Людмила МИЛЕВСКАЯ

ПУСТИ КОЗЛА В ОГОРОД

ГЛАВА 1

Отряхнув золотистый пляжный песок, она грациозно поднялась, постояла, подставив солнцу лицо, и, горделиво не замечая восхищенных взглядов, устремилась к белой пене прибоя. Краем глаза заметила у самой кромки воды двух красивых мускулистых гигантов, с интересом уставившихся на нее.

Привычная к вниманию мужчин, она не насторожилась, спокойно рассматривала их тайком из-под пышной челки. Гиганты же глядели на нее пристально и совсем не скрываясь. Лица их с чуть раскосыми глазами, со слегка вывернутыми губами улыбались, но в их позах чувствовалась напряженность, под бронзовой кожей перекатывались могучие мышцы. Она шагнула к воде, но гиганты молча преградили дорогу.

— Что вам угодно? — по-испански спросила она.

Мужчины переглянулись. Она перехватила их жесткие взгляды, ощутила холодок, пробежавший вдоль спины.

— Что вам угодно, сеньоры? — уже с тревогой спросила она, растерянно отступая.

Гиганты решительно к ней шагнули — она снова отступила.

На многолюдном пляже, среди веселящихся, купающихся, жующих, пьющих и загорающих людей, она почувствовала себя беззащитной. Ей стало жутко. Пятясь, она отступала от незнакомцев, они сокращали дистанцию.

«Бежать!»

Охваченная ужасом, она рванулась в сторону, уворачиваясь от гигантов. С криком понеслась вдоль берега. Двое загорелых атлетов бежали за ней. Это никого не удивило. Мало ли как развлекаются люди.

Она неслась быстрее стрелы, но они не пытались сократить расстояние, похоже, они не спешили. Преследование продолжалось. И терпение преследователей было вознаграждено — бегунья вдруг, задыхаясь, остановилась, обреченно глянула на приближающихся гигантов. Они настигли ее.

Один из атлетов выхватил из-под резинки плавок зеленый сосуд, похожий на перечницу, резко взмахнул им над ее головой. В воздухе образовалось пыльное облачко. Она, задохнувшись от быстрого бега, полной грудью вдохнула повисшую перед лицом пыльцу, ощутила тонкий пряный аромат и… замерла, застыла бронзовой статуей среди золотистого песка у пенной кромки воды.

Она все понимала, все видела, но не глазами, словно остекленевшими, устремленными в море, а иным, внутренним зрением, непостижимо и мгновенно обретенным ею.

Эта способность позволяла ей одновременно созерцать весь многокилометровый пляж, видеть каждого из идущих, лежащих, загорающих и целующихся на нем. Знать все мысли, все намерения каждого.

Теперь она знала, почему эти атлеты гнались за ней, зачем она им нужна. Она знала, что ее ждет, что было до нее и что будет после, но ей это стало безразлично. Все стало безразлично ей. Все. Легко и приятно кружилась голова. Она все знала, все видела и ничего не хотела.

Знание пришло ниоткуда. Знание о том, что было.

О том, что еще не свершилось.

— Иди! — на незнакомом языке приказал один из гигантов.

Она поняла. Послушно пошла, неловко переставляя одеревеневшие ноги. Гиганты подхватили ее под руки, дружно и спокойно зашагали рядом.

Они вызывали восхищение. Притягивали взгляды. Кто-то вслед сказал:

— Какие красивые люди. — И кто-то ответил:

— Девушка особенно хороша.

Посвящение

Она все видела и все знала. От запястий ее и щиколоток тянулись к низким базальтовым столбам массивные золотые цепи. Обнаженную спину Царапал шершавый камень жертвенного алтаря. Нежный аромат голубого дыма щекотал ноздри. Легко, приятно кружилась голова.

Она все знала. Все видела. Не глазами, отражавшими звездное небо, ослепленными блеском Большой Медведицы. Видела иначе, внутренним зрением, непостижимо обретенным ею.

Она все видела. Кто-то неведомый разворачивал перед ней, перед мысленным ее взором удивительные картины; приторно-сладкий воздух наполнился чарующими мелодиями. Перед ней предстал мир, канувший в вечность. Мир умерший. Давно. Очень давно.

Она видела себя, лежащую на алтаре с обнаженной грудью, с бедрами, прикрытыми клетчатой повязкой, с волосами, стянутыми узлом на затылке, украшенными пучками перьев. Видела себя со стороны, сверху, отовсюду.

Она видела, ощущала площадку Большой пирамиды, уставленную золотыми светильниками, источавшими неяркий свет и голубой дымок.

* * *

Верховный жрец стоял спиной к алтарю, вглядываясь в ночь, наполненную шумом моря, невидимого в ночи. Золотая мантия ниспадала с его плеч.

В главном каменном зеркале, в полированной глади черного агата, подрагивало звездное небо. Такой же бездонной глубиной чернели малые зеркала, расставленные вокруг алтаря.

Жрец поднял глаза к звездам. Обернулся. Медленно обошел жертвенный камень. Коснулся рукой набедренной повязки той, что лежала распятой на шершавом базальте.

— Во имя тебя, богиня оленей. Во имя тебя, стерегущая любовь. Во имя тебя, дарящая цветы. Во имя тебя, плодотворящая женщин и лам. Во имя тебя, великая светлая Масатеотль, — скороговоркой пробормотал он на языке, не звучащем на Земле уже тысячи лет.

Она застонала.

Жрец вновь обошел алтарь. Коснулся пучков перьев в волосах той, что лежала распятой под звездами.

— Во имя тебя, блестящая птица богов. Во имя тебя, отдающей силу божественным близнецам. Во имя тебя, Кецаль.

Она застонала.

На выбритой удлиненной голове жреца капельками выступил пот. Но бронзовое лицо оставалось бесстрастным, чуть раскосые глаза — непроницаемыми.

Жрец ждал. Раньше чем Большая Медведица достигнет зенита, птица с телом ягуара и хвостом змеи накроет черным крылом землю. Птица Кутлипока. Божественный глаз ее — утреннюю звезду — отразит черное зеркало.

Близится час Белой Змеи великой ночи Пернатого Змея. Ночи Кецалькоатля!

Жрец в златотканом плаще вскинул руки. В квадрат ритуального двора вступили пять десятков бронзовотелых мужчин.

Удовлетворенный, он отошел к Большому зеркалу. Замер.

Медленно вплывала утренняя звезда в черноту зеркального агата. Не отрывая глаз следил жрец за ее движением к центру.

Дождался.

Свершилось.

Луч звезды метнулся с Большого зеркала на поверхность малых. Вспыхнув, обежал жертвенный алтарь, прыгая по зеркалам. Замкнул магическую цепь вокруг распятой.

Взвилось неяркое пламя светильников. Всполохом высветило ритуальный двор.

— Аоа-ту… Аоа-ту… Аоа-ту… — начали скандировать бронзовотелые.

Звуки их голосов достигли вершины Большой пирамиды, взлетели к небу, окрепли. Казалось, десятки тысяч людей столпились внизу, у подножия, отдавая небу свои голоса.

— Аоа-ту… Аоа-ту… Аоа-ту…

Жрец воздел руки. Воззвал рокочущим голосом, перекрывшим ритмичные выкрики бронзовотелых.

— Я, Верховный жрец храма Белого Ягуара, правитель народа Амару, алчущего Страны Дождя и Тумана, молю высшей благодати! Понимания! Прозрения!

Руки жреца упали. Он обошел светильники. Бросил в каждый по щепотке черного порошка. Синий туман поплыл над вершиной Большой пирамиды. Ритуальный двор опустел.

Бронзовокожие столпились у жертвенного алтаря. Лихорадочно заблестели глаза.

Сильный юноша с удлиненной бритой головой выступил из толпы. Подал жрецу каменную чашу, протянул зеленое нефритовое шило.

В чаше кроваво и зловеще плескалась алая жидкость.

Жрец склонился над алтарем. Опустил в чашу острие, блеснувшее багрянцем. Коснулся зеленой каменной иглой ушей распятой, оставив кровавые следы. Каменным черным ножом разжал зубы жертве, зеленым шилом коснулся ее языка. Опустился на колени.

— Аоа-ту… Аоа-ту… Аоа-ту… — продолжали ритмично вскрикивать бронзовотелые.

Певучие звуки непостижимым образом усиливались, умножались.

— Великая богиня Чалькацинго, повелительница двуглавого ящера, прародительница драгоценных близнецов! — воззвал жрец. — Даруй Посвящение!

По небу пробежала огненная рябь. Жрец продолжил:

— Во имя милосердного Теекатлипоки, дымящегося зеркала вселенной. Даруй посвящение!

Во имя Белого Ягуара!

Даруй Посвящение!!!

На площадку ритуального двора вышли пятнадцать человек в зеленом. Шестнадцатый, облаченный в плащ красного цвета, замер в углу площадки. Четверо зеленых отделились, надвинулись на красного, грозя короткими копьями.

Пламя светильников взлетело над ритуальным двором, отразилось в голубом дыму, сочащемся уже отовсюду. Запульсировало, укрывая разыгрывающуюся драму. Огненные пульсации достигли вершины Большой пирамиды. Охватили ее облаком слепящего газа.

Лишь черное агатовое зеркало противилось яростному натиску холодного света. Оно глотало, поглощало, вбирало в себя голубое пламя, пока не сумело смять, одолеть его. Светильники притухли.

На площадке ритуального двора четверо зеленых, грозивших красному, стояли, держа обломки копий в руках. Грозно и победительно смотрел на них красный.

По небу пробежала алая рябь.

Жрец коснулся лбом каменной площадки. Вслед за ним пали ниц бронзовотелые.

— Будь вечен великий Кецалькоатль, дарующий землю! — громовым голосом воскликнул жрец. — Будь вечна мать Чалькацинго, владыка вселенной! Будь вечен народ Амару, племя Белого Ягуара! Великие боги! Мы получили Посвящение! Аматтальма — живое воплощение Великой богини любви — с нами.

По небу пробежала розовая рябь.

Бронзовотелые отпрянули к краям площадки. Жрец выдвинул из-за алтаря дымящуюся жаровню. Снял серебряную чашу. Зачерпнул из нее нефритовой ложкой. Подошел к алтарю.

Распятая оставалась безучастной. Каменным ножом жрец разжал ее зубы. Вложил в рот содержимое ложки. Провозгласил:

— Она съела!

По небу пробежала синяя рябь.

Ему подали обсидиановый нож с нефритовой чашей. Жрец приподнял с бедра распятой клетчатую повязку, склонился над ее нежным телом, взмахнул сверкнувшим обсидианом.

По небу пробежала голубая рябь.

Бронзовотелые напряженно замерли. Разящий обсидиан грозил вонзиться в трепещущую плоть распятой. Каменный нож взметнулся. Бронзовотелые вздрогнули, но…

Жрец продолжал склоняться над алтарем. Долго. Выпрямившись, он указал на бедро распятой. Там алым цветком распустилась татуировка.

По небу пробежала белая рябь.

Гортанные крики радости взлетели в ночное небо. Светильники погасли разом. Лишь звезды Большой Медведицы сверкали над опустевшим алтарем.

Лишь тишину тропической ночи наполняло все удаляющееся: «Аоа-ту… Аоа-ту… Аоа-ту…»

ГЛАВА 2

Говорят, что много друзей не бывает. Бывает, если всю жизнь прожил на одном месте. Со всеми своими подругами (почти со всеми) я познакомилась… на горшке. В самом прямом смысле, на эмалированном детсадовском горшке.

В детский сад, благодаря темпераменту Маруси, я попала лишь со второго захода. Маруся, конечно, необузданная стихия, но и во мне, видимо, нечто этакое (импозантное) с детства присутствует. Думаю, точно присутствует, иначе чему бы Маруся столь бурно обрадовалась, впервые увидев меня?

С последствиями этой радости я тут же и была госпитализирована, долго лечилась со своими ушибами и переломами, а когда здоровье восстановила, меня снова в тот же детский сад отвели.

На этот раз мне повезло — сразу в нечто вроде клуба попала, в самое приличное общество, причем в разгар задушевной светской беседы. Произошло это потому, что мой извечно виноватый папа все утро вынужден был, стоя по стойке «смирно» перед мамой, выслушивать, какой он никчемный человек и что ему на этот раз моя бабуля сделает, если он, дундук, снова неудачно ребенка в детский сад отведет. Моя мама — дивная женщина — всегда имела, что сказать, а уж по такому серьезному поводу, как я, тем более. Поэтому папе стоять по стойке «смирно» долго пришлось, и мы (к моей радости) опоздали на завтрак.

— У нас процедура, — кокетливо сообщила папе (а он был потрясающим красавцем — весь в меня) воспитательница, — там Сонечка с детками и познакомится.

И она повела меня в местный «клуб», где впоследствии разворачивались интереснейшие события моей младой жизни, открывались тайны мироздания и доверялись страшные секреты. Как вы уже догадались, это была туалетная комната, где рядком на горшках сидели: Маруся, Лариса, Роза, Тося, Люба, Нелли, Тамарка…

В общем, не буду всех перечислять, чтобы не упоминать Юлю, которая сыграла недавно в моей супружеской жизни роковую роль…

Ох! Вспоминать очень тяжко! Трудно сразу и мужа и подругу терять…

И вот теперь я несчастна. Опять одна, у меня снова нет мужа. Каких-то лет десять назад это был повод для невообразимой радости, для облегчения, но теперь я вдруг поняла, что муж был любимым. И мой сын его папой своим родным считает. И распалась дружная семья…

Я, неисправимая оптимистка, смертельно загоревала, и опустила бы лапки, и повесила бы нос, и совсем бы пропала, если бы у моей Алиски не случилась беда.

Когда человеку плохо, он обычно тянется к тому, кто благополучен и счастлив. Это не правильно. Надо идти к тому, кому еще хуже, кто потерялся совсем. Надо идти к нему и помогать, и жизнь тогда заиграет новыми красками, а фортуна повернется к вам своим прекрасным лицом.

Я крепко спала (что в последнее время редкость), когда среди ночи раздался телефонный звонок. Из Петербурга звонила Алиса. Оказывается, горе человека ожесточает. Звонок?! Ночью?! В другое время я взволновалась бы, теперь же была лишь возмущена.

— В кои-то веки удалось заснуть, — гаркнула я, — и вот те, здрасте, кому-то бессовестному приспичило меня разбудить.

Голос Алисы звучал вяло и безжизненно.

— Сонечка, не ругайся, — жалобно попросила она. — Мне худо, худо.

Я взревела:

— Что? Не ругайся?

Остановиться я уже не могла, а глянув на часы, и вовсе взбесилась:

— Почему бы мне не поругаться? Ты представляешь, что такое ночь для женщины, которая рассталась с любимым мужчиной? Ночь — это не просто ночь, а пытки ада! Теперь, когда ты меня разбудила, до утра не усну, лежать буду и мучиться, чем там они занимаются, мерзавцы, что поделывают?

— Кто? — изумилась Алиса.

— Да Женька с Юлькой, о ком же я могу говорить! Уснули уже или еще… Сама понимаешь… У них же медовый месяц, этим они с вечера и до утра занимаются, потому и сплю так мерзко. Боже! Как представлю, что мой Женька! Мой Женька!! С этой проституткой!

— С твоей любимой Юлей, Юлей, — вяло подсказала Алиса.

— Ужас! Ужас! — живо отреагировала я. — И после всего этого ты, бездушная, будишь меня?!

— Мне худо, — прошелестела Алиса. — Очень худо. Просто умираю, умираю.

Если учесть, что не прошло и недели, как мы с Алисой расстались, то станет ясно, почему я так скептически к ее словам отнеслась. Неделю назад Алиса на собственном вернисаже выглядела по-трясно. Была вызывающе счастлива, непростительно молода и красива. Нетрудно представить, как это «радовало» меня, убитую горем, подругой и мужем.

— В чем дело? — сухо поинтересовалась я. — Каким это образом ты умираешь? На вернисаже ты выглядела не старше двадцати пяти, так изволь и чувствовать себя так же.

— Сейчас я выгляжу на пятьдесят, — порадовала меня Алиса и с печалью добавила:

— Сухость во рту, и раскалывается голова.

— Ха! Сухость во рту! Раскалывается голова! Передать не могу, как я разозлилась.

— Милочка, симптомы известные, — саркастично рассмеялась я, готовясь к многочасовой лекции о правильном образе жизни.

В роли лектора, естественно, видела исключительно себя — кого же еще? Не Алису же.

— Богемная жизнь! — вдохновенно воскликнула я. — Об этом надо было в первую очередь думать, когда на старости лет взбрело в голову тебе, психологу, художницей сделаться.

— Сбылась моя мечта, — едва слышно произнесла Алиса.

— Так не жалуйся теперь! — гаркнула я. — Сухость во рту, раскалывается голова. Богемная болезнь! Элементарное похмелье! Теперь ты по такому ничтожному поводу мне каждый раз из Питера в Москву будешь звонить? Послушай: если головка бобо, а во рту бяка, не жаловаться надо, а лечиться. Баночку пива прими, и все как рукой снимет.

— Не снимет, — возразила Алиса. — Мне худо, очень худо, и страшно болит голова, голова.

— И что? Что прикажешь мне делать? Бежать из Москвы в Питер накладывать компрессы, компрессы? — спросила я и тут же на себя разозлилась.

Привычка Алисы повторять последние слова заразна. Как только я начинаю общаться с ней, тут же твержу одно и то же. Сколь ни стараюсь, как за своей речью ни слежу, слова-дублеры сами слетают с языка, и ничего поделать с этим не могу. Только злиться и остается.

Я злилась, а Алиса уже рыдала. Естественно, в такой обстановке сон пропал.

— Хорошо, хорошо, — сказала я Алисе. — Не будем ругаться, скажи прямо: что ты хочешь от меня? От меня!

— Соня, я чахну, — прошелестела Алиса. — Здесь творится нечто странное. По телефону объяснить не могу, пожалуйста, приезжай, приезжай.

И я поехала.

Алиса — психолог. Уж не знаю какой. Но, судя по отзывам специалистов, хороший. В любом случае, этого ее качества я оценить не могу, зато с полной ответственностью заверяю, что художник она отвратительный. На вернисаже ее я просто сгорала со стыда. Тем больше сгорала, чем сильней Алису хвалили. Первую картину я кое-как «зажевала», вторую даже «переварила», а вот третьей «подавилась». Громадное полотно: три на четыре. Литры краски, а в результате лежащая на спине корова, белая в черных яблоках, и над ней вместо неба — полосатый матрас, вместо солнца — зеленый арбуз. Если это талант, тогда что бездарность?

— Алиса, — с присущей мне прямотой сказала я, — тот, кто внушил тебе, что ты художник, — враг твой. Жила сорок лет без холста и красок и дальше без них живи. Мой тебе добрый совет.

Вместо спасибо Алиса обиделась. А все ее Герман. Он, и только он, портит Алису, всем капризам ее потакает. Мало ли что ей в голову взбредет? Сегодня — художница, завтра — дрессировщица. Так что же, тигров ей покупай? Другой бы муж покрутил у виска пальцем, да тем дело и закончилось бы, Герман же новую квартиру купил. На Васильевском острове, на набережной реки Смоленки. Роскошную квартиру в двух уровнях, с громадной мастерской под самой крышей, с гигантским окном. Твори, дорогая!

И дорогая творит. Видели бы, что она вытворяет — чистит кисти о холст, называя это вдохновением. Захламила мазней мастерскую! Зато теперь все вокруг говорят, что у Германа жена художница.

С этими мыслями я подкатила к дому Алисы, с ними же вошла в подъезд, нервно перекладывая объемистую сумку из одной руки в другую. Загрузилась в лифт. Едва Алиса открыла мне дверь, в нос ударил запах красок. Бросив на пол сумку, я помчалась распахивать окна.

— Ну-у, дорогая, — воскликнула я, когда во всей квартире распахнутым оказалось все, что возможно, — головная боль и сухость во рту — цветочки. Так и токсикоманкой недолго стать.

— Думаешь, дело в красках? В красках?

— А в чем же еще? Здесь же газовая камера! Как только Герман такое терпит?

— Герман в Мексике, в Мексике, — напомнила Алиса.

Сама там недавно была, страшенный роман поимела, но никакого Германа не заметила. Впрочем, Мексика большая, да дело и не в том.

Я наконец пригляделась к Алисе. Она действительно выглядела кое-как. Ее пастельно-бронзовый загар, с которым она не расстается круглый год, поблек, кожа посерела. Яркие синие глаза угасли, потеряли лазурность. Даже волосы, роскошные волосы цвета спелой пшеницы потускнели и стали похожи на солому.

— Ну? — спросила я, выразительно глядя в сторону лестницы, ведущей под крышу к мастерской. — До чего ты себя довела? Куда это годится?

Алиса метнулась к зеркалу. Я поспешила стать рядом, чего неделю назад сделать не посмела бы.

— Боже, до чего бледна! — ужаснулась Алиса, сравнивая меня с собой.

«А мои румяна очень удачно легли», — мысленно отметила я, радуясь своей свежести.

Любая женщина меня поймет: приятно выглядеть на десять лет моложе ровесницы-подруги. Вдвойне приятней, если подруга перед этим лет десять раздражала тебя излишней свежестью. Но радость сейчас же на задний план отойдет, как подумаешь, что завтра и с тобой такая же беда может приключиться. Поневоле начнешь искать истоки этой напасти. Слава богу, я их сразу нашла и закричала:

— Так вот, пока я здесь — ты в мастерскую ни ногой! Выбросишь все краски и заживешь по-старому!

С этими словами я легко взлетела по ступеням, ворвалась в мастерскую и ахнула:

— Какой бедлам!

Шеренги раскрытых банок источали невообразимые миазмы. Нюхнувший такое счел бы газовую камеру курортом. И после этого Алиса жалуется на сухость во рту и головную боль?!

Кстати сказать, Алиса имеет еще одну страсть: она с детства обожает цветы. Раньше вынуждена была ограничиваться одними подоконниками, теперь же, с появлением новой квартиры, страсть ее потеряла всякий контроль. Высота потолка и размеры мастерской позволили устроить там и оранжерею на ярусе, которую Алиса в рекордные сроки наполнила сумасшедшим количеством цветов. Размахнулась так, что растения постепенно выползли на крышу, на узкий балкончик, потом снова опустились в мастерскую и с угрожающей скоростью начали распространяться вниз, в жилую часть квартиры. Цветы росли даже в ванной и в туалете. Герман постоянно оказывался браним за очередной разбитый горшочек. Марго, соседка Алисы, за приличную плату мужественно старалась справиться с нашествием цветов. Она добросовестно и трудолюбиво поливала их, поворачивала к солнцу, что-то стригла, что-то рыхлила, где-то меняла землю, но все время оказывалось, что тот или иной цветочек зачах от недостатка внимания.

Поднявшись в оранжерею, я обнаружила, что теперь зачахло почти все. Лишь невзрачные фиалки, высаженные в красивые ящички-бочонки, кое-как влачили безрадостное существование, рядом с ними болезненно жались друг к другу драцены, бегонии и филодендроны. Я изумленно воззрилась на Алису:

— В чем дело, дорогая? Не жалеешь себя, пожалей хотя бы свои цветы!

— Думаешь, они тоже чахнут от краски, от краски? — поразилась Алиса.

— Чахнут? Загибаются! — воскликнула я и, не находя слов, лишь воздела руки к небу, благо оно смотрело на меня сквозь окна.

Мы спустились в мастерскую. Туда уже прибыла Марго. С ведром, полным удобрений, она готовилась к восхождению в оранжерею. Увидев меня, Марго обрадовалась и закричала:

— Ужас!

— Еще бы, — ответила я, кивая на картины Алисы.

— Ничего не помогает, — кивая на удобрения, согласилась со мной Марго и со вздохом отправилась в оранжерею.

Алиса кинулась собирать свои банки. Выбрасывать их она не стала, но спрятала подальше в ящик, клятвенно заверив меня, что будет чаще гулять на воздухе и реже околачиваться в мастерской.

— Сухость во рту и головную боль как рукой снимет, — пообещала я и не ошиблась.

Алиса свежела прямо на глазах и уже к вечеру была так же хороша, как и прежде. Мы отправились к Финскому заливу, благо дом Алисы рядом. Гуляли по берегу так называемой Маркизовой Лужи и сплетничали, сплетничали о своих мужьях.

— Ах, поверить не могу, что Евгений женился на Юле! Женился на Юле! — прижимая руки к груди и наивно хлопая длинными пушистыми ресницами, восклицала Алиса.

В лучах заходящего солнца ее бронзовая кожа казалась золотой, синие глаза приобрели особую прозрачность, волосы сияли; я залюбовалась ею и подумала: «Конечно, легко ей быть счастливой: ест что хочет и не полнеет. Когда долго сидишь на диете, неизбежно портится характер».

— Сама виновата, — ответила я. — Точнее, виноват мой язык. Знала же, что у Женьки с Юлькой обошлось без романа, так нет же, не удержалась. Когда я ревную, меня несет — говорю что ни попадя. Поругались, и я умчалась в Мексику. Конечно же, не одна. Назло Евгению. Он как-то узнал.

Алиса испугалась:

— Умчалась в Мексику? И там ему изменила? Мне стало смешно:

— Почему — там?

— Еще здесь изменила?! — Алиса всплеснула руками, в ее лазурных глазах отразился настоящий ужас.

— Ни там, ни здесь. Ты меня знаешь, нигде толком не изменила. Одни разговоры. С моей стороны. Он — да! Мой поклонник страшно влюблен и готов хоть сейчас жениться, но…

Я поиграла глазами, предоставляя Алисе возможность догадываться самой. И зря. Она не правильно поняла:

— Поклонник женат?

Мне почему-то расхотелось откровенничать. Никакой фантазии, одна глупость.

— Не в этом дело, — отмахнулась я. — Мы вернулись в Россию, а здесь все по-другому. Знаешь, курортный роман тем и хорош, что о нем легко можно забыть. Я так и сделала, а вот Женька нет. Он собрал свои шмотки и отправился… к Юльке. До сих пор не пойму, почему к Юльке? Он же терпеть ее не мог! Ну разве можно верить мужчинам?

— Моему Герману можно, — с гордостью заявила Алиса.

Я поступила так, как поступила бы на моем месте любая разумная женщина: снисходительно улыбнулась и промолчала. Почему-то Алису это задело.

— Ты не согласна? — с вызовом воскликнула она. — Не согласна? Он звонит мне каждый день! Признается в любви! Шлет телеграммы!

— Дорогая, — ответила я, — теперь, когда, погуляв на свежем воздухе, ты ожила и готова к ссоре, я, пожалуй, отправлюсь домой.

Алиса тем и мила, что, дожив до сорока лет, сохранила непосредственность ребенка. Не устаю повторять: глупость — главное украшение женщины!

— Как? Что? — заливаясь слезами, закричала Алиса. — Ты хочешь уехать? И не останешься у меня ночевать? У меня ночевать?

Она сорвала с куста ветку, сломала ее пополам и с непередаваемой обидой выбросила в Маркизову Лужу. Надув губки, Алиса больше не кричала, лишь сопела и пускала слезу. Эта чертовка, если захочет вызвать жалость к, себе, каким-то непостижимым образом умеет часами держать в глазах слезы.

«Бедный Герман, — подумала я. — Даже меня этим можно пронять, из него же Алиска просто вьет веревки».

Мы вернулись в ее квартиру. Я с удовлетворением отметила, что воздух почти очистился. Краской все еще пахло, но это, похоже, надолго, о чем я тут же и сообщила Алисе. Чтобы я не ругалась, она поспешно заказала столик в ресторане. Вынужденная выбирать подходящий наряд, я успокоилась.

Ужинать с Алисой одно расстройство. Глядя, с каким аппетитом лопает она, я забыла про диету и сильно повредила фигуре.

— Ничего, — успокоила меня Алиса, — будем долго гулять по ночному городу и сплетничать, сплетничать.

— Это всегда пожалуйста, — обрадовалась я. Так мы и поступили. Домой вернулись глубокой ночью и, ни на секунду не прекращая беседы, еще раз поужинали, приняли душ, почистили зубы и улеглись спать. Но и лежа в постели продолжали болтать, болтать, болтать…

Когда встречаются две подруги, которых объединяют и детство, и юность, им всегда найдется о чем потолковать. Конечно же, мы проговорили до утра. Алиса оказалась слабее меня, часам к семи прямо на полуслове заснула. Несмотря на бессонную ночь, она снова была свежа. Я успокоилась, поцеловала ее в нежную щечку, оделась, схватила сумку и тихонечко выскользнула из квартиры. Едва подошла к лифту, как двери раскрылись и передо мной предстала Марго с ведром, наполненным пакетиками удобрений.

— О, Софья Адамовна, — воскликнула она, — ты уже уезжаешь?

— Да. Мне пора.

Марго нахмурилась и заговорщицки прошептала:

— Зря ты Алиску покидаешь, здесь творится такое, такое! Она мне не верит, не хочет замечать, а напрасно, напрасно.

Она сделала страшные глаза и замолчала. Я отметила, что и Марго уже повторяет последние слова в каждой фразе. Всех уже Алиска заразила.

— Здесь творится такое, такое, — бормотала Марго, преграждая мне путь к лифту.

Я рассердилась:

— Какое — такое? Чахнут цветы?

— Да, и цветы тоже. Видишь, — Марго кивнула на лестницу, ведущую вниз. — Видишь, мелькнул человечек в черных чулках, в черных чулках.

Признаться, я не увидела человечка. Спустилась на несколько ступеней, заглянула на нижний этаж и все равно никого не увидела.

«Бедняжка, — подумала я. — Так будет с каждым, кто долго пообщается с Алисой, пообщается с Алисой».

Марго, между тем, остановилась, дико озираясь, и забормотала отчетливой скороговоркой:

— Невидимый, взявший себе опорой землю, вырывший пропасти, чтобы наполнить их своим могуществом! Ты, имя которого заставляет содрогаться своды мира, который направляет потоки семи металлов по каменным жилам, Властитель семи Светов, вознаграждающий труд рудокопов, выведи нас на желательный нам воздух…

Я была поражена. До сей поры Марго казалась мне женщиной пусть и не слишком образованной, но, безусловно, умной и рассудительной. Теперь же она производила прямо противоположное впечатление.

— Маргуша, — ласково сказала я, отходя на всякий случай подальше. — Маргуша, дорогая, что за чушь ты несешь?

Она отмахнулась, уставившись остекленевшими глазами куда-то в угол. Словно и нет меня. Застыла и бормотать стала погромче:

— О, устойчивость и движение! О, господин, всегда вознаграждающий своих рабочих! О, серебристая белизна! О, золотой блеск! О, венец живых и мелодичных алмазов!

— Каких, каких алмазов?! — теряя терпение, закричала я. — Мелодичных?

— Да, да, мелодичных, — вполне здраво, тоном предельно занятого человека ответила Марго. Сделала знак, подожди, мол, и продолжила с предельной серьезностью:

— Ты, который скрыл в земле, в царстве камней, чудное семя звезд…

Терпение мое лопнуло.

— Марго!! — рявкнула я что есть сил, решительно вцепилась в ее руку и принялась трясти эту сумасшедшую, как черт сухую грушу.

Никакой реакции. Лишь бормотание стало каким-то прерывистым, заикающимся:

— Т-ты н-ас с-дел-ал. Ам-инь!

Когда я уже была готова будить и звать на помощь Алису, Марго, удовлетворенная, остановилась и с укоризной взглянула на меня.

— Софья Адамовна, — обиженно сказала она, — что ж это ты молитву читать мешаешь?

С облегчением я заметила, что сумасшествия уже нет в ее глазах.

— Молитву? — возмутилась я. — Теперь понятно, почему Алиса больна. Мне самой в пору читать молитву! Об исцелении страждущих от душевных болезней. Что это ты там несла об алмазах мелодичных?

— В книжке так написано, — сконфуженно пояснила Марго.

При слове «книжка» я, в таких делах дока, сделала стойку и с презрением спросила:

— В какой такой книжке могли написать подобную чушь?

— В практической магии.

Я призадумалась. Горький опыт у меня имелся. Не так уж и давно все мои подруги повально увлеклись спиритизмом. Сколько сил потратила я, чтобы разоблачить мошенников и отвратить подруг от глупости, одному богу известно. Однако практика показала: с налету всю эту мистическую чепуху из женской головы не выветрить.

— Маргуша, — ласково поинтересовалась я, — а для чего ты молитву читала?

— Как же, — возмутилась Марго, — сама же видела: человечек в черных чулках побежал. Гном это.

— И ты молитвой, значит, на гнома воздействовать решила?

— А чем же еще, — искренне удивилась Марго. — Молитва специальная. Так и называется:

«Молитва к гномам». Я ее пока выучила, семь потов сошло. Зато теперь, чуть что, читаю.

— И помогает?

— Поможет, обязательно поможет, — убежденно заявила Марго и, переменившись в лице, закричала:

— Вот! Побежал! Опять! Опять!

На этот раз и мне показалось, что на лестнице мелькнула тень.

— Знаешь что, Маргуша, — сказала я, — еще пара твоих молитв, и у меня в голове появятся тараканы.

— Гномы, — поправила меня Марго. — Гномы.

ГЛАВА 3

Алиса разбередила мне душу. Мало того, что она на все лады расхваливала своего Германа, будто я слепая и не вижу ее новой квартиры, так еще и эти телеграммы, и звонки. Едва мы вернулись с ночной прогулки, раздался очередной звонок. С экватора Герман интересовался, как чувствует себя Алиса и по-прежнему ли любит его. Минут двадцать они, как голубки, ворковали.

Легко представить, с каким смешанным чувством приняла я это событие. Настроившись на разрыв, я демонстрировала Евгению абсолютнейшую независимость, а теперь пожалела, как никогда ощущая одиночество. Никто не звонит мне, не интересуется, люблю ли его. Нет ничего хуже жалости к себе. Самые глупые поступки совершаем мы с этим чувством. Нет ничего безжалостней к нам, чем эта самая жалость.

Вернувшись в Москву, я тут же бросилась капать ядом на счастье Юльки. Звонила ей в любое время суток и передавала всяческие поручения для Евгения и в конце концов добилась своего: Женька мне позвонил. Сам! Хотя я его об этом не просила…

— Соня, — строго сказал он, — что это за номера?

— Какие номера? — спросила я голосом святой невинности.

— Зачем ты мучаешь Юлю? Она ни в чем не виновата.

— А тебе ее жалко? Уж не из жалости ли ты женился на ней?

Евгений зарычал, но быстро взял себя в руки и тихо спросил:

— Соня, скажи, почему так получается: хочу серьезно с тобой поговорить, но не проходит и минуты, как, забыв обо всем, уже готов наброситься на тебя…

— А ты не сдерживай своих желаний, — посоветовала я, и он повесил трубку.

Повесил трубку!

Не этого ли добивалась я?

Не этого! Не этого!!

Боже, как рыдала я! Как я рыдала! Он никогда! Никогда больше не позвонит! Сам! И я не унижусь до того, чтобы звонить ему. Я не буду бегать за ним! Не буду! Не буду!

Кстати, это идея! Можно подкараулить его выходящим с работы. Случайно столкнуться с ним…

Нет, он же не дурак, хоть и женился на Юльке. Что невзначай занесло меня в район его работы? Нет! Я не буду унижаться и бегать за ним!

Но тогда можно сделать вид, что случайно зашла в ту пивную, где Женька расслабляется с Ма-русиным Ваней…

Ужас! Иной раз в мою голову такое придет! Встретиться с Женькой на глазах у Вани?

В пивной! В тот же день об этом будет знать Маруся. Следовательно, весь город заговорит о том, что Мархалева бегает за мужем.

Я упала на кровать и заплакала еще горше. Подушка стала мокрой в один момент. И вот тут-то вновь раздался телефонный звонок. Я сняла трубку, но еще долго не могла сказать ни слова — рыдания душили меня. Наконец, взяв себя в руки, выдавила:

— Слушаю.

— Соня, что с тобой? — это был Евгений. Но как нежен его голос!

Или показалось?

На всякий случай я зарыдала с утроенным вдохновением. Заикаясь, ответила:

— Н-ничего.

— Я сейчас же к тебе еду, — сказал он и повесил трубку.

Он ко мне едет? Не поняла. Он ко мне едет?

Он ко мне едет".

Вихрем вынесло меня с кровати. Душ, побольше косметики на лицо, на волосы побольше пенки, платье! Новое платье! Нет, лучше костюм. Костюм меня стройнит. И туфли-лодочки на шпильках. К черту эти модные каблуки, на которых женщина выглядит клоуном! Да, лодочки и духи! Любимые духи Евгения. Откуда он звонил? Судя по позднему времени, с работы. Тогда я успею, встречу его неотразимой!

С этой мыслью я заметалась по квартире, пытаясь двигаться сразу во всех направлениях. В ванную, там духи, нет, в спальню, там костюм, нет, туфли в тумбочке в прихожей…

В результате Евгений застал меня в банном халате с мокрыми волосами, без духов, без пенки, без каблуков и косметики. Я стояла в шлепанцах, жалкая, как мокрая курица, недоуменно смотрела на него и молчала. Впрочем, из меня рвался вопль:

— Ты?! Ты?!

Но его никто не услышал. Даже я. Видимо, вопль застрял где-то на пути к горлу.

— Почему ты плакала? — спросил Евгений, делая смелый шаг через порог моей квартиры.

— Потому… Потому…

Я растерялась, не зная, что сказать. Как умная женщина, я не привыкла говорить правду. Правда не украшает женщин и портит мужчин, а я Евгению зла не желаю.

— Соня, милая, почему ты плакала?

Нежность! Нежность в его голосе!

Я глянула на часы: десять вечера, а он у меня, он не у Юльки. Ха-ха, будет скандал! Но какой будет скандал, если он вообще к ней не вернется!

И я снова заплакала. Безутешно. Евгений обнял меня (оказывается, это совсем просто — у Юльки мужа уводить!), прижал мою голову к своей груди, принялся бормотать ласковые слова, успокаивать как ребенка.

— Ну-ну-ну, — приговаривал он, — не будем плакать, плакать не будем, соленые слезки, — и так далее и тому подобное.

Когда так успокаивают, готова плакать хоть всю жизнь. В этот же вечер решила плакать до утра, лишь бы Женька никуда не ушел. Однако он уходить и не собирался, все тискал меня и тискал под марку сочувствия моему необъяснимому, но безутешному горю.

Я рыдала не просто так, а с большой пользой: ломала голову, что бы это все могло значить, а так же как повернуть все это себе на пользу.

«Он меня любит? — гадала я. — Все еще любит? Или сработала привычка?»

Наконец Евгений, отчаявшись меня успокоить, сказал:

— Сонечка, погоди, я сейчас.

И убежал куда-то. Опять бросил меня одну. Я растерялась. После его неожиданного ухода к Юльке ждала от него чего угодно. Каково же было мое удивление, когда вернулся он с букетом цветов и с пакетом, не скрывшим победоносно торчащее горлышко бутылки.

— Купил вино, — смущенно оправдывался Евгений, — чтобы успокоить твои нервы. Очень хорошее вино.

Тут же выяснилось, что в пакете не одно вино, но и закуски: все самое мое любимое. За годы супружества он хорошо изучил мои вкусы.

Я пришла в восторг неописуемый. Любая женщина знает, что означает подобный жест. Когда мужчина покупает бывшей жене цветы, вино и закуски, означать это может только одно: он не собирается возвращаться к новой супруге!

В эту ночь не собирается. Об остальном же, увы, нам, женщинам, остается лишь гадать — зачастую мужчины непредсказуемы.

Впрочем, тот, кто знает мужчин так, как я, все может предсказать. Я сразу себе предсказала мир с Евгением. Мир и никакой Юльки!

Завтра утром… Нет, ближе к полудню. Надо хорошенько выспаться, чтобы выглядеть! Ближе к полудню отправимся к Юльке вдвоем и все ей расскажем. Евгений извинится, обязательно, как настоящий мужчина, попросит прощения за несбыточные надежды и причиненные в связи с ними неудобства. Юлька умрет от горя, но ничего, Роза, ее спасет.

Короче, я дала себя успокоить посредством бокала вина. Евгений тоже выпил, обнял меня и облегченно выдохнул:

— Соня, как я соскучился…

Я собралась ответить ему в том же духе, но… зазвонил телефон. Это была Алиска.

— Ты не вовремя, — сказала я ей и бросила трубку.

Евгений насторожился:

— Кто это тебе звонил?

Черт знает почему, я покраснела и начала оправдываться.

— Это Алиска, Женечка, Алиска, — униженно бормотала я.

Он не поверил:

— Алиска? А почему ты не поговорила с ней? Почему сразу бросила трубку?

— Ах, не хотелось попусту тратить время…

— Попусту? Раньше ты так не считала — щебетала с Алиской по два… Нет, по три часа!

И пошло и поехало, чем больше я оправдывалась, тем больше он на меня наступал. В конце концов я снова заплакала, и плакала так горько, что Евгению пришлось идти за новой порцией успокаивающего. Когда он ушел, я глянула на часы и подумала: «Так не так, а уже час ночи. Хорошо сидим».

Когда Евгений вернулся, мы о звонке уже не поминали. Снова выпили вина, долго словоблудием занимались, хитрили и выжидали, кто первый сделает шаг навстречу. Первым не выдержал Евгений, опять обнял меня, и опять раздался телефонный звонок.

«Теперь вообще не буду трубку снимать», — подумала я и наткнулась на его подозрительный взгляд.

Евгений зверел буквально на глазах, а телефон надрывался.

— Кто это? — наконец спросил он.

— Понятия не имею, — ответила я, но, сообразив, что это его окончательно разъярит, поспешно поправилась:

— Какая-нибудь подруга.

— Так поздно?

А телефон не умолкал, верещал как резаный.

— Почему бы тебе не снять трубку? — ехидно поинтересовался Евгений и тут же добавил:

— Сам сниму.

Он поднял трубку и тут же передал ее мне со словами:

— Это опять Алиса.

Я возликовала, обнаружив, как стал ласков его взгляд. «То-то, — подумала я, — знай, какой ты бессовестный ревнивец, а я святая, святая!»

На этот раз Алиска оказалась невероятно многословной. Она жаловалась уже не только на плохое самочувствие, но и на… нечистую силу.

— Это понятно, — отчаявшись дождаться конца ее повести, воскликнула я, — но от меня чего ты хочешь? Почему звонишь так поздно?

— Я же раньше звонила, но ты сама не захотела со мной разговаривать, разговаривать.

— Да, у меня были причины, но мы не о том. Скорей говори, чем могу тебе помочь?

— Позвони своей бизнесменке Тамарке, она хвастала, что какую-то сильную колдунью знает. Наверное, меня сглазили. Вот и Маргуша говорит…

— По твоей Маргуше дурдом в три ручья плачет! — не выдержала я.

Обычно Алиса остерегается мне возражать, на этот же раз она проявила неслыханное упрямство.

— Маргуша говорит, — словно не слыша меня, продолжила она, — что это сглаз. Маргуша гадала на зеркале святой Елены.

— На чем, на чем? — изумилась я, поеживаясь и вспоминая дикий взгляд Марго во время чтения молитвы к гномам.

Алиса погрузила меня в подробности.

— Маргуша принесла хрустальную чашу, — скороговоркой сообщила она. — Под чашей оливковым маслом нарисовала крест, а под крестом написала: «Святая Елена». Потом Жорику, сыну соседки, дала эту чашу в руки. Тут, понимаешь, нужен непорочный ребенок, зачатый в законном браке…

Мне стало смешно. Зная эту соседку, любому стало бы смешно.

— Ты не слишком удачно выбрала непорочного ребенка, точнее соседку, — воскликнула я, нервно оглядываясь на Евгения.

Но разве Алиса слушала меня, она с упоением продолжала:

— Потом Маргуша стала за Жориком на колени и произнесла три раза молитву святой Елены. Ах, Соня, эт-то что-то! Такая красивая молитва!

— Надеюсь, там ничего не было о мелодичных алмазах? — ядовито поинтересовалась я.

— О мелодичных? — переспросила Алиса. — О мелодичных ничего не было, не было. Но Жорик увидел ангела, и мы задавали ему вопросы, вопросы.

— И что? — свирепея, спросила я.

— Ангел сказал, что нужна колдунья, колдунья. Что Маргуша сама не справится, сама не справится, — горестно поведала Алиса и жалобно добавила:

— Соня, позвони Тамаре.

— И ты с этой галиматьей не могла дождаться утра? — спросила я, умоляюще поглядывая на Евгения.

Он одобрительно кивнул, мол, все в порядке. Я прикрыла трубку рукой и шепнула:

— Алиска хочет, чтобы я позвонила Тамарке. Евгений удивился.

— Не слишком ли поздно? — спросил он.

Я подумала: «Разбудить Тамарку? Бред! Только сумасшедший рискнет это сделать. Впрочем, идея недурна. Позвоню, разбужу Тамарку, пусть не одной мне будет плохо».

И я позвонила Тамарке.

Здесь должна заметить, что все мои подруги не любят Алису. А все потому, что она слишком красивая. К тому же Алиса практически не имеет мозгов, хоть Роза и утверждает, что с точки зрения анатомии такое невозможно. Что бы Роза ни утверждала, все знают, как обстоят дела с мозгами Алисы. Глупость делает ее красоту неотразимой и дает массу поводов для нападок со стороны моих подруг. Все они страшно меня к Алисе ревнуют, просто бесятся, когда я поминаю о ней и тем более о ее Германе, который всю жизнь носит Алису на руках и в прямом и в переносном смысле, потакает ее капризам и гордится этой дурочкой безмерно.

Короче, все мои подруги завидуют Алисе. Все, кроме Тамарки. Тамарка Алисе не завидует, потому что ей некогда, она ворует. Бизнес в нашей стране страшно хлопотная штука. Приходится отдаваться ему всецело, не остается времени не то что на зависть, даже на сплетни и сон.

— Мама, ты невозможная! — заверещала Тамарка, как только я ее разбудила. — Чуть разрыв сердца не получила! Думала, из налоговой!

— Успокойся, это я.

— Что ты, Мама, говоришь? Ха! Ты! Радость какая! Уж лучше тогда налоговая:

Вот это прием, а чего еще ждать от лучшей подруги? Я было собралась обидеться, но какой в этом смысл, когда Тамарка так собой увлечена, что все равно не заметит.

— Как ты мне надоела, — лютовала она. — Никакой не даешь жизни. Мама, ты невозможная! Опять про горе свое будешь цедить? Ха! Мне бы твое горе! Кому сказать, не поверят. Счастливица! В кратчайшие сроки, да просто вмиг избавилась от самой зловредной подруги да еще и от поганца мужа в придачу. Кто бы меня от тебя избавил да еще и Даню моего так подобрал? Слушай, Мама, возьми себе моего Даню, он… Уйди, скотина! Куда одеяло потащил?! Спать я ему, видишь ли, не даю! Ты, сволочь, жить мне не даешь, и то терплю, сволочь!

Я поняла, что последние фразы ко мне не имеют отношения. Просто у моей нежной Тамарки идет интимное общение с мужем.

Общение это так Тамарку захватило, что даже трубку бросила она. Бросила, но не отключила, давая и мне возможность насладиться их семейным «счастьем». Даня грозил подать на развод, а Тамарка по этому поводу неистово выражала сомнения.

— Ха! Дождешься от тебя подарка такого! Еще долго, паразит, кровь мою будешь пить! И не найдется на тебя никакой Юльки!

Все это сопровождалось разнообразными звуками, очень похожими на затрещины и шлепки. Зная Тамарку, невозможно было подумать, что звуки сии издает Даня.

Наконец Тамарка пресытилась. Теперь ей срочно понадобилась я, чтобы тут же поделиться впечатлениями.

— Как хорошо, Мама, что ты позвонила. Очень вовремя. Сразу тебе расскажу, какой негодяй этот Даня — среди ночи затеял, подлец, драку! Слышала, как я его лупила? Вот что значит настоящая подруга, вовремя позвонила, — похвалила меня Тамарка, намертво забыв, что если бы я не позвонила, то и никакой драки не состоялось бы, дрых бы Даня ее, как сурок.

Евгений, сообразив, что разговор этот может затянуться до утра, бросился принимать меры: теребил меня за халат, нервно стучал пальцем по циферблату и нетерпеливо закатывал глаза.

— Сейчас, дорогой, — успокоила его я, чем сильно возбудила Тамарку.

— Мама, ты невозможная! — закричала она. — Уже привела к себе кого-то и молчишь?

— Да не кого-то, Тома, не кого-то, — отмахнулась я.

— А кого? — срочно пожелала знать Тамарка.

— Евгения.

— А-а-а-а! — Тамарка задохнулась и перешла на шепот:

— Мама, Женька вернулся? Ну дела! А как же Юлька? Нет, ты убила меня! Сейчас упаду!

— Ты же в постели лежишь, — напомнила я.

— Все равно упаду, — заверила Тамарка. — Мама, как же тебе удалось его вернуть? Это же просто чудо!

Я обиделась:

— Никакое не чудо, он до сих пор меня любит…

Евгений вскочил и забегал по комнате.

— Мама, ты невозможная! — возмутилась Тамарка. — Он ее любит! Кстати, зачем ты звонила? Вам что там, заняться нечем? По ночам мне трезвонят…

Дальше я слушать Тамарку не могла, потому что зазвонил мой мобильный, это снова была Алиса. Когда я начала манипулировать сразу двумя телефонами, Евгений, схватившись за голову, выбежал в прихожую.

— Не так я собирался провести эту ночь! — крикнул он.

— Женя, погоди, уже закругляюсь, — крикнула я и тут же оповестила подруг:

— Девочки, извините, очень ограничена во времени.

Тамарка сразу вызверилась:

— Что значит «ограничена»? Мама, ты невозможная! Ты для этого разбудила меня, чтобы сообщить, что в чем-то ограничена?

Алиса от Тамарки не отставала, даже и похлеще вопила, что человеку больному совсем не к лицу.

— Соня! Соня! — кричала она. — Тебе не стыдно? Я умираю, а ты просишь прощения? Просишь прощения? И говоришь, что во времени ограничена? Ограничена! Ограничена!

Признаться, я тоже не так собиралась провести эту ночь, это же не ночь, а сумасшедший дом — если так можно выразиться. Думаю, после того, что со мной случилось, мне можно все.

Евгений вернулся и принялся нервно мерить шагами комнату.

— Женечка, я закругляюсь, — успокоила я его.

— Я тебе не мешаю, — огрызнулся он. Я принялась объяснять Тамарке, как плохо Алисе, как рассчитывает она на ту гадалку, которая всем нам сняла венец безбрачия, не глядя на то, что мы по много раз были замужем. Растолковала ей, что Марго может своим самодеятельным колдовством и вовсе загнать Алису в гроб. Тут Евгений не выдержал, некрасиво ругнулся и вылетел, хлопнув дверью. Я остолбенела. Он ушел? Совсем?

Долго предаваться горю мне не дали.

— Мама, ты невозможная! — завопила Тамарка. — Как гадалка может помочь Алисе? Гадалка в Москве, а Алиса в Питере. Там разве нет своих гадалок?

Должна сказать, что разговор стал неуправляем. И Алиса и Тамарка вопили одновременно все, что хотели, пользуясь тем, что я парализована Евгением.

Я подумала: «Теперь, когда он ушел, смогу наконец нормально поговорить».

И в этот самый момент в Алисиной трубке раздался подозрительный звук, затем крик и тишина. В Тамаркиной трубке тишины и не предвиделось.

— Тома, замолчи! — закричала я.

Тамарка перешла на шепот, но окончательно не замолчала.

— В чем дело. Мама? — прошипела она.

— С Алиской что-то случилось. Боюсь, она в обморок упала.

— Ее что там, не поднимут?

— В том-то и дело, что Алиса одна. Гeрман в командировке. Все, Тома, я уезжаю.

— Куда, Мама, куда?

— К Алиске.

— Мама, ты невозможная!

— Вполне возможно, — ответила я, хватая в руки чемодан.

ГЛАВА 4

Всю дорогу от Москвы до Питера ругала себя, что не послушалась Марго и не осталась. Но кто мог подумать, что Алиса так заболеет? И что там за черти у них завелись?

Я мучительно вспоминала все, о чем сверхъестественном лепетала Алиса, но беседа с ней велась в таких немыслимых условиях, что половину пропустила мимо ушей — больше слушала Тамарку и Женьку.

Чем ближе я подъезжала к дому Алисы, тем сильнее нервничала. Когда мой «Мерседес» вкатился в ее двор, меня уже просто колотило.

«Это от холода», — успокоила я себя, вылетая из автомобиля.

Уже собиралась войти в подъезд, и вдруг откуда ни возьмись черный котенок. Я плюнула и через правое плечо, и через левое — котенок остановился, с любопытством наблюдая за взрослой теткой, плюющейся как верблюд.

— Брысь! — сказала я ему и даже рукой показала, в каком направлении это лучше сделать.

Котенок бестолково уставился на меня своими огромными голубыми глазами. Он недоумевал. Он совсем меня не боялся, скорей даже симпатизировал мне.

Я топнула ногой — он не тронулся с места. Наоборот, уселся поудобней, с интересом за мной наблюдая, склонив набок ушастую голову. Я махнула рукой, схватила котенка на руки и побежала к Алисе.

Выйдя из лифта, нос к носу столкнулась с Симочкой, милой и доброй девушкой из соседней квартиры. Она выходила из двери Алисы.

— Что с ней? — тревожно спросила я. Симочка пожала плечами:

— Понять не могу. Сейчас она спит, но утром к ней зашла Марго. Она обнаружила Алису на полу с телефонной трубкой в руке.

Котенок, напоминая о себе, громко мяукнул.

— Ой, какая прелесть! — восхитилась Симочка.

— Алисе несу, — пояснила я. — Чтобы она без Германа не тосковала.

Мимо нас прогремела ведром Марго. Она остановилась, скептически глянула на котенка и вынесла бедняге жестокий приговор:

— Сдохнет.

— Что за чушь? — возмутилась я. Симочка грустно вздохнула:

— В нашем подъезде действительно не живут коты. В подростковом возрасте сдыхают.

Я толкнула дверь квартиры Алисы и жизнеутверждающе сказала:

— Мой Шустрик не умрет.

— Посмотрим, — усмехнулась Марго, устремляясь за мной в квартиру.

В прихожей я опустила на пол чемодан, поставила на столик котенка и принюхалась:

— Красками не пахнет.

— Какой там пахнет, — горюя, отозвалась Марго. — Алиска совсем разболелась, уже и с постели не встает. Сглазили ее эти стервы, сглазили.

Недоумевая, о ком идет речь, я не стала рассусоливать, сразу отправилась в спальню к подруге. Она уже не спала, проснулась от громкого голоса Марго, поняла, что я приехала, и с нетерпением ждала.

— Ой, котенок! — обрадовалась она и тут же потянулась к нему.

— Это Шустрик, — пояснила я. — Шел к тебе в гости, да встретил меня в подъезде.

Алиса поверила и принялась нацеловывать котенка, ласково приговаривая:

— Ах ты ко мне в гости шел? В гости шел?

Я внимательно за ней наблюдала. Бедняжка действительно была совсем плоха: темные круги под глазами, синеватая бледность, вялость. Легкого котенка она брала так, словно он был пантерой.

— Так, — сказала я, — звоню Фаине.

Фаина — подруга Алисы. Надо сказать, что Алиса тащит по жизни длиннющий шлейф детских привязанностей: Фаина, Лора, Нюра, Карина — все змеи. Похвастать таким же количеством подруг, как и я, Алиса не может, но ей и своих довольно. На вернисаже были все те, к кому я с детства ее ревновала.

Ах, еще в детстве, приезжая в Ленинград на каникулы к бабуле, я неизбежно попадала в компанию подруг Алисы. Все они очень милы, но, уверена, терпеть не могут меня. И все по той же причине: ревнуют к Алисе. Выросли, повзрослели и даже постарели, но по-прежнему ревнуют. На вернисаже все, как одна, изобразили бурную радость, увидев меня. Слишком бурную, чтобы в нее можно было поверить.

Но вернемся к Фаине. Она психиатр, а потому исполняет в их местном кружке те же функции, что и моя Роза в нашем, — лечит всех подряд от всех болезней.

— Звоню Фаине, — сказала я и, не обращая внимания на возражения Алисы, позвонила.

Фаина с детства была очень крупной. Она правда не доросла до моей Маруси, но зато обладает таким басом, которому позавидовал бы Шаляпин.

— В чем дело? — пробубнила она. — Алиска? Опять умирает? Так бывает всегда, когда ее Герман уезжает в командировку.

Я рассердилась:

— Возможно, раньше она не паниковала и умирала себе потихоньку, но сейчас она позвала на помощь меня! Думаешь, я могу смотреть, как гибнет любимая подруга? В отличие от тебя не могу!

— А я и не смотрю, — пробасила непробиваемая Фаина. — Мне некогда.

— И все же найди время, — посоветовала я. — Осмотри Алису.

Фаина выругалась, но через час приехала. Она долго пыхтела, осматривая Алису, сердито дула в свои роскошные черные усы и наконец поставила диагноз:

— Абсолютно здорова.

— Что? — вспылила я. — Здорова? С такими кругами под глазами?

Фаина потрогала на своем носу бородавку и отрезала:

— С такими кругами я всю жизнь живу, пускай теперь и она поживет.

Я дар речи потеряла, беспомощно хватала воздух, пока Фаина упаковывала фонендоскоп в свой чемоданчик.

— Ну ладно, девочки, — пробасила она, — мне пора. Психи меня ждут. Я очнулась и закричала:

— Психи? А как же Алиска? Фаина изумилась:

— Она же не псих, вот когда у нее крыша съедет, изволь, тащи ко мне, а в другом я вам не помощник. Здорова, на мой взгляд, но если не верите, обратитесь к терапевту.

— Фаня! — завопила я. — Как же здорова? Только глянь на ее кожу! За несколько дней она стала вся в мелкую морщинку!

Фаина присмотрелась к коже Алисы и радостно нам сообщила:

— Я всю жизнь с такой живу, теперь будет жить и она. Это старость, она пока неизлечима.

На этой «оптимистичной» ноте Фаина выплыла, еще раз нам пояснив, что ее ждут психи.

Уже у лифта я ее отловила и, схватив за руку, отчитала за бездушие.

— Ты громче всех на вернисаже кричала, что любишь Алиску, — напомнила я.

— И не такое кричу, когда нажрусь, — пробасила Фаина.

Я плюнула и хотела вернуться в квартиру, но она сама остановила меня и прошептала:

— Мархалева, не гони волну. Алиска действительно здорова, как корова, а то, что с ней происходит, обычная хандра.

Я растерялась:

— Хандра?

— Хандра-хандра, — заверила меня Фаина. — Как психиатр тебе говорю. Круги под глазами, потому что плохо спит, тоскует без Германа. Если желаешь ей добра, не бросай одну, а развлеки. Ну все, я к психам, — и она скрылась в лифте. Я вернулась к Алисе и постановила:

— Вызываю Германа!

— Ни в коем случае! — запротестовала она. — Если ты скажешь Герману, что я больна, он бросит дела и примчится, а капиталисты мгновенно расторгнут с ним контракт. Мы останемся без денег, а без денег я сразу умру, сразу умру, — пригрозила Алиска. Я сдалась:

— Ладно, поднимайся, пойдем купаться и загорать. Ты ведешь нездоровый образ жизни.

Алиса нехотя встала, оделась, и мы отправились к заливу.

Несмотря на то, что вода в Маркизовой Луже оказалась ледяной, я заставила Алиску туда нырнуть. Сама, подрагивая от холода, мужественно стояла на берегу под порывами ветра, щедро выдавая рекомендации по здоровому образу жизни. Со смаком затягиваясь сигареткой, поведала также и о вреде курения. Здесь мне было что сказать — часами об этом вреде могу говорить, как-никак на себе испытала.

Алиса стойко плавала в ледяной воде. Время от времени она выдыхалась, останавливалась, и я вынуждена была лекцию прерывать, грозно командуя:

— Плыви! Плыви!

Всегда готова помочь друзьям, но еще больше вдохновляюсь, когда помощь ограничивается добрым советом. Здесь мне нет равных. Видимо, и в этот раз речь удалась — к нам подтянулась публика. Когда я закончила, они за малым не разразились аплодисментами, чего нельзя сказать об Алиске.

— Ты замучила меня, замучила меня, — пожаловалась эта неблагодарная, когда я ей разрешила наконец покинуть Маркизову Лужу.

— Зато какой румянец! — порадовалась я. — Не пропал даром мой труд.

Алиса же, глупая, рассердилась:

— Какой румянец? Я синяя! Я синяя! Синева и в самом деле имелась, но румянец все же преобладал.

— Не опошляй моих чаяний, — посоветовала я. — Лучше побегай по берегу, укрепи сердце да заодно и согрейся.

Алиса взбунтовалась:

— Нет, я лучше буду лежать.

Она рухнула на согретые солнцем камни и подставила мягким северным лучам свою красивую бронзовую спину. Мне ничего другого не оставалось, как пристроиться рядом. Там и продолжила лекцию. Рассказывая о здоровом образе жизни, я не спускала глаз с Алисы. Она снова хорошела прямо на глазах, но я отметила, что в этот раз гораздо медленнее.

«Сегодня уже поздно, — подумала я, — а завтра надо бы отвезти ее в Сестрорецк, на мою дачу, да погонять там хорошенько. Пускай Алиска окончательно в себя придет и заодно выполет всю сорную траву — разрослась по всей даче безбожно».

Так я и поступила. На следующий день мы отправились в Сестрорецк. Моя дача — сумасшедшее количество бурьяна, то есть, я хотела сказать, земли, а в центре трехэтажный дом, и все уже много лет без присмотру. Можно представить, сколько у Алиски образовалось дел. Про Германа она намертво забыла. Начали мы с дома. Я с удивлением выяснила, что Алиска великолепно моет окна и еще лучше полы.

— Ты даже можешь этим зарабатывать, — похвалила ее я.

Когда дом засиял чистотой, мы перебрались в сад. Передать не могу, сколько Алиска выполола там сорняка. Я только диву давалась, откуда бедняга силы берет. Потом она подмела дорожки и, пока я трепалась по телефону с тетушкой Ниной Аркадьевной, расписывая ей ужасы дачной жизни, Алиска даже замахнулась на заброшенный бассейн — попыталась его от позапрошлогодней листвы очистить. Тут уж я запротестовала:

— Хватит! Оставь что-нибудь на следующий раз. Пойдем лучше в дом пить кофе.

Но и в доме Алиске покоя не было, так бедняжка разошлась. В столовой она случайно заметила, что в шкафчиках полнейший беспорядок, и, пока я кофе пила, занялась сортировкой посуды. Я ободряла ее восхищенными возгласами.

Поздним вечером мы, усталые, но довольные, вернулись в Питер. Я еще держалась кое-как, Алиса же просто валилась с ног. Но как она была хороша! Хороша снова!

Утром нас истошным криком разбудила Марго.

— Он побежал! Побежал! Видите? Видите? — кричала она.

Мы с Алисой вскочили с кровати да прямо в ночных рубашках и бросились в прихожую. Марго стояла на лестничной площадке и, лихорадочно жестикулируя, разговаривала с Симочкой, к которой я и обратилась, как к человеку трезвому, даже разумному.

— Кто и куда побежал? — пытливо спросила я.

Симочка пожала плечами и выразительно посмотрела на Марго, мол, какой с нее спрос?

Марго, заметив взгляд, надулась и, грохоча ведрами, прошествовала в оранжерею. Оттуда тотчас донеслось ее заунывное бормотание:

— Да возвратится зола к источнику живых вод, и да сделается земля плодородной, и пусть жизнь производит дерево посредством трех имен, которые суть Нетзах, Ход и Иезод, вначале и в конце, через Альфу и Омегу, которые заключаются в духе Азота. Аминь.

На лице Алисы появилось благоговение, а мы с Симочкой переглянулись.

— Что это она там заговаривает? — подозрительно спросила я.

— Растения, наверное, — с важным видом пояснила Алиса. — Слышала же, речь идет о золе, о дереве.

Симочка покачала головой и спросила:

— Здесь кофе еще угощают?

— Угощают, — заверила я.

И мы отправились пить кофе. Симочка с удивлением отметила:

— Алиса, ты сегодня великолепно выглядишь.

— А все потому, что пропала хандра, — с гордостью сообщила я. — Алька погибает от безделья.

— Сама же запретила мне работать, — буркнула Алиса.

Я рассмеялась:

— Ха! Работать! Картины малевать! Это она называет работой!

Симочка хотела что-то сказать, судя по выражению лица, вступиться за Алису, но, слава богу, ей помешала Марго. Она снова истошно завопила:

— Он побежал! Побежал!

Мы дружно бросились в оранжерею. Марго забилась в угол, прикрылась ведром и, тыча пальцем в пол, неистово орала:

— Он побежал! Побежал!

Алиса испуганно таращила глаза, Симочка с трудом прятала улыбку, я же спросила:

— Кто побежал? Человечек в черных чулках?

Марго отрицательно помотала головой и заговорщицки прошептала:

— Нет, в платьице с кружевами и рюшами.

— Что? — удивились мы хором.

— В платьице в горошек, — повторила Марго. — С кружевами и рюшами. Симочка удивилась:

— В платьице? В горошек? Почему же тогда — он?

— Потому что гомик, — пояснила Марго. И над нами нависла тишина.

— Тварь это воздушная, — стекленея глазами, поведала Марго.

Признаться, мне стало жутко. «Как Алиса не боится с ней в доме оставаться?» — удивилась я.

А Марго осенила крестным знамением углы оранжереи и забормотала:

— Пусть будет Михаэль предводителем и Сабтабиель моим рабом в свете и светом. Пусть сделается слово моей внешностью, и я повелю духам этого воздуха и обуздаю коней солнца…

— Марго! — крикнула я ей в ухо, — это тебя уже пора обуздывать! Пора Фаину вызывать!

Она абсолютно никак не отреагировала, продолжая свое:

— Пентаграмматоном и именем Иеве, в которых сосредоточено сильное желание и чистая вера.

Аминь.

Алиса смотрела на все это безобразие с легким обожанием и снисходительной улыбкой.

Дурдом какой-то!

Судя по всему, Симочка такого же мнения была.

— Та-ак, — сказала я, — ну вы тут оставайтесь, а мне домой пора.

Оставив Марго в оранжерее, мы, минуя безжизненную мастерскую, спустились в столовую, допили кофе, и я начала собираться.

— Пойду и я, — сказала Симочка, поднимаясь. — Не провожайте.

Она вышла, мы же с Алиской начали прощаться — у нормальных женщин на это порой уходят часы. Я только хорошенько разогналась пожелать здоровья Алисе, как из прихожей раздался крик. На этот раз кричала Симочка. Мы с Алисой бросились к ней. Побледневшая Симочка стояла, прижавшись к стене. Глаза ее испуганно сверлили пол, на котором, кроме ковра, ничего не было.

— Гомик? — спросила я.

Симочка отрицательно покачала головой.

— Человечек в черных чулках? — спросила Алиса.

Симочка снова покачала головой.

— Нет-нет, — пробормотала она, — ничего, просто голова закружилась.

С этими словами она выбежала из квартиры. Мы с Алисой переглянулись.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила я.

— Великолепно, — ответила Алиса и поспешно Добавила:

— Человечков пока не вижу.

— Ну тогда я, пожалуй, поеду налаживать отношения с Евгением, а ты меньше думай о Германе и займись чем-нибудь. Не, ровен час погибнешь от безделья.

— Сама же запретила мне картины писать, картины писать, — обиженно пропищала Алиса.

Я посмотрела в ее огромные, слегка раскосые синие глаза, опушенные длинными, самой природой загнутыми до бровей ресницами, и подумала:

«Кукла, настоящая кукла».

Несмотря на то, что мы ровесницы, меня с детства не покидало ощущение, что моя Алиса кукла, с которой можно делать все, что угодно: кормить, причесывать, наряжать, ругать, воспитывать и укладывать спать. Возможно, причиной тому является удивительная ее покладистость.

— Сама же запретила мне писать картины, сама же запретила, запретила, — жалобно мямлила Алиса, наивно хлопая ресницами.

«И это взрослая женщина? Ох, когда же она выйдет из девичьего возраста?» — подумала я и со вздохом сказала:

— Ладно, пиши свои картины. Пиши, да не увлекайся и чаще бывай на воздухе, на воздухе.

— Ура! Ура! — закричала Алиса, пытаясь задушить меня в своих объятиях.

ГЛАВА 5

— Ваш кофе, сеньор.

Крахмальная стюардесса остановилась перед пожилым кареглазым мужчиной.

«Что делает в туристском классе этот богач? — подумала она, заученно улыбаясь. — Запонки, булавка в галстуке, костюм… Целое состояние!»

— Грациа, сеньорита, — машинально кивнул элегантный сеньор, принимая кофе от стюардессы.

Взгляд его был прикован к юному очаровательному созданию, запримеченному им еще в Монреале, где он вошел в самолет.

Сеньор осторожно поднес к губам обжигающе горячий кофе, с интересом наблюдая за тем, как озорно жестикулирует юная красавица. С этими грациозными жестами и милой улыбочкой она мучила, просто пытала своего спутника, судя по всему, отца. Бедняга явно хотел вздремнуть, девушка же требовала общения. Она нетерпеливо желала знать, когда приземлится самолет.

— Хочу попрактиковаться в испанском, — обнаруживая милый акцент, твердила она.

— Успеешь еще, — успокоил ее спутник, — я очень на тебя рассчитываю. Поможешь мне переводить техническую документацию.

— О-о! — Девушка в притворном ужасе сжала пальчиками виски. — Чертежи и пояснительные записки на языке Сервантеса. Самого Сервантеса! Это нужно запретить законом!

Серебристый «Боинг» компании «Пан Америкен» опустился с прохладных высот в знойное марево горной котловины, к обрамленному скалистыми пиками Мехико, бурлящему, кипящему во влажной экваториальной жаре.

Пассажиры уже разобрали багаж и разъехались. Девушка и ее спутник все еще томились в таможенной зоне, беспомощно вытягивая шеи. Тщетно. Обнаружить в толпе встречающих табличку со своими именами им так и не удалось.

— У вас затруднения? — Низкий голос с приятными интонациями звучал красиво.

Девушка оглянулась, растерянно уставилась на незнакомца.

— Могу вам чем-нибудь помочь? — с доброжелательной улыбкой спросил он.

Пожилой мужчина демонстрировал изысканные манеры и, на первый взгляд, был приятен.

— Скоро ли ближайший рейс на Коацакоалькос? — оживившись, спросила девушка. — Нас не встретили…

Ее спутник с чемоданами стоял рядом, явно не понимая испанского.

— Коацакоалько? — обрадовался любезный незнакомец, произнося название города на индейский манер. — Вам нужно на юг?

— Да, сеньор, — подтвердила девушка. — Нас никто не встретил, — огорченно повторила она. — Скажите, можно ли туда улететь?

— Завтра, сеньорита.

Девушка огорчилась:

— О-о! Как же нам быть?

— Но если вам не покажется назойливым мое предложение, то вы можете лететь сейчас же, со мной, — приятно улыбаясь, предложил незнакомец.

Девушка перевела разговор отцу.

— Я очень спешу, — кивнув пожилому сеньору, сообщил тот, — передай этому господину, что мы рады воспользоваться его любезностью. Но… выходит, что у него есть свой самолет?

— Да, да, — словно поняв, о чем идет речь, ответил незнакомец, — у меня есть самолет. Небольшой, но очень надежный.

Только теперь спутник девушки заметил крупные бриллианты в запонках и булавке незнакомца. Пробежался взглядом по его дорогому костюму. Почувствовал неловкость.

— Мы будем очень вам признательны, — робея, сказал он, — но… мы ограничены в средствах. Девушка, краснея, перевела.

— О, это не имеет значения, — улыбнулся любезный сеньор. — Мне нужно туда же, куда и вам. Не лететь же в одиночестве.

— Мы будем вам очень признательны, — повторил спутник девушки.

Он протянул руку, с поклоном представился:

— Анатолий Горов, инженер-гидротехник, лечу вот с дочкой по контракту.

Любезный сеньор, улыбаясь, пожал руку инженеру, коснулся губами изящных пальчиков девушки, представился:

— Друзья зовут меня Энрике Диас.

Через сорок минут маленькая двухмоторная «Чесна», покинув аэропорт Мехико, взяла курс на юг.

Радушный сеньор Диас вслушивался в милую болтовню молоденькой спутницы, щебетавшей без умолку то по-русски, то по-испански.

— Папа нервничает, потому что опаздывает, — рассказывала девушка, — он специалист по гидротехническим сооружениям. В порту Коацакоалькос уже вторые сутки простаивают корабли из России. Всякие драги и землечерпалки. Простой — это очень дорого, а без папы они не могут начать работы. Мы не понимаем, почему нас никто не встретил.

— Всякое случается, юная сеньорита, — успокоил ее сеньор Диас. — Во всем есть смысл, и все имеет значение. Люди порой не понимают знаков судьбы…

— Сеньор Диас, — голос пилота, снявшего наушники, прозвучал напряженно. — Погода ухудшилась. Нам не следовало вылетать из Мехико. Грозовой фронт движется с залива. Метеорологи предупреждали…

— Что могут знать твои метеорологи о воле богов, Рауль? — безмятежно улыбаясь, прервал пилота сеньор Диас.

Как ни странно, но летчик успокоился. Он изменил курс, уводя машину от берега Мексиканского залива. Вскоре под крыльями «Чесны» поплыли горы, рассеченные речушками, стремящимися к морю.

Первый порыв урагана настиг самолет над горами. Машину тряхнуло, как на гигантской колдобине, затем она ухнула вниз. Пассажиры вцепились в ремни безопасности. Руки пилота побелели от напряжения, сжимая штурвал.

Девушка охнула, закрыла глаза: Ее отец, стараясь подражать невозмутимости сеньора Диаса, принялся ее успокаивать.

Ураган подхватил самолет. Натужно ревущую моторами «Чесну» швыряло, как щепку в океане. Люди оцепенели, лишь пилот продолжал сражаться с грозной стихией. Молнии, огненными столбами проносясь мимо, освещали напряженные лица инженера Горова и его дочери.

Один лишь сеньор Диас продолжал улыбаться. Безмятежно, даже счастливо посверкивая своими раскосыми глазами, он что-то бормотал.

Объятая ужасом девушка теребила рукав отца. Слова ее тонули в грохоте бури и реве изнемогающих от непосильной нагрузки моторов. Сеньор Диас нежно коснулся пальцами ее обнаженного плеча, склонился к ней.

— Не нужно бояться, юная сеньорита, — оптимистично прокричал он. — Все закончится благополучно.

Девушка округлившимися от ужаса глазами всматривалась в лицо Энрике Диаса, лучащееся счастьем. Шляпа сеньора слетела, обнажив его странную, яйцевидную, обритую наголо голову. Чем-то жутким и необычным веяло от него. И эта пугающая веселость… Его улыбка… Он походил…

«На статуи с острова Пасхи. Только они не улыбаются…» — подумала девушка.

Сердце ее сжалось, забилось тревожно, она испуганно оглянулась на отца, как бы ища у него защиты. Мелькнула мысль: «А вдруг этот страшный человек специально завлек нас сюда, в бурю, в ревущую тьму…»

Девушка в ужасе отшатнулась от сеньора Диаса, Дрожа, прижалась к отцу.

Молния сверкнула совсем рядом с крылом «Чесны». Самолет содрогнулся. Его левый мотор чихнул, грохотнул выхлопами и заглох. Остановился пропеллер. «Чесна» подбитой птицей легла на крыло, заскользила вниз. Все ближе, ближе к невидимым горам, ощерившимся скалистыми пиками.

— Господи, господи, помоги, — шептали губы девушки.

Ее ослепительно белые зубки выстукивали дробь. Она вцепилась в руку отца. В широко открытых глазах застыл ужас. Отец девушки, вжавшись в кресло, всеми силами старался сохранять самообладание, но и в его глазах метался страх.

Пилот лихорадочно терзал стартер, пытаясь запустить аварийный мотор.

— Сеньорита! Сеньорита!

Диасу удалось перекричать грохот урагана. Девушка обернулась. Светясь доброй улыбкой, сеньор Диас протягивал ей какой-то предмет.

— Нет!! — закричала девушка.

Душа ее переполнилась беспричинным страхом. Она не понимала, почему отказывается. От чего отказывается.

— Нет!!

Но сеньор Диас, склонившись к самому ее уху, прокричал:

— Боги моей земли спасут вас.

— Нет-нет, не надо. — Девушка дрожала и уже ничего не понимала.

— Я открою вам выход, — настаивал сеньор Диас.

Он отстегнул ремень, чтобы дотянуться до девушки, и набросил на ее шею медальон. Скорее амулет.

На тонкой золотой цепочке повис, вырезанный из зеленого нефрита, свернувшийся в кольцо ягуар с лицом младенца.

И в тот же миг второй мотор «Чесны» остановился. Пилот откинулся на спинку кресла, даже не пытаясь запустить двигатели. Лицо его было спокойно. Он обернулся к сеньору Диасу, и они обменялись улыбками.

Самолет швыряло и вертело. Руки пилота лишь слегка придерживали штурвал.

— Мы теперь разобьемся? — жалобно спросила девушка.

— Нет, — улыбаясь, ответил сеньор Диас. — Сейчас вы все поймете. Вам ничто не грозит. Я расскажу…

И он заговорил. Удивительный язык, звучный и насыщенный согласными, заполнил кабину падающей «Чесны». Девушка перестала дрожать, вслушиваясь в чарующую музыку этой речи. Совершенно непонятной и… такой понятной…

* * *

Четыре ветра легли у ног Атуэя. Вздрогнул творящий лики богов. Исповедался камню. Играя, скользнули ветры под золото рек, текущее с плеч Атуэя.

Сколько золота скроет холод души? О, сколько золота!

Кожа древних рептилий терзает тело. Шипастая, вросшая в плоть. Вздрогнули ветры, ткнувшись в злобу рептилий. В дремлющий холод, пьющий горячую кровь. Кровь Атуэя!

Сколько крови нужно бездушной злобе? О сколько крови!

Четыре ветра лизнули ноги.

Четыреста лунных дней ждал их Мастер. Рыдала Земля Любви обреченно.

Псами ветры легли к ногам Атуэя.

Четыре ветра!

Горячий ветер — дитя пустыни. Дыханье страсти.

Ласковый ветер — любимец равнин лесистых.

Гордый ветер — отпрыск вершин непокорных.

Свирепый ветер — пасынок белых просторов. Шквальная злоба смерти.

Четыре ветра.

Четыре корня души!

Прекрасным днем полнолуния, в праздник Белой Змеи, роздал душу ветрам Мастер. Роздал, утратив любовь. Утратив надежду.

Взвились ветры. Дохнули в лицо Атуэю стужей. Дунули зноем. Оседлали стороны света.

Сколько лун мчались к дому ветры? О, сколько лун!

Свирепый достиг Края Мира. Не медлил. Замер, кружась с разбегу. Воин с мечом из седого металла путь заступил. Заскулил, умоляя, ветер.

Дар Атуэя потребовал стражник. Скрылся ветер, стеная. Сгинул в белой пустыне.

Севера царь всемогущий отнял добычу стража.

Отдал Горячий ветер царю Пустыни бесценную ношу.

Заплатил за свободу душой Атуэя Гордый ветер царю Непокорных горцев.

Плача отдал достояние Ласковый ветер царю Лесной благодати.

Четыре стороны света — четыре части души.

Сколько лун стенала душа Атуэя! О, сколько лун!

Царь Царей собрал воедино душу. Обезглавил владык надменных.

По следам памяти предков добрел Атуэй до цели. До дворца Всемогущей Власти. Тысячу мер нефрита сложил он у ног владыки.

Лишь рассмеялся великий.

— Я отберу твой нефрит, Мастер. А за душу куплю рабыню. Прекраснейшую из смертных. С кожей весеннего аромата.

Я обрету Забаву!

Тщетны мольбы Атуэя. Нет у царей состраданья. Покинул Мастер Всевластье. Омыл шипастую кожу.

Власть заразна!

Обнялись ветры. Взметнулись над Розовым морем. Подперли небо воронкой. Обрушили силу гнева. Рухнул дворец Всевластья. Прах Владыки развеян.

Бережно вынесли ветры рабыню. Оставили на дороге. Путь указали к Синим озерам. Оставили обнаженной. Ту, что стала бесценной.

Сколько лун шла рабыня к Священным Водам! О, сколько лун!

Пот со лба катился на груди. Падал с сосков животворной влагой.

В пыль! В пыль!

Родники оживили землю. Сады расцвели за спиною.

С полпути ее встретил Мастер. Священную воду принес он. От Синих озер. В кувшине из Глины неба.

— Сколько лун шла ко мне ты? Сколько лун! Омыл синевой ее тело.

Ответ упал, как сухая пальма. Слово царапнуло веткой.

Легко улыбнулся Мастер. Взглянули они друг на друга. Глаза их соком алоэ смазали трещины тела. Шелухой прошлогодней спала шипастая кожа рептилий.

Стража схватила их, скованных счастьем. Смерть посулила, Пернатым Змеем поклявшись.

За разврат! За святотатство!

Перед казнью украсил Мастер плечо рабыни рисунком. Легкий кораблик вздрогнул, поплыл по атласной коже. Ожил, слегка качнулся. Хлопнул приветливо парусами.

— Татуированная Аматтальма, — Мастер назвал ее имя. — Ты обретешь свободу! Любовь моя больше безумья. Любовь моя выше смерти.

Не думай! Взойди на корабль. Плыви.

Спасайся!

Смахнула слезу Аматтальма. Коснулась рукой рисунка. Закрыла глаза. Шагнула на зыбкий кораблик.

Ожил он, унося Аматтальму.

Прочь от смерти!

Прочь от неволи!

В Землю Вечной Любви.

Вновь покрылся Мастер кожей рептилий. Ускользнул, шелестя травой. Замер, питаясь лучом закатным.

Долго ли ждать вас, четыре ветра?

Долго!

* * *

«Чесна» вынырнула из водяной мглы. Буря иссякла внезапно. «Дворники» смахнули со стекол остатки дождя. Пассажиры ахнули. Самолет приближался к скалистой гряде. Видны стали даже трещины, струящиеся по грубому камню, омытому ливнем.

Сеньор Диас просветленно смотрел на приближающуюся гибель.

Пилот ожил. Руки его уверенно потянули на себя штурвал — самолет, едва не чиркнув хрупкими крыльями по утесам, накренился, заскользил в полной тишине у самых скал. Крылья «Чесны» поймали восходящий поток воздуха. Самолет взмыл, вновь развернулся и начал тихо планировать в ущелье. Лишь ветер шелестел вдоль крыльев.

Инженер Горов, вжавшись в кресло, все так же, с мучительным страхом ожидал конца полета. А вот девушка взирала на происходящее уже с безмятежным весельем, как и сеньор Диас.

— Не нужно волноваться, сеньор Горов, — успокоил инженера Энрике Диас.

— Да, да, папа, — улыбаясь, перевела девушка. — Не волнуйся. Все будет хорошо. Рауль благополучно посадит самолет.

Отец вымученно улыбнулся.

— Все, — хрипло заявил он, — больше никогда не рискну оторваться от земли. Рожденный ползать летать не может.

— Вы не правы, — усмехнулся сеньор Диас.

— Папа, ты не прав, — рассмеялась и дочка. Уверенность летчика, веселое спокойствие Энрике Диаса и дочери понемногу передались Горову. Он, заметно приободрившись, поглядывал на Рауля, уверенно пилотировавшего самолет, превратившийся в планер.

Далеко внизу, в ущелье, глаза пилота заметили тонкую линию автомобильной дороги. Рауль дал возможность «Чесне» потерять высоту, вновь развернул ее, ловя восходящий поток. Снизился.

Машина скользнула к мокрому асфальту. Чуть помедлила, выбирая участок поровнее. Мягко коснулась дороги. Шум колес, катящихся по асфальту, музыкой прозвучал в ушах пассажиров.

«Неужели мы живы?» — подумал Горов.

ГЛАВА 6

Вернувшись в Москву, я тут же включилась в налаживание семейных отношений. «Налаживание» — крепко сказано, учитывая, что мой муж уже не мой муж, а семейные отношения у него теперь сплошь с моей подругой.

Но надежды я не теряла, не вешала нос, а героически решила вернуть себе то, от чего отказалась не так давно практически добровольно. На этот раз я Юльку донимать не стала, сразу позвонила Евгению на работу. Он не удивился и не обрадовался.

— А, это ты, — вяло откликнулся он, явно стараясь меня обидеть.

Я не пошла у него на поводу, прекрасно понимая, что он уязвлен. Евгений всегда считал, что я слишком много внимания уделяю подругам, в последнюю нашу встречу вышло, что я и вовсе не ему отдала предпочтение. Каким-то там Тамарке и Алиске. Потому-то я и решила сразу брать быка за рога. Не раздумывая, сказала:

— Женя, Алиса умирает! — Он взревел:

— Что-о-о?!

— Да, — подтвердила я. — Когда ты ушел, она потеряла сознание и осталась жива лишь благодаря тому, что я к ней примчалась.

Видимо, речь моя оказалась слишком пространна. Евгений успел прийти в себя и даже обзавестись сомнениями. Зря я дала ему опомниться.

— Соня, опять ты за, свое? — спросил он. — Ну сколько можно выкручиваться? Я устал. Оставь меня в покое. Дай мне жить.

— А кто тебе не дает, кто не дает? — глупо хихикая, спросила я. — Только Алиска действительно умирает непонятно от чего.

— У нее есть Герман, — напомнил Евгений.

— Герман в командировке, — укоризненно сказала я. — Ты бы бросил своего Серегу, если бы он нуждался в помощи?

Затронув святое, я, как ни странно, выиграла. Евгений сначала вызверился. Закричал: «Серегу не трожь!», но одумался и сказал:

— Ладно, проехали. Я тоже немного не прав. Нужно было дождаться конца вашей болтовни. Но, Соня, честное слово, порой ты бываешь…

— Невозможной, — подсказала я, не веря своим ушам.

«Господи, — подумала я, — за что ты мне, грешной, такое счастье посылаешь? Голову на отсечение дам, Женька настроен на мир. Думаю, Юлька его уже достала. Видимо, и в самом деле все познается в сравнении. Ничего, после Юльки он еще и не так оценит меня! После Юльки он будет носить меня на руках похлеще, чем Герман Алиску!»

— Да, — согласился со мной Евгений, — Тамарка права, ты действительно невозможная, но я поделать с собой ничего не могу, люблю тебя, дуру, и все.

«Как милы наши мужчины, — замирая от счастья, подумала я, — даже признаваясь в любви, они норовят нагрубить. Это все от излишней стеснительности. Застенчивые до грубости».

— Я тоже, дура, тебя люблю, — призналась я, и этим же вечером Евгений был у меня.

На этот раз я развернулась по полной программе. Не буду описывать подробно. Скажу только: прическа, платье, туфли — просто блеск!

Я и Евгений сидели при свечах в гостиной, слушали англоязычные песни, пили французское вино, закусывали швейцарским сыром и вспоминали первые дни нашей любви. Оба сгорали от страсти и бросали красноречивые взгляды в сторону спальни. И оба героически держали себя в руках, не желая обнаруживать запредельную степень чувств. Я из понятных соображений: из женской гордости, нечего ему думать, что я от него без ума. А по какой причине сдерживался Евгений — понятия не имею. Думаю, из вредности и глупого упрямства, присущего всем мужчинам без исключения.

Наконец Евгений сдался, покинул кресло, обнял меня, страстно выдохнул:

— Соня, я так соскучился…

И в этот значительный момент раздался телефонный звонок. Памятуя о подозрительности Евгения, я трубку сняла, настраиваясь на разговор, но разговора не состоялось.

— Соня, — пролепетала Алиса, — я умираю. Если в чем виновата перед тобой, прости, прости…

И она повесила трубку. Я в растерянности посмотрела на Евгения и прошептала:

— Алиса опять умирает…

Он почему-то взбесился:

— Что значит «опять»? Ты же утверждала, что она умирает, так почему «опять»?

Я ничего лучшего не придумала, как оправдываться.

— «Опять» потому, что она то умирает, то оживает, то снова начинает умирать, — промямлила я, чем окончательно разозлила Евгения.

— Ты совсем завралась! — рявкнул он, вылетая в прихожую. — Еще неизвестно, кто тебе звонил! Я, как дурак, примелся со своими объяснениями, а у нее не нашлось и часа, чтобы спокойно посидеть! Э-эх! — заключил он, хлопнув дверью.

Я, прижимая трубку к груди, застыла, не в силах поверить в то, что произошло.

«Он ушел? — стучало в висках. — Ушел? Снова? Чертова Алиска!!»

Вспомнив про нее, я вспомнила, что Алиска умирает. Я попыталась дозвониться до бедняги, но безуспешно. Тогда я позвонила Симочке. Взведенная мной, она помчалась к Алисе, но вскоре вернулась.

— Соня, Аля не открывает дверь, — дрожащим голосом сообщила Симочка.

— Дуй к Марго, у нее есть ключи, — скомандовала я и бросилась упаковывать чемодан.

Позвонила Симочка. Она была в панике, куда-то подевалась Марго. Я тоже запаниковала, злясь на Евгения, на обстоятельства, на бестолковость Симочки. Будь я рядом с Алисой, не возникло бы таких проблем, уж я бы отыскала Марго. Тьфу! Да на кой мне она нужна? У меня у самой есть ключи от квартиры Алисы.

Я забросила чемодан в багажник, села за руль «Мерседеса» и помчалась в Санкт-Петергбург.

* * *

Едва я вышла из лифта, как на лестничную площадку выпорхнула Симочка.

— До сих пор не нашла Марго! — заламывая в отчаянии руки, закричала она. — Соня, нужно слесаря вызывать!

— Зачем? — удивилась я, шаря по карманам в поисках ключей.

— Чтобы дверь ломать. Отыскав ключи, я смело заявила:

— Дверь ломать не придется.

Мы вошли в квартиру. Алиса лежала на полу в холле в двух метрах от дивана. Ее прекрасные широко распахнутые глаза казались безумными. Губы шевелились, не издавая ни звука, руки беспомощно скользили по паркету.

— Алиса! — закричала я. — Алиса!

Она вздохнула и еле слышно прошептала:

— Со-оня…

— «Скорую»! — взвизгнула Симочка, бросаясь к телефону.

«Скорая» приехала быстро — Симочка их застращала, сказала, что гибнет известная художница. Я добавила масла в огонь, по ходу расписывая Алискины недуги.

Медики так впечатлились, что, недолго думая, погрузили Алису на носилки и помчали в клинику. Мы с Симочкой следом. В приемном отделении я щедро раздавала автографы, требуя особого внимания к себе и к пациентке.

— Вы должны подвергнуть мою драгоценную Алису тщательнейшему обследованию! — взывала я. И ее подвергли. И ничего не нашли.

— Для своего возраста она практически здорова, — сказал профессор.

— Здорова? — хором закричали мы с Симочкой. — А как же обмороки?

Профессор пожал плечами:

— Единственное, что можно выделить, так это ее редкую впечатлительность.

Я рассердилась:

— С этой своей впечатлительностью она всю жизнь жила, но в обмороки никогда не падала. Скорей падали от нее остальные, живущие рядом.

— И все же, думаю, что обмороки отсюда, — важничая, произнес профессор. — Полезно, впрочем, понаблюдаться у невропатолога и, не пугайтесь, у психиатра.

«Вот до чего Алиска дожила, — подумала я, — уже и Фаня ей пригодилась».

В тот же день я позвонила Фаине и подробнейшим образом ввела ее в курс.

— Ну вы даете, — гаркнула она. — Если б я и взялась за Алиску, так лечила бы ее только от врожденного идиотизма.

Здесь я вступилась за подругу.

— Она умом не блещет, это да, — согласилась я, — но и подозревать ее в идиотизме не вижу причин.

— Как же? — удивилась Фаина. — Она же во всем слушается тебя, что характеризует ее исключительно как идиотку.

— То, что Алиса слушается меня, — парировала я, — говорит о ее уме. Его хватило, чтобы разобраться, кого надо слушаться, чего не могу сказать о тебе.

Я возмущенно бросила трубку и постановила:

— Алиса! Ты абсолютно здорова!

— Все так говорят, — уныло согласилась она. Я призадумалась. И в самом деле, как-то странно развиваются события. Все заверяют, что Алиса здорова, а бедняжка чахнет прямо на глазах, и никому нет до этого дела. Безобразие!

— Скажи, дорогая, — спросила я, — когда это началось? Ты помнишь тот день, когда первый раз почувствовала себя плохо?

— Да, — ответила Алиса, — хорошо помню. Мне стало плохо сразу после вернисажа. До этого я была счастлива и здорова, на вернисаже, ты же помнишь, тоже от радости сходила с ума, всех друзей собрала, ликовала… А на следующий день с трудом поднялась с постели, хотя накануне почти не пила. Так, бокал шампанского, бокал шампанского…

Я вспомнила слова Марго. «Сглазили ее эти стервы, сглазили», — сказала она.

«Так вот о ком идет речь, — наконец догадалась я. — Под стервами Марго имела в виду подруг Алиски: Фаину, Лору, Нюрку и Карину».

— Понятно! — воскликнула я. — Слишком ты радовалась. Кому-то радость твоя костью поперек горла встала. Признаться, я считала глупостью твою затею с колдуньей, но теперь так не считаю.

Алиса воспряла духом. Начала рассказывать, что Марго отыскала ей приличную ворожею, которая и прошлое, и будущее видит, и любое проклятье может снять, и приворожить, и все остальное.

Я поинтересовалась:

— Кстати, а куда подевалась твоя Марго?

— Ах, — вздохнула Алиса, — Маргуша сказала, что и шагу не ступит в мой дом, пока я не посещу ворожею. Она вообще уехала в деревню к маме.

— А мы сегодня же и поедем к ворожее, — скомандовала я.

* * *

Ворожея отнеслась к своим обязанностям серьезно, долго крутила Алису, выспрашивала о ее болячках, непонятно с чего вдруг заинтересовалась ее позвоночником, потом напоила нас кофе, разложила карты, бросила кости и вынесла приговор.

— Сглазили! — сказала она. — Сглазили из-за крашеной ткани!

— Нельзя ли поподробней, — попросила я, по собственному опыту зная уже, как тяжко извлекать информацию из ворожей.

— К чему подробности? — удивилась она. — Тут лечить надо, сильно лечить. Лечиться будете? — с надеждой спросила она Алису.

— Будем, — решительно ответила я за подругу.

— Тогда устраивайся вон на том диване и не мешай, — скомандовала ворожея.

Она извлекла из антикварного шкафа зеркало.

Поставила на стол металлическую плошку и сноровисто развела в ней огонь, используя для этого сухой спирт.

Широким жестом ворожея провела зеркалом над головой Алисы. Подняла глаза к потолку и заунывно загундосила:

— О, Предвечный! О, Предвечный царь! Бог неизреченный, создавший все из любви к людям и для блага их. Воззри на меня, Алису, твою недостойную слугу, на мое чистое намеренье. Удостой послать ко мне ангела своего Анаеля…

«С таким лечением и Марго отлично справилась бы, — подумала я. — Молитву к гномам весьма шустро читала».

Между тем ворожея бросила в огонь щепотку желтого порошка, и в комнате запахло шафраном.

— Предлагаю тебе курение, о боже мой. Триединый, благий, стоящий превыше херувимов, — громогласно сообщила она.

Я заскучала, Алиса же преисполнилась благоговения. Заметив это, ворожея вдохновилась, раскраснелась от удовольствия, заважничала. Она сунула зеркало в дым, струйкой поднимающийся над плошкой, и жалобно запричитала:

— Приди, Анаель, приди! Приди ко мне добровольно…

Я же мысленно добавила: «Пока по-хорошему просим».

Ворожея, словно услышав мои мысли, сердито буркнула:

— От вас плохая энергия исходит.

— Мой бывший муж целиком с вами согласен, — ответила я.

— Со-оня, — взмолилась Алиса.

Взгляд ее был полон укора. Я примолкла, а ворожея, торжествуя, продолжила свое дело.

В общем, это все довольно долго тянулось; я умирала с тоски. Скукотища невообразимая. Лучше бы на эти деньги раз сто сходила в оперу. Ворожея, по-моему, уже повторяться начала, но все же до конца процедуры добралась. Передать не могу моей радости, когда она, повизгивая, закончила:

— Восхваляемый небесными духами, живущий и царствующий в вечности! Да будет так!

Алиса была близка к оргазму, когда ворожея истово перекрестила зеркало и облегченно сказала:

— На сегодня все.

— Как это все? — изумилась я. — Алиса что же, выздоровела?

— Ишь, какая скорая! — возмутилась ворожея. — Сорок пять дней еще повторять процедуру буду. Тогда зеркало окурится и в нем появится Анаель в виде прекрасного ребенка. Вот тогда его можно просить исполнить все желания.

— Какие желания, какие желания? — заинтересовалась Алиса.

— А любые, — махнула рукой ворожея. — Можно ту, что сглазила тебя, совсем извести. А можно порчу на нее наслать. Ну уж само собой нужно просить, чтобы Анаель с тебя снял порчу.

Ворожея шустро собрала все свои магические вещички.

— Ты бы заплатила, милая, — сказала она, обращаясь почему-то ко мне.

— Сколько? — спросила Алиса.

Наглая ворожея назвала такую сумму, что у меня дыхание перехватило. Я перемножила ее на сорок пять дней и пришла в ужас.

— Нельзя ли что-нибудь покороче и поэффективнее? — поинтересовалась я и мысленно добавила: «И подешевле».

— Можно, — кивнула головой ворожея. — Но за этот сеанс плату все-таки внесите. Иначе Анаель разгневается.

— Ладно, — согласилась я, — заплатим, но только после окончательного излечения.

Поумневшая ворожея на этот раз связываться со мной не стала, а увела Алису в другую комнату.

Лечила она ее там недолго, а сумму запросила, на мой взгляд, астрономическую. Я попыталась спорить, но Алиса безропотно заплатила.

— Скажите хотя бы, когда она выздоровеет? — в глубине души обливаясь слезами, спросила я.

— Уже здорова, — отрезала ворожея, и мы отправились домой.

Через каждые десять минут я интересовалась у Алисы:

— Как ты себя чувствуешь?

— Лучше, лучше, — улыбалась она. Когда мы проезжали мимо цветочного салона, она попросила притормозить.

— Зачем? — удивилась я. Алиса загадочно улыбнулась.

— Сонечка, ты знаешь, что нынче в моде бутоньерки? — спросила она.

— Знаю, — ответила я, — и очень люблю приколотые к одежде цветы, но они, к сожалению, недолго живут.

В глазах Алисы появился озорной блеск.

— В этом салоне продаются чудесные бутоньерки с каким-то французским составом! — ликуя, воскликнула она. — Представляешь, цветок в такой бутоньерке способен жить дня три, если не неделю. Я подарю тебе, это чудо!

— Зачем? Пойду и сама куплю.

— Ты так много со мной возишься, хочу тебя отблагодарить, — обиженно надула губки Алиса.

— Что ж, пожалуй, я действительно заслужила. Иди, подари мне эту бутоньерку.

Алиса выпорхнула из машины. Вскоре на моем воротнике красовался букетик живых цветов: в малюсенькой пробирке жили три миниатюрные розочки. Прелесть! Прелесть!

Я расцеловала Алису, она же просто торжествовала. Я опять подумала: «Кукла, настоящая кукла».

* * *

— Ах, Соня, — входя в квартиру, воскликнула Алиса, — похоже, колдунья и в самом деле вылечила меня! Пойдем, покажу свою новую картину.

— Пойдем, — сказала я, направляясь в мастерскую исключительно из желания получше рассмотреть Алису — там хорошее освещение.

Пока Алиса хвалилась вдохновением, сподвигшим ее на создание серо-буро-малинового пятна, безобразно расползшегося по холсту, я придирчиво всматривалась в ее лицо. Она действительно посвежела.

— Аля, ты как себя чувствуешь? — спросила я.

Она удивилась:

— Я же сказала, чудесно. Просто великолепно. Можно, останусь в мастерской и немного поработаю?

— Можно, — разрешила я, — но, умоляю, не называй это работой, потому что тогда непонятно, чем занимаются все остальные, приносящие пользу государству, себе и людям.

Оставив Алису с ее мазней, я спустилась вниз. Тщательнейшим образом осмотрела ее квартиру на предмет колдовства. С лупой облазила все углы, исследовала окна и стены, но, кроме нескольких воткнутых в обои иголок, ничего не нашла. Под ковром обнаружилась, правда, еще записка, написанная почерком Марго.

«Глава мертвых пусть прикажет тебе, Владыка, через живого и посвященного змея! Херуб пусть прикажет тебе. Владыка, через Адама Иотхавах! Блуждающий орел…» — прочитала я.

Плюнула и забросила скомканный клочок бумаги под диван.

«Иголки воткнула сама Алиса, — решила я, — писанина Маргушина, в остальном — полный порядок. Но ворожея и не говорила, что Алисе кто-то вредил. Она сказала, что сглазили, следовательно, просто кто-то позавидовал».

Я начала припоминать вернисаж, после которого Алиса пригласила подруг на чашечку кофе. Старательно перебрала в памяти лица всех этих змей и пришла к выводу, что если Алису и сглазили, то все хором. Фаина напилась и назойливо кричала, что обожает ее, но рожа у нее далеко не любящая была.

Лора Ибрагимовна жмурилась от удовольствия. Ласкала Алису взглядом, но в уголках красивого рта затаила змеиную улыбочку.

Красавица Нюрка, лишь только мы вошли в холл, устроилась напротив зеркала и принялась изучать то себя, то Алису, явно сравнивая и, очевидно, приходя к мнению, что сравнение совсем не в ее пользу.

Карина вела себя очень естественно. К ней, увы, придраться я не могла, так искренне выглядели все ее похвалы, но чего еще ждать от артистки?

Много лет армянка Карина выступает в цыганском театре под сценическим псевдонимом «Цыганка Аза», так стоит ли ждать от нее искренности?

Я пришла к выводу, что Алису сглазили сразу все ее подруги, потому она так сильно и заболела.

На следующее утро за завтраком я обнаружила, что Алиса на удивление быстро восстановила здоровье. Она была весела, щебетала без умолку. В конце концов я сказала:

— Дорогая, мне пора отправляться домой, ты же поменьше общайся со своими подругами.

— Кстати, — запоздало вспомнила Алиса, — мы же не обсудили с тобой наш поход к ворожее.

— Как это было возможно, когда ты сразу скрылась в мастерской? — попеняла ей я.

— Так давай теперь обсудим. Мне вот совсем не понятно, что ворожея имела в виду, когда говорила про крашеную тряпку.

— Не тряпку, а ткань, — поправила я. — Совершенно очевидно, что она имела в виду твое увлечение. Ткань — это холст, который ты красишь с утра до вечера.

Алиса растерялась:

— И что это значит?

— Только то, что твои подруги позавидовали твоему таланту, — без зазрения совести солгала я, потому что рассказывать Алисе о том, что они позавидовали ее молодости, красоте и богатству, бесполезно. Алиса до хрипоты будет возражать, убеждая меня, что все ее подруги просто золото.

Услышав же о своем таланте, Алиса призадумалась и согласилась со мной:

— Пожалуй, ты права. Раз я заболела после вернисажа, значит, или Лора, или Нюра позавидовали мне. А может, даже и Карина.

— Фаня в этом деле не хуже других мастерица, — заверила я. — Так что меньше общайся с ними, будешь здоровей. Да и я устала туда-сюда мотаться. Совсем личную жизнь забросила. Кстати, ты бы дала уж ключи от своей квартиры и Симочке. Пожалуй, она единственная не имеет твоих ключей.

— Да-да, — обрадовалась Алиса, — надо и для Симы ключи заказать.

Выдав поручение Симочке приглядывать за Алисой, я отправилась в Москву.

ГЛАВА 7

На этот раз Евгений даже разговаривать со мной не пожелал. Сколько раз я звонила к нему на работу, столько мне и отвечали, что он отсутствует. Мобильный его тоже молчал. Наконец я разозлилась и позвонила Тамарке.

— Тома, — сказала я, — ты должна мне помочь. Такой простой фразой мою Тамарку можно довести до белого каления.

— Мама, ты невозможная! — завопила она. — Чем я могу тебе помочь, когда сама постоянно нуждаюсь в помощи! На носу совет директоров моей компании, а ты лезешь со своими дурацкими просьбами.

Зная, как обращаться с Тамаркой, я с ходу зарыдала. Тамарка сразу смягчилась и спросила:

— Ну что ты там, Мама, мокроту развела?

— Не могу дозвониться до Евгения, — пожаловалась я. — Прогуляйся к Юльке, узнай, жив ли он, или эта змея его до смерти зажалила.

— Ха, Мама, требуешь от нее невозможного, — глупо заржала Тамарка. — После трех лет жизни с тобой у него стойкий иммунитет к любому яду.

От ярости я просто зашлась, Тамарка же, прекрасно осознавая мое состояние, пришла в хорошее расположение духа и подобрела:

— Ладно, Мама, уважу, сегодня же к Юльке схожу, но что я должна передать Евгению?

— Ничего.

— Как — ничего? — возмутилась Тамарка. — Тогда зачем я туда попрусь?.

— Сказала же, поглядеть — жив ли он.

— Ты мне, Мама, голову не морочь, а прямо говори: что задумала? Поспособствовать тебе всегда рада, так что не стесняйся. С Женькой примирение хочешь затеять? Я права?

«Бездна ума, — внутренне возмутилась я. — Так сложно было догадаться, к чему я стремлюсь, а вот поди ж ты, осилила Тамарка эту непростую задачу». — Не для себя стараюсь, — ответила я. — Для кого же?

— Для Саньки. Сколько может жить в деревне ребенок? Этак он совсем от рук отобьется. Сама понимаешь, эта твоя подруга, я имею в виду нашу бабу Раю, она научит его всему плохому. Он уже говорит «здеся» и «тама», а что дальше будет?

— Так привези его в Москву, — посоветовала Тамарка.

Я рассердилась:

— Как ты можешь такое говорить? В Москве он сразу поймет, что мы с Женькой в разводе. Ты же знаешь, он папу обожает. Ни в коем случае не хочу травмировать сына.

Тамарка сразу загоревала:

— Точно, Мама, Саньку травмировать нельзя. Как Юлька, сучка, об этом не подумала, когда Женьку твоего к себе приваживала? Все, Мама, если за дело взялась я, считай, Женька у нас в сумке.

Естественно, я сразу пожелала знать, каким образом она собирается это счастье мне устроить, но Тамарка рявкнула:

— Будешь много знать, скоро состаришься, — и бросила трубку.

Остаток дня я пыталась к ней дозвониться, но вредная секретарша гундосила:

— Тамара Семеновна на совещании.

И так до десяти вечера. Ровно в десять раздался звонок в дверь — на пороге стоял Евгений. Рядом с ним топталась Тамарка. Она торжествовала.

Я пригласила их пройти. Евгений с радостью воспользовался приглашением, а Тамарка заявила, что страшно спешит.

— Ну как я. Мама? — украдкой шепнула она.

— Тома, ты гений, — со всей искренностью заявила я. — Но как тебе это удалось?

— Ты забыла, я заканчивала педагогический, а все мужчины — дети. Но как меня мучает совесть перед Юлькой!

— Иди к черту! — возмутилась я. — У нас святое! У нас ребенок!

— Да, у вас ребенок, — согласилась Тамарка. — Дерзай.

И она убежала.

На этот раз Евгений не стал скрывать своих чувств и сразу сообщил:

— Соня, мы наделали глупостей.

— Еще каких, — согласилась я.

— Надо срочно их исправлять, — сказал он, и мы оказались в спальне.

Все было как в кино. Евгений смотрел на меня влюбленными глазами, я расстегивала пуговицы его рубашки, дальше все закружилось, смешались чувства, ощущения, его губы, руки, голос и…

И снова раздался телефонный звонок. Евгений Дернулся, как от удара электрическим током.

— Если это опять Алиса, — закричал он, — клянусь, вас обеих убью!

Я испуганно прижала трубку к уху и обреченно призналась:

— Это Алиса.

Евгений плюнул, матюкнулся, схватил в охапку свою одежду и выскочил из спальни. Я хотела бежать за ним, но Алиса дрожащим голосом пропищала:

— Со-оня, теперь я точно умираю.

— Аля, что? Что на этот раз с тобой?

— И руки и ноги отнимаются, а по телу бегают мурашки, и дышать не могу. Задыхаюсь! Задыхаюсь!

— Аля, дорогая, погоди, всего минуту, — сказала я, но в прихожей хлопнула дверь.

Евгений снова ушел. Теперь уже навсегда. «Он не простит мне такого унижения, — подумала я. — А как хорошо начиналось…»

— Аля, слушаю тебя, — устало произнесла я, но Алиса прохрипела что-то невнятное, потом раздался шум падающего тела и тишина.

Охваченная ужасом, я бросилась звонить Симочке. Симочка, на этот раз вооруженная ключами, помчалась к Алисе и позвонила мне уже от нее.

— Соня! — кричала она. — Не знаю, что делать, Алиса вся черная! Она задыхается!

— «Скорую» вызывай! — крикнула я и бросилась собирать чемодан.

* * *

Я долго и звонила, и стучала в квартиру Алисы, потом вспомнила, что у меня есть ключи, открыла дверь, но Алисы там не оказалось. Я устремилась к Симочке. Она отпаивала лежащую на диване Алису молоком и кормила таблетками.

— Почему вы здесь? — удивилась я.

— Сима ждет звонка, — сказала Алиса. Я присела рядом с ней, положила руку на ее влажный лоб, спросила:

— Что на этот раз с тобой?

За Алису ответила Симочка:

— Отравление. Ее рвало.

Я рассердилась:

— Так почему, черт возьми, вы еще здесь, а не в больнице?

— Мы же там были, — пропищала Алиса, — Врачи все равно скажут, что я здорова, здорова. Я беспомощно посмотрела на Симу и спросила:

— Она теперь что, до конца жизни может не обращаться к врачам? Лишь на том основании, что когда-то они ей поставили диагноз «практически здорова»?

Симочка пожала плечами, я же скомандовала Алисе:

— Поднимайся, отвезу тебя в больницу.

— Нет-нет, — испугалась она, — Герман будет мне звонить.

— Какой Герман? Посмотри на себя! Ты же полутруп! Встать сможешь?

— Конечно, — Алиса вскочила с дивана, но, покачнувшись, едва не упала на пол. Благо Симочка удержала ее. Я возмутилась:

— Видишь? Видишь? Едва стоишь на ногах!

Вдвоем с Симочкой мы отвели Алису в ее квартиру, уложили на кровать и принялись убеждать, что надо срочно ехать в больницу. Она стояла на своем:

— Ехать бесполезно, я здорова. Дайте мне лучше еще молока, еще молока.

Возмущенная таким упрямством, я принялась ругать Алису, а Симочка отправилась на кухню за молоком. Вскоре мы услышали ее душераздирающий крик.

— Что там? — испугалась Алиса.

Симочка вбежала в спальню, на ней не было лица. Она с ужасом показывала в сторону кухни и беззвучно шевелила губами. Я словно окаменела от страха.

— Соня, — не своим голосом попросила Алиса, — пойди посмотри, что там случилось.

— Боюсь, — призналась я.

— Самой мне, что ли, идти? — Алиса сделала попытку подняться с кровати. Я строго взглянула на Симу:

— Что там? Говори.

Бедняжка не могла вымолвить ни слова. Цепенея от ужаса и мысленно читая «Отче наш», я отправилась в кухню и… обнаружила там трупик кота Шустрика, не так давно подаренного мною Алисе. С криком я вернулась в спальню.

— Что там? — спросила Алиса.

— Шустрик мертв, — сообщила я. — Алиса откинулась на подушку и разрыдалась.

— Мой Шустрик, Шустрик, — жалобно приговаривала она.

— Ну да, Шустрик погиб, но зачем, как говорит Фаня, гнать волну? Я же сама чуть не умерла, когда Сима завопила как потерпевшая. Так же можно и заикой сделаться.

— У меня тоже сердце едва не выскочило, едва не выскочило, — рыдая, пожаловалась Алиса.

Я уставилась на Симочку, которая пришла в себя и виновато пожимала плечами.

— Сама не знаю, что на меня нашло, — оправдывалась она. — Показалось, что-то мне в последнее время чудится всякое, тоже нервы ни к черту.

Посоветовав Симочке лечить нервы, я отправилась обследовать трупик кота. С первого взгляда на беднягу Шустрика складывалось впечатление, что он умер совершенно здоровым. Я сразу вспомнила профессора, убеждавшего меня, что Алиса совсем не больна, и пришла в ужас.

— Срочно едем в больницу! — скомандовала я. На этот раз возражений не поступило.

* * *

Алиса напрасно боялась, что ее и на этот раз сочтут симулянткой. Когда мы привезли ее, трясущуюся от озноба, в приемное отделение, доктор сразу начал бедняжку пытать, что и когда она ела.

— Отравление? — спросила я.

— Отравление, — кивнул доктор. Симочке стало дурно.

— Алиса вчера и меня угощала, — пролепетала она. — И я ела.

— Признавайтесь, как вы себя чувствуете? — спросил у нее доктор.

— Уже плохо. В ногах прямо сейчас слабость появилась.

Доктор усмехнулся:

— Это от страха. Скажите, чем вас угощали?

Симочка задумалась.

— Пловом, — принялась перечислять она, — сыром, тортом, горчицей.

Я тут же заключила:

— Значит, кот сдох не от плова, и не от сыра, и не от торта, и, уж конечно, не от горчицы. Коты горчицы не едят. Наш кот сдох молодым и здоровым.

Доктор удивился:

— Какой кот?

— Шустрик, — пояснила я. — У Алисы неожиданно скончался кот. Алиса, сейчас же говори, что он ел?

— Я кормлю его только сухим кормом, — заливаясь слезами, призналась Алиса.

— В любом случае, — сказал доктор, — вам придется полежать в токсикологии.

ГЛАВА 8

Оставив Алису в больнице, мы с Симочкой вернулись в ее квартиру — одна я возвращаться в квартиру Алисы боялась. Симочке тоже было жутковато. Она настойчиво звала меня к себе, но я сказала:

— Все равно мне придется здесь ночевать, поэтому лучше привыкать сразу, да и чего боимся? Разве что нечистой силы.

— Раньше я не верила в нечистую силу, — поеживаясь, сообщила Симочка.

— Что значит — раньше? А теперь, выходит, веришь?

— Соня, в этом доме происходят странные вещи. Сначала я посмеивалась над Марго, но когда…

Она осеклась и замолчала. Естественно, охваченная любопытством, я начала Симочку расспрашивать, но она лишь мямлила:

— Ерунда, не стоит и разговоров. Наконец я сдалась:

— Не стоит так не стоит. Нам и без нечистой силы есть о чем поговорить. Вот хотя бы об Але…

Я запнулась, потому что громкий раскатистый бой пронесся по квартире, за ним следующий, и еще, и еще, и еще. Били на все лады многочисленные часы, но они постоянно здесь били, так чего же пугаться?

— Нет, я лучше пойду домой! — вскакивая, закричала Симочка.

Она изрядно перетрусила и держалась за сердце. Я ее успокоила:

— Ерунда, Герман захламил часами квартиру. Добро бы били все разом, а то друг за другом, друг за другом. Днем еще этого не замечаешь, а ночью спать абсолютно невозможно. Шум стоит невообразимый, но что делать, если Герман это обожает.

— Лично для меня, — пожаловалась Симочка, — это абсолютно невозможно даже днем.

— Но чего ты боишься? — изумилась я.

— Не знаю. Всего! Просто страшно. Ничего не могу с этим поделать. Я предложила:

— Давай поговорим об Алисе.

Симочка нехотя вернулась в кресло, из которого не так давно выскочила, и вопрошающе уставилась на меня.

— Кот сдох, — сказала я, — Алиса отравилась, а перед этим странными недомоганиями страдала. Что ты об этом думаешь?

Симочка пожала плечами:

— Марго говорит, что ее сглазили.

— Я тоже так считала, но теперь этот вариант не годится. Теперь все гораздо хуже.

— Хуже? — В глазах Симочки появилось смятение. — Что же хуже? Я выпалила:

— Кто-то пытается нашу Алису убить! Симочка хотела возразить, да так и застыла с раскрытым ртом; глаза ее остекленели от запредельного ужаса. Я тоже оцепенела от страха, сердце, казалось, вот-вот выскочит из груди — непонятно откуда, пожалуй, со всех сторон исходил громкий зловещий скрип. Секунду-другую мы к этому скрипу прислушивались, а потом дружно вскочили и с визгом бросились вон из квартиры.

Остановившись на лестничной площадке, мы истошно вопили, глядя друг на дружку. Потом разом замолчали.

— Что за глупость? — сказала я, негодуя на Симочку. — Так на любого можно страхов нагнать. Чего испугались? Ну скрип, так и что?

— Д-да, н-ничего, — неуверенно согласилась она.

— Значит, надо вернуться.

Симочка с визгом отскочила к своей квартире. Я почему-то сделала то же самое.

— Хорошо, — сказала я, — пойдем к тебе.

— Пойдем, — обрадовалась она, но с места не тронулась.

Мне тоже было страшно шевельнуться. Наконец Симочка взяла себя в руки и принялась шарить по карманам.

— В кресле остались мои ключи, — растерянно сообщила она.

— Так вернись и возьми, — уверенно предложила я.

Симочка попятилась:

— Сонечка, сходи ты.

— Ладно, пойдем вместе, это будет справедливо.

Взявшись за руки, мы робко, прислушиваясь к каждому звуку, направились в квартиру. Вошли в холл. Я остановилась на пороге, а Симочка метнулась к креслу, схватила ключи и…

И снова раздался скрип.

На этот раз мы орали так, что, казалось, стены задрожали. Парализованные страхом, мы с Симочкой стояли столбами и «любовались» друг на друга.

Вопили старательно, с надрывом, приседая от натуги. И вдруг мы поняли, что в наш стройный крик вплелся еще чей-то, разгульный. На секунду мы умолкли, вслушиваясь, а когда осознали, что не ошиблись, то грянули с утроенной силой. Следом раздался невообразимый грохот — по ступеням катилось пустое ведро. Я подняла глаза и увидела Марго. Она стояла на лестнице, ведущей в мастерскую и оранжерею, и тоже кричала, причем легко перекрывая и Симу, и меня.

Встретившись со мной взглядом. Марго замолчала и, сплюнув, зло спросила:

— Это вы тут, что ли, орали?

— Как видишь, — ответила я, тревожно прислушиваясь к своему часто бьющемуся сердцу. — Ты, Марго, до инфаркта меня доведешь.

— Это вы меня доведете. Спускаюсь себе из оранжереи и, главное, только что похоронила кота…

— Ты похоронила кота?! — хором вскрикнули мы с Симой.

— Ну да, а что здесь такого? Говорила же, что он не жилец, вот и сдох, болезный. Уж я над ним такую хорошую молитву прочитала.

— Почему — болезный? — удивилась я.

— А разве здоровый? — рассердилась Марго. — Что-то не слышала я, чтобы кто-то умирал при полном здравии. Разве что машина собьет или зять покалечит. Вот мой зять нажрался, зараза, вчера, как скотина…

— Марго, мы не о том говорили, — напомнила я, зная, что если ее не остановить, то до утра можно слушать рассказы о ее непутевом зяте.

— Ну да, — согласилась она. — Мы про кота. Не лежать же ему здесь. Кота похоронила, молитву отчитала и пошла к цветочкам своим. Потом вспомнила, что удобрения забыла, решила спуститься, а тут визг. Я пулей обратно. Прислушалась — тишина. Снова спускаюсь, и снова визг, так кто из нас виноват? Я думала, что сойду с ума или на месте парализует. Из-за чего вы визжали-то? Я промолчала, а Сима призналась:

— Из-за скрипа. Марго изумилась:

— Ну скрип и скрип, ступени скрипят, так орать-то зачем, спрашивается.

Я рассердилась:

— Ну визжим мы себе и визжим, так зачем к нам присоединяться, спрашивается.

— У меня нервы зятем подорваны, — пожаловалась Марго.

— У меня тоже, — присоединилась к ней Сима, но не сталауточнять, чем подорваны ее нервы.

Подумав, я вынуждена была признать, что и у меня нервы ни к черту, тоже, оказывается, подорваны. Судя по всему, разводом с Евгением. Разве до этого меня можно было испугать каким-то скрипом?

Марго спустилась с лестницы, подобрала ведро. Мы с Симой успокоились и присели на диван. Марго рядом пристроилась. Широко расставив ноги и поставив между ними ведро дном вверх, она задумчиво принялась пальцами выстукивать на нем дробь.

— А что это Алиски не видно? — вдруг спохватилась она. — Кота, главное, бросила…

— Алиса в больнице, — сказала я, и Марго ахнула, прикрывая широкой ладонью рот. — С отравлением, — пояснила я.

Марго обратилась к Симочке.

— Вот, — сказала она, — надоело стервам сглаживать нашу, Алиску, начали ее стравливать. А все потому, что я своими молитвами всю нечисть в доме извела. Вот что значит практическая магия. Эти стервы нашу глупышку травят, а она им рада.

Я оживилась:

— Ты тоже так считаешь? Думаешь, эти стервы Алису травят?

Согласитесь, интересный разговор: толкуем о стервах, не уточняя, кого имеем в виду. Впрочем, женщин этим я не удивлю.

— А как еще мне считать? — возмутилась Марго. — На днях прихожу, а эти дурочки пируют, — она кивнула на Симу.

— Что за пир? — заинтересовалась я. — Почему не знаю?

Сима пояснила:

— Алиса продала свою картину. В салоне на Невском выставила, ее и купили. Согласись, нечасто случается такое.

Я согласилась и даже добавила:

— Что и неудивительно.

— Алиса на радостях пригласила подруг, — продолжила Симочка. — Мы поужинали, а потом Алисе стало плохо.

— И кот сдох, — вставила Марго. — И после этого надо думать, что Алиска отравилась сама? Да эти же стервы ее и отравили.

— Какие стервы? — наконец спросила я, и без того догадываясь, о ком идет речь.

— Да Нюрка с Лоркой, — ответила Марго. — И Каринка с этим фельдфебелем в юбке, с Фаинкой усатой. Пировали здесь, а как ушли, Алиска, выходит, концы начала отдавать.

— И кот сдох, — вставила я.

— Коты ладно, — отмахнулась Марго, — коты у нас и без того не живут, а вот Алиску отравили.

— Но почему? Почему? — изумилась Сима.

— Из-за вернисажа, — просветила ее я. — И ворожея так же сказала. Богатство и красоту Алисы подруги как-то еще переварили, а вот когда на горизонте забрезжила слава, тут-то у них терпение и лопнуло.

Сима недоумевала.

— Что, сразу у всех? — спросила она.

— У всех, у всех, — заверила Марго. — Видели, как эти змеи разбрелись по квартире?

Я сразу поняла, о чем она говорит. О том дне, когда Алиса после вернисажа пригласила подруг к себе. Ни Лора, ни Нюра, ни Карина, ни тем более Фаина не видели новой квартиры Алисы, теперь же, увидев ее, все они были просто ошеломлены.

— Голову готова на отсечение дать, что у всех испортилось настроение, — сказала я.

— Еще бы, — поддержала меня Марго. — Нюрка так и шныряла глазами по всем углам. Она же задавака, работает всего лишь в какой-то цветочной компании, а строит из себя принцессу. Видели ее мужа?

— Такой же сноб, — подтвердила я.

— Менеджер по свежему срезу! — Марго сплюнула и пояснила:

— В аэропорту встречает новую партию цветов и сопровождает ее до компании. Экспедитор простой, но ходит в костюме с бабочкой. Смехота! Та еще парочка. Подберутся же такие друг к другу.

Сима вертела головой, переводя взгляд с меня на Марго и ничего не понимая.

— О чем вы говорите? — спросила она. Я пояснила:

— О том дне, когда был вернисаж Алисы. Помнишь, как она пригласила подруг?

— Да-а, — задумчиво ответила Симочка. — Мне тоже показалось, что они все страшно Алисе завидуют. Лора просто сходила с ума, Нюра тоже сидела мрачная, но я никогда не видела их мужей.

Марго даже подпрыгнула.

— Еще бы! — закричала она. — Все эти Нюрки, Лорки, Каринки и Фаинки прячут от нашей Алиски подальше своих мужей, боятся ее красоты.

Я уточнила:

— У Каринки и Фаинки вообще нет никаких мужей, а с мужем Лоры все дружно поругались чуть ли не на следующий день после их свадьбы.

— Ну уж не знаю, — ответила Марго. — Я не была на свадьбе Лорки, но о муже своем она даже не заикается в присутствии подруг. Это я сразу заметила.

Я вспомнила, что Алиса, видимо, чувствуя зависть подруг, как-то старалась перед ними оправдаться за свое счастье. Даже попыталась бросить на Германа тень, что-то лепетала о его измене, успокаивала Фаину и Карину, что не все в ее семейной жизни так гладко, как им кажется. Зря старалась, лишь сильней возбудила их зависть. Вот тогда и появилась змеиная улыбочка на губах Лоры, да и Нюркины лаза как-то подозрительно заблестели. Уж не злорадствовала ли она? Да нет, Алиске никто не поверил. Все знают Германа с самой лучшей стороны.

Я задумалась и выпала из беседы, а между тем Марго и Симочка что-то оживленно обсуждали. Я прислушалась.

— Торт был отравлен, — с напором утверждала Марго. — Его я не ела, терпеть не могу бисквитов. А вот плов попробовала.

— Нет, — горячась, возражала Симочка, — торт я ела и чувствую себя нормально.

Марго тут же выдвинула новую версию:

— Тогда Фаинка насыпала яда в кофе. Его я не пила из-за сердца.

— Но я пила кофе, — разочаровала ее Симочка. — И ела горчицу.

— О чем вы говорите? — заинтересовалась я.

— О том, что Алиску нашу отравили, — просветила меня Марго.

Я только что думала о том же, но из объяснений Марго ничего не поняла, потому что ее не однажды травили.

— Когда? — спросила я. — О каком случае идет речь?

— Отравили в тот день, когда она праздновала продажу картины, — пояснила Марго. Симочка замахала руками:

— Это глупости!

— Нет, не глупости, — рассердилась я. — Так оно и есть. Скажу больше, скажу то, до чего не додумалась Марго: Алису и на вернисаже травили, и потом каким-то образом постоянно подтравливали. Чем еще объяснить тот факт, что Алиска сразу оживала, лишь только к ней приезжала я?

— Чем? — спросила Симочка.

— Лишь тем, что подруги ее теряли к ней доступ. Все они боятся силы моего ума, а потому не решаются делать свое злое дело. Но как только я уезжаю, Алиска сразу же начинает погибать.

Марго со мной бурно согласилась.

— Я думала, что ее сглазили, а теперь уверена — травят! Безбожно травят свои же подружки!

Симочка опешила:

— Все?

— Нет, не все, — заверила я, — а одна, уверена, что одна из них, но кто? Кто чаще остальных приходил к Алисе в мое отсутствие?

Симочка задумалась:

— Все приходили.

Марго подтвердила:

— Приходили все. Не ходят они по одной.

ГЛАВА 9

Едва самолет остановился, пилот вышел, спрыгнул с крыла, достал из багажного отсека раскладную лестницу.

— Сеньоры, сеньорита, — улыбаясь, сказал он, — вы можете размять ноги, пока я буду устранять повреждения. Возможно, очень скоро мы продолжим полет.

— Папа! — обрадовалась девушка. — Мы можем погулять. Пошли! Рауль обещает починить самолет.

Инженер Горов лишь помотал головой.

— Иди одна, дочка, — ответил он. — В мои годы такой стресс быстро не отпускает, — добавил он, скептически глядя на остановившиеся пропеллеры «Чесны».

Дочь чмокнула его в щеку и выпорхнула из кабины. Сеньор Диас, уже покинувший самолет, ласково улыбаясь, наблюдал за девушкой.

Тропический лес, обживший подножия скалистых утесов, напоил воздух ущелья пряными сладкими ароматами.

Девушка подбежала к зеленой стене растений.

— Какая прелесть! — воскликнула она. — Какой воздух! Как легко дышится. Удивительно, я будто вернулась домой!

Сеньор Диас подошел незаметно.

— Это ваша душа, юная сеньорита, — тихо, но многозначительно сказал он. — Она впитывает древнюю магию моей родины.

Девушка нахмурилась.

— Сеньор Диас, — спросила она, — вы так необычно говорили там, в самолете. На каком языке?

— Это древний язык, — загадочно улыбнулся Энрике Диас. — Его уже мало кто помнит.

— Древнеиспанский? — уточнила девушка. Сеньор Диас покачал головой:

— Нет. Наш язык на тысячи лет старше. Девушка растерялась:

— Этого не может быть. Я знаю только испанский, как же так?

— Однако вы все поняли, юная сеньорита, — улыбнулся сеньор Диас.

— Да…

Она изумленно замолчала. Задумалась. Но вскоре рассмеялась:

— Вы разыгрываете меня! Рассказ был на испанском! Я же все поняла! Это какой-то диалект.

— И все же я говорил на своем родном языке. Языке древних ольмеков, — с гордостью сообщил Энрике Диас. — Он доступен для понимания, но… лишь тому, кому доступен.

— Ах, сеньор Диас, вы шутите, а я серьезно хочу знать. Ваш рассказ звучал так поэтично. Я и вправду все поняла, но не до конца. Кто она, Аматталь-ма? А мастер?

Сеньор Диас ничего не ответил и обернулся назад.

— О! — воскликнул он. — Кажется, Рауль готов продолжить полет.

…"Чесна" легко оторвалась от асфальта горной дороги, по которой за все это время не проехал ни один автомобиль. Самолет взмыл над ущельем, поднялся выше скал и уверенно лег на курс. Моторы работали надежно и ровно. Рауль вел оживленную беседу с диспетчерами.

Через час с небольшим самолет Энрике Диаса совершил посадку в портовом городе с трудным названием Коацакоалькос.

Сеньор Диас был любезен до конца. Он вызвал из порта представителей администрации, безмерно удивленных тем, что русский инженер прибыл в город на частном самолете влиятельного банкира.

Тепло попрощавшись с Горовым, Энрике Диас поцеловал пальчики девушки.

— Мы еще увидимся, юная сеньорита, — сказал он, глядя ей в глаза. — Обязательно увидимся.

Как только машина с его русскими спутниками покинула аэропорт, лицо благодушного сеньора Диаса превратилось в бесстрастную маску. Он быстро прошел к роскошному «Линкольну», вызванному для него, и тихо проговорил в трубку автомобильного радиотелефона:

— Она вернулась.

Телефонный собеседник банкира долго о чем-то говорил. Энрике Диас лишь кивал иногда, не отвечая, но в конце устало сказал:

— Нет, Диего. Нет. Я слишком стар. К тому же… Понимаешь, другая культура, другой народ. И, главное, время. Оно так изменилось и изменило ее.

Собеседник сеньора Диаса вновь, видимо, принялся возражать, но банкир твердо стоял на своем.

— Нет! — отрезал он. — Мы выберем другой путь. Ты прав, конечно, люди остались людьми, но каждому времени присущи свои законы.

Он вновь послушал доводы собеседника, вздохнул. Кивнул, соглашаясь:

— Что ж, пусть будет по-твоему. Спросим Его.

На том сеньор Диас прервал разговор.

* * *

Их было пятеро в зале заседаний. Они расположились за огромным круглым столом, занимавшим почти всю площадь зала, сверкающего стеклом и никелем. Очень разные, они неуловимо походили друг на друга.

Бронзовые, застывшие, словно маски, лица. Взгляд, источающий мудрость и понимание. Наголо обритые головы, удлиненные, удивительной яйцеобразной формы.

Старейший, занимающий единственное кресло с высокой спинкой, встал. Поклонился церемонно и медленно. Сказал своим редкостным низким голосом на языке, который понимают не больше пятидесяти людей планеты:

— Братья. ОНА вернулась!

Бронзовые лица остались бесстрастными, но словно шум пробежал по кругу, будто возгласами удивления и восторга взорвался зал.

— Братья! — голос старейшего взлетел, выдавая напряжение. — Я, Верховный жрец и правитель народа Амару! Я говорю вам: ОНА вернулась! Теперь мы обязаны провести обряд. Но я знаю жизнь. Я уверен, что в этом мире нельзя жить по предписанному. Мы погубим ЕЕ. Обряд не может быть полным.

Возникли разногласия. Повинуясь нашим обычаям, мы обязаны спросить Гранитного. Пусть разногласия разрешатся!

Мудрые и понимающие глаза продолжали смотреть на банкира. Ни один мускул не дрогнул на лицах. Ни одна голова не качнулась, но словно ветерок согласия обежал кольцевой стол.

— Что ж, — резюмировал старейший, — я рад. Голос его утратил напряжение. Стал обыденным, деловым.

— Уаскар, Гуама, — обратился он к двум из собравшихся. — Все ли готово к встрече?

Названные кивнули и встали. Двигаясь плавно, почти неслышно, внесли в зал изящные золотые светильники, наполненные ароматным маслом. Осторожно всыпали в диковинные лампады темный порошок, помешивая его нефритовыми палочками. Установили по светильнику рядом с каждым из пятерых. Положили перед собравшимися крупные квадратные камни — нефриты с барельефами: младенец с головой хищного ягуара. Медленно, торжественно заняли свои места.

Взгляды всех сосредоточились на старейшем. Пальцы правых рук легли на нефритовые барельефы.

Старейший встал. Надвинул на глаза темную повязку и голосом, исполненным священного трепета, начал молитву:

— Я Верховный жрец храма Белого Ягуара, правитель народа Амару, плачущего о Стране Дождя и Тумана, прошу Высшей Благодати! Понимания! Прозрения!

Он вскинул руки, и зал наполнился грохотом невидимых барабанов. В перестук их вплелись хлопки сотен ладоней. Мелодичные выкрики «Аоа-ту, аоа-ту!» гармонично наложились на хлопки и дробь ударных инструментов.

Старейший опустил руки, развел их, резко хлопнул ладонями. Светильники перед собравшимися испустили струйки голубоватого дыма, удивительно быстро наполнившего большой зал. Он вновь хлопнул в ладони, и светильники вспыхнули неярким голубоватым пламенем, вокруг которого сгустились клубы голубого дыма.

«Аоа-ту, аоа-ту, аоа-ту», — однотонно молил о чем-то невидимый хор.

Вздрогнули, заколебались прикрытые голубым туманом контуры современного зала. Исчезли стены. Пятеро бритоголовых, меднолицых мудрецов повисли в искрящемся переливающемся светом пространстве.

Из матово светящейся белизны выступили очертания низкого храма, стоящего на холме. В центре базальтовой плиты, за которой вздыбилась в небо мрачная Большая пирамида, четко обозначились ритуальный двор и Великая гробница.

Раздвинулись каменные колонны. Перед вычурным алтарем Великой гробницы свечение стало ярче.

Но черное зеркало из полированного агата принялось жадно поглощать пульсирующий свет. Он уходил и уходил в бездонную черноту камня, пока освещенными не оказались лишь пятнадцать нефритовых фигурок.

В ограде из ритуальных топоров-кельтов они застыли в вечном оцепенении. Шестнадцатая фигурка, грубо вырезанная из гранита, сверкала синими эмалевыми глазами. Четверо из пятнадцати наступали на нее со свирепыми лицами.

— Вечные! — воззвал старейший. — Во имя Белого Ягуара, сына Пернатого Змея и Великой Богини Паха, откройте Истину!

Дрогнули нефритовые фигурки. Ничто, казалось, не изменилось, но над гранитной синеглаз-, кой повисла в пространстве улыбка.

Четверо свирепых отвернулись, не выдержав доброй силы этой улыбки.

Пятеро собравшихся вздрогнули. Общий вздох облегчения смел их бронзовую бесстрастность.

— Ты был прав, жрец Белого Ягуара, — по очереди вымолвили они, склоняя голову.

Грохот барабанов стих. Замерли скандирующие певучие звуки голосов. Развеялся голубой дым.

За кольцевым столом в современном зале, среди стекла и никеля, сидели пятеро бронзоволицых мужчин. Они улыбались.

Старейший снял с глаз темную повязку.

* * *

— Диего, — сеньор Диас ласково посмотрел на бронзоволицего парня с чуть раскосыми глазами. — Пришел твой черед.

Парень кивнул. Его потертые джинсы резко диссонировали с богатым интерьером офиса. Он продолжал молчать, внимательно слушая банкира.

— Я думаю, друг мой, — продолжил Диас, — ты найдешь способ.

— Я таксист, — улыбнулся Диего. — Кроме того, мне Нравятся девушки. Думаю, они все одинаковы. Задача простая.

Банкир рассмеялся.

— Молодость прекрасна, дружище, — заявил он, — но помни, это не просто девушка. Ты знаешь! Смешливое лицо таксиста посерьезнело.

— Знаю, — кивнул он. — Все будет так, как должно быть. Но… мне понадобится…

— Да, конечно, — кивнул Энрике Диас. Он подошел к стене, набрал код на маленькой панели и извлек из металлического чрева открывшегося сейфа уникальное ожерелье. Иглы морского ежа, перевитые платиновой цепочкой, перемежались в нем с необычайно выразительными фигурками ягуаров, искусно вырезанными из нефрита.

— Ты знаешь истинную цену этой вещицы? — спросил банкир Диего.

— Да, — подтвердил тот, глядя на женское украшение с восторгом. — Все будет как надо. Она получит его.

— Но ты помнишь и об остальном.

— Помню, — согласился Диего. — Я сделаю так, что случай представится.

— И ты исключишь риск?

— Нет, — качнул головой Диего. — Можно ли исключить риск?

На секунду карие глаза таксиста потеряли мальчишескую веселость, и выражение безграничной мудрости проступило из их глубины.

— Исключить риск? Может, и нельзя, — согласился банкир. — У нее должно быть соответствующее состояние. И тем не менее тыне должен неоправданно рисковать.

— Но ведь она вечна… — то ли спросил, то ли напомнил сам себе парень, пряча ожерелье в барсетку.

— Она да, — грустно подтвердил сеньор Диас, — а ты нет. Ты не вечен. Потерять еще хоть одного для нас безмерная утрата.

— Но ведь нужно сделать так, — Диего запнулся, — нужно… нет… как же без риска.

— Не знаю, — качнул бритой головой сеньор Диас, — сведи опасности к минимуму или ищи другой путь.

* * *

Выйдя из прохладного банка в удушливую влажную жару, Диего улыбнулся.

«Я видел ее, — подумал он, — это же богиня! Век бы выполнял такие поручения!»

Диего уселся за руль своей новенькой «Мазды», украшенной опознавательными знаками такси, включил кондиционер. Машина тихо фыркнула хорошо отрегулированным мотором, рванула с места, с ходу вливаясь в поток автомобилей.

Диего остановился так, чтобы видеть особняк, в котором жили русские специалисты. Замер в ожидании. Вскоре из подъезда дома, построенного в колониальном стиле, выпорхнула девушка. Легкое платье облегало ее стройную, гибкую фигурку. Скользящей походкой, словно несомая ветром, она перешла улицу. Остановилась в нерешительности.

Диего напрягся.

«Пора!» — сказал он себе.

«Мазда» выкатилась из-за угла и остановилась, чуть скрипнув тормозами, рядом с девушкой. Диего пружинисто выпрыгнул из машины, отчаянно жестикулируя, изверг поток слов, в котором мало кто смог бы разобраться. Девушка растерялась.

— Мне не нужно такси, — опасливо глянув на автомобиль, сказала она.

— Зачем такси? — натурально изумился Диего. — Какое такси? В нашей фирме день презентации! Сегодня я не такси, я перевозчик прекрасных девушек, спешащих по своим делам.

Незнакомка улыбнулась. Откровенно поведала:

— Папа мне велел не связываться с людьми, предлагающими свой товар даром.

— У меня нет никакого товара! — возмутился Диего. — Я сам товар.

Девушка рассмеялась.

— Но мне никуда не нужно, — сказала она. — Я в магазин. Здесь совсем рядом.

— За ваш благодарный отзыв я готов преодолеть это «рядом» вместе с вами, — заявил Диего, распахивая дверцу своей машины.

Девушка заколебалась, привлеченная прохладой салона, жужжанием кондиционера. Диего подтолкнул ее к правильному решению.

— Фирма таксомоторов «Маньяна» гарантирует ее лучшему клиенту поездку в Ла-Венту, — многозначительно сказал он.

Увидев недоумение, мелькнувшее в глазах девушки, пояснил:

— Там та-акие древности!

— Древности?

Сообразив, что он на правильном пути, Диего затараторил:

— Красавица, вы представить себе не можете. Ученые говорят, что городу ольмеков, раскопанному там, больше двух тысяч лет.

Она восхитилась:

— Ого!

— Да-а. К тому же местные мальчишки, роющиеся в развалинах, находят и продают удивительные вещицы из нефрита.

— Из нефрита!

— В Мехико женщины платят за эти украшения большие деньги, там же можно купить за гроши.

— Неужели?

Девушка настороженно вгляделась в красивое лицо парня. Чуть раскосые глаза лучились добротой и весельем, пухлые, почти негроидные губы говорили о спокойном характере. Весь его облик не сулил никаких неприятностей.

— Ладно, — согласилась она. — Везите! Диего проводил ее в машину, как принцессу, придерживая под локоть. «Мазда» рванулась с места.

ГЛАВА 10

Неспокойное, даже истеричное поведение Симочки нагнало страху и на меня.

Так и в самом деле в нечистую силу поверишь.

Я не захотела оставаться одна в квартире Алисы, а поехала в свою, оставшуюся мне по наследству от бабули. Квартира находится неподалеку от дома Алисы, там же, на Васильевском острове, на Малой Невке, в Тучковом переулке рядом с Тучковым мостом. После смерти бабули она много лет была заброшена, пропылилась, пропахла сыростью, от которой в Питере страдают все старые дома. Краны проржавели и не открывались, пришлось за водой идти к соседям. Кровать была холодной и пустой, зеркала покрылись заскорузлой рябью, все вокруг серо и уныло.

И все же это был мой дом. Дом, в котором прошло мое детство, дом, где я впервые увидала Алису. Она жила рядом с бабулей и бегала к нам смотреть на ангела, вознесшегося над соседней церковью. Ангела не было видно из ее окна, зато из нашего окна он был как на ладони.

Фаина в те годы жила совсем рядом, на набережной Макарова. Там же жила и Карина, она до сих пор там живет. Лора и Нюра жили на Первой линии — все мы были соседями, но дружбы у меня ни с кем не получилось, только с Алисой.

Я улеглась в постель, воспоминания нахлынули, не давая уснуть. Пришлось одеться и выйти во двор. Я присела на пенек — все, что осталось от дерева, под которым сиживали мы вечерами до тех пор, пока родители не загоняли нас домой.

Со двора виднелась Нева. В свете фонарей она неспешно несла свои воды, оставаясь такой же, как и много лет назад. Мы же, жившие на ее берегу, изменились. И не только внешне.

Я сидела на пеньке и размышляла, кто из подруг мог покуситься на жизнь Алисы. Фаина? Судьба ее не сложилась, но не внешность тому вина. Конечно, Фаина крупновата и грубовата, но в юности она была симпатична, дурашлива и мила. Тогда еще не было у нее усов и бороды, лишь легкий пушок пробивался над красивыми сочными губами. Фаина вполне могла вскружить голову Мужчине, но…

Почему-то не вскружила. Живет одна. Отсутствие личной жизни компенсирует успехами в науке. Психи ее обожают.

Завидует? Конечно, но не до такой степени, чтобы убивать Алиску.

Но кто-то же этим занимается? Кто? Лора?

Лора Ибрагимовна — мать троих детей, директор фирмы сетевого маркетинга. Татарская семья привила Лоре любовь к правильному образу жизни. Все у нее ладно, все путем, так чего ей не хватает? Зачем ей Алиску убивать? Одно дело легкая женская зависть, другое — чувство, толкающее на преступление. Нет, серьезная и рассудительная Лора не способна на сильные эмоции, на страсти, толкающие к убийству.

Нюра?

Красавица Нюра всегда соперничала с Алиской. Пожалуй, она больше всех завидовала ее красоте, хоть в юности и сама была достойна всякой зависти. Высокая и стройная, она была волшебно хороша: на мраморно-белом лице огромные зеленые глаза, тонкий прямой нос, красивые чувственные губы. Ее огненно-рыжие волосы вызывали восхищение и зависть подруг. Поклонники ходили за ней толпами.

Марго права, Нюра заносчива и претенциозна. Она никак не может смириться с тем, что родилась не принцессой. Нюра даже имя сменила. Теперь она Сольвейг. Такая манерность может только рассмешить. Впрочем, никто из подруг не зовет ее Сольвейг. Нюра замужем за таким же неудачником-снобом и, похоже, любит мужа. Нет, не вижу причин. Не станет она убивать Алису.

Остается Карина. Карина?

Смешливая, веселая Карина хороша колоритной восточной красотой: на смуглом лице огромные армянские глаза с длинными пушистыми ресницами. Слегка крупноватый нос и пунцовые губы очень красивого рисунка, пышные, потрясающе густые волосы.

Карина всегда имела успех у мужчин, но, в отличие от Нюры, никогда этим успехом не пользовалась. Ее страстная натура не терпит меркантилизма. Многие считают Карину порочной, но это не так. Она искренне бросается в пламя любви, горит там, затем некоторое время умирает на руках подруг, а потом возрождается, ищет и очень быстро находит новое пламя и бросается в него.

«Карина слишком искренний человек, — решила я. — Она не сможет нанести удар из-за угла».

И все же кто-то травит Алису!

* * *

На следующий день мы с Симочкой отправились в больницу к Алисе. Я была удивлена, встретив там всех, из-за кого не спала ночью. Всех, кроме Фаины.

— Почему Фаина не пришла? — спросила я у Лоры.

Она только махнула рукой. За Лору ответила Карина.

— Ты же знаешь нашу Фаню, — сказала она. — Ругается на чем свет стоит и всех нас дурами называет.

«Странный ответ на вопрос», — подумала я, но больше допытываться не стала.

Зато Лора, Нюра и Карина очень интересовались, чем отравилась Алиса. Впрочем, я тоже хотела это знать и узнала. Доктор сказал:

— Лекарством. Милиции будем сообщать? Алиса испугалась и замахала руками.

— Ни в коем случае! — закричала она. — Зачем нам милиция? Я сама переборщила с таблетками.

Алиса понятия не имела, с какими именно таблетками она переборщила, но почему-то доктору это не показалось странным.

В тот же день я забрала Алису домой, уложила ее в постель и, оставив под присмотром Симочки и Маргуши, отправилась к Фаине.

Всем известно — найти Фаину можно только в психиатрической клинике, где она упивается общением со своими психами, называя это научной деятельностью. Там я ее и нашла. Вошла в кабинет и сразу же возмутилась:

— Почему ты, бессердечная, не навестила Алису?

Фаина грустно посмотрела на меня своими большими коровьими глазами с редкими, кое-как торчащими ресницами и спросила:

— Мархалева, какая муха тебя укусила?

— Не выкручивайся! Отвечай: почему ты не пришла в больницу к Алисе?

Фаина хлопнула себя по ляжкам и пробасила:

— А то сама не знаешь! Потому что у меня психи! Они, в отличие от Алиски, и в самом деле больны! Алиска же всю жизнь угасает, но только не угаснет никак. Мы все уже старые бабы, она же все девочкой прикидывается. Причем с успехом!

Такое бездушие меня возмутило.

— На этот раз Алиса действительно больна! — воскликнула я. — Ее отравили, и, кстати, пострадала не одна она.

Фаина напряглась:

— А кто еще?

— Котенок! Вместе с Алисой отравился и котенок, мой Шустрик.

— Ерунда! — пробасила Фаина. — Все выдумки твои, Мархалева. Никто котенка не травил. Я вспылила:

— Ерунда? От чего же, по-твоему, сдох этот бедный котенок?

— От старости.. Я опешила:

— От старости?

— Да. Только отпетый кретин назовет котенком того дряхлого кота, который доживал последние дни у Алисы. И все, Мархалева, хватит, ты не знаешь, куда время убить, а у меня психи. Иди, не беспокой врача по пустякам.

— Ну ты, Фаня, и фрукт! — возмутилась я. — Даже не поинтересовалась, зачем я пришла, а уже гонишь.

Фаина надела очки, свирепо и внимательно на меня посмотрела и пробасила:

— Ну, говори, за каким чертом приперлась? Надеюсь, не за тем, чтобы пригласить меня на похороны престарелого котенка.

Передать не могу, как разозлилась на эту грубиянку, но из любви к Алиске сдержала себя. Давая урок вежливости, произнесла:

— Фаина Львовна, пользуясь нашим знакомством, хотела вас попросить позаботиться о нашей общей подруге. Вы в медицинских кругах личность уважаемая и известная, что может быть весьма полезно при выборе доктора для нашей любимой Али…

Продолжить я не смогла: испуганно вздрогнув, застыла как парализованная.

— Вон! — проревела она, швыряя в меня дыроколом. — Издеваться надо мной?! Во-oн!

Вот как на некоторых образованных людей действует обычная вежливость — до исступления можно их довести.

Я выскочила из кабинета Фаины и бежала с завидной скоростью. Лишь в вестибюле клиники опомнилась и поняла, что забыла в кабинете свою сумочку, в которой и деньги, и документы, и много-много всего, абсолютно необходимого современной женщине.

Тут же обнаружилось, что вернуться за сумочкой я не могу по очень веской причине: до смерти боюсь эту сумасшедшую Фаинку. Кто знает, что еще ей в голову взбредет? А вдруг она дойдет до рукоприкладства?

Однако выбора не было. После минутных колебаний я набралась храбрости и вернулась. Робко приоткрыла дверь, безмолвной тенью просочилась в кабинет и… с трудом удержала крик изумления. Фаина сидела уже не за столом, а на диване. Рядом с ней пристроился симпатичный мужчина интеллигентного вида. Фаина с нежностью держала его руки в своих крепких и волосатых руках, а взгляд ее выражал такую безграничную любовь, на которую, пожалуй, не способна и я. Симпатичный мужчина платил Фаине тем же, смотрел на нее с робкой влюбленностью. Если бы не полосатая пижама, отличающая психов, клянусь, подумала бы черт-те что. Да и любой подумал бы.

Несмотря на то, что я вошла в кабинет и уже с тоской поглядывала на сумочку, лежащую на столе, эта сладкая парочка меня не замечала, так голубки увлеклись своими отношениями.

Пользуясь их увлеченностью, я попробовала сделать несколько шагов к столу, но Фаина увидела меня и гаркнула:

— В чем дело, Мархалева?

Втягивая голову в плечи, я пробормотала:

— Сумочку забыла.

— Сумочку? Так бери и уходи, — смягчаясь, посоветовала она.

Я тут же сообразила, что обижать меня в присутствии этого психа она не станет. Сообразила и сразу почувствовала себя уверенней. Сумочку взяла, но уходить не спешила. Подошла к дивану и поздоровалась с психом, собираясь, пользуясь случаем, продолжить с Фаиной прерванный разговор. Она нахмурилась и спросила:

— В чем дело?

Я лучезарно улыбнулась, а псих обрадовался. Он выпростал руки из лап Фаины и, как ребенок, потянулся к моему воротнику, точнее к бутоньерке, приколотой к нему, — в ней были незатейливые цветы шиповника, рекомендованные мне цветочницей. Она заверяла, что все простое нынче в моде, и даже советовала купить букетик сорняка, на что я не решилась. Однако тут же выяснилось, что промахнулась я и с шиповником. Этот болван, простите, псих, протянул руки к моим цветам и с восторгом воскликнул:

— О-о! Роза канина!

Я ничего не поняла, но на всякий случай любезно кивнула и вежливо осведомилась:

— Простите, что вы сказали? Ответ мне выдала Фаина.

— Роза канина в переводе с латыни означает собачий шиповник! — гаркнула она, вскакивая с дивана и хватая меня за руку.

Я опомниться не успела, как оказалась за дверью. Фаина прижала меня к стене и зашипела:

— Мархалева, иди к черту, дай мне работать.

— Кажется, я тебе не мешала, — попыталась возразить я. — Твой псих сам ко мне пристал.

— Да, — согласилась Фаина, — пристал, потому что он известный всему миру ботаник, поехал на научной деятельности, а в клинике слишком мало растений. Ты возбудила его, понимаешь, он же ботаник!

— Хочешь сказать, что я веду растительную жизнь? — с обидой поинтересовалась я.

— Нет, всего лишь хочу сказать, что ты сильно его возбудила, понимаешь? На этот раз я согласилась:

— Понимаю. Всегда так действую на мужчин, что в этом плохого?

— Дура, это опасно, потому что он псих! — рявкнула Фаина и скрылась за дверью кабинета.

— Все мужчины психи, и возбуждать их всегда опасно, — фыркнула я, но тревожить эту парочку не посмела, а отправилась к Алисе.

ГЛАВА 11

Алиса была в мастерской, и я страшно возмутилась, просто в бешенство пришла.

— Ничего не могли с ней поделать, — виновато пожала плечами Симочка.

— Софья Адамовна, только тебя Алиска и слушается, — запричитала хитрющая Марго. — Иди, сейчас же гони ее в постель.

Я отправилась в мастерскую. Алиса, подражая художникам прошлого, работала в просторной блузе и брюках. Увидев меня, она наивно обрадовалась и закричала:

— Как вовремя ты пришла! Как раз нужен твой совет. Вот посмотри, как думаешь, не добавить ли сюда немного белого?

Я глянула на замаранный красками холст и сказала:

— Добавь любого, уже не испортишь.

— Ты умница! — воскликнула Алиса и щедро ляпнула… синей краски.

— Больше, — посоветовала я.

— У тебя великолепный вкус, — обрадовалась Алиса, мгновенно следуя моему совету.

Я с ужасом наблюдала за ее творчеством, позабыв даже, для чего пришла.

— Как поживает Фаина? — отходя в сторону и любуясь плодами своей деятельности, вдруг поинтересовалась Алиса. — Ты не забыла передать от меня привет?

— Если честно, то не успела, — призналась я. Брови Алисы взметнулись и спрятались под челку.

— Фаина так занята? — спросила она, тут же про меня забывая и вновь увлеченно отдаваясь краскам и холсту.

— Фаина флиртует с психами, — сообщила я, однако Алиса меня не услышала.

Высунув от усердия язык, она усиленно размазывала синюю краску по грязно-желтому пятну. К моему удивлению, получилось нечто интересное, зеленовато-непонятное. Все загадочное меня манит, поэтому я приблизилась, чтобы внести свою лепту: взяла кисточку и добавила немного розового цвета. Алиса пришла в восторг, подпрыгнула и закричала:

— Ура! Это то, чего здесь так не хватало!

— Да? — удивилась я. — Думаешь?

— Уверена! Ты гений! Гений! Теперь картина задышала! Она дышит!

Я присмотрелась и решила, что Алиса (возможно, впервые в жизни) права, мой последний мазок действительно преобразил картину. Она не просто задышала, она ожила.

— И мне, что ли, художницей сделаться? — задумчиво спросила я. — Ведь для этого совсем не обязательно уметь рисовать. Сейчас так много всяких модных течений, можно прославиться, практически не напрягаясь. Кстати, а что мы тут изобразили?

Алиса обиженно надула губки:

— Ну как же, Соня, это же пейзаж, разве не видишь? Это лес, — она ткнула пальцем туда, где побывала и моя кисть, — а это река.

Я прозрела:

— Ах, вот оно что! Да-да, теперь вижу! Теперь, когда ты мне все объяснила, вижу уже и сама. Действительно прелестно. Когда бы на твоем вернисаже кто-нибудь ходил за мной и объяснял, может, и там бы все поняла.

Сказала это и тут же пожалела. Алиса вдохновилась и бросилась ворошить свои картины.

— Почти все, что было на вернисаже, здесь. Сейчас тебе покажу, — приговаривала она.

И она начала показывать мне свои картины, не скупясь на комментарии. Не стану описывать своих впечатлений, одно лишь скажу: больше всего привел меня в ужас Казанский собор в видении Алисы. Впрочем, если бы я внесла туда некоторые коррективы, то ожил бы и задышал даже тот урод.

На свою беду, я поделилась этой мыслью с Алисой. По обыкновению она пришла в восторг и радостно закричала:

— Давай! Давай внесем твои коррективы!

Слава богу, явилась Марго и выгнала нас из мастерской. Мы все спустились в холл. Алиса принялась расспрашивать меня о моем походе к Фаине. Я не стала расстраивать ее и, чтобы избежать допроса, попросила Симочку помузицировать, наперед зная, что Алиса поддержит эту идею. Так и случилось. Пока Симочка и Алиса играли в четыре руки Бетховена, мы с Марго развлекали себя обсуждением недостатков Нюры. Именно ее почему-то больше всех невзлюбила Марго.

Я искренне порадовалась, что она перестала изводить нас практической магией и перенесла свои интересы из мира духов и заклинаний в реальность.

— Нюрка приходит сюда только с большой сумкой, — заговорщицки сообщила Марго и, делая страшные глаза, спросила:

— Почему? Почему?

Я затруднилась с ответом:

— Ну-у, мало ли.

— Вот и я о том же.

От этой темы нас отвлек телефонный звонок. Звонил сотовый Алисы.

— Это Герман! Герман! — обрадовалась она, бросаясь в спальню.

С Германом Алиса всегда разговаривала только оттуда, предварительно закрывая дверь на ключ.

— Передавай привет от меня! — крикнула я ей вслед.

— И от меня! — гаркнула Марго.

— И от меня, — пискнула Симочка. Пока Алиса обменивалась ласками с мужем, мы с Марго продолжили приятную беседу. Симочка слегка музицировала, но больше прислушивалась к нашему разговору.

— И все же стервы плов отравили, — высказала смелое предположение Марго.

— Симочка тоже ела плов, — напомнила я.

— Значит, торт, — отрезала Марго.

— И не торт, — вынуждена была возразить я, удивляясь ее упрямству.

Симочка ударила по клавишам, закрыла крышку рояля, озорно покрутилась на табурете и воскликнула:

— Девочки, ко мне пришла идея!

— Какая? — хором спросили мы с Марго.

— Дело вообще не в продуктах.

«Ага, — мысленно порадовалась я, — значит, и Симочка уже склоняется к мысли об отравлении, а еще недавно сопротивлялась».

— В чем же дело? — спросила Марго. Симочка пожала плечами:

— Не знаю.

Она снова покрутилась на табурете, открыла крышку рояля и принялась наигрывать «Лунную сонату».

Я пришла в волнение. А ведь Сима права. Так и есть. Яд в продуктах — слишком просто. Особенно для умнющей Фаины. Сима права. Ах, как жалко, что я сама не додумалась.

— Но если не в продуктах, то где? — спросила Марго.

— Где угодно, только не в продуктах, — ответила Симочка.

— А что навело тебя на эту мысль? — несколько запоздало заинтересовалась я.

— Да-да, — поддержала меня Марго. Симочка взяла несколько выразительных аккордов, опять закрыла крышку рояля и повернулась к нам.

— Судите сами, — сказала она. — Если несколько дней никто из подруг не кажет носа к Алисе, а ей вдруг делается плохо, что я должна думать? К тому же все принесенные продукты они сами же и съедают.

— Да, с очень большим аппетитом, — подтвердила Марго.

«Надо же, — ревниво изумилась я, — какая логика, какая наблюдательность! Почему сама об этом не подумала, почему не догадалась?»

— И Фаина ест? — поинтересовалась я.

— Больше всех, — усмехнулась Сима. Мы с Марго переглянулись.

— Да, это так, — подтвердила она. — Ну и что из этого? Как же травят они?

Симочка, следуя своей привычке, пожала плечами и сказала такое, от чего я окончательно расстроилась и подумала: «Как она умна! А я?»

— Думаю, раз Алиса начала болеть сразу после вернисажа, то дело в подарках, — сказала Симочка. — Их ей достаточно надарили.

Так оно и было. Я тут же начала вспоминать, кто что дарил, и вспомнила. Фаина подарила Алисе ее любимые французские духи. Алиса не постоянно, но пользуется ими. Следовательно, этим может объясняться та периодичность, с которой возникает странная болезнь.

Значит — духи.

Что еще? Сольвейг, эта завистливая Нюрка, подарила Алисе дорогущий американский крем от морщин. Ха-ха! Нюрка! Алисе! У которой и морщин-то еще нет, зато их уже предостаточно у самой Нюрки. Бьюсь об заклад, она удавится, но не пожелает молодости Алисе. А тут вдруг крем. От морщин. Интересно, часто ли пользуется этим кремом Алиса?

Этот вопрос я задала Марго, поскольку маловероятно, что на него смогла бы ответить сама Алиса. Зато Марго ответила, не задумываясь.

— Алиска никогда и ничем не пользуется часто, — изрекла она.

Симочка с Марго согласилась.

— Да, у нее действительно не в почете система. Скорей даже хаос в почете, — сказала она.

Здесь и я не могла не согласиться: хаос и Алиса — синонимы.

«Значит, крем или духи, — подумала я, — И еще подарок Карины. Она подарила банный косметический набор, в который вошли шампунь, ополаскиватель для волос, пена для ванны, гель для тела. Короче, все то, чем Алиса может пользоваться от случая к случаю».

Здесь я вынуждена была признать, что если среди подруг Алисы и есть убийца, то замаскировалась она хорошо. Во всяком случае, на первый взгляд трудно выделить какой-либо из подарков — для того, чтобы медленно подтравливать Алиску, все они годятся.

«Черт, — мысленно возмутилась я, — значит, или крем, или духи, или косметический набор? Никакой определенности. Но что подарила Алисе Лора Ибрагимовна? Хоть убейте меня, забыла».

— Что подарила Алисе Лора Ибрагимовна? — спросила я у Симочки.

— Конечно же, свои пищевые добавки, которыми торгует их фирма, — ответила она. Я схватилась за сердце.

— Завтра же отправлюсь к своей дальней родственнице. Она работает в химической лаборатории. Вот и попрошу ее сделать анализ всех подарков. Пускай исследует их на известные ей яды. Сима, вперед! Ты поможешь мне собрать подарки.

Я не хотела преждевременно пугать и расстраивать Алису, а потому, пока она разговаривала с Германом, мы с Симочкой отправились в столовую и выгребли все пищевые добавки, подаренные Лорой. После этого мы посетили ванную комнату, из которой изъяли подарки Карины и Нюры. Духи Алиса держала в спальне, поэтому я решила забрать их позже. Уложив вещественные доказательства в пластиковый пакет, мы с Симой вернулись в холл и застали Марго за невероятно оживленным телефонным разговором.

— Теперь ты будешь, стерва, знать! Будешь знать! — кому-то обещала она.

— С кем ты разговариваешь? — заподозрив неладное, спросила я.

Увидев, что мы вернулись. Марго испугалась и бросила трубку на телефон.

— Ни с кем, — поджимая губы, сказала она. Мы с Симой переглянулись.

— Что она натворила? — спросила я.

— Догадываюсь, — ответила Сима.

О чем она догадывается, я спросить не успела — зазвонил телефон. Марго схватила трубку и тут же бросила ее обратно.

— В чем дело? — возмутилась я. — Почему ты не дала мне поговорить? Это мог быть Евгений.

Едва я успела закончить фразу, как телефон вновь зазвонил. На этот раз я опередила Марго и была вознаграждена, если голос Фаины можно считать наградой.

— Вы что там, сдурели? — спросила она в свойственной ей манере.

— А в чем дело? — удивилась я. И Фаина разразилась ругательствами. Когда мне надоело их слушать, я пригрозила:

— Если к делу не перейдешь, повешу трубку.

— Эта дура, эта Марго, всем звонит и злорадно сообщает, что ты выведешь нас на чистую воду. Мархалева, сейчас же говори, куда ты собралась тащить наши подарки? — гневно вопросила Фаина.

Я схватилась за голову:

— Марго! Ты сошла с ума! Признавайся, что ты им наговорила?

— Всего лишь позвонила Карине, — замямлила Марго. — И Нюре, и Лоре…

— Убью тебя! — пообещала я, грозно на нее наступая.

— Соня, она как ребенок, — заступилась за Марго Симочка.

Однако это меня не успокоило. Если бы не появилась Алиса, всякое могло бы случиться с Марго. Досыта наговорившись с Германом, Алиса вернулась в холл и воскликнула:

— Девочки, что здесь происходит?

Сима и Марго хором бросились вводить ее в курс наших предположений. Я, забыв о том, что не хотела расстраивать Алису, к ним присоединилась. Мне без труда удалось перекричать и Симу и Марго.

— Глупости, — сказала Алиса, сообразив, о чем идет речь. — Фаня, Лора, Нюра и Карина травят меня? Глупости! Вы сошли с ума!

ГЛАВА 12

Сознание (помимо моей воли) материализовало совершенно непроизносимые имена, не то богов, не то духов, названных Марго в ее странных молитвах-скороговорках. И все эти Властители Семи Светов, Посвященные змеи. Владыки, Адамы Иот-хавахи, Анаели, Предвечные цари и прочие магические персонажи окружили меня и принялись истязать.

Они заняли все места в знакомой до мелочей студенческой аудитории-амфитеатре, оставив мне место за кафедрой. Скорее всего это походило на судилище. Председательствовал Предвечный царь.

— Мархалева, — писклявым тенором обратился он ко мне, — ответь, дремучая, почто не вняла голосу духов воздуха и золы? Почто отвергла перст указующий, гномами моими обозначенный?

Все остальные магические персонажи страшно взволновались, расшумелись.

— Отмщения! — страшно завыли они. — Отмщения! Трижды отмщения!

Объятая ужасом, я хотела бежать, но почему-то не смогла и от безысходности рявкнула:

— Да пошли вы!

Что тут началось! Эта магическая нечисть, совсем как в художественном фильме «Вий», бросилась меня душить. Хвост Посвященного змея захлестнулся на моем горле. В глазах потемнело. Страх охватил все мое существо. Грудь разрывалась от желания сделать хотя бы глоток освежающего воздуха. Я начала терять сознание и…

Проснулась!

Дышать было нечем, на грудь словно могильную плиту положили. Голова раскалывалась от боли. Я с трудом вспомнила не только где я, но и как меня зовут. Вспомнила, что перед тем, как заснуть, слегка поругалась с Алисой. Она гневалась, что удивительно само по себе. А тут еще она гневалась на меня! На меня, лучшую свою подругу! И все из-за каких-то Фанек, Каринок, Лорок и Нюрок!

Мне стало обидно, что она защищает их, обижая меня. Меня! Бросившуюся ей на помощь с другого конца света. Когда же я вспомнила, что из-за Алиски не сумела наладить личную жизнь и практически потеряла Евгения, то и вовсе взбесилась и наговорила Алисе…

В общем, мы немного поругались. Я с гордо поднятой головой отправилась в спальню, оставив Алису рыдать на диване, в холле. Разнервничалась страшно, но, как это ни удивительно, сразу заснула, едва коснувшись головой подушки.

И тут этот сон.

Очень хотелось пить, но встать или даже протянуть руку за стаканом сока, с вечера поставленным в изголовье, не было никакой возможности.

Причудилось, что кто-то стоит рядом. Хотела. позвать на помощь Алису, но густая пелена окутала меня, сознание помутилось, и я снова провалилась в сон. Это было какое-то странное оцепенение. Я слышала все, что творится в квартире. Слышала, как хлопнула входная дверь, скрип, звук шагов…

Когда до моего сознания дошло, что кто-то ходит по квартире, я сбросила эту оторопь и вскочила с кровати. Было жутко. Я уверена была, что это не Алиса. «Бедняжка так наплакалась, что наверняка крепко спит», — подумала я.

Подойдя к двери, прислушалась: шаги быстро удалялись к прихожей, звук открываемого замка, легкий хлопок и тишина… Нет, гул, отдаленный гул работающего лифта.

Передать не могу, как я испугалась. Сердце, казалось, выскочит из груди. Не знаю, сколько столбом простояла, соображая, чем нам это грозит и откуда исходит опасность. Признаюсь, грешна, мелькали мысли даже о нечистой силе. И тут вдруг меня словно током пронзило: в холле лежит Алиса! Ноги подкосились — бог мой, да жива ли еще она?!

Забыв про страх, я метнулась в холл, щелкнула выключателем. На диване лежала Алиса. Она крепко спала. Так крепко, что не отреагировала даже на свет. Приоткрыв губы, посапывая как ребенок, она дышала ровно, была спокойна и удивительно хороша.

Вздохнув с облегчением, я устремилась в прихожую. Проверила замки, набросила цепочку и, успокоившись, отправилась спать. Заснула довольно легко и проснулась лишь утром от стука в дверь. Стучала Алиса. Стучала и тихонечко звала меня, почти шептала:

— Со-оня, Со-оня, ты спи-ишь? Спи-ишь?

— Нет, — ответила я.

Довольная мордашка Алисы мгновенно просунулась в дверную щель.

— Со-оня, мир? Я улыбнулась:

— Мир.

— Ура-аа! — закричала Алиса и с визгом бросилась меня душить, точнее обнимать.

Я была довольна. Размолвка с подругой тяжелым грузом жала на сердце, а тут еще этот дурацкий сон. В душе поселилась тревога. Довольная примирением, Алиса прилегла со мной рядом и весело зачирикала, строя планы на этот день.

— Позавтракаем в кафе, здесь неподалеку, — щебетала она, — затем прокатимся по каналам, нет, лучше прокатимся и позавтракаем одновременно. Потом отправимся по магазинам, потом…

Послушать ее, так сломя ноги надо бросаться в развлечения без устали и отдыха. Это совсем не по мне, я человек дела.

Радовало одно: Алиса снова здорова. И тут вдруг вспомнила странные ночные звуки. Теперь, когда я проснулась, они не казались такими уж страшными. Да и не уверена была, слышала ли эти звуки на самом деле, или они приснились мне.

— Алиса, — спросила я, — ты ничего этой ночью не слышала?

— Я расстроилась, наплакалась, а потому приняла снотворное и крепко заснула, — с обидой ответила Алиса.

— Ну-ну-ну, моя ты хорошая, — сказала я, притягивая ее к себе и чмокая в щеку.

Тревога ночи враз куда-то ушла, настроение поднялось.

— И в самом деле, почему бы нам не прогуляться по Неве? — воскликнула я, вскакивая с постели. — Надену розовый костюм. Ты знаешь, обожаю розовое.

Алиса пришла в восторг.

— А я надену голубое, — заявила она, делая грациозный жест рукой, гримасничая и воображая, как делают обычно это дети перед зеркалом.

В таком приподнятом настроении и застала нас Марго — инициатор вчерашней ссоры. Она чувствовала за собой вину и, желая реабилитироваться, сообщила:

— Уже сварила кофе. Будете пить в столовой или нести сюда?

— В столовой, — постановила Алиса. Мы отправились в столовую. Марго за нами. Ее явно что-то волновало, но нам было не до расспросов. Я и Алиса готовились украшать собой Санкт-Петербург. Согласитесь, это непросто, поскольку город и без нас потрясающе красив. Поэтому мы особенно тщательно выбирали наряды, и чем больше выбирали, тем сильней волновалась Марго, которая ни на шаг от нас не отходила, слушала и изумлялась.

— Софья Адамовна, — наконец спросила она, — это что же, никто уже нести подарки на анализы не собирается?

Я шутливо хлопнула себя по лбу:

— Маргуша, умница, что напомнила. Конечно, надо забросить в лабораторию подарки. Сделаем это по пути. Неси их сюда и захвати духи из спальни.

Марго выплыла из столовой, а Алиса опять рассердилась.

— Соня, — зашипела она, — брось заниматься глупостями, оставь мои подарки в покое. Стыд и срам. Что обо мне люди подумают?

— Пусть думают, что хотят, главное, чтобы ты была жива, тогда им будет о ком думать. Вернулась Марго.

— Нет там никаких подарков, — сказала она, растерянно разводя руками.

Я рассердилась:

— А духи?

— И духов в спальне нет.

— Как нет? Они были, когда я ложилась спать. Духи стояли рядом с моей кроватью на туалетном столике у зеркала!

— Да, они там, — подтвердила Алиса. — Духи всегда стоят там.

— А теперь их там нет, — отрезала Марго. — И вообще никаких подарков нет. Даже свечи в форме слоника нет. Даже удобрения, подаренные не Алисе, а мне, исчезли. Ничего нет, подчистую вымели.

— Ах, Марго, — разозлилась я, — вечно ты ничего не найдешь. Подарки в пакете лежат в прихожей.

— Так, может, кто-нибудь туда отправится и их найдет? — спросила Марго.

Отправились мы с Алисой. С удивлением я обнаружила, что пакета нет. Мы бросились в спальню, но и там духов не обнаружили. Я подозрительно посмотрела на Марго и спросила:

— А что ты говорила про слоника?

— Это свечка, ее подарила мне Нюра, — пояснила Алиса.

— А Каринка подарила мне немецкие удобрения, а теперь их нет, — расстроилась Марго. — И вообще никаких подарков нет, — повторила она.

Я была потрясена. Осела на диван, и мой ночной кошмар с удивительной ясностью ожил, словно прокрутили кино.

— Алиса, — сказала я, — этой ночью у нас были гости. Кто-то из твоих подруг, испугавшись анализов, выкрал подарки.

— Все? — изумилась Алиса. Я психанула:

— Господи, нельзя же быть такой бестолковой! Конечно, все. Если убийца только свой подарок заберет, то сразу станет всем и все ясно.

И я набросилась на Марго, потому что отравительница избежала разоблачения лишь благодаря ее длинному языку.

— Как могла ты растрепать о моем намерении? — заламывая руки и страшно горюя, что нельзя хорошенько побить Марго, вопрошала я.

— Кто же знал, что эти бессовестные до такого преступления дойдут? — оправдывалась она. — Додуматься ночью проникнуть в квартиру и выкрасть все подарки! И вы хороши. Как же вы не слышали?

— Эта доверчивая дурочка напилась таблеток, а я слышала, но словно парализовало меня, с постели встать не могла. Ну, и что теперь нам делать? — с укором глядя на Алиску, спросила я. — Теперь-то понимаешь, что травят тебя собственные подруги? Точнее одна из них? Теперь-то тебе это ясно?

Вместо ответа Алиса разрыдалась. С ней творятся страшные дела, а она сидит и хлюпает носом.

И тут меня осенило.

— Кстати, — закричала я, — а почему это ты меня вызывала? Аж из Москвы! Почему подруг своих не звала на помощь, когда было тебе худо?

— Потому что я их всех боюсь, — пропищала Алиса и еще сильней залилась слезами. Я обмерла:

— Вот это да!

ГЛАВА 13

Такси мчалось по улицам города рискованно и лихо. Диего отчаянно сигналил, ни на минуту не прекращая болтать.

— Местные магазины — ничтожнейшие из городских лавчонок, — сообщил он. — Но я и фирма «Маньяна» всегда готовы к услугам! Лишь окажите честь! Вмиг доставим к богатейшим кладовым прекраснейших товаров. О! Даже они не достойны божественно прекрасной сеньориты!

Диего на полной скорости проскочил ближайший супермаркет. Едва ли не расталкивая «Маздой» попутные автомобили, промчался к центру портового города.

Девушка сделала вид, что смирилась с вынужденным путешествием. На самом деле ей давно хотелось покататься пo городу. Доброе лицо таксиста не предвещало никакой опасности. Напротив, она чувствовала себя в комфортабельном салоне «Мазды» уютно и спокойно.

Машина остановилась перед дорогим магазином, сверкающим стеклом и зеркалами. Диего услужливо помог девушке выбраться из салона.

— Вот! — горделиво заявил он. — Вот лавчонка, до которой прекрасная сеньорита может позволить себе снизойти.

Девушка нерешительно взглянула на витрины, уставленные деликатесами.

— Но…

— Я все понял, все понял, прекрасная сеньорита, — схватился за голову Диего. — Вам не по сердцу обитель богатеев. Исправлю ошибку! Простите, о, простите меня, моя госпожа!

Такси заметалось по бедным портовым кварталам, по рынкам и рыночкам веселых городских окраин.

Даже скромных денег девушки хватило, чтобы салон «Мазды» оказался набит пакетами и пакетиками, наполненными разнообразными вкусностями, простыми и доступными.

Воодушевленный счастливым выражением лица своей пассажирки, Диего предложил:

— Не хотели бы вы заглянуть в лавку древностей на горе Тану?

— Поздновато уже, — засомневалась девушка. — Но если не задерживаться там…

Поняв это как согласие, Диего круто развернул «Мазду». Автомобиль стрелой помчался по загородному шоссе. Следуя за асфальтовой лентой дороги, въехал на извилистый горный серпантин.

— Приехали! — оповестил наконец он девушку и с подчеркнутой вежливостью помог ей выйти.

Лавка оказалась настоящим музеем. Девушка как зачарованная бродила среди древностей, нежно касаясь кончиками пальцев прелестных изделий, пришедших из глубины веков. Задержалась у нефритовой фигурки: мужчина с раскосыми глазами и вытянутой, искусственно деформированной головой, как живой, смотрел на мир, наверное, вот уже тысячелетие. Облик реального, знакомого человека угадывался в чертах лица, вырезанного древним умельцем из камня.

«Я видела, видела нечто очень похожее», — подумала девушка, разглядывая статуэтку.

— Нет ничего удивительного, — словно читая ее мысли, сказал из-за спины Диего, — резчик делал свою работу, глядя на кого-то из моих предков. В Мексике много таких лиц. Гены — поразительная вещь.

Девушка вздрогнула. Удивленно посмотрела на таксиста, проявившего столь необычайную эрудицию и редкую проницательность. Диего, между тем, продолжил играть роль гида.

— Это вот серьги, — пояснил он.

— Как мило, это носила женщина… — зачарованно глядя на безделушку, откликнулась девушка.

— Возможно и мужчина, — засомневался Диего. Он протянул спутнице шило из зеленого нефрита и пояснил:

— Это служило для протыкания ушей и языка во время жертвоприношения.

Она со страхом взяла каменную вещицу. С состраданием сказала:

— Несчастным причиняли такую боль.

— Думаю, да, — смущенно согласился Диего, — но это не жестокость. Тогда люди видели в этом необходимость. Иначе бы никто не стал убивать.

— Так их убивали?!

Девушка ахнула и выпустила из рук драгоценную безделушку. Хрупкий нефрит непременно разбился бы о каменные плиты пола, но…

Высокий блондин, пристально наблюдавший за девушкой, ловко поймал ритуальное шило и протянул его девушке.

— Возьмите, пожалуйста, — сказал он по-русски.

— Спасибо, — машинально поблагодарила она незнакомца, но, сообразив наконец, что он обратился по-русски, обрадовалась.

Еще бы, встреча с соотечественником, да еще таким симпатичным!

Девушка улыбнулась. Молодой человек улыбнулся в ответ. Он явно был настроен на знакомство. Она не возражала и даже собралась сделать первый шаг. Уже открыла свой прелестный ротик, уже сказала:

— Вы здесь…

Но Диего прервал ее.

— Вижу, моей повелительнице скучно, — воскликнул он, оттесняя молодого человека от девушки. — Пора! Моей госпоже пора возвращаться.

Она посмотрела на часы и ахнула. Ей действительно было пора. Молодой человек явно бы разочарован. Он с растерянностью и восхищением смотрел на девушку.

Неугомонный же Диего подхватил ее под руку и увлек к машине. Уже собираясь садиться, она обернулась, пытаясь глазами отыскать соотечественника, но не нашла и подумала: «Жаль, он такой славный…»

Горный серпантин шел под уклон. Диего торопился и вел машину рискованно. Шины «Мазды» жалобно визжали на поворотах. После очередного виража нога водителя вдруг ощутила под педалью тормоза пустоту.

Ужас отразился на его бронзовом лице. Он резко повернул руль, уклоняясь от столкновения с тяжелым грузовиком, медленно карабкающимся в гору. «Мазда», устрашающе набирая скорость, летела под уклон, с трудом вписываясь в крутые горные повороты.

Девушка, побледнев, вцепилась в ремень безопасности.

— Милосердная Дева Мария! — воскликнул Диего, делая попытку обогнать старенький пикап, осторожно преодолевающий спуск.

Ему с трудом это удалось, но… Девушка тихо охнула. Теперь машина неслась прямо в борт огромного грузовика, занявшего длинным прицепом весь поворот. Столкновение казалось неизбежным.

Девушка взвизгнула и закрыла глаза, а когда открыла, то увидела, что Диего совершил невозможное. Он протаранил капотом «Мазды» зеленую массу растений, растущих на склоне горы, и счастливо миновал грузовик, но…

Но лишь для того, чтобы очутиться в еще худшей ситуации. Следующий поворот заняли два автомобиля. Казалось, места для третьей машины на дороге не осталось. И все-таки «Мазда» удачно проскользнула мимо. Может быть, встречные водители сумели потесниться, давая дорогу несущемуся такси, а может, сам Диего нашел выход, девушка не знала. Веки ее снова были плотно сжаты, белоснежные зубки впились в нижнюю губу.

После очередного поворота машину занесло, но каким-то чудом она не опрокинулась. Понеслась по щебеночной дорожке, ведущей вдоль небольшого ручейка. Замедлила ход. Остановилась.

Диего обернулся. Девушку трясло от пережитого ужаса.

— Сеньорита! Сеньорита! — воскликнул он. — Я так виноват! Нет мне прощения! Подвергнуть вашу бесценную жизнь страшной опасности! О, я недостойный!

Устами Диего стенало само отчаянье. Он заметался. Принялся что-то искать. Наконец с мольбой спросил:

— Может, этот ничтожный подарок искупит малую часть безмерной моей вины?

Он протянул девушке дивное ожерелье из игл морского ежа, перевитых тонкой платиновой цепочкой. Иглы перемежались искусно вырезанными нефритовыми ягуарами.

— Нет! — в ужасе закричала девушка, не зная, почему и от чего отказывается.

Она шарахнулась от Диего, но ремни безопасности удержали ее. Странный таксист, не обращая внимания на протесты, надел ожерелье на ее шею, нежно, почти благоговейно коснулся ее руки и заговорил.

Звуки удивительного языка, насыщенного согласными, заполнили салон «Мазды». Девушка перестала дрожать, вслушиваясь в чарующую музыку этой речи. Совершенно непонятной и… такой понятной…

* * *

Три времени обняли ноги Мастера. Погрустнели глаза творящего лики богов. Ощутил он тяжесть морщин. Подарил глазам неизменность неба.

Лизнули четыре времени золото рек, текущее с плеч Атуэя.

Сколько золота выплавит боль души? О, сколько золота!

Улыбнулось надменно каждое время. Жгучим пеплом внедрилось в плоть Атуэя. Безнадежностью вплыло в светлую душу.

Сердце Мастера реже забилось. Смертный знает свое несчастье.

Сколько мужества нужно для осознанья? О, сколько мужества!

Четыре времени псами стали на страже. Четыреста лунных дней ждал их Мастер. Рыдала Земля Любви обреченно.

Четыре времени — стражи души Атуэя.

Четыре времени!

Прошлое время — память.

Сколько времени нужно, чтоб помнить? О сколько времени!

Время насущное — то, что творит сегодня.

Сколько времени нужно, чтоб задержать мгновенье? О, сколько времени!

Время грядущее — время надежд, ожиданий.

Сколько времени нужно, чтобы дождаться? О, сколько времени!

Время Вечной Любви молчаливо.

Время Вечной Любви вневременно.

Прекрасным днем полнолунья, в праздник Белой Змеи, роздал душу свою Мастер. Роздал, утратив любовь. Утратив надежду. Три времени взяли по трети души Атуэя.

Обнялись времена, воспряли. Убежали считать мгновенья. Вечность прянула Мастеру в душу.

Сколько лун отсчитало время? О, сколько лун!

Устало прошедшее время. Песок гранитный улегся у ног перетертых утесов. Сменяло оно на Вечность треть души Атуэя. Взамен забрало Вечность у Времени Вечной Любви.

Устало насущное время. Тонкой уздой заботы удержишь ли миг скользящий? Сменяло души частицу. Взамен получило Вечность у Времени Вечной Любви.

Устало грядущее время. Трудно жить ожиданьем. Досталась ему Вечность в обмен на души частицу.

Время Вечной Любви смеялось, утратив ненужную Вечность.

Время Вечной Любви сказало:

— Я теперь — Время Любви! Я владыка всех душ, так что же, вот еще одной разжилось я. Все пребудут ко мне. Но зачем мне та душа, что любить разучилась? Я отдам ее юной рабыне. Той, что считают бездушной.

Тщетно молил Мастер отпустить на свободу душу.

У времени нет состраданья!

Сколько лун ожидала свободу та, что свежей росы нежнее.

О, сколько лун!

По следам памяти предков добрел Атуэй до цели. До Дворца Вечной Печали. Тысячу мер нефрита сложил он у ног рабыни.

Рассмеялась рабыня.

— Мастер! Не с нефритом тебя ждала я. За нефрит ты купишь другую. Будет кожа ее ароматна. Будут ласки ее коварны. И предаст тебя она. Мастер, в миг, когда облетит фиалка.

Обретешь ты. Мастер, Забаву!

Протянул ей сосуд Мастер, тот, что нес для Страны Предков. Священных озер влагу пролил он на плечи рабыни.

Улыбнулась она. Взглядом омыла лицо Атуэя. Мастер тоже омыл взглядом обнаженное тело рабыни.

Схватила их скованных Счастьем стража, Смерть посулила, Пернатым Змеем поклявшись.

За разврат! За святотатство!

Перед казнью украсил Мастер рисунком плечо рабыни. Лунный луч на бронзовой коже вспыхнул, в Вечный простор приглашая.

— Татуированная Аматтальма, — Мастер назвал ее имя. — Ты обретешь свободу! Любовь моя больше безумья. Любовь моя выше смерти.

Не думай! Ступи на лучик. Иди.

Спасайся!

Смахнула слезу Аматтальма. Коснулась рисунка. Шагнула на лунный лучик.

Дрогнул он, унося Аматтальму.

Прочь от смерти!

Прочь от неволи!

В Землю Вечной Любви.

Горячий пепел столетий осыпал Мастера кожу. Стал он темней базальта. Стал он корявой глыбой, лики богов сокрывшей.

Долго ль ждать, чтоб сошлись воедино времена бытия земного?

Долго!

* * *

Диего умолк. Девушка вздрогнула, зябко повела плечами. Кондиционер слишком охладил салон. Пережитая опасность осталась где-то далеко, и мир снова казался прекрасным. Она открыла дверцу, впуская воздух, напоенный горячей пряностью тропиков.

— Какая прелесть! — воскликнула девушка. — Какой аромат! Дышится так легко.

Она взглянула на Диего, с головы которого слетела его дурацкая панама. Голова таксиста, гладко выбритая, оказалась удлиненной, напоминающей яйцо.

«Совсем как у сеньора Диаса, — подумала девушка. — И совсем как у той нефритовой фигурки, возраст которой века и века».

Диего улыбался, глядя по-доброму.

— Воздух в — горах моей родины прекрасен всегда, — отозвался он. — И тысячу и две тысячи лет назад он был таким же. Это объединяет живущих ныне с теми, кто жил до них. Мы дышим, одним воздухом.

Девушка заметила, что Диего говорит о предках своего народа как о живых, нахмурилась.

— Сеньор Диего, — сказала она, — ваш рассказ так необычен. Я даже не уверена, что вы говорили на испанском.

— Испанский? Нет, это древний язык. Его уже почти никто не помнит. Мой язык старше испанского на тысячи лет.

Она растерялась:

— Но я ведь все поняла…

— Я говорил на языке древних ольмеков, — пояснил Диего. — Он доступен для понимания, но… только тому, кому доступен.

— Вы шутите, — обиделась девушка. — Я не знаю языка ольмеков. Даже не знаю, кто они такие. Вот и еще один сеньор так же шутил. Наверное, есть диалект близкий к испанскому. Поэтому-то все и понятно.

— Возможно, — улыбнулся Диего. Он вышел из машины.

— Пора посмотреть, что случилось с моей кормилицей, — вновь превращаясь в разбитного, веселого парня, сказал он. — Это недолго, сеньорита.

Вскоре такси продолжило свой путь, плавно вписываясь в многочисленные повороты горной дороги. Больше Диего не рисковал превышать скорость.

— Этот ваш подарок, — внезапно спросила его девушка, касаясь пальчиками ожерелья, — наверное, дорогая вещь?

— Возможно, — отозвался Диего, утративший болтливость. — Одно могу сказать, сеньорита, мне он не стоил ни гроша. Но я очень хотел бы, чтобы вы иногда надевали эту вещицу. Тогда наша земля будет вам понятней.

— Хорошо, — отозвалась девушка, поглаживая ожерелье, — я буду его носить.

Диего искренне обрадовался.

«Мазда» пронеслась по улицам города, достигла района порта и остановилась на том же месте, где забрала пассажирку.

Прощаясь, Диего протянул девушке фирменную визитку.

— Прекрасная сеньорита, — сказал он, — всякий раз, когда вам придет в голову куда-нибудь отправиться, позвоните диспетчеру нашей фирмы, и он тут же свяжет вас со мной.

— Спасибо, — ответила девушка, думая, что вряд ли придется ей воспользоваться этим предложением.

Диего, словно пoчувствовав ее сомнение, проникновенно произнес:

— Помните, прекрасная сеньорита. Я всегда готов оказать вам помощь.

Он помог донести покупки до дома и уехал.

В своей комнате девушка бережно сняла с себя ожерелье, рассмотрела удивительные нефритовые фигурки и положила украшение рядом с медальоном-амулетом, подаренным сеньором Диасом.

Прикосновение к нефриту порождало чувство необычайного покоя и единения со всем миром. Приятное тепло исходило от древних вещиц.

«Какая-то женщина за тысячи лет до меня носила это, — подумала девушка, — возможно, это была принцесса…»

Она почувствовала, как тело и душу обволакивает приятная истома. Мир обнимал ее светло и радостно.

ГЛАВА 14

Я обмерла:

— Вот это да! Ты не веришь своим подругам? И при этом их защищаешь?

— Всего лишь опасаюсь, чтобы они не навредили и тебе, — всхлипывая, призналась Алиса.

— Мне? А при чем здесь я?

— Ты же, неугомонная, начнешь к ним приставать. Это ужасно! Кто-то из моих подруг решился на убийство. Можешь пострадать и ты, если сунешь свой нос в чужую тайну, в чужую тайну! — заламывая руки, воскликнула Алиса.

— Конечно, суну, конечно, суну, — заверила я.

— Это опасно, это опасно, — встряла Марго. Я строго на нее посмотрела и изрекла:

— Кому-то срочно пора в оранжерею, пора цветы удобрять, цветы удобрять.

Марго поджала губы, подхватила ведро и нехотя поплелась вверх по лестнице. Я проводила ее нетерпеливым взглядом и, когда Марго скрылась в мастерской, уставилась на Алису.

— Ну, — сказала я, подпирая руками бока, — рассказывай, дорогуша, что здесь происходит? Что здесь происходит?

Алиса перестала плакать, осушила платочком глаза и промямлила:

— Ничего не происходит, ничего не происходит.

— Да, если не считать той мелочи, что ты потихоньку загинаешься. Рассказывай, или я иду собирать чемодан. Останешься одна, останешься одна,

Алиса испугалась и начала рассказывать:

— Я скрывала от тебя, но в наших отношениях с Германом не все так ладно, как выглядит, как выглядит. Много лет назад Герман страстно влюбился. Почувствовав охлаждение, я страдала, изводила себя, а когда получила анонимку, получила анонимку…

Признаться, я растерялась. Что она говорит, эта несчастная? При чем здесь Герман?

— Алиса! — закричала я. — Какой Герман? Какой Герман?

— Мой! Мой! — вторила мне Алиса.

— Это понятно, но зачем ты мне это рассказываешь? Рассказываешь.

— Слушай, слушай, — рассердилась Алиса. — Ты сбиваешь меня, сбиваешь меня.

«Этак она никогда до сути не дойдет», — испугалась я и решила молчать. Алиса продолжила:

— Получив анонимку, я узнала, что он мне изменяет. Правда, не узнала с кем, но так была убита горем, что решила покончить собой, покончить с собой.

Я пришла в ужас:

— Сумасшедшая! Сумасшедшая!

— Герман был тогда в Мексике, — скорбно сообщила Алиса. — Он почуял неладное, примчался в Ленинград и спас меня, спас меня. Я показала ему анонимку, он признался, что согрешил, но поклялся мне в вечной любви и со слезами просил прощения, просил прощения.

— И ты простила? И ты простила? — изумилась я, конечно же, вспоминая своего Евгения.

Алиса потупилась:

— Простила. Некоторое время мы жили душа в душу, и вдруг, и вдруг…

— Опять охлаждение?

— Да. Все повторилось. Вплоть до анонимки. Герман клялся вновь, что увлекся, сглупил, но любит только меня, только меня.

Я с укоризной взглянула на Алису:

— И ты опять поверила, опять поверила. Она горько вздохнула и призналась:

— Увы, да. Мы помирились и снова жили душа в душу. Ты видела сама, видела сама.

Узнать такое о жизни подруги всегда интересно, но все же я спросила:

— Зачем ты мне это рассказываешь?

— Чтобы ты знала — Герман не святой, не святой, — опять заливаясь слезами, ответила Алиса.

Я выразительно закатила глаза, воздела руки и воскликнула:

— О боже! Герман не святой! А кто святой? Святые на небе, а не здесь, в этом аду. На грешной земле недалеко до греха и святому. Кстати, ты столько лет скрывала от меня его похождения, а твои подруженьки в курсе? — ревниво поинтересовалась я.

Алиса отрицательно покачала головой:

— От всех скрывала, от всех скрывала. Я удивилась:

— Зачем же ты на вернисаже затеяла тот глупый разговор? Зачем начала рассказывать, что Герман когда-то изменял тебе? Таилась-таилась, и вдруг такие сообщения. Признаться, я подумала, что ты просто шутишь. Уверена, и все так подумали, все так подумали.

Алиса внимательно посмотрела на меня и спросила:

— Неужели ты не догадываешься, с какой целью я затеяла тот разговор?

Я растерялась и пролепетала:

— Нет, не догадываюсь, но, возможно, мне просто не хватает информации, не хватает информации.

— Так слушай. Соня, я уверена, Герман и в этот раз сбежал от меня в Мексику, он без ума от новой своей пассии. Так было в первый раз, во второй, так происходит и сейчас. Он опять влюбился, и на этот раз серьезно. Боюсь, он хочет развестись, развестись.

Услышанное так испугало и удивило меня, что я не поверила своим ушам. Герман хочет бросить Алису? И поэтому убегает в Мексику?

— Ничего не пойму, — рассердилась я. — Можешь ты толково объяснить, откуда у тебя такая информация? Опять получила анонимку? Получила анонимку?

— Нет, подслушала его телефонный разговор, — с новыми рыданиями сообщила Алиса. — По сотовому он разговаривал с этой женщиной, объяснял ей, что я могу догадаться, что нельзя рисковать. В общем, я поняла, что это кто-то из моих подруг, из моих подруг.

— И что ты ему сказала?

— Ничего. Он очень изменился. Если Герман догадается, что я знаю о его романе, то сразу поднимет разговор о разводе. До тех пор, пока я пребываю в неведении, он не решится сообщить мне о своих планах. Он трус! Трус!

— Как все мужчины, — успокоила я ее.

Алиса закрыла лицо руками, уронила голову на колени и заплакала так, что я запаниковала. Она икала, хлюпала, хрюкала и подвывала, задыхаясь и не в силах вымолвить ни слова. Я позвала Марго. Вдвоем мы кое-как отпоили ее лекарствами. Когда Алиса немного успокоилась, я выпроводила Марго и спросила:

— Следовательно, тогда, на вернисаже, ты ляпнула об измене Германа, чтобы посмотреть на реакцию подруг?

— Да, — кивнула Алиса.

Тут же пожалела я, что не знала в свое время, как и на кого смотреть. Уж я бы сразу подлую негодницу разоблачила, но теперь придется ограничиться лишь наблюдательностью Алисы.

— И какова была их реакция? — горюя, поинтересовалась я.

— Обычная. Все подумали, что это шутка.

— Ха. Наивно было полагать, что эта змея так запросто даст себя разоблачить. Но почему ты решила, что Герман хочет тебя оставить? Знаешь же пословицу: седина в бороду — бес в ребро. Погуляет и вновь вернется, как было уже не раз.

Алиса скорбно покачала головой:

— Нет, теперь не вернется. Он даже мне не звонит. Как уехал, так нет от него ни одной весточки. Теперь он точно бросил меня.

Я растерялась. А как же телеграммы, звонки?

— Алиса, ты все придумала? Ты обманывала меня? Обманывала меня?

— Да, все устроила так, чтобы змея эта не радовалась. Пускай думает, что Герман не бросил меня, пусть думает, что он дурит ее, дурит ее.

— Разумно, — одобрила я. — Продолжай в том же духе. Но объясни мне, пожалуйста, зачем этой стерве травить соперницу? Ведь Герман тебя уже бросил.

Алиса задумалась.

— Знаешь, — наконец произнесла она, — сама голову ломаю. Наверное, он сомневается. Мы с ним столько лет прожили, страшно ему, не знает, как мне сказать. В последнее время я тщательно следила за собой, не давала ему повода для ссор, была нежна.

— Короче, — подытожила я, — Герман может очень долго сомневаться.

— Да-а, — вздохнула Алиса, — а она не уверена, чем эти сомнения закончатся. Боится, что он в конце концов останется со мной. Вот если я случайно умру…

— Если ты случайно умрешь, — воскликнула я, — не придется делить и все то, что вы с Германом нажили. Точнее, все, что он нажил сам, а при разводе решит оставить тебе в качестве прощального подарка.

Зная характер Германа, я не сомневалась, что, бросив Алису, он постарается хоть имуществом компенсировать свой уход. Герман, как большинство мужчин, чрезвычайно высокого о себе мнения. Считает себя невообразимой ценностью. Конечно же, он сочувствует Алисе: еще бы, такую драгоценность потерять. Нет сомнений, Герман оставит бедняжке Алисе эту квартиру, как и многое Другое.

«А зная характеры подруг Алисы, — подумала я, — несложно предположить, что ни одну из них такой расклад не устроит».

— Ах, как жалко, что бестолковая Марго раньше времени все разболтала, — досадовала я. — Как же нам узнать, кто украл эти подарки? Признавайся, кому ты давала ключи от квартиры?

— Ах, Соня, — рассердилась Алиса. — Будто не знаешь, ключи есть у всех.

— Просто удивительно, как вы живете! — ужаснулась я. — Дом полная чаша, и у всех друзей есть от него ключи. Приходи и бери что хочешь.

— Но ничего же не пропало. Ты, Соня, вообще забываешь закрывать свою квартиру, уж лучше бы раздавала ключи.

Здесь Алиска права, порой я действительно забываю закрыть входную дверь, но об этом никто не знает. Впрочем, меня спасает девятый этаж — воры ленивы.

Я глянула на часы — время близилось к полудню.

— Когда меняется консьержка? — спросила я.

— Давно уже сменилась, — ответила Алиса. — Думаешь, она заметила, кто к нам приходил? Ночью консьержки обычно спят, а у всех моих подруг есть ключи от подъезда. Не думаю, что ее стали бы будить.

— И все же не вредно было бы спросить.

— Иди спроси, все консьержки живут в нашем подъезде. Надо только выяснить, кто дежурил этой ночью. Сейчас узнаю.

Алиса позвонила дежурной и сообщила мне:

— Это соседка Марго. Нам повезло, она страдает бессонницей. Пойдем выясним, может, она заметила, кто приходил этой ночью.

Я пожалела, что не могу назвать точное время. Однако этого и не понадобилось. Консьержка абсолютно уверенно заявила, что запустила в дом последнего жильца ровно в два часа ночи, и после этого до шести утра никакого движения в подъезде не было. Несколько раз я спросила, не ошибается ли она, не заснула ли, не пропустила ли кого-нибудь, но она стояла на своем, повторяя: «У нас приличный дом, здесь по ночам люди спят, а не бродят». В конце концов я разозлилась и сказала:

— Как же не бродят ваши жильцы, когда я своими ушами слышала, что среди ночи работал лифт!

Консьержка почему-то растерялась и сказала:

— Знаете, я тоже слышала, но не представляю, чем это объяснить. Из подъезда никто не выходил, могу хоть на Библии поклясться.

В общем, ушли мы от нее несолоно хлебавши.

— Как же такое получается? — не переставала изумляться Алиса.

— Одно из двух, — предположила я, — или консьержка врет, она вылечила свою бессонницу и спала этой ночью сном праведника, или у твоей отравительницы есть сообщник, проживающий в этом подъезде. Третьего не дано.

Алиса со мной согласилась.

Конечно же, все наши планы рухнули. Отбросив наряды, мы отказались от прогулки по каналам и Неве. Уселись в холле и принялись гадать, кто из подруг Алисы соблазнил Германа.

— Фаину сразу можно исключить, — сказала я, вспоминая ее растительность на лице и бородавку на носу. — Герман на такого урода не польстится.

Алиса задумалась и возразила:

— Не стала бы исключать и Фаину, это я тебе как психолог говорю. Ты плохо знаешь мужчин, плохо знаешь мужчин.

Как тут не возмутиться?

— Я плохо знаю мужчин? — возмущенно воскликнула я.

— Да, — подтвердила Алиса. — Ты плохо знаешь мужчин, плохо знаешь мужчин.

— Да я их совсем не знаю! Во всяком случае, к такому выводу пришла после развода с Евгением. Ладно, черт с тобой, раз ты психолог. Не будем и Фаину исключать, хотя лично я, убивать будут, не смогу представить, как твой рафинированный Герман может затеять роман с мужеподобной Фаиной.

— И все же, поверь мне, это возможно. Видала примеры и невероятней, — заверила Алиска. Пришлось согласиться.

— В таком случае, — пригорюнилась я, — под подозрением остаются все. Если ты не исключаешь и Фаины, что тогда о Лоре с Кариной говорить и уж тем более о красавице Нюрке.

— Увы, да, — согласилась Алиса.

— И что же у нас получается? Снова никаких зацепок? Эти твари покушаются на тебя, а мы ни гуту?

— Но если отрава была в подарках, значит, теперь мне ничто не грозит, ничто не грозит, — обрадовалась Алиса.

Никак не могла разделить ее радости.

— Не обольщайся, — ответила я, — если кому-то приспичило тебя отравить, глупо надеяться, что он передумает. При всей моей антипатии к твоим Фаням, Лорам, Каринам и Нюрам дурами их назвать нельзя, и в этом твоя беда.

Меня всегда удивляло, зачем глупые женщины заводят умных подруг? Ясное дело, не имея своего ума, они надеются на чужой, но как несбыточны эти надежды.

— Алиса, — сказала я, — ты понимаешь, что нет у меня ни возможности, ни желания поселиться у тебя навечно. Возраст уже не тот, чтобы тянуть с устройством личной жизни. К тому же у меня сын. Рано или поздно я вернусь к себе, следовательно, рано или поздно твоя соперница отравит тебя.

Алиса охнула и побледнела.

— И что же делать? — испуганно спросила она. — Идти в милицию?

— В милицию?

Я представила, какой фурор произведет она в милиции. Нет, доблестные служители порядка, конечно же, будут рады видеть нашу красотку Алису, но и посмеются над ней вволю.

— Надо отравителя срочно искать, — сказала я. — Не ной, а помогай мне.

— Но как?

— Пораскинь мозгами.

Сказала, и, честное слово, самой стало смешно. Чем ей, бедной, раскидывать? Алису же заинтересовал другой вопрос.

— Как пораскидывать? — спросила она, наивно полагая, что есть чем. — Уже раскидывала-раскидывала, а толку никакого. Хоть в каком направлении раскидывать, скажи.

Если бы я сама знала!

— Поищи, что ли, некую особенность, присущую романам Германа, — посоветовала я. — Если особенность эту найдем, будем искать, каким образом с ней увязываются твои подруги. Понимаешь? Так до сути и дойдем путем логики и умозаключений. Логики и умозаключений!

Думаю, Алиса слышала эти слова, психолог же все-таки, но вряд ли она когда догадывалась, что именно они означают. Поэтому она спросила:

— Соня, не пойму, куда ты клонишь? Куда ты клонишь?

— Сама не пойму. Ну вспомни, с чего обычно начинается новый роман Германа. Вспомни его привычки… Черт, чем нам это поможет, сама не знаю! — в конце концов разозлилась я.

И вот тут-то Алиса меня поразила.

— А я, кажется, знаю! — воскликнула она. — Все романы Германа начинались в Мексике. Будто кто заколдовал его. Съездит в Мексику, и готово.

— Так не пускай его туда, не пускай, — начала было я поучать Алису, но осеклась. Осеклась, потому что меня осенило.

— Знаю, как мы отравительницу найдем! — ликуя, закричала я. — Алиса, ты гений!

Только собственная глупость могла заставить меня произнести эти неуместные слова. Гений и Алиса — антонимы. Вот что делает с людьми радость, я уже готова была расхваливать и ум Алисы. Впрочем, она вторично меня удивила, сказав:

— Как искать отравительницу, теперь знаю и я. Та, которая недавно была в Мексике, и травит меня, и травит меня.

ГЛАВА 15

Поразмыслив, я пришла к выводу, что если Алиса права, и Герман действительно завел интрижку с ее подругой, то скорей всего это Нюра. Во-первых, она самая красивая, во-вторых, бездетная, в третьих, больше всех настроена на интрижки.

Карина, конечно, по части интрижки от Нюры не отстает, а может, и опережает ее по количеству амуров, но слишком она страстна и бесхитростна. Вряд ли пылкая Карина способна так долго таиться. Подруги давно знали бы о ее романе с Германом. Вот Лора способна долго таиться, но у нее счастливая татарская семья: дети, муж, бизнес. Фаина…

Представить Фаину любовницей Германа я по-прежнему не могла, именно поэтому решила начать свое расследование с нее.

Фаина известный дуролом, говорит все, что взбредет в голову. Она не привыкла скрывать свое мнение и порой, образно выражаясь, такие горбушки лепит, что хоть святых выноси. Это ее качество сильно пугает окружающих, но мне оно может быть очень полезно. Правда, лишь в том случае, если Фаня захочет говорить о подругах, которых любит, пусть и по-своему.

Как заставить Фаину говорить о своих подругах да еще со мной, Мархалевой, которую она на дух не переносит?

Страшно мучил меня этот вопрос.

Поскольку начинать надо с Фаины, а в первые подозреваемые я определила Нюру, то к ней и поехала.

Надменная Нюра похлеще Фаины не любила меня, но к ней я знала подход. Нюра с детства обожала лесть и мгновенно проникалась симпатией к говорившему ей комплименты. Правда, симпатия эта всегда оказывалась весьма кратковременна, но в долгой я и не нуждалась.

Алиса позвонила Нюре и попросила оказать мне любезность: посоветовать приличную портниху. Тот, кто знает мое самомнение, поймет, почему Нюра с радостью согласилась, — она была польщена просьбой Алисы так сильно, что даже пригласила меня в гости.

«Эта Мархалева, эта гордячка и зазнайка, спрашивает у меня совета, — наверняка подумала она, — значит, ценит мой вкус. И вообще, я ей симпатична, а Мархалева, между прочим, известная писательница, можно сказать, звезда, хоть мне это и смешно. В любом случае дружба с ней престижна и полезна, так почему бы не задружить, если она сама набивается?»

Судя по всему, я мыслила верно, Нюра приняла меня с распростертыми объятиями, щедро угощала, демонстрируя дружеское расположение. Когда стало ясно, что контакт установлен, я решила приступить к делу.

— Да, — словно только что вспомнив, воскликнула я, — покажи свое новое платье!

— Какое? — расцветая улыбкой, спросила Нюра.

— То, которое сильно ругала Фаня.

Здесь я говорила наобум, точно зная, что когда-нибудь что-нибудь Фаина уж обязательно обругает — без этого она просто не может.

Как и ожидала, я попала в цель. Нюра нахмурилась и пробурчала:

— Салатное, что ли? Оно неновое давно. Уже и не ношу его. Вот Фанька ко мне пристала! Вспоминает и ругает, а тут уже и не о чем говорить.

— И все же покажи, — попросила я. Нюра покопалась в шкафу и достала совершенно невозможное платье цвета молодого салата.

«Цвет, конечно, пойдет к ее зеленым глазам, — подумала я, — но сухощавая Нюрка в этом длинном облегающем платье будет похожа на гусеницу».

— Какая прелесть! — воскликнула я. — Примерь, пожалуйста, хочу посмотреть, как этот наряд сидит на твоей потрясной фигуре.

Нюра растаяла и полезла в наряд. Давалось ей это с трудом, видимо, за то время, пока платье висело в шкафу, хозяйка успела поправиться, хотя, на мой взгляд, она все равно была безобразно худа.

— Не смотри, не смотри пока, — пыхтя и извиваясь змеей, просила она, — сейчас застегну «молнию», взойду на каблуки, и тогда можно смотреть.

Когда запыхавшаяся Нюрка предстала передо мной во всей своей красе, я ахнула и, подумав:

«Ужас какой!» — восторженно закричала:

— Бесподобно! Нет, Фаня не права, платье прелесть! Оно подчеркивает все достоинства твоей фигуры.

Нюрка расплылась в улыбке. Краснея от удовольствия, пожаловалась:

— А Фаня все буравит, что в этом платье я похожа на гусеницу.

— За-ависть, только за-ависть, — заверила я. — Ты в нем неотразима. Хоть бери и себе шей такое. Нет, платье просто шик!

Услышав мои похвалы, Нюрка вдохновилась и закричала:

— Это еще ерунда! Сейчас покажу, что я на днях прикупила!

Ее изумрудные глаза заблестели, на щеках заиграл румянец — Нюрка помолодела. Она выгребла из шкафа все наряды. Принялась надевать их один за другим и походкой манекенщицы дефилировать по комнате. Я добросовестно аплодировала и кричала:

— Прелесть! Просто блеск!

Так продолжалось до тех пор, пока я не увидела, что Нюрка прониклась ко мне самыми теплыми чувствами.

— Слушай, Сонька, — наконец воскликнула она, — ты классная баба! Почему никогда ко мне не зайдешь, не посидишь запросто, без церемоний?

— Редко в Питере бываю, — пожаловалась я. — Хоть и дел здесь по горло.

— Ты заходи, почаще заходи, всегда тебе рада, — пригласила Нюрка, возвращаясь к зеркалу и с удовольствием разглядывая в нем себя. — Так, говоришь, и этот костюмчик мне идет?

— Бес-по-доб-но, — заверила я. — И Фаня еще будет утверждать, что у тебя ни вкуса, ни фигуры, только хвастовство и снобизм. По мне, ты и хороша, и мила.

Нюра изменилась в лице и закричала:

— Фанька говорит, что у меня нет фигуры? Это она-то говорит? Эта горилла?

Демонстрируя скорбь, я кивнула и прошептала:

— Как это ни глупо, да.

Нюрка подперла руками бока и с чувством негодования вопросила:

— Вот кто после этого Фаина? Кто она? Кто?

— Нехорошая женщина, — подсказала я. Мгновенно забыв про наряды, Нюрка плюхнулась рядом со мной на диван, схватила меня за руки и запричитала:

— Сонька, ты же видишь, как запросто я со всеми, так почему она заладила про снобизм?

— За-ависть!

И вот тут-то ее прорвало. Памятуя, чья я подруга, Нюрка больше всего упирала на аргументы, касающиеся Алисы, понимая, что уж тогда-то я не останусь безучастна.

— Точно, зависть! — согласилась она. — Завидует, причем всем. Знаешь, что она сказала, когда мы возвращались с Алискиного вернисажа?

Я закатила глаза:

— Могу представить!

— «Не картины, а мазня!» — сказала Фаня. «Истина!» — подумала я, а Нюрка вдохновенно продолжила:

— Лора напомнила о положительных отзывах критиков, Фанька же начала нас убеждать, что критиков Герман купил. Страшно завидует она Алиске.

— Если и завидует, то беззлобно, — притворно заступилась я.

Нюрка возмутилась:

— Что-о?! Беззлобно?!

— Да, беззлобно. Ни разу не видела, чтобы Фаня злорадствовала. Конечно, она излишне прямолинейна и груба, но не злорадна. Порой она и не подозревает, что ранит подруг своим искренним мнением.

— Ха! Ты слишком хорошо о ней думаешь. Фаня злорадна. Когда Алиска получила анонимку и полезла в петлю, Фаня целый год ходила счастливая. В таком приподнятом настроении с тех пор ее никто больше не видел. Кстати, я просто уверена, что сама же Фаина анонимку и послала.

Нюра так увлеклась, что не заметила, как проболталась, я же сделала вид, что пропустила «анонимку» мимо ушей.

«Помолчим до поры до времени», — решила я.

Нюрка тем временем вошла во вкус и осуждала Фаину с большим смаком.

— Всех, всех ненавидит эта горилла, — страстно сообщала она. — Лору курицей за глаза называет, Карину мартовской кошкой, Алиску дразнит овцой, а тебя звездуньей-сказочницей.

— Что-о-о-о?!

Я как ужаленная подскочила и…

Короче, не могу сказать, что стоически перенесла сообщение Нюрки. Тут же захотелось побить и ее, и Фаню, однако я сдержалась и подумала:

«Вот теперь пора! Пора приниматься за дело!»

— Дорогая, у меня появилась срочная необходимость видеть Фаину! — вставая с дивана, воскликнула я. — Так что извини, но вынуждена тебя покинуть. Не волнуйся, Фане о нашем разговоре ни слова не скажу.

— Да я сама ей сейчас кое-что скажу! — грозно пообещала Нюрка, хватая телефон.

Не желая мешать общению старых подруг, я послала Нюрке воздушный поцелуй и удовлетворенная отправилась к Фаине.

* * *

Фаина рвала и метала.

— Ты, Мархалева, бесы тебя дери! — завопила она, едва я переступила порог ее кабинета. — Зачем пустила новую сплетню? Зачем Нюрку натравила на меня? И вообще, что ты взъелась? Чем я не угодила?

— Фаня, дорогая, — делая невинные глаза, сказала я, — как могла ты обо мне такое подумать? Сама знаешь, как я к тебе отношусь…

— Знаю, ненавидишь! — заявила она.

— Фанечка, ты прямолинейна, а простоту я выше всего в людях ценю, — обиженно надувая губы, призналась я. — Да, согласна, мы часто ругаемся…

— Всякий раз, как увидимся, — грозно вставила Фаина.

Не обращая внимания на ремарку, я спокойно продолжила:

— Но симпатий к тебе не скрывала никогда. Фаина с издевкой пробасила:

— Да что ты?

Я и ухом не повела:

— Алиска может подтвердить. Всегда говорю:

Фаня человек с большой буквы. И сегодня, когда Нюрка нападала на тебя, я билась, как лев.

— Что, меня защищала?

— Да, представь себе, защищала, потому что Нюрка такое несла: назвала тебя гориллой, и это самое безобидное из того, что довелось мне услышать.

Фаина пришла в ярость, выскочила из-за стола, сжала кулаки, забегала по кабинету. Эпитеты, которыми она награждала Нюрку, меня, как литератора, радовали и приводили в восхищение, так ярки и сочны были они. Когда, покончив с внешним описанием Нюрки, она перешла к ее личным качествам, я подумала: «Пора!» — и сказала:

— Фаня, по поводу Нюрки имею к тебе важный разговор. Она затеяла жуткую интригу против нашей глупой Алиски.

В другое время с подобным заявлением Фаня послала бы меня подальше, теперь же она остановилась, разжала кулаки, плюхнулась обратно в кресло и рявкнула:

— Вот сучка!

Я выдержала паузу, посверлила Фаину глазами и заговорщицки сообщила:

— Знаешь, что Герман бросил Алису? Она отшатнулась, побледнела, но тут же гаркнула:

— Чушь!

— Нет, не чушь.

— Он каждый день ей звонит.

— Это она сама себе каждый день звонит. Ты хоть раз видела, как Алиса разговаривает с Германом?

Фаина задумалась:

— Вроде нет.

— Правильно, — согласилась я, — потому что она уходит в спальню и закрывает дверь на ключ.

— Так и есть, — Фаина грохнула по столу кулаком. — Сколько раз мы к ней приходили, столько раз она и закрывалась. А кто же ей звонит? Как она это устраивает?

— Очень просто. Пока вы самозабвенно сплетничаете, Алиска незаметно набирает номер любой соседки и просит перезвонить ей на сотовый. Соседка перезванивает, Алиска хватает трубку, восторгается и скрывается в спальне.

Фаина от удивления открыла рот:

— Зачем?

Как натура прямолинейная, понять такие сложности она не могла. Пришлось ее просветить.

— Затем, чтобы никто не догадался, что Герман бросил Алиску, — пояснила я. — Кстати, ты знаешь, к кому он ушел?

— А ты? — спросила Фаина и снова напряглась.

— Знаю, — ответила я, — к Нюрке.

Фаина вздохнула с облегчением и заржала.

— Чушь! — смеялась она. — Мархалева, все чушь! Вечно ты со своими глупостями лезешь. Мне стало обидно.

— И вовсе не чушь! — воскликнула я, — Нюрка почти призналась, что влюблена в Германа.

— Ну так что? Мы все были в него влюблены, — разочаровала меня Фаина, нервно поглядывая на часы. — Слушай, Мархалева, шла бы ты. Налетела, вывела меня из строя. Всегда так, когда с тобой свяжусь.

— Фаня, при чем здесь я? Что я плохого тебе сделала? Всем желаю только добра.

— Ага, — обиженно пробасила Фаина, — какое уж от тебя добро? Нас с Нюркой лбами столкнула. Сто лет так не злилась. На душе ад кромешный, а у меня сеанс.

И она снова нервно глянула на часы. Понимая, что времени в обрез, я хотела поставить вопрос ребром, но в этот момент раздался телефонный звонок. Своей мясистой рукой Фаина схватила трубку, как кувалду, и грозно рявкнула:

— Ведите!

Я поняла, что не судьба. Сейчас Фаина начнет выпроваживать меня и разговора не получится.

Поняла, и не ошиблась, Фаина буквально вытолкала меня из кабинета, приговаривая:

— Все, Мархалева, все, в другой раз, в другой раз, у меня психи, психи.

Силы у нас неравные, а потому пошла я, как говорится, солнцем палимая. Уже села за руль автомобиля и там только вспомнила, что главного-то я не выяснила! Бог с ними, с подробностями, переживу, но я должна знать: ездила Нюрка в Мексику или нет? От Алиски это Нюрка обязательно скроет, но Фаина каким-то непостижимым образом знает все. Может, потому, что не спешит своими знаниями делиться?

«Эх, — рассердилась я, — так Фаня голову мне заморочила, что забыла я, из-за чего сыр-бор разгорелся. Такой хороший скандальчик организовала, а пользы ноль».

С этой мыслью я и ворвалась в кабинет Фаины и снова застала ее с психом-ботаником: Уж не знаю, чем занимались эти голубки, сидя на диванчике, но, едва я открыла дверь, как они испуганно шарахнулись друг от друга и хором завопили.

— Мархалева, черт возьми! — потрясая кулаками, пробасила Фаина.

— Кринум повели! — тыча пальцем в мою бутоньерку, пищал псих.

На этот раз я действительно приколола к воротнику пиджака великолепный белоснежный кринум, аромата необыкновенного.

Фаина, сообразив, что решилась я на крайние меры не просто так, а следовательно, не уйду, пока не получу свое, вскочила с диванчика и бросилась выталкивать меня в коридор.

— Мархалева, — шипела она мне в ухо, — психа растревожишь.

Псих и в самом деле пришел в оживление и кричал уже безостановочно:

— Кринум повели! Кринум повели!

— Фаня, ответь на один вопрос, и я сразу уйду, — пообещала я.

— Быстрей давай! — нетерпеливо пробасила Фаина, опасливо оглядываясь на своего психа.

— Была ли Нюрка в Мексике? — спросила я, и Фаина меня огорошила.

— Господи, Мархалева! — заорала она. — Да Нюрка не вылазит из этой Мексики! Я опешила:

— Почему?

— Потому что она президент общества кактусистов! — рявкнула Фаина и попыталась захлопнуть дверь перед моим носом.

Однако я оказалась ловчей, успела зацепиться за косяк двумя руками — не будет же эта грубиянка лупить дверью по моим пальцам.

Она действительно не решилась на столь крутые меры, а попыталась отлепить мои пальцы от косяка.

— Сейчас заору, — пообещала я, понимая, что силы неравны и затеянное у нее получится. К угрозе Фаина отнеслась скептически:

— Ори, медбратья быстро смирительную рубашку на тебя накинут.

Не знаю, чем дело кончилось бы, может, и медбратьями — уходить без информации я никак не хотела, — но на мое счастье дверь соседнего кабинета открылась, и из него выпорхнула какая-то фифочка.

— Здрасте, Фаина Львовна! — с улыбочкой крикнула она.

Фаина приветствовала фифочку мрачным кивком, однако выворачивать мне пальцы перестала и прошипела:

— Мархалева, не позорь меня на работе.

— Последний вопрос, — взмолилась я.

— Задавай, — махнула рукой Фаина.

— Клянись, что правду скажешь. Она возмутилась:

— Что за чушь? Будто я когда-нибудь говорила что-то другое. Давай свой вопрос и проваливай.

— Зачем ты послала Алиске анонимку?

Фаина тупо уставилась на меня:

— Что? Что я послала?

— Анонимку.

— Когда?

— Давно, когда Герман ее загулял. Тебе что, число назвать?

Фаина нервно мотнула головой.

— Мархалева, — пробасила она, — я ничего не пойму. О чем ты? Какую анонимку?

— Анонимку, в которой Алиска доброжелателем уведомляется об измене мужа, — спокойно пояснила я. — Из этой анонимки Алиска и узнала, что у Германа роман.

Фаина окончательно отупела. Дремуче уставилась на меня, ну как баран на новые ворота, даже про психа своего забыла. Она молчала, мне же не терпелось услышать ответ.

— Не тяни, ботаник ждет, — вынуждена была напомнить я.

Фаина дернулась, словно ее плеткой хлестнули, и отрезала:

— Я анонимки не посылала!

— А кто?

— Не знаю.

Что-то подсказывало мне: она врет!

— Фаина, подумай хорошенько, речь идет о твоей близкой подруге.

И без моих призывов она была задумчива.

— Нет, — бубнила она, — не знаю никакой анонимки. Мархалева, отвяжись от меня.

— А в Мексике ты была?

— Никогда! Никогда, Мархалева, не была я в Мексике, бесы тебя дери!

«Верить или не верить?» — подумала я и хотела задать еще вопрос, но тут Фаина опасно взорвалась:

— Мархалева, мать твою! Уйдешь ты или нет? Дай мне работать!

Я убрала руки с косяка, дверь мгновенно захлопнулась.

ГЛАВА 16

Я не заметила, как пролетела от клиники Фаины до дома Алисы — так занята была своими мыслями.

«Что же это получается? — гадала я. — Нюрка знает об анонимке, и она же была в Мексике. Если верить словам Фаины, а им чаще всего можно верить, особенно если дело не касается лично ее, то Нюрка просто не вылазит из Мексики».

Из этого можно было сделать два вывода. Первый: Нюрка знает об анонимке потому, что сама ее написала. Герман загулял, Нюрка как-то прознала и подружке сообщила. Все очень просто.

Второй вывод сложней: Нюрка в Мексике встречается с Германом, в страстном порыве они решают соединить свои тела и судьбы. Герман, как большинство мужчин, нерешителен, впадает в сомнения, рассказывает Нюрке про анонимки и попытки Алисы покончить с собой. Он опасается, что эти попытки могут повториться, не хочет перегружать свою совесть и тянет с разводом. Нюрка, желая поскорей избавиться от соперницы, потихонечку травит Алиску.

«Второй вывод более похож на правду, — думала я. — И красота Нюрки, и ее поездки в Мексику, и то, что она знает про анонимку, — все в пользу второго вывода, но… Но почему тогда Нюрка сказала, что Фаина целый год ходила счастливая? Если это ее личные наблюдения, то выходит, что анонимку послала она сама. Но, почему бросает тень на Фаину? Из женской вредности?»

Приехав к Алисе, я вытолкала из холла диверсантку Марго и тут же вывалила всю полученную информацию. Когда Алиса узнала, что Нюрка была в Мексике, она вознегодовала.

— Что такое? — закричала она. — Почему надо было от меня это скрывать? Нюрка хвастается, даже если съездит в Москву, а тут такие тайны, такие тайны!

— Тайны эти в пользу второго варианта, — прокомментировала я.

— А что у нас во втором варианте? — спросила Алиса.

Ясное дело: столько информации ей просто не переварить, пусть радуется, что я у нее имеюсь.

— Во втором варианте Нюрка любовница Германа, — напомнила я. — Но в этом варианте появились вопросы. Если Герман рассказал Нюрке про анонимки, то почему она говорит лишь об одной? И если про анонимки она узнала только сейчас и от Германа, то почему делится собственными впечатлениями? Дело давнее, откуда она знает, в каком настроении в тот период ходила Фаина?

К моему удивлению, Алиса рассмеялась.

— Это не вопросы, — проговорила она, — это уже ответы. Теперь я убеждена, что травит меня Нюрка. Вот если бы она сказала: «Анонимки», — тогда бы я задумалась, а теперь нет. Теперь знаю точно: Герман рассказал ей, а он знал лишь про одну анонимку.

Я была потрясена:

— Ты не сказала ему о второй?

— Почему, сказала и даже показала, только он не поверил мне. У него прекрасная зрительная память, а текст второй анонимки был точь-в-точь скопирован с первой и также набран буквами из газетных заголовков. Увидев вторую анонимку, Герман рассмеялся и сказал, что это та же, которую я ему уже показывала. Помнится, он даже обиделся на меня. Получалось так, что он и признался, и повинился, а я бессмысленно колю ему глаза. Он подумал, что из мести, из мести.

Дело прошлое, а меня пробрало. Передать не могу, как разозлилась. Ничто так не бесит, как мужская наглость: сам же жене изменял, сам же еще и обиделся, когда заподозрил, что ему колют глаза. Да это женское неотъемлемое право — колоть мужчинам глаза, когда они того заслуживают.

— Алиса! — возмутилась я. — Ты что, не могла показать этому наглецу вторую анонимку? Пускай бы на обе полюбовался, пускай увидел бы, что они близнецы, близнецы.

— В том-то и дело. Соня, что первую анонимку я найти не могла, а потом уже, когда нашла, поезд ушел — мы с Германом помирились и зажили душа в душу. Не ворошить же старое. Так он с уверенностью, что анонимка одна, и живет, и живет.

— Это и в самом деле все круто меняет! — воскликнула я. — Раз Герман знает про одну анонимку, тогда, выходит, Нюрка травит тебя!

— Увы, да, — смахивая слезу, согласилась Алиса. — А я так ее люблю-ю.

— Ничего, я тоже люблю Юльку, но это не мешает мне ее ненавидеть. Хорошую идею Нюрка подала, надо бы и мне отравить Юльку, вот только как?

— Ах, Соня, не говори глупостей, — рассердилась Алиса. — Если ты и способна кого отравить, так только своим ядовитым языком.

Признаться, я не ожидала.

— Вот это да! Что за новость? Аля, ты осуждаешь меня?

— Ни в коем случае, просто глупости слушать не хочу. Лучше скажи, как быть с Нюркой?

Я тут же задумалась — мне всегда это давалось легко.

— Алиска, с Нюркой остался один вопрос, — напомнила я. — Как она может помнить настроение Фани в тот год, когда ты получила анонимку? Времени-то прошло много.

— Да нет никаких вопросов. Если она сказала, что Фаня ходила счастливая целый год, значит, сопоставила время и вспомнила. Год не месяц, легко сопоставить.

Меня это не убедило.

— Ты можешь вспомнить, какая ходила Фаня в тот год, когда ты получила первую анонимку? — поинтересовалась я.

Алиса отрицательно покачала головой.

— Но это ничего не доказывает и ничего не опровергает, — сказала она. — Я не помню, у меня была тогда не жизнь, а кошмар, а Нюрка помнит. Связала это событие с каким-то своим и запомнила. Такое возможно, это я тебе как психолог говорю.

Когда Алиска пытается казаться умней меня, это невыносимо. Я взбесилась:

— Что у вас с Розой за привычка? Она всю жизнь как гинеколог говорит, ты — как психолог. Глупое объяснение. Наверняка Нюрка не помнит — ходила Фаина счастливая или не ходила. Брякнула сгоряча, чтобы бросить на Фаню тень, потому что страшно была на нее зла. Еще бы, покусились на ее фигуру!

— И такое возможно, — согласилась Алиса. — И все же мне грустно, что это именно Нюра затеяла с Германом роман. Соня, а может, не она?

В глазах Алисы было столько надежды, что мне стало обидно, ишь, как за Нюрку свою переживает.

— Она-она, — заверила я. — Кстати, что там было в анонимках? Ты помнишь текст? Алиса задумалась:

— Нет, не помню. Да я их сейчас покажу. Они в моем сейфе, в мастерской.

Мы немедля поднялись в мастерскую. Пока Алиса перебирала бумаги, я, меряя бескрайнюю комнату шагами, строила логические цепи, с помощью которых Нюрка должна была угодить в мои сети. Строила, строила, да так увлеклась, что не заметила картин, стоящих изображением к стене, зацепила одну, остальные поехали за ней, я попыталась их остановить, но не удержала и закричала:

— Алька! Помогай!

Алиса пришла на помощь, но две картины успели упасть, рамки разбились. Чувствуя вину, я бросилась их поднимать, перевернула и ахнула:

— Рука мастера!

Необычный, фантастический пейзаж завораживал. Невозможно было оторвать от него глаза. Будто бы сверху, из поднебесья, я всматривалась в гармоничные, но совсем не свойственные этому миру линии. Казалось, смотришь сразу на все. И видишь сразу все. Одинаково отчетливо и ясно.

— Бесподобно! — воскликнула я. Алиса оживилась:

— Правда? Тебе нравится?

Не отвечая, я выдвинула другую картину, еще и еще. Все они были восхитительно прекрасны. Ни у кого не видела я такой редкостной манеры, такой легкости кисти. Словно в черном зеркале отразился, упав на полотна, неведомый мир. Картины притягивали. Темные, даже мрачные, они обладали невероятным очарованием. На них хотелось смотреть снова и снова.

Но все же я заставила себя оторвать от картин взгляд. Посмотрела на Алису и спросила:

— Что это? Откуда это у тебя?

— Это мои картины, — скромно призналась она.

Я перевела глаза на глупую пятнистую корову, на кособокий Казанский собор, потом снова взглянула на необычные пейзажи и онемела. Я была поражена.

— Мне кажется, что это слишком примитивно, — пропищала Алиса, кивая на пейзажи. — Никакой оригинальности, пишу себе и пишу, а где же мысли? Такое я могу писать столько, сколько захочу. Это и так живет внутри меня. А где же мысли?

— Алька! — закричала я. — Ты гений! Какие мысли? Тебе это не идет! У тебя потрясающе легкая рука и восхитительная фантазия! Ты должна писать только такие картины и выставлять только их! Это будет фурор!

— Ладно тебе, — отмахнулась она, — лучше посмотри на анонимки.

Анонимки и в самом деле оказались близнецами, из чего я сделала вывод, что писал их один человек, точнее не писал, а складывал из газетных букв. Содержание удивило меня.

«Рассказывать жене о похождениях мужа — бочка Данаид, и все же расскажу. Герман любит другую, хоть и читает на ночь сказки тебе», — гласила анонимка и подпись внизу: «Доброжелательница».

— Алька! — воскликнула я. — А ведь эту анонимку написала твоя подруга. Теперь в этом не может быть сомнений.

— Думаешь? — испугалась Алиса.

— Уверена! Откуда знает чужой человек, что Герман читает тебе на ночь сказки? Бедняжка схватилась за голову:

— Какой ужас! Ты права!

Еще бы. Я многократно перечитала обе анонимки и спросила:

— Кто-нибудь из твоих родственников или подруг употребляет выражение «бочка Данаид»? Алиса задумалась.

— Если честно. Соня, сама толком не знаю, что это за бочка, — призналась она. Я пояснила:

— Бочка Данаид — не имеющий конца труд, бесполезная работа, но кто из твоих подруг так говорит?

— Не припомню. По-моему, этим выражением не пользуется никто из моих знакомых. Впрочем, не исключено, что кто-то из подруг и употребляет это выражение.

— О чем ты говоришь? — не поняла я, Радуясь, что появилась возможность продемонстрировать свои знания, Алиса начала мне объяснять:

— Понимаешь, Соня, здесь дело в ролях, в социальных ролях. И Фаня, и Карина, и Нюрка, и Лора общаются со мной как с близким человеком, то есть запросто. Следовательно, у них задействован лишь тот лексикон, который не требует демонстрации ума, эрудиции, интеллигентности, поэтому я слышу от них упрощенные фразы, примитивные словечки, сленг, все то, что они не допускают в официальном общении. Там, где им надо показать себя совсем с другой стороны, вполне может появиться и «бочка Данаид», и многое другое. Пришлось возразить.

— Вполне допускаю, — сказала я, — что анонимку могла и Фаня написать, но трудно представить, что она способна на какие-то социальные роли. Фаня всегда одинакова, хоть с подругами, хоть с сослуживцами. Лепит, что в голову придет, и плевать ей на интеллигентность.

Пока я говорила, Алиса аж подпрыгивала от нетерпения, так хотелось ей поскорей убедить меня, что я не права.

— Нет-нет, Соня, — закричала она сразу же, как появилась у нее такая возможность, — речь любого человека, подчеркиваю, любого, без исключений, меняется в зависимости от обстановки и среды. Не только речь, но и поведение. В одном случае мы абсолютно нетерпимы, в другом способны проявить гибкость, здесь вежливы, там грубы, где-то выражаемся грамотно, едва ли не книжно, а где-то позволяем себе и нецензурные выражения и грубые ошибки. Уверяю тебя, Фаня не исключение. Некоторые люди, переходя от одной социальной роли к другой, становятся неузнаваемыми, одни меняются умеренно, другие — почти незаметно. Фаня относится к последним.

Мне было трудно представить Фаину другой, поэтому я буркнула:

— Вряд ли Фаня меняется, разве что только со своими психами.

— И все же, уверяю тебя, с посторонним человеком она совсем не так груба, как с тобой. И слова ей на ум приходят другие. Уверена, любая из моих подруг могла в официальной беседе сказать «бочка Данаид» или нечто подобное.

— Что-то не верится.

— Да-да, Соня, возможно, кто-то употребляет это выражение в официальной беседе, это я тебе как психолог говорю, — воскликнула Алиса и испуганно осеклась. — Ой, сейчас ты снова начнешь упрекать меня, что говорю как Роза, как Роза.

— Ладно, — успокоила я ее, — а как психолог ты мне не скажешь, могу ли я заставить автора анонимки проговориться? Могу заставить произнести при мне эту фразу, ну эту «бочку Данаид»?

— Конечно, можешь, если создашь видимость официальной беседы и вызовешь те ассоциации, которые склонят автора анонимки к употреблению этого выражения. При твоих упрямстве и изобретательности, думаю, это, не сложно, — заверила меня Алиса.

Польщенная похвалами, я вдохновилась:

— Завтра же утром этим и займусь. Вот только с кого начать?

— Начни с Карины, — посоветовала Алиса. Я удивилась:

— Думаешь, она автор?

— Нет, просто ее имя первое в алфавитном порядке. За ней идет Лора, потом Нюра, потом Фаина.

Подивившись странному образу мышления Алисы, я согласилась:

— Хорошо, начну с Карины. Отправлюсь к ней и замордую повторением одного и того же. Уж что-что, а толочь воду в ступе я умею. Если Карина писала анонимку, то рано или поздно помянет «бочку Данаид».

— Учитывая твои способности, и я так думаю, — согласилась Алиса.

ГЛАВА 17

— Присаживайся, Мигелито, — сердечно попросил пожилой банкир изящно одетого молодого человека.

— Сеньор Диас, — молодой человек улыбнулся, сверкнув белизной зубов, — я так вам благодарен за дополнительные кредиты. Дело идет лучше, чем ожидалось.

— Очень рад, — банкир благосклонно кивнул. — Однако о делах позже.

Сеньор Диас остановил взгляд на щегольском наряде Мигеля, созданном известным кутюрье. В глазах его мелькнуло неодобрение.

Молодой человек, между тем, продолжал оживленно рассказывать об успехах своего бизнеса.

— …Это оказалось очень выгодно, сеньор Диас. Кредиты вашего банка могут быть возвращены даже досрочно. В мире стремительно растет спрос на декоративные растения. Вот и последняя рекламная акция с плавучей выставкой…

— Именно об этом я и хотел поговорить, — прервал Мигеля сеньор Диас.

— Вы сомневаетесь в коммерческом успехе мероприятия? — На лице молодого человека отразилась обида.

— Не спеши. Я внимательно слежу за твоими делами, но речь пойдет о другом.

Лицо молодого человека застыло в недоумении.

— Пришел твой черед, Мигелито, — пояснил банкир.

Молодой человек замер. Бронзовое лицо его с крупными, чуть вывернутыми губами и слегка раскосыми глазами словно окаменело.

— Ты готов? — спросил сеньор Диас. Молодой человек судорожно сглотнул, кивнул и хрипло ответил:

— Да.

— Тогда слушай. Для начала ты должен понять, что никому не нужны лишние расходы. Никто не хочет подвергать опасности жизни других людей. Но выхода нет. Она уже побывала в падающем самолете, правда, это вышло случайно. Побывала она и в машине, терпящей аварию. И это заслуга Диего.

— Да-да, я понимаю, — кивнул Мигель. Банкир сделал паузу.

— Боюсь, еще раз повторить то же самое не удастся, — продолжил он. — Девушка ведь не глупа. Будет опасаться. А этого допустить нельзя. У нее должно быть соответствующее состояние, которое может разрушить даже легкая тревога. Что же касается подробностей твоей миссии…

Банкир принялся подробно излагать план. Мигель слушал, нервно ломал пальцы рук и бледнел.

— Но это невозможно! — воскликнул в конце концов он. — Я понесу огромные убытки. Дело всей моей жизни!

— Твоя жизнь — ничтожная кроха в круговерти мироздания, — философски заметил сеньор Диас. — Кроме того, ты ведь еще так молод.

Мигель попытался возразить, но банкир резко прервал его.

— Плохо укрепил я твой дух, Мигелито! — прогремел он. — Личные интересы ты ставишь выше долга. Благосостояние не пошло тебе на пользу. Иди! Совет объявит решение.

Панический ужас заметался в глазах юноши.

— Нет!! — хрипло вскрикнул он, покрываясь испариной. — Нет!

— Совет объявит решение, — уже спокойно повторил банкир.

Руки Мигеля рванули воротник баснословно дорогой рубашки — пуговицы разлетелись в стороны.

— Вы не правильно поняли, сеньор Диас. Я… Я готов. Но кредиты? Их ведь нужно вернуть. Сам я могу жить и нищим, но…

— Слишком много но, Мигелито, — сурово сказал банкир. — По-моему, ты все-таки не готов.

— Готов! Клянусь, готов! Простите! Клянусь, если и сказал лишнее, так это от неожиданности. Я понимаю, вы оказываете мне честь!

Сеньор Диас внимательно вгляделся в лицо Мигеля.

— Что ж, — резюмировал он, — будем считать, тебе удалось преодолеть себя. Это хорошо. Он бросил на стол бумаги.

— Здесь страховка и документы по погашению займов. Зря ты беспокоился о бизнесе. Необходимо обеспечить безопасность людей, — продолжил он. — Никто не должен пострадать. Укомплектуй выставку дополнительными средствами спасения и безопасности.

— Да, конечно.

Сгорая от стыда, молодой предприниматель взял бумаги, гарантирующие ему возмещение потерь. Белоснежным носовым платком он вытер выбритую голову странной удлиненной формы.

— Но главное, Мигелито, это она, — повышая голос, напомнил банкир. — За ее жизнь и безопасность ты отвечаешь головой.

— Но ведь она бессмертна! — воскликнул предприниматель.

— Да, — подтвердил банкир. — И все же… лучше не рисковать. Посвящения еще не было.

Сеньор Диас подошел к стене, набрал на панели код, достал из сейфа небольшую вещицу.

— Возьми, — протянул он ее Мигелю. На ладони банкира блеснул нефритовый браслет. Древний резчик придал ему вид пернатого змея, свернувшегося в кольцо.

— Ты знаешь истинную цену этой вещи? — спросил банкир.

— Да, — кивнул Мигель, осторожно принимая браслет. — Она получит его.

— Тогда иди.

Сеньор Диас кивком попрощался с предпринимателем и уткнулся взглядом в бумаги разложенные на столе.

* * *

— Папа, — девушка шаловливо прикрыла ладошкой документ, лежащий перед инженером, — устрой мне праздник души.

Горов устало протер глаза.

— Ты же знаешь, — с легким укором сказал он дочери, — у нас валюты осталось — кот наплакал. Мы с тобой и так уже почти ничего не едим.

— Ерунда, — отмахнулась девушка, — я позвоню Диего, и он отвезет меня туда, где еда почти ничего не стоит.

— Дочка, — встревожился Горов, — ты же знаешь, наши не приветствуют тесных контактов с местными. У меня могут быть неприятности.

— Но Диего таксист, а не разведчик, — недоуменно возразила девушка. — Что ж тут такого?

— И все же, лучше тебе держаться от Диего подальше.

Она обиженно сморщила носик.

— Я скоро уезжаю, а еще ничего не видела. Мне подругам даже нечего будет рассказать. Представляешь, экскурсантов три часа катают по Мексиканскому заливу! А растения, — она закатила глаза.

Осознав, что сопротивление бесполезно, Горов спросил:

— И сколько нужно?

— И-и-и! Всего двести песо, — восторженно взвизгнула девушка. — Это входная плата. А покупать я ничего не буду.

— Всего? — возмутился инженер. — Ты считаешь двести песо ничтожной суммой?

Однако, взглянув на горестную мордашку дочери, Горов махнул рукой.

— Ладно, возьми, — вздохнул он. — Но Диего звонить не стоит, — тон инженера стал строгим. — Ты не понимаешь…

— Спасибо! Спасибо! Спасибо! Девушка грациозно протанцевала вокруг прячущего улыбку отца и выпорхнула из его кабинета.

Она уже успела побродить по залам и палубам старого судна, превращенного в гигантскую оранжерею-выставку, перемещающуюся от порта к порту. Закончив беглый осмотр, девушка решила насладиться тропической роскошью. Упиваясь звучной латынью названий, она бормотала:

— Mandevilla, родина Мексика, цветочки розовые, листья округлые… Prestonia, родина Мексика… Acrocomia, родина Мексика, пальма, листья перистые…

Корабль уже давно отошел от причала. Мексиканский берег с палубы его виделся тонкой голубой линией.

— В этом зале действительно собраны растения из тропической Америки, — раздался голос за спиной девушки, — но мы пишем, что родина их Мексика. Наверное, потому, что сами мексиканцы. Нам так приятнее.

Девушка обернулась. Элегантный молодой мужчина склонился в почтительном поклоне. Модный костюм его несколько диссонировал с традиционной соломенной шляпой, прикрывающей голову.

— Вы гид? — спросила девушка.

— В некотором роде, — усмехнулся незнакомец.

То ли спросил, то ли констатировал:

— А вы из Европы…

— Из России, — уточнила девушка.

— О! — он изобразил приятное Изумление. — Мне повезло. Осмелюсь обременить вас незначительной просьбой.

Она растерялась:

— Что же я могу?

Незнакомец поклонился.

— Мигель Эррерос, — представился он. — Владелец фирмы «Флора лимитед инкорпорейшн».

Девушка посмотрела на него с интересом. До сих пор ей никогда не приходилось общаться с таким молодым симпатичным настоящим владельцем фирмы.

— Не желает ли прекрасная сеньорита выпить бокал шампанского? — любезно предложил Мигель. — У нас прекрасный ресторан. Я имел бы возможность изложить свои ничтожные нужды.

Он заговорщицки улыбнулся.

— Я бизнесмен! Я всегда учитываю интересы партнеров. Вы тоже будете довольны. Девушка колебалась.

— Я бы рада, — сказала она наконец, — но мне хочется осмотреть выставку. Боюсь, не успею все обойти…

— Выставка продлится еще долго, — успокоил ее Мигель. — Вы можете приходить хоть каждый день. Я даже осмелюсь предложить вам мой автомобиль, чтобы легче было добраться. У вас будет собственный экскурсовод.

— Как же — долго? — изумилась девушка. — Везде написано, что сегодня последний день. Завтра корабль уходит.

— Последних дней, — улыбнулся Мигель, — может быть сколько угодно. В конце концов я ведь хозяин этого корабля и всего, что на нем есть.

— Вы? — Девушка отступила в изумлении. Хозяин корабля! Да еще владелец всех этих прекрасных цветов! Какая же девушка устоит перед таким предложением?

— Пожалуйте, сеньорита, — Мигель галантно протянул ей руку, воодушевленный явным успехом.

И в этот момент подошел служитель, одетый в морскую форму.

— Вас к телефону, — кланяясь, сказал он.

На лице Мигеля Эррероса проступила досада.

— Сеньорита! — воскликнул он. — Тысяча извинений! Прошу вас подождать одну минуту. Обещаете не уходить?

Девушка кивнула. Мигель поспешно удалился. Задумчиво глядя ему вслед, она неловко повернулась. Задела плечом цветочный горшочек, непрочно закрепленный в изящном кашпо. Прикрыв глаза, ахнула.

— Вот, пожалуйста…

Знакомый голос заставил ее открыть глаза. Перед ней стоял, смущенно улыбаясь, тот самый белокурый молодой человек, который в лавке древностей спас от гибели нефритовое шило.

— Не волнуйтесь, вы ничего не разбили.

Юноша протянул девушке цветок, пойманный им у самого пола.

— Поставьте, пожалуйста, его на место, — смущенно попросила она. — Все время я что-то роняю. Он улыбнулся:

— Но пока ничего не разбили.

— Да, — усмехнулась она и подумала: «Какие красивые у него глаза».

«Никогда не видел таких красивых глаз», — подумал и он.

Оба смущенно замолчали. Молчание явно затягивалось, и он и она понимали это и не знали, что сказать. Все казалось таким незначительным в сравнении с этими глазами, с восхищенным любопытством глядящими на мир. Он смотрел на нее, она на него и…

— Святая Мария! Сеньорита! — раздалось за ее спиной. — Я в отчаянье. Как мог я вас оставить? Какая оплошность.

Голос Мигеля прозвучал так внезапно, что девушка вздрогнула. Эррерос осторожно взял ее под локоть. Одновременно к молодому человеку подошел служитель в матросской форме. Что-то сказал ему, указывая на выход из зала.

Мигель увлек девушку к другому выходу. Она обернулась, тщетно ища глазами белокурого юношу.

«Какая жалость, — подумала она. — Почему я не спросила, как его зовут?»

Расстроенная, она послушно пошла за Мигелем Эрреросом. Увидев за широкой стеклянной дверью стойку бара и разноцветные столики, она свернула к залу ресторана.

— Нет, нет, сеньорита, — испуганно преградил ей дорогу Мигель. — Не в этот зал. Сюда, сеньорита, напротив.

— Какая разница? — грустно пожала плечами девушка, жалея, что сразу не ушла с тем милым и привлекательным молодым человеком, со своим соотечественником.

«Ах, даже познакомиться не успела», — с досадой переживала она.

— Нам уже накрыли столик, — пояснил свое поведение Мигель. — Прошу вас!

Они расположились под открытым небом. Официант в белоснежной форме принес и ловко открыл бутылку французского шампанского в серебряном ведерке. Водрузил на стол вазу с фруктами. Мигель Эррерос сам разлил шампанское по бокалам.

— За встречу, прекрасная сеньорита, — провозгласил он, тревожно оглядываясь.

— Корабль, сеньор Эррерос, корабль!

Выбежавший на ресторанную палубу служитель был бледен.

— Он сошел с ума! Нужно спасаться! В этот миг плавучую оранжерею потряс страшный удар. Ржавый сухогруз протаранил борт плавучей выставки. Вода хлынула в трюмы. Палуба накренилась.

— Сеньорита! Сеньорита! — взывал Мигель, пытаясь настигнуть девушку, скатывающуюся к борту.

Ему удалось схватить ее, поставить на ноги и увлечь к выходу. Они преодолели крутую, больше похожую на трап лестницу, свернули в узкий коридор, направляясь к спасательным шлюпкам. Вслед за ними с искаженным лицом скатился бармен.

— Пожар! — диким голосом заорал он.

В узкий коридор ворвались дымные языки пламени.

Девушка оцепенела от ужаса. Мигель Эррерос нагнулся, подхватил с пола ковровую дорожку, перочинным ножом надрезал ее, оторвал большой кусок и завернул в него почти бесчувственную девушку. Словно куль взвалил ее на плечо. Грузно побежал к выходу, охваченному огнем.

Преодолев пылающий барьер, Мигель вылетел на палубу. Дымилась одежда, но ему удалось достичь борта. Мигель столкнул в воду ящик со спасательным плотиком, бросил за борт девушку и прыгнул следом за ней. Оказавшись в воде, он помог девушке удержаться на плаву. Вскоре они устроились на надувном плотике.

Энергично работая маленькими веслами, Мигель отплыл от накренившегося судна. Он все греб и треб, пока девушка не пришла в себя.

— Утонул, — тихо и отрешенно сказала она. Он обернулся. Корабля не было. Лишь крутая волна качнула спасательный плотик. Мигель Эррерос взял безжизненную руку девушки, ласково сказал:

— Ничего. Судно застраховано. Не нужно расстраиваться. Вы со мной, а значит, ничего не случится.

Он извлек из кармана обгоревшего пиджака резной браслет.

— Теперь вам не скоро доведется посмотреть мою выставку. Я так виноват. В компенсацию примите этот маленький подарок.

Удерживая руку девушки, он попытался надеть браслет на ее тонкое запястье.

— Нет! — вскрикнула она, не зная почему и от чего отказывается. — Нет!

Но Мигелю все-таки удалось надеть браслет — пернатый змей ласковым кольцом охватил руку девушки. Как ни странно, но она тут же успокоилась. Даже щечки ее чуть порозовели, хотя нервная дрожь продолжала сотрясать тело.

— Я расскажу вам древнюю сказку моего древнего народа, — поглаживая ее руку, сказал Мигель. — Это вас успокоит.

И звуки удивительного языка, насыщенного согласными, поплыли над морем. Девушка перестала дрожать, вслушиваясь в чарующую музыку этой речи. Совершенно непонятной и… такой понятной.

* * *

Четыре реки легли к ногам Мастера. Холод вод обнял душу творящего лики богов. Ощутил он текучесть жизни.

Подарили потоки злато, заструились с плеч Атуэя.

Сколько вод утечет в безвестность? О, сколько вод!

Забурлили гневные реки. Промыли четыре каньона в теплом пепле души Атуэя, по утраченной воле стеная.

Сердце Мастера объял холод. Каждый смертный к нему приходит.

Сколько холода в водах мира? О, сколько холода!

Четыре реки притекли к Атуэю. Четыреста лунных дней ждал их Мастер. Рыдала Земля Любви обреченно.

Четыре реки — рубцы души Атуэя.

Четыре реки!

Первая — дочь забвенья.

Сколько вод может смыть память? О, сколько вод!

Вторая — дитя надежды.

Сколько лун погасят надежду? О, сколько лун!

Третий поток — сын грусти.

Сколько грусти падет листвою? О, сколько грусти!

Четвертый — дитя разлуки.

Сколько вод от встречи до встречи? О, сколько вод!

Прекрасным днем полнолунья, в день Пернатого Змея. В день скорби. Роздал душу свою Мастер. Роздал, любовь утратив. Утратив надежду.

Забурлили потоки пенно. Устремились к морям сверкая.

Омылся взгляд Атуэя.

Сколько лун отразилось в водах? О, сколько лун!

Влились в моря реки. Океан их пленил берегами.

Сколько лун шел усталый Мастер к океану, бурлящему пеной?

О, сколько лун!

Тщетно молил Мастер отпустить на свободу душу.

Не знают тепла воды!

Тысячу мер нефрита принес к берегу Мастер.

Рассмеялся морей владыка.

— Как отыскать душу? Так глубоки воды!

Может быть, унесла. Мастер, душу та, что с ладьи бежала. Рабыня с бронзовой кожей.

Сверкнул океан солнцем.

У вод нет состраданья!

По следам памяти предков направил парус свой Мастер. На острове Вечной Печали он отыскал беглянку.

Отвернула лицо рабыня.

— Сколько лун ждала тебя, Мастер? О, сколько лун!

Не за мной ты спешил, Мастер! Может быть, ты искал Забаву?

Протянул ей ладонь Мастер. И тепло очага ей отдал.

Улыбнулась рабыня. Взглядом обогрела лицо Атуэя. Мастер тоже согрел глазами обнаженное тело рабыни.

Унесла их ладья к свету. Унесла очарованных счастьем.

Стража полночью их схватила. Смерть, Пернатого Змея милость, им обещана за преступленье.

За разврат! За святотатство!

Перед казнью плечо рабыни украсил искусно Мастер. Нарисовал он птицу.

— Татуированная Аматтальма, — Мастер назвал ее имя. — Ты обретешь свободу! Любовь моя больше безумья. Любовь моя выше смерти,

Не думай! Взмахни крылами. Лети. Спасайся!

Смахнула слезу Аматтальма. Взметнулись белые крылья.

И унесли Аматтальму.

Прочь от смерти!

Прочь от неволи!

В Землю Вечной Любви.

Быстрых потоков холод выстудил Мастера кожу. Стал он прохладней рыбы. Стал он придонным илом.

Долго ли ждать, чтоб потоки вынесли ил на равнину? Чтобы согрело солнце щедрость речных подношений?

Долго!

* * *

Когда Мигель закончил свой рассказ, девушка действительно ожила. Опустила руку, украшенную каменным браслетом, в море. Тихо сказала:

— Вода такая ласковая. И теплая…

Она с благодарностью взглянула на Мигеля, на его гладко выбритую, удлиненную голову, которую покрыли ожоги.

«Удивительно, голова у него, как у сеньора Диаса, как у Диего», — подумала девушка.

Мигель улыбнулся.

— Море моей родины прекрасно, — сказал он. — Оно было таким же за многие тысячи лет до нас. Это наше наследство.

Девушка нахмурилась.

— Сеньор Эррерос, — спросила она, — ваш рассказ так необычен. Но я уже в который раз сталкиваюсь с этим диалектом. Я изучаю испанский, и мне интересно…

— Испанский? Диалект? — удивился Мигель. — Нет, мой язык очень древний. Испанского не было и в помине, когда люди говорили на нем.

— Вы шутите! Вы все шутите, — рассердилась девушка.

— Ничуть. Это язык древних ольмеков. Он понятен… лишь тем, кому понятен.

Девушка отвернулась.

Несмотря на ужас, который она перенесла, на неудобство спасательного плотика, на то, что одежда ее вымокла до нитки, ей вдруг стало тепло и уютно.

Приятная истома охватила ее. Она с удивлением обнаружила, что море на месте утонувшего корабля-выставки сплошь покрыто такими же спасательными плотиками, как и у них с Мигелем. Шлюпки с ржавого сухогруза подбирали пострадавших.

Девушка почему-то была совершенно спокойна и за себя, и за всех людей.

Ее и Мигеля подхватил скоростной спасательный катер. Доставил на берег, где их встретили, как попавших в беду особ королевской крови. Люди Эррероса переодели девушку в дорогое красивое платье. Доставили ее домой.

На прощанье Мигель Эррерос вручил визитку, взяв с девушки обещание обязательно позвонить.

Дома девушка сняла с руки нефритовый браслет. Положила вещицу рядом с другими подарками, сделанными древними мастерами. Задумалась.

ГЛАВА 18

Мне повезло, Карина была дома, но сразу предупредила, что спешит на репетицию. Ее немного удивило мое посещение, впрочем, об удивлении этом она позабыла после первого же вопроса.

— Карина, — спросила я, — Лора была в Мексике?

— Да, кажется, раз или два.

— А ты была в Мексике?

— Я там была много раз, — с гордостью ответила Карина и пояснила:

— С ансамблем гастролировала. Кстати, совсем недавно оттуда приехала.

А почему тебя это интересует?

«Ох и глупа же она, — подумала я, чувствуя, как заползают в меня сомнения. — Не промахнулась ли я с Нюркой? Слишком быстро я ее раскусила, как-то настораживающе быстро».

На вопрос Карины я решила не отвечать, а вместо этого начала изматывать ее умными разговорами, в надежде на то, что она вдруг захочет блеснуть эрудицией, да тут-то и попадется, брякнет про «бочку Данаид».

Но как я ни старалась, Карина умствовать не спешила, все больше молчала и слушала, открыв рот. О чем только я не говорила, какие темы не поднимала. Для начала прошлась по древнегреческой мифологии, поскольку всем известно, что Данаиды, это пятьдесят дочерей аргосского царя Даная, убившие своих мужей и осужденные за это богами, вечно обречены наполнять водой бездонную бочку в поземном царстве Аида. Не тем ли занимаемся и все мы здесь, на земле?

Покончив с древнегреческой мифологией, я вкратце обрисовала сложную политическую обстановку в странах зажравшейся Европы. С блеском распутала гордиев узел балканской проблемы и, удовлетворенная, перешла к немецкой философии. Здесь я упомянула Гегеля и Канта. Пространно прошлась по Ницше и со смаком задержалась на Шопенгауэре. Карина начала сползать с кресла.

— Со-онька-а, — изумленно пропела она, — какая ты умная-я-я…

— Да, я такая, — вынуждена была признать я, досадуя на то, что результатов при этом — ноль.

А Карина, забыв уже о своей репетиции, начала восхищаться мной и немецкими философами, о существовании которых и не подозревала до сей поры. Мне стало очевидно, что ни о какой «бочке Данаид» здесь и речи быть не может. Карина о ней и слыхом не слыхивала. Однако я так разожгла ее любопытство, что мгновенно свернуть разговор казалось нереальным.

— Ах, Соня, еще, еще, расскажи еще! — просила Карина. — Мне так понравилось! Так понравилось! Они чудо! Чудо! Мне близки их мысли! — в восхищении закатывая глаза, сообщила Карина.

«Еще бы», — подумала я, перебирая в памяти количество ее амуров и пытаясь разгадать, не было ли среди ее поклонников Германа.

Однако умные разговоры измотали меня, а не Карину. К тому же пора было отправляться к Лоре.

Я решила перейти ко второй части программы. Выбрав подходящий момент, спросила:

— Дорогая, ты слышала что-нибудь об анонимке, которую получила Алиса?

— Как? Еще одну? — воскликнула Карина и испуганно прикусила язык.

Я была потрясена. Выходит, все гораздо сложней, чем я думала. Признаться, уже не знала, кого подозревать. Пожалуй, Фаина единственная вне подозрений. О Лоре речи нет — бог знает чего наговорит мне она.

— Вот и попалась, — закричала я, — так это ты написала анонимку!

Карина покраснела и залепетала:

— Нет, не я, не я.

— А кто же?

— Клянусь, даже не представляю.

— Откуда же ты знаешь про анонимку? Теперь Карина побледнела, ее карие очи забегали воровато, как у человека с нечистой совестью. Раз двадцать я повторила свой вопрос, но Карина не отвечала. Лишь головой мотала и вздыхала. Наконец мне надоело терроризировать ее.

— Хорошо, — сказала я, — раз ты знаешь об анонимке — значит, знаешь и то, что Герман изменял Алисе. Теперь же он просто решил ее бросить.

— Нет! — крикнула Карина. Она схватилась за сердце, покрылась красными пятнами и… зарыдала.

— Ха-ха! — воскликнула я. — Так это ты перешла дорогу Алиске! Значит, Герман влюбился в тебя!

Карина не отвечала, но рыдала все громче.

— Не может быть, не может быть" — причитала она. — Не верю, не верю.

Я смотрела на убитую горем Карину, видела, что дело идет к истерике, и ничего не могла понять.

— Почему ты плачешь? — гаркнула я.

— Потому что не могу слышать о том, как рушится моя иллюзия. Я верила, что идеальные отношения есть! Есть! А их нет!

И она забилась в истерике. Я нервно глянула на часы и подумала: «Надо бы ее успокоить, но времени в обрез. Если задержусь, не застану Лору. Но, с другой стороны, нельзя оставлять в таком состоянии Карину. Бедняжка просто сходит с ума».

Я позвонила Алисе и рассказала о своих затруднениях.

— Соня, не будь наивной, — сказала она, — Карина артистка. Вошла в роль. Ничего страшного, как вошла, так и выйдет.

Мне стало стыдно, что не додумалась до этого сама.

— Вот что, цыганка Аза, — сказала я, — ты тут поплачь, над своим поведением подумай, а мне пора. Если увела Германа у Алиски, так и признайся. Нечего комедию ломать.

— Соня! Клянусь! Не уводила! — закричала Карина, но я не слушала ее.

Я уже не верила ни одному ее слову и мысленно настраивалась на беседу с Лорой.

* * *

Умница Лора сразу заглотнула наживку и с таким энтузиазмом предалась интеллектуальной беседе, что я уже не знала, как ее остановить. Даже предположить не могла, что бедняжка так по духовной пище изголодалась. Так истосковалась по общению с культурным человеком.

В результате я застряла у Лоры до вечера. Она же и о карьере забыла, и о работе. Древнегреческая мифология была для нее просто тьфу — здесь мы за два часа управились. С немецкой философией Лора оказалась на «ты». Она быстро изложила свою оригинальную точку зрения на «примитивные» взгляды Канта, Ницше, Шопенгауэра и Гегеля и, не дав мне вставить и слова, переключилась на средневековую этику, а затем плавно перешла к теории морали.

Пока Лора поражала меня глубиной мысли, я тоже даром времени не теряла: ломала голову, как бы приступить к вопросу об анонимке. К тому моменту я отчаялась уже услышать от нее что-либо о «бочке Данаид», хотя возможности для этого были предоставлены Лоре обширнейшие. И она ни одной не воспользовалась. Так я и не услышала этой чертовой бочки из ее уст. Радуясь, что зашла речь о морали, я воскликнула:

— Кстати, это не ты писала анонимку? К моему удивлению, Лора испугалась. Испугалась так, что утратила сообразительность. Вместо того, чтобы расспросить меня, о чем идет речь, она залепетала:

— Какая еще анонимка? Не знаю никакой анонимки.

При этом ее не интересовало, ни что в этой анонимке написано, ни кому она адресована. Ничто не интересовало Лору. А вопрос, который она без устали повторяла, явно не требовал ответа. Мне это показалось странным.

— Дорогая, не хочешь ли ты сказать, что не знала об измене Германа? — сказала я.

В ответ последовал тот же текст, но с некоторыми изменениями: вместо «анонимки» была вставлена «измена».

— Какая еще измена? Не знаю никакой измены, — еще более испуганно залепетала Лора. Я рассмеялась:

— Как же не знаешь, когда Алиса говорила о ней на вернисаже?

— Это глупые фантазии Алисы, — запальчиво возразила Лора. — Герман любит жену. Герман любит жену. Все это знают.

К моему удивлению, она с воодушевлением начала опровергать «эту немыслимую ложь», доказывая, что Герман на измену просто не способен. Лора так старалась, что я сразу отбросила версии с Нюркой и Кариной.

Теперь я подозревала исключительно ее.

«А почему бы и нет? — подумала я. — Холеная Лора и сейчас еще хороша. А как она начитана, умна. По себе знаю, Герман любит умных женщин. Часами он может со мной говорить…»

— Теперь мне очевидно, дорогая, ты не знаешь, что у Германа была страсть! — пристально глядя на Лору, воскликнула я.

Лора вспыхнула, но все же взяла себя в руки и спокойно ответила:

— Это немыслимо. Сплетни.

— Страсть чудовищная, всепоглощающая. Алиса даже пыталась руки на себя наложить, так он любил ту женщину. Он боготворил ее, а Алиса страдала!

Лора заерзала, ей явно было не по себе.

— Глупости. Сплетни, — сказала она, но в голосе совсем не было уверенности.

Я была изумлена: почему уравновешенная и невозмутимая Лора так плохо держит себя в руках? Почему нервничает? С одной стороны, я ее подозревала, но, с другой, поверить никак не могла, что Алиску травит она, мать троих детей, добросовестная жена и прекрасный руководитель среднего звена.

— Не сплетни и не глупости, — возразила я. — Более того, у Германа было две страсти.

Тут нервы Лоры окончательно сдали, она перестала себя контролировать, вскочила и закричала:

— Кто вторая?

Я удовлетворенно усмехнулась:

— Тебя интересует вторая потому, что первая — это ты! Теперь верю: анонимки писал кто-то другой, но, увы, думаю, что Алису травишь ты.

Лора неожиданно успокоилась.

— Глупости, — сказала она, невинно глядя мне в глаза. — Зачем бы я стала травить Алису? Это в первую очередь опасно для меня, для моей семьи и карьеры. К тому же Алису я люблю.

— Но это не помешало тебе завести интрижку с Германом.

И тут Лора рассвирепела.

— Послушай, Софья, — кричала она, — не суй нос в мою жизнь. Может, я и не. святая, но перед Алисой чиста. Я не спала с ее мужем, детьми своими клянусь! Надеюсь, эта клятва оградит меня от твоих вопросов?

Я была ошеломлена. И было от чего. Лора, она же такая аккуратная и правильная. Прическа — волосок к волоску, костюмчик без единой морщинки. Ни пылинки в доме, с мужем (говорят) едва ли не на «вы». Лора — образец добропорядочности! Она не живет, а подает пример своим детям, следит за каждым своим словом, оценивает каждый свой поступок. Все у нее расписано по часам, все распланировано, все продумано. Ей надо бы родиться в немецкой семье. Немцы пришли бы в восторг от такого педантизма.

И на этот педантизм наложен густой слой татарских традиций. Я слышала, что Лора выходила замуж по всем мусульманским правилам: как положено, была засватана еще ребенком и даже глядеть не смела на других парней.

И вот такая Лора клянется своими детьми, утверждая, что не спала с Германом, но при этом знает о его первой страсти. Как такое возможно? И почему она так занервничала? И почему потом успокоилась? И почему с обидой защищала Германа, будто он ее собственный муж?

Уф, голова идет кругом!

«Да-а, — с изумлением подумала я, — интересные у Алиски подруги. То, что она тщательно годами скрывает, знают все поголовно. И знаниями этими не спешат друг с другом делиться. Черт голову сломает в таких отношениях!»

Не найдя ответов на свои вопросы, я отправилась к Нюре.

ГЛАВА 19

С Нюрой я тоже ловко беседу повела. Только она сразу же приуныла, даже древнегреческой мифологии не снесла. Когда же дошло до политического вопроса, Нюра и вовсе сдала. Начала подремывать прямо у меня на глазах. Встрепенулась лишь на немецкой философии. Встрепенулась и забросала вопросами.

— Что? — закричала она. — Шоп энд Гауэр? Магазин, что ли, новый? Почему не знаю? И там есть что-то приличное? Ты там была?

— Шопенгауэр не магазин, а философ, — пояснила я, отчаявшись дождаться от нее «бочки Данаид».

— Фии, — приуныла Нюра. — Скучная ты сегодня какая-то.

«Алиска явно перемудрила, — подумала я. — Нет у Нюрки никакого желания блистать умом. Она блещет исключительно престижем».

Признаться, за этими светскими беседами я изрядно подустала, да и время было позднее, поэтому очень мне хотелось вернуться к Алисе, прилечь на диванчик с чашечкой травяного чая, послушать музицирующую Симочку, посплетничать с Маргушей…

Ах, все это весьма приятно, но во всем люблю систему.

«Раз взялась, — решила я, — значит, должна довести начатое дело до конца».

Пришлось отправиться к Фаине, поскольку ее единственную еще не тестировала.

Созвонившись с Фаиной, выяснила, что она в своей клинике. Свет не ближний, так что времени на раздумья хватало. Можно сказать, что я пригорюнилась, хоть и не часто со мной такое бывает. Весь день, с утра до вечера, провела в беседах с подругами Алисы, а результат нулевой. Даже хуже, теперь я уверена была, что никто из них не писал анонимок. И почему обязательно они? Мало ли кто мог их состряпать: знакомые, сослуживцы, родственники, наконец.

Безнадежное дело.

С этой мыслью я вошла в кабинет Фаины. Каково же было мое изумление, когда она, увидев меня, закричала:

— Мархалева! Черти тебя дери! Опять заявилась воду в ступе толочь! Разговоры с тобой — «бочка Данаид», все в песок, все бесполезно!

Не стоит, думаю, говорить, что я остолбенела. Сокрушительным смерчем пронеслись мысли, оставив в голове пустую и бескрайнюю равнину. И в центре этой равнины вопрос: «Зачем Фаина писала анонимки?»

— Фаня, зачем ты писала анонимки? — не узнавая своего голоса, спросила я. Фаина, как водится, заржала.

— Мархалева, иди к бесам! — пробасила она, демонстративно надевая очки и утыкаясь в какой-то журнал. — У меня сегодня ночное дежурство, значит, есть возможность поработать, так что отвали.

Я обрадовалась:

— Не отвалю, будем дежурить вместе. Фаина и ухом не повела, вся ушла в журнал.

— Фаня, — спросила я, — Лора могла переспать с Германом?

— Запросто, — буркнула она, вставая из-за стола, набирая воды в чайник и попутно включая компьютер.

— А Карина?

— Запросто.

— А Нюра?

— Запросто, — Фаина вернула чайник на подставку и спросила:

— Кофе будешь?

— Буду. А ты?

— И я буду, — кивнула она.

— Нет, я о другом спрашиваю: ты могла бы переспать с Германом?

— Запросто, — машинально ответила Фаина, уставившись в монитор.

— Нет, — сказала я, — Лора спать с Германом не могла, она поклялась детьми. И ты спать с Германом не могла, его с тобой не уложить и черту. Значит, остаются или Нюра или Карина.

Фаина отвлеклась наконец от журнала и монитора, пристально на меня посмотрела и спросила:

— Мархалева, мне что, медбратьев вызывать? Или ты сама уйдешь?

— И не мечтай, Фаня, — ответила я, — не покину твоих чертогов, нигде не чувствую себя так хорошо, как в твоем дурдоме. К тому же еще и кофе не пила.

Она осуждающе покачала головой и удрученно пробасила:

— Неужели вся ночь псу под хвост? Ну, Мархалева, ну че пристала? Как банный лист к заднице. Нет мне покоя от тебя.

— Фаня, какой покой? Рушится моя личная жизнь, а вы лишили меня возможности ее наладить.

— Налаживай, кто тебе не дает? — искренне удивилась Фаина.

— Ага, только о том и мечтаете, чтобы я уехала. Сразу же отравите Алиску. Знаю, ее травишь не ты, но помоги мне найти отравительницу. Это в твоих же интересах.

Признаться, я думала, что Фаина про интересы начнет расспрашивать меня, какие, мол, ее интересы и откуда они взялись, она же озадачилась совсем другим вопросом.

— Почему ты решила, что травлю не я? — с необъяснимой обидой спросила Фаина. Я без запинки солгала:

— Потому что ты хороший человек. Фаина вдруг взорвалась. Она бухнула по столу кулаком (чашки так и подпрыгнули) и заорала:

— Мархалева, прекрати хамить! Ты мне надоела! Иди к Лоре или Карине, что я, крайняя?

И тут меня осенило. Фаня написала анонимку, а Нюрка была первая страсть, поэтому-то она и помнит радость Фаины. Еще бы не помнить, у них с Германом роман, а тут эта анонимка. Алиска лезет в петлю, Герман бросает Нюрку, естественно, рассказывая обо всех своих несчастьях. Так все просто! Почему раньше не догадалась?

Но тогда получается, что не Нюрка травит Алису. И не Лора. Остается Карина. Она, кстати, тоже знает про анонимку.

Ха! Карина! Теперь понятна ее истерика.

Я приблизилась к Фаине и зловеще прошептала:

— Не вздумай отпираться, ты писала анонимку. Герман влюбился в Нюрку, ты случайно узнала и от зависти настрочила анонимку.

— Чушь! — пробасила Фаина и радостно заржала. — Чушь!

Складывалось впечатление, что мои домыслы не просто веселят ее.

«Да она ликует! — озарило меня. — Ликует! Но почему?»

Демонстрируя презрение, я продолжила:

— Потом Герман вновь вспыхивает страстью, он опять безумно влюблен…

— В кого? — с издевательской ухмылкой перебила меня Фаина.

Я слегка растерялась:

— Возможно, в Карину…

— Чушь! Мархалева, все чушь, у тебя скудная фантазия и никакой оригинальности. Ты дура. Не завидую твоим читателям.

Легко представить, как я взбесилась. Сама-то я своим читателям всегда завидовала — у них есть я, умница и красавица. А вот у меня почти никого нет, во всяком случае тех, что у меня есть, — всегда мало. Какая-то Фаина издевается, корчит из себя…

— Да знаешь ли ты, глупая, самодовольная корова, — в ярости закричала я, — что смерть Алиски будет на твоей совести!

Фаина перекрестила меня и себя. Потом зачем-то осенила крестным знамением журнал и компьютер.

— Тьфу на тебя, Мархалева, тьфу, — пробасила она. — Нельзя говорить такое, побойся черта.

— Может, бога? — поинтересовалась я.

— И бога. Побойся бога, не шути с чертом и иди себе спать. У меня дежурство.

— И не надейся! Спать я не пойду до тех пор, пока не узнаю, кто травит Алису.

Фаина опешила:

— Почему ты об этом обязательно в моем кабинете хочешь узнать?

— Потому что от тебя начинаются все мои логические цепи. Ты писала анонимку, значит, знаешь, кто первая страсть Германа. Та страсть, из-за которой вешалась Алиса.

— Знаю, — призналась Фаина, — но тебе не скажу. О, вода кипит. Сколько тебе ложек сыпать?

— Если кофе, то одну, если сахара, то две, — ответила я и без всяких оснований заявила:

— Знаю, почему не скажешь.

— Почему? — Фаина сердито придвинула ко мне до краев наполненную чашку.

Я сделала глоток — кофе был недурен.

— Знаю, почему ты не хочешь говорить, с кем был роман у Германа.

— Знаешь, так говори.

— Я тоже не скажу, а почему, знаешь?

— Потому что ты дура, — брякнула Фаина.

Изматывающие интеллектуальные беседы с подругами Алисы наложились на позднюю ночь не самым лучшим образом.

«Чем занимаюсь? — подумала я. — Там, в Москве, Евгений спит с Юлькой, а я здесь, в Питере, выколачиваю исповедь из этой придурочной Фаины. Вместо того, чтобы отобрать Евгения у Юльки и самой с ним спать!»

Нервы мои сдали.

— Почему ты мне ничего не скажешь? — завопила я. — Да потому, что Герман тебя не замечает! Потому что ты жалкая уродина! Потому что ты не мужик, не баба и не гермафродит! Потому, что тебе только и осталось, что любезничать с психами да анонимки строчить!

Фаина побледнела и словно окаменела. Такой я не видела ее никогда. Еще бы, такого ей никто никогда и не говорил, по.тому, что все именно так о ней и думают.

— Мархалева, ты не того? — прохрипела она и закашлялась.

Полезла в ящик стола, накапала в мензурку каких-то капель, залпом опрокинула их в рот, нервно закурила. И все это в напряженном молчании.

— Вот что, Мархалева, — наконец заговорила она, — ты и в самом деле дура. Все твои версии ни в какие ворота не лезут. Потрачу свое драгоценное время, но лишь для того, чтобы ты поняла…

— Хорошо-хорошо, уже поняла, что я дура, — поспешила заверить я, — только поскорей расскажи все, что знаешь.

— Лора никогда не пыталась завладеть Германом, — глухо пробасила Фаина. — Она вышла замуж раньше, чем Герман женился на Алисе.

— Да, она отпадает, потому что детьми уже поклялась, что не спала с мужем Алисы.

— Герман гулял на свадьбе Лоры. Карина с Германом спала, но до того, как он познакомился с Алисой. Насколько я знаю Карину, никогда, — Фаина угрожающе повысила голос, — слышишь, Мархалева, она никогда!..

— Слышу, Фаинька, слышу, — боясь шевельнуться, прошептала я.

— Никогда Карина не возвращалась к тем, с кем у нее был роман, — пыхая дымом, продолжила Фаина. — Вряд ли для Германа она сделала бы исключение. Тем более что он муж ее подруги.

— Но она призналась, что знает про анонимку.

— Правильно, я сказала ей, что Алиска получила какую-то анонимку.

— Зачем?

— Думала возбудить любопытство Карины, думала, что она отправится к Алиске выпытывать. Я хотела таким образом получить информацию о внутрисемейных делах Алиски. Карина же благородно себя повела. Уверена, она до сих пор не подозревает, о чем шла речь в той анонимке. В ту дурацкую анонимку Карина даже не поверила, потому что в отличие от некоторых она склонна к порядочности и чистоплотности в дружеских отношениях.

Я возликовала:

— Выходит, я была права, первая страсть Германа Нюрка? Поэтому она и знает про анонимку.

И вот тут-то Фаина заржала, выпустила мне в лицо клуб дыма и изрекла:

— Черта с два! Первая страсть я! И про анонимку Нюрка ничего не может знать, поскольку и анонимку писала я.

Легко представить, как мне было тяжело. Все версии разом разрушились. Мои бедные мозги вспухли под грудой обломков, я пыталась собрать их хоть в какую-нибудь жалконькую логическую цепь — безрезультатно.

«Разве могут быть цепи с этой придурочной?» — с отчаяньем подумала я.

— У нас был роман, — пробасила Фаина.

— Врешь! — воскликнула я. — Не мог Герман на тебя польститься! Она была горда.

— Как видишь, мог. Он любил меня, когда я того хотела. Сотни Германов и теперь будут у моих ног, если только пожелаю. Жалко тратить время на амуры, Мархалева. Жизнь коротка, а так много надо успеть.

И Фаина махнула рукой, мол, все равно ты не поймешь моих чаяний, одни глупости у тебя на уме.

Зря она со мной так. Я ведь тоже не дура и среди моих глупостей, между прочим, не так уж и много мужчин. Вся в творчестве и на любовь плюю. Фаина права, и в самом деле, зачем мне этот Евгений? Пускай остается у Юльки!

Бог знает почему, но я прониклась к Фаине истинной, неподдельной симпатией. Прониклась и сказала:

— Фаня, зря думаешь, что не понимаю тебя. И привлекательность ты потому потеряла, что в одних только психов влюблена. Нет, я тебя не осуждаю, сама такая. Разве все мои мужья хоть чем-то отличаются от твоих психов? Фаня, ничем, это я тебе компетентно говорю. Вот из кожи вон и лезу, лишь бы нравиться этим дебилам. А зачем? Зачем?

Фаина впервые в жизни с интересом посмотрела на меня.

— Мархалева, ты здорова? — спросила она. Я отмахнулась:

— Здорова, а толку-то? Всю жизнь положила к ногам каких-то ничтожнейших мужичишек, мужичоночков, мужинечков. Блин!

— Зря стараешься, — посочувствовала мне Фаина. — Их ничтожества не передать словами. Мужчина создан только для осеменения, в остальном он полный профан — одно самомнение.

— Самонадеянность и зазнайство, — добавила я. — В наш век, когда тяжелый труд взяли на себя роботы, про мужчин вообще можно забыть, потому что мир, придуманный их мозгами, не устраивает никого. Бардак и войны. Что бывает, когда жена уезжает на отдых или в командировку, а муж остается дома один?

— Пьет, скотина, и жене изменяет, — без запинки отрапортовала Фаина и добавила:

— А дети брошены и корова недоена.

— Точно! — согласилась я. — Вот то же самое происходит и с нашей страной! Бабы, правда, никуда не уехали, но все еще хуже, — они вообще не у дел! Вот скажи мне, какого черта я всю жизнь гордилась своей красотой? Тебе нужна моя красота?

— Мне она до лампочки, — призналась Фаина. — И твоя и своя.

— Точно! Фаня, ты до безобразия права! Значит, я мучила себя своей красотой ради этих уродов? Ради этих никчемных мужчин? Загнали баб на кухни, а сами черт-те что с этим миром творят!

Фаина уже с восхищением посмотрела на меня и изрекла:

— Мархалева, тебе надо идти в политику. Выставляйся! На первых же выборах я за тебя проголосую.

— И не прогадаешь, — пообещала я. — Кстати, а зачем ты послала Алисе анонимку?

Фаина не ожидала вопроса и едва не подавилась дымом, который она как раз жадно втягивала в себя. Прокашлявшись, она сказала:

— Мархалева, я, как и ты, тоже дурой когда-то была. Мучила меня давняя любовь, а тут Герман за медицинской помощью обратился. Алиска послала его ко мне с бессонницей. Честно же ей говорила, что я психиатр, а ему нужен невропатолог. Не поверила, вот и виновата сама. Я врач, Герман пациент — куда нам было деваться? Произошла эта самая, как вы говорите, любовь. Тьфу! Будь она неладна!

Я сообразила, что откровенничает Фаина уж слишком охотно, но говорит совсем не то, что мне нужно. Так может продолжаться и до утра, а у меня еще куча вопросов. Пришлось ее перебивать, хотя слушать было очень интересно.

— Это понятно, — сказала я, — у вас был роман, но зачем ты Алиске анонимку писала, да еще буквами, вырезанными из газет?

— Не своим же почерком писать, — усмехнулась Фаина. — А писала потому, что еще дурная, молодая была, хотела с Алиской женской силой померяться, решила Германа к себе перетянуть. Думала: Алиска об измене мужа узнает и выгонит его, а я подберу.

— А она вешаться вздумала, — продолжила я.

— Да-а, а Герман испугался и бросил не Алиску, а меня. И слава богу, — заключила Фаина. — Позже я поняла, что не в семейной жизни счастье.

Готова была с ней согласиться, но меня волновал другой вопрос.

— Зачем же ты вторую анонимку написала? — поинтересовалась я.

Фаина, собиравшаяся со смаком затянуться дымом, так с недонесенной до рта сигаретой и застыла.

— Какую вторую? — спросила она. — Больше я анонимок не писала. Да и про Германа забыла. Уже и не помню, когда его последний раз видела.

— Что так? — удивилась я.

— Мархалева, — рассердилась Фаина, — будто не знаешь сама. Я и Карина — незамужние, а Лора, Алиска и Нюрка семьями не дружат. Лора вообще терпеть не может, если к ней в гости случайно завернешь. Такую мину скроит, что в другой раз и задумаешься, стоит ли заходить. Чаще встречаемся на нейтральной полосе. Иногда у Алиски, но в отсутствие Германа. Вот такие мы хреновые подруги.

«Может, это и правильно», — подумала я, вспоминая, как ловко Тамарка, Роза, Тося, Лариса и Маруся превратили мою квартиру в проходной двор.

Хорошо хоть Юлька от этой компании отвалилась, да и то благодаря моему Евгению.

Не правильно истолковав мою задумчивость, Фаина спросила:

— Не веришь?

— Верю, — ответила я, — но кто же тогда вторую анонимку написал?

Фаина решительно затушила в пепельнице сигарету и сказала:

— Вот здесь ничем не могу тебе помочь. Да и так ли это важно? Какая разница, кто анонимку писал?

— Мне важно, — произнесла я, поднимаясь из кресла и сомнамбулически двигаясь к двери.

Признаться, Фаина своим рассказом меня огорошила. В голове все перемешалось, к тому же страшно хотелось спать.

— Куда ты? — спросила Фаина.

— К Алисе, — ответила я. Она усмехнулась:

— Посмотри на часы, мосты давно разведены. На Васильевский только вплавь попасть можно. Хочешь, ложись на диванчик, вздремни пару часов, а там и движение откроется.

— Спать в дурдоме? Нет уж, лучше пойду в свою машину.

— Как знаешь, — пожала плечами Фаина. — Вольному воля.

Я уже взялась за дверную ручку, но вспомнила, что надо бы Фаину предупредить, надо бы сказать ей, что нет смысла передавать содержание нашего разговора Алиске — бедняжке и без того плохо.

Открыла рот, но Фаина меня опередила.

— Ты вот что, Мархалева, — смущенно пробасила она, — ты, знаю, баба умная, так что Алиске не надо… Ну зачем ей знать?

— Абсолютно незачем, — с облегчением согласилась я. — Ни Алиске, ни всем другим.

Я вышла из кабинета Фаины и, растерянная, шла по пустынному коридору психушки.

«Какая-то странная, загробная здесь тишина, — подумала я. — Впрочем, ночь, и психи давно спят. Но что я сегодня узнала! Герман любил Фаину! Трудно, очень трудно в это поверить. Но, несомненно, Фаина сказала правду. Зачем ей врать? Тогда возникает вопрос: кто писал вторую анонимку? И зачем?»

С этими мыслями я вышла на лестничную площадку. Чувствовала себя кое-как: почему-то ноги не несли меня, а голова кружилась.

«Однако как я впечатлительна, — подумала я, опираясь на перила лестницы. — Да и любой впечатлится. Шутка ли сказать: Герман и Фаина. Невероятно. Как причудливы порой вкусы Мужчин. Но надо признать, что время я потратила зря. Ничего не узнала. Кто травит Алису? — вот в чем вопрос».

За моей спиной раздался слабый шорох, словно кто-то крался по скользкому линолеуму коридора. Я испугалась, хотела оглянуться, но чьи-то сильные руки схватили меня за щиколотки, тело мое потеряло равновесие, и я полетела вниз. С третьего этажа!

ГЛАВА 20

Летела я, казалось, вечность. Мужественно и безмолвно. Поражаюсь скорости своих мыслей — чего только не пронеслось в голове. Конечно, со всеми родными и близкими я простилась в первую очередь, хоть и не до конца поняла, что со мной произошло. Простилась и приготовилась к храброй встрече с кафельным полом, приближающимся с неотвратимостью рока. Пол приближался, приближался и…

И вдруг я ласточкой взмыла вверх. Теперь уже меня страшил не пол, а потолок, он был ничем не лучше. Когда встреча с потолком показалась совершенно неизбежной, я снова начала падать, и опять пол, кафельный пол надвигался на меня и… И снова потолок, нет — уже пол, нет — опять потолок.

— Господи, да когда это кончится? — закричала я.

Господь меня услышал, на этот раз на меня надвигался не пол и не потолок, а злющее лицо Фаины.

— Мархалева! — зарычала она. — Прекрати прыгать! Сетка ненадежна, ее сто лет не меняли!

— Полагаешь, я прыгаю по собственному желанию? — возмутилась я, пролетая мимо Фаины. — Это же настоящий батут. Какой болван натянул его между этажами?

— Не болван, а умный человек, — просветила меня Фаина. — Не забывай, это психиатрическая клиника, здесь идиотов полно. Правда, ни один из них не додумался свалиться в лестничный проем.

Мне стало обидно. К концу речи Фаины я успела слетать вниз и взмыть обратно.

— Фаня, не хочу тебя расстраивать, но и я не додумалась, — крикнула я, пролетая мимо ее лица. — Мне кто-то «любезно» помог.

Фаина протянула руку, пытаясь схватить меня за шкирку, но я снова бодро пошла на снижение.

— Мархалева, — возмутилась она. — Не дрыгайся, бесы тебя дери, расслабься.

— И что будет? — на всякий случай поинтересовалась я, хоть и не ждала уже от жизни ничего хорошего.

— Брошу лестницу и вытащу тебя, — пообещала Фаина.

Я расслабилась. Колебания сетки значительно сократились, а потом и вовсе угасли. Теперь я, на радость Фаине, лежала там, как в гамаке.

— Умница, Мархалева, — похвалила она. — Отдыхай пока, сейчас я вернусь.

Вернулась она не одна. Привела с собой медбратьев. С помощью веревочной лестницы и трех пар крепких рук меня извлекли из этой ужасной сетки. Едва я поняла, что ничто уже мне не угрожает, как ноги подкосились, сознание помутилось…

Очнулась я на диване в кабинете Фаины.

— Ну, Мархалева, ты даешь, — заржала она. — Особая тебе благодарность за проверку страховочной сетки. Лет десять еще она провесит, можно пока не менять. Как только тебя туда занесло? Что, лень было спускаться по ступеням?

Я с подозрением посмотрела на Фаину и спросила:

— Лучше скажи, как ты узнала, что я в сетке? Фаина опять заржала:

— Мархалева, ты хоть помнишь, как летела?

— Помню, мужественно и безмолвно.

— Ха! Насчет мужественно, не знаю — в сетке, кроме тебя, ничего не нашли, — а вот насчет безмолвно лучше помолчи. Думала, сотня чертей спускается в ад, так ты вопила. Всех психов разбудила.

Я изумилась:

— Неужели кричала?

— Дико!

— Удивительно, мне было не до того.

— Ну, Мархалева, ты даешь! — глядя на меня с интересом и симпатией, пробасила Фаина.

«Странное совпадение, — подумала я, — не успела Фаня толком признаться в амурах, как я уже лечу с третьего этажа. Но, с другой стороны, она не могла не знать про сетку… Следовательно, это предупреждение. Если учесть ее сомнения в прочности сетки, то возможно и покушение».

Фаина, видимо, догадалась о сути моих размышлений.

— Кстати, Мархалева, не вздумай пришить мне покушение, — предупредила она. — Уже нашли психа, который скинул тебя с лестницы.

Ядовито улыбаясь, я ответила:

— Не удивлюсь, если это ботаник. Он только что не молится на тебя. Фаина нахмурилась:

— И что?

— И готов слушаться тебя с полунамека, — пояснила я, вскакивая с дивана и устремляясь к двери.

— Ты куда, Мархалева? — разволновалась Фаина. — Постой!

— Не хочу оставаться здесь ни минуты. Надеюсь, у выхода меня не задержат.

— Нет, тебя здесь все уже знают, даже психи. Черт! Тебя знают уже везде!

— Вот и прекрасно! — искренне порадовалась я, улепетывая из кабинета Фаины.

На этот раз я бежала по коридору, нигде не останавливаясь. Перевела дыхание, лишь усевшись за руль своего «Мерседеса».

«И куда теперь? — подумала я. — Мосты все еще разведены».

Я решила отъехать подальше от клиники и подремать в машине. Однако сделать этого не удалось — мешали мысли. Над Алисой нависла смертельная опасность, а я все еще не знаю, кто ее травит. Одни вопросы. Почему Фаина покушалась на меня? Почему Лора повела себя так странно? Почему Карина билась в истерике? Почему Нюра знает про анонимку?

Складывалось впечатление, что роман с Германом сразу у всех подруг Алисы. У всех, кроме Лоры. Лора клялась детьми, что у нее нет и не было романа с мужем Алисы, значит, так оно и есть.

Я вспомнила рассказ Фаины. Лора вышла замуж раньше, чем Герман женился на Алисе. Стоп!

Стоп-стоп-стоп!

Похоже, я нашла объяснение странному поведению Лоры. Лора клялась и не обманывала. Она действительно не заводила амуров с мужем подруги, потому что с Германом она спала до того, как он женился на Алисе. В этом смысле совесть Лоры чиста: она спала с Германом, но не с мужем подруги — вот в чем заключалась ее клятва, сбившая меня с толку. Следовательно, Лора не писала анонимок. Зачем ей это? Она и не догадывалась, что Герман изменял Алисе. Лора была уверена, что она — первая страсть Германа, потому и закричала: «А кто вторая?»

Но почему она с таким энтузиазмом защищала его? Из любви к подруге? Нет, сдержанная Лора с презрением сказала бы: «Не верю». И все. Вряд ли стоило бы ждать от нее больших эмоций. Она же повела себя очень странно. На такое поведение Лору могла толкнуть только материальная выгода.

В результате я сделала вывод, что Лора не причастна к покушениям на Алису, но находится в материальной зависимости от того, кто причастен. Потому она и пытается покрывать убийцу, заверяя меня, что Герман не способен на измену. Таким образом Лора хочет меня убедить, что нет смысла копаться в грязном белье.

Я глянула на часы и решила, что пора ехать к Алисе.

* * *

Алиса и Сима пили свой утренний кофе. Я сразу присоединилась к ним. Алиса снова недомогала, на этот раз виновата была я.

— Ты убьешь меня, — принялась ругаться она, взглядом ища поддержки у Симочки. — Мы сходили с ума. Всех обзвонили, даже морги и милицию. Нигде тебя нет. Куда ты пропала? Куда ты пропала?

— У Фани была, у Фани была, — начала оправдываться я.

Сима смотрела на меня с осуждением.

— Что, не могла позвонить? Не могла позвонить? — спросила она.

Я растерялась. Конечно, могла, но так занята была, что выпустила из головы. Желая избежать дальнейших упреков, я воскликнула:

— Девочки, Фаня на меня покушалась.

Алиса и Симочка ахнули, я же перешла к подробнейшему изложению приключений прошедшей ночи. Когда с ночью было покончено, я рассказала о беседе с Кариной, с Нюрой и с Лорой. Ничего не забыла упустить, разумеется, кроме откровений Фаины.

«Зачем расстраивать Алису? — подумала я. — Нет ничего оскорбительней, чем недостойная соперница».

Когда информация была исчерпана и, усталая, я примолкла, защебетали Алиса и Симочка. Наперебой они складывали версии, одна другой дурней. Я с трудом сдерживала смех.

— Лору можете из подозреваемых исключить, — напомнила я, когда они слишком уж увлеклись. — Лора клялась детьми. У нее нет связи с Германом, следовательно, ей незачем Алису убивать.

— Но она что-то знает! — воскликнула Симочка. — Лора явно что-то скрывает.

Демонстрируя превосходство, я с достоинством произнесла:

— Они все что-то скрывают, но Лору и Фаину смело можно отмести. У Германа роман или с Ню-рой, или с Кариной.

— Почему нужно отметать Фаину? — удивилась Алиса. — Она же покушалась на тебя.

Мне стало смешно. Бедняжка совсем разум потеряла. Согласна, Герман может увлечься Фаиной, что, как выяснилось, он и сделал. Но как давно это было. В молодости, вследствие гиперсексуальности и глупости. Да и Фаина тогда еще имела кое-какие прелести. Теперь же она совсем не та, даже усы и бороду свои не бреет, к тому же у нее родинка на носу:

Нет, предполагать, что Герман влюбился в такую Фаину, — абсурд!

Чтобы не вдаваться в подробности и не слушать неубедительных возражений Алисы, я сразу привела важный аргумент:

— Фаина отпадает, она в Мексике не была. Лишь только я это сказала, как Симочка подпрыгнула, словно ее ужалили, и закричала:

— Девочки! Фаина совсем недавно в Мексике была! Клянусь, сама ей путевку оформляла. Я с удивлением уставилась на Алису.

— Сима подрабатывает в турагентстве, — пояснила она и тут же обратилась к Симочке:

— Это правда? Ты не ошиблась?

— Как тут можно ошибиться? — ответила я за Симочку. — Полагаешь, Фаню можно перепутать с кем-то другим?

— Да, это сложно, — согласилась Алиса. Я же мысленно ругала себя последними словами: «Ах она чертовка! Ловко заморочила мне голову! Но что она сделала с Германом? Как он мог вторично польститься на этот матюкающийся кусок мяса?»

Алиса пригорюнилась.

— Не забывай, — напомнила она, словно подслушав мои мысли, — Фаина очень умна, и она психиатр, владеет гипнозом.

Я не согласилась:

— До такой степени загипнотизировала Германа? Если твой муж влюбился в Фаину, значит, он псих! Зато теперь мне ясно, почему эта гипнотизерша покушалась на меня.

— Почему? — хором закричали Алиса и Сима.

— Она убоялась силы моего ума!

О своем уме могу говорить часами, но в то утро была не судьба — помешал телефонный звонок. Алиса схватила трубку и с удивлением передала ее мне.

— Нюра, — сказала она, — почему-то просит тебя.

С Нюрой произошел очень странный разговор. Она долго и с подробностями интересовалась моим здоровьем. Потом еще дольше жаловалась на свое, на нервы и на давление. В конце концов мне все это надоело. Я сказала, что чувствую себя отлично, и прямо спросила:

— Чего ты хочешь?

Нюра не пожелала так же прямо ответить. Она снова завела шарманку про мое здоровье, про свое, про то, что не надо передавать Алисе наш разговор.

— Что, — просила я, — что не передавать? Что мы беседовали о Гегеле и Ницше?

Она снова залепетала нечто невразумительное. Из всего сказанного я поняла лишь одно: Нюрка наконец сообразила, что проболталась об анонимке, и теперь заносит хвосты. На очередном вопросе о моем самочувствии я сообщила, что оно прекрасное, и повесила трубку. Тут же набрала Евгения.

— Женя, — сказала я, — скоро приеду. Хочу, чтобы ты знал: все бабы сволочи! Я тоже не совсем права. Короче, в нашей ссоре виновата я!

Евгений почему-то запаниковал.

— Соня! — закричал он. — Ты где? Что с тобой?

— Я скоро приеду, — повторила я и повесила трубку.

Симочка смущенно пропищала:

— Мне пора на работу.

— А мне пора спать, — сказала я, падая на кровать прямо в одежде.

То, что я делала, лежа в кровати Алисы, было мало похоже на сон. Это был или бред, или кошмар, или нечто, неизвестное науке. Помню лишь, что мне было дурно, хотела подняться, попросить Алису вызвать врача, но что-то мешало. Тело не слушалось, язык не ворочался, мысли путались.

ГЛАВА 21

Взгляд банкира оторвался от бумаг. Скользнул по вошедшим. Бронзовое лицо сеньора Диаса словно окаменело. В чуть раскосых глазах отразилось осуждение.

— Проходи, Рафаэль, садись, — холодно сказал он.

Обернулся ко второму посетителю. Кивнул, пряча улыбку:

— Проходи и ты, Пабло.

Рафаэль Гомес, средних лет мужчина, бронзоволицый, с тяжелым взглядом и жесткими чертами лица, небрежно бросил свое грузное тело в кресло. Махнул рукой молодому парню, почти мальчику, пробасил:

— Располагайся, сынок. Сейчас сеньор Диас в тысячный раз расскажет нам, что быть честным грабителем, как он и другие банкиры, достойней. Растолкует, что наш способ отбирания денег у толстосумов жесток и аморален.

Юноша последовал за отцом, глядя на сеньора Диаса с трепетным уважением, даже с легким страхом. Он осторожно присел, не позволяя себе откинуться на спинку кресла.

— Желание прочитать мораль, Рафаэль, не смогло бы заставить меня пригласить тебя с сыном в банковский офис. Это кощунственно.

— Час от часу не легче, — оскалил крепкие зубы тот. — Что за кара уготована мне на этот раз? И при чем тут Пабло?

— Пришел твой черед, Рафаэль, — со значением произнес сеньор Диас.

Нарочитую улыбку с лица мужчины как ветром сдуло. Чуть раскосые глаза превратились в щелки.

— Но Пабло, сын… Не понимаю…

— Его черед тоже пришел, — качнул головой банкир, — твой сын стал мужчиной.

Его бесстрастный взгляд скрестился с тяжелым, сумрачным взглядом Рафаэля.

— На все воля богов, — хрипло ответил он, — мы с сыном готовы. Говори.

Сеньора Диаса ответ не удовлетворил. Он внимательно посмотрел на Пабло, покрасневшего под его взглядом. Спросил:

— Ты тоже готов, сынок?

— Да, — коротко ответил юноша, гордый значительностью происходящего и своей ролью в нем. Его миловидное лицо дышало решительностью. Сеньор Диас довольно кивнул.

— Ну что ж, — сказал он, — обсудим детали. Я, конечно же, недоволен, Рафаэль, тем, что ты избрал преступление способом зарабатывать на жизнь. Еще более недоволен, что ты втянул в это сына, но… нет худа без добра. Пусть и твоя беспутная профессия послужит общему делу.

— Я грабитель, — гордо заявил мужчина, — но разве ты слышал, чтобы я хоть раз позарился на гроши бедняка? И сын мой воспитан так же. — Он усмехнулся, дерзко взглянув на банкира:

— Кроме того, могу дать гарантии: твой банк в безопасности.

— Ладно, — махнул рукой сеньор Диас. — Не время считаться. К делу.

И мужчины погрузились в обсуждение деталей предстоящего. В конце разговора сеньор Диас строго напомнил:

— Главное, не подвергать опасности ее жизнь. Ты отвечаешь за это, Рафаэль.

— Волос с головы не упадет, — убежденно сказал грабитель.

— Но при этом, — продолжил сеньор Диас, — все должно быть натурально, хотя и без жертв. Необходимо ввести ее в соответствующее состояние.

— Сделаем, — отозвались одновременно отец и сын.

— Я все же не понимаю, — пожал плечами Рафаэль, — к чему волноваться, она же бессмертна.

— Да, — подтвердил банкир, — бессмертна, но… В общем необходимо делать, как я сказал.

Дальнейшие пояснения он посчитал излишними. Извлек из стенного сейфа наборный нефритовый пояс, на каждой плашке которого древний мастер вырезал изображение двухголовой богини, отдал его Рафаэлю. Спросил:

— Ты знаешь истинную цену этой вещи?

— Да, — коротко ответил мужчина. — Она получит это.

— Что ж, — вздохнул сеньор Диас. — Идите.

* * *

Девушка решила, что поручение отца может подождать. С утра у нее возникла необходимость разобрать свои немногочисленные вещички, привести их в порядок. Пришло время позаботиться о теплой одежде. Здесь, в Мексике, она, конечно же, ни к чему, но скоро домой. Октябрь в Москве это не тропики. Не выходить же из самолета в легком сарафанчике.

Впрочем, задача перед ней стояла пустяковая: всего и дел-то, что сходить в ближайший банк и взять со счета, по доверенности отца, немного денег на хозяйственные нужды. Она проделывала это много раз.

Собирая банковские документы, девушка вспомнила о симпатичном молодом человеке.

«То лавка древностей, то цветочная выставка, — вспоминала она. — Удивительные случайности. Может, это судьба? Ах, как жаль, если он погиб в той ужасной аварии», — подумала девушка, не веря в то, что это могло случиться.

* * *

Она вошла в кондиционированную прохладу банка часа за два до закрытия. Клиентов почти не было, лишь несколько пожилых сеньоров заполняли у стойки банковские документы.

Ей нравился этот банк. Небольшой, уютный и в тоже время солидный, респектабельный. Зал, декорированный мрамором и металлом, подпирала в центре массивная колонна. За конторками, отделенными от посетителей стеклянными перегородками, споро работали молоденькие сеньориты. Улыбчивые и доброжелательные.

У входа в операционный зал она споткнулась о чуть выступающий порожек. Неловко взмахнула рукой. Ее сумочка вылетела, описала в воздухе дугу и…

Высокий гибкий молодой человек ловко поймал ее у самого пола.

— Вы? Извините, — смущенно пробормотал он по-русски, одной рукой приглаживая растрепавшийся белокурый чуб, другой протягивая ей сумочку.

— Вы? — девушка расплылась в улыбке. — А я только что о вас думала.

Он оживился:

— Думали? Что?

— Переживала. Такая ужасная катастрофа.

— Да, но все обошлось. Вряд ли кто-то утонул. И в газетах сообщений о жертвах не было.

Помолчали. И он и она не знали, как продолжить разговор, но и расставаться оба не хотели.

Неподалеку за столом бронзоволицый юный мексиканец, нежные щеки которого еще не познакомились с бритвой, насторожился. Старательно выводя в банковском бланке каракули, он искоса разглядывал молодых людей.

Молчание затягивалось. Наконец блондин решился.

— Простите, — торопливо сказал он, — мы так и не познакомились. Меня зовут…

И в этот момент хриплый бас прогремел так, что задрожали стекла:

— Всем на пол! Это налет!

Крупный мужчина в черной маске, потрясая револьвером, ворвался в операционный зал.

Пожилые сеньоры у стойки с округлившимися от ужаса глазами оцепенели. Девушки-операционистки вспорхнули со своих мест. Прижались к стене. Все остолбенели.

Грохнул револьверный выстрел.

— На пол! — прорычал мужчина. — Лицом вниз!

Пожилые сеньоры, кряхтя, выполнили команду.

Грабитель подскочил к стоящим посреди зала молодым людям. Толкнул парня в грудь. Размахивая у его лица револьвером, заорал:

— Ты не понял?! Я сказал на пол! Девушка вышла из оцепенения, решительно встала между грабителем и молодым человеком.

— Не трогайте его! — звенящим голоском по-русски потребовала она. Грабитель отступил.

— Иисус милосердный! — воззвал он. — Они не понимают испанский!

Не надеясь больше на слова, грабитель трижды выстрелил из револьвера поверх голов. Визг рикошетящих пуль наполнил зал.

Грабитель метнул в центр зала увесистый сверток, прогремел сильный взрыв, полыхнуло пламя. Все затянуло дымом. Но, когда гарь рассеялась, выяснилось, что никаких повреждений взрыв не причинил.

— Эй ты, — рявкнул грабитель дрожащей от ужаса кассирше. — Собери-ка всю наличность. Да поживее! — Он бросил ей сумку.

Выбивая зубами дробь, бедняжка повиновалась. Русскую девушку кто-то потянул за рукав блузки.

— Сеньорита, сеньорита, — прошептал ей в ухо юный мексиканец, укрывшийся за колонной. — Идите ко мне. Здесь безопасней.

Девушка юркнула за колонну.

— Меня зовут Пабло, сеньорита, — прошептал юноша. — Не бойтесь. Все будет хорошо.

В зале воцарилась тишина. Кассирша складывала в сумку деньги.

Девушка, дрожа от страха, прижалась плечом к Пабло.

— Вы и тот блондин иностранцы? — спросил он.

— Да, — ответила она, — но мы не знакомы, даже не знаю, как его зовут. Вы не заметили, куда он делся?

— Нет. Вы так напуганы. Не бойтесь и послушайте меня.

И, к ее удивлению, она снова услышала звуки удивительного языка, насыщенного согласными. Девушка перестала дрожать, вслушиваясь в чарующий ритм этой речи. Совершенно непонятной и… такой понятной.

* * *

Четыре звезды упали к ногам Атуэя. Опалил жар небес душу творящего лики богов. Теплым пеплом опал на сердце.

Золотым свечением звезды заструились с плеч Атуэя.

Сколько звезд пролетит над миром? О, сколько звезд!

Полыхнули огнем светила. Опалили кожу до углей.

Сколько ярости в пламени неба? О, сколько ярости!

Четыре звезды упали. Четыреста лунных дней ждал Мастер. Рыдала Земля Любви обреченно.

Четыре звезды — свет мечты Атуэя.

Четыре звезды!

Красная — ярость схватки.

Сколько ярости в бездне неба? О, сколько ярости!

Голубая — тоска по дому.

Сколько лун у дороги к дому? О, сколько лун!

Белая — бремя чести.

Сколько слабых падет душою? О, сколько слабых!

Желтая — путь разрушений.

Как печальны руины храмов! О, как печальны!

Прекрасным днем полнолунья, в день Двуликой Богини. В день плача. Роздал душу свою Мастер. Роздал, любовь утратив. Навек потеряв надежду.

Полыхнули звезды, взлетая. Устремились к заре рассветной.

Засверкал взгляд Атуэя.

Сколько лун ждать звездного взлета? О, сколько лун!

Воцарились на небе звезды. Разлетелись узором созвездий. Небо в плен их втянуло вечный.

Сколько лун ждать звездного часа? О, сколько лун!

Тщетно Мастер молил Небо. Умолял возвратить душу.

Небеса отличает бесстрастье!

Тысячу мер нефрита сложил Атуэй к краю свода.

Скорбел о души утрате. В ответ шелестела вечность.

Что для вечности смертный?!

В месяц Белого Ягуара, в пору Змеиных Перьев, спустилась с небес рабыня, похитив Мастера душу.

На остров Вечной Печали легко опустил ее ветер, лаская вздохами кожу.

По следам памяти предков направил свой парус Мастер. На острове Вечной Печали — сыскать удалось беглянку.

Прикрыла лицо рабыня.

— Сколько ждать тебя, Мастер? Сколько лун одиночеству светят? О, сколько лун!

— Долог миг ожиданья. Ты же. Мастер, не знаешь спешки.

Не меня ты ищешь. Забаву!

Сколько лун искупят разлуку? О, сколько лун!

Обогрел ее взглядом Мастер. Вплел в янтарные косы Верность.

Улыбнулась рабыня. Взглядом обогрела лицо Атуэя. Омыл он нежностью масла ее обнаженное тело.

Подняла их ладья на гребень. Унесла за черту свода.

Стража полночью их схватила. Смерть, Пернатого Змея милость, обещала за преступленье.

За разврат! За святотатство!

Перед казнью плечо рабыни украсил искусно Мастер. Нарисовал созвездье.

— Татуированная Аматтальма, — Мастер назвал ее имя. — Ты обретешь свободу! Любовь моя больше безумья. Любовь моя выше смерти.

Не думай! Ступай к звездам.

Смахнула слезу Аматтальма. Ступила на звездный полог.

Прикрыли лучами звезды исчезнувшую Аматтальму.

Уберегли от смерти!

Уберегли от неволи!

В Землю Вечной Любви опустили.

Опал серым пеплом Мастер, сожженный яростью Неба. Сдул ветер горных ущелий прах души Атуэя.

Долго ль ждать, чтоб новые звезды обогрели ушедших в Вечность?

Долго!

Пабло закончил рассказ, и девушка успокоилась. Улыбнулась. Даже грабитель показался ей не таким страшным. Она выглянула из-за колонны, с интересом рассматривая его. Он тряхнул головой, бейсболка соскочила, обнажив странной формы череп, обритый наголо.

— Вы иностранка, — сокрушенно сказал Пабло. — Мне стыдно, что Мексика встретила вас так неласково. Вот, возьмите.

Он протянул девушке нефритовый пояс, сверкнувший полированным камнем.

— Эта священная вещь придаст вам сил и поможет забыть этот ужасный день, — прошептал Пабло.

— Нет! — в голос закричала девушка, не зная, почему и от чего она отказывается. — Нет!

Грабитель даже не взглянул в ее сторону. Пабло же быстро застегнул пояс на талии девушки.

Ее охватило чувство покоя и отрешенности.

С улицы, между тем, донеслись звуки полицейской сирены. Грабитель подхватил сумку с деньгами и скрылся в чреве банка.

* * *

Дома отец застал ее погруженной в раздумья. Перед дочерью лежали красивейшие вещицы из нефрита. Она поостереглась рассказывать, что это подарки, полученные при очень странных обстоятельствах.

— Купила нефрит, — заметил отец. — Правильно. В этом камне душа Мексики. Конкистадоры испытали потрясение, узнав, что индейцы ценят нефрит значительно выше золота.

ГЛАВА 22

— Алиса, что происходит? — спросила я, обнаруживая себя лежащей на незнакомой кровати в незнакомой комнате.

Осмотрелась. Прикроватная тумбочка, шкаф, потертый коврик, старый телевизор. На тумбочке белые цветы — великолепный свежий вереск.

— Где я?

— Ты в больнице, — всхлипывая, сообщила Алиса. — Отравление лекарством, сумасшедшая доза. Жидкость только спасла. Огромное количество жидкости. Ты много пила, много пила.

Я вспомнила посиделки у Карины, у Нюры и Лоры — все они сопровождались обильным чаепитием. Фаина угощала меня кофе. Действительно много пила, вот и думай теперь, какая стерва меня отравила.

— Соня, — хлюпая носом, пропищала Алиса, — тебя Фаина чем-нибудь поила?

— Кофе у нее пила. Кстати, когда меня вытащили из сетки, я потеряла сознание, а очнулась уже в ее кабинете, на диване.

Алиса схватилась за голову:

— Соня! Это она! Пока ты была без чувств, она как-то запихнула в тебя это лекарство.

Как тут не призадуматься? Я призадумалась и пришла к выводу: «Слишком Фаина умна, чтобы действовать так прямолинейно. Отравил меня кто-то другой, скорей всего Нюра. Или Карина. А может, даже и Лора».

Прислушавшись к своему организму, я поняла, что почти здорова, не считая легкой слабости. Но она сразу пройдет, как только я займусь делом.

— Где моя одежда? — спросила я. Алиса кивнула на шкаф:

— Там.

Я вскочила с постели, резво забросила себя в костюм и пришла в восторг — юбка с меня сползала, пиджак болтался как на вешалке.

— Здорово мне кишки промыли, — похвастала я. — Хоть бери и каждый день травись! Худит получше всякой диеты.

Алиса с ужасом уставилась на меня.

— Доктор прописал тебе постельный режим, постельный режим, — лепетала она.

— Режим буду соблюдать ночью, — пообещала я, выбрасывая из бутоньерки старые цветы и втыкая в нее стоящий на тумбочке вереск.

— Соня, — взмолилась Алиса, — скажи хоть, куда ты собралась?

Я удивилась:

— Как — куда? Разумеется, к Фаине.

— Она добьет тебя! — запаниковала Алиса. — Соня, прошу, сейчас же уезжай! Уезжай в Москву, пока еще жива! Я не хочу тебя потерять!

— Я тебя тоже терять не хочу, но кто-то из этих кикимор, твоих подруженек, спит и видит, как бы с тобой расправиться. Поэтому я и не поеду никуда, пока до правды не докопаюсь.

Алису не устроил такой ответ. Она вцепилась в меня и принялась с жаром уговаривать. Я, конечно же, сопротивлялась. Алиса все доводы перебрала, но так и не доказала, что мне пора возвращаться в Москву.

— Соня, тебе нужно налаживать отношения с мужем, — прибегла она, по ее мнению, к самому сильному аргументу.

— Не так уж этими отношениями и дорожу, как ты думаешь, — гордо ответила я и отправилась к Фаине.

Фаину застала все с тем же ботаническим психом. Видимо, она снова гипнотизировала его. Увидев меня, псих по традиции не замедлил возбудиться. Простирая руки к бутоньерке, он тут же закричал:

— Эрика альбенс! Эрика альбенс! Я спросила:

— Что-что?

— Вереск белеющий, — машинально перевела Фаина и во всю мощь завопила:

— Мархалева, бес тебя раздери! Зачем приперлась опять?

Всем известно: лучшая защита — это нападение. Я не стала оригинальничать и сразу напала.

— Ты меня не только пыталась с третьего этажа сбросить, но и лекарством отравила, — с ходу заявила я и нежно улыбнулась.

Фаина недовольно покосилась на психа, нехотя поднялась с дивана, как кувалду схватила телефонную трубку и пробасила:

— Заберите.

Мгновенно появились медбратья и психа увели.

Фаина закрыла дверь на ключ, я поежилась.

— Не бойся, Мархалева, — заметив мой страх, успокоила она. — Это чтобы нам не мешали. Так чем я тебя отравила? Врешь, поди, все!

— Не вру, можешь позвонить в больницу, из которой я только что сбежала.

— Ладно, верю, — отмахнулась Фаина. — Так что там за лекарство?

Я назвала препарат, и Фаина неожиданно рассвирепела.

— Вот же сучка! — завопила она. — Как последнюю дуру вокруг пальца меня обвела!

Она вскочила и принялась нервно нарезать круги по кабинету.

— Да в чем дело? — возмутилась я. — Скажешь ты или нет!

— Скажу! — рявкнула Фаина. — Конечно, скажу! Еще как скажу!

— Так сделай это поскорей, пока я от любопытства не умерла.

Она остановилась, сложила на груди руки и с мольбой на меня посмотрела:

— Мархалева, только не поднимай шума, Каринка дурная, но безобидная. Бес один знает, зачем ей понадобилось травить тебя, но, клянусь, Каринка совершенно безвредная.

— Что-о?! — озверела я. — Безвредная? Совершенно безобидно чуть не отправила меня на тот свет, и ты просишь не поднимать шума? Ха! Еще как подниму! Весь Питер скоро узнает об этом! Рассказывай! С чего взяла, что отравительница Каринка?

Фаина вздохнула и рассказала. Оказывается, накануне того злосчастного дня Карина звонила в психушку и долго изводила Фаню рассказами о своей соседке, якобы пытающейся совершить суицид. Она спрашивала, какие лекарства особенно опасны, заверяла, что хочет предотвратить беду.

— И ты сказала? — ужаснулась я.

— Как последняя дура! — созналась Фаина. — Под метелку все выложила! Я схватилась за голову:

— Сумасшедшая!

— А что я должна была делать? — она виновато пожала плечами. — Я же не знала о хитрых замыслах Каринки, вот и перечислила ей особо опасные лекарства. Среди них было и то, чем ты отравилась. Каринка пообещала мне, что сейчас же отправится К соседке. Сказала, что извлечет эти препараты из аптечки.

Я даже некоторое удовлетворение испытала и с гордостью закричала:

— Фаня, я была права!

— В чем это? — изумилась она.

— Выходит, и в самом деле ты меня отравила, посредством Каринки.

И тут я вспомнила подозрительные расспросы Нюрки, уж как-то слишком интересовалась она моим здоровьем.

«Нюрка что-то знает!» — подумала я и помчалась к ней.

* * *

Нюре я рассказала о странном поведении Карины, об ее истерике, о лекарствах.

Она, вопреки ожиданиям, не испугалась и не расстроилась, а рассвирепела.

— Чего ты добиваешься? — зло спросила она.

— Ясное дело чего, хочу найти отравительницу.

— Зачем?

Вопрос мне показался странным, но я ответила:

— Во-первых, травят Алису, во-вторых, уже и меня. Только что тебе рассказала: Карина отравила меня лекарством.

— С чего ты взяла? — удивилась Нюрка.

— Ну как же, я же только что говорила, Карина позвонила Фане…

Дальше Нюрка слушать не стала.

— Карина всегда нам звонит, — перебила она меня. — Что бы в ее жизни ни случилось, она сразу бросается звонить подругам. Всем. Насчет лекарств она и мне звонила, не только Фане. Уверена, что звонила и Лоре, и Алисе.

Я опешила:

— А вам-то зачем? Что вы смыслите в лекарствах?

— Ничего, — согласилась Нюра, — но зато мы ее подруги и умеем слушать, когда ей одиноко. Она позвонила и подробно передала мне разговор с Фаиной. Думаю, и Лоре выслушать то же пришлось, и Алисе. Уж такая у нас Карина.

«Если задумает кого отравить, так тут же всем и расскажет», — мысленно продолжила я.

Нюрка хмурилась и кусала губы.

— Вот что. Соня, — тоном, не предвещающим ничего хорошего, сказала она, — ехала бы ты домой по-хорошему и не ворошила наше грязное белье.

Я подумала: «Ей меня не запугать», — и с издевкой спросила:

— Почему это «ваше»? Нюрка на вопрос не ответила.

— Уедешь или нет? — вызывающе поинтересовалась она.

— И не подумаю, — решительно ответила я.

— Хорошо, — с угрозой прошептала Нюрка и закрыла дверь на ключ.

Я струхнула. Мелькнула мысль: «Вот я глупая, как сразу не догадалась, Нюрка и отравила меня. Не зря же она так настойчиво интересовалась моим самочувствием. Вот я попала! Изнуренная диетами, не справлюсь с ней никогда».

А Нюрка тем временем на меня наступала. Глаза ее метали стрелы и молнии.

— Ты еще пожалеешь, что приехала сюда, — сквозь зубы цедила она.

— Я приехала потому, что ты хочешь отобрать Германа у Алиски, у своей подруги! — в отчаянии закричала я.

Нюрка засмеялась каким-то зловещим, инфернальным смехом. Или я недостаточно оправилась после отравления, или и в самом деле Нюрка была похожа на ведьму, но по моей спине пробежал холодок. Я закрыла глаза и перекрестилась. А Нюрка продолжала хохотать.

— Нет, не я увела у Алиски Германа, — сквозь этот жуткий смех сказала она. — Наоборот, Алиска у меня Германа увела. Мы с Германом любили друг друга. Все было так хорошо, пока не появилась эта подлая Алиска. Понимаешь ли ты, что это на мне Герман хотел жениться! На мне! На мне! А женился на ней!

Нюрка уже бесновалась, топала ногами. Я струхнула.

«Вот и с ней уже приключилась истерика. Кто знает, на что в таком состоянии она способна?» — подумала я и жалобно попросила:

— Нюрочка, мы с Алисой давно тебя простили, только не надо больше нас травить.

Она перестала свирепствовать и топать ногами, спокойно посмотрела на меня и прошептала:

— Что-о-о?

Я поежилась, сочла свою просьбу чрезмерной и, исключив Алису, решила замолвить словечко лишь за себя.

— Нюрочка, — пропищала я, — не надо больше меня травить.

— Ах, вот оно что! Так знай, я тебя не буду травить, я тебя просто придушу.

И Нюрка фурией кинулась на меня. Я вжалась в кресло, ее цепкие пальцы вдавились мне в шею…

Вряд ли осталась бы я жива, если бы не позвонила в тот миг Фаина. Она позвонила и сообщила:

— Карина умирает.

— Карина умирает? — удивилась Нюрка и передумала меня душить.

— Что с ней? — закричала я.

ГЛАВА 23

Беда нас примирила. Мы с Нюрой отправились в больницу и с удивлением обнаружили, что все подруги в сборе, даже Фаина пожаловала. Она мне тут же доложила, что Карина отравилась такими же таблетками, которыми кто-то травил меня.

Нюра удивилась и деловито поинтересовалась у Фаины:

— Сама отравилась?

Фаина не к месту заржала и изрекла:

— В отличие от Мархалевой Карина все делает сама.

Алиса и Нюра смутились, а Лора, желая избежать неловкости, сообщила:

— Карину спасли. Я у нее была. Бедняжка пришла в себя и рассказала, что травилась из-за несчастливой женской судьбы.

Фаина посмотрела на Нюру и спросила:

— Ты что-нибудь понимаешь? Та ответила:

— Нет. Что за несчастливая женская судьба? Ума не приложу.

Все остальные тоже терялись в догадках, поскольку обилие удачных романов Карины наводило на противоположную мысль. Лишь я поняла, что жизнь опротивела Карине после нашего с ней разговора. Об этом я тут же шепотом сообщила Фаине.

— Америку открыла, — громко сказала она и рассмеялась:

— С любым произойдет то же самое, кто больше пяти минут поговорит с тобой. И сама готова лезть в петлю всякий раз, как вижу тебя.

Алиса с недоумением уставилась на нас.

— Девочки, о чем вы?! — с укоризной воскликнула она. — Карине плохо, а вы смеетесь. Я рассердилась:

— Будто не видишь, кто здесь ржет. Фаина скроила серьезную мину и гаркнула:

— Как вы мне надоели! Пойду-ка я к психам.

Нюра и Алиса проводили ее осуждающими взглядами, а Лора сказала:

— Фаня действительно очень занята. Спохватившись, она невпопад добавила:

— Несчастная Карина.

— К ней можно? — спросила я.

— Конечно, — заверила Лора. — Бедняжка нуждается в сочувствии.

Я отправилась в палату. Карина лежала бледная и усталая.

— Сонечка, — прошелестела она, — скажи, что ты пошутила, скажи, что Герман никогда Алисе не изменял. Этого я не пере-жи-ву-у.

Она беззвучно заплакала. Громадные слезы, одна за другой, выкатывались из ее прекрасных и грустных армянских глаз. Я рассердилась:

— А ты-то здесь при чем? Герман изменял Алисе, а не тебе. Не тебе!

— Ах, как это было прекрасно! Прекрасно! Как неповторима была их любовь! Я думала, что только мне не везет, на них глядя, верила: есть, есть эта чертова любовь! А теперь выходит, что нигде ее нет! Нет! Нет!! Эх, разве ты поймешь, — Карина махнула рукой и зарыдала уже в голос.

Ха! Это я-то не пойму? Я, которая столько лет эту любовь искала, а когда нашла…

А нашла ли? И в самом деле, есть ли она? Любовь эта. Лично я вот еще и не пробовала по-настоящему любить. Так по какому праву должна от других чего-то требовать?

Я плюнула, рассердилась и ушла. Алиска поплелась за мной.

— Соня, так кто ее отравил? — совсем как Нюра, деловито поинтересовалась она.

— Никто, сама отравилась, — нервно ответила я.

— А тебя кто отравил?

Я уставилась на Алиску:

— А ты как думаешь? Она пожала плечами:

— Нашла у кого спрашивать.

* * *

Марго встретила нас ворчанием; погибли цветы, ее самые любимые. Мы с Алисой вошли в холл и ахнули: везде, где только было возможно, стояли ящички с фиалками. Из нежной бархатистой листвы глазели на нас темно-коричневые атласные бутончики.

— Это все, что у нас остало-ось, — скорбно проревела Марго.

— Боже, какая прелесть! — восхитилась я.

— Зачем ты их все сюда принесла? — рассердилась Алиса.

Марго вскипела.

— А если оставлю в оранжерее, — склочно закричала она, — погибнут и эти остатки! Все, как хотите, но больше в оранжерею не пойду. Больше никто не заставит меня туда подняться.

— Почему? — удивилась я. — Наоборот, надо срочно спасать цветы.

— Там нечистая сила живет, — тыча пальцем в потолок, заявила Марго.

Поджав губы, она удалилась. Мы с Алисой переглянулись, пожали плечами и остались в холле.

— Надо бы показать Маргушу Фаине, — сказала я. — С мозгами у бедняжки полная неразбериха. Как начнет говорить: андроны едут. Набор слов, сплошная абракадабра. Обязательно покажи Маргушу Фаине. И Фаине радость, и Маргуше польза.

— Да, конечно, — согласилась Алиса. — Не у нее одной проблемы. Разве Карина нормальная?

Мы тут же забыли про Марго и начали обсуждать последнее происшествие.

— Почему же травилась Карина? — недоумевала Алиса. — На этот раз ее никто не бросал, и она никого не бросала. Зачем же травиться?

— Карина слишком впечатлительна, — пояснила я. — Натура творческая, артистка. Женщина с ранимой душой и слабыми нервами. Она не сумела переварить измены Германа. В ее глазах он был образцом настоящего мужчины, примером верности.

Алиса не согласилась со мной.

— Не верь ни одному ее слову. Все игра, одна игра, — с усмешкой сказала она. — Лучше давай подумаем, кто отравил тебя. Может, Фаина?

— Нет, она слишком умна, чтобы так прямо травить лекарством. Ясное дело, все сразу подумают, на нее, ведь она медик. Фаина легко нашла бы другой способ, если бы приспичило ей меня травить.

— Тогда Карина, — предположила Алиса. — Отравила тебя, потом испугалась и отравилась сама. Я возразила:

— Слишком сложно для Карины. К тому же не вижу причин. Меня травит та, которая боится, что я выведу ее на чистую воду. А чего бояться Карине? Станет счастливая женщина травиться?

Алиса горестно покачала головой и прошептала:

— Самой, что ли, отравиться?

— Не вздумай, — рассердилась я. — Даже если Герман бросит тебя, не все потеряно. Ты молода, красива, состоятельна…

— Ах, Соня, ты ничего не понимаешь, — перебила меня Алиса. — Мне без него не жить! Не жить!

«Вот тебе на!» — подумала я и сочла за благо вернуться к разговору о Карине.

— Она несчастна, — сказала я, — это первое доказательство того, что Герман влюблен не в неё.

— А может, она мучается угрызениями совести, — предположила Алиса.

Такой вариант я сразу отмела:

— Нет, на Карину это не похоже. Такие, как она, угрызениями мучаются до того, как влюбиться. А уж если влюбятся, то на все плюют. Карину я исключаю. И тебя, и меня не она травила.

— Но если не она и не Фаина, значит, или Лора, или Нюра.

— Да, — согласилась я. — Склонна думать, что Нюра, потому что Лора клялась детьми. Правда, в ее-поведении много странного, но как-то не похоже, чтобы она задумала отбить у тебя мужа.

— Почему?

— А куда она денет своего?

Возможно, и на этот вопрос Алиса нашла бы ответ, но помешал телефонный звонок. Алиса схватила трубку и с удивлением протянула ее мне.

— Это Нюра, — растерянно произнесла она, — снова просит тебя.

Я взяла трубку и услышала:

— Соня, как ты себя чувствуешь?

— Слушай, ничего не пойму! Ты что, травишь меня и при этом цинично интересуешься у своей жертвы, как она, болезная, яд переваривает? — возмутилась я. — Поимей совесть!

— Какая совесть. Соня! Мне и самой уже плохо, очень плохо, меня рвет. Знаю, ты подозреваешь меня, поэтому и прошу тебя приехать, разобраться. Соня, я не виновата, кто-то травит и Алиску, и тебя, и меня.

— Меня уже никто не травит. Чувствую себя великолепно! — рявкнула я и с негодованием бросила трубку.

Алиса испуганно смотрела на меня, явно ничего не понимая.

— В чем дело? — спросила она.

— Теперь абсолютно уверена: нас травила Нюрка, нет никаких сомнений, — заявила я.

— Почему ты так решила? — удивилась Алиса. — Нюра сама тебе сказала?

Мне стало смешно:

— Как бы не так! Нюрка скажет, держи карман шире. Она ничего лучшего не придумала, как прикинуться отравленной. Примазывается к нашей компании, будто это ее спасет.

Судя по сочувственной гримасе, возникшей на лице Алисы, она собиралась возразить. Но опять не успела. Вновь зазвонил телефон. На этот раз мой, мобильный. Звонила Тамарка.

— Мама, ты невозможная! — завопила она. — Что ты сделала с Евгением?

Сердце мое оборвалось:

— Что я с ним сделала?

— Он ушел от Юльки и уже несколько дней в твоей квартире живет.

Я ошалела: не знаю, то ли от радости, то ли от удивления. Ошалела и завопила:

— Что он там делает?

— Тебя ждет, — пояснила Тамарка. — Ты, вообще, как, собираешься возвращаться?

— Да! Да!

— Так давай поскорей, сделай парню сюрприз, он того заслуживает.

— Еду! Еду! — закричала я.

— Тогда, Мама, поспеши, — посоветовала Тамарка и для легкости пожелала мне перо в…

Короче, кто знает мою Тамарку, тот конец фразы живо представит, потому что другого от Тамарки ожидать не приходится. Брякнув гадость, она заржала и бросила трубку.

Услышав гудки, я растерянно посмотрела на Алису.

— Что случилось? — встревожилась она. Я виновато пожала плечами:

— Для, мне надо срочно ехать домой.

— Зачем? Почему срочно? — испугалась она.

Честное слово, язык не повернулся, ну не смогла я сказать, что Женька ждет меня. Чувствовала себя счастливой и понимала, что Алиса от моего счастья будет страдать. А если узнает, что бросаю ее из-за Женьки, то и вовсе предательницей сочтет..

И я солгала. Из самых лучших побуждений. Сказала, что заболел Санька.

Алиса поверила и расстроилась. А я, страдая от чувства вины, принялась изображать сомнения.

— Может, баба Рая справится и без меня? — спрашивала я у Алисы, надеясь услышать возражения. — Может, не стоит тебя бросать?

Как я и ожидала, моя глупышка стала меня уговаривать:

— Нет, Соня, поезжай, ребенок превыше всего. Никогда себе не прощу, если с ним что-то случится. Поезжай, обязательно поезжай.

— А вдруг Нюрка снова начнет тебя травить? Алиса меня успокоила:

— Теперь я знаю, что это она, и буду остерегаться. Поезжай, Соня, поезжай. Я дома вообще ничего не буду есть, даже кофе пить перестану.

Признаться, я не уверена была, что Алису травят пищей, как не была уверена, что травит ее Нюрка. Но в Москве меня ждал Евгений.

Евгений!!

«Эх, — подумала я, — всего на три денечка домой смотаюсь, помирюсь с Женькой и сразу обратно. Не умрет же за это время Алиска».

И я помчалась в Москву. Порой гнала машину как сумасшедшая, но больше старой клячей плелась — трасса, как назло, оказалась перегружена.

Я психовала и молила бога:

«Только бы Женька дождался меня. Только бы не вернулся к Юльке!»

Душа рвалась в Москву. Я забыла про Алиску, про отравления. Надежды, желания, помыслы — все было там, дома. И все мне было не так: дорога слишком длинная, скорости слишком низкие. Уже на улицах Москвы нетерпение достигло того накала, когда выносить разлуку нет больше сил. Хотелось выскочить из машины и бежать, бежать, бежать…

В свой двор заехала, как дикарь — степенные коты, не привыкшие к лихачеству, разбежались врассыпную, с удивлением взирая на меня издалека. Машину, на гнев соседям, поставила кое-как. Бросилась в подъезд — лифт не работает. Бегом на девятый этаж. Ключи! Куда-то подевались ключи! Звонить? А если он не откроет?

Позвонила. Дверь распахнулась сразу же — он меня ждал. Упала в его объятия.

— Женя!

— Соня!

— Женя! Это я!

— Сумасшедшая!

— Любимый…

ГЛАВА 24

Тот, кто хоть раз мирился с любимым человеком, легко напишет за меня эту главу, поэтому не буду зря стараться. Одно лишь скажу: когда в моей квартире снова раздался звонок Алисы, я считала, что мы с Евгением окончательно помирились. Я поклялась не поминать ему Юльку, он поклялся вообще ничего никогда мне не поминать, и мы зажили новой жизнью, в которой самым приятным оказались наши старые привычки.

В общем, я была счастлива, занята налаживанием старых-новых отношений и от мыслей о подруге далека. И вот опять звонок Алисы. И опять она помирает.

— Это черт знает что такое! — взорвался Евгений. — Если ты скажешь, что надо ехать…

— Женя, — взмолилась я, — надо ехать. На этот раз я быстро вернусь. Клянусь, туда и обратно. Пойми, Алисе действительно грозит опасность. Ты бросил бы друга в беде?

Евгений сдался.

— Поезжай, но держи меня в курсе, — попросил он. — И не задерживайся.

Я помчалась к Алисе.

На этот раз у ее постели собралась толпа. Все были там: и Марго, и Сима, и Нюра, и Лора, и Карина, и даже Фаина. Алиса была грустна, слаба и бледна. Увидев меня, она обрадовалась, воскликнула: «Соня!» — и заплакала.

Она выглядела такой изможденной и жалкой, что сердце мое облилось кровью — смотреть было невозможно, как подрагивают ее худенькие плечики.

«Какая же тварь ее гробит?» — думала я, пытливо всматриваясь в лица подруг Алисы.

Мне казалось, что все: и Нюра, и Лора, и Карина, и даже Фаина, мне казалось… Да нет, уверена я была, что все они лишь изображают тревогу, а сами довольны и с трудом прячут хорошее настроение. Только Симочка и Марго выглядели по-настоящему расстроенными.

— Нам надо срочно поговорить, — сказала я, выразительно глядя на подруг Алисы. Первой проявила понимание Лора.

— Да, конечно, — сказала она и, чмокнув больную в щеку, вышла из комнаты.

Остальные последовали за ней, причем меньше всех спешила Фаина. Она вообще шла к двери лишь потому, что ее подталкивала Марго. Симочка тоже собралась выйти, но я ее остановила.

— Что здесь произошло? — спросила я. Алиса закатила глаза, а Симочка, как обычно, пожала плечами.

— Отравилась опять, — вздыхая, сказала она. — Когда ты уехала, все было хорошо. До тех пор, пока не пришли ее подруги. Как только они появились, Аля заболела. В тот же день.

Алиса кивнула и прошелестела:

— Потом примчалась Фаня и констатировала все признаки отравления.

Симочка бросила опасливый взгляд на закрытую дверь и сердито прошипела:

— После ее констатации Аля чуть богу душу не отдала.

Мои руки уперлись в бока.

— Та-ак! — сказала я. — Неужели Фаина?

— Нет, не верится, — испугалась Алиса.

— Самой не верится, — призналась я. — Не сошел же Герман с ума.

Симочка снова покосилась на дверь и прошептала, делая страшные глаза:

— Фаина сделала ей укол. Алиса возразила:

— После укола мне стало лучше. В комнату просочилась Марго.

— Всех выпроводила, — с чувством глубочайшего удовлетворения сообщила она.

Заметив наши возбужденные лица, Марго насторожилась и спросила:

— О чем разговор? Я пояснила:

— Говорим про укол, который сделала Фаина Алисе.

Марго закатила глаза и закричала:

— Да бедолага еле осталась жива после того укола. Как вколола Фаинка, так Алька сразу сознание начала терять и чуть не потеряла.

Алиса рассердилась.

— Это потому, что я уколов боюсь, а потом мне стало лучше, — прошелестела она.

— Молчи, болтать тебе вредно! — рявкнула Марго, но Алиса не послушалась.

— Как вы можете наговаривать на Фаню, — сокрушалась она. — Она добрая, она с другого конца города неслась, чтобы помочь.

— Помочь уложить в могилу, — стояла на своем Марго.

Сима и жестами, и мимикой выражала полное согласие. Почуяв поддержку. Марго вдохновилась и бросилась перечислять все свои предчувствия, которые, оказывается, уже несколько месяцев ее донимали и на которые никто не хотел обращать внимания. Сломленная Алиса откинулась на подушку и залилась слезами.

Мне стало жалко ее.

— Подождите, — сказала я, — давайте начнем сначала. Что было раньше, всем известно, а что случилось теперь, кто скажет мне?

— Я скажу! — обрадовалась Марго,

— Я скажу, — пискнула Симочка.

— Говорите, — разрешила я.

И они наперебой заговорили. Лишь благодаря своему неистощимому уму и ясной логике я поняла, что случилось. Оказывается, Алиса, глупышка, сама этих отравительниц в гости позвала.

— Мне было тоскливо и скучно, — попыталась оправдаться Алиса, но Симочка, и еще больше Марго, ее жалкий писк мгновенно забили таким потоком упреков и ругательств, что я за голову схватилась.

— Тихо! — закричала я. — Хватит базара! Давайте выяснять, кто травил Алису. Что принесла Лора?

— Как всегда, пищевые добавки, — ответила Симочка.

Марго выскочила из спальни и вернулась с флаконами.

— Вот! — сказала она, высыпая на руку серые и желтые капсулы.

Я уставилась на Алису:

— Ты их ела?

Она кивнула:

— Да, Лора сказала, что полезно для энергии.

Энергии мне не занимать, но я на всякий случай заглотнула несколько капсул и спросила:

— Что приносила Нюрка?

Марго опять выметнулась из спальни, а Симочка ответила:

— Нюрка принесла любимый Алин пирог.

На пороге появилась Марго с серебряным подносом. Нарезанный тонкими ломтиками пирог источал изумительный аромат.

— Я его ела, — призналась Алиса.

— И мне стоит попробовать, — сказала я, отправляя в рот сразу несколько кусков пирога. — Какая вкуснотища. Нюрка стерва, но пироги печь умеет. Так, жадная Фаина по обыкновению ничего не принесла, она всего лишь делала укол.

— Ампул нет, — подсказала Симочка. — В карман их положила и с собой унесла.

— Все ясно, — сказала я, — Фаина сделала подозрительный укол, а что приносила Карина?

Марго выпорхнула из спальни, а Симочка сообщила:

— Карина принесла ореховую халву. Я ее ела. Очень вкусная халва, и, как видите, я жива.

Марго с халвой появилась на пороге. Я попробовала и согласилась:

— Действительно, очень вкусная халва. Симочка глянула на часы и спохватилась:

— Уже поздно, мне спать пора.

— И мне пора, — заявила Марго. — Я еще три часа молитву читать должна.

Я насторожилась. Битый час с ней общаюсь, а Марго ни разу не заикнулась ни о человечках, ни о своей практической магии. Даже скучно становится.

— Какую молитву? — поинтересовалась я.

— Страшную! — округляя глаза, сообщила Марго и плаксиво добавила:

— А что делать? Что делать? Вы же мне не верите и не приглашаете ворожею, вот и приходится самой колдовать. Ну ничего, я до них доберусь!

— До кого, Маргуша? — ласково поинтересовалась Алиса.

— До стерв этих! Думают, можно травить и ничего за это не будет? Ну, нет! Уж я до них доберусь! Я и большой пентакль Соломона изготовила, и заклинание семи планет выучила. Изведу стерв!

— Всех сразу? — ужаснулась Алиса.

— А что мелочиться? — отмахнулась Марго. — Уж если изводить, так разом всех.

— Ну уж нет, — возразила я, — для справедливости надо бы сначала отыскать виновную.

— Надо бы, — согласилась Марго, — да только пока искать будешь, Алиска кони двинет. Ладно, пора мне, — спохватилась она и ушла.

Мы с Алисой остались одни.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила я.

— Уже лучше.

— Передать не могу, как я испугалась!

— Соня, как ты провела время в Москве? — пытливо вглядываясь в мое лицо, вдруг спросила Алиса. — Санька выздоровел?

Мне стало стыдно.

— Да, конечно, — поспешно отводя глаза, пролепетала я.

— А что с ним было? Пришлось лгать:

— Так, легкая простуда. Алиса удивилась:

— Простуда? Летом?

— Ну да, летом дети чаще болеют, чем зимой.

— Не знаю, — вздохнула Алиса, — у меня никогда не было детей.

Чтобы прекратить этот мучительный для меня разговор, я пожаловалась на усталость и улеглась спать.

* * *

Мне снились жуткие сны.

Я летала. Но не так, как это происходит в детстве, светло и радостно, а совсем по-другому. Я неслась в темной безнадежной пустоте. Неслась, полная любви и сострадания, а подо мной лежал мертвый город. Тихий и темный, лишь слегка подсвеченный лунными бликами.

Я парила и знала, что никогда уже любовь, живущая во мне, несмотря на обиды, любовь, выжившая в муках и страданиях, никому не пригодится. Никто не попросит у меня этой любви, никто ее не примет. Одиночество, страшное одиночество сжало мое сердце.

А я любила. Любила тот, чужой, жуткий мир, простирающийся подо мною, любила камни, слагающие мертвый город, любила людей, богов…

Все это было со мной и очень давно. Так давно, что пора бы уже и забыть. Небо, как черное зеркало, чуть дымясь, отражало камни. Они вспыхивали на небосводе яркими звездами, и я понимала: камни — души далеких предков, освободились из заточения. Радостные, светят теперь потомкам.

И такая тоска охватила меня, что захотелось немедленно упасть и вдребезги разбиться об эти древние камни. Но падать нельзя. Я знала это. Кто-то, в чьей силе и власти я не сомневалась, приказал не падать. Приказал терпеть эти страшные муки, терпеть и нести любовь. Кому? Куда? Я не знала…

* * *

Утром не смогла подняться с постели. Во рту образовалась сухость, язык прилипал к небу. Раскалывалась голова, во всем теле обнаружилась удивительная слабость.

«Натуральное похмелье, только еще хуже…» — подумала я.

Сон ушел, а тоска, смертельная, непреодолимая, осталась.

«Уж лучше бы мне Маргушин Анаель или Змей Предвечный какой-нибудь приснились, — подумала я, — все б легче было…»

Я с трудом заставила себя выбраться из постели. С трудом до столовой доползла и рухнула в кресло без сил. Алиса запаниковала и побежала за Симочкой.

Явилась и Маргуша. Начали меня ругать за безрассудство.

— Надо было по очереди все пробовать, — учила Марго. — В один день одно, в другой — другое.

— Совершенно верно, — вторила ей Симочка. — А еще лучше, не пробовать вовсе. Есть отравленные продукты — сумасбродство.

Алиса молчала, но уж слишком красноречив был ее взгляд.

Я рассердилась:

— Кого вы учите? Я же не дура, ела по чуть-чуть.

— Но зато все попробовала, — посетовала Симочка. — Получается, что травилась бесполезно. Как теперь ты узнаешь, что именно было отравлено?

И они все хором начали сокрушаться:

— Бесполезно! Бесполезно!

— Нет, не бесполезно, — успокоила их я. — Раз мне плохо, значит, можно точно сказать, что Алька заболела не от укола Фаины.

— Это я и раньше вам говорила, — напомнила Алиса. — Фаина и Карина не травили меня. Они меня любят.

Несмотря на головную боль и ломоту во всех членах, я обрадовалась и закричала:

— Значит, дело продвинулось наполовину. Под подозрением остаются Лора и Нюра. Более того, теперь у нас есть их подарки: пищевые добавки и пирог. Марго, тащи сюда улики.

Марго выбежала из столовой и отсутствовала подозрительно долго. Алиса не выдержала и послала на разведку Симочку:

— Пойди посмотри, где застряла она. Вскоре вернулась изумленная Симочка. За ней понуро плелась Марго. Мы с Алисой переглянулись в полнейшем недоумении и хором воскликнули:

— Что случилось?

— Нет ни пирога, ни флаконов, — пожимая плечами, сообщила Симочка. А Марго запричитала:

— Не уберегла я улики! Не уберегла-а-а!

ГЛАВА 25

Раз главная подозреваемая оказалась Нюра, я решила начать с Лоры. «С Лорой легче», — подумала я. И так оно и было. Нюра всегда держалась независимо, ее трудней огорошить, Лора же в прошлых беседах обнаружила странную нервозность. Я решила ехать к ней и категорично нападать: задавать вопросы в лоб.

— Теперь точно знаю: ты травила Алису, — прямо с порога заявила я и сразу поняла: тактика выбрана правильно.

Лора побледнела и отступила. Пользуясь ее растерянностью, я прошла в квартиру, уселась на диван, вызывающе закинула ногу на ногу и уверенно сказала:

— Ты окрутила Германа. Не отпирайся, я тебя вычислила.

— Но я же не была в Мексике, — оседая в кресло, промямлила Лора.

— А Карина утверждает, что была.

— Она ошибается, я была в Бразилии.

— Возможно, но это и не важно. Главное, что ты окрутила Германа. Вас связывает нечто такое…

Не имея конкретных фактов, продолжить фразу я не смогла, но выразительным взглядом попыталась компенсировать отсутствие информации. Все получилось — Лора нервно уставилась на часы. Судя по всему, ей приспичило срочно от меня избавиться.

— Соня, ты очень не вовремя, — пролепетала она. — Мне пора уходить.

— Иди, я здесь подожду, — нахально заявила я. Она вскочила, выбежала в прихожую, вернулась и взмолилась:

— Сонечка, дорогая, потом поговорим, честное слово, сейчас мне некогда.

Лора снова нервно глянула на часы. «Ага, — подумала я, — к ней кто-то должен прийти. Очень хорошо, останусь и дождусь».

— А почему ты не любишь, когда в твоем доме бывают гости? — спросила я.

Лора дернулась, словно я ее плеткой хлестнула, а не самый невиннейший вопрос задала.

— У нас бывают гости, друзья мужа и мои сослуживцы, — начала оправдываться она.

Я поняла, что нахожусь на верном пути, вдохновилась и продолжила наступление.

— Тем более, — демонстрируя радость, воскликнула я, — друзья мужа и сослуживцы бывают, а твои подруги никогда. Почему ты их держишь подальше от своего дома? Почему? Почему?

Лора вспыхнула.

— Я не виновата, что муж невзлюбил моих подруг! — еле сдерживая слезы, закричала она. — Сонечка, уходи, умоляю, мне некогда.

— Пока не ответишь на мой вопрос, не уйду, — пригрозила я.

— Хорошо, отвечаю: встречаюсь с подругами, ты же знаешь, но зачем их в дом тащить, когда это ни мужу, ни им не доставляет удовольствия. Все, Сонечка, мне некогда, умоляю, давай завтра утром встретимся и поговорим о чем захочешь. Клянусь, отвечу на любые вопросы.

Судя по всему, я ее довела. Лора жутко занервничала, руки ее задрожали, лицо то бледнело, то краснело. Было очевидно, что она до обморока боится, но чего? Того, что я встречусь с тем, кого она ждет?

Мое любопытство росло прямо пропорционально страху Лоры. Чем больше она нервничала, тем сильней у меня крепла уверенность, что я стою на пороге открытия страшной тайны. Легко представить, какого апогея в конце концов достигло мое любопытство. Просто до смерти хотелось выяснить, чем так напугана Лора. Естественно, я решила не уходить, даже если она начнет грубо меня выталкивать, а Лора была к этому очень близка. Впрочем, силы наши слишком неравны — она, в отличие от Нюры, легка и миниатюрна.

— Нет уж, — сказала я, — не надейся меня выпроводить. Тем более что чую: дело Германа касается.

Про Германа я брякнула так, чтобы лишний раз ее попугать, но реакция Лоры просто поразила меня. Она стала похожа на покойницу, я же подумала: «Если хоть что-то понимаю в женщинах, то с уверенностью можно сказать: Лора вот-вот шлепнется в обморок».

Во время нашего разговора она стояла, порываясь выйти из квартиры, но как только я упомянула Германа, она села в кресло, но и сиделось ей плохо, было очевидно, что сейчас ей лучше прилечь. Я поняла: настала пора решительных действий. Парализованная страхом, Лора беззащитна и ненаходчива.

— Кстати, — спросила я, — а кого ты ждешь?

— Нет! — взвизгнула Лора. — Никого не жду!

И в этот самый миг раздался звук открываемой входной двери.

Мы с Лорой обе напряглись, как готовящиеся к прыжку тигрицы, но… ничего не произошло. Я услышала лишь бодрый юношеский голос:

— Ма! Ты дома? Разочарованная, я спросила:

— Сын, что ли, пришел?

Глянула на Лору — она будто окаменела.

— Что с тобой? — удивилась я.

Лора вскочила и вихрем понеслась в прихожую, я помчалась за ней и не пожалела. Там топтался юный и прекрасный… Герман. Точнее, его копия.

— Здрасте, — смущенно кивнул он мне, глянул на Лору и спросил:

— Ма, у нас гости?

Лора вымученно улыбнулась и промямлила:

— Артем, это Софья Адамовна, подруга Алисы.

— Какой Алисы? — удивился Артем.

— Моей подруги, — смущенно пояснила Лора. — Неужели ты не помнишь?

Молодой человек виновато пожал плечами. Приветливо улыбнулся, вежливо произнес: «Не буду вам мешать», — и скрылся в соседней комнате.

Лора застыла, скорбно скрестив на груди руки. Было очевидно, что я все поняла.

— Твой сын, — прошептала я, кивая на дверь, за которой скрылась копия Германа.

— Да, — выдохнула она и беззвучно заплакала. Я вернулась в гостиную. Лора метнулась за мной. В одно мгновение она преобразилась: губы сжаты, глаза пылают яростью.

— Софья, — зашипела она, плотно закрывая за нами дверь. — Да, это наш сын, но это еще не значит, что Алису травила я. Не делай не правильных. выводов.

Мне стало ясно, почему Лора во время первого нашего разговора спросила, кто вторая страсть Германа. Она наивно полагала, что первая страсть она. Лора думала, что с тех пор Герман Алисе не изменял. Потому она смело детьми и клялась, что не спала с мужем подруги. Действительно не спала. Когда Лора спала с Германом, он еще не был мужем Алисы. Все так!

Но как это получилось? Как могла нравственная Лора совершить такой поступок?

Немедленно выяснилось, что ее моральные устои пошатнула любовь к порядку.

— Все должно быть правильно, — объяснила мне Лора. — Германа я полюбила с первого взгляда, но у меня был жених. Да и Герман казался недосягаемым. К тому же я понимала, что негож он для семейной жизни.

— Зато очень гож как бык-производитель, — с издевкой заметила я. Лора нахмурилась:

— Зря ты так. Я обязана была подумать о будущем своем потомстве, тем более что я ростом мала и муж мой невелик. Я хотела рослого сына. К тому же тогда я и предположить не могла, что Герман женится на Алисе.

Я возмутилась:

— Ха! Это сильно оправдывает тебя! А о Германе ты подумала?

— Тише, говори тише, — испугалась Лора. — Разве ты не помнишь, каким он был в молодости? Он о ком-нибудь думал? Волочился за каждой юбкой.

— Хорошими же генами ты наградила своего сына, — рассмеялась я.

Лора с гордостью на меня посмотрела и сказала:

— Хорошими. Артем везде первый, и в школе, и в университете.

— Да-а, действительно в папу пошел, — вынуждена была согласиться я.

Лора вдохновилась и бросилась хвастать успехами сына. Тут уж я вынуждена была ее прервать:

— Лучше просвети, когда ты Германа соблазнила? Бьюсь об заклад, на собственной свадьбе. Голову на отсечение дам, он был вторым. Не могла же ты, правильная девочка, мужа своего обидеть.

— Да, на второй день свадьбы, — краснея, призналась Лора, поспешив добавить:

— Ничего серьезного у нас не было… Так, всего несколько раз…

Признаться, она меня взбесила.

— И это наша высокая нравственность! — закричала я. — Спать с женихом подруги на собственной свадьбе! Даже развратница Карина до такого додуматься не смогла! Бедный Герман, он всю жизнь о сыне мечтает, а тут такой сюрприз!

— Софья, тише! — взмолилась Лора. — Герман все знает.

Я была потрясена:

— Так это ты травила Алису?!

— Нет!

Лора потащила меня в прихожую.

— Софья, умоляю, — приговаривала она, — пойдем отсюда, ты совсем не держишь себя в руках.

— Куда мы пойдем? — удивилась я, упираясь и не желая уходить.

— Да куда угодно, хоть в кафе. Посидим, пообедаем, я угощаю.

— А ты не сбежишь?

Лора зачем-то перекрестилась и прошептала:

— Господи, ну куда я сбегу?

— Хорошо, — согласилась я, — пойду, но с условием: расскажешь всю правду без утайки.

— А куда я денусь, — устало махнула рукой она, открывая передо мной дверь.

— Смотри не обмани, — предупредила я, выходя из квартиры.

— Да не обману, — рассердилась Лора и с нежностью крикнула:

— Сынуля, обед на плите, кушай, я скоро!

И мы отправились в кафе. Лора не обманула, она не знала, как мне угодить, действительно щедро угощала и действительно все рассказала.

Когда родился Артем и Лора убедилась, что это ребенок Германа, она сразу рассорила мужа с подругами, что, впрочем, не представляло сложности, поскольку конфликт зрел еще на свадьбе. Много лет Лора скрывала от Германа и от подруг свою страшную тайну. Скрывала до тех пор, пока не настали для их семьи трудные времена. Случилось то, что в нашей стране случилось у многих: на семью Лоры наехали демократия и перестройка. Муж потерял работу, Лора зарабатывала крохи, а дети хотели есть. Лора вынуждена была признаться процветающему Герману, что у него есть сын.

Герман возликовал. Если верить Лоре, он готов был обогреть-обласкать не только сына, но и его хитроумную мамочку. Лора на разврат не пошла, ограничилась одной материальной помощью.

В этом месте я спросила:

— Почему я должна тебе верить?

— Потому, что я правду говорю, — горячась, ответила Лора. — Подумай сама, зачем мне Герман? Все прошло, я мужа люблю, у нас дети, да и родственники меня не поймут.

Я слушала и сверлила ее пытливым взглядом.

— Нет, — отрезала Лора, — между мной и Германом ничего нет. У него своя жизнь, у меня своя. Обожаю сына и до дрожи в коленях боюсь, что он когда-нибудь узнает о моем грехе. Артем воспитан в таких традициях, что не сможет меня понять. К тому же он очень любит своего отца, — Лора запнулась и поправилась:

— Моего мужа. Германа он ни разу не видел. Они не знакомы. Сколько Герман меня ни просил, я не решилась. Уж слишком они похожи. Герман видел Артема только издалека.

Я удивилась:

— А как же твой муж? Он разве не заметил странного сходства?

Лора с горечью усмехнулась:

— Муж уверен, что Артем похож на бабушку, на мою маму. Германа он со дня свадьбы не видел и вряд ли помнит его.

— Артем не знает, кто такая Алиса, а она, между прочим, жена его родного отца. Мастерица! Твой сын не знает имени твоей лучшей подруги. Какая конспирация! — с издевкой воскликнула я.

— А что мне оставалось делать?

— То, что делают все нормальные женщины: от своего мужа рожать.

Лора заплакала, и мне стало ее жалко. Видимо, она почувствовала это, потому что спросила:

— Софья, ты мне веришь? Я не травила Алису. Более того, я ее люблю и желаю ей только хорошего. И анонимок я не писала. Мне не до того: семья, дети, карьера, столько проблем, какой там Герман.

Пришлось поверить. Лора детьми клялась, а я только что узнала, на какие она способна «жертвы» ради своих детей.

Я поднялась из-за стола.

— Куда ты? — испугалась Лора.

— Пойду к Алисе.

В ее глазах отразилась паника:

— Пойдешь к Алисе и расскажешь, что у Германа есть сын?

Я молча смотрела на нее.

— Алиса устроит вселенский скандал! — закричала Лора. — Софья, умоляю, у мальчика сложный возраст! Он не поймет! Это может иметь непредсказуемые последствия! У меня муж! Семья! Софья!

Лора забыла, что мы не одни, что вокруг люди. Она кричала. Такой я не видела ее никогда.

Мне стало обидно.

— Успокойся, — рассердилась я. — За кого ты меня принимаешь? Кто такие вещи рассказывает? Это ваши дела. Мне всего лишь требовалось выяснить, что не ты травишь Алису.

— Выяснила? — с надеждой спросила Лора.

— Выяснила. Не ты.

ГЛАВА 26

Молодой человек справился с волнением. Он уже почти решился подойти. Наблюдать за ней, лежащей на пляже под утренним солнцем, было так сладостно, но…

«Это не может продолжаться вечно, — сказал он себе, — нужно наконец решиться. Вот сейчас подойду, сяду рядом и…»

Дальше фантазия отказывалась работать. Он не узнавал себя. Куда девались уверенность и апломб? Впервые в жизни он робел перед девушкой, перед какой-то девчонкой.

«С этим нужно кончать, — думал он. — Мужик я или не мужик! Сейчас куплю два эскимо и подойду. Подойду, и все тут. Мы же почти знакомы».

Он купил мороженое и направился к той, которая занимала все его мысли, ни днем ни ночью не давая покоя.

Она была в трех шагах, эта девушка беззаботно загорала, даже не подозревая, как страдает его душа, сотрясаемая ураганом чувств. Случайно встретив ее в лавке древностей на горе Тану, он глянул в ясные бездонные глаза и… лишился власти над собой. Мир утратил привлекательность, все потеряло смысл. Жизнь лишь там, где есть она. Дни превратились в ожидание встречи с ней.

Он мечтал. Как мальчишка мечтал и в мечтах геройски спасал ее тысячу раз. Выхватывал из пасти крокодила. Отбивал у свирепых индейцев. А в действительности ни разу не спас, ни на выставке цветов, ни при ограблении банка. Только мучался и страдал, не решаясь признаться в своих чувствах. Не решаясь даже познакомиться.

И вот теперь — она в трех шагах, но как непросто их пройти.

«Сейчас подойду, сяду рядом… Она обернется, а я? Что должен сделать я? Протяну мороженое… Как дурак! Почему — как дурак? Жарко, протяну мороженое и небрежно спрошу: „Как дела?“ А она? Что она мне ответит? Никогда не узнаю, если не подойду!»

Он сделал шаг, и вдруг с ленивой грацией она поднялась. Он замер, беспомощно глядя в ее спину. Она уходила, а он, как идиот, стоял, держа в руках тающее мороженое.

Она шла к воде, а он не решался двинуться с места. «Даже не знаю, как ее зовут, даже окликнуть не могу», — думал он, грустно глядя на тающее мороженое.

Подняв глаза, увидел ее, уже бегущую по прибрежному песку. Она была легче ветра, длинные стройные ноги едва касались берега. Но что это? Кто за ней бежит?

За девушкой неслись бронзовотелые атлеты.

Ярость охватила его. Мороженое отлетело в сторону. Перепрыгивая через распростертые на горячем песке тела, он вихрем понесся за обидчиками. Сердце бешено колотилось в груди. Воздух рвал легкие. Но… что это?

Замедлил бег. Остановился.

Она уже не убегает? Сама им навстречу идет?

«Какого я чуть не свалял дурака!» — ужаснулся он, глядя на девушку.

Она улыбалась. Она мечтательно смотрела вдаль. Мечтательно и отрешенно. Никогда он не видел такого счастливого лица. И такого спокойного.

«Я идиот!! — подумал он, сражаясь с подступившим отчаяньем. — Самонадеянный болван! Это ее друзья. Хорошо, что я их не догнал!»

Он бессильно опустился на песок, но тут же поднялся и, не зная зачем, поплелся за девушкой и ее спутниками.

Он видел, как они сели в автомобиль. Машина рванула с места, направляясь к порту.

«Все, конец, — подумал он. — Ей совсем не до меня».

Мир потускнел. Он бродил по пляжу сам не свой, бродил, поглядывая на ее одежду, на брошенный халатик, на босоножки. Страшные сомнения закрадывались в его душу.

* * *

Она могла бы еще бежать и бежать, но беспричинный страх уже отступил. Она разозлилась на себя.

«Ну чего несусь как угорелая? Глупость какая! Кто меня тронет? Здесь же народу тьма. В крайнем случае закричу, позову на помощь».

Она пробежала по инерции еще несколько шагов. Остановилась, обернулась.

Бронзовокожие атлеты настигли ее. Она отчетливо видела их лица, серьезные, сосредоточенные. Один из них, подбегая, взмахнул чем-то над ее головой. Она отшатнулась.

Облачко черной пыли повисло у ее лица. Она не успела задержать дыхание, прерывистое и глубокое после бега. Невесомая пыль защекотала горло, проникла в легкие.

Атлеты замерли, бесстрастно наблюдая. Ласковое тепло прокатилось по всему ее телу. Ноги ослабли. Преследователи подхватили ее под руки, что-то сказали.

Она не понимала ничего, кружилась голова, тело стало ватным. Но в глубине сознания, наполняя все более и более ее существо, рождалось ощущение всеобъемлющего счастья.

Пелена вдруг спала. Она уже все понимала, все видела, но не глазами, а по-иному, внутренним зрением, непостижимо и мгновенно обретенным ею.

— Пора, — сказал один из атлетов.

Она поняла: « Да, пора».

Пошла, с трудом передвигая непослушные ноги. Атлеты шли рядом, чуть поддерживая ее.

Все потеряло смысл. Автомобиль, за окнами которого промелькнул город. Самолет, несущий ее куда-то над горами и болотистыми джунглями. Говорящие что-то люди. Все потеряло смысл. Все внешнее. Она жила лишь внутри себя, находя там все больше и больше радости. Истинного счастья.

Она послушно выполняла все, что ей говорили, почти не сознавая, что делает. На задворках сознания, вторым планом сохранялись события: самолет, приземлившийся среди болот на узкую, короткую полосу, люди, торжественно несущие ее куда-то…

С нее сняли одежду. Всю до последней нитки. Положили обнаженной в центр небольшой поляны, отгороженной от мира зеленой стеной джунглей. Руки и ноги приковали массивными золотыми цепями к низким базальтовым столбикам.

Солнце клонилось к закату. Толпа мрачных бронзовотелых людей, почти обнаженных. Ни единой улыбки на лицах, ни одного слова. Жесткая складка у чуть вывернутых губ. Напряжение в слегка раскосых глазах. Напряжение и ожидание. И надежда.

Он появился из-за их спин. Человек в одежде, золотом стекающей к ногам.

Она узнала его, безразлично подумала:

«Сеньор Диас…»

Он взмахнул руками, и над поляной мелодично взлетел звук маленького серебряного гонга. Бронзовотелые вскинули руки, устремив взоры к заходящему, похожему на медный диск солнцу. Гортанный крик приветствовал уходящее светило.

Сеньор Диас, сияя златотканым плащом, вытянул вперед открытые ладони. Пророкотал своим мощным басом:

— Братья!

Язык, на котором он говорил, певучий и спотыкающийся одновременно, насыщенный согласными, лился в чарующем, обволакивающем ритме.

Она легко понимала его, даже не вслушиваясь в смысл речи, такой непонятной и… такой понятной.

— Братья! — повторил жрец Белого Ягуара. — Настал великий час Пернатого Змея. Свершилось долгожданное. Она с нами!

— Аоа-ту! Аоа-ту! Аоа-ту! — взорвалась восторженными выкриками толпа бронзовокожих.

Над поляной, сплошь покрытой темно-синими, почти черными цветами, витал их запах. Пряный, удушливый, кружащий голову. Распростертая на цветочном ковре девушка полной грудью вдыхала воздух, насыщенный этим ароматом. Сознание ее мутилось. Она прикрыла устремленные к небу глаза трепещущими веками.

Жрец наклонился над ней, капнул на ее приоткрытые губы янтарной жидкостью из нефритового флакончика.

Колкий огонь пронесся по всему телу девушки от пят до макушки. Сознание вновь стало ясным. Глаза открылись. Удовлетворенный, вождь вскинул руки.

— Братья! — вновь воскликнул он. — Великий миг настал. Она с нами!

— Аоа-ту… Аоа-ту… Аоа-ту… — взревели бронзовотелые.

— Братья, — голос вождя утратил напряжение, стал бархатным, мягким. — Нынче, в священную ночь Пернатого Змея, эта девушка, достоинства которой несомненны, воплотит в себе дух светлой богини Масатеотль, великой богини любви.

Тысячи и тысячи лет Масатеотль, дарующая жизнь, обитала среди нас в образе женщины нашего народа. И на этот раз будет также, если Дымящееся Зеркало Мира, всевластный Тескатлипока, снизойдет к нашим мольбам.

— Аоа-ту! Аоа-ту! Аоа-ту! — вновь взревели бронзовотелые.

— Братья, — голос жреца стал скорбным, — наш великий народ угасает. Нас мало осталось. Наши женщины рожают лишь мальчиков. Великая Масатеотль может вселиться лишь в девственницу народа Амару. Она, — рука жреца указала на девушку, — последняя девушка нашего племени. Долог был поиск. Но мы отыскали ее. Сам всевластный Тескатлипока помог нам. В далекой северной стране обнаружилась девственница. У всех женщин в ее роду рождались только девочки, а прародительницей была дочь нашего народа.

Душе великой Масатеотль некуда было вселяться, и потому, еще до посвящения, с самого рождения, эта девушка несла в себе силу богини, властвующей над сердцами людей.

Нас осталось так мало, — продолжил вождь, — что все вы присутствовали на обряде Освобождения. Тогда я вынул из груди прежней Аматтальмы ее трепещущее от любви сердце. Засушил его. Сегодня новая Аматтальма вкусит это сердце и станет живым воплощением великой Масатеотль.

Новую Аматтальму некем заменить, и потому она будет жить вечно. Если… — жрец запнулся, — если только не родит дочь. Тогда, при очередном обряде Освобождения, новой Аматтальме придется съесть сердце матери.

Жрец скорбно замолчал. Скорбели и бронзовотелые.

— Но мы будем молиться всесильному Зеркалу Вселенной, чтобы он ниспослал Аматтальме вечную жизнь, чтобы милосердная Масатеотль позволила родить ей множество дочерей. — Голос жреца взлетел. Окреп.

— Братья! — вновь воскликнул он. — У нас теперь будет необычная Аматтальма. Она не сможет жить среди нас. Другая культура, другое воспитание. Наш образ жизни убьет ее. Климат нашей родины может убить ее еще раньше.

Потому Совет принял решение. Аматтальма уедет туда, где родилась. Она всегда незримо будет с нами. Она — страдающая и любящая душа нашего народа.

Аматтальма вернется на землю предков из своей северной страны тогда лишь… когда родит дочь. Новую Аматтальму.

— Аоа-ту! Аоа-ту! Аоа-ту! — взорвались торжеством бронзовотелые.

— Братья, — воскликнул жрец. — Я просил совета у всемогущего Тескатлипоки, Дымящегося Зеркала Вселенной. Молил ниспослать знак.

Это свершилось! Великое Зеркало отразило волю свою в моих снах. Поведал: посвящаемая должна четырежды пережить смертельную опасность, четырежды слышать ритуальные слова.

— Это свершилось! — закричала толпа.

— Да, это свершилось! — воскликнул жрец. — До захода солнца предстоит провести обряд Облачения. Новая Аматтальма наденет клетчатую повязку милосердной Масатеотль. Волосы ее украсят пучки перьев священной птицы Кецаль, символами прекрасных кос Великой богини.

Лишь тогда я украшу ее амулетами Аматгальмы. Четыре реликвии возложу я на живое тело богини: медальон, ожерелье, браслет и пояс. Четыре священных предмета из драгоценного нефрита. Все это принадлежало прежней Аматтальме. Такие же есть теперь и у нынешней. Они пришли из глубины веков. В них сила и мудрость праматери нашего народа. Великого народа Амару.

— Аоа-ту! Аоа-ту! Аоа-ту! — радостно взревели бронзовотелые.

Жрец сделал знак, и они замолчали.

— Обряд Облачения закончится за час до полуночи, — сказал он. — К этому времени новая Аматтальма будет уже не подвержена смертельному действию Священных Цветов. Они перестанут быть для нее смертью, станут жизнью. Аромат их наполнит душу богини светлой радостью и высоким смыслом.

Аматтальма, как и все воплощения милосердной Масатеотль, понесет в мир любовь. Но…

Братья, мир изменился. Мы не можем требовать от нынешней Аматгальмы того же, что давали прежние. Она не сможет нам дать этого. Умрет.

Жрец замолчал, тяжело дыша. Окинул глазом бронзовокожих, жалкие остатки своего некогда могучего народа. Со вздохом продолжил:

— Совет был един. Сегодня в канун священной ночи, я, Верховный жрец храма Белого Ягуара, оглашаю его решение: она уедет. Мы добровольно отказываемся от возвеличивания живой богини. Нашей Аматгальмы. Мы посылаем в мир искру любви, зажженной за тысячи лет до нас. Она уедет, но мы будем ждать и молить великих богов о милосердии, снисхождении, о возвеличивании нашего рода.

Мы будем ждать!

Солнечный диск скрылся за горизонтом.

Она все видела и все понимала. Но не глазами, устремленными в закатное небо, а иначе, всем своим существом, наполненным радостью бытия.

На нее надели клетчатую набедренную повязку богини, волосы украсили пучками перьев. Четыре нефритовых амулета украсили ее полуобнаженное тело.

Тропическая ночь стремительно опустилась на древнюю землю. Вокруг нее исполнялся величественный и немного зловещий ритуал.

Восемь бронзовотелых атлетов подняли ее. над головой. Медленно понесли к умершему две тысячи лет назад городу. Подняли на вершину Большой пирамиды. Осторожно опустили на жертвенный алтарь.

Ее руки и ноги вновь приковали к базальтовым столбикам массивными золотыми цепями.

Она все видела, все понимала.

Вторым планом сознания отметила, что Большая Медведица вот-вот достигнет зенита.

Она знала, что это значит.

Ее тело как бы парило над мертвым городом ольмеков. Только теперь она знала точно, этот город принадлежал когда-то народу Амару. Ольмеки пришли сюда позже. Пришли уже на руины великой цивилизации.

Она все видела, все понимала. Но не глазами, устремленными в звездное небо.

Дух ее парил в ночи над мертвой столицей древних Амару. Она видела людей на ритуальном дворе, она видела Стражей у входа в Великую гробницу. Она видела себя, распростертой на жертвенном камне. И под собой — Большую пирамиду. Странную пирамиду, пятилепестковую, совсем не такую, как у ацтеков.

Вокруг нее что-то происходило, но ей не было до этого никакого дела. Она изумленно наблюдала за борьбой сил добра с силами зла. Большая пирамида вспыхнула вдруг облаком пламени, но черное агатовое зеркало в ее изголовье хватало, поглощало, вбирало в себя этот яростный огонь.

Черное дымящееся зеркало — око вселенной, великий бог Тескатлипока.

Ей что-то вложили в рот, и она проглотила это. Она знала, что проглотила, — частицу сердца прежней богини Аматтальмы. Земного воплощения великой и любящей все живое Масатеотль.

Когда-то так же поступят и с ее сердцем!

Она это знала.

Она теперь знала все.

ГЛАВА 27

С камнем на сердце я отправилась к Нюре. С одной стороны, после признания Лоры я даже некоторое облегчение испытала, поскольку исчезли последние сомнения. Теперь я уверена была, что Алису травит Нюра. Но, с другой стороны, было обидно за подругу: ужасный образовался у нее бедлам. В какой закоулок жизни ни загляни, везде хаос и безалаберщина.

То ли дело у меня: с мужем помирилась, про своих подруг всю подноготную знаю… Так жить и надо. И, главное, чтобы никаких тайн. А то, что сотворила со своей жизнью Алиска, просто ни в какие ворота не лезет.

Но вернемся к Нюре. К ней я пришла с четким мнением и потому в настроении была весьма решительном.

— Абсолютно точно знаю, что у тебя роман с Германом, — уже привычно заявила я.

Нюра удивилась, и, к моей досаде, удивилась искренне, — уж в таких вещах я дока, никогда не ошибусь, шкурой фальшь чувствую.

— С чего это ты взяла? — спокойно спросила она. — Лестно, конечно, посоперничать с Алисой, но хотелось бы и аргументы услышать.

Как вы понимаете, из аргументов у меня была только одна уверенность, что другие подруги на роль пассии Германа не подходят, поэтому я ответила:

— Алису кто-то травит, но это не Фаина, не Карина и не Лора. Следовательно, ты.

— Оч-чень веский аргумент, — рассмеялась Нюра. — Если скажешь, зачем мне это понадобилось, то, возможно, я тебе и поверю.

Она-то мне, может, и поверила бы, а вот я уставилась на нее и глазам своим верить отказывалась. Уж очень она изменилась. В прошлый раз безумствовала, ругалась, бросалась на меня, душила, а теперь само спокойствие. Что с ней случилось?

— Кстати, — спросила я, — как твое самочувствие? Помнится, ты жаловалась на здоровье, что-то про отравление говорила.

Нюра усмехнулась:

— Про отравление я не говорила, но после нашего разговора действительно почувствовала недомогание, а тут еще эта история с Алисой — любому на ум придет… Короче, я испугалась.

— А сейчас?

— А сейчас все прошло. Понимаешь, я очень мнительная.

Несложно было догадаться, откуда ветер дует, поэтому я поинтересовалась:

— Это Фаина тебе разъяснила? Нюра кивнула:

— Да. Нервное, все нервное. Ты разворошила прошлое, нахлынули воспоминания, они тяжелы, а нервы мои слабы…

Пока Нюра в подробностях расписывала свои ощущения, связанные с душевными переживаниями, я мучительно ломала голову над тем, как бы половчей ее прищучить. Голову-то я ломала, а прежняя уверенность меня покинула.

"Какая-то Нюрка бесцветная, — разглядывая ее, думала я, — не похожа она на женщину, окрыленную преступной любовью. И вообще, зачем ей Герман? Жизнь налажена, круг друзей обозначен, место в обществе определено. Рушить все из-за какой-то престарелой любви? Друзья отвернутся, сотрудники осудят, соседи… Ой, нет. На такие подвиги Нюрка и в юности не была способна. Что-то я перемудрила.

Но про анонимку-то она каким-то образом знает. Тут одно из двух: или написала ее сама, или разболтал Герман. А где мужчина становится болтлив? Конечно же, в постели. Значит, Нюра с Германом в романе", — заключила я.

Однако, послушав, как увлеченно описывает она покалывания в печени, вывод можно сделать только один: никаким романом здесь и не пахнет. Разве окрыленная чувствами женщина станет распространяться про тяжесть под лопаткой и спазмы в желудке?

— Нюра, — между спазмами и лопатками спросила я, — признавайся, зачем ты написала вторую анонимку? Хитрая, выкрала у Алиски старую и состряпала точно такую же из вырезанных газетных букв.

Вопрос застал ее врасплох. Нюрка опешила и… раскололась.

— Как ты узнала? — спросила она и, сообразив, что попалась, тут же ругнулась:

— А-а, черт! Я торжествовала; Нюрка злилась.

— Мархалева, что ты пристала, как банный лист?! — невольно подражая Фаине, закричала она. — Прям мания у тебя чужое грязное белье ворошить!

Мне стало обидно.

— Полагаешь, исключительно из спортивного интереса лезу в это дерьмо? — возмутилась я.

Но Нюрка продолжала развивать наступление.

— Мархалева, ты мне надоела, — заявила она. — Еще немного, и на дверь тебе укажу.

— Что-о? Ты укажешь мне на дверь?

— Да! — отважно заявила Нюрка, ставя руки в бока. — Укажу!

— Как бы потом не пожалела, — демонстрируя презрение, заметила я. Нюрка насторожилась:

— А что ты мне сделаешь?

Не покривив душой, я призналась:

— По части пакостей способна на многое. Ломать не строить, знаешь сама. Так что лучше пользуйся моим миролюбивым расположением.

Нюрка фыркнула, но промолчала.

— Подумай сама, — продолжила я, — Алиску кто-то травит, и если ты считаешь себя хорошей подругой, то могла бы и добровольно помощь в расследовании оказать. Кстати, меня тоже кто-то травил.

— Ха-ха! — закричала Нюрка. — Не получится, Мархалева, мне ты дела не пришьешь!

Не обращая внимания на реплику, я деловито продолжила:

— Дабы не возбуждать уголовного дела, в больнице я сказала, что отравилась сама. Но еще не все потеряно, к этой теме можно и вернуться.

Нюрка вскочила и с напором воскликнула:

— Не запугаешь! Не на ту нарвалась! Кого угодно запугаю сама!

Я усмехнулась и сказала:

— Не думаю, что для твоей карьеры мои признания милиции будут полезны, ведь дурно мне стало после того, как отведала твоего угощения.

Нюрка сбавила обороты.

— Чего ты хочешь? — спросила она.

— Правды!

Она закатила глаза:

— Господи, да какой еще правды? Алиску я не травила даже тогда, когда она Германа у меня отбила, так зачем мне это теперь?

— Но анонимку-то ты писала, — напомнила я. — Значит, была причина.

Нюрка вздохнула:

— Ладно, скажу, только поклянись, что Алиска об этом не узнает.

Я (привычно уже) поклялась, и она мне рассказала абсолютно бесполезную историю о том, как юной девой мечтала выйти замуж за состоятельного и преуспевающего молодого человека, как долго искала подходящую кандидатуру…

Снобизмом Нюрка страдала с юности, и на красоту свою имела большие надежды. Уж очень ей хотелось в сливки общества затесаться. А тут вдруг Герман, красавец-сердцеед, умный, образованный, перспективный, — папа дипломат, мама известный океанолог, дедушка академик, бабушка дочь политического деятеля николаевских времен. Короче, только сияния над головой не было у этого Германа — остальное присутствовало.

«Это судьба», — сказала себе Нюрка и бросила в бой тяжелую артиллерию. Помнится, ей было что бросать: и умом вышла, и лицом, и фигурой. При случае умела эрудицией блеснуть и кокетством обворожить.

В общем, Герман попался. Голову от Нюркиных прелестей потерял и готов был вот-вот жениться. Но победа для женщины не победа, если не сопутствуют ей зависть и восхищение подруг. Само собой, Нюрка Германа подругам представила, он и ошалел, попав в такой роскошный цветник. В те времена даже Фаина была недурна. Когда же он увидел Алису… В общем, Герман развернулся, да и подруги не сидели руки сложа.

Бедная Нюрка осталась ни с чем. Представляю, как ей было обидно. Ведь ни Фаине, ни Карине, ни Лоре, ни тем более Алиске отыскать такого Германа было не по силам, не по той орбите они вращались. Лишь непомерные амбиции и тяга к «прекрасному» помогли Нюрке протаранить бастион, выстроенный этими самыми сливками на пути у юных и прекрасных выскочек. Такими амбициями, кроме Нюрки, никто не обладал, а следовательно, Герман воспринимался подругами как подарок судьбы.

И подарок этот достался Алиске. Естественно, от любви к Герману у Нюрки осталась одна лишь ненависть, в чем она мне и призналась. И я ей поверила.

Когда она случайно заметила среди бумаг безалаберной Алиски Фанину анонимку, то увидела в этом перст судьбы. Сам бог повелел ей Герману отомстить, тем более что в те времена он как раз зачастил в Москву. Уезжал туда счастливый, а возвращался грустный, из чего Нюрка и сделала заключение: Герман загулял.

— И все? — спросила я.

— И все, — ответила Нюрка. — С кем он загулял, не знаю, но анонимку Алиске я на всякий случай послала, и, если память мне не изменяет, у них был грандиозный скандал. Алиска скрывала, но косвенные признаки недвусмысленно обнаруживались. Теперь ты веришь, что я не травила Алиску?

— Верю, — ответила я.

— А вот мне не верится, что ты веришь, — усмехнулась Нюрка. — Ну и черт с тобой.

* * *

В общем-то я Нюрке поверила, но на всякий случай решила заглянуть и к Фаине. Особых результатов от этого визита не ждала, но интересно все же было узнать ее мнение.

Фаина предавалась излюбленному занятию: как всегда, любезничала на диванчике, гипнотизировала своего психа-ботаника. Увидев меня, тут же закричала:

— Мархалева! Нет! Нет-нет-нет! Только не сейчас! У меня сеанс! Я взмолилась:

— Фаня, понимаешь, зашла в тупик, требуется твоя помощь, мне тоже нужен сеанс.

Псих же пришел в неописуемый восторг.

— Виола либэрум! Виола либэрум! — закричал он, тыча пальцем в мою бутоньерку. — Я был прав! Она существует!

На радости он повалился на пол, начал кататься по ковру и безумно хохотать. Я думала, что уж сейчас-то Фаина выгонит меня самым непристойным образом — коленом под зад. Она же в изумлении застыла, потом натянула на нос очки и уставилась на мою бутоньерку.

— Мархалева, — спросила она, — откуда это у тебя?

— Из оранжереи Алисы, — ответила я. — Марго притащила в холл эти цветочки, вот их и приколола. Разве ты впервые видишь эти фиалки? Их же полно у Алисы, сама же вчера там была. Неужели не заметила?

— Нет.

— А в чем, собственно, дело? — Фаина с любовью глянула на своего психа и сказала:

— Сама я в ботанике ни бум-бум, но, если верить этому несчастному, на твоей груди покоится фиалка свободы, открытая им и не признанная наукой.

— Что? — удивилась я. — Как это не признанная наукой, когда она покоится на моей груди?

— Дело в том, что фиалка эта обладает чудодейственной силой. Мой бедный ботаник уверяет, что раньше на нашей планете были заросли этих цветов. Вот чем он объясняет долголетие предков, которые употребляли в пищу эти цветы. Теперь же фиалка исчезла. Ее даже в Красную книгу не занесли, потому что никто не верит, что она вообще существовала. Я тоже не верила, когда он рассказывал, но теперь…

Фаина повернулась к своему ликующему психу и спросила:

— Дорогой, ты не ошибся? Это и в самом деле виола либэрум?

Псих подскочил ко мне, в глазах его горело какое-то фанатическое восхищение. Я отшатнулась.

— Это она! — совершая пасы над моей бутоньеркой, с нежностью сказал псих. — Виола либэрум! Тот, кто видел ее хотя бы однажды, счастливейший человек в мире.

Я усмехнулась:

— И я и Алиса уже не первую неделю любуемся на это чудо природы, а счастья все нет и нет.

Псих вдруг схватил мой воротник и вместе с бутоньеркой потащил его в рот.

— Виола либэрум! Виола либэрум! — вопил он. Я сопротивлялась, но, видимо, его неплохо в этой психушке кормили, потому что сил у него оказалось значительно больше. Костюм мой остался бы не только без бутоньерки, но и без воротника, если бы не подоспела на помощь Фаина. Она оттащила от меня психа, прокричав:

— Беги, Мархалева! Беги!

Я выскочила из кабинета. Бежать не стала, а расстроенная поплелась к своему автомобилю. Уселась за руль и призадумалась. Что же это получается? Суеты много, а результатов ноль. Даже про вторую страсть Германа ничего не выяснила. О том же, кто травит Алису, и говорить не приходится. Полное неведение!

В который раз подивилась бездарному Алискиному существованию. Как она жила? Даже про своих подруг ничего не знает, о муже понятия не имеет. С кем спал? Кого любил? Одни вопросы. То ли дело я: и муж и подруги просто зачитанные до дыр книги, и никаких вопросов. Только так жить и надо.

На этой мысли я вынуждена была от Алиски отвлечься, потому что зазвонил мой мобильный. Это была Тамарка.

— Мама, ты невозможная! — закричала она. — Бросила Евгения и ерундой занимаешься!

— Тома, не ерундой, не ерундой. Алиску, понимаешь ли, какая-то сволочь травит, а ты предлагаешь бросить ее на произвол судьбы и ехать налаживать семейную жизнь? Ты сама как бы поступила, если бы кто-то травил меня?

— Конечно, поехала бы налаживать семейную жизнь, — не задумываясь, ответила Тамарка. — Еще на свет не родился тот человек, который тебя отравит. Кого угодно отравишь сама, причем одними словами, до ядов дело не дойдет, такой поганый у тебя язык.

— Тома, ты мне зачем позвонила? Соскучилась? Гадости некому говорить?

Все же Тамарка моя — настоящая подруга. Бросив свои дела, часами может на ум-разум меня наставлять.

— Мама, ты невозможная! — кричала она. — За тебя же, глупую, переживаю. Женька сбежит, будешь потом страдать, а у меня сердце не камень.

— У меня тоже не камень в груди, чтобы спокойно смотреть, как Алиска загибается.

— А в чем там дело, Мама, почему этим должна заниматься обязательно ты? У Алиски хватает и питерских подруг, вот пускай они ей и помогают.

Мне стало смешно: вот она, Тамаркина наивность. Я от эмоций чуть не задохнулась.

— Ха! Тома! Боюсь, подруги ей отправиться на тот свет и помогают. Это слишком запутанная история, не под силу справиться с такой загадкой даже моему уму.

Сама того не замечая, я выложила Тамарке все подчистую. Она же не Алиска, поэтому и про Лору с сыном, и про Фаню с романом, и про Нюру с анонимкой рассказала. Все вывалила. Тамарка слушала с интересом, а вот вывод сделала не правильный.

— Короче, Мама, — сказала она, — не выделывайся, умную из себя не строй, а бросай все и поскорей возвращайся, пока Евгений твой не сбег.

— Пока не узнаю, кто была вторая страсть Германа, с места не сдвинусь, — ответила я.

Тамарка плюнула, матюкнулась и сказала:

— Ладно, Мама, черт с тобой, дело прошлое, признаюсь. Я была второй страстью Германа.

ГЛАВА 28

Умеет Тамарка огорошить. Раз десять она повторила:

— Я была второй страстью Германа.

И я не осталась в долгу, раз десять спросила:

— Ты?!

А она мне с гордостью:

— Я!

А я ей снова:

— Ты?

Долго бы мы так еще общались, если бы Тамарка не вспомнила про свои переговоры с инвестором.

— Мама, мне некогда, — заявила она, — на встречу опаздываю, а ты дурью не майся, а хватай мешки и дуй домой, пока Юлька Евгения снова не охмурила.

— Постой, — завопила я, — какая встреча? Куда ты опаздываешь? У меня вопросов тьма, а она про какого-то жалкого инвестора толкует. Как это ты — вторая страсть Германа? А я почему не знала?

Представьте себе, Тамарка еще и удивилась, хотя удивляться, по всему, должна была только я.

— Мама, ты невозможная, — презрительно рассмеялась она, — требуешь от меня, чтобы я была такой же дурой, как ты. Так я про Германа тебе и доложила! Не хватало, чтобы ты помчалась делиться радостной вестью с Алиской. Да, у нас был роман. Продолжительный. Но это было так давно, что я и сама успела о нем забыть.

— Давно? Но как ты с Германом познакомилась? Уверена была, что вы с ним и по сей день незнакомы.

— Ой, Мама, видимся и сейчас. Маруся нас познакомила. Мы с ней случайно его на улице встретили, он в командировку в Москву приезжал… Кстати, он к вам не заходил?

Я возмутилась:

— Тома, в каком году это было? Не сошла ли ты с ума, такие вопросы задавать?

Тамарка развеселилась:

— Да нет же, Мама, ты не поняла. Я не про те времена, я совсем недавно Германа встретила. Он был в Москве, и ты как раз домой приехала. Женька уже в твоей квартире жил. Мы так мило с Германом побеседовали, — в ее голосе появилось кокетство.

— Могу представить, — ядовито вставила я.

— Да нет, — отмахнулась Тамарка, — не опошляй, Мама, не опошляй. Мы уже чужие люди, все в прошлом. Я всего лишь рассказала про твои семейные затруднения, он обещал, что к вам зайдет.

— И не зашел, — констатировала я. — Но почему он в Москве? Почему не в Мексике?

— Он в Мексику и летел. Был в Питере… Я ужаснулась:

— И не зашел к Алисе? Тома, как думаешь, он и в самом деле бросает ее?

— Ты же сама с уверенностью об этом говорила, так почему же спрашиваешь у меня? — удивилась Тамарка. — Уж кто-кто, а ты о семейных делах этой чокнутой Алиски информирована лучше всех. О себе только ничего не знаешь.

«О горе! — подумала я. — Она права. Ничем я не благополучней Алиски. Моя жизнь — те же дебри, что и у нее».

И я позвонила Марусе. Она похлеще Тамарки удивила меня.

— Старушка, епэрэсэтэ! — возмутилась Маруся. — Я прямо вся сейчас упаду! Герман и Тамарка? Не верю! И даже слышать о том не хочу!

— Но ты же сама их познакомила, — напомнила я. — Неужели забыла?

Маруся не ответила, ей было не до меня. У нее происходила своя напряженная работа: мысли множились, как кролики на воле. Слава богу, она посвятила меня в результат этих трудов.

— Старушка, — закричала Маруся. — Я прямо вся поняла, где Тамарка познакомилась с Германом. Помнишь, она в Мексику ездила? А ты еще хвастала, что Алискин Герман не вылазит оттуда, ведь его папа там работал в посольстве?

— Да.

— Вот там, в Мексике, они и снюхались. Да-да, сейчас припоминаю, Тамарка что-то зачастила ко мне тогда, все выспрашивала про Алиску. Любопытно ей было, а подъезжать к тебе она не решалась.

«Еще бы, — подумала я, — все боятся силы моего ума. Однако что же это творится? За моей спиной у моих же подруг идет своя интенсивная жизнь, а я и не в курсе?»

Естественно, в связи с этим возникла настоятельная потребность позвонить Евгению. Если в течение десяти минут узнаешь Такие интересные новости про свою лучшую подругу, про мужа другой лучшей подруги и все это от третьей лучшей подруги, то кто ж тогда знает, какие сюрпризы преподнесет родной муж? Признаться, многого уже ждала.

И Евгений меня не разочаровал. Преподнес сюрприз, раскрыл тайну своего неожиданного возвращения.

— Сима зря убеждала в обратном, — бушевал он, — тебе плевать на меня, на семью, на сына! Я оторопела:

— Какая Сима? В чем это она тебя убеждала? Евгений еще больше осерчал:

— Какая Сима? Будто не знаешь. Сима! Соседка Алиски. Сама, небось, подговорила ее, вот она плетушки и плела. А я, как дурак, поверил, вернулся, ждал.

Тут мне сделалось дурно:

— Да в чем я подговорила ее? Что она тебе плела? Говори сейчас же!

— Сама знаешь, что плела. Каждый день мне звонила. Все донимала рассказами о том, как ты меня любишь, как страдаешь. Все брехня! Ваши бабские интриги. Одного не пойму, зачем тебе нужно за нос меня водить? Садистка ты, что ли? Или мазохистка?

Вот какие у него проблемы — садистка я или мазохистка! Меня же волновали проблемы другие.

— Женя, толком скажи. Когда Сима тебе звонила? Откуда она твой номер знает?

— Об этом я тебя должен спросить! — рявкнул Евгений. — Все! Ухожу! Надоело ждать, когда ты вспомнишь наконец и обо мне.

— Женя, милый, скоро приеду! — закричала я, но крик мой прозвучал гласом вопиющего в пустыне.

Мой муж уже не слушал меня. Он отправился к Юльке. Я окоченела от этого всего, остолбенела, оцепенела, окаменела и бог знает что еще.

Не знаю, долго ли я сидела в прострации… В голове образовалась пустота, но не от отсутствия мыслей, а от сумасшедшего их переизбытка.

«Как же так? — поражалась я. — Эта Симочка, эта аферистка, травит Алиску буквально у меня под носом. Я же бегаю за Нюрками, Лорками, Каринками и Фаинками, ворошу старое белье. Даже Тамарку уже вывела на чистую воду… А зачем? Чтобы Симочка спокойно продолжала творить свое черное дело?»

Очень обидно было признавать, что какая-то девчонка так легко меня — тертый калач — вокруг пальца обвела. И как затеяла? Простенько! Не особо утруждая себя. На живую нитку интригу собрала, а я так легко купилась! Со всех ног кинулась в чащобах прошлого искать то, что располагалось у меня под носом.

Ох, как я была зла. Зла на всех. Особенно почему-то на Германа.

«А этот Герман? — со скрежетом зубовным думала я. — Этот престарелый ловелас! Мышиный жеребчик! Бросился в роман с юной соседкой, как саврас без узды. И до чего дошел — Алиску побоку! А сама Алиска? Где были ее глаза? Такую змею на груди пригрела!»

Я помчалась к Симе. По странному стечению обстоятельств, входя в подъезд, встретила соседку, живущую этажом ниже.

— Софья Адамовна, — воскликнула она, — как здоровье Алисочки?

Я мысленно обругала язык Марго, оповестивший уже весь дом о недомоганиях Алисы. Однако тут же выяснилось, что я не права — язык Марго здесь ни при чем.

— Очень она нас напугала, — пожаловалась соседка, имея в виду Алису. — Когда Симочка прибежала ко мне, я даже струхнула.

Я удивилась:

— О чем вы? Не пойму.

— Ну как же, — расстроилась соседка, — говорю о том дне, когда Алисочка потеряла сознание. Мы с Симочкой вдвоем тащили бедняжку на себе. С виду она стройненькая, но такая тяжелая. Еле дотащили.

Теперь я совсем ничего понять не могла и, слегка досадуя, воскликнула:

— Почему? Почему тащили? Соседка всплеснула руками:

— Потому что мужчин не было на этаже, вот Симочка меня и попросила помочь перенести бедняжку к себе. Не лежать же Алисочке одной в квартире.

Наконец до меня дошло, что речь идет о том дне, когда я приехала из Москвы и застала Алису в квартире Симочки. Но я полагала, что Алиса туда своими ногами пришла, теперь же выясняется, что ее тащили. Разве это не удивительно?

— Неужели Симочка не могла остаться с Алисой в ее квартире?

— Не могла, — ответила соседка, сердобольно качая головой, — Симочка ждала важного звонка из-за границы, а Алисочка потеряла сознание. Вот и пришлось ее к Симочке тащить.

Простившись с соседкой, я укрепилась во мнении, что Алису травит Сима.

— Скажи мне, дорогая, — воскликнула я, входя в ее квартиру, — а сама ты была в Мексике? Сима побледнела.

— Почему ты спрашиваешь? — испуганно вскричала она. — С какой стати?

— Да потому, что в моей голове возникли вопросы, которые давно пора тебе задать. В общем-то, и без них все очевидно, но все же спрошу. Помнишь, я приехала из Москвы и застала умирающую Алиску в твоей квартире?

Сима сразу успокоилась.

— Конечно, помню, — ответила она. — Я не могла у нее сидеть, я ждала звонка, потому и попросила соседку помочь. Мы перетащили Алису ко мне.

— А какой смысл тащить ее, бесчувственную, прибегая к помощи соседки, когда всего лишь достаточно было захватить с собой трубку?

Я сняла с подставки трубку радиотелефона, грозно потрясла ею в воздухе и вернула на место.

Симочка растерялась.

— Я ждала звонка, ждала звонка, — севшим голосом лепетела она.

— Правильно, ждала звонка. Вот и ждала бы его в Алискиной квартире. Зачем было ее, умирающую, к себе тащить?

— Но я боялась! Мне там страшно! — закричала Симочка. — Алиска чахнет, а от чего? Никто не может сказать! Неужели ты не чувствуешь, там происходит что-то странное? Марго права, там живет нечистая сила! Там стены дышат. Там раздаются стоны. Даже я черных человечков вижу. Честное слово, всерьез подумываю: не показаться ли психиатру.

Она разрыдалась.

«Что за артистка? — удивилась я. — За кого она меня принимает?»

Рассердившись, я закричала:

— Ты мне человечками зубы не заговаривай! Признавайся, зачем Евгению моему звонила?

Симочка испуганно отшатнулась. Однако в руки взяла себя быстро, вытерла слезы и спокойно ответила:

— Хотела вас помирить.

Мне стало смешно. Кого она провести хочет? Она же против меня ребенок.

— Добрая? — ехидно поинтересовалась я, — Всем добра желаешь? Германа у Алиски умыкнула и святую из себя строишь?

Симочка побледнела, нервно глянула на часы. Было очевидно, что она не решается прекратить разговор, хотя о том лишь и мечтает, как бы выпроводить меня поскорей.

Конечно же, я осталась, было что ей сказать. Не скупясь на подробности, я поведала, как Симочка встретилась с Германом в Мексике и как он посмотрел на нее совершенно другими глазами. Ведь в Мексике только и открываются у него глаза.

Вернувшись в Питер, он понял, что на этот раз слишком увлекся. Соседка — это не Тамарка, живущая в Москве. Герман испугался и снова в Мексику удрал. Симочка же поняла, что бросить Алису он вряд ли отважится, и решила немножко делу помочь. Но как она дерзнула, как пошла на такое преступление? Герман же не дурак!

Все это я ей и выложила.

— Вот именно! — обливаясь слезами, воскликнула Симочка. — Герман не дурак. Он сразу понял бы, что Алиса умерла от отравления. Нет, не такая я глупая, как ты думаешь. И вообще, у меня жених есть. Я его люблю.

Телефонный звонок оборвал ее откровения. Ужас, появившийся в глазах Симочки, придал мне ту необходимую скорость, которая позволила опередить хозяйку квартиры. Перед самым ее носом я схватила трубку и жадно прижала ее к уху. Герман! Я сразу узнала его голос.

— Малышка, это опять я, — нежно сказал он. — Нам надо поговорить.

Симочка стояла, объятая ужасом. Но я не стала разоблачать Германа, а передала трубку ей, прошептав:

— Поговори, я, так и быть, подожду. Она благодарно кивнула, нерешительно взяла трубку и… нажала на клавишу отключения.

— Почему ты не стала с ним говорить? — возмутилась я.

— Он мне звонит, — грустно сообщила Симочка. — Все время звонит, но мне нечего ему сказать. Я его не люблю. У меня есть жених…

Ее прервал новый телефонный звонок. Симочка одними глазами попросила меня не трогать телефон, но я не послушалась.

— Малыш, ты снова не хочешь меня слышать? — взволнованно спросил Герман. Симочка опять прервала разговор.

— Не надо, — попросила она. — Он сказал, что не вернется из Мексики, если я не соглашусь стать его женой. А как я могу согласиться, если не люблю его? К тому же Алиса моя подруга…

Я была изумлена:

— Зачем же ты голову ему вскружила? О чем ты думала, когда роман закручивала? Симочка понуро пожала плечами:

— Тогда все было не так… Тогда я еще не встретила своего жениха, тогда с Алисой еще дружна не была, даже не подозревала о ее существовании. Мы с Германом случайно встретились в Мексике. Там жизнь похожа на сказку. Я не знала, что он женат, и вообще, мне показалось… — Она вздохнула:

— Но все прошло, прошло, а Герман не хочет с этим смириться. Я прозрела:

— Значит, эту квартиру Герман купил только из-за тебя? Чтобы быть поближе? Симочка снова вздохнула:

— Да, и сделал глупость. Когда я увидела, какая добрая и хорошая у него жена… Сразу поняла… Это так некрасиво… Наши с ним отношения… С тех пор пытаюсь порвать, но Герман не унимается. Уже не знаю, что делать, я похудела, извелась… Соня, ты ведь не скажешь Алисе? Честное слово, я с ума сойду! Даже не знаю, как после такого предательства смотреть ей в глаза. Она же, как ребенок. Ой, Соня, не могу!

И Симочка заплакала.

— Ничего Алисе не скажу, — успокоила я ее. — За эти дни столько всяких секретов узнала, что Алисе их не переварить. Рассказывать начну, бедняжка точно сойдет с ума. У самой уже голова идет кругом.

Симочка роняла слезы, глядя на меня с благодарностью и надеждой.

— Соня, а мне как быть? — спросила она. — Я уже квартиру собралась менять.

— Даже так?

Она с жаром воскликнула:

— Соня, клянусь, мне чужого не надо! Германа я не люблю. Сама же видела, я с ним даже разговаривать не хочу.

И видела, и слышала. Бесспорно, она не лгала, я же зашла в тупик. Если Симочка говорит правду, то кто же тогда травит Алису?

ГЛАВА 29

Алисы дома не оказалось. Растерянная, я уселась в холле, на ее стильный диванчик, и призадумалась.

«Кто травит Алису? И, главное, как?» — эти вопросы не давали мне покоя.

Круг друзей и знакомых ограничен. Все на виду, и всех я тщательно перебрала. Лишь Герман и Марго остались.

«Марго? — с сомнением подумала я. — Зачем? Не вижу мотива. Тогда Герман? Он один остается».

По спине пробежал холодок. Герман травит Алису, чтобы жениться на Симочке? Ужас какой! Нет, я, конечно, слышала о подобном, но чтобы вот так, самой, нос к носу столкнуться с женоубийцей!

«Но как? Как он ее травит? Он в Мексике, Алиса в Петербурге…» — я почувствовала растерянность.

С отравлением ясно лишь одно, смогла все же констатировать я: яд не в еде. Мы с Алиской одними йогуртами уже питаемся. Да и как Герман умудрился бы еду отравить?

Я перебрала все известные мне способы отравлений, но так ни на каком из них и не смогла остановиться.

«Квартира, — осенило наконец меня. — Ее нужно бы еще раз тщательно осмотреть. Возможно, Герман подложил какое-то отравляющее вещество. Летучее. Оно постепенно притравливает Алису, а убийца отсиживается себе в Мексике. Дожидается результата. Кстати, я в последнее время тоже чувствую себя неважно… И какие-то странные здесь мне снятся сны…»

Из оранжереи спустилась Марго, держа в руках цветочные контейнеры. Грустно сообщила:

— Последние крошки додохли. Только эти вот красавчики и остались. Но зато как пышно они расцвели. Алиска приказала их в спальню поставить.

Марго протянула мне ящичек с бархатными фиалочками завораживающе-необычного черного цвета. Я потянулась к ним носом, но тут же с отвращением отпрянула.

— Фу, гадость какая! Как же их в спальню ставить? Алиса их хоть нюхала? От них же падалью несет.

Марго удивилась:

— Да ну? А мне кажется, розой пахнут. И жасмином. И сиренью. И гиацинтом.

— Какой розой? — возмутилась я. — Каким жасмином? Запах разложившейся плоти. Не удивлюсь, если эти невинные цветочки окажутся хищниками.

— Да, да, — оживилась Марго, — я заметила: в оранжерее исчезли мухи и комары. Это меня заинтересовало:

— Да? Ну тогда и в самом деле отнеси их в спальню. Комары ночью прям-таки лютуют. Так и быть, отнеси в спальню, только от моей кровати подальше поставь Кстати, а куда делась Алиса?

Марго немедленно принялась ругаться.

— Слышать про нее не хочу! — закричала она. — Бледная! Круги под глазами! Еле ноги таскает, а по магазинам шляться силы нашла.

Меня захлестнула обида:

«Что же это она меня с собой не взяла? Впрочем, и я уже еле ноги таскаю. И кружится голова. И сухость во рту. Не до магазинов…»

Словно услышав мои мысли. Марго сказала:

— Чайку пойти выпить, что ли? Вроде не ела соленого ничего, а все пью и пью. Сухость во рту такая. И Алиска пьет как сумасшедшая. Нет, освятить нужно квартиру. Сделано здесь! Сде-ла-но. Хвороба от нее у меня, от квартиры этой. Завтра же пойду к попу.

Я слушала Марго, не очень понимая, о чем это она. Как-то странно кружилась голова, и перед глазами скакали черные точки.

— Маргуша, убери эти удушливые цветочки, — попросила я. — Дурно мне от них.

Я ткнулась носом в фиалку, проверяя, не ошиблась ли, не возвела ли напраслину на не повинные ни в чем растения. К точкам тут же прибавились мухи с серебряными крылышками. И звездочки.

«Скоро человечков видеть начну», — рассердилась я.

И тут меня осенило.

«А не в этих ли цветочках дело? Что там ботаник говорил? Фиалка свободы? Кстати, что-то нет ее, а ведь сегодня еще здесь, в холле, была».

— Маргуша, — спросила я, — куда подевались те коричневые цветочки?

— В оранжерею их отнесла, а эти, черные, спускаю. Как раз расцвели, — просветила меня Марго. — А в чем дело?

— Да вот думаю, не выбросить ли их нам, пока Алиса не вернулась? Что-то не нравятся мне они. Лицо Марго отразило яростный протест. Стало очевидно, что со стороны Алисы мое предложение встретило бы гораздо меньше возражений.

— Что? — завопила Марго. — Мои цветы?! Выбросить? Я их так холю, так лелею! Софья Адамовна, креста на тебе нет!

— Холишь? Лелеешь? Дай-ка я на них посмотрю. Много их там еще у тебя?

И я отправилась в оранжерею. Подъем дался мне не легко.

«Никогда раньше не замечала, — с трудом переставляя ноги, подумала я, — какая крутая здесь лестница».

Марго, устремившаяся за мной, видимо, поднималась с таким же трудом, — кряхтела безбожно. В мастерской она взмолилась:

— Ой, Софья Адамовна, погоди. Давай передохнем маленько, а уж потом поднимемся в цветник.

— Давай, — согласилась я, присаживаясь в любимое кресло Алисы и с интересом рассматривая снятую с мольберта, отставленную в угол картину. Работа была еще не закончена.

Туман в голове не помешал мне оценить произведение по заслугам. Картина завораживала техникой исполнения и сложностью замысла. Это было одно из тех полотен, которые привели меня в восхищение. Странный, загадочный пейзаж, рождающий любопытство и тревожный трепет.

Из сумрака, наполненного лунным светом, выступали руины храмового комплекса, виденного мной где-то в другой жизни, в каком-то ином времени.

Словно неведомая сила взметнула меня в черное поднебесье. Оттуда, бесстрастно и величественно, взирала я вниз на каменные сооружения.

Я все видела в этом лунном сумраке. Все отчетливо различала.

Я все знала и все видела. Страшная тайна покоилась где-то в недрах камня рядом с Великой гробницей. Я знала это, но не смогла бы сказать, откуда…

«Великая гробница, — с удивлением подумала я, — нет никаких сомнений, что это не жилье, не храм, а именно гробница…»

С огромным трудом мне удалось стряхнуть оцепенение, навеянное удивительной картиной Алисы. Я отставила полотно в сторону и потянулась за другим, тем, что стояло рядом, у стены, натянутое на подрамник. Эта работа была уже покрыта лаком. Она поражала реалистичностью и глубиной исполнения, как и прежняя. На этот раз кисть художницы воссоздала на холсте тропический полдень. Картина дышала жаром раскаленного дня. Крупным планом надвинулись на меня разрушенные, свергнутые с высоты барельефы со странными лицами с чуть раскосыми глазами и вывернутыми губами. Из хаоса каменных обломков в небо вознесся древний храм. Базальтовые колонны, прижатые одна к одной, образовывали массивное каре, перекрытое тяжелыми гранитными плитами. Мрачный камень четким силуэтом врезался в побелевшее от зноя небо.

Я вновь перевела взгляд на лица с барельефов, притягивавшие к себе бесстрастной необычностью. Творения древних скульпторов лежали разбросанные по ковру из черных и коричневых цветов. У самого края картины, на переднем плане, цветы оказались прорисованными так четко и тщательно, что я вскрикнула, узнав их.

— Марго! — спросила я, — посмотри, Алиса тут цветочки нарисовала. Это не те, черненькие, что ты вырастила?

Подошедшая Марго без всякого трепета вгляделась в тревожное, почти магическое полотно Алисы. Присмотревшись, она согласилась:

— Да, те, что намалеваны левее — коричневые, а те, что в самом углу — черные. Точно, наши цветочки.

«Боже мой! — ужаснулась я. — Да этот храм я во снах своих видела. Не припомню только, до того, как нашла картины Алисы, или после. Чертовщина какая-то…»

Я мучительно пыталась припомнить, но Марго помешала.

— Пошли в оранжерею, — сказала она, — а то пить хочу, спасу нет.

Мы поднялись в оранжерею, превратившуюся в кладбище цветов и хранилище пустых горшков.

Кое-где торчали засохшие ветки, и отовсюду веяло запустением.

Я ахнула:

— Да здесь настоящий мор!

— Видишь, что делается, — пожаловалась Марго. — Все растения погибли. Хвороба какая-то на них напала. Я уже и к агрономам их носила, и землю на проверку таскала, и на вредителей исследовала.

— И что? Нашли что-нибудь? Марго скорбно покачала головой:

— Ничего. Только эти фиалки и живут. Ничего им не делается. Цветут себе. И вот еще что заметила: как коричневые фиал очки отсюда унесла, так остальные цветочки сразу погибли. А черные, наоборот, обрадовались и зацвели.

Я удивилась:

— Унесла? Коричневые? Фиалки свободы?

— Уж не знаю, как их называть, — отмахнулась Марго. — Но заметила, что они лечебные. Дышится от них легко и ломота в костях проходит. Еще молиться около них хорошо, всякая нечисть отступает. Я, как только привидится что, так сразу сюда, к ним. Тут и молитву творю.

Марго с надеждой посмотрела на меня и спросила:

— Может быть, их заваривать можно, цветочки эти коричневые? Может, лечебные они?

Я вспомнила ботаника Фаины, утверждавшего, Что фиалка свободы очень редкое растение. Но заваривать их я бы, пожалуй, не решилась, а потому И Марго не советовала.

— Маргуша, — спросила я, — а откуда здесь взялись эти цветы? Кто их принес?

— А уж и не знаю. Герман, думаю. Он в основном Алиске цветы дарит, она их только коллекционирует.

— Ах, черт возьми! — воскликнула я, пулей вылетая из оранжереи.

Ноги сами несли меня, несмотря на то, что в голове стучало, в груди молотило, а в глазах метались какие-то всполохи.

Марго помчалась следом за мной.

— Софья Адамовна! Куда ты? — громко топоча по ступеням, кричала она.

— К Фаине! Мне срочно нужно к Фаине!

В холле я выбросила из бутоньерки старый цветок и вставила черную фиалку. Запыхавшаяся Марго, с трудом настигшая меня, удивилась:

— Зачем? Она же тебе воняет!

— Ничего, потерплю, — сказала я. — Передай Алисе, что скоро буду. Пускай обязательно дождется!

К радости моей, Фаина снова гипнотизировала психа-ботаника. Увидев меня, она по традиции завопила:

— Мархалева, бесы тебя дери! Оставишь ты меня в покое или уже никогда?

Демонстрируя озабоченность, я воскликнула:

— Фаня, всего на минутку.

Но она не слушала. Вскочила, замахала руками, затопала ногами и грозно пошла на меня. Псих повел себя еще хуже: он задрожал, выкатил глаза, забился в угол и, тыча пальцем в мою бутоньерку, истерично завопил:

— Viola acherontia! Viola acherontia!

Реакция его на этот раз мне понравилась, а вот Фаина опешила, даже испугалась. Она уже не шла на меня, а с состраданием смотрела на психа, корчащегося от ужаса.

— Мархалева! — гаркнула Фаина. — Вон! Вон отсюда!

Псих же не унимался.

— Viola acherontia! Viola acherontia! — истошно вопил он, прикрывая голову руками.

Изо рта его пошла пена. Фаина звонком вызвала санитаров и вытолкала меня из кабинета.

— Фаня, — взмолилась я. — Мне нужно срочно поговорить с этим человеком, — я кивнула на дверь, за которой бесновался несчастный ботаник.

— Что? — возмутилась Фаина. — Считаешь, недостаточно его довела? Мало поиздевалась! Доконать решила?!

— Фаня, дорогая, пойми, он что-то кричал, это важно. От этого зависит жизнь Алисы. Понимаешь, эти цветы, — я показала на бутоньерку, — боюсь, они ядовиты. Во всяком случае, вызывают галлюцинации, уж в этом я абсолютно уверена. Мне от них по ночам такое снится! Думаю, и Алиса черт знает что видит, иначе как бы она такие талантливые картины написала?

Я все это выпалила скороговоркой, опасаясь, что Фаина вновь начнет гнать меня в шею. Мне нужно было донести до нее важнейшую информацию, но она зацепилась лишь за последние слова.

— Алиса? Картины? Талантливые? — изумилась Фаина, прилипнув глазами к черной фиалке в моей бутоньерке.

Она даже наклонилась, понюхала ее и пришла в волнение похлеще своего психа.

— Не может быть! — в ужасе хватаясь за голову, закричала Фаина. — Я думала, что это фантазии. Бред. Плод расстроенного ума. Но все сходится. Черный цвет. Гнилостный запах — фиалка преисподней, viola acherontia!

— Что ты знаешь об этой фиалке? Что? — набросилась я на нее.

Фаина потрясла головой, словно сбрасывая наваждение.

— Мархалева, откуда у тебя цветок? — испуганно спросила она. — Чтобы найти это безобразие, мой бедный ботаник всю свою жизнь положил. Рассудка лишился. А ты запросто заявилась с растением, о котором сто лет весь ботанический мир спорит: существует оно или эту сказочку индейцы придумали.

— Фаина, — закричала я, — умоляю, расскажи все, что ты знаешь про эту фиалку! В оранжерее Алисы из-за этих цветов творится нечто ужасное. Да что в оранжерее? Во всем ее доме! У Марго крыша едет, у меня кошмары образовались. И все еле-еле ноги таскают. К тому же в подъезде коты вымирают. Ну не живут у них там коты!

— А при чем здесь коты? — оторопела Фаина.

— Как — при чем? Оранжерея выходит на крышу дома, а по крыше гуляют коты. Законное дело. Где же еще котам гулять, как не по крыше? Только после прогулок животные дохнут. Все, как один. Рассказывай все, что знаешь про фиалку преисподней!

Фаина рассердилась:

— Да ничего я про нее не знаю. И никто не знает. Ботаника моего уже за то считают дураком, что он в существование этой фиалки верит. Один он и верит, теперь вот ты еще.

Фаина качнулась и махнула перед глазами рукой, словно отгоняя муху.

— Фу, Мархалева, — сказала она, — что-то и у меня голова закружилась. В самом деле, вредный дурман цветок этот производит. Сняла бы ты его, от греха подальше, с воротника своего.

Дверь распахнулась, санитары вывели ботаника. Он был уже спокоен, даже флегматичен. Однако, поравнявшись со мной, убежденно сказал:

— У него очень злая душа. Я воззрилась на Фаину:

— Что он имеет в виду?

— Несчастный уверен, что цветок преисподней не совсем растение. Он разработал теорию, что фиалка эта — промежуточная ступень между растениями и животными. Предмет почти что одушевленный. В любом случае, Мархалева, сними с себя эту гадость.

И Фаина помчалась вслед за санитарами. Озадаченная, я грустно плелась по коридору. Состояние было ужасное. Казалось, мир где-то, а я наблюдаю за ним со стороны, ни в чем не принимая участия.

Крик «Мархалева! Мархалева!» донесся откуда-то из страшного далека. Я оглянулась. По коридору, догоняя меня, неслась Фаина.

— Мархалева! — закричала она. — Я вспомнила! Вспомнила! Это Марго откуда-то притащила цветы! Теперь я точно вспомнила. Выхожу как-то из лифта, а по ступеням поднимается Марго. В руках у нее два горшка. В одном фиалки с коричневыми цветочками, в другом с черными. Я по запаху вспомнила. Тогда так же воняло, но я подумала, что это удобрения.

— Не может быть! — вскричала я. — Зачем Марго травить Алису?

— Уж не знаю! — гаркнула Фаина, — Только она сказала мне, что Алисе подарочек несет, а у самой рожа ехидная-преехидная. Хорош подарочек, падалью смердит!

Я вспомнила пропавшие подарки, вспомнила назойливые разговоры Марго о завистливых подругах Алисы, о сглазе, о человечках и таинствах всяких мистических. Вспомнила молитвы ее дурацкие.

«Марго! — подумала я. — Конечно, Марго! Как я раньше не догадалась? Ведь у нее были ключи от квартиры. И подарки она взяла, потому никто и не выходил из подъезда, а ведь и я, и консьержка слышали звуки работающего лифта».

— Ты вот что, Мархалева, — сказала Фаина. — Не предпринимай пока ничего. Сейчас я очень спешу, а потом, когда освобожусь, к вам с Алиской заеду. Надо потолковать. Что-то здесь и в самом деле не то. Вижу теперь, что Не одни здесь ваши фантазии, но и горячку не стоит пороть, как ты это любишь.

Я не слушала Фаину. Я размышляла. Теперь все указывало на Марго. Как же я ее раньше не заподозрила? Почему она, как только узнала, что я собираюсь подвергнуть химическому анализу подарки, так сразу бросилась об этом докладывать подругам Алисы? Хотела пустить меня по ложному следу?

Страшная мысль пронзила меня.

— О кошмар! — закричала я. — Пока мы здесь разговариваем. Марго добивает Алису!

Я устремилась к выходу из отделения, но Фаина отловила меня за рукав.

— Почему? Почему ты так думаешь? — испуганно спросила она. — Почему именно добивает?

— Я сегодня сказала Марго, что надо выбросить все эти цветы. Сказала, что они подозрительные. Она знает теперь, что я обо всем догадалась. Сейчас она спешит довести свое черное дело до конца. Я должна бежать! Должна помешать ей! Помешать!

Фаина схватилась за голову. Она хотела что-то возразить, но слушать ее мне некогда было. Охваченная плохими предчувствиями, я помчалась к Алисе.

— Мархалева! — прокричала мне вслед Фаина. — Ботаник утверждает, что фиалка преисподней ядовита. Порошок из ее сухих цветков убивает наповал! Одно спасение от этого адского зелья — сухие цветы фиалки свободы.

ГЛАВА 30

Я мчалась к Алисе с одной лишь мыслью: «Успеть! Успеть!» Волнения по поводу Марго, представляющей теперь жуткую опасность, отступили на второй план. В голове билось: доеду или не доеду? В любой миг я могла потерять сознание, и тогда…

О том, что случится, было страшно даже подумать, потому я держалась из последних сил. Дорога плясала перед глазами, потные ладони соскальзывали с руля. Но нога упала на газ. Нога оказалась такой тяжелой, что я не в силах была ее поднять и неслась как сумасшедшая.

«Успеть! Успеть!»

Я успела. Не помню, как въехала во двор Алисы. Как поднялась на ее этаж, как ворвалась в квартиру. Она была дома, бедняжка. Такая бледная, худая, испуганная. Такая беззащитная. Сердце зашлось от жалости.

Она бросилась ко мне:

— Соня!

— Алиса! — закричала я, обнимая ее. — Все дело в цветах! В черных цветах! Они ядовиты! Ядовиты…

Я твердила и твердила одно и то же, пока силы мои не иссякли. Алиса поплыла-поплыла, комната закружилась, потолок начал давить и рушиться на меня…

— Соня! Соня-я-я-я! — доносилось откуда-то из другого мира, такого далекого и суетного.

Там был свет, там была жизнь. В моем же мире осталась лишь чернота… И покой. Грозная фиалка преисподней источала миазмы разложения в этой свирепой тьме, исполненной смертного покоя.

* * *

Каким-то образом я все же не умерла. Открыла глаза и с ужасом обнаружила, что лежу в спальне, рядом со страшным черным цветком, расположившимся на тумбочке. Рядом с жуткой фиалкой преисподней. Алиса сидела тут же. На смертельно бледном ее лице яркой синевой блестели глаза, источающие боль и сострадание. И еще что-то…

— Не волнуйся, дорогая, — прошептала она, — все будет хорошо. Сейчас тебе станет легко-легко.

Какой, к черту, легко! На грудь словно плиту могильную опустили. Хотела закричать, хотела объяснить этой глупышке, моей Алисе, что надо срочно вынести из квартиры ядовитые цветы. Все до единого.

И я закричала, напрягая все силы. Но… губы лишь шевельнулись, не издав ни звука. — Алиса, заметив мое волнение, спросила:

— Что? Соня, что?

Из последних сил я выдавила:

— Марго… Алиса кивнула:

— Да, Марго ушла. Домой ушла. Позвать ее?

Я испуганно замотала головой, и Алиса снова закружилась-закружилась. Однако на этот раз я сознание не потеряла. Повисла в пустоте где-то между бытием и небытием. Тело не слушалось меня, но в глубинах рассудка все же таилась мысль.

До сих пор не знаю, что это было: то ли сон видела, то ли и в самом деле размышляла очумевшими от гнилостных ароматов мозгами. Виделось, что Марго несет цветы, крича во все горло: «Человечки! Человечки!» Лицо ее надвинулось, вяло шевеля губами, Марго выросла до необъятных размеров и принялась ругать и клясть Алисиных подруг. Потом она снова заговорила о своих человечках.

— Коты! Коты! — вдруг закричала Марго, позабыв о человечках. — Они погибли! Все коты погибли! В нашем подъезде коты не живут…

«Как-то подозрительно она себя ведет», — вяло подумала я, вглядываясь в размытый силуэт Марго.

Она удалялась, озираясь, унося под мышкой подарки подруг Алисы. Она уходила по коридору, обозначенному цветочными горшками, из которых торчали черные кошачьи хвосты. А впереди спешащей во тьму Марго бодро бежали человечки, придерживая коротенькими ручками платьица в горох.

Невероятным усилием воли я стряхнула кошмар.

«Стоп! Стоп! Зачем? Герман нанял Марго? Решил избавиться от Алисы ее руками? Сколько же он заплатил ей? Марго и Герман, они же спелись! Они решили извести Алису!» — осенило меня.

Но я тут же отбросила эту нелепую мысль.

«Не то, не то, не об этом надо думать. Главное где-то рядом, но я никак не могу до него добраться, ухватить…»

Марго вновь выплыла из горячечной тьмы, шевеля губами и подмигивая.

— В платьице в горошек, в платьице в горошек, — бормотала она, зловеще улыбаясь, — вон, побежал, неужели не видишь?

«Как это сказала Фаина? Ехидная улыбочка? Марго ненавидит Фаину! Какой же еще улыбочкой она может ее встречать? Нет, Фаина ошиблась. Марго постоянно бегает по подъезду с цветами. Мало ли куда она их тащила… Не то, не то, здесь что-то не так. Нужно думать, искать. Ответ где-то рядом… Зачем Герману такие сложности. Зачем ему травить Алису? Не проще ли развестись? Из-за квартиры? Из-за денег? Он не жадный. Он уверен в себе, может еще заработать…»

Снова навалился, сковал холодный мрак преисподней и… Я снова умудрилась вынырнуть в родной и теплый мир. Из сизой пелены выросли стены спальни, люстра, потолок… Материализовались собственные руки, белые, словно из алебастра, безжизненно лежащие поверх покрывала.

Скрипнула дверь, мелькнула стройная спина Алисы.

"Нет-нет, — подумала я, — не там ищу. Не там.

Она же ясно сказала, искать надо в Мексике. Кто был в Мексике? Марго? Нет. Как ее туда занесет? Нет. Думай! Думай быстрей, — скомандовала я себе, подбадривая угасающее сознание, — иначе…"

Мир снова начал уплывать, но вдруг ясная, четкая мысль мелькнула, возвращая меня к жизни, давая силы. Мысль эта пронзила как электрическим током:

"В Мексике была я!

Я!

Как же это сразу не пришло мне в голову? Как не заметила очевидного…"

Чужой, онемевшей рукой мне удалось нащупать телефонную трубку, сомнамбулически набрать номер. Хватило сил обрадоваться, услышав раздраженный голос Фаины.

Каким-то чудом она поняла, кто звонит, и завопила:

— Что с тобой, Мархалева? Что случилось?

— Фа-аня, — прошелестела я. — Спаси меня-я, умираю… Цветок преисподней…

Фаина что-то кричала, спрашивала, но я уже не могла ее слышать. Трубка выпала из руки, потолок и люстра вновь закрутились.

«Я была в Мексике! Я. Эх, Алиса, Алиса… Глупая ты моя Алиса…» — успела подумать я, безразлично глядя на мир своими почти невидящими глазами.

— А-ли-са… — почти неслышно прошептали мои губы.

Алиса! Она услышала. Она подошла, моя Алиса.

Она стояла рядом и улыбалась, глядя, как я угасаю. Легонько подула на вытянутую ладонь. Черное облачко взвилось и медленно осело на мое лицо. Гнилостный запах с тонким сладковатым ароматом жасмина, и розы, и сирени, и гиацинта вошел в меня, наполнил до краев…

«Никогда еще не было такого прекрасного, такого ласкового покоя, — успела подумать я. — И этот запах… Прекрасный запах… Марго права: жасмин, гиацинт, сирень… розы… Но именно так и пахнет смерть…»

* * *

Я умерла, и надо мной рыдала Алиса:

— Ах, это меня наказывает господь! Наказывает господь!

— Дуры! Обе вы дуры! — устанавливая капельницу, гремела Фаина. — Особенно Мархалева! Она — дура инициативная. Худшая разновидность. Вечно нос свой длинный в чужие дела сует!

Еще недостаточно ощущая себя, я вдруг забеспокоилась: «Почему длинный нос? Почему мой нос длинный? Разве длинный у меня нос? И вообще, какое им дело до моего носа, ведь я же умерла. Оплакать не могут по-человечески…»

— Слышь, Алиска, — пробасила Фаина, и я вдруг ясно осознала, что жизнь продолжается.

Фанина бородавка висела прямо перед моими глазами. Какой милой она мне показалась теперь. Я просто обожала эту бородавку с кудрявым черным волоском. И бородавка, и борода, и усы Фаины — все радовало меня необычайно.

— Алиска, глянь, по-моему, эта заполошная приходит в себя. Смотрит на меня. Глянь, Алиска, не вижу ни хрена без очков. Похоже, она все-таки оклемалась. И что у этой Мархалевой за глаза? Черт-те что! Щелки какие-то. Зрачков не рассмотреть. Еще красавицей себя, небось, считает.

«Красавицей? Еще какой!» — Я удивилась тому, что у некоторых возникают сомнения там, где сам бог внес абсолютную ясность и определенность.

— Алиска, — рявкнула Фаина, — ты здесь не торчи. Пойди посмотри, там чайник уже закипел.

Алиса вздохнула и вышла. Я распахнула глаза. Фаина увидела это даже без очков и отшатнулась.

— Тьфу на тебя, Мархалева! Тьфу! Напугала! — закричала она. — Ну как ты? Жива?

Я прислушалась к своему организму и констатировала:

— Жива.

— Эта ваша подлая Маргуша насыпала-таки на тебя порошок. Когда я приехала, вся твоя рожа была черной. Пока эту гадость смыли, сами чуть на тот свет не отправились. До сих пор в голове шум сплошной, а в глазах искры. Но ничего, обошлось. Ботаник мой перемудрил, не такой уж он ядовитый, этот порошок, раз ты выжила и даже в себя пришла. Правда, я по его совету тебя на всякий случай и коричневыми цветочками припорошила. Алиска сопротивлялась, но я нашла пару увядших растений. Засушила Марго, на твое счастье. Так что еще неизвестно, может, ты моему психу жизнью обязана. Красота! Один псих другого спасает! Просто удивительно, что ты жива! Даже не знаю, плакать мне или радоваться.

И Фаина противно заржала.

— А может, к тебе, Мархалева, эта зараза не прилипает? — спросила она. — Знаешь, как говорится, зараза к заразе… Просчиталась твоя Марго! — И Фаина снова жизнерадостно заржала.

— Маргуша здесь ни при чем, — ответила я, игнорируя ее очевидное ехидство. — Алису никто не травил. Травили только меня.

Лохматые брови Фаины, словно гусеницы, медленно поползли вверх.

— Кто? — прошептала она.

— Алиса. Фаина опешила:

— Что-то не понимаю. Мархалева, Алиска, что ли, травила тебя?

— Да, все то время, пока разыгрывала комедию, пока прикидывалась, что погибает сама.

— И из-за чего же она так старалась? Неужели из-за Германа?

Я вздохнула:

— Из-за Германа.

Фаина призадумалась.

— В голове не укладывается, — призналась она. — Почему именно на тебя ополчилась Алиска?

— Потому что я была в Мексике, я подруга Алисы, я развелась с мужем. Понимаешь, Герман увлекся, сбежал в Мексику, Алисе не звонит, все сошлось. Она решила, что он ее бросает, а тут случайно еще подслушала его разговор. Герман с кем-то по мобильному разговаривал, думаю, с той, с кем у него роман.

— Но кто она? Кто? — изумилась Фаина. — Мархалева, неужели не знаешь даже ты?

— Я-то знаю. Сейчас придет Алиса и сама скажет тебе, с кем у Германа роман. Она ответит на один лишь мой вопрос, и тебе сразу станет ясно. Повторяю, я была в Мексике, я с мужем развелась, вот и решила Алиса, что у нас с Германом роман. Но не сама решила, а некая особа ее в этом убедила.

Фаина снова впала в задумчивость. Долго сидела с отрешенным видом, а потом как гаркнет — меня чуть удар не хватил.

— Мархалева! Ерунда! Я же лечила Алиску! Она действительно травилась.

— В том-то и дело, что травилась. Травилась сама, да только не до смерти, так, на публику. Она как задумала все это, так и принялась звонить мне в Москву. Прикинулась умирающей. И подарки украла она. И Маргушу настроила против вас, своих подруг. Все сделала для того, чтобы я, как последняя дура, поверила в опасность, грозящую ей. Чтобы бросилась ее спасать и шум поднимать. Чтобы сама в капкан угодила.

— Слушай, Мархалева, так что же это выходит, Алиска и Каринку травила?

— Нет, здесь Каринка невольно подыграла ей. После моего рассказа про измены Германа она, натура впечатлительная, действительно решила покончить счеты с жизнью, да по обыкновению предварительно обзвонила всех подруг. Алиске тоже позвонила и передала разговор с тобой. Так что, Фаня, и Каринку, и меня ты отравила, косвенным, конечно, образом.

— Как?

— Каринке по бестолковости подсказала подходящее для отравления лекарство, а Алиска от нее уже узнала, чем качественней притравить меня.

Передать не могу, с каким идиотским выражением смотрела на меня умнющая Фаина. Бьюсь об заклад, психи от зависти вторично сошли бы с ума, увидев ее физиономию. Такая глупость на ней проступила, что сердце мое зарадовалось и даже силы вернулись. Я приподнялась на подушке и спросила:

— Неужели ты ничего не поняла? Алиса все очень хорошо продумала. В этой кутерьме с отравлениями уж кого-кого, а ее никто не заподозрил бы в моей смерти. Тем более что найти яд не удалось бы никакому эксперту. Понимаешь?

— Нет, — честно призналась Фаина. — С чего Алиска взяла, что ты с ее Германом того?

Она попыталась жестами изобразить — чего. От растерянности Фаина квалификацию потеряла, и вышло нечто несуразное.

— Опять двадцать пять! — рассердилась я. — Только что тебе толковала! — Я подумала и махнула рукой:

— Эх! Ладно, раньше времени говорить не хотела, ну, да ты сама заставила меня, так не осуждай потом, что я сплетница.

— Ладно, Мархалева, не тяни, — взмолилась Фаина. — Сейчас не до реверансов. Скорей говори, кто Алиску натравил на тебя?

— Симочка! Симочка меня вторично чуть вокруг пальца не обвела! Такая артистка! Я вычислила ее, но она так все повернула, что я ей почти поверила.

Фаина пришла в недоумение:

— А при чем тут Симочка?

Я едва не задохнулась от обилия информации — так много было что сказать и хотелось вывалить все разом. Эх, как-то мало возможностей в этом смысле дал нам господь, обидел женщин.

— Роман, — закричала я, — у Симочки и Германа роман!

Фаина охнула и тут же поставила диагноз:

— Козел! И на соседку уже позарился. Настоящий козел!

— Да и Симочка еще та коза, — косвенно вступилась за Германа я. — Герман Алиске квартиру купил, а на соседей не смотрит, внимания — ноль. Ясное дело, человек занятой. Зато Симочка сразу на него глаз положила. Лично я уверена, что не случайно в Мексике с Германом встретилась она. Однако вышел у нее прокол: Герман в Питер вернулся и сразу начал сворачивать курортный роман, Симочка же начала его шантажировать, вот он обратно в Мексику и сбежал. Оттуда звонит ей, подлизывается, хочет по-хорошему договориться, естественно, как любой мужчина, убеждает Симочку, что любит ее, но боится бросить жену. Алиска же тоже Германа шантажирует: чуть что, сразу вешаться норовит.

Фаина слушала-слушала, да ничего и не поняла. Даже рассердилась.

— Мархалева, — гаркнула она, — ты совсем мне голову заморочила. Да Симочка здесь при чем, когда тебя травит Алиска?

— Симочка почувствовала, что Герман никогда не уйдет от Алисы, — пояснила я. — Решила хитростью избавиться от соперницы. Настоящей змеей в душу к Алиске вползла. Сама же видела, какая дружба между ними образовалась.

— Да-а, крепко задружили девушки, но ты-то тут при чем?

— Видимо, эта дурочка, Алиска наша, когда почувствовала, что Герман загулял, в приступе ревности пообещала по-своему разделаться с соперницей, может, даже и намекнула на свои цветы. Симочка на ус это и намотала.

— Ну намотала, так и что?

— А то, что Симочка-то как раз и затеяла всю эту интригу, перехитрила и Алиску, и меня. Один лишь возникает вопрос: почему она для своей грязной игры выбрала именно мою персону? Ответ прост: только я способна бросить свои дела и нестись сломя голову на помощь к подруге.

Ведь совсем невинное заявление, а Фаину аж перекосило.

— Слушай, Мархалева, ты полагаешь, у меня нет дел? Поэтому я и сижу тут возле тебя? — взревела она. — А ты мне даже не подруга. Терпеть тебя не могу!

— Ладно, Фаня, — успокоила я ее, — я тоже от любви к тебе не умираю, так что мы квиты, но дело не в том. Случайно Симочка увидела меня в Мексике, а я там была не одна, и, вернувшись, начала против меня Алиску возбуждать. Та, глупая, клюнула, а Симочка на достигнутом не остановилась, все новые и новые доказательства ей поставляла. Как-то Германа в Питер заманила, а потом с помощью Евгения меня отправила в Москву, как раз тогда, когда Герман туда укатил. Ей только и оставалось, что Алиску информировать, остальное делала я.

Фаина призадумалась. Я ей не мешала, понимая, что не у каждого так стремительна мысль, как у меня. Я терпеливо ждала и получила награду.

— Ну, Мархалева, ты даешь! — пробасила Фаина, посмотрев на меня совсем другими глазами. — Если десятая часть того, что ты тут наболтала, правда, то должна сказать: гениально!

— Надеюсь, ты имеешь в виду меня?

— При чем здесь ты? — удивилась Фаина. — Тебя использовали как последнюю дуру. Симочка гeниально придумала загрести жар чужими руками. В случае чего, Алиску в каталажку, а уж Герман ее из мест отдаленных дожидаться не стал бы, когда такая юная да симпатичная соседка под боком.

Я приуныла. И дурно мне как-то сделалось, и опять закружилась голова, и тошнота подступила. Охнула и снова откинулась на подушку. Фаина, заметив мои превращения, поспешила сообщить:

— Ты тоже молоток, Мархалева. Лично я бы ни в жисть не догадалась. Как только тебе удалось этих кумушек раскусить? А что, Мархалева, может, ты и в самом деле не дура? — задумчиво спросила она.

Я сразу ожила:

— Нашла над чем голову ломать. Факт очевидный. Ты лучше слушай, когда умная женщина говорит. Я же не для себя стараюсь. В то время, когда Алиска травила меня, я ее практически от каталажки спасла. Наша глупая Алиска клюнула. Еще бы!

Симочка так удачно все подстроила. Даже мужу моему не поленилась регулярно звонить. Уверена, после того, как я, культурно выражаясь, копыта откинула бы, Симочка сама же Алиску ментам и сдала б. Уж как-нибудь умудрилась бы доказать, что Алиска меня своими цветочками извела. Результат ожидался превосходный: я — в могилу, Алиса — на нары, а Симочка в ее квартиру к Герману под бочок. Надоело, думаю, девушке в однокомнатной ютиться, да еще в одиночестве, — заключила я.

— А вот и нет!

Мы с Фаиной вздрогнули — на пороге стояла Алиса. Никогда ее в таком бешенстве не видела. Синие глаза ее стрелы и молнии метали, кулачки сжимались, губы подергивались.

— А вот и нет! — закричала она. — Симочка здесь ни при чем! Ты! Ты Германа моего увела!

Фаина снова посмотрела на меня совсем другими глазами. С осуждением пробасила, как будто и не слушала до того меня:

— Ну, Мархалева, ты даешь! Я возмутилась.

— Да с чего ты взяла? — закричала я, незнамо к кому обращаясь.

Фаина кивнула на Алису.

Алиса тыкала в меня пальчиком. Алиса обличала, грозно поблескивая лазурной синевой своих удивительных глаз:

— Не ты ли ездила на свидание к Герману в Москву? А мне сказала, что ребенок заболел. Я проверила, Санька не болел!

— Та-ак! — сказала я. — Значит, не веришь? Значит, если подруга что и солжет по мелочи для твоей же пользы, так ты ее сразу в разлучницы? Значит, у Симочки с Германом не было романа?

— Не было!

Металл, прозвучавший в голосе Алисы, когда она это произнесла, меня взбесил.

— Да что же это делается, Фаня?! — завопила я. — Она плевала на нашу старую дружбу! Готова меня, верную подругу, знакомую вдоль и поперек, со света этого свести ради какой-то предательницы. Ради Симочки! Фаня, ты же психиатр, скажи, что же это творится? Почему какой-то чужой Симочке эта дура верит, а мне, старой подруге, нет?

Фаина ухмыльнулась.

— То и происходит, — с умным видом изрекла она, — что Алиска знает тебя и вдоль и поперек. А Симочку вот сейчас только-только узнает.

— Не мудрствуй, — посоветовала я Фаине и переключилась на Алису. — Хочу Герману позвонить! — заявила я.

Алиса ядовито поинтересовалась:

— Что, номер запамятовала?

— Не знаю! — разозлилась я. — Не знаю его номер! Сейчас же Германа мне набери. Фаина гаркнула:

— Набери! Мать твою!

Алиска втянула голову в плечи и испуганно набрала номер. Протянула мне трубку. Я услышала голос Германа и…

Ох, как меня прорвало! Все! Все ему высказала, не поскупилась ни на слова, ни на выражения.

Герман раскололся вмиг. Даже обидно стало, что не пришлось на нем свое мастерство продемонстрировать. Он начал просить у меня прощения, объяснять, что боится возвращаться домой.

— Почему это он у тебя прощения просит? — ревниво удивилась Алиса, слушавшая наш разговор с параллельного телефона. — Герман! Герман! — закричала она. — Почему ты у Соньки просишь прощения?

Герман… Он как услышал ее голос… Боже, какой там пошел разговор. Просто индийское кино. Две серии.

Фаня даже прослезилась.

— Любит он все же Алиску, подлец, — заключила она. — Любит ее, кобель, любит.

— Да-а, — сказала я, — Симочка просчиталась.

— Просчиталась Симочка, — подтвердила Фаина, взирая на меня почти как на оракула. — Понять вот только не могу, Мархалева, почему Марго окончательно не притравилась цветочками. Она же нюхала их с утра до вечера.

— Не так чтобы и с утра до вечера, — возразила я. — Все больше в холле околачивалась да сплетничала со мной. Кроме того, у Марго была защита в виде фиалки свободы. Сама же мне поведала, что псих твой фиалку свободы от фиалки преисподней противоядием считает.

Фаина посмотрела на меня уже с искренним уважением.

— Слушай, Мархалева, — с надеждой спросила она, — тут у моей соседки проблема образовалась, может быть, и ей поможешь? Давай я тебе расскажу все подробненько. Отберу только у Алиски телефон к чертовой матери! Германа вконец разорит. К тому же мне не терпится узнать, откуда у нее эти фиалки черненькие? Мой ботаник сразу вылечится, как только докажет всему ученому миру свою правоту. Представляешь, Мархалева, одним психом на свете меньше станет!

— Будет он последний псих, если после этого на тебе не женится, — проницательно заметила я.

— Мархалева, иди ты к бесам! С этими словами смущенная Фаина вырвала из рук Алисы трубку и приказала:

— Колись.

— В чем колоться? — изумилась та.

— Откуда у тебя эти ядовитые цветочки?

— Сейчас. Сейчас я вам все расскажу, — пролепетала Алиса, — но клянитесь, что это останется между нами. Это секрет…

— Клянусь! — гаркнула Фаина.

— Клянусь! — промямлила я, подумав: «А что такое — секрет? Жизнь прожила, но так и не выяснила».

ГЛАВА 31

Она все видела и все понимала. Но не ощущала своего тела. Его просто не существовало. Оно растворилось в бесконечной тьме мироздания, в каждой его пылинке, в пылающих звездах, в бездонной глубине пространства.

Осознание своего места в круговерти вселенского хаоса пришло сразу, рывком. Девушка удивленно посмотрела на руки, матово белеющие в свете уличного фонаря. Осторожно тронула новенькие джинсы: совсем новая, но все же не ее одежда. Она удивленно глянула на изящные белые кроссовки, ощупала мягкую блузу.

«Где я?» — удивленно подумала она, с радостью ощущая свое тело, энергичное, полное сил.

Осмотрелась. Район оказался знакомым. На углу светился витринами универсам, куда она каждый день ходила за продуктами. Дом был совсем рядом.

«Поздно-то как, — озабоченно подумала она, — отец, наверное, волнуется. Будет мне…»

Она уже собиралась встать со скамейки, установленной перед чьим-то домом, как перед ней, скрипнув тормозами, остановился полицейский джип. Два молодых мексиканца в униформе вежливо поинтересовались, кто она и что делает здесь в столь поздний час. Уловив акцент в голосе девушки и выяснив, что она живет с отцом неподалеку, полицейские вежливо, но очень настойчиво вызвались сопроводить ее домой..

Она не противилась. Она вообще почувствовала в себе новую, неведомую ей доселе черту — покладистость и желание подчиняться.

Когда встревоженный отец открыл дверь ее дома, дочь предстала перед ним в сопровождении пары полицейских.

— Вы нашли ее? — по-русски, со вздохом облегчения спросил инженер Горов.

Полицейские, ничего не поняв, смотрели на него с удивлением.

— Никто меня не находил, — улыбаясь, ответила за них девушка, — я сама нашлась.

Выяснив, что заплутавшая сеньорита попала по назначению, служители порядка удалились, козырнув на прощанье.

Девушка ясными глазами посмотрела на отца.

— Ну, и где же тебя носило? — грозно спросил тот.

— Не помню, — с обезоруживающей улыбкой ответила она.

— Как это — не помню? — возмутился отец. — Ты что, пьяна?

— Нет. Конечно же, я не пьяна, папочка, — ласково ответила девушка. — Просто не помню. Она действительно не помнила.

— Я искал тебя, — бушевал Горов, — все обзвонил, глаз не мог сомкнуть. А ты…

Взглянув на дочь, сияющую счастливой мордашкой, он бессильно махнул рукой.

— Ты жестокая скверная девчонка! И что это у тебя за одежда?

Она опустила глаза, рассматривая новенькие белые кроссовки. Беспечно ответила:

— Не знаю.

Этот простой ответ сразил инженера. Он поник, обдумывая кару для непослушной дочери.

— Все, — решил он наконец, — уезжаешь домой! Напрактиковалась в испанском. Нервы мне — потрепала. Довольно! Завтра же за билетами.

— Хорошо, папа, — покорно ответила девушка. По лицу ее блуждала легкая улыбка. Сбитый с толку невиданным послушанием дочки, Горов встревожился.

— Да ты не заболела?

Он коснулся ладонью лба девушки.

— Никогда лучше себя не чувствовала, — ответила она, отстраняясь.

— Тогда домой! Завтра же! — вновь дал волю гневу Горов. — Иначе меня с работы выгонят и вместе с тобой в Союз отправят в двадцать четыре часа. Хватит! Ты же просто ходячая неприятность. То у тебя такси куда-то катится, то банк грабят, а то и вовсе целый корабль утонул. Так недалеко и до того, чтобы моя карьера пошла ко дну. Я даже знать не хочу, что там утонуло в этот раз! Домой!

— Хорошо, папа, — ангельским голоском ответила девушка.

Утром, ощущая небывало радостный подъем, она отправилась в кассу авиакомпании. У стойки девушка чуть замешкалась, доставая из сумочки деньги, неловко выронила кошелек, поспешно нагнулась и…

Искры посыпались у нее из глаз. Прикрывая ладонью лоб, она распрямилась и увидела своего старого знакомого.

— Вы, — радостно констатировала она, — опять вы! Как я рада!

— Я тоже рад!

Они вышли из кассы, улыбаясь и не скрывая друг от друга радостного волнения. Вдруг молодой человек, мрачнея, спросил:

— Вы собираетесь улетать?

— Увы, да, — вздохнула она. Дойдя до угла шумного проспекта, они остановились у витрины большого универмага.

— А ведь мы так и не познакомились, — с улыбкой заметил молодой человек.

— Да, действительно, — согласилась девушка. — Так как же вас зовут? Я давно это хотела знать.

— Меня зовут…

И в этот самый момент старенький «Форд» — пикап, дребезжа проржавевшим железом, врезался в могучий бампер тяжелого грузовика, груженного кирпичом. Лязг металла, визг тормозов и грохот падающих кирпичей оглушили их.

Пикап изменил направление, устремляясь прямо в сверкающую витрину универмага. Его левое переднее колесо отделилось и, подпрыгивая, понеслось к тротуару.

Молодые люди, словно окаменев, смотрели на его приближение. Тяжелая истертая резина катилась прямо на девушку. И ничего нельзя было поделать. Доли секунды оставались до трагического столкновения.

Они закрыли глаза, чувствуя, что не в силах уже что-либо изменить.

Лавина осколков осыпалась стеклянным дождем. «Форд» замер, перекрыв движение.

Парень и девушка продолжали стоять, не понимая, что произошло. Удивленно озираясь, они смотрели то на «Форд», то на разрушенную витрину.

Очнулись они от возгласа:

— Святая Мадонна! Иисус! — Пожилой сеньор, не веря своим глазам, коснулся плеча девушки. — Я думал, это колесо вас убьет, — отирая со лба пот, сказал он. — Оно неслось прямо на вас. Хвала всевышнему, колесо вильнуло в последний момент. Хотя я и не понимаю, как такое могло быть. Чудо! Настоящее чудо! Я все расскажу жене, мы будем молиться… Чудо! Это колесо могло убить девушку.

— Убить? — Она недоверчиво посмотрела на незнакомца. Снисходительно улыбнулась. — Ну что вы! Я бессмертна, — убежденно сказала она, удивляясь сама себе.

Тронула парня за рукав:

— Пошли.

Он молча кивнул головой, потрясенный происшедшим. Чувства стыда и бессилия переполняли его: он должен был ее спасти, а не какой-то там случай.

Пожилой сеньор посмотрел им вслед с грустной улыбкой.

— Она бессмертна, — бормотал он. — Как будто я по-другому думал в ее годы. Пресвятая Мария! Хорошо, что все обошлось. Бессмертна…

* * *

«Надо брать инициативу в свои руки», — внезапно решила она и потащила его в соседний сквер, присела на скамейку, спросила:

— Ну, так как вас зовут? И говорите быстрее, пока еще что-нибудь не взорвалось или не утонуло. Мы с вами, как видите, не слишком везучие.

— Герман, — торопливо ответил парень. — Меня зовут Герман!

— Герман, — эхом откликнулась девушка, словно пробуя его имя на вкус. — Да, именно Герман. А меня зовут Алиса…

* * *

Они долго бродили по городу. Ели мороженое, болтали и смеялись, чувствуя себя абсолютно счастливыми. Лишь где-то, глубоко-глубоко, колкая заноза беспокоила Алису. Что-то оставалось несделанным. Она не могла вспомнить, не могла понять, что тревожит ее. Это вертелось рядом, на поверхности. Но…

— Герман, — спросила она, — ты слышал что-нибудь о Ла Венте?

— О раскопках? — уточнил Герман, радуясь возможности блеснуть эрудицией. — Да, слышал. Я интересуюсь историей и археологией Мексики. Ла Вента — это песчаный остров на мангровых болотах, совсем недалеко отсюда. Там в 1940 году американец Стирлинг и мексиканец Коваррубиас раскопали древний город ольмеков.

— Ольмеков? Кто это? — спросила Алиса.

— Индейцы, — ответил Герман и увлеченно продолжил:

— В общем-то их только условно назвали ольмеками. Так называется народность, которая живет там теперь. К людям, построившим древний город, они не имеют отношения.

— А как называли тех, кто построил?

— Не знаю. И никто не знает. Они не оставили никаких записей. Только календари, которые очень схожи с календарями майя. Эту культуру некоторые археологи считают протоцивилизацией Месоамерики. Если верить их теориям, то и культура майя, и культура ацтеков произошли от тех, кого теперь называют ольмеками.

— Может быть, они называли себя амару? — внезапно предположила Алиса.

— Амару? — удивился Герман. — Почему амару? Я никогда не слышал о таком народе. Откуда ты о нем знаешь?

— Не знаю. Просто так… всплыло в памяти. Хотя… Не уверена, может быть, так называется шоколад. Так ты сказал, что Ла Вента — это остров на болотах?

— Ну да, остров. Ну, и еще индейская деревушка. Она там, рядом. Я смотрел по карте.

— А где они? Далеко?

— Нет, не очень.

— Съездить бы туда, посмотреть, — мечтательно произнесла Алиса.

— Еще бы! Кто же откажется? — воскликнул Герман. — Только как добраться? На вездеходе весь день болота месить нужно, да и то при наличии проводника, иначе утонешь. А по-другому я даже не знаю как. И времени у тебя маловато. Когда ты улетаешь?

— Отец хочет, чтобы завтра. Герман загрустил.

— А вот мы сейчас посоветуемся, — озорно блеснув глазами, сказала Алиса.

Она подбежала к таксофону, набрала номер, обозначенный на визитке разговорчивого таксиста Диего.

Герман стоял в стороне и настороженно слушал, как щебечет Алиса.

— …Сеньор Диего, но у меня только один день… Этот, и то до вечера… Да, нас двое… Ой, как здорово! Я знала, что вы что-нибудь придумаете!

Алиса вернулась к Герману.

— Все в порядке, — сообщила она. — Через час нужно быть в районе порта. Там посадочная площадка. Оттуда нас и заберет вертолет.

— Вертолет? — изумился Герман. — Ты что, с президентом Мексики говорила?

— С таксистом, — смеясь, ответила Алиса. Он растерянно пожал плечами:

— Занятные у тебя знакомые.

— Едем?

— До порта не так и близко. Надо спешить, — сказал он, посмотрев на часы.

— Зачем? — удивилась Алиса. — Диего сейчас подъедет и отвезет нас к вертолету. Он же таксист.

* * *

Жизнерадостный Диего на своей украшенной шашечками «Мазде» появился очень скоро.

— Фирма таксомоторов «Маньяна» всегда к вашим услугам! — воскликнул он, вылетая из автомобиля. — Счастлив знакомству с другом прелестной сеньориты! Я Диего, лучший таксист лучшей в мире страны!

Он протянул Герману руку. Тот, ошеломленный, молча пожал протянутую ладонь.

— Герман, — сказал он.. Алиса была горда.

— Диего, мы не опоздаем? — нетерпеливо спросила она.

Таксист обернулся к девушке. Его разбитную, веселость словно ветром сдуло. Он посмотрел на Алису взглядом, полным благоговения. Степенно ответил:

— Нет, моя госпожа. Я все рассчитал. Мы будем вовремя.

Герман ощутил уколы ревности, которые лишь разожгли его чувства к Алисе.

«Мазда» в считанные минуты домчала их до порта. Затормозила у вертолетной площадки.

Маленькая винтокрылая машина, похожая на стрекозу, уже ждала Алису и Германа. Пилот, улыбаясь, спешил навстречу.

— Сеньорита Алиса! Рад видеть вас вновь!

— Рауль? — Алиса удивленно смотрела на знакомого пилота.

Диего с хитрой улыбкой наблюдал за их встречей.

— Я, сеньорита Алиса, конечно, я, — подтвердил Рауль. — Диего сообщил о вашем желании увидеть Ла Венту, и вот я здесь. Весь к вашим услугам.

Алиса обернулась, словно ища сеньора Диаса. Пилот угадал ее мысли.

— Сеньор Диас передает вам привет. Он сожалеет, что не может с вами встретиться. Дела. Но он просит воспользоваться его вертолетом.

Во взгляде пилота, так же как и в глазах таксиста, светилось немое обожание. Потрясенный Герман ревниво отметил внимание, которым окружили его возлюбленную. В голове его возникли сотни вопросов, которые он не решился задать.

— Нас случайно не на твою коронацию везут? — с иронией спросил он у Алисы. — Относятся к тебе, как к королеве, только короны не хватает на твоей голове. Она рассмеялась:

— Зачем мне корона? Бери выше, богиня!

Рауль и Диего с серьезным почтением подтвердили:

— О да, это так.

* * *

Взбив винтом песчаные вихри, вертолет приземлился на островке, окруженном мангровыми болотами. Два бородатых археолога помогли Алисе выбраться из машины, все еще вращающей лопастями.

— Добро пожаловать в Ла Венту, госпожа Горова, — приветствовал Алису один из бородачей. — Нам сообщили по радио, что вы хотите осмотреть город ольмеков. Мы с удовольствием покажем раскопки.

Алиса приняла все эти почести как должное. Зато Герман впадал во все большее и большее уныние.

«Эта девушка не для меня, — думал он, — кто я против нее? Нас тут принимают, как особ королевской крови. Не хватает только почетного караула…»

Словно угадав его мысли, сияющая Алиса воскликнула:

— Это все сеньор Диас, я знаю. Эту прогулку нам устроил он.

— Сеньор Диас? — недоуменно переспросил Герман.

— Ну да, он мой старый друг, милый и добрый человек.

— Мой отец работает в посольстве, и среди его знакомых есть один сеньор Диас. Его зовут Энрике Диас.

Алиса радостно захлопала в ладоши:

— Значит, мы говорим об одном и том же человеке! Моего друга именно так и зовут — Энрике Диас!

Герман был сражен.

— Да, но Энрике Диас банкир и очень влиятельный человек, — пролепетал он. — Даже мой отец так коротко его не знает. Откуда же ты знаешь его?

— Мы познакомились, когда летели сюда из Мехико. Мы летели на его самолете.

«Час от часу не легче, — подумал Герман, — сеньор Диас, банкир, самолет, предупредили по радио… Как все это сочетается с обычной русской девушкой, дочерью простого инженера?»

Пока Герман строил догадки, Алиса жадно всматривалась в руины древнего города. Все было так необычно и… почему-то очень знакомо.

В сопровождении ученых они с Германом поднялись на вершину Большой пирамиды. Остановились у Жертвенного алтаря.

Сооружение террасами уходило вниз, образуя пятилепестковое основание. Вдали синела полоска моря.

— Это Великая гробница, — пояснял Алисе и Герману их бородатый гид, указывая рукой вниз, — а это ритуальный двор. Народ, который жил здесь, создал задолго до нашей эры мощное теократическое государство. Мы полагаем, что он являлся прародителем всей протоамериканской культуры… Большая пирамида напоминает аналогичные сооружения ацтеков, так называемые теокилли, но сходство лишь внешнее. На самом деле конструкция и планировка пирамиды и города совершенно иные…

Алиса почти не слушала пояснений. Она жадно вглядывалась в очертания древних сооружений. Странное чувство охватило ее. Казалось, что она уже была здесь, что вернулась в хорошо забытый, но все же очень знакомый мир. В ушах рефреном звучал далекий ритмичный крик толпы:

«Аоа-ту… Аоа-ту… Аоа-ту…»

Но, может быть, это просто от волнения пульсировала в голове кровь?

Внезапно Алиса сказала:

— Вон там, у Великой гробницы, пятнадцать зеленых. Но они не вольны себе. Все решит красный.

Девушка сама не поняла, что это значит. Она не знала, как вырвались у нее эти слова. Герман с удивлением посмотрел на нее, а археолог пришел в восторг.

— Вижу, — сказал он, — вы всерьез интересуетесь нашей наукой. Моя статья о находке только что увидела свет, а вы уже в курсе. Достойно уважения, что такая молодая сеньорита читает специальные журналы по археологии.

— О чем вы говорите? — удивился Герман, потому что на самом деле это он всерьез интересовался археологией.

— Это выдающееся открытие! — вдохновенно пояснил ученый. — Мы раскопали тайник, в котором находились пятнадцать фигурок из нефрита и одна гранитная. Очень интересная композиция. Но самое любопытное, что тайник кто-то недавно вскрывал. Однако ничто не тронуто и вход в пещеру аккуратно заделан…

Алиса еще раз окинула взглядом унылый пейзаж древнего города. Стараясь унять странное волнение, взяла за руку Германа. С непонятной самой себе тоской сказала:

— Что ж, нам пора…

Прощаясь с Алисой, Рауль протянул ей пакет. Сказал тихо, но значительно:

— Здесь семена. Вы сможете вырастить на родине растения, которые цветут только здесь, в Мексике. Но у вас все получится. Они зацветут и всегда будут напоминать вам о родине. О нашей родине. И еще… — Рауль запнулся, — в минуту, когда вам будет тяжело, тоскливо, эти цветы помогут.

— Помогут? — заинтересовалась Алиса. — Но как?

— Ваша душа подскажет, как их использовать, когда наступит нужный момент. В тот миг вы будете знать… Для всех остальных людей цветы могут быть опасны, но для вас нет.

— Спасибо, я обожаю цветы! — обрадовалась Алиса.

Рауль поклонился, отдавая пакет.

— Это подарок от всех нас, — со значением сказал он.

— От вас и Диего? — спросила Алиса.

— Да, от меня, от Диего и еще от сеньора Эррероса. А, главное, от сеньора Диаса.

Алиса с нежностью посмотрела на сверток.

— Прекрасно, — улыбнулась она, — передайте привет всем, кого я уже не успею увидеть. Особенно сеньору Диасу. И еще… Скажите ему, что я очень-очень люблю цветы.

— И цветы вас любят, — улыбнулся Рауль.

ГЛАВА 32

Ожидая в аэропорту Мехико рейс на Москву, Алиса думала о Германе. Она ни минуты не сомневалась, что в Ленинграде их знакомство продолжится, обязательно перерастет в нечто большее. Только что расставшись, она уже предвкушала встречу.

«Никто, никто не сможет помешать этому!» — уверенно думала она, даже не подозревая, откуда черпает эту странную уверенность.

Накануне они с Германом проговорили у ее дома почти до полуночи. Слова лились и лились, не в силах передать переполнявшие их ощущения. Сладкое чувство обретения друг друга обволакивало их. Герман поклялся обязательно позвонить Алисе, как только прибудет в Ленинград. И теперь она себе твердила: «Позвонит! Обязательно позвонит!»

Диктор на двух языках объявил посадку на рейс.

Алиса наскоро попрощалась с отцом, чмокнув его в щеку, и быстро, не оглядываясь, прошла к выходу из терминала. Перехватив сумку, неловко уронила билет, наклонилась, но билет исчез.

— Вот, пожалуйста… — раздался знакомый голос. Подняла глаза — перед ней, улыбаясь, стоял Герман.

— Ии-я, — взвизгнула Алиса, бросаясь ему на шею. — Ты как здесь оказался?

— Решил, что без тебя мне нечего делать в этой стране, — серьезно ответил он, глядя на Алису с немым обожанием.

— И что? — растерялась Алиса, не зная, как его понимать.

— Лечу с тобой, — ответил Герман и добавил:

— Богиня.

* * *

— Ваш кофе, сеньор.

Крахмальная стюардесса остановилась перед пожилым мужчиной в дорогом костюме.

Его бритая голова маячила над креслом впереди Алисы. Девушка выпустила руку Германа. Напряглась. Прозрение пронзило ее молнией.

«Жрец храма Белого Ягуара!»

Она все вспомнила!

Все!

Подалась вперед.

— Сеньор Диас! — воскликнула она, глядя в бритый затылок пожилого господина.

Мужчина обернулся. Совершенно незнакомое удивленное лицо.

— Извините, — пролепетала Алиса, — извините, я ошиблась.

На лице ее было написано горестное разочарование. Она откинулась в своем кресле, застыла, бессмысленно глядя перед собой. Озадаченный Герман тихо гладил ее руку.

— Скажи, — вдруг спросила она, — а ты мог бы любить бессмертную девушку?

— Как это — бессмертную? — удивился Герман.

— Ну-у, ну-у… бессмертную, как богиня. Герман поцеловал кончики ее пальцев.

— Я уже такую люблю, — серьезно ответил он. — И я готов на нее молиться. Всю жизнь!

Он сказал это так искренне, что Алиса успокоилась. Положила руку на сумочку, ощутив сквозь тонкую лакированную кожу сверток с семенами, подаренными сеньором Диасом. От подарка шло необычайно ласковое тепло. Оно вселяло уверенность. Оно дарило ощущение непобедимости. Это окончательно успокоило Алису.

* * *

Мы с Фаиной были поражены, слушали и обменивались изумленными взглядами. Алиса же рассказывала так эмоционально, с таким вдохновением, что я только диву давалась: откуда столько фантазии у нее? Столько страсти!

— «Сеньор Диас!» — закричала я, вздрогнув от ужаса, но этот бритый господин обернулся и оказался незнакомым человеком. Я прижалась к Герману и снова пережила ту страшную ночь. Я все вспомнила. Как это было ужасно! Я увидела себя словно со стороны, на жертвенном алтаре, распятой золотыми цепями. Я все вспомнила. Все. Если бы вы знали, как это страшно! Мне до сих пор иногда снится звездное небо, в которое я смотрела тогда. Большая Медведица в самом зените… А ведь у нас так не бывает… Только в Мексике… И этот черный обсидиановый нож, взметнувшийся надо мной…

Речь Алисы стала бессвязной.

— Фаня, — прошептала я, — по-моему, у тебя появилась новая пациентка.

Алиса услышала меня и скомкала свой рассказ. Вздохнула, стряхивая с себя воспоминания, сказала:

— Ну вот, девочки, теперь вы все про меня знаете. Ладно, пойду ванну приму. Как все-таки хорошо, что мы с Германом помирились.

Она сладострастно потянулась и выпорхнула из спальни.

Мы с Фаиной снова переглянулись.

— Ты ей веришь? — спросила я.

— Вообще-то я слышала, что в Мексике Алиска попадала в какие-то передряги, — пожала плечами Фаина. — Точно сказать могу лишь одно: с Германом Алиска в Мексике познакомилась. Он собрался жениться на Нюрке и поехал испрашивать разрешения у отца, там-то и подцепила его Алиска. Ей единственной Нюрка жениха своего не показала. Представляешь, как она рвала и метала, когда Герман вернулся с Алиской?

Я рассердилась:

— Да не это интересует меня! Что она за сказки нам здесь плела? Вот что интересно! Фаина развела руками:

— Ну, мать вашу, я не знаю. Эти сказочки… Удивительно, что она их знает наизусть. Причем она ведь декламировала их на совершенно незнакомом языке и только потом перевела. Да еще и удивилась, что мы ее тарабарщину не понимаем. Редкостная ритмика у этих притч. Медитативный текст, это я как психиатр говорю. Есть теория, что во время стрессовых ситуаций тексты, построенные по особому принципу, гипнотические, действуют с необычайной силой. Рассказ Алиски косвенно подтверждает это. То ее топят, то с горы без тормозов спускают, то ограбление устраивают, а потом эту ерунду рассказывают… Все сходится.

— Сходится-то сходится, — скептически заметила я, — только не верится, что Алиска способна выучить даже сказочку про белого бычка. Памяти ее даже на сплетни не хватает.

Фаина возразила:

— Не такая уж она и глупенькая, как прикидывается. Испанским-то владеет в совершенстве. Смогла же выучить. Да и коллеги, психологи, совсем не считают ее бездарью, во всяком случае в профессиональном плане. По-моему, она просто прикидывается глупышкой, причем очень удачно. К тому же под гипнозом человек очень многое может.

— Что? Что может? — занервничала я. — Галиматью сочинить, от которой кровь в жилах стынет? Древний язык выучить по трем-четырем отрывочным текстам? С налету придумать поэтические притчи, притворяясь, что переводит их с мертвого языка?

— Кто знает? Кто знает? — покачала головой Фаина. — Возможно, все дело в цветах. У местных жителей их семена раздобыла, привезла, цветочки вырастила и нанюхалась. Эти индейцы мастера по галлюциногенам… Грибочки там всякие, цветочки… В сельве и в джунглях этого добра навалом. Хотя… Нет, медитативный текст. Явный гипнотический ритм, причем в русском варианте даже менее заметный. Очень похоже на гипноз. К тому же приемчики специфические, использование стрессовой ситуации… Слышала я, Мархалева, что индейские шаманы и не такое творить могут. Сплошные чудеса у них там, видения. А Алиска, дурочка, возомнила себя богиней.

Я призадумалась, мысли потекли в другом направлении.

— А знаешь, Фаня, — поделилась я своими выводами, — Алиска потому и молодая такая, что богиней себя возомнила. К тому же и Герман не устает ее в этом убеждать. А все остальное, конечно же, чепуха. Нет никаких ольмеков. Все фантазии Алиски. И тут я вспомнила о картинах.

— Фаня! — вскричала я, — пойдем в мастерскую, я такое тебе покажу!

Мы поднялись в студию. Я расставила перед потрясенной Фаиной чарующие полотна, которые их создательница пренебрежительно назвала обычной мазней.

— Вот это да! — выдохнула Фаина, приклеившись взглядом к творениям Алисы. — Кто ж это такое нарисовал?

— Наша богиня, — иронически усмехнулась я. — Ну, и как это с точки зрения психиатра?

— Охрененно! Обследование нужно проводить, — серьезно ответила Фаина.

— Чего? Чего обследование? — изумилась я. — Думаешь, что полотна древние?

— Не полотна древние, а ты дремучая! — рассвирепела Фаина. — И не «чего», а кого обследовать нужно, — отрезала она, глядя на меня как на ненормальную. — Алиску пора срочно в мою клинику тащить. Слышала что-нибудь о творчестве душевнобольных?

Я отрицательно покачала головой.

— Вот, — усмехнулась Фаина, — а я таких чудес насмотрелась. Был у меня больной, который в нормальном виде, в период ремиссии, вообще ничего нарисовать не мог, даже избушка у него похожей на колобок выходила. А вот в момент обострения шизофрении рисунки ему удавались блестяще. Представь только: попросила его нарисовать картину на тему власти. Он мне и изобразил власть! Простым карандашом изобразил. Да как!

— Ну? И как же он это сделал? — заинтересовалась я.

— Нарисовал власть в виде открытой человеческой ладони, причем изображенной так натурально, что прорисованными оказались все капиллярные линии. Фотография и то такой четкой не бывает.

— Ладони? — разочарованно протянула я.

— Да-да, ладони, — подтвердила Фаина. — На ладони этой, занявшей весь лист, очень натурально расположились муравьи. Тоже, между прочим, весьма натуральные. А указательный палец другой руки, возникающей откуда-то сверху, из-за края листа, сталкивал этих муравьев в центр ладони. При этом и сомнений не возникало, что и рука и палец принадлежат одному человеку, хотя больше на листе ничего нарисовано не было. Вот так-то, Мархалева!

— Сравнила, — закатывая глаза, сказала я, — то псих, а то Алиска. У нее же нет шизофрении.

— Мне все равно, что псих, что Алиса, — с необычайным цинизмом поведала Фаина, — я вижу явное сходство. Что можно сказать о женщине, которая выставляет немыслимую мазню, а настоящие свои творения прячет так, что никто о них не догадывается?

— Ненормальная! — тут же дала ответ я.

— Вот, — воздев к потолку палец, заключила Фаина. — Творчество может многое о душевном состоянии пациента сказать. Кстати, о болезни Алисы не только картины говорят, но и то, что она из-за какого-то там Германа решилась на убийство. То, что она хотела убить тебя, Мархалева, с тонки зрения закона ее извиняет, но от диагноза не избавляет. Безусловно, Алиса больна, и в ближайшее время я серьезно этим займусь. Ничего, мы ее вылечим.

— Нет, — сказала я, — вот здесь ты, Фаина, не права. Считай мой Женька меня богиней, клянусь, и секунды бы Юлька не прожила. Задушила бы стерву своими руками, будь я богиней.

— Так что ж не душишь? — усмехнулась Фаина.

— Так нет серьезных причин. Он же меня богиней не считает. Мегерой — да, а богиней — нет. Жаль, что и сама себя богиней не считаю. Может, ты, Фаня, загипнотизируешь меня? Внуши мне, что я богиня, хочу так же беззаботно, как Алиска, жить…

— Слушай, — вдруг подскочила Фаина, — а куда же делись цветочки? Где они? — запаниковала она. — Я же их обещала ботанику! Не вижу цветов!

Мы помчались на поиски. Во всей квартире не обнаружилось ни одного цветка.

— Вот беда так беда, — пригорюнилась Фаина, — что же я ботанику своему скажу?

— Сейчас спрошу у Алиски! — воскликнула я и помчалась в ванную.

Без стука ворвалась, Алиска вскрикнула и испуганно погрузилась в воду, я же остолбенела: алая татуировка покрывала ее бедро.

«Так вот почему она носит только закрытые купальники!» — прозрела я и закричала:

— Ну-ка, ну-ка, покажи, что ты прячешь?

Алиса сопротивлялась, но я воспользовалась своим преимуществом в силе и вытащила ее из воды. На бронзовой коже Алисы я увидела: заключенный в алый круг, как живой, плыл маленький парусный кораблик, к которому протянула тонкий лучик звезда.

По спине пробежали мурашки. Я вздрогнула зябко повела плечами и спросила:

— Алиса, а куда ты подевала цветы?

— Выбросила, — ответила она, улыбаясь. Ее синие глаза смотрели на меня совершенно безмятежно.

— Ты ведь уже не сердишься на меня, Соня? — спросила она так, будто за завтраком всего лишь случайно съела мою булочку.

Я почему-то не сердилась. Что с нее взять? Одно слово — Богиня!

Content

Людмила МИЛЕВСКАЯ
ПУСТИ КОЗЛА В ОГОРОД

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ГЛАВА 22

ГЛАВА 23

ГЛАВА 24

ГЛАВА 25

ГЛАВА 26

ГЛАВА 27

ГЛАВА 28

ГЛАВА 29

ГЛАВА 30

ГЛАВА 31

ГЛАВА 32