным, непонятным ребенком. Я учила ее своим глупым мудростям, старалась контролировать каждый ее шаг, берегла ее хилое здоровье. Я замучила ее своими суждениями обо всем на свете, поэтому она скрывала от меня этого Диму. Я просто не давала ей жить.

— Клава, Клава, прости меня, — приговаривала я сквозь слезы.

Нелли нахмурилась.

— Прекрати сейчас же, — приказала она. — Ты ни в чем не виновата. Это судьба.

— Ты же не веришь в судьбу. Она посмотрела на часы.

— Верю, но у меня мало времени…

— У тебя нет времени, у тебя есть Санька. Ты счастливая. А кто теперь у меня?

Нелли внимательно всмотрелась в мои глаза. Лицо ее исказилось болью. Болью за меня.

— У тебя есть я, — с нежностью сказала она. — Есть мой Санька… Алиса, Маруся и толпы мужиков которые без ума от тебя и твоей фигуры. Не капризничай. Ты же сильная.

Я кивнула, прислушалась к себе, но силы не почувствовала. Боль — да. Одиночества — сколько хочешь, а силы нет, ну ни грамма.

— Клавдия хоронила меня… Господи, теперь я понимаю, почему она призналась Алиске. Какая я жестокая. Я заставила ее пройти через этот кошмар. Она же думала, что я умерла. Ненавижу себя!

Я была безутешна. Отчаяние достигло того предела, когда хотелось разбить что-нибудь или нанести себе вред. Что угодно, лишь бы заглушить ту, душевную, боль. Я представляла страдания Клавдии и жалела ее, и кляла себя. Я считала себя убийцей. Стоило мне прийти хотя бы на полчаса раньше, и моя сестра была бы жива. Всего каких-то полчаса.

Я плакала, металась. У меня опять началась истерика. Нелли давно пожалела, что не оставила меня там, в реанимации. У нее уже не было сил.

Потом пришли Маруся с Акимом. Они отпустили Нелли к Саньке. Аким сел рядом, положил теплую руку на мой лоб и принялся рассказывать притчи. Я слушала и не слушала.

— Я убила ее, убила, — рыдая, бормотала я.

— Однажды некий торговец отправил слугу на базар за покупками, — прикрывая мне рот свободной ладонью, сказал Аким, — а слуга тут же воротился и, дрожа от страха, сообщил, что толкнула его в толпе какая-то старуха. Он обернулся и увидел: стоит перед ним Смерть. Она посмотрела в его глаза и погрозила пальцем. «Сжалься надо мной, хозяин, дай поскорей коня. Я поеду в Самару и спрячусь от Смерти» — взмолился слуга. Торговец сжалился и дал коня. Слуга поскакал прочь — только пыль столбом. Я разрыдалась еще горше.

— Я убила ее, убила.

Аким опять прикрыл мой рот ладонью, произнес «тес» и продолжил:

— Несколько часов спустя торговец сам отправился на базар и там среди толпы тоже увидел Смерть. Подошел к ней, спросил: «Скажи, зачем ты утром напугала моего слугу?» — «Что ты? Я вовсе не пугала его, — отвечала Смерть. — Просто удивилась, увидев его здесь, в Багдаде. Представь себе мое изумление — у меня же сегодня с ним встреча в Самаре».

Не знаю, что случилось со мной, но после этих слов я почувствовала усталость и заснула. Я спала долго, очень долго и видела ужасные, жуткие сны, такие сны, что, стань они явью, и смысла нет просыпаться.

— Как хорошо, что это только сны, — сказала я себе, проснувшись.

Я не подозревала тогда, как страшна та действительность, которая называется недалеким будущим. Уже потом, вспоминая этот день, я думала, что, несмотря на гибель сестры, вполне могла считать себя счастливой. Это звучит цинично, но дальнейшие события ввергли меня в такой ад, что все предыдущее показалось легким шлепком судьбы.

Похороны Клавдии состоялись в Питере. Нина Аркадьевна рыдала, но в обморок не падала. Сильная женщина. Мне пришлось ее зауважать.

Вячеслав Анатольевич находился в прострации и, похоже, ничего не понимал. Денис был неестественно бледен и рассеян. Он ходил за мной тенью и постоянно спрашивал: «А? Что?» Я тоже плохо соображала. Это, некоторым образом, спасло меня от нападок Нины Аркадьевны. Я слушала и не слышала их.

— Лучше бы умерла ты! — с ненавистью бросила она мне в лицо, когда мы возвращались из колумбария. — Ты не уберегла Клавочку! Ты, притворщица и аферистка! Почему умерла не ты?

Услышав эти слова, Денис обомлел. Я видела, что ему стыдно за мать, но перечить ей он не решился. Он любил ее, любил покойную Клавдию, любил меня и не знал, как примирить нас друг с другом и со страшной бедой.

— Прости, если можешь, — шепнул он, поддержав меня под руку.

— Ерунда, — устало бросила я, — все ерунда. Клавдию не вернуть, вот что больно.

Я захотела домой и сразу же после поминок уехала первой «стрелой». Нина Аркадьевна отправила со мной Дениса. Вопрос собственности стоял отдельно от ее горя.

— Поживешь в Москве, — приказала она сыну. — Нельзя бросать без присмотра квартиру.

— Страшно туда идти, — признался он мне уже на московском перроне. — Там слишком много воспоминаний. Это тяжело.

Я вошла в его положение и содрогнулась. Действительно, пребывать среди вещей Клавдии, в ее доме, источающем флюиды ее существования, — жестокая пытка. Денис слишком чуткая натура, чтобы не чувствовать, как медленно уходит из вещей жизнь его сестры, как неприлично касаться того, что она хранила от чужих глаз. И можно ли вообще заходить туда, куда хозяйка никого не пускала?

Можно, раз она умерла, но не такому человеку, как Денис.

— Пойдем ко мне, — предложила я. Он грустно покачал головой.

— Не могу. Обещал матери.

— Но Клавдия не одобрила бы твоего поступка. Ей было бы неприятно, что кто-то был в ее квартире без нее.

— Сестры уже нет, а в загробную жизнь я не верю. Клавдии нет, но есть мама, и она станет переживать. А горя ей сейчас хватает.

«Тем более, — подумала я, — одним больше, одним меньше — это сейчас не имеет значения».

— Если хочешь, помоги мне, — попросил Денис.

— Конечно, хочу. Чем?

— Зайдем в квартиру вместе, а дальше как знаешь. Можешь уехать сразу, можешь остаться со мной. Буду очень благодарен.

Я никогда не переставала поражаться способности Дениса просить о само собой разумеющемся как о величайшем одолжении. Сколько раз я ругала его за это.

— Ладно, когда ты так со мной разговариваешь, — убеждала я, — но есть же и другие люди. Ты сам набиваешь цену всяким нахалам, а потом удивляешься, что мир жесток и несправедлив.

— Я не удивляюсь, — поправил меня Денис. Правильно, он не удивляется. Он ничего не замечает. Удивляемся мы, его близкие.

— Денис, — возмутилась я, — как ты можешь.

Вячеслав Анатольевич находился в прострации и, похоже, ничего не понимал. Денис был неестественно бледен и рассеян. Он ходил за мной тенью и постоянно спрашивал: «А? Что?» Я тоже плохо соображала. Это, некоторым образом, спасло меня от нападок Нины Аркадьевны. Я слушала и не слышала их.

— Лучше бы умерла ты! — с ненавистью бросила она мне в лицо, когда мы возвращались из колумбария. — Ты не уберегла Клавочку! Ты, притворщица и аферистка! Почему умерла не ты?

Услышав эти слова, Денис обомлел. Я видела, что ему стыдно за мать, но перечить ей он не решился. Он любил ее, любил покойную Клавдию, любил меня и не знал, как примирить нас друг с другом и со страшной бедой.

— Прости, если можешь, — шепнул он, поддержав меня под руку.

— Ерунда, — устало бросила я, — все ерунда. Клавдию не вернуть, вот что больно.

Я захотела домой и сразу же после поминок уехала первой «стрелой». Нина Аркадьевна отправила со мной Дениса. Вопрос собственности стоял отдельно от ее горя.

— Поживешь в Москве, — приказала она сыну. — Нельзя бросать без присмотра квартиру.

— Страшно туда идти, — признался он мне уже на московском перроне. — Там слишком много воспоминаний. Это тяжело.

Я вошла в его положение и содрогнулась. Действительно, пребывать среди вещей Клавдии, в ее доме, источающем флюиды ее существования, — жестокая пытка. Денис слишком чуткая натура, чтобы не чувствовать, как медленно уходит из вещей жизнь его сестры, как неприлично касаться того, что она хранила от чужих глаз. И можно ли вообще заходить туда, куда хозяйка никого не пускала?

Можно, раз она умерла, но не такому человеку, как Денис.

— Пойдем ко мне, — предложила я. Он грустно покачал головой.

— Не могу. Обещал матери.

— Но Клавдия не одобрила бы твоего поступка.

Ей было бы неприятно, что кто-то был в ее квартире без нее.

— Сестры уже нет, а в загробную жизнь я не верю. Клавдии нет, но есть мама, и она станет переживать. А горя ей сейчас хватает.

«Тем более, — подумала я, — одним больше, одним меньше — это сейчас не имеет значения».

— Если хочешь, помоги мне, — попросил Денис.

— Конечно, хочу. Чем?

— Зайдем в квартиру вместе, а дальше как знаешь. Можешь уехать сразу, можешь остаться со мной. Буду очень благодарен.

Я никогда не переставала поражаться способности Дениса просить о само собой разумеющемся как о величайшем одолжении. Сколько раз я ругала его за это.

— Ладно, когда ты так со мной разговариваешь, — убеждала я, — но есть же и другие люди. Ты сам набиваешь цену всяким нахалам, а потом удивляешься, что мир жесток и несправедлив.

— Я не удивляюсь, — поправил меня Денис. Правильно, он не удивляется. Он ничего не замечает. Удивляемся мы, его близкие.

— Денис, — возмутилась я, — как ты можешь просить о том, что я должна сделать по долгу сестры. Сейчас же еду и не оставлю тебя до тех пор, пока ты не станешь молить о пощаде. А я мастерица надоедать.

— Не стану, — ответил Денис.

В его поведении была такая покорность судьбе, граничащая с безысходностью, что мне почему-то стало стыдно.

— Знаю, ты не умеешь, — вздохнула я. Мы приехали в квартиру Клавдии и первое время не могли ступить дальше кухни. Мы сидели за столом, пили кофе и молчали. Я никогда не знала, о чем разговаривать с Денисом. Меня, в отличие от окружающих, не сбивала с толку его вежливость. Я прекрасно знала, что, кроме компьютера и начертательной геометрии, по-настоящему его не интересует ничего.

— Ты, наверное, захочешь забрать что-нибудь отсюда? — нарушив молчание, спросил он.

— Зачем?

— На память. Я задумалась.

— Нет, ничего не надо, — ответила я и в это время вспомнила о сиреневой кофточке.

Алчной Нине Аркадьевне при моей жизни достанется кофточка, которую я на себе тащила из Польши?! Не бывать этому!

— Заберу только кофточку, которую подарила Клавдии не так давно, — добавила я. Денис кивнул и спросил:

— Знаешь, где она лежит?

— Знаю.

— Забери сейчас, потом будет поздно.

Браво! Впервые в жизни он (хоть и косвенно) осудил свою мать. Уму непостижимо!

Я отправилась в спальню. Без всякого труда отыскав кофточку, я уже собралась закрыть дверцу шкафа, но увидела торчащий из белья угол прозрачной папки. Вспомнив о письмах, я вытащила папку и тут же исследовала ее содержимое.

Это был трогательный набор старой девы, говорящий о том, что тщательно скрывалось от постороннего глаза. Все, что проняло одетое в броню безразличия ранимое сердце, все собрано здесь. Поздравительные открытки с неискренними похвалами, телеграммы с дежурными поздравлениями, даже мои записочки типа: «Клася, ждала пятнадцать минут, спешу, приду завтра. Люблю. Целую. Соня».

Все, где хоть раз было слово «люблю», бережно хранилось. И среди этого — письма. Они лежали как бы сами по себе, как бы отдельно. Перевязанные розовой ленточкой, они выделены из числа прочих знаков внимания, а следовательно, особо дороги.

Вернувшись на кухню, я спрятала кофточку в сумку и протянула Денису папку.

— Что это? — спросил он.

— Жизнь твоей сестры. Он удивился.

— Почему жизнь?

— Потому что все главное — здесь, остальное не имеет значения.

Денис раскрыл папку, увидел открытки, телеграммы, письма и испугался. Как все же нервны мужчины, как слабы. Хотя я их не осуждаю.

— Ты уверена, что это нужно забрать именно мне? Что с этим делать? — растерянно спросил он.

— Сохрани, — посоветовала я.

— Зачем?

— На память.

— Но это же может кто-нибудь прочесть, — с искренним ужасом прошептал он.

— Нина Аркадьевна первая же прочтет, — пообещала я.

По его утроившемуся ужасу я снова поняла (и порадовалась), какого невысокого мнения Денис о нравственных качествах своей матери.

— Нет, нет, этого допустить нельзя, — воскликнул он. — Бумаги надо сжечь.

— Ты с ума сошел! — закричала я, выхватывая из его рук папку. — Только не это.

— Тогда оставь себе.

Я с благодарностью посмотрела на брата.

— Спасибо, — сказала я, — но почему тебя не смущает, что мне станет известно содержание этих документов? Или ты веришь в мое благородство?

— Я, конечно, верю в твое благородство, но дело не в этом, — разочаровал меня Денис. — Верю в то, что вы с Клавдией были близки. Поэтому вряд ли ты найдешь в архиве покойной какую-нибудь тайну.

Удовлетворенная, я положила папку в сумку и снова уселась за стол пить кофе.

— Может, все же пойдешь ко мне? — спросила я после пятиминутного молчания. — У меня компьютер. Конечно, не то, что твой, но все же.

— Нет.

— Понимаю, ты дал слово, но Нина Аркадьевна не узнает, если ты нарушишь его. Глупо сидеть в этих стенах одному.

Денис покачал головой.

— Обмануть не удастся, — сказал он. — Мама будет часто звонить.

— Чем же ты станешь заниматься? Он кивнул на чемодан.

— Взял много литературы. Надо работать.

— Тогда я пойду?

— Да, конечно.

Он вышел в прихожую, проводил меня до двери, смущенно улыбнулся.

— Звони.

— Завтра позвоню, — пообещала я, окидывая его на прощание взглядом.

И тут я осознала, как похожи они с Клавдией. Оба маленькие, тщедушные, страшно одинокие. Оба нелюбимы. Нелюбимы с детства, потому что любовь, которую им давала Нина Аркадьевна, принять невозможно. Они и не могли ее принять, а лишь терпели эту любовь как наказание и страдали.

Я потрепала Дениса по волосам, поцеловала в щеку, шепнула:

— Крепись, братик, я очень тебя люблю. Он отпрянул, добавив к грусти в глазах испуг и удивление. Ну откуда в этом ученом человеке столько дикости? Почему русский человек так стыдлив, когда дело касается настоящих чувств? Почему так трудно дается нам слово «люблю»?

Дома я долго и внимательно изучала архив Клавдии. Письма от Лебедева Дмитрия Александровича… Этот наглец, изредка признаваясь в любви, в основном требовал, чтобы Клавдия продала свою квартиру и приехала к нему поднимать какой-то бизнес. Будто нельзя приехать, не продавая квартиры.

Вот почему нельзя никому завидовать. На самом-то деле чаще всего не знаешь, чему завидуешь.

Глава 20

На следующий день утром я сообщила Марусе и Нелли, что уже дома и вечером жду их в гости, после чего наспех позавтракала и отправилась к Денису. По дороге, как обычно, завернула в магазин и набила сумку продуктами.

Денис открыл дверь и, извинившись, тут же отправился в постель. Меня поразил его вид: бледность, вялость, дрожание рук.

— Что с тобой? Ты пьян? — изумилась я, зная, что Денис трезвенник и ничего, кроме орехового ликера, не признает, да и то в крайних случаях.

Ореховый ликер — это у нас семейное. Наша бабушка любила его, моя мама, я, Денис. Даже Клавдия изредка баловалась.

— Я выпил немного вчера, но дело не в этом, — ответил Денис.

— А в чем же дело? На тебя без слез невозможно смотреть, — возмутилась я.

— Видимо, я отравился копченой колбасой, которую в дорогу дала мама.

«Твоя мама может отравить чем угодно», — подумала я, а вслух сказала:

— Для этого я и приехала. Нечего есть колбасу, сейчас приготовлю щи, плов и винегрет. А на десерт испеку яблочный пирог.

Денис мое сообщение воспринял без энтузиазма.

— Вряд ли смогу это съесть, — сказал он. — Меня рвет, и на еду даже смотреть не могу.

Я покопалась в аптечке. Чего там только нет. У Клавдии была настоящая страсть к лекарствам.

— Прими тетрациклин, и к вечеру все пройдет, — сказала я, протягивая таблетки.

Денис послушно проглотил их, запив топленым молоком, и жалобным взглядом поблагодарил меня. Он был воплощением страдания. Этакая ходящая мука.

Всем известно, как любят мужчины вызывать к себе жалость и как умеют пользоваться этим. Я не стала потакать Денису, а отправилась на кухню. Через три часа обед был готов. Кастрюля ароматных щей, казанок аппетитнейшего плова и салатница, полная винегрета: чем не меню на три дня. В довершение великолепный яблочный пирог. Это вам не кухня Нины Аркадьевны.

Я искренне хотела побаловать брата и очень досадовала, что он так некстати потерял аппетит. За каким чертом ел он эту колбасу? Не мог дождаться меня?

Он лишь пожал плечами в ответ на прямо поставленные вопросы и закрыл глаза. Я встревожилась.

— Что, так плохо?

— Да нет, уже лучше, — ответил он.

— Тогда поешь.

— Не хочется. Потом.

Мне стало обидно. Так старалась. Мои щи!.. Это шедевр кулинарии. Каждый, кто пробовал, подтвердит. А Денис не хочет есть такую вкуснятину.

Он понял. Он все понял и почувствовал себя виноватым.

— Я обязательно все съем, — заверил он, — съем чуть позже, потом, вот только поправлюсь.

— Тогда я пойду, у меня вечером гости. Буду звонить.

И я ушла. Господи, почему я не осталась? Почему Денис не остановил меня? И почему нельзя прокрутить время назад? Нельзя все вернуть…

Не придавая значения болезни брата, я отправилась домой и занялась своими делами. Вечером с полными сумками пришли Маруся и Нелли. Прямо с порога, побросав сумки, они разрыдались. Мы обнялись, расцеловались и принялись дружно реветь.

Наревевшись, разом осушили глаза и наполнили рюмки, выпили за упокой души Клавдии и начали накрывать на стол. Потом расселись, вновь разлили по рюмкам кто что любит — мне орехового ликера, Марусе и Нелли водку — и помянули Клавдию вторично.

— Ну, земля ей пухом, хорошая она была баба, хоть и непонятная, — сказала Маруся.

— Я никак не могу привыкнуть к тому, что ее нет, — вздохнула Нелли. — Вчера увидела в магазине свежее овсяное печенье — Клавдия обожала его, — бросилась покупать… А потом думаю, зачем, если Клавдии нет. Кстати, Соня, Изя не объявилась?

После смерти Клавдии пропала ее кошка. Мы с Нелли гадали, кому теперь ее забирать, а она, долгожительница, пропала.

— Нет, Изя не вернулась, — ответила я. — Я слышала, что такое бывает с собаками: после смерти хозяина собака переселяется на его могилу. Но Изя — кошка, а у Клавдии нет могилы. Ее прах на дне урны, а урна в колумбарии.

Нелли всю аж передернуло.

— Хорошо, что я не поехала на похороны, — сердито сказала она. — Видеть не желаю эту Нину Аркадьевну. Не могла похоронить дочку по-человечески. Нельзя же экономить на похоронах.

— А я не согласна, — возразила Маруся. — Кладбище, конечно, обходится дороже, но дело не в этом. Вот мне бы лично не хотелось, чтобы какие-то черви епэрэсэтэ, жрали мою плоть.

— А плоти у тебя хоть отбавляй, — вставила я.

— Что есть — то есть, — миролюбиво согласилась Маруся, — но я о другом. Как представлю, епэрэсэтэ, что предстоит лежать и гнить, противно становится. Кремация гигиеничней.

— О чем вы говорите, — возмутилась Нелли. — Какая разница, что будет после нашей смерти.

— Ну ты же этот вопрос подняла, — напомнила я. — Нина Аркадьевна тоже решила, что разницы нет, и выбрала, что подешевле.

— Да-а, как представлю, что Клавдия отмучилась, страшно становится, — вновь прослезилась Маруся. — Зачем живем? Для чего? Епэрэсэтэ! К чему суета, когда так просто, в любой миг можем умереть. И все умрем. Обязательно.

Она махнула рукой.

— А, девочки, зачем об этом, — сказала Нелли. — давайте лучше еще раз помянем покойную. Мы охотно помянули.

— Ничего не осталось после Клавдии, — закусывая селедочкой, посетовала Маруся. — Ни живой души. Нелька хоть Саньку после себя оставит, а мы, старушка, тоже уйдем без следа.

— Да-а, — вздохнула я. — Твоя правда. Бездарно мы прожили жизнь.

— Мы хоть любили и были любимы, а у Клавдии и этого, считай, не было, — осуждающе покачала головой Нелли. — Только, бедняга, влюбилась, только к жизни подобралась — и вот вам, упала с балкона, — заключила она.

— Да ну!!! — изумилась Маруся.

Она застыла, так и не донеся до рта ложку с хрустящей квашеной капустой. Маруся обожала квашеную капусту и не признавала вилок.

— Епэрэсэтэ! Неужели Клавдия втрескалась? — с недоверием спросила она.

— И здесь ей не повезло, — успокоила я Марусю. — Вчера читала письма, адресованные покойной предметом любви. Мужчинка не дурак. Решил поправить свои дела, продав квартиру, купленную нашей бабушкой. У меня сомнений не возникло, на чем держалась эта любовь, а Клавдия еще гадала, насколько сильны его чувства. Ох, и наделала бы она глупостей, если б не этот балкон.

Сообщением своим я до смерти заинтриговала подруг. Они долго уговаривали меня позволить хоть одним глазком взглянуть на эти письма, но я была непреклонна.

— Роман длился около года, — сказала я, — потом ее Дима уехал, поставив условие: Клава продает квартиру и едет к нему. Без квартиры она ему не нужна, вот все, что могу вам сообщить.

— Да-аа, — вздохнула Маруся, — все мужики сволочи. Даже мой Аким.

— Не все, но в подавляющем большинстве, — уточнила Нелли. — Раз уж речь зашла о мужиках, скажу я вам вот что…

И тут я вспомнила, что не позвонила Денису.

— Ой подождите, — крикнула я и бросилась набирать номер.

Очень долго раздавались длинные гудки; Когда я уже собралась вешать трубку и нестись на другой конец города, услышала наконец-то голос Дениса. Он был тих и странен.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила я.

— Прекрасно, — заплетающимся языком ответил Денис. — Лучше не бывает.

— Ты поел?

— Да.

Ответ мне показался излишне лаконичным. Хотелось подробностей.

— Что ты ел? — с огромным интересом спросила я. — Щи? Плов?

— И винегрет, и пирог, — пролил бальзам на мое сердце Денис.

— А почему так ненормально разговариваешь? Что с твоим языком?

— Он заплетается.

— Слышу, что заплетается, и хочу знать, почему? — строго спросила я.

— Пьян, — признался Денис.

Я закрыла трубку рукой и пояснила подругам:

— Мой братец напился вдрабадан.

— Денис в Москве? — удивилась Нелли. — Да, Нина Аркадьевна прислала его сторожить квартиру, — сообщила я.

— Соня, ты где? — тем временем надрывался на том конце трубки Денис. Я рассердилась.

— Да здесь я, здесь. Зачем ты напился, дурачок? Ты же не пьешь.

— Знаю, — согласился он, — но здесь обнаружилась бутылка орехового ликера. Соня, так тоскливо так тоскливо. Ты прости меня.

Я удивилась.

— За что?

— Соня, я тоже люблю тебя. Сестричка, я очень люблю тебя. Ты такая хорошая, заботливая и вообще. На плите стоит твой борщ…

Я пришла в ужас.

— Как? — завопила я. — Ты до сих пор не поставил щи в холодильник? Они же прокиснут.

— Не успеют, — успокоил меня Денис. — Я их съем до дна. Сестричка, ты прости меня. Мы, все мужчины, — чурбаны. Все без исключения. Простить себе не могу Клавдию. Она умерла, так и не узнав ни разу, как сильно я ее любил. Когда ты меня сегодня поцеловала… Соня, ты меня простишь?

Маруся и Нелли смотрели на меня, затаив дыхания. Они были полны нетерпения.

— Что он говорит? — прошипела Маруся, дергая меня за рукав.

— Отстань, — отмахнулась я. — Парню плохо. Он напился и страдает. Точнее, наоборот, страдает и напился. Боюсь, завтра ему будет еще хуже.

— Соня, Соня, ты слушаешь меня? — продолжал страдать Денис.

— Да, дорогой, слушаю. Ты много выпил?

— Ерунда. Бутылку орехового, но не в этом дело. Соня, приезжай, я должен столько тебе сказать, столько сказать, пока ты еще жива.

Меня неприятно кольнули его слова, но какой с пьяного спрос.

— Денис, послушай, ложись спать, а завтра привезу тебе опохмелиться, — пообещала я.

— Нет, не надо, здесь еще целая бутылка ликера, — успокоил он меня.

Ну и запасливая же Клавдия. Что-то не помню, чтобы в ближайшие месяцы я или Нелли покупали ей ореховый ликер.

— Что он говорит? — опять не совладала с любопытством Маруся.

— Что в квартире хранится еще одна бутылка орехового ликера, — сообщила я. Нелли схватилась за сердце.

— О боже, он сопьется.

— Во всяком случае, близок к этому, — прикрывая трубку рукой, сказала я.

— Скажи ему, чтобы ложился спать, — посоветовала Маруся.

— Говорю, а он не слушает.

— Не правильно говоришь, — сказала она и выхватила у меня трубку. — Денис! Денис! Это я, Маруся, ты вот что, дите…

В общем, после довольно длительных переговоров ей удалось уговорить Дениса лечь спать. Во всяком случае, она пожелала ему спокойной ночи перед тем, как повесить трубку.

— Ну, девчонки, — сказала она, — слабаки наши мужики. Так ужраться бутылкой ликера. Да я им водку запиваю!

Нелли с этим согласилась:

— Слабаки и потому, что чуть что — сразу за бутылку, — добавила она. — Даже Денис. Ведь не пьет, а туда же. Не могут мужики долго напрягать свою нервную систему. Сразу ищут разгрузки.

— Ой, Нелли, ты психолог, — восхитилась Маруся.

— Спасибо, я знаю, — ответила Нелли. Я сидела за столом, смотрела на подруг и вспоминала Дениса. В ушах стояли его слова: «Соня, приезжай, я должен столько тебе сказать, пока ты жива».

«А странно, — подумала я, — гибель Клавдии так подействовала на меня, что я совсем забыла о своих проблемах. Столько дней хожу где хочу и когда хочу, но почему-то еще жива. На меня никто не покушался ни в Питере, ни здесь, в Москве».

— О чем размышляешь? — заторопила меня Нелли.

— О том, что жива, — сказала я и поделилась наблюдениями.

— Точно, — подтвердила Маруся. — Мы с Акимом по пятам за тобой ходили, а теперь как?

— Теперь, похоже, моя жизнь больше не нужна преступнику, — вздохнув, заявила я. — Иначе как он мог пропустить столько удачных моментов.

— А ты и распереживалась, — усмехнулась Нелли. — Лучше бы побереглась.

Я хотела сказать ей, что преступник — единственный человек, которому я по-настоящему небезразлична, но телефонный звонок помешал. Звонил Денис. Он был слишком возбужден, чтобы можно было его понять, кричал, извинялся и настойчиво звал меня.

— Ложись спать, ты же обещал Марусе, — рассердилась я. — Завтра приеду.

— Нет, Соня, нет, — истошно завопил он, но вдруг сам бросил трубку.

Такого поведения я никак не ожидала.

— Вот что делает с человеком алкоголь, — сказала я, глядя на Марусю, подносящую к губам очередную рюмку.

— Да, пора нам расходиться, — согласилась она и опрокинула рюмку в рот.

Глава 21

На следующий день я, едва проснувшись, позвонила Денису. Он не брал трубку. С тем же результатом я набрала номер еще раз и еще…

Чувство тревоги охватило меня, и я позвонила Нелли.

— Напился и спит, — успокоила она.

— Может быть, но почему не берет трубку?

— Спит крепко.

— Но я звонила десять раз. Так и мертвого можно поднять.

Нелли рассердилась.

— Чего ты от меня-то хочешь? — спросила она. — Чтобы я возилась с твоим пьяным Денисом?

— Да, — не стала отпираться я.

— О боже, — вздохнула она. — Откуда вы все взялись на мою голову. Хорошо, покормлю Саньку и еду. Будь готова.

Я мгновенно привела себя в порядок. Закрыла квартиру и спустилась вниз. Я места себе не находила, сердце рвалось к Денису, готова была бежать бегом, но все же дождалась «жигуленка» Нелли.

— Если ты думаешь, что твой брат отправился вслед за Клавдией, то заблуждаешься, — сердито сказала она, когда я села с ней рядом.

— Нелли, поехали, — умоляюще воскликнула я и она тронулась с места.

Мне казалось, что «жигуленок» едва ползет, а Нелли кричала, что мчится на предельной скорости. Когда мы въехали во двор, я выскочила из машины, не дожидаясь, когда она остановится.

— Сумасшедшая, — крикнула мне вслед Нелли. — Копыта переломаешь!

Не помню, как взбежала на пятый этаж, как тарабанила и руками, и ногами… Выглядывали из своих квартир соседи, что-то говорили… Все словно в тумане. Очнулась от разумных слов Нелли:

— Зачем стучишь, — сердито сказала она, — у тебя же есть ключи.

— Точно, ключи.

Я с трудом попала в замочную скважину, распахнула дверь и…

Денис был мертв много часов. Я не врач, но тело его уже стало холодным. Пульса и дыхания, естественно, не было.

Я кричала. Боже, как я кричала! Не представляю, что сделалось бы со мной, не окажись рядом Нелли. Она вызвала милицию и «Скорую помощь». Мне вкатили укол и отвезли в больницу.

Я спала пять дней. Это поразительно. Врачи говорят, что я пребывала в беспамятстве, но это не правда. Я спала, потому что видела сны. Ужасные сны.

Когда проснулась, рядом увидела Алису. Она всплеснула руками и выбежала из палаты. Почти мгновенно она появилась снова, но не одна, а с целой группой людей в белых халатах. Они тут же, не сходя с места, устроили консилиум. Я поразилась такому вниманию, но когда узнала, что палата платнaя , да еще какая платная! — все поняла.

— Где Денис? — спросила я, когда делегация оставила нас в покое.

— Его кремировали, — сообщила Алиса. — Урна стоит рядом с урной Клавдии. Нина Аркадьевна почернела от горя.

— Она сердится на меня? — едва сдерживая слезы, спросила я. Алиса замялась.

— Нет, не очень, — солгала она. — Кричала лишь, несчастная, что, пока все волновались за тебя, ты угробила ее детей.

— Почему я? Она что, с ума сошла? — хотела громко возмутиться я, но сама удивилась, как слаб был мой голос, хоть и вложила я в него все свои силы.

Потом пожаловала Нелли. Увидев, что я уже пришла в себя, обрадовалась, бодро спросила:

— Ну, как настроение?

— Ax, — только и сказала я и отвернулась, чтобы не показывать слез.

Самое время спасать меня от депрессии.

— Горе мне с вами, — вздохнула Нелли. — Только Алиска вышла из больницы, сразу ты туда же. Она боится ехать к своему Герману. Я дала ей ключи от твоей квартиры. Можно она у тебя поживет?

Я кивнула.

— Пусть живет, если не боится за свою жизнь. Неделю я бревном лежала в той дурацкой палате. Алиса, Маруся и Нелли несколько дней не отходили от меня, сменяя друг друга, а потом я запротестовала и потребовала оставить меня одну. Они покорились. Лишь забегали минут на десять, но и этого мне было много.

Что-то сломалось внутри. Врачи говорили, что я здорова и через несколько дней отправлюсь домой, но слезы все время просто душили меня.

Я плакала с утра до вечера. Я плакала и сердилась, но хорошо платила, и доктора держали меня в палате.

— Ну что ты на себя злишься? — недоумевала Алиса. — Плачь себе на здоровье. Что же здесь плохого. Женщина для того и создана, чтобы плакать. Кому же, как не Алисе, знать, для чего создана женщина.

— Да как ты не поймешь, — еще больше сердилась я, — такая рева, как я, просто инвалид. То же, что и немая. Даже хуже. Я не могу разговаривать с людьми.

— Вот еще. Почему?

— Они не поймут, если я вдруг возьму да и зальюсь слезами. Без всякой причины.

— А зачем тебе люди?

— Алиса, у меня не так много родственников, чтобы спокойно лежать на больничной койке, в то время когда им грозит опасность.

— Почему ты решила, что им грозит опасность? — наивно поинтересовалась Алиса. — Опасность грозила тебе, но я спасла тебя. Я и Нелли.

Я насторожилась. Нелли еще ладно, но ждать спасения от Алисы — дело небезопасное.

— Что ты имеешь в виду? — спросила я. Алиса с опаской посмотрела на дверь.

— Доктора не разрешают говорить, — прошептала она. — Они даже следователя к тебе не пустили. Потому что у тебя есть все шансы стать душевнобольной.

— Нашли, чем испугать, — усмехнулась я. — Глядя на тебя, не так уж это и страшно.

— Я не обижаюсь, не обижаюсь, ни капельки на тебя не обижаюсь.

— Хоть обижайся, хоть не обижайся, мне все равно, только рассказывай.

— Нет, нет, нельзя.

Я разозлилась по-настоящему. Тут, оказывается, происходит что-то опасное для меня, а я не в курсе.

— А ну рассказывай все, что не позволяют доктора, — прикрикнула я, после чего Алиса решила, что я достаточно здорова, и принялась рассказывать.

Оказывается, милиция не придумала ничего умней, чем заподозрить в убийстве Дениса меня, его двоюродную сестру.

— Он отравился тем же ядом, что и я с покойным Сибирцевым, — шепотом сообщила Алиса. — И, представь, тем же ореховым ликером.

— Может, еще скажешь, и из такой же бутылки? — выразила сомнение я.

— Да, в кухонном шкафу Клавдии нашли неначатую бутылку орехового ликера, а на столе пустую, ту, которую выпил Денис.

Я представила себя на месте следователя. В квартире покойник, а я готовила ему щи, плов и винегрет с яблочным пирогом. Но он взял да отравился ореховым ликером. Черт, какая в голове каша.

— Откуда ты знаешь, что бутылка такая же, как та, из которой угощала вас с Сибирцевым Маруся? — спросила я.

— Не успела я выписаться из больницы, как меня сразу же на допрос вызвали, на допрос вызвали, — затараторила Алиса.

— И показали бутылку? Она была точь-в-точь такая же? Двухлитровая?

— Да, двухлитровая, двухлитровая, и этикетка та же, этикетка та же.

— Ты не ошибаешься?

— Да нет же. Двухлитровые бутылки не так часто встречаются, не так часто.

Я задумалась. Что же это выходит? Откуда в шкафу у Клавдии взялась эта бутылка? Точнее, две бутылки орехового ликера, да еще заправленные тем же ядом. Я никак не могла поймать важную мысль — такая в голове была каша.

— Тебя спасло то, что на бутылках не обнаружили отпечатков твоих пальцев, — продолжила Алиса.

— А чьи были отпечатки? — затаив дыхание, спросила я.

— Дениса и Клавдии на той бутылке, какую выпил Денис, а на бутылке, которая стояла в шкафу целой, только отпечатки пальцев Клавдии.

Я ушам своим не поверила. Ведь если все так, как говорит Алиса, значит, отравить меня хотела Клавдия. Не может быть.

— Не может быть, — сказала я. — Этого не может быть. Зачем ей это?

Алиса хорошо поняла, о чем идет речь.

— Я тоже долго поверить не могла, — сказала она, — но Нелли мне все объяснила. Оказывается, Клавдия сделала это из корысти, а я косвенно ей помогла. Нелли заставила меня признаться в том, что я солгала, когда сказала, что ликер принес Сибирцев.

— А зачем ты лгала?

— Сдуру, — призналась Алиса.

— Так и знала, — облегченно вздохнула я, — но что там дальше, продолжай.

— Дальше Нелли объяснила, что из-за моей глупости теперь могут подумать, что Дениса отравила, ой Сонечка, ты. Я пошла в милицию и рассказала правду. Маруся подтвердила, что ликер принесла неизвестная особа. И соседки Клавдии — тоже.

Я была сама не своя. Клавдия — убийца! Это ужасно. Это невероятно. Но, с другой стороны, покушения прекратились сразу после ее смерти. А перед этим, когда меня похоронили, никто, кроме нее, Маруси и Нелли, не знал, что я жива.

Значит, ликер — ее рук дело, но кто та женщина, назвавшаяся именем Нелли? Хотя, какая разница? Это могла быть просто прохожая. Мало ли кого Клавдия попросила об этой «безобидной» услуге.

— Но зачем Клавдии убивать меня?

Алиса всплеснула руками и, словно в омут, бросилась в стихию повествования.

— Нелли все знает, — затараторила она, — Клавдия решилась на убийство из-за квартиры. Ее возлюбленный, не знаю, как его зовут…

— Дима, — подсказала я.

— Да, Дима, — подтвердила Алиса. — Он вляпался в какой-то бизнес и требовал у Клавдии денег на его развитие. А она, видимо, не хотела продавать квартиру, продавать квартиру.

— Хорошо, но причем здесь я? Почему Клавдия решила убить меня?

— Ну как же, — растерялась от моей бестолковости Алиса. — Ты же богата. Отец Клавдии, Вячеслав Анатольевич, — твой единственный наследник.

Ну что за люди? Им не дает покоя мое богатство. Живу скромней их, а они ночей не спят. Удивляюсь, как еще рэкетиров на меня не натравили.

— Ты хочешь сказать, что Клавдия хотела убить меня из-за денег? — изумилась я. — Но сколько ей надо было? Ведь Дима требовал продать квартиру. Неужели она рассчитывала получить такую сумму от Нины Аркадьевны да еще для какого-то пройдохи? Ведь Клавдия не прямая наследница, все возьмет в руки ее мать, а уж она знает цену и любви, и дружбе.

— Не знаю, на что рассчитывала Клавдия, но только она передала ту бутылку ликера, потому что точно такая же бутылка обнаружена в ее кухонном шкафу. Такая же и с тем же самым ядом, с тем же ядом.

Слезы опять полились по моим щекам. Несчастный Денис погиб из-за алчности своей сестры, видимо, унаследованной ею от матери. Как могла Клавдия пожелать смерти мне, сделавшей ей столько добра?

Я спросила об этом у Алисы, но глупышка не нашла ответа на мой вопрос.

Естественно, что после рассказа Алисы я не могла больше оставаться в больнице. Во-первых, знать точно, что тебя никто не собирается травить, сбрасывать под поезд, а также пырять из-за угла ножом, очень приятно само по себе. А тут еще обнаружилось, что. меня ждет масса дел.

Это подняло меня с постели. Это погнало на волю, за глотком свежего, не омраченного опасностью воздуха. Если раньше мне хотелось спрятаться неизвестно от кого, а значит, от всего белого света, то теперь я жаждала общества. Я хотела просто пройти по улицам города, пройти, не втягивая голову в плечи, а как раньше, до посягательств и покушений, гордо глядя людям в глаза и наслаждаясь восхищенными взглядами мужчин, не замечая зависти женщин.

Но не только это заставило меня покинуть больничную палату. Убийство. Предстоящее убийство взволновало меня, потому что есть в моем характере довольно странное качество: беспокоиться о других больше, чем о себе. Когда угроза нависала надо мной — я боялась, и только. Когда угроза нависает над моими близкими — я, простите, начинаю думать.

Глава 22

Как лучше всего думается? У кого как. Кто-то стимулирует мыслительные процессы горячими ванночками для ног. Кто-то вынужден делать стойку на голове. Кто-то просто садится за стол и чешет затылок.

Я же иду на Старый Арбат. Даже страшно себе представить, что бы я стала делать, не будь Старого Арбата. Где тогда думать?

Хожу, глазею и думаю.

Значит, Клавдия… Хорошо, начнем сначала. Я живу в Сестрорецке с Артуром, Клавдия — в Москве с мыслями о Дмитрии.

Нет, надо начинать с Москвы. Я живу в Москве с Павлом, а Клавдия тут же, но с любовью к Дмитрию. Она грезит о нем, а он о каком-то бизнесе. Дмитрий понял, что Клавдия ради него пойдет на все, и начал требовать денег.

Но почему он это понял? Разве Клавдия, с ее флегматичной рассудительностью, похожа на женщину, способную на глупые поступки? Не похожа она на ту, которой легко управлять. Ведь если заглянуть в суть проблемы, то скорей это она, Клавдия, легко управляла людьми, получая все, что ей нужно. И я, и покойная бабушка, и Нелли были просто игрушками в ее руках. Дай ей природа внешность чуть-чуть поярче — и горе всем мужчинам.

Тогда как могло получиться, что Дмитрий Лебедев требовал денег?

Зайдем с другой стороны. Клавдия влюбилась.

В это трудно поверить, но и ничего удивительного. Вкус любви сильнее наркотика. Познав его однажды, она испугалась, что это первый и последний раз. Она на этой почве свихнулась и превратила свою любовь в орудие пыток.

Любовь как орудие пыток. Миллионы мужчин испытали на себе такую любовь, когда женщина уверена, что ей больше не повезет, а значит, выхода нет…

Что делают нормальные мужчины в таких случаях? Пугаются и бегут куда глаза глядят. Видимо, побежал и Дмитрий. А Клавдия его догнала и объяснила, что готова на все, лишь бы…

А лишь бы что? Чего могла хотеть от него Клавдия? Чтобы он женился на ней? Она умна и вряд ли найдет в своей жизни место глупостям.

Продажа квартиры — глупость лишь на первый взгляд. Клавдия наверняка приняла бы меры, чтобы денежки ее стали весомой нагрузкой к ее любви. Или денежки и я, или ничего. Вряд ли Дмитрию Лебедеву удалось бы завладеть ее денежками. Она нашла бы возможность контролировать его бизнес, поставила бы этот бизнес на службу себе, как ставила все на службу себе. Такая уж была моя инопланетянка.

О! Контролировать бизнес. Значит, Клавдия сама была заинтересована во вложении денег в этот таинственный бизнес. Тогда почему она просто не попросила у меня денег взаймы?

Ну как же, не так это просто. Во-первых, я захотела бы познакомиться с ее Димой, а это небезопасно. Вдруг Дима решит налаживать бизнес уже со мной — я и богаче, и красивей.

Во-вторых, зачем брать деньги взаймы, когда можно создать ситуацию, когда ты и есть этих денег хозяин. Если Клавдии позарез надоело влачить жалкое существование, она вполне могла пойти на крайние меры. Но убийство меня, ее сестры и лучшей подруги, — это уж слишком крайняя мера.

Ну, предположим, она на нее пошла. Что дальше? Дальше она с помощью Дмитрия находит исполнителя. Допустим — Сибирцева. Он крутится и все без пользы. Неудачник. Тогда Клавдия ищет другого, более конкретного. Когда я покидаю ее квартиру, она сообщает ему мой маршрут, и он пытается прирезать меня из-за угла, но неуспешно.

Клавдия, случайно узнав, что я жива, передает бутылку отравленного ликера, но и здесь промашка. Погибает Сибирцев.

Что потом? Потом меня пытаются бросить под поезд во время поездки к Нелли. Откуда Клавдия узнала, что я еду к Нелли? А ей и не надо этого узнавать. Просто тот парень следил за мной и выбирал подходящий момент.

Ну, в общем-то и все. Я жива, а Клавдия случайно падает с балкона, после чего ее любимый братец Денис травится ее же запасами орехового ликера, предназначенного для меня. Ирония судьбы. Жестокая ирония, но трудно спорить с судьбой.

В целом довольно правдоподобно, хотя есть ряд «но». Во-первых, как собиралась Клавдия получить деньги после моей смерти?

Как? Как? А очень легко. Она знала, где лежали мои драгоценности, и по праву родственницы просто пришла бы в дом первая и забрала бы их, сказав потом Нине Аркадьевне, что ничего там и не было. Она не подозревала, что драгоценности уже в Польше.

Что ж, пока ничего себе версия.

Поэтому же Клавдия и пришла к Марусе после моей мнимой смерти. Она хотела выяснить, почему всеми делами, связанными с похоронами, заправляют мои подруги, а не родственники. Она рвалась к моим деньгам, а не оплакивала меня.

Бумага, написанная моим почерком, сбила ее с толку. Как можно качать родственные права, когда я сама пожелала, чтобы похоронами занималась посторонняя Маруся.

Ее приход к Марусе был связан не с тоской и горем из-за моей кончины. Клавдия намеревалась выяснить, как долго Маруся собирается чувствовать себя хозяйкой в доме покойной, а точнее, ее интересовал ключ от моего сейфа, который я доверила Марусе. Случайно выведав, что я жива, Клавдия, естественно, захотела исправить эту ошибку, подослав отравленный ликер.

И здесь вроде все правдоподобно, но почему Клавдия решила лишить меня жизни в Москве? Почему бы не сделать это еще тогда, когда я была в Питере?

Чего хотел от меня Сибирцев?

Вот на этот вопрос ответа не было. Как и на другой вопрос: откуда Клавдия знает этого Сибирцева?

Я могу утверждать, что среди ее знакомых нигде Сибирцевым и не пахло. Значит, ответ надо искать у Дмитрия. Вряд ли он пожелает разговаривать со мной, но встретиться с ним необходимо.

Побродив по Старому Арбату, я пришла к убеждению, что пора встретиться с Дмитрием Лебедевым. И отправилась домой.

Дома в почтовом ящике меня ждала повестка к следователю прокуратуры. Даже обидно, что пришла она так поздно. Чего же наговорили ментам мои доктора?

Я не стала откладывать приглашение в долгий ящик, а решила встретиться со следователем в тот же день. Я набрала номер телефона, указанный в повестке, и самым приятным голосом сообщила, что не могу прийти в назначенное время.

— А когда сможете?

— Прямо сейчас, — заявила я.

— Приходите, — прозвучал лаконичный ответ. Не стану описывать долгий разговор с мужчиной весьма приятной наружности (если не считать холодных настороженных глаз). В результате выяснилось, что в убийстве Дениса подозревают меня. Прямо сказано об этом не было, но ряд глупых вопросов обнаруживал, куда этот приятной наружности мужчина клонит. В конце концов мне надоели его «хитрые» ходы и я сказала:

— Не мучайтесь, это я отравила своего брата. Жаль, что никто не видел его удивления. «Вытаращенные глаза», «брови, ползущие на лоб» и прочие литературные ухищрения неспособны передать степени его удивления.

— Зачем вы это сделали? — откашлявшись, строго спросил он.

— Ради спортивного интереса. Стало скучно жить, решила развлечься. Сочинила сказочку о покушениях. Вы слышали, наверное?

Мужчина напряженно кивнул.

— Да, кое-что, — выдавил он из себя. Все ясно. Абсолютно незнаком с юмором.

— Случайно мне повезло: убили девушку, которая шла рядом со мной.

— Марину?

— Да, из Челябинска. Я решила воспользоваться этим и тут же придумала хитрость с ликером.

— Вы сами себе послали отравленный ликер?..

— Правильно, с целью осторожненько отравиться и поразить тем самым своих друзей и знакомых.

— Но случайно пришла ваша подруга, — подсказал мне прокурор.

— Правильно, — подтвердила я, — пришла Алиса с Сибирцевым. Они выпили гораздо больше, чем я рассчитывала, и отравились по-настоящему.

— Так вы рассчитывали отравить их? Я рассердилась такой бестолковости.

— Да нет же. Я вообще не знала, что они придут. Я имею в виду, что не собиралась пить отравленный ликер в том количестве, в котором выпили его они. Ну, понимаете, о чем речь? — заговорщически спросила я.

— Понимаю, — удовлетворенно кивнул следователь прокуратуры.

— Таким образом, я виновна еще и в смерти Сибирцева, и в отравлении Алисы, — с гордостью подытожила я.

Следователь, поджав губы, заявил:

— Это надо запротоколировать.

— Нет, пока не надо, слушайте дальше. Когда случайно погибла Клавдия, я отнесла две бутылки в ее квартиру и оставила их в кухонном шкафу, чтобы все свои преступления свалить на нее, но приехал Денис и выпив ликер, отравился. Теперь все, — заключила я, откидываясь на спинку стула.

— Значит, будем записывать? — спросил следователь.

Я рассмеялась.

— Записывайте, если вам больше нечего делать. Только как вы все это собираетесь доказывать в суде? Это же чушь на постном масле.

— Почему чушь? — удивился он.

— Потому что на бутылках, найденных в квартире Клавдии, нет отпечатков моих пальцев, зато есть отпечатки покойной. Вы понимаете, что это значит?

— Что?

— Клавдия была жива, когда бутылки появились в ее доме. Значит, я могла принести эти чертовы бутылки лишь при ее жизни. А как я при этом могла заставить ее потрогать бутылки? Она же прекрасно знала, что Алиса лежит в больнице с отравлением. Она знала, что яд был в двухлитровой бутылке с ореховым ликером. Скажите, вы часто видели в обычном потреблении двухлитровые бутылки с ликером?

— Нет, — честно признался прокурор.

— Я тоже. И тут я приношу в ее дом аж целых две подозрительные бутылки. Клавдия не такая дура, как вы думаете. Она вообще не дура. Не стала бы Клавдия ставить бутылки в шкафчик, а задала бы мне массу вoпросов. Окажись мои ответы вразумительными, она пригласила бы меня выпить несколько рюмочек ликера. Не потому, что не доверяет мне и хочет узнать мою реакцию, нет, а потому, что просто любит ореховый ликер. Не так часто он оказывается в ее доме, чтобы долго там стоять. Но ликер начал Денис.

— Может, вы принесли три бутылки.

— Две отравленные, а одну нормальную? И Клавдия выпила как раз нормальную?

— Так бывает.

— Невероятно. Почему вы выбираете самые невероятные предположения и не хотите замечать того, что очевидно? Ну как я могла получить на тех бутылках отпечатки пальцев Клавдии, не оставив своих?

— Просто принесли бутылки и дали ей в руки.

— По-вашему, все так просто? Значит, я была в перчатках? Это летом, в двадцать пять градусов жары? И Клавдию это не заинтересовало? Зачем мудрить? У вас есть второй, прекрасный вариант. Клавдия хотела убить меня из-за денег, а случайно убила Сибирцева. Давайте на этом варианте и остановимся. Поскольку преступница погибла, закрывайте это дело.

— Мы дела не закрываем, а отправляем в архив, — не без гордости поправил меня следователь.

— В архив — так в архив. Надеюсь, я еще свободна?

— Да, — нехотя ответил он.

Воспользовавшись его добротой, я попрощалась и поспешила домой.

Я старалась не зря. Мне вовсе не хотелось, чтобы милиция вертелась у меня под ногами. Я прекрасно знала, как работают эти органы, и ни на йоту не верила, что они сумеют разгадать этот ребус.

Верила ли я в то, что Клавдия способна на убийство? Не очень. Я не спешила делать выводы. У меня было слишком много вопросов.

По реакции следователя я поняла, что в конце концов они действительно отправят дело в архив. Доказать мою вину они не смогут, как не смогут доказать вину Клавдии. Пускай списывают на несчастный случай. Это они прекрасно умеют делать. А я…

Я не собираюсь закрывать дело. Я слишком любопытна и не успокоюсь до тех пор, пока не получу ответы на все вопросы.

Но не только любопытство движет мной. Слишком много версий гуляет в моей голове. Пора бы остановиться на какой-нибудь одной.

Глава 23

Дмитрий Лебедев далеко не уехал, как утверждала Клавдия. Он действительно много путешествовал по стране, но жил в Коломне. Все его письма имели один и тот же обратный адрес. Не понимаю, зачем писать пылкие письма, если можно сесть на электричку и приехать в Москву? Еще один вопрос…

На следующий день я, прихватив письма, отправилась в Коломну искать ответов у Лебедева. Я была в образе печальной дамы, в чем сильно помогала Алискина широкополая шляпа из черных кружев. Черное платье очень выгодно рисовало мою фигуру, особо подчеркивая высокий бюст и тонкую талию. Подобная демонстрация прелестей всегда Выглядит несколько вульгарно и не вяжется с образом печальной Дамы, поэтому сверху я набросила длинный блузон из черной полупрозрачной ткани и серый газовый шарф. Серые туфли «лодочки» создавали прекрасный постамент для образа.

— Ну как? — спросила я Алису. Она восхищенно закатила глаза:

— Зашибись! Идет же черный цвет к твоим золотистым волосам!

— Моя воля, всю жизнь ходила бы в черном, — согласилась я, делая кисточкой последние штрихи на щеках. — Но для этого надо иметь безупречный цвет лица, что не всегда удается.

— Сегодня у тебя цвет волшебный, — успокоила меня Алиса. — Не знаю, что ты сделала с собой, но лицо твое фантастически нежное, кожа аж светится.

— Все дело в дорогих прозрачных румянах, — вздохнула я, — к сожалению, только в них. Если хочешь иметь лицо — не экономь на румянах.

Естественно, печальной даме не пристало трястись в автобусе или шкандыбать на электричке. Нелли со своим «жигуленком» тоже не годилась. Накануне мы с Алисой перебрали весь парк знакомых и остановились на роскошном красном «Ягуаре» с черным откидным верхом. Сложность лишь в том, что «Ягуар» принадлежал моей самой жадной подруге Тамаре.

После сложнейших трехчасовых переговоров по телефону и многочисленных посулов с моей стороны Тамара нехотя уступила «Ягуар» на весь день и даже вместе со своим мужем Даней.

Так что пока я крутилась перед зеркалом, «Ягуар» и Даня послушно ждали внизу во дворе. Алиса то и дело выбегала на балкон, делала ладони рупором и громко кричала:

— Сейчас идет!

Потом пчелкой возвращалась к туалетному столику и жужжала мне, как прекрасно я, вся в черном, буду сочетаться с красным «Ягуаром» и черным откидным верхом. «Ягуар», в общем-то, именно из этих соображений и выбирался.

В конце концов (с легким опозданием в два часа) мы — я и Даня — тронулись в путь.

Всю дорогу Даня, сраженный моим шляпно-прозрачно-летящим появлением из подъезда, пытал меня, по какому случаю такой маскарад. Я отделывалась туманными намеками на пылкую любовь. Даня заметно ревновал. В общем, расстояние от Москвы до Коломны показалось мне незначительным.

В Коломне, попетляв немного по улицам, мы без особых усилий нашли нужный адрес. Это был покосившийся одноэтажный домик, облепленный зелеными воротами. Внимательно изучив вкусы аборигенов, я сочла, что со шляпой сильно погорячилась, а потому не решилась выходить из «Ягуара» и послала на разведку Даню.

Даня долго стучал сначала в одни ворота. Когда ему надоело, он перешел к другим. Здесь ему повезло больше, потому что маленькая толстенькая бабулька выкатилась на стук и что-то быстро залопотала, тыча коротенькой ручкой на восток. Даня понятливо кивал.

— Поехали, — сказал он, с трудом освободившись от старушки и садясь за руль.

— Куда? — заволновалась я.

— Да неподалеку в леске стройка. Твой Дмитрий там.

Я сообразила, что лесок гораздо выгодней для моей шляпы, чем пыльные улицы с облезлыми домами, и воспряла духом. Очень скоро «Ягуар» действительно въехал в лесок и по накатанной дороге устремился на шум то ли трактора, то ли бульдозера. Я любовалась природой, воображая, как восхитительно буду смотреться среди елей и берез.

Вскоре показалась расчищенная от леса площадка. Строительство шло здесь полным ходом, но дальше фундамента дело не двинулось. Строителей было меньше, чем техники. Я без труда отыскала среди них Лебедева и закричала:

— Дмитрий! Дмитрий!

Мой голос потонул в шуме бульдозера, но, привлеченный красным «Ягуаром», Дмитрий широко зашагал в нашу сторону. Я поняла, что он здесь главный, выскочила из машины, обворожительно оперлась о дверцу и залюбовалась.

Дмитрий оказался еще красивей, чем на фотографии. К привлекательному лицу добавился высокий рост и прекрасное телосложение.

«Какой бизнес, — усмехнулась я, — такого мужика можно просто показывать за деньги».

Он шагал уверенно и бодро. Силой и волей веяло от него, щедростью и благородством.

«Как обманчива внешность», — с огорчением подумала я.

Он шел к нам, а мыслями был еще там, на стройке. Мой изысканный наряд он просто не замечал, как не замечают ничего вокруг поглощенные любимым делом люди. Ну дама и дама, ну в шляпе и в шляпе разве до этого мне, когда за спиной тарахтит бульдозер и кладутся фундаментные блоки.

— Здравствуйте, — с улыбкой поприветствовал он нас. — Вы из фирмы?

— Нет, мы из Москвы, — брякнул Даня.

Вот кто его просил встревать? Взял и все испортил. Разбил ауру печали.

— Вы Дмитрий? — с трогательной грустью спросила я из-под кружевной шляпы.

Он, словно очнувшись, удивленно посмотрел на меня:

— Да, я Дмитрий, а вы кто?

— Софья, — представилась я и улыбнулась, так, слегка, одними губами, но, по-моему, обворожительно.

Никакой реакции. Я поняла, что слишком праздно выгляжу среди этих живущих трудом людей, что своей дурацкой шляпой добилась обратного эффекта.

Расстроилась ужасно и готова была сквозь землю провалиться, но делать нечего, шляпа-то на мне, туфли на высоких каблуках тоже. Придется как-то выкручиваться.

— Нам надо поговорить, — сказала я, опираясь на локоть Дмитрия и делая вид, что не замечаю, как он от меня шарахается. — Прогуляемся? — кивнула я в сторону леса.

— Охотно, но боюсь, вы испачкаете туфли, да и дорога здесь… — он намекал на мои каблуки. — Впрочeм, как хотите.

Я сделала несколько шагов и поняла, что дальше идти не смогу. Пришлось снять туфли и нести их в руках. Представляю, как глупо смотрелась я босиком и в кружевной шляпе. К тому же я чувствовала, что присутствие мое Дмитрию доставляет не радость а настоящие мучения. С одной стороны, ему было страшно за мой воздушный туалет, который частями мог остаться на ветках, с другой — он не знал, как от меня отвязаться, чтобы убежать на свою стройку.

А я-то воображала, как сведу его с ума под сенью берез и осин.

— О чем вы хотели поговорить? — озадаченно спросил он, едва мы удалились на пять шагов от лимузина. — Если можно, короче.

Меня обидела его деловитая поспешность, но я смирилась.

— Нам предстоит разговор об очень серьезном, — сказала я, не сбавляя шага и все еще не расставаясь с мыслью утащить его под сень, туда, где нет бульдозерного шума, а есть ели, березы и — осины, где можно, слившись с природой, атаковывать печальным взглядом и проникать в глубины души.

— Мы слишком удалились, — сердито сказал он, резко останавливаясь.

Я поняла, что больше не сдвину его ни на сантиметр.

«Придется начать здесь», — обреченно подумала я.

Внутренне приготовилась, вошла в образ, заглянула в его глаза и… сникла — так они холодны и безразличны. Ясно, здесь не потерпят кокетства. Я растерялась. Заготовленный мной монолог не рассчитан на такой прием. Требовался другой образ. Может, Нюрка в кожаной тужурке, может, еще кто. Я этого не знала, а потому решила действовать экспромтом.

— В общем, так, — заявила я тоном «пошли все вон», — я двоюродная сестра Клавдии и буду говорить начистоту. У меня вопрос, ответить на который вы обязаны, если вы мужчина.

Дмитрий изменился вмиг. Глаза его потеплели и залучились волшебным светом любви. Голос приобрел мягкие и теплые оттенки.

«Как греет человека чужая квартира. Просто удивительно. Он еще хуже, чем я о нем думала. Сухой рационалист, абсолютно равнодушный ко всему прекрасному».

Под прекрасным я, естественно, имела в виду себя.

— Так вы Соня? — Дмитрий протянул мне руку для пожатия. — Много о вас слышал.

— Я о вас тоже, — сердито ответила я, мстительно игнорируя его руку.

— Как поживает Клавдия? Я написал ей письмо, но ответа не получил.

«Клавдия?!! Что он такое говорит?» — обалдела я. Мне сделалось как-то нехорошо. Вот так влипла!

Он не знает о гибели Клавдии. Ну правильно, кто бы ему сообщил? Кто угодно, только не я.

— Надеюсь, Клавдии сейчас неплохо, — сухо ответила я, — но здесь другой вопрос.

— Какой?

Дмитрий всем своим видом давал понять, что для Сони, сестры Клавдии, он готов разрешить все вопросы, чего бы это ему ни стоило.

— Я по поводу квартиры. Почему вы настаиваете на ее продаже?

Он нахмурился.

— Вот вы о чем? Вас Клавдия прислала?

— Нет, я сама. Можете вы объяснить мне, зачем такая спешка. Вы же в каждом письме напоминаете об этом. Даже неприлично.

— Что неприлично? — удивился он. — Продавать квартиру в Москве? Простите, но это мое дело. Если Клавдия не хочет заниматься этим вопросом, зачем ., тогда согласилась? Я не понимаю ее. Она полгода тянет с продажей, под разными предлогами отказывается переезжать сюда, а по-моему, она просто разлюбила меня или не хочет покидать Москву.

«Нет, я этого не переживу. Какой цинизм. Он еще говорит о любви».

Я пришла в бешенство, но вида не подала.

— Продать квартиру! Хорошенькое дельце. А вам не кажется, что требовать от любви так много — низко? — осведомилась я.

Дмитрий онемел от удивления.

— Чего много? — спросил он. — Продать квартиру — много? Ей же ничего делать не надо, только дойти до агентства по недвижимости.

— Я говорю не о технической стороне вопроса, а о моральной.

— А, о моральной. Если о моральной, то согласен: продавать четырехкомнатную квартиру в центре Москвы глупо, но что делать, если позарез нужны бабки, простите, деньги. Если дело пойдет, я восполню эту потерю.

«Да-а, нечего сказать, умеет этот Дмитрий удивить. Оказывается, речь идет о четырехкомнатной квартире. Что это значит? Может, у него есть еще одна Клавдия, с квартирой побольше и в центре? Вот подлец! Другого я и не ожидала».

Я приосанилась, давая понять, что ни перед чем не остановлюсь в борьбе за справедливость, и строго, с нарастающей угрозой сказала:

— Не старайтесь меня запутать. Я говорю о двухкомнатной квартире, о квартире Клавдии.

Дмитрий посмотрел на меня с огромным интересом, так, как должен был посмотреть в первый миг нашей встречи.

— О двухкомнатной? — переспросил он и тут же рассмеялся. — Простите, я что-то не пойму цель вашей миссии. Неужели Клавдия собралась продавать свою квартиру и ехать ко мне?

— Не знаю, собралась ли она это делать, но твердо знаю, что родственники ей этого не позволят, — решительно заявила я.

— И правильно сделают, — не менее решительно поддержал меня Дмитрий. — Вот это будет настоящая глупость. Она намекала когда-то на это, но я так серьезно воспротивился, что, думал, больше мы к этому не вернемся. Это не лезет ни в какие ворота.

«Да о чем он? — растерялась я, чувствуя полную беспомощность. — „Это“ да „это“. Что „это“? Я уже не понимаю ничего».

— Да что об этом говорить, — продолжил Дмитрий. — Срок доверенности истекает через месяц. Вряд ли Клавдия успеет за это время уладить мои проблемы, если ей года оказалось мало.

— О какой доверенности вы говорите? — делая «глаза», спросила я.

— Вы не в курсе? — удивился он. — Клавдия вам не рассказала?

— Что-то говорила, но я не очень поняла. Если можно, объясните, пожалуйста.

— Дела в Коломне требуют моего постоянного присутствия, поэтому продажу своей квартиры я поручил Клавдии и оформил у нотариуса доверенность на проведение всех операций, связанных с продажей. Доверенность выдана на год. Ровно через месяц срок истекает, и мне придется ехать в Москву оформлять новую. Но не в этом проблема. Я понимаю, Клавдия против этой продажи, она боится, она всего боится, но кто не рискует, тот не пьет шампанское.

«Дура Клавдия! Да с таким мужиком я бы всю жизнь пила шампанское! Вот так номер! Он и не собирался продавать ее квартиру. Он писал о своей. Тогда зачем Клавдии понадобилось убивать меня? Пропал мотив. Кому-то выгодно подставить Клавдию. Значит, убийца жив, мотив его мне неизвестен и могут быть новые убийства».

— Простите, мне надо срочно в Москву, — сказала я Дмитрию, хватая его за локоть и устремляясь к «Ягуару». — Там ждут неотложные дела.

— Да, да, конечно, — не возражал он, — но зачем вы приезжали?

— Потом все объясню, — пообещала я, заскакивая на переднее сиденье и командуя Дане:

— Трогай!

— Когда потом? Что с Клавдией? — прокричал Дмитрий мне вслед.

— Все в порядке! — солгала я, высунувшись из окна «Ягуара». Хотя кто знает, что именно нужно считать порядком.

Дмитрий с озадаченным видом остался стоять и смотреть мне вслед, а я всеми мыслями устремилась в Москву. Я не задала ему всех вопросов, которые интересовали меня до поездки. Новость о продаже другой квартиры резко поменяла ситуацию. Было над чем задуматься. И я задумалась.

Глава 24

Вернувшись домой, я заявила Алисе:

— Завтра едем в Питер.

— Не поеду, — отказалась она.

— Но мне нужно.

— А мне нет.

Я не ожидала такой черствости.

— Пойми, глупая, — возмутилась я, — промедление смерти подобно. Если останусь тут, возможны новые убийства.

— Так поезжай одна, — отрезала Алиса. — Не могу я ехать без Германа. Надо держать марку. Вот если бы он сам за мной приехал…

Какая наглость! Изменять родному мужу с каким-то проходимцем, а потом еще выдерживать марку. Вот у кого надо учиться жизни — у глупой Алисы!

Я дождалась, пока она отправится в ванную, и позвонила Герману.

— Ты думаешь забирать свою жену? — прямо спросила я.

— А что, она тебе надоела? — последовал флегматичный вопрос.

— Мне надоели ее стоны, надоело слушать, как она по тебе скучает.

Герман оживился.

— Правда? Скучает? И давно это с ней?

— Давно. Сразу же, как вышла из больницы, — с энтузиазмом врала я, — начала скучать. И в больнице все разговоры только о тебе. Алиса тоскует и вот-вот впадет в депрессию.

Алиса и депрессия — вещи несовместимые. Об этом известно всем, кроме ее мужа. Герман заметно разволновался.

— Она страдает? — принялся теребить он меня вопросами. — Она раскаивается? Я решила сделать хитрый ход:

— Ей не в чем раскаиваться.

Герман опешил.

— Как не в чем? Не советую водить меня за нос. Я знаю про этого Сибирцева.

— Ты знаешь только то, что она говорила ментам, а ментам она говорила то, что нужно мне. Можешь приехать и посмотреть, что она говорит сейчас.

Она изменила свои показания.

— Зачем? — закричал Герман. В его голосе слышались отчаяние, надежда и сомнение. Я поняла, что нахожусь на верном пути, и смело продолжила:

— Так надо. Если меня не убьют, все узнаешь, а пока не задавай лишних вопросов. Сейчас могу сказать лишь одно: жена твоя — святая женщина и верная подруга, к тому же ангел. Еще она само благородство, поэтому приезжай поскорей и забери ее.

Жить с ангелом невыносимо.

После таких слов Герман разволновался еще сильней.

— Соня, так она все это для тебя? — замямлил он. — Соня, это правда?

— Да, у меня чрезвычайно сложное положение. Вопрос жизни и смерти. Алиса очень мне помогла.

— Но она же рисковала своей жизнью! — не на шутку встревожился Герман. — Она доверчива. Как ты могла так ее подставить!

Вот она, человеческая благодарность. Я тут стараюсь, усыпляю его бдительность, зализываю нанесенные ревностью раны, а он…

— Слушай, Герман, — рассердилась я, — не говори, чего не знаешь. Еще вопрос, кому дороже Алиса — тебе или мне. Судя по тому, кто вытирает ей сопли, — мне. Если хочешь мириться, приезжай завтра. же, если нет — как хочешь. Здесь найдется, кому ее утешить.

— Приеду, — сдержанно ответил он.

— Только не вздумай выяснять отношения, — предупредила я. — Помни — Алиса многое не вправе рассказывать. И потом, это пошло.

— Пошло врать мужу, — буркнул Герман, — но обмануть меня трудно.

Я поняла, что сердце его растаяло, и довольная отправилась в ванную.

— Завтра примчится твоя половина, — сообщила я утопающей в пене Алисе.

— Что ты имеешь в виду? — спросила она, с бессмысленной щедростью поливаясь моим шампунем. — Какая половина?

— Я имею в виду русскую пословицу: не все коту масленица. Погуляла вволю — бегом на бойню. Алиса сморщила свой точеный носик. — Фу, кошмар какой. Где ты откапываешь такие мерзости? И я еще должна гадать, что они означают.

— Не надо гадать, расшифровываю: завтра приезжает Герман.

Алиса как ошпаренная выскочила из ванны. Ее прекрасные синие глаза наполнились самым неподдельным ужасом. Я устыдилась, что испортила совершенное творение, потому что ужас не шел Алисе.

— Откуда ты знаешь? — закричала она.

— Я только что разговаривала с ним по телефону. Он не сердится и очень соскучился. Если будет задавать вопросы, все вали на меня, как на мертвую. Как истинная подруга, я вызвала огонь на себя.

— То есть? — спросила Алиса, вновь погружая в ванну свои обольстительные формы.

— А то и есть. Я сказала Герману, что ты все врала про Сибирцева.

— Это глупо. Зачем? «Глупо? Кто бы говорил».

— Исключительно из моих интересов, — пояснила я. — Я заставила тебя врать. Нормально?

— Нормально… И он поверил?

«Поверил ли мне Герман? Годы жизни с Алисой и не такому научат».

— Поверил, поверил. Завтра приедет.

Алиса растерялась.

— Завтра? Так скоро? А как же шашлыки? Маруся с Акимом пригласили нас на шашлыки.

Я разозлилась.

— О чем ты болтаешь? Какие шашлыки? Разве пристало тебе есть шашлыки с алкоголиком Акимом, когда ты можешь есть их в обществе своего интеллигентного и трезвого Германа? Алиса задумалась.

— Нет, — призналась она, — с Акимом интересно. Он такой, такой…

От восторга она не нашла слов. Я не стала ей подсказывать, я была потрясена неблагодарностью подруги. Герман, чистюля Герман, такой мэн и ни в какое сравнение не идет с замызганным алкоголиком Акимом. Вот и пойми после этого женщин. Бедные мужчины! Даже я не всегда понимаю своих сестер, так что же тогда говорить о них?

— Мне плевать, какой Аким. Мне плевать, чем он вас всех заворожил. Если я не приму меры, — разозлившись окончательно, завопила я, — то скоро появится гора трупов. Учти Алиска, следующие будут на твоей совести. И потом, хорошего понемножку, так что приготовься, милочка, к встрече с мужем. Завтра с Германом едем в Питер.

На следующий день в двенадцать часов (мы еще толком и проснуться не успели) примчался Герман. Я не захотела быть свидетелем супружеского примирения и под благовидным предлогом (за покупками) отправилась из квартиры вон.

Я опять бродила по Старому Арбату, ломая голову над чередой покушений и убийств. Версий прокручивалось много, но каждая имела какой-нибудь существенный изъян. Я не знала, как связать одно с другим. В конце концов решила, что кто-то ополчился на семью Волошиновых, а на меня покушались лишь для отвода глаз.

Я знала, что эта версия ненадежна и вряд ли долго просуществует, но надо же было хоть за что-то зацепиться моим уставшим от загадок мозгам.

Решив, что Алиса и Герман не молодожены и двух часов для выяснения отношений им вполне достаточно, я отправилась домой. По пути завернула в супермаркет купить что-нибудь в дорогу. Я застыла у прилавка с колбасами, изучая довольно разнообразный ассортимент, когда услышала за спиной:

— Вот так встреча!

Это Павел. Я забыла о нем совершенно. Мы не виделись с тех пор, как я променяла его на Артура.

— Как ты мог?! — с ходу набросилась я на него. — Как ты мог спать с Нелли да еще рассказывать ей про меня такие гадости?

— Какие гадости? — опешил Павел.

— Будто я влюбилась в Артура. Он рассмеялся.

— Я не видел Нелли сто лет и, если честно, готов не видеть еще столько же.

— И ты не приходил к ней после нашей последней ссоры в Питере?

— Не до того было.

— И не дарил Саньке самосвалик?

— К сожалению, не догадался.

— И не ночевал у Нелли?

— Я же не приходил к ней!

— И не спал с ней?

— Боже меня упаси!

— И не пил с ней шампанское?

— Нет, слава богу, нет!

— И не ел торт?

— Такого со мной быть не может, ты же знаешь лучше других, — напомнил Павел.

В самом деле, он же не ест тортов. Терпеть их не может. Ни тортов, ни пирожных. Но зачем бы Нелли стала врать? И откуда она узнала про Артура? Ох уж эти мужчины, вечно отпираются.

— Да, ты не ешь тортов, — сказала я, — но Нелли и не утверждала, что ты торт ел, она утверждала, что ты его принес. И здесь я ей верю.

— И очень напрасно. Она всегда настраивала тебя против меня, — с жаром принялся убеждать меня Павел. — А меня против тебя. Она всегда ждала подходящего момента, чтобы нас разлучить. Она только об этом и мечтает. Неужели ты не видишь, как сильно она завидует тебе? Да она просто ненавидит тебя. Не знаю, что придумала она на этот раз, но знаю — все для того, чтобы нас поссорить. Я не поверила.

— Мы и так были в ссоре, — сказала я. — Зачем Нелли напрасно стараться? Ты врешь, врешь цинично. Никто не принес на алтарь дружбы столько жертв, сколько принесла Нелли. Она на все пойдет ради подруги, она даже хоронила меня. Это ты мечтаешь нас поссорить. Не выйдет. Не хочу тебя больше видеть.

С гордо поднятой головой я прошествовала к кондитерскому отделу. Павел проводил меня удивленным взглядом, но преследовать не стал.

— Как хочешь, — невесело бросил он вслед. Слезы застилали мне глаза. Я машинально купила каких-то рулетов и вышла из супермаркета. И побрела домой, туда, где мирились Алиса и Герман.

«Почему, ну почему? — думала я. — Одних любят так, что готовы прощать все без разбору, готовы нестись сломя голову с другого конца света, а вот так, как я, даже ленятся остановить, находясь в двух шагах. Ведь скажи Павел, что любит, что жить без меня не может, неизвестно, как я повела бы себя. Но он бросил коротко „как хочешь“, даже не поинтересовавшись, как я хочу».

Покопавшись у себя внутри, я выяснила, что и сама не знаю, как хочу, но боль и обида на всех: на Павла, на Артура, даже почему-то на едва знакомого Евгения — противная боль не становилась меньше.

— Почему ты всегда прощаешь свою Алиску, а мне никто ничего прощать не хочет? — с порога спросила я довольного Германа.

Он, тиская вышеупомянутую Алиску, сладко промурлыкал, словно кот:

— Потому что люблю ее.

— Почему примчался за ней с другого конца света?

— Ты имеешь в виду Питер?

— Я имею в виду: почему ты приехал?

— Потому что люблю ее.

— Но мне тоже клянутся в любви, — не унималась я. — А результат плачевный. Стоит мне что-нибудь сделать не так, как и я, и моя любовь уже не нужны. Забирают свою любовь и отчаливают. Я не знаю никого такого, кто из-за меня не спал бы всю ночь, гоня машину из Питера в Москву. За последние месяцы я любила как минимум двух мужчин, но ни один из них не оказался способным на такие подвиги ради меня, как ты ради своей Алиски. Почему?

— Я без нее не могу жить, — признался Герман.

— Я тоже такого хочу. Алиса воспротивилась:

— Зачем тебе мой муж?

— На кой черт он мне сдался, — испуганно замахала я руками. — Я этого хочу не с Германом, а с кем-нибудь поприличней. С кем-то вроде Дмитрия. Как мне этого добиться? Люди добрые, подскажите.

Герман с улыбкой покачал головой.

— Даже не знаю, чем тебе помочь, — сказал он.

— Уж помоги чем-нибудь.

— А ты не пробовала любить одного и того же мужчину хотя бы год? Я задумалась.

— Год — это много. Вряд ли у меня получится. Герман развел руками.

— Тогда абзац. Ты обречена на одиночество. Кому нужна такая, как ты?

Я воздела руки к потолку.

— И это говорит мне муж моей лучшей подруги! Господи, зачем тогда нужны враги? Герман пожал плечами.

— Что с ней? Почему она так бесится? — равнодушно поинтересовался он у Алиски.

— Вчера она, вся в черном, ездила очаровывать любовника своей покойной сестры, а любовник остался безразличен к ее прелестям. Ему нравятся дурнушки типа Клавдии, — предательски пояснила Алиска.

Да что же это такое?

— Нелюбимая женщина хуже белой вороны, — скорбно констатировала я. — Хуже бездомной собаки женщина, лишенная своего мужчины. Ее норовит пнуть каждый, потому что это легко. Клянусь, я буду счастлива назло вам всем. Клянусь!

Глава 25

В Петербурге я, презрев ненависть тетушки, остановилась у Волошиновых. Квартиру на Васильевым я сдала на три года, дачу в Сестрорецке — на все лето, Алиска до смерти надоела еще в Москве, а Киря ее Ольги опротивел мне еще в молодости. Так где же останавливаться? Не в гостинице же при живом-то и единственном дядюшке.

Кстати, я вовсе не была уверена, что моему дядюшке суждено долго оставаться живым. Впрочем, как и тетушке. Маруся в таких случаях говорит:

«Я прямо вся предчувствовала это».

Нина Аркадьевна глубоко спрятала свое горе. О том, что она в течение месяца похоронила двух своих детей, говорила лишь белая прядь в ее темно-русых волосах. За эту прядь я все ей простила. Я стала ее тенью, встречала с работы и кормила яблочными пирогами, растирала ее артритное плечо и выслушивала нудные сентенции.

И Нина Аркадьевна сдалась. Она потеплела и оттаяла. Правда, легче мне жить не стало. Она по-прежнему учила меня с утра до вечера, передавая свой такой жизненный и такой бесполезный опыт. Процесс воспитания стал целью ее жизни. Делала она это, не выбирая выражений и не щадя моего самолюбия, прямолинейно и самодовольно, но я терпела. Кроме меня, тетушке воспитывать теперь некого.

Я осталась у нее единственная. Был, правда, и более подходящий экземпляр — племянник Антон, но он оказался совершенно непригоден для воспитания. Во-первых, он никогда не бывал трезв. А во-вторых, жить ему осталось совсем немного. Цирроз печени — результат усердного поклонения Бахусу.

Нина Аркадьевна часто ездила в Лисий Нос. Я два раза ездила с ней. Она убеждала Антона лечь в больницу, но он наотрез отказался умирать больным.

— Буду умирать веселым, — заявил он, поглаживая бутылку с портвейном.

— Значит, пьяным, — заплакала она, обращаясь ко мне. — Соня, хоть ты ему скажи.

— Антон, поехали в Питер. Там спиртное дешевле, — сказала я.

— Там люди хуже, — ответил он. Нина Аркадьевна всплеснула руками.

— Зачем тебе люди? Ты все равно сидишь здесь один как сыч.

— Люди мне не нужны, — отрезал Антон, делая два глотка прямо из горлышка бутылки. — Мне нужна компания.

— Ему нельзя пить, — шепнула мне Нина Аркадьевна.

— Ему нельзя бросать пить, — шепнула я ей в ответ. — Он умрет в страшных мучениях.

Она заплакала, и мы ушли. Пока Нина Аркадьевна проверяла почтовый ящик Антона (по всем квитанциям уже давно платила она), я остановилась поболтать с соседкой. Надо сказать, что соседка Антона возненавидела Нелли сразу же, с первых дней их знакомства. Естественно, именно поэтому разговор зашел о моей любимой подруге.

— Эта лахудра, как узнала, что Антоша смертельно болен, так больше носа и не кажет, — зло поджимая губы, сообщила соседка.

— Почему вы так думаете? — решила я вступиться за Нелли.

— Да слышала, как она кричала ему: «Сдохнешь, и черт с тобой. Цирроз — это как раз то, чего ты заcлyживаешь». Я не любитель подслушивать, да окно было открыто.

Мне показалось это странным. Когда Нелли могла приехать к Антону, если она все время у меня на глазах? Я задала этот вопрос соседке. Она задумалась припоминая точное время.

— А поздно уже было, — кивая головой своим мыслям, в подтверждение сказала она, — я в сарайчик ходила кур закрывать, ну да, часов десять и было.

— Я о месяце спрашиваю. В каком месяце?

— Месяц? А черт-те знает, может, май, а может, июнь, куры мои уже ходили. Тогда еще о болезни Антошиной никто ничего не знал, и я очень удивилась, даже не поняла, о чем это она говорит, а уже месяцем позже Нина пожаловалась на горе свое.

— Вы о чем? — спросила подошедшая Нина Аркадьевна.

Соседка скорбно поджала губы.

— Об Антоше, — всхлипнула она.

— Да, — нахмурилась Нина Аркадьевна и, взяв меня под руку, увлекла за собой.

— Медленно идем ко дну, — задумчиво произнесла она по дороге на станцию.

— Я бы не сказала, что медленно, — уточнила я, вспомнив Клавдию и Дениса.

В Питере я даром времени не теряла. Побывала в доме Сибирцева, поболтала с соседями. Выяснилось, что Сибирцев жил тихо, гостей к себе не водил. Никто не мог припомнить ни одного его друга или знакомого.

Зато у него обнаружился сводный брат с уголовным прошлым. На вопрос: «Где этот брат живет?» — все только руками разводили и плечами пожимали. Фамилии брата тоже никто не знал, а вот имя запомнили — Лаврентий. Со времен Берии довольно редкое имя. Мало кому из родителей приходило в голову награждать таким именем своего ребенка. А брата Сибирцева наградили. Почему?

Одно из двух. Или этот Лаврентий родился до того, как Берия стал врагом народа, или его отец — грузин. Второе вполне возможно, потому что соседи отмечали его непохожесть на белобрысого Сибирцева. Старший брат был смуглым и черноволосым.

И, похоже, дело с этим Лаврентием не совсем безнадежно. Я вошла в очень теплые отношения с соседкой покойного Сибирцева, выяснила, что зовут ее Мария Федоровна и любит она солить соленья и варить варенья. Поделившись с ней несколькими рецептами моей покойной бабушки, я снискала такое расположение, что Мария Федоровна припомнила-таки одного знакомого Сибирцева: красивого, высокого мужчину, причем приятеля обоих братьев.

Высокий, красивый мужчина приезжал как-то к Сибирцеву, но дома его не застал.

— Он так настойчиво стучал, — припомнила Мария Федоровна, — что я выглянула в дверь. Он сказал, что хочет видеть Лаврентия. Я ответила, что он здесь не живет и редко бывает.

— Так мужчина этот не знает, где живет Лаврентий? — теряя надежду, спросила я.

— В том-то и дело, что знает. Он усмехнулся: мол, я знаю, где Лаврентий живет, но там его нет, а он мне срочно нужен, думал, что найду у брата. Мужчина ставил свой адрес и попросил передать или Сергею или его брату. А мы как раз купили дочке в подарок телевизор. Так коробка стояла в прихожей. Я и писала адрес на коробке. Если вам очень надо, я адрес дам, но только позже, когда дочка вернется с моря. Нет у меня ключей от ее квартиры.

Я оставила Марии Федоровне свой московский номер телефона и, заранее поблагодарив, ушла.

Еще одно интересное открытие сделала я, случайно столкнувшись на Большом Конюшенном с Колей, соседом по даче в Сестрорецке. Я выходила из универмага, а он собирался туда войти.

— Софа! Какие люди и без охраны! — громко закричал он, увидев меня. — Куда пропала? Я, бля, запарился тебя искать.

Переизбыток его радости слегка компенсировал недостаток воспитания, и я не стала обижаться. Тем более что чувствовала некоторую вину. Тетушка говорила, что «постоялец» рвется меня видеть, но я никак не могла выбрать время для встречи, а если честно, вовсе этой встречи не жаждала. На это имелись у меня две веские причины.

Две опасности могли подстерегать меня в общении с сестрорецким соседом. Опасность его неуклюжих знаков внимания и опасность нового торга. Второго я боялась больше, так как считала, что дачу сдала за бесценок. Но, вопреки моим опасениям, речь пошла совсем о другом.

— Ну ты, бля, еще та штучка, — улыбчиво заявил Коля.

— В каком смысле? — удивилась я.

— Натыкала по всему дому жуков, еще и спрашивает, — возмутился он.

— Жуков? Каких жуков?

— Ну, бля, еще и шлангой прикидывается. Мой кореш, бля, чуть горшком не поехал, когда узнал, что вилла типа под наблюдением.

— Под наблюдением?

— Типа прослушивается. Короче, Софа, у меня из-за тебя проблемы были.

Я мягко говоря, пришла в недоумение. О чем ведет речь этот придурок? Уж не о подслушивающих ли устройствах? Неужели в моем доме имелась эта дрянь?

— Так вы утверждаете, что в моем доме были подслушивающие устройства? — делая ударение на «вы», спросила я.

— Да, были. Теперь их уже нема, — развел руками Коля. — Так ты не знала?

— Клянусь, нет.

Он напыжился и деловито осведомился:

— С фирмами отношения имела?

— Какими фирмами?

— Ну типа ФСБ.

— Ни разу в жизни, — не моргнув глазом, солгала я.

— Ну, тогда, детка, поберегись. Кто-то на тебя пику точит. Помощь нужна?

— Обойдусь, — беспечно ответила я. — Меня больше интересует, где нашли этих «жуков»?

Сосед расплылся в златозубой улыбке. Заметно, что чужие неприятности приносят ему особый кайф.

— Да везде, — радостно сообщил он. — Даже в саду. Кому-то, бля, ты очень интересна.

Я поблагодарила его за ценные наблюдения и поспешила расстаться.

— Да, чуть не забыл! — крикнул он уже мне вслед. — Столяр какой-то тебя разыскивал. Ругается, Бля, очень нецензурно.

— А-а! Черт! — хлопнула я себя по лбу. — Совсем забыла. Я же калитку ему заказала. Он адреса мне не оставил?

— Нет, сказал только, что заказ давно готов. Почему-то мне сразу захотелось нанести визит столяру, которому мы с Нелли заказали обшить деревом дверь в сад. Я не только забыла о нем, но и адрес его начисто стерся из моей памяти, так же как имя и отчество, не говоря уже о фамилии.

Долго блуждала я по улицам Сестрорецка, прислушиваясь к своим ощущениям, и непонятно каким чувством была приведена прямо к воротам дома столяра. Не задумываясь, я постучала и в ответ услышала такой отборный мат, что тут же пожалела об отсутствии диктофона. Запись бы получилась — зашибись. Аким и Маруся за такой «трофей» год носили бы меня на руках, а без диктофона можно рассчитывать лишь на свою дырявую память.

Столяр был пьян, а потому разговор пошел как по маслу. Заготовками для обивки калитки я осталась довольна, с интересом рассмотрела эскиз (говоря словами столяра, как это будет в натуре), заплатила за работу и перенесла облицовку калитки на осень. Прощаясь, я принялась извиняться за опоздание, естественно скрывая, что и вовсе забыла о своем заказе, но тут-то меня столяр и ошарашил.

— Да не так уж и опоздала ты, я тоже уезжал на месяц, — успокоил он меня. — Разве мужик твой не передал? Мы же с ним подробно обсосали эту проблему.

Вот это сообщение! Вот это неожиданность! Так и контузию получить можно.

— О чем вы? — искренне изумилась я.

— Да о мужике твоем, — пояснил столяр и выдал подробные описания внешности Сибирцева. — Эскиз ему так понравился, — в заключение похвастал он что паренек его даже на ксероксе откатал.

Мне сразу стало ясно, откуда такие точные познания о расположении шпингалета на моей калитке. Я окончательно попрощалась со столяром и отправилась к Волошиновым.

Страх за жизнь дядюшки и тетушки нарастал прямо пропорционально расширению моего кругозора. И как тут не пугаться? Сначала брат Сибирцева с уголовным прошлым, затем «жуки» в моем доме, потом этот столяр с калиткой. Охота объявлена классическая, по всем правилам. Ох, не доведет это до добра, ох, не доведет!

Этим же вечером я принялась горячо убеждать тетушку поехать погостить у меня в Москве.

— У дядюшки двухмесячный отпуск, у тебя тоже, — уговаривала я Нину Аркадьевну. — Что вам здесь делать одним? К тому же надо сдать квартиру Клавдии. Зря столько денег пропадает.

— Зачем нам деньги? — отмахнулась тетушка. — У нас совсем никого не осталось. Даже Антон скоро помрет. Не для кого жить.

Мне стало обидно. Разве можно так погрязать в пессимизме? Я точно в таком же положении и не унываю, стараюсь сплотиться с теми, кто еще остался, пусть и была с ними всю жизнь на ножах.

— У вас еще осталась племянница, — напомнила я. — Живите для меня.

Нина Аркадьевна удивилась. Ей и в голову такое не приходило.

— Для тебя? — спросила она. — А разве тебе это нужно?

Что за вопрос? После смерти моей бабушки я круглая сирота. Очень рано лишилась материнской ласки и еще раньше — отцовской заботы. Одиночество — вот мой удел.

С одиночеством я пытаюсь бороться любовью. Это то же, что лечить солью открытую рану. Я молодая, красивая, талантливая, умная и сильная, поэтому никому не приходит в голову, что я несчастна.

— Разве тебе нужна чья-то забота? — спросила Нина Аркадьевна, и прежняя стена вновь выросла между нами.

— Нет, я железная, — ответила я. — Я, как Микки Маус, всех вас спасу. Сегодня же уеду в Москву. Нина Аркадьевна уронила голову в ладони.

— Сонечка, я не хотела тебя обидеть, — заплакала она. — Я не хотела…

Прежняя стена мгновенно рухнула.

— Не хотела и не обидела, — успокоила я тетушку. — Мне и в самом деле пора домой. Загостилась. А вы приезжайте, обязательно приезжайте.

Я обняла Нину Аркадьевну, прижала к себе ее худенькие, совсем как у Клавдии, плечики и… не расплакалась.

— Мы приедем, — пообещала тетушка. — Обязательно приедем.

Глава 26

Все эти дни в голове моей шли сложные процессы осмысления того, что само по себе казалось немыслимым, иррациональным. Когда я пыталась связать полученные факты, выходило такое, от чего почва уплывала из-под ног. Я тут же сдавалась и говорила себе, что в моих выводах одни ошибки, но новые факты приводили к одному и тому же.

Вот и теперь, войдя в свою московскую квартиру я складывала полученную в Питере информацию и так и этак, но не получала ничего утешительного. Все варианты — хуже не бывает. Для меня.

Я сбросила туфли, надела шлепанцы и остановилась перед зеркалом. Фу, ну зачем я это сделала. Как все-таки дорога не украшает женщину. С возрастом это становится особенно заметно. Нет, скоро я буду выглядеть на все свои сорок, что и неудивительно при таком образе жизни. Надо принять ванну, выспаться, а потом отправиться на массаж.

И непременно надо снять это старушечье платье! С какого перепугу я его на себя нацепила? Конечно, доставлять удовольствие Нине Аркадьевне — дело благое, но не до такой же степени. Во всем надо меру знать.

С этой мыслью я отправилась в ванную и до отказа открыла кран горячей воды.

Телефонный звонок вырвал меня из волшебного мира и погнал в прихожую. Я не сразу поняла, с кем разговариваю — так путанна и сбивчива была женская речь, несущаяся лавиной, сплошным нескончаемым потоком.

В конце концов я кое-как установила, что это соседка Сибирцева душечка Мария Федоровна. Когда она со всеми подробностями рассказала о прелестях отдыха на Черноморском побережье, откуда вернулась ее дочь, и об установившихся там ценах на мясо и фрукты, я, благодаря своей исключительной ловкости, исхитрилась протиснуть в ее повествование один маленький вопросик:

— Вы нашли адрес того красивого мужчины, приятеля Сибирцева?

Наградой за мое терпение последовал ответ:

— Да, нашла, — сказала соседка и без преамбул , (что удивительно) начала диктовать:

— Лебедев Дмитрий Александрович, город Коломна…

Дальше я не слушала. Дальше просто некуда. Точнее, есть куда — в Коломну.

Я помчалась в Коломну в чем была, а была я, если вы не забыли, в сером старушечьем платье, рекомендованном мне Ниной Аркадьевной. В этом дурацком платье мое сходство с той элегантной печальной дамой (в черной кружевной шляпе) было так незначительно, что Дмитрий Александрович узнал меня не сразу. Дорожная пыль и отсутствие на моих щеках дорогих прозрачных румян тоже способствовали этому.

Когда я замолотила кулаками в ворота, Лебедев вышел почти мгновенно и воззрился на меня с видом «какого черта?»

После того как я представилась, вид его поменялся и говорил уже о другом; «Ну вот, повадилась…»

По запаху, исходящему от него, бывалый Аким мог бы с ювелирной точностью установить, сколько дней человек пьет. Я таким опытом не обладала, а потому предположила, что дня три.

Почему человек пьет? Судя по письмам, он не запойный. Значит, у него горе. Значит, узнал о гибели Клавдии.

Я поежилась, но Дмитрий отнесся ко мне доброжелательно, пригласил в дом, на ходу бросив все же горький упрек:

— Почему тогда не сказала? Ведь за этим же приезжала.

— Не смогла, — призналась я, усиленно гадая, имеет ли он отношение к убийствам и покушениям.

Если по дороге в Коломну я была уверена, что имеет, то теперь, заглянув в его честные глаза, поняла — причастность Дмитрия к убийствам не очевидна.

В доме было на удивление чисто. Следы пьянства сосредоточились в одном месте: под столом в виде нескольких пустых бутылок из-под водки. На столе стоял портрет Клавдии.

«Пьет и слезами поливает», — с завистью подумала я, вспомнив свои похороны.

— Есть хочешь? — спросил Дмитрий.

— Нет, — солгала я.

— Тогда зачем приехала? Интересный вопрос.

— Мне нужно найти Лаврентия, — выпалила я, жадно всматриваясь в лицо Дмитрия.

Как в таких случаях говорится, ни один мускул не дрогнул на его лице. Лишь промелькнуло слабое удивление.

— Зачем он тебе?

— Моя подруга встречалась с его братом, который умер. Она хочет встретиться с Лаврентием, передать кое-какие личные вещи покойного и вообще…

Дмитрий резко подался вперед.

— Серега умер?! — закричал он. — Не может быть! Он же еще пацан.

— Несчастный случай, — пояснила я и, не желая вдаваться в подробности, добавила:

— Точно не знаю, при каких обстоятельствах это случилось.

— А когда случилось, знаешь?

— Полгода назад, — солгала я, чтобы проверить давно ли он видел Сибирцева.

Дмитрий с недоверием посмотрел на меня.

— Полгода? Странно… Я встречался с Лаврентием в мае, он был весел и ничего такого не говорил.

— Не знаю, может, не полгода, может, меньше. Так вы поможете разыскать Лаврентия? Кстати, как его фамилия?

— Маградзе его фамилия, но это ничего вам не даст. Он, как бы это сказать… — Дмитрий замялся. — Ну, в общем, не найдете вы его. Я помогу. Давайте ваши координаты, куда сообщить.

Я дала адрес и номер телефона, проследив, чтобы он правильно все записал. Мы посидели немного молча. Потом я стала прощаться. Он проводил меня до ворот.

— Извините, что встретил вас в таком виде, — смущенно сказал он, открывая калитку.

— Ерунда, я тоже выгляжу не слишком, — подбодрила его я.

— Нет, вы сегодня значительно лучше, чем в прошлый раз, — не согласился он.

Вот и угоди этим мужчинам. Как прикажете их соблазнять, когда у них такие непредсказуемые вкусы?

Уже выйдя за ворота, я вспомнила, что забыла о главном.

— Скажите, а как вы познакомились с Клавдией? — спросила я.

Дмитрий расплылся в сентиментальной улыбке.

— Да через этого Маградзе и познакомился. Можно сказать, случайно.

Час от часу не легче. Устала уже удивляться.

— Клавдия знала Маградзе? — поразилась я.

— Нет, Клавдия заходила к подруге в лечебницу частную, в этот, как его…

— В «Гиппократ»?

— Точно. Я был на автомобиле и случайно встретил Маградзе. Он попросил подбросить его в этот самый «Гиппократ».

— Заболел, что ли?

— Нет. Там у него бева, как он выразился.

— Бева? — не поняла я.

— Ну, женщина, — пояснил Дмитрий. — Он приблатненный, любит по фени выражаться. Мне было по пути, и я его подбросил.

— А Клавдия здесь причем?

— Маградзе из машины вылез, махнул мне рукой, мол, пока, а Клавдия как раз в это время из двери лечебницы выходила. Ну, Лаврюха — разбитной такой парень — возьми да и скажи: «Вот тебе попутчица». А Клавдия услышала, подошла и попросила:

«А правда, не подвезете?» Так и познакомились.

«Все ясно, — подумала я, — надо срочно перемещаться в Москву и сразу к Нелли. Уж она-то в своем „Гиппократе“ знает всех и про всех».

К Нелли я попала поздно ночью. Я могла, конечно, подождать до утра, потому что у Нелли маленький Cанька и работа. Правила хорошего тона, элементарное приличие и все такое прочее говорили мне, что надо подождать до утра. Но мое воспитание всегда пасовало перед нетерпением, поэтому я ворвалась к Нелли ночью.

Несмотря на позднее время, Нелли не рассердилась, как обычно в таких случаях. Она обрадовалась и тут же принялась мне выговаривать:

— Что это такое? — сердито говорила она, целуя меня в щеку. — Нельзя же пропадать на столько дней. То ты возишься с этой дурочкой (имеется в виду Алиса), то забиваешься туда, откуда я никак не могу тебя достать (это уж про Нину Аркадьевну), а то вообще пропадаешь неизвестно где.

Мне оставалось только оправдываться.

— Ты права. Виновата, — мямлила я, — но столько дел. Я и сейчас по делу.

Нелли посмотрела на меня скептически.

— Ну, милочка, могла бы этого и не говорить, — сказала она.

— Почему?

— Да потому, что я знаю тебя едва ли не с рождения, и ни разу ты не появлялась у меня без дела.

Неужели она права? Плохая я тогда подруга. Но в этот раз у меня есть веское оправдание. Вопрос жизни и смерти, если я всем еще не надоела с этим вопросом.

— Нелли, ты должна мне помочь, — сердечным тоном сообщила я. — Ты сравнительно долго работаешь в «Гиппократе» и знаешь там всех.

Нелли мгновенно приободрилась. На лице ее появилось вдохновение.

— Ну да, — подтвердила она. — Знаю всех. Говори, кто тебя интересует?

— В том-то и дело, что я не знаю сама. Это предстоит еще выяснить. Нелли изумилась.

— Странная ты сегодня, — заметила она.

— У меня сегодня и день странный.

Я тогда еще не знала, какая у меня будет ночь. После того, что услышу от Нелли.

— Так вот, — продолжила я, — меня интересует женщина (а такая у вас в «Гиппократе» обязательно есть, я это точно знаю), женщина, которая знакома с Маградзе Лаврентием.

Услышав это, Нелли остолбенела.

— А ты его откуда знаешь?

Следом за ней остолбенела и я.

«Неужели эта дуреха умудрилась завести роман с уголовником? Точно, так и есть. Видимо, он и украсил ее лицо роскошным фингалом. Что за подруги у меня? Одна влюбилась в Сибирцева, другая — в Маградзе. Хуже они уже никого найти не могли?»

— Выходит, знакомая Маградзе — это ты? — чувствуя, как улетучивается последняя надежда, спросила я. — И как вы, мадам, умудрились скрывать от меня сей предмет воздыханий?

— Да каких там воздыханий, — рассердилась Нелли. — Полгода он мне голову морочил, пока я его не раскусила, а потом пропал.

— Куда пропал?

— А фиг его знает. Изредка объявится и опять пропадет. Мне уже вот где такая любовь, — она провела ладонью по шее.

Я усмехнулась.

— А где он живет-то хоть знаешь?

— Не знаю, — со злостью отрезала Нелли. Действительно странная любовь.

— А родственники у него здесь есть? — пряча oсуждение, спросила я.

— Не знаю.

— Он местный или из Грузии?

— Не знаю.

— Это можно установить по акценту, — заметила я, поражаясь редкостному немногословию своей разговорчивой подруги.

— Он прекрасно говорит по-русски. По-моему, от грузин у него осталась только фамилия.

И тут я представила, что моя Нелли больше года валандается с каким-то Маградзе, а я даже не в курсе ее сердечных дел.

— Но почему же ты молчала? — возмутилась я. — Почему скрывала от меня?

— Потому что хвастаться тут нечем. У тебя Павел, всем мужчинам мужчина, а у меня Маградзе какой-то — то ли вор, то ли уголовник.

— Почему ты так решила?

— Потому что он подозрительный тип. А нахал какой! Представь, сводил меня раз-другой в ресторан и тут же полез в постель.

Что она говорит? Нахал. Нет, вы только послушайте, что она говорит. Будто не к ней лазили в постель, вообще не доходя до ресторана.

— И Саньке моему ни разу даже шоколадки не подарил, — продолжала о наболевшем Нелли. — И вообще, грубиян и дурак. Фингал мой помнишь?

— Умирать буду — не забуду.

— Его работа.

— Так зачем же ты с ним связалась? — спросила я, делая «глаза».

— А как быть? Ты же знаешь — не могу я долго без мужского общества, а тут случай свел.

— Все ясно. Ваша встреча случайна, неслучаен фингал, все, как в песне.

— Язва ты, — обиделась Нелли. — На первых порах он мне понравился даже, был такой обходительный. А теперь простить себе не могу этого типа. Как вспомню, стыдно становится. Как низко я пала! «Ты еще не подозреваешь о том, что он брат Сибирцева, — подумала я, — вот бы тогда настрадалась».

Я, памятуя о том, как дружно мы осуждали за этого Сибирцева нашу глупую Алиску, не стала посвящать Нелли в тонкости родословной ее Маградзе. Не стала я распространяться и о своих подозрениях насчет его отношения к убийству Марины из Челябинска.

В том, что Сибирцев и Маградзе действовали заодно, у меня не было сомнений. Большие сомнения в причастности к этой шайке Дмитрия. В остальном оставалось лишь подивиться странным совпадениям. А дивиться есть чему. Судите сами: две мои лучшие подруги, не сговариваясь, выбирают себе этих мужчин — братьев и подозрительных типов.

А кто сказал, что этих мужчин выбрали мои подруги? Может, все наоборот? Может, мужчины сами выбрали именно моих подруг? Зачем? Надо подумать.

Об этом я думала всю оставшуюся ночь, а на утро позвонила Нелли. Хотела предупредить ее об опасности, потому что боялась уже и за ее жизнь. Звонила я долго, но никто трубку не брал. Тогда я позвонила в «Гиппократ». Там мне сказали, что Нелли взяла Два выходных за свой счет.

Я расстроилась. Ну где мне теперь ее искать? Вдруг опять появился этот Лаврентий, и она проводит время именно с ним?

Глава 27

Этот день я провела в поисках Нелли. Я бегала по нашим общим знакомым и рассказывала им небылицы. Не скупилась на фантазии, пытаясь выяснить, не знают ли они, где эта сексуально озабоченная дура, на которую у меня уже нет никаких нервов.

Все очень энергично поддерживали меня в осуждении нашей подружки и искренне негодовали по поводу ее привычек, но ничего нового сказать не могли.

К вечеру я так измоталась, что совершенно не помнила, как добралась до дому. Шла, видимо, механически, как лошадь в стойло. Очнулась в ста метрах от своего подъезда, и то лишь потому, что услышала за спиной шаги. На улице ни души, прелестная тишина, легкий шелест листвы, таинственная луна, звезды… и вдруг жуткие шаги у меня за спиной.

Я обернулась. Высокий, стройный мужской силуэт неотвратимо приближался ко мне. Ни минуты не раздумывая, я вскрикнула и с энергией, превосходящей всякие ожидания, понеслась к подъезду.

Лифт уже не работал. Я побежала по лестнице, вколачивая в ступени каблуки своих туфель с невероятной скоростью, и достигла девятого этажа одним махом.

Лишь около своей двери я позволила себе остановиться и прислушаться. Тишина. Ничего, кроме моего сумасшедшего дыхания.

«Что это, началось опять или мне кажется?» — подумала я, ковыряя ключом в замке.

Пришла я в себя, лишь когда на меня пахнуло родным ароматом квартиры. Несмотря на позднее время, я тут же бросилась звонить Нелли, но опять никто трубку не брал.

«Да что же это такое? — взвыла я. — Вымерли они что ли? Ну ладно, нет ее, но есть же и другие обитатели. Куда она дела Саньку с нянькой?»

Я была сама не своя. Возбуждение достигло пикового предела. Еще немного, и я, кажется, побегу выламывать дверь в квартиру Нелли.

Слава богу, до этого все же не дошло. Я прилегла на кровать и тут же отключилась, так вымотали меня эти хождения по друзьям.

Утром я проснулась с ощущением глубокой тоски. Вспомнила о Нелли и мгновенно захотелось сесть под ее дверью и выть собакой. Неизвестно, к чему привело бы мое желание, если бы Нелли сама не заявилась ко мне.

Она примчалась вся взъерошенная и возбужденная, наэлектризованная проблемами. От радости я бросилась к ней на шею.

— Нелли, слава богу, ты жива!

— Что за вопрос? — рассердилась она. — Мы уже поменялись ролями?

— Нет, — замялась я, — но обстоятельства складываются так странно, что, возможно, опасность угрожает уже и тебе.

Нелли воздела руки и завопила:.

— Как мне этого не хватает! Сейчас, когда нянька лежит в больнице, а Санька скитается по соседям, мне только опасностей не достает! С ума можно сойти!

— Кстати, где ты была вчера весь день? Это я едва не сошла с ума.

— Да весь день укладывала в больницу няньку, а оставшееся время пыталась найти новую. Что я буду делать? Просто не знаю, что будет без няньки! Мой Санька остался без присмотра.

Я готова была проникнуться сочувствием, но помешал телефон. Он (о мои нервы!) зазвонил так пронзительно, что я чуть не умерла на месте. Нелли тоже как видно, на пределе, потому что, невзирая на свой вес, подпрыгнула, как кузнечик.

— Иди узнай, кто это, и дай ему по морде, — посоветовала она.

Я не стала выполнять ее указания, потому что звонила Нина Аркадьевна. Она заливалась слезами.

— Соня, Антон совсем плох, — причитала она. — «Скорая» отвезла его в больницу. Врачи убеждены, что он и недели не проживет.

О господи, никакого просвета в этих дебрях страданий!

— Тетушка, не надо так убиваться, может, еще обойдется, — попыталась успокоить я бедняжку.

Надо сказать, бестолково попыталась. Что «обойдется», когда у человека катастрофически мало осталось от жизненно необходимого органа?

— Соня, как мне быть? — беспомощно спрашивала Нина Аркадьевна. — Может, сходить к какой-нибудь бабке? Может, на нашем роду проклятье?

Вот до чего дошла несчастная. Еще не хватало давать наживаться на нашем горе всяким прохиндейкам. Я рассердилась.

— Если вам с дядей некуда девать деньги, лучше купите Антону килограмм красной икры, — посоветовала я.

Нелли, услышав имя бывшего мужа, напряглась.

— Что случилось? — спросила она.

Я прикрыла трубку рукой и прошептала:

— Антон в больнице. Знаешь, что с ним?

— Знаю, цирроз печени, — кивнула Нелли.

— А когда это ты к нему заезжала?

— Почему ты решила? — насторожилась она.

— В Лисьем Носу у тебя есть враги. Нелли вздохнула и призналась:

— Да, заезжала, когда забирала тебя из Питера. Не выдержала, раз уж была там неподалеку. А этот дурак огорошил меня сообщением.

— Тетушка говорит, что сейчас он очень плох, не проживет и недели.

— О нет, — вскрикнула Нелли, хватаясь за сердце. — Только не это. Какая несправедливость!

Она побледнела и была близка к обмороку. Надо же, кто бы знал, что это известие так ее взволнует. Я всегда была уверена, что она ненавидит бывшего мужа. Здесь я прекрасно ее понимала. Какие еще чувства можно испытывать, когда человек хронически пьян и склонен к агрессии.

Тетушка, не подозревая, что со мной рядом Нелли, продолжала жаловаться.

— Соня, у меня поднялось давление, — рыдала она, — ночью был тяжелый сердечный приступ, я уже старая, мне тяжело каждый день таскать в больницу сумки, я не могу смотреть, как умирает Антоша, это выше моих сил, готовься, скоро и я умру.

Нелли, напряженно вглядывавшаяся в мое лицо, видимо, передающее все темные тона тетушкиных заданий, тут же спросила:

— Что она говорит?

Я снова прикрыла трубку рукой и зашептала:

— У нее давление и сердце, она старая, ей трудно таскать в больницу сумки и смотреть, как умирает Антон. Грозится, что умрет сама.

— Вот дура, — констатировала Нелли. — Пусть не смотрит, а приезжает сюда, иначе точно не выдержит и умрет. За Антоном я поеду ухаживать. В конце концов, он Санькин отец.

— Это будет подвиг, — одобрила я, глядя на подругу совсем другими глазами.

— Что мне делать? — плакала на том конце трубки Нина Аркадьевна.

— Сейчас же хватай дядю и приезжайте ко мне, — вдохновленная предложением Нелли заявила я, — будем лечить твое сердце. У меня есть хороший друг, он кардиолог с именем. Вам нельзя сидеть у постели Антона и убивать себя. Его уже не спасти.

Тетушка пришла в ужас от моего заявления.

— Соня, как ты можешь, — еще горше заплакала она, — у него же никого нет. Я не брошу мальчика одного, даже если умру рядом.

— Пусть рядом умирает Нелли, — закричала я, — она моложе, а вам уже хватит горя.

Нина Аркадьевна перестала плакать и изумилась.

— Нелли? — переспросила она. — Ты думаешь, она способна на такое сочувствие?

— Еще как способна, — заверила я. — Она здесь рядом и сама мне это предложила.

Нелли догадалась, что речь идет о ней, и энергично закивала головой.

— Скажи ей, что я сегодня же выезжаю в Питер и во всем помогу, — шепнула она. Я послушно повторила:

— Она сегодня же выезжает в Питер и во всем поможет.

Тетушка, вероятно растроганная хорошим отношением к ее племяннику, тут же решила закопать топор войны.

— Пусть Нелли, когда приедет, обязательно остановится у нас, — наказала она.

Я передала ее просьбу Нелли, и та сдержанно улыбнулась.

«Пускай помирятся, — подумала я, — сколько можно враждовать. Мы же родственники».

— Вот теперь можете смело отправляться ко мне, — сказала я тетушке.

— Нет, нет, — возразила она. — За помощь, конечно, спасибо. От помощи, Сонечка, я не отказываюсь, но Антона не брошу.

— А как же твое сердце?

— Как-нибудь буду скрипеть, а там что бог даст. Все в его воле.

Разговор с тетушкой закончился на совершенно родственной ноте. Мы нежно расцеловались, я раз десять на прощание повторила, что она должна беречь себя, и раз двадцать мы пожелали друг другу всего хорошего. В общем, меры у нас нет ни в чем: то и видеться не можем, а то разлепиться никак не хотим.

— Не знаю, как она все это переживет, — сказала я, вешая трубку. — Ехать ко мне наотрез отказалась. Упрямая, жуть.

— Ничего, я ее как-нибудь уговорю, — успокоила меня Нелли. — Третьи похороны подряд — это слишком. Возраст уже не тот.

Я заметила, что такое количество похорон опасно в любом возрасте, после чего мы начали обсуждать предстоящую поездку в Питер. Нелли прямо от меня позвонила в свой «Гиппократ» и сообщила, что ее муж при смерти. Ей мгновенно дали отпуск за свой счет. Осталось решить вопрос с Санькой.

— Саньку беру на себя, — заявила я, чем не вызвала восторга Нелли.

— А ты с ним справишься? — скептически поинтересовалась она.

— А что там справляться? Покормить и спать положить? Это и дурак сможет.

— Ну, ну, — загадочно покачала головой Нелли. — Давай, попробуй.

— Готова попробовать немедленно, — запальчиво воскликнула я.

Чтобы не тратить времени даром, мы отправились к Вере, ее соседке, за Санькой, после чего Нелли надавала мне миллион воспитательных напутствий и, прыгнув в свой «жигуленок», помчалась в Питер. Санька секунд десять удивленно смотрел ей вслед, а потом грохнулся оземь и душераздирающе завопил.

— Тащи его к нам, — крикнула Вера, с балкона наблюдавшая наше расставание.

Я попыталась взять Саньку под мышки, но он лягнул меня в живот и завопил с утроенным энтузиазмом. При этом он пускал слюни и яростно бил по асфальту ногами, руками и даже головой.

Не могу передать ужас, охвативший меня при этом зрелище. А я-то считала всю жизнь, что у меня крепкие нервы. Какие же тогда нервы у Нелли?

— Что делать? — крикнула я Вере.

— Дай по заднице и тащи ко мне, — бодро посоветовала она.

Легко сказать «дай по заднице». Я примерилась и поняла, что сделать это абсолютно невозможно, потому что Санька лежал именно на том месте, по которому я должна его шлепнуть. Я беспомощно сообщила об этом Вере.

— Подними его! — энергично посоветовала она. Я попробовала подойти к Саньке второй раз, но и вторая попытка оказалась неудачной. На этот раз паршивец лягнул меня в грудь. От боли я разозлилась и схватила его за шкирку.

— Правильно! — ободряюще закричала Вера. — Так его, так и тащи скорей ко мне.

— Ой, бойно! — взвизгнул Санька. Я испуганно его отпустила.

— Ну что же ты? — осудила меня Вера. — Ээх! — в отчаянии махнула она рукой. — Надо было сразу по заднице и тащить в подъезд.

— Не могу, ему больно, — едва не плача сказала я, потирая ушибленную грудь.

Санька лежал на асфальте и наслаждался моей беспомощностью. Готова биться об заклад, он уже забыл, от чего сыр-бор загорелся, но был полон решимости отстаивать свою правду до конца.

— Сейчас спущусь, — многообещающе пригрозила Вера и скрылась с балкона.

Санька в пылу истерики не обратил на ее слова никакого внимания, но едва она, грозная, появилась в дверях подъезда, он тут же умолк, поднялся с асфальта и вцепился в мою ладонь, как в мать родную.

— Пойдем скоее оссюда, — заговорщическим шепотом сказал он мне, словно это не я только что была его злейшим врагом.

Я подмигнула Вере, мол, все хорошо, и пошла на поводу у Саньки. Он тащил меня подальше от дома. Когда Вера скрылась из вида, он остановился и сердито потребовал:

— Купи моеженова.

Я готова была буквально на все, лишь бы он не вопил и не брыкался.

— Купи много, — подсказал он, когда я подошла к прилавку.

— Тогда не хватит денег на такси, — схитрила я.

— Ладно, — согласился Санька.

Я даже не подозревала, какой это сложный процесс: кормить ребенка мороженым в такси. Все были в этом злосчастном продукте: и я, и Санька, и сиденья, и даже таксист.

Последний ругался на чем свет стоит до тех пор, пока я не пообещала денежную компенсацию в приличном размере. После этого он стал любезно сюсюкать с Санькой и сюсюкал до тех пор, пока я не заявила, что он испортит мне ребенка. Как будто это еще возможно. Но таксист об этом не знал и половину пути ехал молча. Зато Санька показал себя во всей красе. Он как минимум раз двадцать пытался выскочить из машины и остаться там, где ему «очень надо».

О боже! Руки и ноги у меня болели так, словно я разгрузила не один вагон, грудь ныла, по лицу струился пот, а нервы… Жизнь казалась невыносимо тяжким испытанием. Несколько раз хотелось наложить на себя руки. Я запаниковала. Не прошло и часа, как Нелли оставила нас наедине. Как же я продержусь неделю?

Такси по моей просьбе подъехало к подъезду почти вплотную. Будь моя воля, я потребовала бы доставить нас прямо на девятый этаж, так как совершенно неизвестно, что придет Саньке в голову в следующую минуту. Все вулканы мира, а также бури, ураганы и торнадо казались мне воплощением предсказуемости и благодати на фоне этого ребенка.

Время в лифте пролетело незаметно. Санька непременно хотел поиграть всеми кнопочками. При этом он так яростно прыгал, что мне стало страшно. С детства я жутко боюсь высоты, а сейчас лифт ходил ходуном. Казалось, вот-вот он сорвется и полетит вниз. Я схватила Саньку на руки и крепко прижала к себе. Это лишило его возможности маневрировать. Он мгновенно забился в истерике, стараясь укусить меня за ухо. Я всеми силами пыталась противостоять его затеи.

За этим безобидным занятием и застала нас Старая дева, ожидавшая лифта на девятом этаже. Своими криками Санька пробудил в ней нездоровый интерес. По первому взгляду на нее я поняла, что сочувствие не на моей стороне.

— «Им за что любить тебя осталось? Размышлять ведь времени так мало!» Что вы делаете с ребенком? — строго спросила она, закатывая глаза. — Господи, куда смотрит общество защиты домашних животных. «Где твоя укромная обитель, где ты мысли бережешь, мыслитель, и в какие уголки на свете мчит тебя воображенья ветер, над тобой единый повелитель?»

Недолго думая, Санька плюнул ей прямо в лицо и показал язык, чем вызвал на себя всю стародевичью ярость.

— И песчинка здесь тебя осудит! — гневно завопила Старая дева. — Ведь она-то памятником будет… Я поспешила скрыться за своей дверью. — Ох, вот мы и дома, — сказала я, ставя ребенка на пол. — Дома и стены помогают.

— Веясипедик! — завопил Санька, одобрив размеры моей прихожей. — Где мой веясипедик?

— Зачем тебе велосипедик?

— Чтобы еддить.

У меня сразу же мелькнула мысль о неизбежном ремонте квартиры. После обеда ремонт стал очевидностью. Потолок и стены оказались щедро политыми манной кашей уже в начале трапезы, а к концу добавился смородиновый кисель и повидло из булочки.

Чтобы стало понятней, поясню. За обедом для Саньки самым безобидным развлечением было набрать полный рот каши и фонтаном выпустить ее на меня. А поскольку я не слишком спешила попадать под этот фонтан, под него попадали потолок и стены. То же и со смородиновым киселем. Повидло из булочки просто выдавливалось, словно из тюбика. Как выяснилось, вполне дальнобойное оружие.

После этого Санька выскочил из-за стола и принялся закручиваться в висящую на окне штору. Увлеченная уборкой посуды, я заметила это лишь тогда, когда штора вместе с карнизом сорвалась, причем карниз ударил меня по голове и спине.

Санька радостно захохотал, а я онемела от неожиданности и боли. Мне казалось, что это не безобидный смех ребенка, а страшный гогот вельзевула. Я с удивлением смотрела на Саньку и думала: «Неужели были времена, когда я любила это исчадие ада? Боже, как я заблуждалась».

Санька, сообразив, что больше ничего не упадет, потерял ко мне интерес. Он нацепил на себя сорванную штору, оседлал веник и с криком «игогааа!» понесся в прихожую. Оттуда мгновенно раздался грохот и звук бьющегося стекла.

«Телефонный столик вместе с телефоном и бабушкина ваза», — обреченно констатировала я, твердо зная, что больше там падать нечему.

Нелли что-то говорила о тихом часе после обеда. Я вышла в прихожую, посмотрела на бодро скачущего Саньку и поняла, что повергнуть его в сон может только нечистая сила.

На место отчаяния пришло безразличие ко всему.

«Ну и черт с ним. Будь что будет, — подумала я. — Пусть разрушит здесь все. Это гораздо лучше, чем его вопли и плач».

Словно подслушав мои мысли, Санька переместился в гостиную. После массы разрушительных звуков там он ворвался в Красную комнату. По грохоту и жалобному бою я поняла, что пострадали старинные напольные часы.

Я забилась в спальню, заткнула ватой уши и попробовала читать «Анну Каренину». Можете представить, как это получалось, когда я точно знала, что у меня за стенкой бьется старинный бабушкин сервиз. Воображение рисовало картины одна другой страшней. Перед глазами оживали сцены из нашествия Золотой Орды. И тут я вспомнила о балконе.

«О боже! — похолодела я. — Этот дикарь сейчас сиганет с балкона!»

Я как ужаленная вскочила с кровати и забегала по квартире, вспоминая пословицу: не так страшен черт, как его малюют. Теперь мне стало ясно, что наши прeдки имели в виду, потому что разрушений оказалось значительно меньше, чем рисовало мое воспаленное воображение. Зато была пугающая тишина и абсолютно отсутствовал Санька.

На подкашивающихся ногах я выбежала на балкон и заставила себя посмотреть вниз. Нетронутая клумба говорила о том, что в ближайшее время на нее не падал никто. Воодушевленная, я поплелась обратно в квартиру и планомерно, метр за метром тщательно обследовала все комнаты.

Саньку я нашла сладко дремлющим с веником в руках в углу за диваном в гостиной.

«Видимо, наступил долгожданный тихий час», — подумала я, осторожно, как гремучую змею, перенося его вместе с веником на кровать в спальню.

Я прикрыла одеялом Саньку и веник, задернула шторы и на цыпочках вышла в прихожую. И в это время раздался пронзительный звонок валяющегося на полу телефона. Пулей бросилась я к разбитому аппарату и ошалело сдернула трубку. Звонила Нелли.

— Ну, как вы там? — сквозь шум и хрипы ангельским голоском вопрошала она. — Справляетесь? Не скучаете без меня?

— Я скучаю безумно, Санька меньше, — сцепив от злости зубы, сообщила я.

— Что-то шипит. Ничего не слышу, — пожаловалась Нелли. — Говори громче.

Ха, шипит. Шипит то, что осталось от телефона.

— Подожди, перейду к другому аппарату. Я положила трубку на пол, встала, стараясь издавать как можно меньше шума, подошла к двери спальни, перекрестилась и только после этого решилась проверить, не проснулся ли Санька.

Санька спал. Когда он спал, то был похож на ангелочка. Его светлые кудряшки трогательно слиплись от пота, щечки раскраснелись, пухлые губки забавно шевелились. Он был так прекрасен, что захотелось подойти и поцеловать его.

Я закрыла дверь и зло сплюнула.

«Чур меня! Чур меня! Чур меня!» — три раза сказала я, лишь после этого успокоилась и отправилась в гостиную разговаривать с Нелли.

— Что случилось? Почему так долго? — сердилась она. — Учти, я звоню по межгороду и плачу за каждую минуту.

О чем это она? Платит за каждую минуту? Да одна бабушкина ваза, разбитая ее сыном, стоит целое состояние, а она о каких-то минутах.

— Я только что уложила ребенка спать, а ты своими дурацкими звонками чуть его не разбудила, — разозлилась я. — А долго, потому что Санька разбил телефон в прихожей и пришлось перейти в гостиную.

Нелли пришла в ужас.

— Разбил телефон? — прокричала она. — Кошмар! Надеюсь, ты ему задала?

— Я бы его расцеловала, если бы он ограничился одним телефоном. Но он не ограничился, присовокупив к телефону бабушкину вазу, старинные напольные часы, японское фарфоровое панно и кучу мелких безделушек типа саксонских статуэток восемнадцатого века и коллекции хрустальной скульптуры начала нашего века. Но самое главное, он безжалостно раздербанил новый веник. Теперь мне придется идти к Старой деве и просить веник у нее, чтобы вымести весь этот мусор, в который Санька превратил мои коллекции.

Нелли на том конце провода задохнулась от горя.

Предстоящая смерть отца Саньки, видимо, казалась ей гораздо меньшим убытком.

— Какой ужас! — завопила она. — Неужели он все это так быстро расколошматил?

— Да, твой сын не любит сидеть без дела. Очень подвижный ребенок.

— И коллекцию хрустальной скульптуры?

— Всю до хрусталика.

— С ума сойти! И саксонские статуэтки?

— Все как одну.

— Нет, это невероятно! Вот паршивец! И ты еще не убила его?

— Зачем, пусть живет. Нелли кипела от негодования.

— Как ты можешь так спокойно об этом говорить? — возмутилась она.

— Один день с твоим Санькой, и философия буддизма понятна, как ясный день. Все суета и тлен. Настоящую ценность представляет лишь покой. И вообще, теперь трудно сказать, кому осталось жить больше: мне или отцу Саньки. Я читаю «Отче наш».

— Соня, держись, я проехала половину пути, но если хочешь — вернусь обратно.

— Нет, уже не надо, — героически отвергла я ее порыв. — Моя квартира после нашествия Саньки уже достигла предела беспорядка. Больше ей ничего не страшно, потому что хан Батый был вершиной созидания в сравнении с твоим сыном. А Золотая Орда по своей разрушительной силе рядом с Санькиными проделками просто смех.

Видимо, в моих словах было столько безысходности, что Нелли окончательно испугалась за мою квартиру и решила весь гнев обратить на меня, поскольку на Саньку обращать его бесполезно.

— Почему ты позволила ему так себя вести? — возмутилась она.

— Потому что получила карнизом по голове и поняла, что пассивное сопротивление — единственно приемлемая форма нападения на твоего Саньку. Я не переношу крик вообще и его крик в частности.

— И он сразу же это понял?

— Естественно.

— Глупая, теперь ты у него в руках. Разве можно признаваться в своих слабостях мужчинам?

— Разве Санька — мужчина?

— А кто же еще? Когда имеешь дело с этими существами, нельзя расслабляться ни на минуту, в каком бы возрасте они ни были.

Я вынуждена была признать, что мысль не глупа, хоть и исходит она от Нелли.

— И что теперь? — с вызовом спросила Нелли.

— Теперь он спит, а я с ужасом жду, когда проснется, — падая духом, призналась я. — Должна сказать, после удара карнизом по спине мне стало понятно, что такое радикулит, хотя до этого я думала, что болезнь эта из сферы народных преданий.

— Ой, как мне тебя жалко, — посочувствовала Нелли. — Соня, не вздумай сдаваться, это позор: пасовать перед каким-то молокососом, хоть он и мой сын. Если не слушается, тресни по заднице и поставь в угол. Чего ты боишься?

— Я же сказала: его крика. Он вопит, как резаный.

— Пусть кричит, а ты закрой его одного в комнате и уходи по своим делам. Он тут же кричать перестанет. А потом пригрози не дать вкусного и не пустить на улицу. Сразу станет как шелковый.

Я удивилась простоте этих советов. Мне не верилось, что такими слабыми мерами можно достичь столь фантастических результатов.

— Не дать вкусного и не пустить гулять? Только-то? — с сомнением переспросила я.

— Да, этого вполне хватит, — заверила Нелли. — Станет как шелковый.

— Ты полагаешь, больше не надо ничего?

— Абсолютно. Попробуй, увидишь сама. Я запросто с ним справляюсь.

— А я, признаться, пробовала прибегать к сложным психологическим экзерсисам, — призналась я.

— И что?

— Не помогло. Он просто меня не слушал и вопил. Ох, даже вспомнить страшно.

— Вот именно, а следовало хорошенько его отлупить.

— Но это же непедагогично. Я читала, что это очень вредно для детской психики.

— Для детской психики гораздо вредней чувствовать, что взрослые беспомощны и глупы, — авторитетно заверила Нелли. — К тому же мальчики уважают только силу. Лупи, не жалей. Ну ладно, я поехала. Звоню из кафе на трассе. Приеду в Питер — сообщу. Удачи тебе на педагогическом поприще.

Вооруженная советами Нелли, я ждала окончания тихого часа уже с нетерпением.

«Ну, пусть только проснется, — злорадно думала я, — ох, я ему покажу!»

Глава 28

Звонок Нелли вернул меня к жизни. Причем жить захотелось настолько, что уже раздражала разгромленная квартира. Захотелось чистоты и порядка.

Я порхала по комнатам и с громким пением возвращала свою квартиру в прежнее состояние. Приятно чувствовать, как все меняется под руками, обретает чистоту и порядок. Именно в такие минуты, наверное, каждая женщина чувствует себя богиней.

Вдруг из спальни раздался громкий плач. Это Санька известил мир о своем пробуждении. Я устремилась на плач, распахнула дверь и охнула. Санька сидел на одеяле с вытянутыми вперед руками и ревел, сквозь слезы повторяя: «Мама!» Веник лежал рядом.

Я бросилась к Саньке. Он сквозь слезы и со сна толком не разобрал, что я не его мама, и зарылся в моей груди, жалобно всхлипывая.

Боже, какое это счастье, должна вам сказать, чувствовать себя до такой степени нужной и любимой. Я таяла от удовольствия и одновременно страдала от одиночества. Но больше все же таяла. От Саньки исходил прелестный детский запах, веяло сладким чистым теплом и беззащитностью. А Нелли предлагает его лупить. Разве это возможно?

Я гладила Саньку по хрупкой спинке, целовала в пушистую головку, прижималась щеками к его маленьким цепким ручкам. И доприжималась. Санька заметил подмену, оттолкнул меня и приготовился плакать. Мордочка его начала медленно собираться в морщинистую гримаску. Его нерешительность объcнялась тем, что и от меня исходила ласка и любoвь, надежность и защита. Но все-таки я была не мама, а следовательно, счастье не может быть полным. Надо плакать.

И он заплакал.

«Так, — подумала я, — по совету Нелли сейчас надо поднять его, надавать по заднице, поставить в угол и уйти в другую комнату. Боже, какой ужас. Нет, я неспособна на такую жестокость».

Санька тем временем набирал темп и уже совершал вентиляцию легких по полной программе. Вой стоял такой, что я окончательно растерялась.

«Что делать? — панически соображала я. — Бить или не бить, вот в чем вопрос».

После недолгих раздумий я окончательно пришла к выводу, что «не бить», потому что не смогу.

«Значит, Санька будет выть до тех пор, пока я не сойду с ума», — подумала я и расплакалась.

Мы сидели с Санькой на кровати и соревновались, кто громче. Сначала Санька подумал, что я передразниваю его, и злился. Он даже веником в меня запустил. Потом он плакал уже не так добросовестно, как прежде, потому что надо же было украдкой и за мной наблюдать, что тоже очень интересно. Потом он поверил в мое горе и начал присматриваться ко мне уже открыто. Убедившись, что мое горе сильней, Санька забыл про свое, прижался ко мне своей бархатной щечкой и сочувственно спросил:

— Сьто такое?

Я молчаливо предавалась отчаянию.

— Сьто ты? — подергал он меня за руку. Я по-прежнему была безутешна. И тогда он начал меня успокаивать как настоящий мужчина. Он гладил меня по голове, говорил, что я «хоешая», обещал повести гулять и даже посулил много вкусного.

В довершение он слизнул мою слезинку, рассмеялся, как бы приглашая развеселиться и меня, и сказал:

— Соеная.

Я сразу же поняла, как успокаивает его Нелли, и решила воспользоваться тем, что Санька взял на себя роль взрослого.

«Что ж, — подумала я, — поменяемся ролями. Тогда ребенком буду я. Вижу — это намного приятней».

После этого решения все у нас пошло как по маслу. Санька слушался беспрекословно, а если выходила размолвка, я начинала кукситься и угрожать: «Сейчас как заплачу!» Санька мгновенно говорил: «Не нядо, не нядо» — и делал так, как я его просила.

Таким образом остаток дня мы прожили в полном согласии. Ходили гулять в парк, по пути завернули в магазин и купили массу игрушек. Я не удержалась и тут же купила Саньке комбинезон, потом курточку, потом костюмчик, потом еще курточку, потом… Потом Санька возмутился и сказал:

— Фатит. Кто это все потящит? Я вынуждена была согласиться с тем, что в его вопросе разума больше, чем в моих поступках. Тащить некому. Пришлось остановиться.

Потом мы отправились домой примерять обновы, но и здесь Санька вскоре остановил меня, напомнив, что пора идти во двор обживать местную песочницу и испытывать новую лопатку. Так мы и поступили.

Домой пришли, когда уже совсем стемнело. Санька ел с большим аппетитом. Ему и в голову не пришло пачкать стены и запускать в меня, его лучшего друга, чем-нибудь съедобным.

В общем, ужин прошел в полном согласии, после чего Санька сам потащил меня в ванную и показал, «покуда» надо набирать воду и как надо взбивать пену. Когда «море» было готово, мы побежали в прихожую за громадным надувным крокодилом, купленным в числе прочих игрушек.

Мне пришлось героически играть роль насоса. Сколько я ни дула, этот чертов крокодил, казалось, никогда не станет упругим, а так и будет висеть тряпочкой. Санька сидел рядом и всячески сочувствовал моим мучениям. Он гладил меня по руке, сам раздувал щечки и пыжился, стараясь хоть чем-то помочь. Когда я основательно уставала и отваливалась от крокодила на спинку дивана, он покровительственно хлопал меня по колену и говорил:

— Одяхни, одяхни.

Когда крокодил, наконец, приобрел желанную упругость, Санька пришел в восторг и преисполнился ко мне такой благодарностью, что даже пообещал завтра в песочнице сделать мне куличик.

Но нас поджидала неприятность: крокодил не хотел помещаться в ванне. Точнее, он не хотел туда помещаться вместе с Санькой. Мы стали перед альтернативой: или Санька, или крокодил. Санька мужественно отнесся к такой неприятности и разрешил крокодилу постоять рядом.

Когда мы, свежие и одетые в новую пижамку, улеглись в постель, выяснилось, что забыли про книжку.

— Казку! Казку! — объяснял мне Санька, рисуя руками формат книжки.

Пришлось взять журнал мод и придумывать «казки» на ходу. Я недолго мучалась. Санька на удивление быстро заснул. Он вцепился в одеяло ручками, приоткрыл ротик и склонил набок кудрявую головку. Реснички трогательно подрагивали. Я едва не прослезилась от умиления. Как прекрасен этот ангелочек.

Санька спал, а я сидела рядом, любовалась и грустила. Годы моей жизни вернулись и стали грозной стеной одиночества. Зачем жила? Зачем любила? Для кого? Для себя. Только для себя. В свое удовольствие.

Когда живешь в свое удовольствие всю жизнь, все реже получаешь удовольствие. Хочется употребить себя на что-нибудь благое, а на что?

Из года в год я стремилась получать, а выходит, надо было отдавать. Почему мне не везет в любви? Да потому, что нет у меня никакой любви. Отношения с мужчиной — это еще не любовь. А что же тогда любовь?

Санька — любовь. Герман — любовь. Но все это не у меня. А что у меня? Ничего. Моя жизнь — кобыле под хвост. Пора себе в этом признаться.

Но что я могу сделать, когда нет достойной личности. Я всегда знала: если придет Он, за ним я хоть на край света.

Вот Клавдия. Она не разменивалась лишь бы на что, а ждала. И дождалась. Какой мужчина Дмитрий! Такому и рубашки стирать, и детей рожать в радость. Вот за таким бы я пошла на край света, но почему-то мне не попадалось таких.

Из прихожей донесся звонок. Я глянула на часы — десять вечера.

«Странно, — подумала я, — кто мог прийти ко мне в такое время без предупреждения?»

Я выключила свет и на цыпочках вышла из спальной, подкралась к двери, заглянула в «глазок» и отшатнулась.

«Боже! Он! А я растрепанная, с расползшейся на лице косметикой».

— Секунду! — крикнула я и помчалась обратно в спальню за японским халатом.

Не решаясь включать свет (чтобы не разбудить Саньку), я кое-как нацепила на себя халат и побежала открывать дверь. Я очень боялась, что он не дождется, рассердится и уйдет.

— Секунду, сейчас, сейчас, — кричала я, судорожно поправляя прическу.

Вид мой был так ужасен, что понадобилось бы не меньше часа на его реабилитацию. Я беспомощно махнула рукой и распахнула дверь.

Дмитрий… Даже не знаю, как описать. Он был настолько в форме, насколько не в форме была я. Костюм, рубашка, галстук. Все со вкусом, все в тон, во всем чувствовалась женская рука. Неужели у него появилась помощница? Да нет, вряд ли.

А розы!!! Белые розы!!!

Сто лет не дарили мне таких роз. А я в дурацком, хоть и японском, халате и… О боже! Где мои жар-птицы? Все ясно. Они на другой стороне. В темноте я надела халат шиворот-навыворот. А, черт! Раз в жизни ко мне пришел настоящий мужчина, и все не так. Но что делать? Выхода нет, надо встречать.

Я сделала шаг назад, ослепительно улыбнулась (в этом свете! Шеренги морщин! Кошмар!) и сказала:

— Ах, какие розы! Сто лет не дарили мне таких роз! Входите.

Дмитрий смущенно улыбнулся и вошел. Я схватила букет и потащила его в ванную.

— Проходите на кухню, — крикнула я на бегу.

— А где у вас кухня? — последовал вопрос.

Вот дура. Когда просишь у господа настоящего мужчину, неплохо бы подумать, где ты возьмешь ему настоящую женщину. Ну кто так принимает гостей? Надо вернуться и сделать все правильно. А розы? Их бы в вазу… Вот балда. Их нужно понюхать, сказать «чудо!» и, взяв гостя под локоть, проводить его в гостиную, а не на кухню. Он что, слесарь?

Я вернулась, прижала розы к носу, сказала: «Чудо!» — схватила Дмитрия за локоть и потащила его в гостиную. Присаживаясь на диван, он как-то странно посмотрел на мой халат, и я вспомнила, что вся не в порядке. Подхватив вазу, крикнула: «Один момент» — и выпорхнула из комнаты.

Я опять вернулась в спальню, так же, не включая света, покопалась в шкафу, вытащила какую-то шмотку и выскочила в прихожую. Ужас! Это опять серое старушечье платье.

«Ну и фиг с ним, все лучше халата наизнанку», — приободрила я себя.

Когда я в платье входила в гостиную, причесанная, подкрашенная и с подносом в руках, вдруг столкнулась с грустным взглядом Дмитрия.

— Что-то случилось? — встревожилась я.

— В общем, да, — ответил он, — но почему-то сейчас очень не хочется об этом говорить.

— Значит, скажете позже. Вам кофе со сливками или с ликером? Есть коньяк.

При слове «коньяк» лицо Дмитрия вытянулось.

— Нет, нет, — поспешил отказаться он, — со спиртным я завязал. Хватит. Если можно, не нужно ничего, просто черный кофе.

Мне хотелось быть приветливой и радушной. я старалась.

— Конечно можно, что за вопрос. Чувствуйте себя как дома, — сказала я, придвигая тарелку с печеньем.

— И не забывайте, что в гостях, — смущенно усмехнулся он.

— Да… Ой, то есть нет.

Беседа явно не вяжется. Поскольку спиртное как способ коммуникации отвергнут, я не знала, откуда ждать вдохновения. Конечно, можно просто спросить, чему обязана приятностью визита или сморозить какую-нибудь другую глупость вроде этой, но совсем не хотелось официального тона. Хотелось душевности и тепла.

Чтобы не выглядеть дураками, люди обычно вытворяют такое, после чего у окружающих нет никаких шансов считать их умными. Примерно то же получилось и со мной. Не зная, куда себя деть, и не в состоянии вынести затянувшейся паузы, я взглянула на часы и неожиданно для себя брякнула:

— Половина одиннадцатого.

Мгновенно сообразив, как глупо я поступила, тут же попыталась загладить оплошность и с фальшивой улыбкой добавила:

— Детское время.

Дмитрий от моих слов напрягся, вытянулся, даже привстал с дивана.

— Простите, — окончательно смутился он, — побеспокоил вас в позднее время. Понимаю, что неприлично, но завтра утром я должен быть в Коломне, а по телефону говорить не хотелось.

— Почему? — мгновенно вырвалось у меня. Ну и вопросы я задаю. Черт, сейчас подумает, что я только и мечтаю о том моменте, когда он уйдет.

Раз в жизни ко мне случайно забрел приличный мужчина, а я, убогая, что делаю? Я, которая не одного мужика по сердцу полоснула, веду себя как круглая дура. Надо намекнуть ему, как я рада.

Пока Дмитрий смущенно подбирал слова для ответа на мой вопрос, я выскочила с инициативой.

— Так удачно вы пришли, — вполне искренне щурясь от удовольствия, сказала я. — Просто чудо какое-то. Только о вас подумала и… звонок в дверь.

Он сразу оживился.

— Вы думали обо мне? — удивился он.

— Да вот только что, непосредственно перед вашим приходом.

— И что вы обо мне думали?

— Разное. Нашелся ли этот Лаврентий Маградзе, например.

Дмитрий помрачнел, а я окончательно решила, что нет на свете другой такой дуры, как я. И почему это разум покидает людей в самый неподходящий момент?

— Да, я пришел как раз по этому делу, — невесело сообщил Дмитрий. — К сожалению, мне не удалось выполнить ваше поручение.

Это настораживало.

— Почему?

— Потому что Маградзе мертв.

Я ожидала какого угодно ответа, но только не такого.

— Как мертв? — растерялась я.

— Мертв настолько, насколько это вообще возможно, — пояснил Дмитрий. — Теперь уже, когда Лаврентия нет, скажу. Он жил в Ярославле, скорее Даже не жил, а скрывался.

— Так я и знала, — вырвалось у меня. Дмитрий вопросительно вскинул свои красиво вычерченные природой брови.

— Вы знали, что он жил в Ярославле? — удивился он.

— Нет, я подозревала, что он скрывается от властей. Но это неважно. Продолжайте, пожалуйста, я вас перебила.

— Когда вы уехали… Кстати, спасибо вам.

— За что?

— Ваш приезд меня встряхнул. Я взял себя в руки, бросил пить и на следующий день утром отправился в Ярославль. Там я узнал, что Лаврентия увезла «Скорая помощь». Тут же метнулся в больницу, но было поздно. Он уже умер.

Я слушала, затаив дыхание.

— Что с ним случилось? — спросила я, заранее предчувствуя ответ.

— Он отравился.

— Или его отравили?

— Возможно, и так. Я не стал выяснять подробностей; парень он был непростой, а встреча с милицией — малое удовольствие. Последуют допросы, а завтра утром кончается мой короткий отпуск.

— Так вы прямо из Ярославля?

— Да, поэтому так поздно. Не захотел сообщать эту новость по телефону.

— Правильно сделали, что приехали.

— Ну вот, в общем-то, и все, — сказал Дмитрий, поднимаясь с дивана.

— Как, вы уходите? Уже? — воскликнула я, не пряча своего испуга.

— Да, мне пора. Я почти сутки за рулем, а еще хочется поспать.

— Вряд ли вам это удастся.

— Мне тоже так кажется, — подтвердил Дмитрий. — Спокойной ночи. Несмотря на неприятные обстоятельства, был рад вас видеть.

— Я тоже рада.

Мне хотелось сказать «безмерно рада», но я подумала, что это уже слишком при таком равнодушии с его стороны. Зачем манил розами, когда сидит, как истукан?

Мы попрощались у порога. Закрыв дверь, я побежала к окну и стала смотреть на освещенный одиноким фонарем двор, пока он не вышел. Постояв рядом с роскошным белым «БМВ», он открыл дверцу, сел и уехал. Уехал мужчина моей мечты, потому что в жизни так чаще всего и бывает: наши принцы не видят в нас принцесс…

А я, глупая, хотела удивить его чужим «Ягуаром». Этот мужчина умеет жить в нашем мире, умеет заработать, умеет тратить. Все у него по-настоящему. Какое счастье — быть с таким рядом. Хочется быть настоящей женщиной, ох, как хочется быть женщиной рядом с ним! Удивительно, почему этого же не хочется ему?

Я отправилась на кухню с острым желанием включить магнитофон и спеть дуэтом с Аллой Пугачевой:

«Ты… Теперь я знаю — ты на свете есть…» Это у нас прекрасно получилось.

Глава 29

Утром я снова удостоверилась, что жизнь в непосредственной близости от ребенка не так прекрасна, к казалось на второй взгляд. Утром выяснилось, что наши с Санькой режимы катастрофически не совпадают.

Он проснулся в шесть утра и тут же потребовал активного общения. Я к этому времени только вошла во вкус сна и ни для какого общения не годилась. Я вообще не очень ясно представляла, с кем сегодня лежу в постели.

— Встявай! Встявай! — безжалостно тормошил меня Санька.

— Любимый, не надо, — томно прошептала я и повернулась на другой бок.

Такой сценарий Саньку явно не устраивал.

— Сьто? — спросил он, с деловым видом заглядывая мне в глаза.

— Слушай, а ты не мог бы поспать еще.

— Неть, — серьезно ответил он.

— Почему?

— Не хотетя.

— А мне хочется, очень хочется. Что будем делать? — с несчастной улыбкой спросила я.

Санька с пониманием кивнул головой, натянул на мое лицо одеяло, заботливо прихлопнул его ладошками по краям и сказал:

— Сьпи.

— А ты что будешь делать?

— Кофе.

После такого сообщения мне сразу же расхотелось спать. Пришлось идти помогать Саньке в его благородном намерении. Мы очень быстро сварили кофе, приготовили завтрак и радостные уселись за стол. Я окончательно проснулась, была бодра, и полна сил. С этими силами я и учила Саньку разливать кофе по чашкам, когда зазвонил телефон. Я догадалась, что это Нелли, и опечалилась.

— Как вы там? — явно предвкушая нытье и жалобы, спросила она.

— Прекрасно, — похвасталась я. Нелли озадаченно хмыкнула.

— Хм… а Санька как?

— Чудесно.

— Он соскучился без меня?

— Не знаю, о тебе речи не было, — не без злорадства сообщила я. — Мы дружно приготовили завтрак и собираемся так же дружно его съесть.

— Кто это «мы»? — въедливо поинтересовалась Нелли.

— Мы — это я и Санька, — не без гордости заявила я. — Прекрасен наш союз.

— Это неудивительно, — принялась оправдываться Нелли. — Все моя работа. Санька привык скитаться по чужим людям.

— Что значит «чужим»? — ревниво возмутилась я. — С каких это пор ты меня относишь к этой категории? Я все же, как-никак, крестная мать.

— Я хотела сказать, что нормальный ребенок должен первое время плакать и скучать по матери, а не варить кофе.

— Не волнуйся, у нас нормальный ребенок, — успокоила я Нелли. — Плакал он вчера, но сегодня у нас полный контакт. Лучше расскажи, как дела у тебя. Где остановилась?

— У Нины Аркадьевны. Так удобней для нас обеих. Сейчас идем в больницу, а потом я тебе позвоню. Тетушку давать?

Я запаниковала.

— Нет, нет, не стоит ее беспокоить, да и завтрак остынет.

— Тогда отключаюсь. Поцелуй Саньку.

— Только этим и занимаюсь.

Положив трубку, я осторожно посмотрела на Саньку. Он, ничего не подозревая, пытался поднять с пола бутерброд, упавший согласно закону подлости. Делал он это уморительно и осторожно, словно занятие его таило в себе массу опасностей. Растопырив испачканные маслом пальчики и высунув от усердия кончик язычка, Санька колдовал над бутербродом, словно над каким-то неизвестным науке зверем: опасливо дотрагивался рукой и тут же испуганно убирал ее.

— Зячем? — спросил он, когда я смела его «игрушку» в совок для мусора.

— Пойдем помоем ручки и ам-ам, — миролюбиво предложила я.

— Не «ам-ам», а кусять, — с чувством собственного достоинства поправил меня Санька.

Когда мы расправились с завтраком, явилась Старая дева.

— «Посмотри — над бездной голубою звездочет наедине с собою…» Откуда у вас ребенок? — строго спросила она.

— Будто не знаете, откуда дети, — с апломбом ответила я. — Хотя в вашем положении вполне можете и не знать.

— Не вижу, чем отличаются наши положения, — сказала Старая дева и тут же пропела:

— «Правда жизни ложь твою срывает!»

Зная ее страсть к декламации, я выразительно указала на Саньку, который уже держал ведерко в руках и тащил меня в песочницу.

— Простите, я вся в делах.

Мы с Санькой бежали из собственной квартиры впереди Старой девы.

— «Ты носился по небу, как птица, разве ж на земле тебе смириться…» — бубнила сзади она.

— Сьто тетя сказала? — уже в лифте заинтересовался Санька содержанием услышанного.

Я вкратце пояснила ребенку смысл чаяний Старой девы. Думаю, он правильно понял.

День пролетел незаметно. Из песочницы мы направились в парк. Качели, карусели, машинки, моеженое, ой, простите, мороженое, обед в кафе, опять качели, карусели, мороженое…

К концу дня я валилась с ног. Санька же бодро рвался в песочницу. Кое-как мне удалось заманить его домой и накормить ужином. До купанья в присутствии крокодила дело не дошло: ребенок уснул буквально с ложкой во рту.

Счастливая, я перенесла его на кровать, удивляясь на ходу тому смыслу, который придал моей жизни этот маленький человечек. За свои сорок лет пребывания на грешной земле я и не подозревала о существовании сумасшедшего количества мелких радостей, которыми так щедро одарил меня Санька.

Чтобы звонок Нелли не наделал шуму, я решила позвонить в Петербург сама.

— Куда ты пропала? — набросилась она на меня — Я весь день тычусь в телефон.

— Мы гуляли, — мечтательно произнесла я. — Какая прелесть наш Санька.

Последняя фраза явно не понравилась Нелли.

— Я скоро приеду, — напомнила она.

— Не глумись. Лучше расскажи, как Антон. Нелли шумно вздохнула, помолчала и начала всхлипывать.

— Ой, Соня, плохо. Получеловек. Боли ужасные. Живет на одних уколах.

— Да-а, судьба, — расстроилась я. — Начал как алкоголик, а кончит как наркоман. Врагу не пожелаешь. Он тебя узнал?

— Узнал, обрадовался, а что толку? Он уже не жилец, это ясно, я теперь больше за Нину Аркадьевну беспокоюсь.

Я сама нервничала и не решалась спрашивать о ее здоровье.

— Соня, третьих похорон она не переживет, — «успокоила» меня Нелли. — Все время держится за сердце, а руки трясутся, как у алкоголика.

— Что делать? — испугалась я.

— Надо как-то ее отвлечь. Она сидит над этим несчастным Антоном и скулит. А Домой придет и опять скулит. Ты бы видела, сколько здесь фотографий Клавдии и Дениса. Места свободного нет на стенах.

— Видела, — уныло ответила я, — а что делать? Разве заставишь ее уехать из Питера?

— Я постараюсь воздействовать, но и ты меня поддержи.

— Как?

— Я придумала: ты должна сказать, что договорилась со своим светилом кардиологии и записала се на прием. У Нины Аркадьевны сильно чувство чинопочитания. Если ты назначишь конкретный день приема, она не сможет отказаться.

Это действительно была хорошая мысль, но не могу же я лгать тетушке.

— В таком случае надо организовать этот прием, — сказала я Нелли.

— Ну так организуй скорей, — рассердилась она, — пока еще есть для кого.

— Хорошо, я постараюсь.

— Тут и стараться нечего, — отрезала Нелли. — Если ты имеешь в виду профессора Богдасяна, то он ради тебя и свое сердце Нине Аркадьевне отдаст, не говоря уже о простой консультации.

Речь, конечно же, шла о профессоре Богдасяне, но не очень-то удобно заруливать к нему с Санькой. Столько лет не виделись — и нате вам, здрасте. Нужна приятная непринужденная обстановка, которую вряд ли удастся создать в присутствии ребенка.

Я долго ломала голову и ничего умней не придумала, чем обратиться к Марусе, которая прекрасно знала Богдасяна и даже была полна к нему чувств, чего нельзя сказать о Богдасяне. Я понимала, какую подлость устраиваю ему взамен на одолжение, но философски заключила, что эгоизм — в природе человека, а значит, и нечего сопротивляться.

Я взгромоздилась на подоконник, положила на колени телефон и позвонила Марусе, вкратце обрисовав ситуацию.

— Мать твою! — первым делом выругалась она. — Неужели Нелли сошла с ума?

— Почему ты так решила? — слегка насторожилась я.

— Да потому, старушка, что она доверила ребенка тебе, — уверенно заявила Маруся.

Ха, видела бы она, как прекрасно мы с этим ребенком уживаемся. Пусть бы лучше попробовала найти такое взаимопонимание со своим Акимом. Но не стоит ее расстраивать. И без того ее жизнь не сахар.

— Да, дорогая, нелегко ему со мной, — прикинулась я несчастной. — Заснул, бедолага, в одежде и прямо с ложкой во рту.

— И так со всеми, кто с тобой свяжется, — продолжала изгаляться Маруся.

— Знаешь, наверное, завтра сама к Богдасяну пойду, — пригрозила я.

— Нет, нет, старушка, не беспокойся, все будет в ажуре. Обещаю, Богдасян бросит все дела и займется твоей тетушкой.

Вдоволь наобщавшись с Марусей, я заскучала. Рассердилась на Саньку. Хорошо ему, взял и заснул, а мне приходится тут одной вечер коротать. Еще друг называется. Я бесцельно походила по комнате и остановилась у окна. Двор был пуст, лишь одинокая мужская фигура маячила под деревом. На секунду мне показалось, что незнакомец с напряжением смотрит на меня.

«Глупости, — одернула я себя, — не сходи с ума, девятый этаж, милочка, как это ты углядела, куда он смотрит. С такого расстояния не просто определить даже пол человека, не то что видеть его глаза».

Я спрыгнула с подоконника и сердито задвинула штору. Чувство, что за мной кто-то следит, не покидало. Вот откуда могло взяться это противное чувство? Нет, в жизни катастрофически не хватает любви. Завтра же сделаю педикюр, массаж и маску для лица.

Глава 30

Этим утром Саньке не удалось проснуться раньше меня, потому что в шесть часов я уже была на ногах. Точнее, не на ногах, а с задранными ногами лежала в ванной. Я делала себе педикюр, когда раздался Санькин вой.

— А-уу, я здесь! Срочно ко мне, — крикнула я, давая Саньке понять, что не откажусь от его общества.

Частая дробь босых ножек (я все же раздела его ночью), и Санькина заплаканная мордочка показалась в дверном проеме. Увидев голую тетку с замысловато задранной ногой, ребенок мгновенно понял, что есть вещи и поинтересней, чем рев.

— Ты сьто? — спросил он.

— Делаю педикюр, — жизнерадостно сообщила я, по ходу соображая, каким образом отразится моя нагота на воспитании.

Не будет ли это в жизни трехлетнего мальца развращающим моментом?

— Ой, сьто это? — словно подслушав эти мысли, ткнул пальцем в мою роскошную грудь Санька.

— А ты как думаешь? — отщипывая кусок ногтя от мизинца, деловито спросила я.

Санька рассмеялся, давая понять, что кое-что уже смыслит в этой жизни.

— Сиси! — радостно заявил он и тут же подкатил с вопросом:

— Мозна поиглаца?

«Та-ак, — нехорошо подумала я о Нелли, — теперь ясно, чему она учит ребенка. Жуткий прорыв в воспитании. Если он с трех лет начинает с этим играться, то каких таких удовольствий ему ждать еще к восьми годам можно и пресытиться».

Санька тем временем не стал дожидаться разрешения, а принялся играться. Когда я выразила недовольство, он предложил «покупатя» вдвоем. Я поняла, что если он залезет в воду, то может обнаружить там еще более интересный предмет. Представив, сколько вопросов в этом случае получу, не зная точных на них ответов, я решительно запротестовала.

— Куда ты! Куда! — завопила я. — Ты здесь даже с крокодилом не поместился, а еще хочешь со мной.

— Ты меньсе, поместимса, — уговаривал он меня.

— Нет, нет. Иди лучше пописай.

Как прекрасна жизнь, когда тебе всего три года! Все в радость, все увлекательно. Саньку мгновенно заинтересовало мое предложение.

— Сям? — спросил он.

— Ну да. Не я же за тебя это буду делать, — ответила я, опуская в воду подвергшуюся окончательной обработке ногу и задирая другую.

Санька поверить не мог в свое счастье. Неужели ему предоставляется такая свобода: справить малую нужду самому, без посторонней помощи. А если мимо? А если в трусики? Ведь столько опасностей подстерегает при этом сложном деле. Это так не просто, что вряд ли взрослая тетя доверит ему такое важное дело. Поэтому он на всякий случай переспросил:

— Сям?

— Да, конечно, — с головой уйдя в педикюр, машинально пробормотала я.

— А мозна?

— Тебе можно, ты же мужчина, — выразила я полное доверие.

Санька, от гордости выпятив грудь колесом, удaлился. Судя по его долгому отсутствию, процедура проходила с осложнениями. Мне это дало возможность обработать еще три ногтя. Когда смущенный Санька вернулся, я почти уже покончила с педикюром.

— Все в порядке? — спросила я.

— Сьто такое? — прикинулся глухим Санька.

— Спрашиваю: все в порядке?

— Дя, — нерешительно сказал он, отводя глаза, — в полядке.

Я глянула на его мокрые трусики и подумала, что в таком случае лужа под унитазом должна быть значительно меньше. Ничего, зато я сделала педикюр. Интересно, а как Нелли выходит из положения? Наверное, так же. А впереди еще маска и массаж.

Но с этой частью программы никаких осложнений не предвиделось. Санька, когда узнал, что может принимать в деле самое активное участие, охотно позволил не только ему, но и мне намазать лицо фруктовой маской.

Наши лица стали ярко-красными", поскольку в маске преобладала клубника, и тут позвонили в дверь. Пришла Старая дева с обычным утренним обходом соседей.

— «Что ж, поэт, ты, идолу подобно, здесь стоишь, как памятник надгробный?» — с порога заблеяла она, прикрыв глаза и театрально выставив вперед руку.

Мы с Санькой, густо намазанные фруктами и озадаченные, терпеливо ждали, когда она откроет глаза. И она открыла и испуганно завопила:

— И-ии! О-оо!

— Не стоит волноваться, — сжалилась я над Старой девой, — это не кровь, а всего лишь клубника.

— И ребенка испортила, — всплеснула руками она. — «Что ж со страхом прячешь ты усталость? Горло пересохшим оказалось?»

— Кофе я еще не варила, — на всякий случай предупредила я.

— «Пересуды ты встречаешь с гневом. Только что же гневаться напрасно?» — вопрошала Старая дева, поворачиваясь к двери, которую я тут же услужливо распахнула, позволив себе откровенность:

— У меня с минуты на минуту будут гости, — солгала я.

— Я это уже сообразила, — с видом высшего понимания произнесла она, простирая вперед руки. — «Масками лицо свое скрывая, ты у них признанье вырываешь. Но они слезам твоим не верят Все твои улыбки лицемерят…»

— Спасибо за подсказку, учту обязательно, — сказала я, поспешно закрывая дверь и подмигивая Саньке:

— Пошли умываться?

Санька радостно захохотал и побежал в ванную. После массажа мы подкрасились, принарядились и сели завтракать. Я ревниво изучала последствия пребывания маски на своем лице. Оказалось, что на Санькины щечки клубника оказала более благотворное действие, чем на мои. Это было печально, но факт непоправимый — пришлось смириться.

После завтрака Санька не пожелал томиться в квартире, а категорично потребовал похода в песочницу. Никакие доводы не влияли на его решение.

— Только уговор — не пачкаться, — выдала напутствие я.

— Дя, — заверил меня Санька, но уже через пять минут от белизны его курточки не осталось и следа.

Я сидела на краю песочницы и предавалась унынию по этому поводу, когда увидела одиноко бредущего Акима. Он нес печаль и разочарование. Я окликнула его, и он с печалью и разочарованием направился ко мне.

— Что случилось? — глядя в его опустошенные глаза, спросила я.

— Горе, — сообщил Аким.

Я тут же вспомнила, что из крана в ванной вновь сочится вода.

— Пойдем, — приказала я, решительно хватая за руки Саньку и Акима.

— Я без чемоданчика, — застыдился Аким.

— Это неважно. Голова-то с тобой. Аргумент неопровержимый, и вскоре мы сидели на кухне, а бутылка «Абсолюта» стояла на столе.

— Что случилось? — повторила я свой вопрос, до краев наполняя стакан.

— Лампада встречи долго горит. Она потухает мгновенно в минуту разлуки, — с пафосом произнес Аким, не отводя глаз от стакана.

— А если конкретней? — спросила я, придерживая стакан рукой и не позволяя Акиму завладеть им.

— Измена! — громко выдохнул он.

Я ахнула, отпустила стакан и воскликнула:

— Пей!

Он выпил и воззрился на бутылку. В мгновение ока я вновь наполнила стакан, и Аким так же быстро сообразил, что с ним делать. Вот теперь можно приступать к допросу.

— Маруся? — спросила я.

— Ее прошлое.

Я покопалась в памяти и нашла в прошлом Маруси много компрометирующего, особенно н глазах Акима, но как ее угораздило проболтаться?

— Это ошибка, — заверила я со всем пылом верной подруги. — Маруся кристальной чистоты человек.

— Я тоже так думал, но рано утром в ее квартиру заявился мент и развеял мои иллюзии. Река истины протекает через каналы заблуждений.

— Не верь менту, верь мне. Маруся — ангел.

— Она убийца, а меня пытались привлечь как соучастника. Еле ноги унес.

После такого сообщения мои мыслительные процессы зашли в тупик. Маруся — убийца? Вот уж чего не подумала бы никогда. Глупые менты, вечно они все путают.

— Кого же убила Маруся? — скептически поинтересовалась я.

— Своего любовника Маградзе, — поделился горем Аким и добавил:

— Уголовника.

Большего удивления в своей жизни я, кажется, не испытывала. Очень неожиданный поворот событий. Уголовник Маградзе свел с ума двух моих подруг, а я даже с ним незнакома. Да-а, рановато он умер. Но, выходит, Маруся изменяла и профессору?

Возникла настоятельная необходимость пообщаться с Марусей. Я вскочила с места:

— Где она?

— В ментовке, — вздохнул Аким. — А может, уже и в тюрьме.

Необходимость мгновенно отпала. Встреча с правоохранительными органами могла отнять слишком много времени и не внести желаемой ясности. Я поняла, что могу рассчитывать только на Акима.

— Как повела себя Маруся? Она отрицает связь с Маградзе? — спросила я и, затаив дыхание, ждала ответа.

— В том-то и дело, что нет! — грохнул кулаком по столу Аким и потянулся к бутылке. — Даже не отрицает того, что была у любовничка накануне его смерти.

— Надеюсь, об этом милиция узнала не от нее?

— Нет. Сообщили соседи, видевшие, как она выходила из квартиры, где скрывался Маградзе. Поэтому за ней и приехали. Теперь ее подозревают во всех убийствах. Ведь Маградзе погиб от того же яда, что и Денис. И еще какой-то Сибирцев от того же яда протянул ноги. И везде замешана Маруся.

— А ей-то все это зачем? — изумилась я.

— Человек хуже животного, когда он становится животным, — сказал Аким и залпом опорожнил стакан; я полезла за второй бутылкой.

Дальнейший допрос не принес, пользы. Аким. накачивался моим «Абсолютом» и шпарил аллегориями. Я вежливо выпроводила его и заметалась по квартире. Санька, оседлав веник, лихо скакал за мной и сыпал вопросами. Я невпопад отвечала и лихорадочно соображала. Маруся спутала все мои карты, и наметившаяся было четкая картина происходящего рассыпалась, как детская мозаика. Если Маруся убила Маградзе, то на многие вещи придется взглянуть под другим углом зрения. Однако такого коварства я никак от нее не ожидала. Значит, и к смерти Марины чз Челябинска Маруся тоже имеет отношение? А я-то так доверяла этой обманщице!

Глава 31

Ночью мне снилась убиенная Марина из Челябинска. Она простирала ко мне свои прогнившие руки и обдавала удушливым сладковатым запахом разложившейся плоти. Было жутко и хотелось проснуться.

Утро я провела в раздумьях. Санька, к удивлению, все правильно понял и притих. Он вел себя очень корректно и слушался меня с полуслова.

После завтрака мы отправились на Старый Арбат. Поразительно было видеть, как Санька с безразличием проходит мимо песочницы.

На Старом Арбате, пока я мучительно думала, Санька несколько раз пытался совершить противоправные поступки. Один раз он тайком затолкал в кармашек глиняный брелок, за который продавец почему-то просил двадцать долларов. Его разоблачили, и мне пришлось выложить за эту дрянь сумму, адекватную двадцати долларам.

Второй раз Санька уцепился за гипсовую статуэтку, пошлость которой была на уровне шедевра. Цена указана тоже на уровне шедевра, но Санька пытался обойтись вообще без всякой цены. Здесь тоже его поймали, и история повторилась. Продавцу очень повезло. Пока я пыталась втолковать ему, в каком месте следует продавать подобный товар, Санька быстренько открутил этому товару голову. Дальнейший спор мгновенно потерял смысл, и мне пришлось выложить за эту «старину» приличную сумму, что очень дурно сказалось на моем и без того плохом настроении.

Я протянула купюру, стараясь не замечать ликования продавца, и мягко попросила Саньку впредь проявлять побольше вкуса.

Стало очевидно, что предаваться логическим размышлением в то время, когда Санька все подряд тащит с лотков, — опасно и расточительно, В один миг можно превратиться из вполне состоятельной женщины в нищенку. Мы отправились домой.

Я остро сознавала, как нуждаюсь в мужской поддержке, а Дмитрий… Ах, Дмитрий! Мысли о нем я гнала прочь, но что поделать, когда так не хватает крепкого мужского плеча. Должен же кто-то разрубить тяжелую цепь моих мыслей. Это мог сделать лишь человек, абсолютно далекий от моих проблем и вместе с тем готовый охотно взять их на себя. Человек, мужчина, рыцарь… Ах! Да где же его взять?

И все же поход на Старый Арбат не был бесполезен. Пока Санька рассматривал украденный за двадцать долларов брелок и прикладывал к изувеченной статуэтке оторванную голову, я много чего надумала. Правда, чем больше я думала, тем страшней мне становилось, но и загадка всех преступлений готовилась обернуться разгадкой.

Я поняла это особенно отчетливо, когда у входа в подъезд встретила Старую деву и в сотый раз услышала отрывок из ее набившего оскомину стиха:

— «Масками лицо свое скрывая, ты у них признанье вырываешь!» — с пафосом продекламировала она.

Я тут же подумала: «Точно, ведь и раньше же слышала эти слова. Почему, глупая, не обратила на них внимания?»

— «Есть и просто льстивые подлизы, что в глаза Оглядывают снизу. „Браво, браво!“ — обращаясь к трупу», — почуя в моем лице благодарную публику, вдохновенно продолжила Старая дева.

"О, как она права! Как права! — ужаснулась я и решила:

— Теперь всегда и во всем надо прислушиваться к Старой деве".

В лифте я укрепилась в своем мнении, потому что меня посетила еще пара великолепных по уму и остроте мыслей. Открывая дверь квартиры, я почти окончательно уверовала в свою правоту.

В прихожей взглянула на Саньку и уже готова была расплакаться от своего прозрения. Мне и раньше хотелось ошибиться, а теперь это желание стало нестерпимым.

Именно с этого момента события начали развиваться с ураганной скоростью.

«Ладно, время покажет. Не стоит паниковать, может, все и не так плохо, как кажется», — подумала я, нащупывая ногой шлепанцы и одновременно пытаясь повесить на гвоздик сумку.

Не стоит делать два дела одновременно. В лучшем случае не получится одно из них, в худшем — оба. Шлепанцы я надела, а вот сумку повесила мимо гвоздика. Она упала на пол, и оттуда выкатилась золотистая пуговичка.

«Откуда это? — удивилась я, поднимая пуговичку с пола. — Да это же от кофточки, которую я подарила Клавдии незадолго до ее смерти, — вспомнила я. — Надо пришить, пока не потеряла».

Я побежала в спальню, открыла шкаф, отыскала сиреневую кофточку, положила ее на кровать и залюбовалась.

«Какой красивый фасон. Почему я ее не ношу. Вот пришью пуговицу и надену»

И тут я обмерла. Такого шока я не испытывала давно. Недели три или даже больше. «Что делать? Что мне теперь делать?» Мысли складывались одна к другой, и выстраивался такой ужасный натюрморт, что хоть бери топор и вешайся, как говорит Маруся.

Мне нужен помощник. Срочно нужен помощник, умный, смелый и на все готовый ради меня. Еще у него должна быть под рукой машина и уйма свободного времени. К тому же он не должен быть знаком с моими родственниками.

Но где я такого возьму? Не на улицу же отправляться за таким?

И тут я вспомнила: «Евгений! Мой чудесный спаситель из метро».

Я схватила записную книжку, нашла его рабочий номер телефона и тут же бросилась звонить.

«Только бы он был на месте, — внутренне взывала я к господу. — Только бы никуда не ушел».

И Евгений действительно оказался на месте. Со мной вежливо поздоровались, вежливо выслушали мои пожелания и сказали: «Один момент».

«Женька, тебя», — услышала я на том конце провода чей-то приглушенный голос, и чуть позже совсем по-армейски раздалось:

— Евгений Астров слушает.

— Необходимо встретиться, — прокричала я в трубку, забыв представиться.

Интонации сразу изменились: стали радостней и мягче.

— Соня, это вы, — к огромному моему удовольствию услышала я в ответ.

— Как вы догадались?

— Я ждал вашего звонка.

Это было приятно потому, что мы виделись всего один раз, и очень приятно из-за того, что очень своевременно, особенно сейчас, когда я так одинока, напугана и нуждаюсь в основательной результативной помощи.

— Евгений, вы правда ждали? — на всякий случай еще раз решила удостовериться я.

— Правда ждал, — серьезно, без всякой игривости подтвердил он.

— Очень хорошо, — поверила я, прекрасно зная, как легко западаю мужчинам в душу. — Приезжайте ко мне сейчас же.

— Еду, — сказал он и повесил трубку. Я остолбенела от удивления.

— Сьто такоя? — спросил Санька, когда ему надоел мой дурацкий вид.

— Куда он едет? — спросила я. — Он не знает моего адреса, как и номера телефона. И не было характерного сигнала, говорящего, что аппарат, по которому он говорил, с номероопределителем.

Санька пожал плечами. Интуитивно чувствуя себя участником важных событий, он немного задавался и явно подражал взрослым.

Я заметалась по комнате. Санька семенил за мной, задавая вопросы на своем птичьем языке. Я не слушала, а терзалась сомнениями.

«Может, этот Евгений перепутал меня с другой Сонькой? — думала я, ища хоть какое-то объяснение тому факту, что он так прямо сразу ко мне и едет. — Мало ли у него девиц? Черт знает, куда он теперь приедет? А я тут как дура жду».

Время шло, над ни в чем не повинными людьми нависла смертельная угроза, а я сижу, по рукам и ногам скованная Санькой, и жду непонятно чего.

Не знаю, что погнало меня на улицу, но только я вышла из двери, как тут же нос к носу столкнулась со Старой девой и, от усердия открыв рот, приготовилась слушать ее пророчества.

— «Посмотри, ведь каждое мгновенье зарождает новое движенье, — не заставила долго ждать она себя. — Даже солнце двигаться способно!»

— Да, да, — с готовностью подтвердила я. — А дальше-то что?

— Дальше идет твой хахаль, — опустила меня на землю Старая дева.

— Какой хахаль? — изумилась я.

— Такой, который ходит за тобой по пятам и ночами торчит под твоими окнами.

Такая осведомленность потрясла меня. Старая дева еще больше выросла в моих глазах. Я, преисполняясь трепетом уважения, позволила себе еще один вопрос и со всей страстью, на которую еще была способна, ждала ответа.

— С чего ты взяла? — спросила я.

— С того, что у меня глаза есть, — незамедлительно получила я ответ, и тут же началась обычная шарманка:

— "Вон кричат идущие дорогой: «Пой для нас! Мы ждем тебя! Нас много! Размышлять ведь времени так мало! Песня, песня чтоб твоя звучала! Жизнь не может медлить у порога!»

— «Идущие дорогой»? — повторила я за Старой девой. — Что бы это могло значить?

Она, не прекращая декламации, показала мне рукой в сторону лестницы. Там действительно кто-то шел, и очень быстро выяснилось, что это Евгений.

Он, конечно, не кричал: «Пой для нас!» — он был задумчив.

Я обрадовалась и бросилась к нему навстречу с вопросом:

— Как вы меня нашли? Он смутился и остолбенел.

— «Отчего же, идолу подобно, ты застыл, как памятник надгробный? — мгновенно прокомментировала Старая дева. — Немота — поэта пораженье!»

Евгений, многозначительно закатывая глаза, взял меня под руку и повел к двери.

— Как она мне надоела, — входя в квартиру, пробормотал он.

— «Пересуды ты встречаешь с гневом. Только что же гневаться напрасно?» — с пафосом гремела нам вслед Старая дева.

— Вы знакомы? — спросила я Евгения, кивая в ее сторону.

— Больше, чем хотелось бы, — сдержанно заметил он и, с демонстративным энтузиазмом захлопнув дверь, продолжил за Старую деву:

— «Громким именем гордиться глупо, но гордятся по привычке, тупо…»

У меня сразу появилось ощущение, что я в сумасшедшем доме. Слава богу, Санька наблюдал за этим интеллектуальным бедламом с очень осмысленным видом. Это вселило в меня некоторую уверенность.

— Я понимаю, что болезнь Старой девы вполне могла оказаться заразной, как и любая другая болезнь, но откуда ты знаешь ее репертуар? — встревоженно спросила я у Евгения.

— Жизнь и не такому научит, — философски ушел от ответа он и тут же перешел к делу:

— Так что случилось? Все живы, здоровы?

В этот момент он заметил Саньку.

— Познакомьтесь, — сказала я, — это Александр Антонович, а это Евгений…

Я запнулась, не зная его отчества.

— Просто Евгений, — подсказал мне хозяин имени и улыбнулся Саньке как старому знакомому, выдав довольно странный вопрос:

— Ну как, понравилась тебе моя рогатка?

— Она ее выблосила, — ответил Санька и с осуждением посмотрел на мен".

Я, благодаря откровениям Старой девы, потихоньку начинала кое-что понимать.

— Так-так, — строго сказала я, — значит, все здесь давно перезнакомились и только я не в курсе. Александр Антонович, идите к своим игрушкам, а мы в гостиную. Взрослым надо побеседовать.

Александр Антонович мгновенно насупился и заявил:

— Я Сянька.

— Тем более твое присутствие неуместно.

— Да пусть идет с нами, — заступился Евгений. — Все равно ничего не понимает.

— Еще как понимает, — заверила я. — Пусть отправляется играть.

Санька не возражал, но и не трогался с места. Он переводил взгляд с меня на Евгения и обратно. «Не раздавай себя чужим, ты моя», — говорили его глаза, и я дрогнула.

— Ладно, пошли с нами, только, чур, не шуметь. Санька радостно схватил надувного крокодила. Евгений, сообразив, какие у малыша проблемы, сгреб в охапку остальные игрушки, и мы отправились в гостиную.

Глава 32

Пока Санька откручивал крокодилу хвост, мы с Евгением расположились на диване для серьезной и продолжительной беседы.

— Что все это значит? — первым делом задала я вопрос, мучивший меня последние десять минут.

Евгений мгновенно понял, о чем речь, и без всякого смущения признался:

— Я за вами следил. Можно мы перейдем на «ты», поскольку в мыслях я никогда не обращался к тебе на «вы»?

— Хорошо, перейдем на «ты», — согласилась я, — тем более что и так все время сбиваемся с официального тона на дружеский.

— И правильно делаем, — усмехнулся Евгений. Я заглянула в его глаза и поняла: чтобы так усмехаться, недостаточно опыта двадцати пяти лет. Надо прожить дольше, существенно дольше. Или я ничего не смыслю в этой жизни.

Остановившись на этом приятном выводе, я продолжила допрос:

— Значит, ты за мной следил. Но зачем? Да еще так умело, что даже Старая дева в курсе.

— Мне показалось, там, в метро, что ты очень халатно относишься к своей жизни.

— Поэтому ты решил ночами торчать у моих окон? Кстати, даже я видела тебя.

— Я и не прятался, стоял открыто. Здесь я вынуждена была удивиться своей ненаблюдательности .

— Значит, и убегала я от тебя?

— Да, с поразительной скоростью.

— Слишком часто приходится тренироваться, — пожаловалась я. — И все же ты не ответил на вопрос: зачем тебе все это нужно?

Евгений сделал вид, что безмерно поражен.

— Думал, ты поняла, — усмехнулся он. Я зашла в тупик.

— Ты имеешь в виду опасность?

— Я имею в виду свои чувства, поскольку не могу я торчать под окнами у каждого, кому угрожает опасность, — пояснил он.

— Ах, чувства.

Я принялась внимательно разглядывать его красивое мужественное лицо и завершила свои исследования резонным вопросом:

— Полагаешь, тебе хватит жизненного опыта, чтобы реализовать свои чувства с особой моего возраста и недюжинных запросов?

Впервые я так напрямик откровенно разговаривала с мужчиной.

— Я был два раза женат, — с видом человека бывалого сообщил Евгений.

— Это говорит лишь о скорости накопления этого самого опыта, а не о его качестве, — скептически заметила я. — Сколько тебе лет?

— Тридцать пять, — не моргнув глазом, сообщил он, и я поняла, что это правда.

«Надо же, — с восхищением подумала я, — мой любимый возраст. Как прекрасно сохраняются блондины. Надо присмотреться к нему получше».

— Да, это многое меняет, — уже стараясь нравиться, сообщила я. — Но все-таки перейдем к делу.

— Перейдем, — согласился он. И я начала свое пространное повествование. Начала прямо со скрипа полов, а завершила подозрениями, на которые меня натолкнула своими занудными монологами Старая дева.

— Да-а, интересная получается история, — подытожил Евгений. — Твои планы?

Я с ходу посвятила его в свои разработки и получила одобрение. Мы набросали план совместных действий, тщательно обсудили детали, и Евгений выразил готовность приступить к осуществлению намеченного.

Я не возражала. Единственное, что требовалось от меня, — позвонить его начальнику и сообщить, что я нанимаю Евгения в качестве телохранителя.

— Это не для оплаты, а для моей мобильности. Чтобы я мог беспрепятственно отправиться в Питер, — в качестве оправдания пояснил он.

Я сказала, что ничего не имею против и самой оплаты. Он решительно запротестовал. Мне было приятно со всех сторон, как говорит Маруся.

Решили, что Евгений заедет домой, возьмет необходимое в дорогу и сразу же на своей «Тойоте» отбудет в Петербург, а я останусь с Санькой в Москве и буду все время на связи.

— Поскольку по ходу пьесы могут возникать вопросы, — с улыбкой пояснил Евгений.

Расстались мы сдержанно, но я видела: уходил он, унося кусочек надежды.

Проводив Евгения, я накормила Саньку обедом и попыталась устроить ему тихий час. Санька, обиженный отсутствием былого внимания к себе, расхотел со мной дружить и раскапризничался. Просился в песочницу, хватал дорогие моему сердцу предметы и под конец запустил в меня кожурой от банана, Пришлось заплакать и упасть к нему на грудь. Это обезоружило его. Он смягчился и принялся меня успокаивать. Малыш гладил меня по голове, отечески приговаривая:

— Не нядо, не нядо.

— Казку, — капризно попросила я, и он повел меня в спальню.

Там он взял журнал мод и принялся городить на своем птичьем языке всякую несусветицу, а я, по-прежнему притворяясь несмышленышем, перебирала в голове всякие проблемы.

«А-а, забыла позвонить Марусе, — вспомнила я. — И Нелли что-то молчит».

Вскоре мой сказочник задремал, прикрывшись пышногрудой красоткой, каких на страницах журнала предостаточно. Тут-то и раздался телефонный звонок Маруси.

Как ни в чем не бывало она огорчила меня сообщением об абсолютном отсутствии Богдасяна.

— Маруся, какой Богдасян? Разве ты не в тюрьме? — изумилась я.

— Вот трепло! — разразилась руганью Маруся. — Какие мужики сволочи! Не успела я с ним расстаться, как уже вся Москва знает, что в моем доме неприятности. Нет, Аким ничуть не лучше уголовника Маградзе, упокой господь его душу. Я опешила.

— Подожди, ничего не пойму. Разве тебя не арестовали?

— Слава богу, нет, хотя и взяли подписку о невыезде. Я поклялась, что буду помогать следствию, и меня отпустили.

— Так ты не убивала Маградзе?

Маруся очень ясно и очень нецензурно выразила свое отношение к этому вопросу и уже мягче добавила:

— Мой Маградзе жил такой жизнью, что в желающих его убить дефицита не было. И Акиму я с ним не изменяла. Наш роман закончился еще до профессора, — заключила она, являя мне образец целомудрия.

— Зачем же тогда тебя понесло к Маградзе? — ехидно поинтересовалась я.

— А что мне оставалось делать, когда он позвонил и потребовал денег взаймы? У меня и в мыслях не было ему давать, но он пригрозил, что приедет. Я испугалась, что Аким не правильно расценит его поведение, и отвезла деньги сама.

Все похоже на правду, но Маруся всегда умела привести свои фантазии в соответствие с действительностью.

— А где ты познакомилась с этим Маградзе? — спросила я, всей душой жалея, что не могу тут же выяснить, знает ли она о его отношениях с Нелли.

— Как «где», в буфете.

— Почему же я о нем ничего не знала?

— У меня таких знакомых пруд пруди, — с горечью вздохнула Маруся. — Было бы чем хвастать. Тем более что кобель этот лезет под каждую юбку. Он и к Нельке нашей подкатывал, но я быстро дала ему по рукам. Он и отлез.

«Не отлез», — внутренне возразила я и подумала, как несладка жизнь современной женщины, когда вокруг сплошные пьяницы, уголовники и проходимцы.

После этого мы вернулись к вопросу о Богдасяне.

— Он абсолютно отсутствует, — повторила Маруся.

— Как это абсолютно? — ужаснулась я. — Он что, умер?

— Нет, уехал в Англию, в Лондон. Вернется через неделю, а я сделала такую офигенную прическу, — скорбела Маруся.

Вот баба! Огонь! Даже милиция не сбила ее с верного пути.

— Ничего не поделаешь, придется ждать, — вздохнула я. — Надеюсь, тетушка доживет до этого времени.

— Тетушка доживет, прическа — нет. Разобравшись с Марусей, я позвонила Нелли. Вот она-то огорошила меня основательно.

— Готовься, завтра вечером мы выезжаем в Москву, — сообщила она.

— Кто это «мы»?

— Мы — это, конечно же, я, Вячеслав Анатольевич и Нина Аркадьевна. Завтра вечером выезжаем, к утру будем у тебя.

Нелли как никто умела меня расстроить и привести в смятение. Мне очень хотелось рассказать ей все новости про Марусю, но, сообразив, что даже это ее не остановит, я не стала касаться опасной темы.

— Почему завтра вечером? — завопила я. — Богдасян в Лондоне и приедет аж через неделю.

— Это ничего не меняет. Мы выезжаем. Я привезу их на своей машине и сразу же уеду обратно, а ты уж думай, что будешь делать.

— А что прикажешь делать? Без Богдасяна. Я не хочу попадать под гнев Нины Аркадьевны.

Нелли вышла из себя.

— Послушай, — завопила она, — тебе там хорошо, да? А мне тут с одним полутрупом и двумя кандидатами на тот свет — каково, по-твоему?

— А что такое? — невинно спросила я.

— Что такое?! — возмутилась Нелли. — Видела бы ты Нину Аркадьевну. Эту ночь я не спала, а оказывала ей скорую помощь. Потом понеслась к Антону и производила там психологическую накачку.

Я спохватилась, что надо быть вежливой и неплохо бы поинтересоваться здоровьем умирающего.

— Что с ним? — спросила я.

— Упал духом, плачет. Я провожу антидепрессивный курс. Думаешь, простое дело умирать в полной памяти?

— Думаю, нет, — окончательно усовестилась я. — Хорошо, приезжайте, раз тебе так легче. Но протянет ли Антон до твоего приезда?

— Надеюсь, — горестно вздохнула Нелли. — Вообще-то, если верить Нине Аркадьевне, мое появление продлило ему жизнь.

— Так, может, он вообще передумает умирать, после того как ты окончательно снимешь депрессию? — с легкой издевкой спросила я, но Нелли невозможно увести в сторону. Она была серьезна.

— Теперь процесс слегка затормозился, — продолжала она. — Возможно, Антон протянет еще неделю. Поэтому и хочу сдать Нину Аркадьевну тебе. ре нужно срочно избавить от непродуктивных эмоций. Ты это прекрасно умеешь организовать. Своди ее куда-нибудь, отвлеки, развесели.

Да, хорошую задачку она мне задала: развлечь женщину, у которой один за другим погибло двое детей да еще любимый племянник при смерти.

— А почему ты решила везти их ночью? — спросила я. — Выехали бы утром.

— Какая разница? — удивилась Нелли. — Ведь я привезу стариков и тут же поеду обратно, следовательно, из Москвы выеду рано утром и еще успею вечером заглянуть к Антону.

Меня поразила столь трогательная забота о человеке, которого еще совсем недавно Нелли ненавидела всеми фибрами своей души.

— Может, вы сойдетесь, — пошутила я и тут же пожалела об этом, потому что Нелли набросилась на меня, как фурия.

— Да, — закричала она, — я не хочу пропускать ни одного дня посещения, поэтому и выезжаю вечером, прямо из больницы, поэтому и помчусь обратно, чтобы посидеть с ним и на другой день. Если ты видишь в этом что-то плохое, не скрытничай, объясни мне!

— Я вижу много плохого, но говорить об этом бесполезно, и все же я скажу. Тетушка и дядюшка сейчас мне совсем некстати, это раз. Ты забыла, что я нянчусь с Санькой, это два. Тебе придется преодолевать длинный путь ночью, это три. Без отдыха и сна вести машину обратно, это четыре. И все ради Антона, который прекрасно умрет и без всех этих жертв, а Богдасян в Лондоне, кстати, это пять. Если нельзя привести стариков через три дня, хорошо, пусть, я согласна, и хватит об этом, расскажи лучше что-нибудь о себе.

— Нет, ты чего-то не понимаешь, — решила продолжить неприятный разговор Нелли. — Еще день-два — и тетушку уже никуда не увезти. Она весь день рыдает, а ночью умирает от сердца. Ее надо срочно избавить от непродуктивных эмоций. Она занимается самоликвидацией. Нужна другая атмосфера, что угодно, но только не Антон. Он так мучительно умирает, я сама скоро чокнусь, не выдержу.

Я искренне пыталась отговорить Нелли от этого путешествия, но она была непреклонна.

«Что поделать, раз она такая упрямая, но, может, все еще обойдется. Уже этой ночью Евгений будет в Питере. В запасе весь завтрашний день. Евгений не допустит беды», — успокаивала я себя.

Но мои надежды не оправдались. Закончилось все очень трагично.

После разговора с Нелли такая невыносимая тревога охватила меня, что я не могла уже сидеть сложа руки. Я носилась по комнате и приговаривала: «Надо что-то делать, надо что-то делать».

В конце концов не выдержала и позвонила Алисе. Игнорируя ее обиды из-за моей пропажи с горизонта ее жизни, я выпалила:

— Алиска, ты должна мне помочь.

— Конечно-конечно, — выразила она готовность. — Что надо делать?

— Завтра вечером Нелли на своей машине и с моими родственниками выедет из Питера в Москву.

— Нелли в Питере! — обрадовалась Алиса.

— Да, но дело не в этом. Дело как раз в том, что она из Питера выезжает. Ты должна предпринять все меры, чтобы поехать с ними.

— С кем «с ними»?

Как меня злит ее бестолковость!

— Я же сказала: с дядюшкой и тетушкой. В машине остается еще одно место. Можешь смело на него претендовать.

— А если Нелли не захочет меня брать? Я это уже предвижу, уже предвижу.

— Это несложно предвидеть, но ты очень постарайся навязаться. Придумай что-нибудь. Главное, объявись в последний момент и скажи, что тебе надо срочно. Наври, ты же это прекрасно умеешь. Пользуйся своими способностями.

Алиса обиделась.

— Врать я умею только Герману, — с достоинством заявила она.

Ха, кому рассказывает.

— Пора, крошка, расширять свои возможности, — снисходительно посоветовала я. — Пользуйся моментом и тренируйся на Нелли.

— Хорошо, я попробую, но только дело это неблагодарное.

— Знаю, пробовала неоднократно, но другого выхода, милочка, нет.

— А в чем дело? — с явным опозданием заинтересовалась Алиса. — Что случилось?

Нет, реакция у нее ни к черту. Вот находка для преступника. Почему судьба так немилостива ко мне? Ведь есть же более достойные экземпляры.

— Может случиться, — заверила ее я. — Иначе зачем бы я с тобой связывалась?

Такой довод показался ей вполне убедительным.

— Хорошо, приложу все силы, — пообещала Алиска. — А рассказать подробней ты не могла бы?

— Пока нет. Ну никак, но позже обещаю подробности в неограниченных количествах. Алиса даже заскулила от нетерпения.

— Тогда хотя бы намекни, — взмолилась она, — это связано с теми покушениями и убийствами?

Я сжалилась над ней и сказала:

— Намекаю: да.

— Все, приложу и свои силы, и, если понадобится, силы Германа. Не волнуйся, все сделаю аккуратно, никто не поймет, откуда ветер дует.

— Но мы с тобой не общались, — на всякий случай предупредила я.

— Естественно, — подтвердила Алиса. В этот момент громким плачем поздоровался с миром Санька, и я вернулась к обязанностям няньки.

Глава 33

Остаток дня я провела в горячих молитвах.

Я все время молилась — и наряжая Саньку на улицу, и потом, сидя на краю песочницы, и в лифте, на кухне…

На ночь я прочла отдельную молитву, слезно упрашивая господа обратить особое внимание на некоторые детали. Надо сказать, что все это происходило на фоне постоянной тревоги и неописуемого страха. Поэтому день этот был ужасен, и я его не забуду никогда. К вечеру я валилась с ног, но ни о каком сне и не думала, поскольку ждала звонка от Евгения, да и Алиска должна была позвонить.

Алиска не звонила. Евгений тоже молчал. Когда я последний раз посмотрела на свои напольные «бойки», было три часа, почти утро. Дальше не помню ничего, сон все же сморил меня.

Проснулась я от звонка в дверь. На пороге стоял Евгений, вид у него был усталый, очень усталый, потому что выглядел он на все свои тридцать пять.

— Пойдем, — сказал он, — она хочет тебя видеть.

Ноги подкосились, но я вида не подала и спокойно спросила:

— Где она?

— В больнице, в палате интенсивной терапии. Пойдем быстрей, пока я не заснул на ходу.

— А тетушка где? — решила я не ограничивать себя в вопросах.

— Там же, — лаконично ответил Евгений и вышел из квартиры. — Буду ждать внизу, — бросил он, уже направляясь к лифту.

Я быстро натянула на себя любимое тетушкой серое старушечье платье, завернула в одеяло спящего Саньку, взяла этот сверток на руки и, прихватив детскую одежду, помчалась к Евгению.

Через сорок минут мы были в больнице. По пути он рассказал, что догнал машину Нелли на половине пути и дальше ехал за ней. Авария произошла прямо на его глазах. Дядюшка и тетушка в это время мирно спали и совсем не пострадали, а вот Нелли…

Она зачем-то упала с моста и теперь врачи с уверенностью гарантируют ей смерть.

Я слушала Евгения и горько плакала, вспоминая свою подругу пятилетней, пухлощекой и с тонкими мышиными хвостиками, лихо торчащими в разные стороны. Она любила бутерброды с маслом и ела их, непременно переворачивая маслом вниз.

Потом воображение переместило меня в более поздний период, когда Нелли сменила хвостики на Длинную, довольно толстую косу и везде таскала за собой громадный желтый портфель. «Матишу сделала? — спрашивала она у всех подряд. — Дай списать». И ей охотно давали.

Вспомнила я Нелли и «свежей, воздушной, к поцелуям зовущей» девой, стреляющей своими прозрачными голубыми глазами во всех достойных внимания мальчишек…

Очень тяжелы были мне эти воспоминания, но Нелли это Нелли, и вычеркнуть ее из моей жизни не то чтобы непросто — невозможно.

В холле больницы я увидела Нину Аркадьевну и Вячеслава Анатольевича. Нина Аркадьевна с плачем бросилась ко мне, а дядюшка с виноватым видом остался стоять на месте. Они ничего не понимали и выглядели растерянными.

Я тут же вручила им спящего Саньку. — Все в порядке, скоро приду, и мы поедем домой, — успокоила их я и отправилась в палату интенсивной терапии.

У постели Нелли сидела заплаканная Алиса. Увидев меня, она испуганно подскочила и, ни слова не говоря, выбежала из палаты.

Нелли лежала с забинтованной головой и смотрела в потолок. Глаза ее были полны жизни, и я не понимала, зачем ей нужно умирать. Увидев меня, она опустила веки, издала протяжный вздох и шепнула: «Прости». Я нащупала под одеялом ее ладонь и крепко сжала короткие пухленькие пальчики. Нелли рассердилась. Она попыталась отобрать ладонь, но я не пустила, так и сидела, впитывая ее тепло и не зная, что сказать.

Сидела я долго. Алиска заглядывала в палату несколько раз, два раза зашел доктор, Евгений нетерпеливо поинтересовался: «Скоро ли?» — а я все сидела и никак не могла оторваться от Нелли. Душили рыдания, а я упрямо не хотела выпускать их наружу.

— Наверное, ты меня жутко ненавидишь? — неожиданно спросила я Нелли.

Она молчала. Меня охватил ужас: вдруг она сейчас умрет и не скажет ни слова.

— Лежишь и думаешь: зачем приперлась эта тварь? — продолжала донимать ее я. Нелли не издала ни звука.

— Ждешь с нетерпением, когда я уйду, — внезапно разозлилась я. — Черта с два, не дождешься. Буду сидеть здесь до последнего твоего вздоха.

— Санька где? — еле слышно спросила Нелли.

— Здесь он, спит на руках обалдевшей Нины Аркадьевны. Принести?

— Нет, не надо, пусть спит, — прошелестела Нелли. — И ты иди, дай умереть спокойно. Я поразилась ее мужеству.

— Сейчас уйду, не волнуйся, только ответь на один вопрос. Ответишь?

— Отвечу, — еле шевеля губами, прошептала она. — И уходи, уходи.

— Зачем?

— Ради Саньки, знаешь сама. Да, я знала. Я еще раз пожала ее пухлые пальчики и вышла из палаты.

— Пришли Алису, — услышала я вслед легкий шелестящий голос Нелли.

Мне стало обидно.

Алиса сидела под пальмой в холле отделения. Увидев меня, вскочила и стояла, отводя глаза. Руки ее лихорадочно перебирали складку юбки.

— Иди, тебя зовет, — сказала я и отправилась к Саньке.

Он уже проснулся и не давал скучать Нине Аркадьевне, сидящей в «Тойоте» Евгения. Вячеслав Анатольевич тоже был там. Мы поехали домой.

В подъезде у лифта мы столкнулись со Старой девой. Я больше не хотела ее пророчеств, но она с ходу завела шарманку.

— «Пусть их несвершенные надежды Смерть одела в белые одежды, пусть, хоть ночь вокруг еще стоит, ни одна звезда их не горит и погасли, что сияли прежде», — зловеще сообщила она.

— Да знаю уже, — оттолкнула ее я.

Старая дева с удивлением взглянула на меня, но замолчала. Может, ее смутило присутствие Нины Аркадьевны, умеющей иногда особенно «приветливо» смотреть на людей.

Едва мы вошли в прихожую, зазвонил телефон.

Не разуваясь, я бросилась в гостиную, мысленно ругая Саньку за поломанный аппарат. Предчувствуя беду, я судорожно сжала трубку, не решаясь поднести ее к уху. Я не ошиблась.

— Соня, Нелли скончалась, — откуда-то издалека услышала я голос Алисы.

— Что?! Что?! — как сумасшедшая завопила я.

— Нелли скончалась, — повторила Алиса.

— Приезжай ко мне, — устало произнесла я и горько заплакала.

Простившись с Евгением, я поручила Саньку тетушкиным заботам и приготовилась к встрече с Алисой. Я очень не хотела посвящать ее в эту тайну, но совершенно очевидно, она знает все. Откуда? Неужели сама Нелли рассказала ей? Сколько глупостей не вытворяют люди на пороге своей смерти…

Дядюшка (завидую его нервам) завалился спать в Красной комнате. Тетушка, ведомая Санькой в песочницу, залечивала раны общением с внучатым племянником. Я сидела на кухне. Передо мной стояла рюмка орехового ликера, и я впервые в жизни долго собиралась с духом, чтобы опрокинуть ее в рот. Когда я на это решилась, раздался звонок в дверь. Я знала, что это Алиса, а потому быстро выпила ликер, сполоснула рюмку и пошла открывать. Алиса рухнула на мою грудь.

— Ты больше не отводишь глаза? — удивилась я.

— А зачем? Нелли сказала, что ты знаешь все, — вытирая нос о мой воротник, всхлипнула Алиса.

— Надо же, какие у вас доверительные установились отношения, — заметила я, увлекая Алису на кухню. — Ликер будешь?

— Ореховый?

— Да.

— Боже меня упаси! — отшатнулась она. — Я вообще бросила пить.

И все же Алиса выпила. Я взяла грех на душу и уговорила ее. Надо же было развязать ей язык. Несмотря на болтливость, Алиса умеет быть честной и благородной, и уж если дает клятву, так не для красного словца, а чтобы свято выполнять ее. А то, что она дала Нелли клятву, очевидно: слишком хорошо знаю я своих подруг.

Но уговорить Алису выпить было легко. Она тоже жаждала развязать мне язык, а потому старалась добросовестно составить компанию.

Таким образом мы обе, окончательно решив молчать об этом до конца своих дней, разоткровенничались к началу второй бутылки ликера.

— Да, Нелли все рассказала мне, как на духу, — первой сдалась Алиска.

— Зачем ей это? — удивилась я.

— Она очень переживала за Саньку, умоляла меня заменить ему мать.

Мне стало обидно. Видимо, человек перед смертью лишается последнего разума. Иначе поступок Нелли объяснить нельзя. Можно, конечно, определить Саньку и в еще более худшие руки, но для этого надо иметь здоровье и время. А Нелли умирала от множественных разрывов внутренних органов.

— Я бы тебе не доверила на воспитание и кролика, — честно призналась я Алисе.

— Почему, детская психология — мой любимый предмет, — обиделась она.

— А сколько раз и где ты видела настоящего ребенка в непосредственной близости от себя? Алиса добросовестно задумалась.

— Племянников трехлетнего возраста держали от меня подальше, — искренне призналась она. — Знаешь, в достаточном количестве и очень близко, наверное, детей видела только в детском саду, когда мама восемь месяцев подряд водила меня в младшую группу. Ох, и вопила же я…

— В таком случае хотела бы я посмотреть, как бы ты завопила с Неллиным Санькой, — злорадно усмехнулась я, раненая в самое сердце неблагодарностью Нелли и ее недоверием ко мне.

— Я, между прочим, не слишком горела желанием заменять кому бы то ни было мать, — благородно успокоила меня Алиса. — Услышав просьбу Нелли, я тут же сослалась на свое легкомыслие и твои добросовестность и любовь к детям, вот после этого Нелли и рассказала мне все как на духу.

Я ушам своим не поверила.

— Как?! Прямо так сразу?! Это поразительно! — воскликнула я.

— Нет, не сразу. Сначала она долго убеждала меня просто, без всяких тайн, а потом, когда я все ее доводы разбила в пух и прах, она сказала: «Соньке Саньку не доверю. Сонька все равно докопается». Вот тут-то я вцепилась в нее, как клещами, и все вытянула, но ты хитрая, пытаешь меня, а сама ничего не говоришь, — с обидой заключила Алиса.

— А что говорить? — лениво попробовала прикинуться дурочкой я.

— Как ты догадалась? Вот мне бы ни за что эту тайну не разгадать. Хоть режь меня, никогда не поверила бы, что Нелли решится на убийство, да еще кого? Своей лучшей подруги.

— Я до последней минуты не могла допустить другое: что она убила Клавдию. Правда, первый огонек подозрения загорелся у меня, когда погибла Марина из Челябинска. Суди сама: о том, что я направляюсь к Марусе, знали только Нелли и Клавдия.

— Я бы скорей подумала на Клавдию, — мгновенно заключила Алиса.

— Это потому, что ты не знала Клавдию. Правда, и я колебалась между той и другой, но есть нюанс. Пока я не рассказала Нелли, где хранятся мои сокровища, были только поползновения меня похитить. Когда же Нелли узнала точные координаты тайника, меня сразу же захотели убить.

Алиска закрыла рот рукой и издала громкий звук:

«А-ааа!»

— И после этого ты как ни в чем не бывало поддерживала с ней прекрасные отношения? — поразилась она. — Я бы не знаю, что с ней сделала!

— Ничего бы ты с ней не сделала. Во-первых, это были только мои подозрения и очень слабые, на уровне фантастических. Во-вторых, тогда я еще не знала о мотиве убийства, а потому не могла делать правильных выводов. В-третьих, вообще не была уверена, что покушались именно на меня. А началось все с Павла.

Глава 34

Я мысленно перенеслась в тот день, когда началось падение Нелли.

Она праздновала свое сорокалетие. Мы с Павлом были в числе приглашенных, сидели за щедро накрытым столом, как два голубочка, и не скупились на лестные для хозяйки тосты.

— И вообще, если бы не Соня, никакая сила не смогла бы оттащить меня от Нелли, — заключил свой очередной тост Павел.

Нелли без ума была от Павла, но меня это не удивляло, поскольку она всегда питала слабость ко всем моим поклонникам. Однако признание Павла оказалось для нее настоящей западней. Нелли объявила охоту. Она села напротив, словно случайно оголила часть бедра и весь вечер строила Павлу такие глазки, что он вынужден был пожалеть о своем признании.

Когда мы возвращались от Нелли, я закатила ему скандал, кричала, что не позволю издеваться над подругой, что она с трогательной доверчивостью ловит каждое его слово, а он водит ее за нос.

В общем, Павел сделал ложный вывод, что я ревную, и взял это себе на заметку. С тех пор он повторял о своей готовности связать судьбу с Нелли всякий раз, когда хотел возбудить мою ревность, не подозревая о том, что возбудил этим в Нелли дух нездорово-то соперничества.

Она окончательно влюбилась в Павла да еще вбила себе в голову, что помеха их счастью только я. На первых порах у нее и в мыслях не было убивать меня. В буфете Маруси случай свел Нелли с уголовником Маградзе. Она охотно стала его любовницей и через Маградзе вышла на его брата Сибирцева. Как это получилось, не знаю, но то, что она воспользовалась услугами Сибирцева, работающего в агентстве частного сыска, для сбора компромата на меня, очевидно. Именно тогда была утыкана «жуками» моя вилла. Не зря Нелли два дня жила у меня в Сестрорецке весной. Кстати, в квартире я тоже обнаружила «жуков» в предостаточном количестве.

В ходе слежки им удалось выяснить кое-что о моих сокровищах. Скорей всего из телефонного разговора с польской родственницей бабушкой Франей, которая перебирала в памяти фамильные драгоценности, радуясь, что они достались именно мне. Если память мне не изменяет, разговаривала я с ней именно из Сестрорецка и как раз тогда, когда приехала сдавать виллу на лето. Нелли, скорей всего по подсказке Сибирцева и под его давлением, изменила планы. Кстати, этим объясняется отсутствие у Нелли ключей от виллы.

Если бы она собиралась убивать меня или пытать изначально, то легко могла бы сделать слепки со всех ключей, и сразу же отпали бы все проблемы. Приходи в любое время и бери меня тепленькой прямо в постели. Но когда у нее появилось такое желание, доступа к ключам уже не было. Я была в Сестрорецке, а Нелли в Москве. А внезапный приезд на виллу неизбежно бросал бы тень на саму Нелли, чего она, понятно, не хотела.

Поэтому она послала Сибирцева к столяру, который подрядился обшивать дверь в сад. Столяр снял с двери мерки прямо в присутствии Нелли. О столяре знали только я и Нелли, поскольку облагораживание двери — это ее идея, она же и сосватала мне столяра. На тот момент Нелли руководствовалась только благими намерениями и даже не подозревала, что это может пригодиться в дальнейшем. Таким образом Сибирцев получил точные координаты шпингалета.

Сибирцев, по их первоначальному плану, должен был аккуратно выбить из меня признание: где находится тайник с драгоценностями. После этого они собирались поделить драгоценности, а меня отпустить восвояси. В общем-то, все довольно безобидно, и особых претензий к Нелли у меня на этом этапе ее деятельности нет. Она рассудила, что я не сильно обеднею, если лишусь этой части своего состояния, и, в общем-то, была права. Но дальше пошел уже матерый криминал.

Когда Нелли узнала, что ее муж Антон смертельно болен, на горизонте замаячило наследство в виде домика в Лисьем Носу. Не знаю, как Нелли решилась раздвинуть границы наследства. Скорей всего ей подсказал Маградзе, смекнувший, что получению более существенного количества материальных ценностей мешают всего четыре жизни. Жизнь Клавдии, с точки зрения Маградзе, сущий пустяк. Денис тоже не большая потеря для человечества. А уж о пожилых дядюшке и тетушке и вообще говорить не приходится. Смерть для них — сплошное благо, поскольку явится избавлением от многочисленных болезней.

Вот тогда-то на повестке дня и возник вопрос о, моей никчемной жизни. Умри я первой — и наследство Саньки увеличивается несказанно, поскольку дядюшка по зову родственной крови тут же пригребет все мое к себе, сохранит и вскоре передаст и квартиры, и виллу в загребущие руки Нелли.

Не знаю, долго ли мучилась Нелли сомнениями, все же многолетняя дружба не пустяк, но, с другой стороны, я своей внешностью и многочисленными поклонниками сильно настраивала ее против себя. К тому же один раз представив себя в роли состоятельной женщины, она не могла только из-за меня расстаться с такой заманчивой перспективой. А тут еще надежда на счастливую жизнь с Павлом…

Все складывалось одно к одному, и, думаю, ей быстро удалось себя уговорить, что живу я на этом свете совершенно напрасно. Маградзе наверняка в этом сильно помог и своим небрежным отношением к человеческой жизни, и умением эту жизнь истреблять. Отношения с Ниной Аркадьевной и вовсе не заставляли Нелли мучаться совестью. Дениса она органически не переваривала за его презрение к окружающим, а Клавдию попросту считала душевной калекой. Ума не приложу, почему она с ней возилась. Наверное, за компанию со мной.

Впрочем, здесь я не права. До рождения Саньки она Клавдию вполне искренне любила, тренируя на ней материнские чувства. Уже потом Клавдия стала раздражительной обузой.

Знаю только одно: если человек захочет в чем-то себя уговорить — уговорит обязательно, поэтому Нелли, с ее способностями психотерапевта, успешно преодолела барьер многолетней дружбы, нормальной человеческой жалости и страха наказания. Тем более что с наказанием было все в порядке. Его просто не предвиделось, поскольку для всех предполагающихся убийств у Нелли был очень скрытый мотив. Никому и в голову не пришло бы, что она решила зайти так издалека. Наследство получалось в связи со смертью бывшего мужа, который умер своей законной смертью алкоголика — от цирроза печени.

Обдумав все хорошенько, Нелли наверняка запланировала, где и в каком месте она сбросит с «хвоста» Сибирцева и Маградзе, и принялась за дело. Она срочным порядком послала Сибирцева к моему дому, но мое патологически развитое шестое чувство спасло меня от похищения. Возможно, и внезапное появление у калитки Артура тоже сыграло свою роль.

Тогда Сибирцев получил задание смело проникнуть в мой дом ночью. Для этого он отправился к столяру и получил эскиз калитки.

Но тут опять вмешалось мое шестое чувство. Поддавшись ему, я спутала все карты. Я начала паниковать значительно раньше времени, что вовсе не входило в планы Нелли. Она знала, с каким темпераментом я начну кричать, образно выражаясь, на всех перекрестках. Поэтому после разговора со мной она позвонила тетушке, чтобы не оставаться в стороне от моих проблем, потому что потом, в случае благоприятного для нее исхода (я имею в виду удачное похищение меня), всем могло бы показаться подозрительным ее равнодушие.

Еще она таким образом пыталась регулировать и держать под контролем ситуацию, но разве удержишь, когда в этом деле главным действующим лицом проходила я, а тетушка, что не свойственно ей, решила вдруг проявить ко мне внимание и разбудила Алису. Алиса разбудила Германа, и началась «революция».

Нелли даже с ее психологическим опытом никак не предполагала, что тетушка столь серьезно отнесется к моим «фантазиям». Да и я не понимаю, почему Нине Аркадьевне взбрело в голову звонить среди ночи Алисе. Видимо, вмешалась сама Судьба.

Но как бы там ни было, Нелли пришлось давать Сибирцеву отбой, поскольку Алиса сразу же помчалась в Сестрорецк. Этим объясняется его внезапный уход с арены действий. Нелли просто позвонила ему по мобильному и посоветовала смыться.

Совершенно очевидно, что Нелли хотелось осуществить мое похищение именно в Петербурге. Тогда она абсолютно выпадала из числа подозреваемых. Но теперь, когда я от страха, простите, наложила полные штаны и шарахалась от собственной тени, затащить меня куда-нибудь было проблематично.

А тут еще Алиска взялась ходить за мной по пятам. Нелли же не терпелось поскорей приступить к пыткам. Она точно знала, что только пытки могут заставить меня признаться, где хранятся сокровища. Здесь она была абсолютно права. Еще и не всякие пытки, а лишь угроза для моей внешности.

Когда же Нелли узнала, что я решительно настроена покинуть Петербург в ближайшие часы, она и вовсе запаниковала и послала к воротам дядюшкиного дома Сибирцева. На этот раз меня спасли телохранители банкира. Нелли ничего другого не оставалось, как отвезти меня в Москву. Представляю, как хотелось ей где-нибудь за поворотом пересадить меня в машину Сибирцева, но на такое пойти она не могла, так как родственники точно знали, с кем я уехала из Питера.

В Москве Нелли пришлось вести себя осторожно. Она прекрасно знала, что, в случае чего, ее первую затаскают по допросам, потому что ближе ко мне лица не найти. Она всячески демонстрировала беспокойство за мою жизнь. Алиса облегчила ее участь, поскольку ее подозрительная связь с Сибирцевым высветила конкретного врага. Нелли потащила меня к Клавдии.

По дороге я открыла тайну фамильных драгоценностей. Открыла искренне, ничего еще не подозревая. Этим признанием я существенно облегчила задачу Нелли. Теперь не нужно возиться с похищением, а достаточно просто прихлопнуть меня.

Нелли незамедлительно приступила к следующему этапу своего плана. Под каким-то предлогом она отказалась от услуг Сибирцева, после чего он поступил в полное Алискино распоряжение. Кстати, Нелли даже не подозревала об этом романе, а Сибирцев не торопился вводить ее в курс своих сердечных дел.

Дождавшись удачного момента и частично создав его открытием, что Сибирцев — это Сибирцев и он в Питере, Нелли решила действовать только с помощью Маградзе. Когда я, узнав об отсутствии опасности и пресытившись обществом Клавдии, ночью и сломя голову понеслась на другой конец города, Нелли мгновенно проинформировала Маградзе. Он с удовольствием согласился тайно меня сопровождать, тем более что район, в котором проживала Маруся, Маградзе знал неплохо.

Но судьба и здесь распростерла надо мной свое материнское крыло. Сопровождение закончилось трагично, но не для меня. Смерть Марины из Челябинска потрясла Нелли. Как раз здесь она предавалась страданиям абсолютно искренне, но представляю, как при этом она ненавидела меня, орущую на всю улицу. Будь я немного в лучшей форме, непременно почуяла бы ее ненависть, но и тогда я еще не насторожилась и полностью доверяла Нелли.

По-настоящему задумалась я тогда, когда ликером, предназначенным для меня, отравилась Алиса. Правда, тогда я подозревала и Клавдию, и тетушку и вообще терялась в догадках.

Потом Маруся с Акимом, внезапно воспылав взаимными чувствами, любезно согласились быть моими телохранителями. Это сильно продлило мне жизнь. Здесь уже Нелли с трудом скрывала нетерпение, рвущееся наружу сплошным раздражением. Правда, она поливала ядом в основном Марусю и Акима, но меня и это насторожило.

К тому же Нелли в нетерпении своем стала терять бдительность. Иначе я не могу объяснить случай в метро. Ведь о том, что я еду к ней, знали только я и Нелли. При этом я успокоила Нелли, что дождусь Марусю с Акимом. Следовательно, видя мое нетерпение, она предположила, что я поеду одна. Маградзе же, в этом я уже уверена, постоянно околачивался в непосредственной близости от меня. Вплотную, естественно, подходить боялся (Маруся могла заметить его), но это и не нужно при нынешних возможностях коммуникации.

Наверняка Нелли тут же позвонила ему и сообщила мой маршрут. Бандиту оставалось только выбрать удачный момент. Момент он выбрал в метро, но не слишком удачный. И на этот раз Судьба простерла надо мной свое спасительное крыло.

Судьба решила осчастливить меня Евгением, который пожалел поезд и не дал мне под него упасть. И вот тут-то я сказала: «Стоп! Пора принимать меры».

Я сообщила Нелли, что хочу написать завещание в пользу Саньки. Я почувствовала, как не обрадовалась она этому. Завещание связывало ее по рукам и ногам, потому что теперь в случае моей гибели главным подозреваемым лицом становилась именно она, а зачем ей такая реклама?

И так и этак она пыталась отговорить меня, а когда поняла, что давить опасно, — согласилась. Подозрения мои не оформились в убежденность, но нутром я почуяла: покушения на меня прекратятся. Так и случилось. Нелли сразу же перестала соваться в мою жизнь. Она вообще потеряла ко мне интерес, поскольку слишком зла была на то, что уплыла большая часть ее наследства. Она боялась обнаруживать эту злость, она вообще боялась меня, моего ума, моей логики, моих чутья и проницательности. Она очень надеялась, что я умру раньше, чем обо всем догадаюсь.

Подлянки с наследством она никак от меня не ждала, но надежды, видимо, не теряла. Раз нет смысла убивать меня, она в тот же день замыслила избавиться от Клавдии. Своим опозданием на стирку я только облегчила ее задачу. Клавдию она убила бы в любом случае, потому что я об этом подозревать пока никак не могла, а следовательно, не имела возможности предотвратить преступление. К тому же на тот момент я была слишком озабочена собственной персоной.

В тот трагический день она и принесла бутылки с ореховым ликером. Пришла, зная, что я задержусь, сказала Клавдии, что ждать некогда и надо срочно начинать стирку.

По обыкновению своему надела резиновые перчатки (всегда берегла свой маникюр) и заложила первую порцию белья. Потом, словно невзначай вспомнив, выбежала в прихожую, достала из сумки две бутылки орехового ликера и отдала их в руки Клавдии. Все это под окрики: «Быстро, быстро, времени мало». Клавдия, замордованная спешкой, не задумываясь, схватила бутылки, естественно, оставив отпечатки своих пальцев, и поставила их в кухонный шкаф.

После этого Нелли могла смело лишать несчастную жизни. Это она сделала чрезвычайно просто. Дала Клавдии задание повесить белье, и та послушно побрела на балкон. Нелли за ней, схватила за ноги, когда бедняжка потянулась к веревке, и легко (Клавдия легче пушинки) выбросила бедолагу за пределы балкона. Дальше Клавдии оставалось только лететь и посылать сигналы Всевышнему.

После этого Нелли побежала к выходу. Она была в той сиреневой кофточке, которую я привезла из Польши и подарила ей на сорокалетие. В спешке Нелли не заметила, как оторвалась пуговица и упала на ковер. Такую же кофточку я подарила Клавдии, поэтому никак не могла заподозрить Нелли. Я подумала, что пуговицу потеряла сама Клавдия. Если бы на Нелли, появившейся позже и делающей испуганные глаза, не было белого халата, я неизбежно заметила бы и кофточку, и отсутствие пуговицы. Но на Нелли был халат. Это надолго сбило меня с толку.

Смерть Дениса она буквально просчитала. Зная практичность Нины Аркадьевны и ее недоверие ко мне, Нелли была уверена, что сторожить квартиру пошлют Дениса. Зная его вкусы, она и притащила отравленный ореховый ликер. Не получись с ликером, Нелли придумала бы что-нибудь еще, но с ликером получилось. Она и на этот раз осталась в стороне, а я сдуру даже на какой-то миг поверила в причастность Клавдии ко всем злодействам.

Поверила, но очень ненадолго. Дальнейшие события все больше и больше заставляли мои подозрения оформляться в уверенность.

Встреча с Павлом, утверждавшим, что он не был у Нелли, не рассказывал об Артуре, не спал с ней, не приносил торта и не дарил Саньке самосвалика, еще ни о чем не говорила. В конце концов Павел — мужчина и вполне мог лгать, а Нелли узнала же откуда-то о существовании Артура.

Но когда я встретила в Питере соседа и тот сообщил о присутствии на вилле громадного количества «жуков», то очень сильно задумалась. Поход к столяру окончательно убедил меня в том, что Нелли связана с Сибирцевым. Потому что в описаниях столяра легко угадывался его облик, а облик самого столяра мне знаком только благодаря Нелли.

Но окончательно привели меня к убежденности, что Нелли — отпетая мерзавка, два события: разговор с соседкой Антона и открытие, что Маградзе — любовник Нелли. Лишь тогда я поняла ее мотив и как далеко распространяются ее планы. До этого я наивно считала смерть Клавдии и Дениса случайностью.

Меня не удивил тот факт, что Нелли так легко призналась в своих отношениях с Маградзе. Меня не удивило, что так легко и быстро она убрала его со своего пути: убить подонка Маградзе психологически гораздо легче, чем добропорядочную Клавдию.

Поражало другое: со смертью Маградзе Нелли лишалась незаменимого помощника и оставалась один на один со своими проблемами.

Вероятно, к тому времени она окончательно потеряла эмоциональный контакт с обществом и превратилась в зверя, для которого нет нравственных преград в осуществлении его желаний. Нелли решилась самолично убить Нину Аркадьевну и Вячеслава Анатольевича. Причем сделать это она намеревалась срочно, поскольку Антон доживал свои последние денечки, а умереть он обязан был только после Нины Аркадьевны, единственным наследником которой являлся.

Я, уже не веря в то, что отравительница — Клавдия, никак не могла смириться и с тем, что все концы сходятся на Нелли. Умом понимала, а сердцем отказывалась. До последнего надеялась на то, что в мои логические заключения закралась ошибка. Тут-то и явился Аким с известием об аресте Маруси. Это сообщение чуть не спутало мне все карты. Это был сильный ход со стороны Нелли: перевести стрелки на Марусю. Она заставила Лаврентия Маградзе вызвать Марусю в Ярославль. Думаю, это было несложно. Достаточно отказать Маградзе в деньгах (а он наверняка перешел на Неллино содержание) и посоветовать обратиться к Марусе, которая, скрывая старую связь от Акима, конечно же, понесется в Ярославль. Если удачно выбрать время, свидетелей такого визита будет предостаточно. Нелли лишь оставалось незаметно пробраться к Маградзе и напоить его отравленной водкой. Я и по сей миг думала бы, что убийца Маруся, если бы не… пуговица.

Пуговица от кофточки оказалась последним и неопровержимым доказательством. Маруся сразу же отходила на третий план, поскольку ее персона никак не увязывалась с предыдущими событиями. Ведь накануне смерти моей сестры Нелли была в платье, а на кофточке Клавдии все пуговицы на месте. Оставалось одно: Нелли была в квартире незадолго до смерти Клавдии. Раз она это скрыла, значит, смерть — дело ее рук.

Это открытие потрясло меня окончательно. Стало очевидно, на что способна моя подруга. Теперь я знала, что она не остановится ни перед чем. Знала я, что, связав меня Санькой, она отправилась не ухаживать за Антоном, которого по-прежнему ненавидела, а убивать Нину Аркадьевну и Вячеслава Анатольевича. Поэтому я вызвала Евгения и рассказала ему все как есть.

Надо сказать, что я предвидела нечто подобное той аварии, которая произошла. Да это было и несложно. Маградзе мертв, а Нелли весьма ограничена в своих действиях. Яд не годился. В число подозреваемых неизбежно попадала сама Нелли. Устраивать кровавую бойню она вряд ли решилась бы. Прихлопнуть вечером по дороге из больницы Нину Аркадьевну, конечно, можно, да нельзя.

Нина Аркадьевна должна умереть последней, поскольку наследство по закону распределяется по порядку убывания наследников. После смерти Нины Аркадьевны основным наследником является мой дядюшка, следовательно, после его смерти наследница я. А со мной после моего хитрого хода с завещанием все усложнялось.

Поэтому Нелли следовало убить сначала моего дядюшку, а лишь потом Нину Аркадьевну. Я мучительно обдумывала, как это можно сделать, пока ждала Евгения. Самый удачный (если уместно здесь это слово) способ — дорожная авария. Евгений полностью со мной согласился, добавив, что аварию лично он сделал бы на трассе.

Именно так и собиралась поступить Нелли. Довольно грубо отделавшись от Алисы, она забрала моих родственников и поехала добывать себе наследство. Она очень спешила, поскольку Антон мог умереть в любой момент, и тогда плакали ее денежки.

Предварительно наполнив термос кофе, разбавленным изрядной дозой снотворного, она выехала из Питера. Евгений выехал следом. Алиса чуть позже но гнала, поэтому к моменту аварии почти поравнялась с Евгением.

Дядюшка и тетушка, напившиеся кофе, крепко заснули. Нелли выбрала подходящий участок пути и попыталась имитировать аварию неподалеку от моста. Она планировала вытащить тетушку из машины, а дядюшке дать сгореть. С тетушкой в дальнейшем справиться легче, поскольку у нее слабое, подорванное горем сердце. Нелли собиралась покончить с ней уже в больнице, передозировав одно из сердечных лекарств. В таком случае смерть Нины Аркадьевны выглядела бы вполне естественной и не вызвала бы подозрений.

Евгений подъехал как раз в тот момент, когда Нелли вытащила тетушку из машины и, оставив там дядюшку, облила «Жигули» бензином. Предварительно она съехала с обочины и поставила машину так, чтобы ее легко можно было покатить. Дальше оставалось ждать, когда взорвется бак с бензином.

Как раз этому и помешал Евгений. Он вытащил из своей «Тойоты» огнетушитель и… Именно в этот момент у Нелли не выдержали нервы, и она набросилась на Евгения с кулаками.

Огонь привлек внимание проезжающей мимо «Волги». Она остановилась, оттуда высыпали люди. Потом подъехала Алиса…

Все произошло очень быстро. Когда Нелли увидела, что окружена народом, она вырвалась из рук Евгения и побежала. Он не придал этому значения: куда на трассе можно убежать? Пока он тушил огонь, Нелли добежала до моста. Алиса погналась за ней, но было поздно. Нелли успела спрыгнуть.

Так трагически закончилась эта история, которая, не случись нескольких счастливых совпадений, вполне могла закончиться еще более трагично.

Глава 35

Когда я закончила свой рассказ, Алиса зябко поежилась и сказала:

— Разве возможно было о таком даже подумать еще каких-нибудь десять лет назад?

— Нет, десять лет назад нашей Нелли не пришло бы в голову убивать близких людей ради наживы, — подтвердила я.

— Почему же теперь жизнь человека не стоит и ломаного гроша? Что с нами случилось?

Я пожала плечами. Много ответов было на такой вопрос, а много — это то же, что ничего.

— Так, значит, и мой Сибирцев еще тот фрукт? — запечалилась Алиса.

— Уж прости, но это так, — вынуждена была подтвердить я.

— Значит, ты и меня подозревала?

— Да, и Нелли всяческими психологическими штучками немало в том способствовала.

— А кто же принес Марусе ореховый ликер?

— Да мало ли кто, разве это важно?

— А почему Нелли не боялась, что ее увидят соседи Клавдии?

— Наверняка боялась и, думаю, предприняла для этого меры. Поэтому она надела и кофточку, зная, что у Клавдии есть точно такая же. Достаточно на голову повязать платок, как любила это делать Клавдия, и в этой кофточке издалека Нелли вполне можно было принять за покойную. Полнота выдавала ее, но если подогнать такси вплотную к подъезду, а я уверена, что Нелли приехала на такси, то можно запросто проскочить в дом незамеченной. А выйти обратно не проблема. Все столпились под балконом, рассматривая тело Клавдии.

— А почему она второй раз пришла в белом халате?

— Потому что не имела времени на переодевание. Ей очень нужно было застать меня на месте трагедии и со мной поехать в больницу. Она хотела убедиться в том, что Клавдия умерла. К тому же белый халат хорошо отпечатается в сознании окружающих. Отвлекающий маневр идеальный. Ты никогда не обращала внимания, как меняет людей белый халат?

Алиса призадумалась.

— Да-а, умнющая все же была Нелька, — вздохнула она. — Так все продумать! Мне кажется, что милиция ни за что не разгадала бы всех ее трюков.

— А я просто уверена в этом, — подтвердила я.

— Слушай, — встрепенулась Алиса, — вроде все мне теперь ясно, на все ты пролила свет, а как же скрип?

— Что «скрип»? — удивилась я.

— Ну, тот скрип полов, про который ты всем прожужжала уши. Откуда он взялся? Я улыбнулась.

— Как откуда? Закон физики: от холода тела сжимаются, от тепла расширяются.

Алиса с недоумением уставилась на меня своими огромными прекрасными глазами.

— И все? — спросила она.

— И все, — подтвердила я, мучительно чувствуя, как я ее, дурочку, люблю. — Алиса, смотри, не вздумай убивать меня, — на всякий случай предупредила я.

— Что я, дура? — с чувством превосходства ответила она. — Да и деньги я привыкла отбирать у мужчин.

Этой ночью я совсем не могла уснуть. Решалась самая главная в моей жизни проблема: что делать с Санькой?

Алиса считала, что его должна забрать она и воспитывать так, как обещала Нелли. Я же ясно видела, что она к этому не готова. Она еще вообще не готова к материнству. Так бывает. Иногда женщины старость и зрелость встречают одновременно. По иронии судьбы чаще это счастливые женщины.

— Ты счастлива и так, — сказала я Алисе. — Саньку заберу я. Мы уже с ним скентовались.

— Что ты?! — пришла в ужас Алиса. — Он вырастет и все узнает. Матери он тебе никогда не простит.

— Что значит «не простит»? — возмутилась я. — Мне, что же, надо было прикинуться дурой и дать убить себя, а заодно и всех родственников? Простит — не простит. Пусть сначала вырастет, а потом посмотрим.

Алиса пожала плечами, не стала со мной спорить, только сказала:

— Если хочешь, бери, воспитывай.

— Беру, — сказала я и крепко задумалась. Думала я всю ночь. Могу ли я взять на себя такую ответственность? Быть для маленького человечка всем: и стеной, и тараном, и последним пристанищем. Ведь если задуматься: что такое мать? Это начало и конец. Последняя кочка перед пропастью и все такое прочее. Дальше, там, за матерью, нет больше ничего. Чего не может она, уже никто не может.

Нет, мать — очень тяжелая, непосильная обязанность. Дать то, чего нет, и тогда, когда не можешь, вот что такое мать. А я научилась только отбирать.

Вот Нелли как старалась ради своего Саньки? Время сейчас такое, что без денег человек никто, просто ничтожество. А она Саньку очень любила, она уже сейчас страдала, что ее Санька никогда не сможет ездить на «Мерседесе». Да, ради сына Нелли пошла на разбой. Она, несомненно, волчица. Нина Аркадьевна тоже мать. Вырастить детей и похоронить…

«Я куплю, конечно, Саньке „Мерседес“, — в конце концов решила я, — но все же постараюсь, чтобы он при этом не описался от радости. Надеюсь, и от меня, его матери, зависит, какие у него будут радости».

Мне сразу же захотелось быть лучше, чище, умней, честней, благородней и добрей. Кажется, я начала понимать, что такое мать.

Прошел месяц. Евгений уговорил меня поехать с ним на рыбалку. Несмотря на раннюю осень, дни стояли теплые, солнечные. Мы прекрасно провели время за городом и уже возвращались: Санька, Евгений и я. Ехали, довольные, в «Тойоте» и хором пели: «Трасса Е-95!» Вдруг Евгений остановился.

— Сьто такое? — удивился Санька.

— Колесо спустило, — поморщился Евгений.

— Тогда не будем даром терять время, — сказала я и отправилась с Санькой на обочину.

Там, в кустиках и на травке, отыскав местечко поудобней, мы сделали все свои делишки и выбрались на дорогу. Я заправила в Санькины штанишки рубашечку, поправила курточку и отпустила его на волю.

— Ой! Ямашечка! — закричал он, увидев цветок, напоминающий ромашку. — Я сойву, мозно?

— Можно, — сказала я, и он побежал рвать. Евгений, заметив мое томление, крикнул:

— Погуляйте, пока колесо поменяю.

— Хорошо, — сказала я и побежала к Саньке. Мы насобирали целый букет и уже направлялись к Евгению, который знаками давно подзывал нас, когда мимо промахнул на бешеной скорости белый «БМВ». Память услужливо вытолкнула картинку: знакомый двор, белый «БМВ» и шагающий к нему Дмитрий.

Я мысленно поздоровалась с Дмитрием. Улыбнулась. Он улыбнулся в ответ и сказал:

— Здравствуй, принцесса.

Призрачным взглядом издалека взглянул на моих мужчин, ремонтирующих «Тойоту». Спросил:

— Ну что, нашла ты своего принца?

— Нашла, — ответила я и, чувствуя в груди приступ острого счастья, посмотрела на Саньку.

Content

Людмила МИЛЕВСКАЯ
ПОЧЕМ ФУНТ ЛИХА

ВМЕСТО ПРОЛОГА

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35