Митин Василий Иванович

Дело Фунтикова

Митин Василий Иванович

ДЕЛО ФУНТИКОВА

РАССКАЗ

В книге собраны повести и рассказы рязанского прозаика Вас. Митина, написанные на автобиографическом материале, рассказывающие о жизни крестьянства в первые годы Советской власти о нелегкой работе чекистов в период становления Советского Социалистического государства и в годы Великой Отечественной войны.

С работы Иван пришел в первом часу ночи, выпил стакан чаю с куском черного хлеба и - спать. Уснул сразу и спал крепко.

- Ваня, проснись! Горит что-то. - Маша соскочила с кровати и расталкивала мужа, а потом кинулась к детям.

Иван с трудом очнулся. Дым ел глаза. Бросился к наружной двери, открыл ее и сразу захлопнул: в коридоре бушевало пламя.

Жена тормошила детей, со сна они куксились, капризничали.

Иван распахнул окно - в комнату на минуту хлынул чистый воздух.

- Маша, прыгай в окно, ребят я тебе подам, принимай!

Володя сам выпрыгнул, отец передал Наташку жене, схватил свой китель, в карманах которого был партийный билет и служебное удостоверение, брюки, сапоги, планшетку и выбросил на улицу. Сам выпрыгнул, когда комната уже занималась огнем.

Все годами нажитое, необходимое для жизни скромное имущество сгорело.

Маша стойко перенесла испытание, не голосила, не металась, а отвела Володю и Наташу подальше от пожара и, прижимая их к себе, даже как-то стыдливо радовалась: "Мои спасены!" Ведь семья Огарковых со второго этажа целиком погибла в огне. Хорошо, что они, Киреевы, жили на первом этаже. Со второгомаленьких, закутанных в одеяла, шубы, другие мягкие вещи выбрасывали на улицу. Взрослые и подростки прыгали в окна. Кто-то вьпзихнул ногу, кто-то получил ушибы и ожоги...

Дом сгорел в одночасье. Пожар возник в летнюю жаркую пору около четырех часов утра, когда все жильцы спали. На улице полное безлюдье. Дом деревянный, двухэтажный, восьмиквартирный, с двумя подъездами, и ни один из них на ночь не запирался.

Загорелось сразу в обоих подъездах, и выбраться из дому можно было только через окна.

Поджог! Дерзкий диверсионный, террористический акт могли совершить только самые лютые враги.

Весь немногочисленный оперативный состав был брошен на поиски поджигателей. Допрошены десятки свидетелей, тщательно рассмотрены все материалы, хранящиеся в железных ящиках, высказано немало предположений одно другого хитроумнее, но ничто не помогло найти преступников.

Только один свидетель из соседнего дома показал, что рано утром, незадолго до пожара, выйдя по нужде, он видел человека в ватнике, который шел по улице со щепками под мышкой, но ничего запоминающегося не приметил.

Любое нераскрытое преступление лежит на совести следователя, хотя бы он и не сделал никакого промаха в ходе расследования, а это нераскрытое преступление лежало на совести всего чекистского коллектива.

Время было трудное, особенно на Севере. Страна очищалась от всего, что мешало строительству новой жизни. Сюда, на Север, на трудовое перевоспитание высылались люди озлобленные, недовольные или сбитые с толку ярыми противниками советского строя, нарушившие революционную законность. И воры, и бандиты, и спекулянты - уголовники всех мастей были вынуждены осваивать суровый Север.

Не смирились раскулаченные переселенцы, и не покинула их надежда на возвращение к своим богатым дворам. Не примирились нэпманы, частные предпоиниматели с потерей своих барышей и жили сладкой надеждой на возврат к старому, капиталистическому строю.

Местное население, закаленное в боях с белогвардеищиной в годы гражданской войны на Севере, было беспредельно предано Советам и партии большевиков, но и среди местных находились враги из бывших офицеров и кулаков.

В такой обстановке хватало работы, спать некогда, а жилось тяжеловато. Киреев на себя получал красноармейский паек, семья довольствовалась тем, что полагалось неработающим горожанам: по карточкам хлеба в обрез, да иногда еще немного чего-нибудь вроде пшена и постного масла. Семью поддерживал красноармейский паек. Перебивались. Всем было трудно.

- Товарищ Киреев, в приемную пришел какой-то человек и хочет о чем-то рассказать. Примите его, поговорите, а потом доложите! - приказал по телефону начальник оперативного сектора Виктор Иванович Волков.

Посетителю было лет под сорок. Тщательно выбритый, одетый в поношенный костюм хорошего покроя, он сдержанно поклонился и представился:

- Игорь Владимирович Сизов, отбывающий ссылку в вашем городе.

- Садитесь, Игорь Владимирович, и рассказывайте, что привело вас сюда?

Присаживаясь к столу, на противоположной стороне которого расположился Киреев, посетитель попросил позволения закурить, неторопливо достал массивный портсигар и протянул его Кирееву со словами:

- Закуривайте, гражданин уполномоченный!

Уполномоченный как-то неуверенно взял папиросу:

не хотел одалживаться у ссыльного и отказаться неудобно.

- Я слушаю вас.

- В этом так называемом городе я, как уже изволили слышать, не по пристрастию к миграции, а по статье пятьдесят восьмой, пункт десятый. Язык мой - враг мой. На три года выслан из первопрестольной.

Служу в местном отделении Госбанка бухгалтером.

И не хочу получить новый срок с добавлением пункта одиннадцатого. Возьмите бумагу, гражданин...

- Меня зовут Иваном Петровичем.

- Очень рад. Записывайте, Иван Петрович!

- Вы сначала скажите, в чем дело, а записывать или будем, или нет.

- Меня втягивают в преступную антисоветскую организацию! - произнес Сизов со значением, желая произвести впечатление.

Киреев внешне не проявил никакого интереса к сообщению. Эффекта не получилось, и посетитель стал по порядку и подробно излагать суть дела. Иван Петрович слушал внимательно, не перебивая вопросами.

- Игорь Владимирович, обо всем этом, пожалуйста, напишите сами. В моем изложении это выглядело бы не совсем полно и могли бы ускользнуть некоторые детали. Напишите и передайте мне!

- Напишу, извольте. А как передать? По почте?

Приходить в ваше уважаемое учреждение еще раз мне не хотелось бы.

- И не надо. Мы с вами встретимся в нейтральном месте. Завтра-в восемь вечера, вас устроит?

- Пожалуй.

III

Деревянный дом Фунтикова мало чем отличается от соседних. Одноэтажный, четырьмя окнами на улицу Осоавиахима, он вместе с огородом окружен невысоким частоколом. По вечерам все окна по фасаду закрываются ставнями; и если комнаты освещены, то сквозь щели в ставнях на улицу просачиваются узкие полоски света. От калитки к крыльцу проложены деревянные мостики. В глубине двора - хозяйственные пристройки для большого хозяйства, но они почти пустуют: кроме поросенка и кур у хозяина другой живности нет.

Сегодня очередное заседание. Конспирация полная:

самовар на столе, за самоваром жена хозяина - Татьяна Витальевна, и гости вокруг стола, и перед каждым стакан чая. В комнате полумрак. Хозяин дома Вячеслав Наумович во главе, стола, председательствует.

У Татьяны Витальевны рядом с чайной чашкой лежит бумага и химический карандаш: она секретарствует.

Гости - пятеро членов комитета РДПР.

- Друзья, сегодня нам надлежит рассмотреть устав кассы взаимопомощи. Проект устава я разработал. Татьяна, читай!

Татьяна выразительно вполголоса читает творение своего супруга, составленное по образцу устава профсоюзной кассы взаимопомощи.

Устав принимается без обсуждения и единогласно.

- Переходим к нашим очередным делам, - провозгласил председательствующий. - Прошу членов комитета доложить, каких успехов добился каждый в осуществлении наших планов. Начинайте вы, уважаемый Макар Макарович.

Пожилой, высокий, сутулый, угрюмый человек отрапортовал:

- Замечательные, выразительные снимки я сделал о принудительном труде па сплаве. К ним нужна хлесткая текстовка. Это уж по вашей линии, Арнольд Михайлович.

- Это не проблема. Проблема в другом: как вы собираетесь реализовать свои выразительные снимки?

Может, в "Правду" пошлете? - насмешливо спросил самый молодой из собравшихся.

- Макар Макарович, продолжайте накапливать фотодокументы по любому вопросу, обличающему большевиков, и о тяжестях, выпавших по их вине на долю русского народа, - сказал фунтиков. - А как реализовать, Арнольд Михайлович, это другой вопрос.

- А ответ на этот другой вопрос будет? - не унимался Арнольд Михайлович.

- Дорогой друг, не надо забегать вперед. Я как раз хочу поделиться с вами своими соображениями и на этот счет. В Северограде у меня есть дальний родственник, моряк заграничного плавания. Он критически относится к советским порядкам и хвалит условия заграничной жизни. Я думаю, что мне удастся использовать его в наших целях. Он будет отвозить наши материалы в Лондон или в другой заграничный порт, а там уж их несложно передать в редакцию любой некоммунистической газеты... Ваша очередь, уважаемый Павел Семенович! Как у вас на заводе?

- На заводе, не в учреждении - народ другой, - ответил пожилой человек с седыми усами. - Он к трудностям привычный, порядком натерпелся от прежних властей. Приглядываюсь и остерегаюсь. Нашел всетаки одного молодого бузотера, выпил с ним, уговорил.

Те листовки, что вы дали, он в цехе разбросал. А что толку? Рабочие все до единой снесли в партком. Вот так! С опасным и неразумным делом я связался на старости лет - увольте, ради бога, не могу, не сумею.

Да вы не бойтесь: молчать буду, не выдам - слово старого мастера!

Речь мастера судоремонтного завода произвела на присутствующих тягостное впечатление. Всем стало неловко. Но Фунтиков и тут постарался найти слова примирения.

- Зачем так мрачно смотреть на жизнь, Павел Семенович? Ведь мы вас ни с чем не торопим, ничего не навязываем, а только просим: приглядывайтесь, прислушивайтесь и мне докладывайте. Сами никого не вовлекайте в организацию.

Павел Семенович промолчал и засобирался было уходить, но под осуждающими взглядами других снова присел на свое место.

Затем доложил комендант барака перевалочного пункта Воронин. Он сказал, что завербовал в свою группу еще двух единомышленников: один - немец по национальности, он будет писать по-немецки листовки для заграницы, письма о положении в России, а другой, обозленный и отчаянный, пойдет на любое опасное дело.

- Он был офицером в армии Миллера здесь, на Севере, - добавил Воронин.

- А удобно, нам с беляками связываться? Удобно ли в политическом отношении? - снова спросил Арнольд Михайлович.

- На первых порах нам дорог каждый человек, согласный в принципе с нашей программой'. А потом, когда за нами пойдут массы, разберемся, пояснил председательствовавший. - Наш молодой друг еще не избавился от советской нетерпимости к инакомыслящим, но, с нашей помощью, он скоро поймет тактику борьбы. Кстати, как у вас, Арнольд Михайлович, с текстом воззвания?

"Молодому другу" не понравился покровительственный тон председателя, и он буркнул:

- Никак. Не усвоил вашей тактики.

- Ну зачем обижаться? Я вовсе не хотел вас обидеть. Воззвание, пожалуй, я сам напишу, раз у вас нет соответствующего настроения.

Расходились, как и положено заговорщикам, поодичочке,

Супругам Фунтиковым не спится. Каждый раз после конспиративного заседания они бывают возбуждены и взволнованы. Лежа в постели, супруги тихо, вполголоса делятся впечатлениями. Шутка ли, такое дело!

Создание новой партии, которая поднимет народные массы и свергнет узурпаторский режим в России!

А во главе партии он - Фунтиков, инициатор, организатор, руководитель! Есть от чего голове закружиться!

Пока все идет отлично. В списке вовлеченных в "Республиканско-демократическую партию России" уже двадцать семь человек, активных и преданных ему - Фунтикову. Каждый из них завербует по два человека, и так далее во все возрастающей прогрессии. Так будет создана массовая партия. Программа партии, ее устав - сочинение самого Фунтикова объединят все силы, враждебные РКП (б) и Советам. Самый надежный резерв РДПР - раскулаченные и высланные на Север антисоветчики, нэпманы, затем крестьяне, насильно загнанные в колхозы, затем рабочие, живущие на скудном пайке, не говоря уж об интеллигенции, которая спит и видит себя в роли "властителей народных дум и чаяний".

Здесь, на Севере, и будет положено начало всенародному восстанию. И войск у нас в крае незаметно.

А во главе движения стоит-человек, властям неизвестный, скромный, невидный до поры до времени, но дальновидный и решительный...

- Удивило меня сегодня выступление Павла Семеновича и встревожило. Однако я уверен, что от него нам вреда не будет. Человек рабочий и слово свое сдержит. Раз сказал, что будет молчать, то будет молчать. Мне не нравится поведение Ронского. Н-да, не нравится его критицизм.

Что ты, Славик! Арнольд вполне порядочный человек. С ним надо поделикатнее, помягче. Помнишь, с какой заинтересованностью он принял твое предложение? Человек обижен, лишился столичных условий, загнан в нашу дыру. Нет, его опасаться нечего. Кстати, почему сегодня не был Игорь Владимирович?

- Он предупредил, что ему нездоровится, и просил не ждать его. Осторожный человек, осмотрительный.

Он мне очень по душе. Такой не сделает опрометчивого шага.

- А я боюсь Воронина, как в детстве боялась живодера. Был у нас на улице старик, который ловил кошек и на наших глазах убивал их, ударяя головой об угол, а потом тут же сдирал с них шкурки. Мы его очень боялись.

- Это, Танюша, глупости. При чем тут живодер?

Воронин, конечно, человек суровый и далекий от возвышенных эмоций. Но и такие нам нужны.

Помолчав немного, Фунтиков, уже который раз, стал поверять Танюше свои сокровенные мысли.

- Я посвятил свою жизнь борьбе, и трудности меня не пугают, как не пугали всех людей, которые становились во главе движения. Я глубоко верю в свое святое дело, и оно восторжествует. Представь себе, какой почет, какое уважение ожидают нас после победы. Ошибки политиков-неудачников заключались в том, что они колебались в критические минуты. Этой ошибки мы не допустим... А ты, Танюша, моя умная сподвижница и преданная помощница, будешь...

"Сподвижница" не услышала, кем и чем она будет: она уснула.

IV

Прочитав доклад Сизова (так назвал автор сообщение об антисоветской организации), Киреев усомнился в достоверности изложенного и спросил:

- Игорь Владимирович, как, по-вашему, он нормальный?

- Фунтиков? В обычном понятии-вполне нормальный, а идеи у него сумасбродные. Он очень начитанный и с образованием. Обозленный, видимо, па то, что не сбылись его мечтания быть впереди всех, стать во главе.

- И давно существует эта организация?

- Если верить фунтикову, то начало ее положено около года назад, а только теперь она начинает набирать силу, если можно так назвать потуги по вербовке новых участников.

- Вы дали согласие на участие в ней?

- Нет.

- Чем объяснить откровенность Фунтикова с вами?

- Он меня почему-то принял за убежденного противника Советской власти. Я ему сказал, что надо подумать, что дело серьезное и очертя голову я не полезу.

Он это принял как мудрый шаг мудрого человека. А я сразу решил, что в моих интересах разоблачить этих пустозвонов, пока они, как говорится, дров не наломали. И, чтобы к вам явиться не с декларацией, а с конкретными данными о преступной группе, я имитирую дружбу с Вячеславом Наумовичем. Он мне верит.

V

В тесной комнатушке редактор районной газеты "Путь к социализму" принимал молодого человека с буйной шевелюрой, бойкими глазами и внушительным носом. Казалось, что он все время к чему-то принюхивается.

- Я-журналист из Москвы, Ронский. Слыхали о таком?

Редактор не слыхал о Ронском, но ему было неловко признаться в этом, и он неопределенно пробормотал что-то вроде "как же", "конечно" и спросил:

- Давно ли вы, товарищ Ронский, к нам прибыли, по какому делу, надолго ли?

- По групповому; статья пятьдесят восьмая, на три года.

Редактор сообразил, что московский журналист прибыл в город Тотлес не по своей воле.

- А ко мне пожаловали по какому делу?

- По своему профессиональному, журналистскому:

принес фельетон, который прославит вашу газету. Это говорю я-Ронский! Фельетон называется "Гром не из тучи". Ознакомьтесь, пожалуйста, а я зайду завтра в это время. Труд - на пользу! - и стремительно покинул редакцию.

Фельетон о Фунтнкове и его сообщниках редактор прочел с интересом. Ему понравился язык автора.

А содержание?

"Эк, накрутил! Надо же придумать такое-РДПР!

Фантазер. Но ведь в фельетоне подлинные фамилии, реальные люди, Фунтикова я даже в лицо знаю".

И пошел редактор газеты к товарищу Волкову в оперативный сектор. "Пусть разбирается; не моего ума это дело. А печатать фельетон, конечно, нельзя".

На другой день в кабинете редактора Ронского принял человек в штатском и представился:

- Сотрудник оперативного сектора ОГПУ Киреев.

- Ронский, административно высланный журналист, - в тон ему отрекомендовался автор фельетона.

И добавил: - Я не исключал возможности встречи с представителем вашего ведомства и даже рассчитывал на это. Редакция-не то место, где говорят о заговорщиках, но она знает, куда и кому направить материал.

- Арнольд Михайлович (ведь вас так зовут?), что в вашем фельетоне действительность, а что художественный домысел?

- Все действительность, только литературный стиль мой! Антисоветская организация пока в эмбриональном состоянии. Надеюсь, что вы помешаете ее развитию. А доказательства я вам представлю.

Киреев навел справки о Фунтикове и узнал, что он бывший член РКП (б), бывший редактор губернской газеты, вышел из партии по несогласию с ее Программой и политикой военного коммунизма. Приехал в Тотлес в 1920 году. Работает главным бухгалтером районной конторы Госбанка. Имеет небольшой собственный дом. Женат. Жена бывшая учительница, ныне домашняя хозяйка. На работе Фунтикова считают хорошим специалистом своего дела, но отмечают, что от общественных дел он уклоняется. Ни с кем особенно не дружит, но со всеми вежлив. Живет замкнуто.

Чтобы иметь личное представление о руководителе контрреволюционной организации, Киреев пошел к управляющему конторой Госбанка под каким-то служебным предлогом. Управляющий пригласил к себе главного бухгалтера, и тот дал нужную справку.

Вот он как выглядит: среднего роста, на вид лет сорока, темно-русая бородка клинышком, небольшие залысины, в очках. Одет аккуратно, неброско. Говорит тихо, немногословен, держится с достоинством и еле заметной снисходительностью к собеседникам.

Сизов и Ронский. Это кое-что значит. Не могли же они по сговору дурачить нас? На Сизова это не похоже, а Ронский, пожалуй, мог бы.

Так докладывал Киреев своему начальнику Волкову.

С лесобиржи Северограда, куда сплавлялся лес, поступали сообщения, что на некоторых бревнах-кругляшах, предназначенных на экспорт, поступающих из Тотлесской сплавной конторы, обнаружены вырубленные топором надписи: "Смерть коммунистам", "Долой колхозы".

Ронский при каждой встрече с Киреевым сообщал все новые и новые данные, подкрепляя их доказательствами. У Фунтикова он пользовался доверием и, играя на его тщеславии, узнавал тайные замыслы руководителя РДПР. Вот он достает из кармана листок бумаги, исписанный фиолетовыми чернилами, печатными буквами. Под мышкой держит какой-то круглый предмет, обернутый газетой.

- Читайте, Иван Петрович. Воззвание сочинено Фунтиковым и переписано рукой его супруги. Я должен размножить этот шедевр на шапирографе. - И, сняв газетную обвертку, Ронский развернул ленту шапирографа. - Что прикажете делать?

Иван Петрович читает "Воззвание к российскому народу". Составлено грамотно и складно, со злостью: смесь лозунгов эсеровских, меньшевистских, кадетских, белогвардейских, с какими выступали те в первые годы после Октября.

- Арнольд Михайлович, оставьте это у меня до завтра, а завтра получите указания.

VI

День был ясный, сухой и теплый. К вечеру немного похолодало. Роскошная заря, словно молодица перед зеркалом, любовалась собою в глади широкой реки.

Срава по обочинам деревянных тротуаров пожухла.

Редкие в городе деревья устилают землю вокруг себя желтой, коричневой, красной и зеленой еще листвой.

Воздух чистый, прохладный-дыши-не надышишься. Красота!

А Иван Петрович красоты не замечает. Рабочий день окончен, сотрудники около полуночи разошлись по домам. Киреев еще и еще раз прочитывает материалы, накопившиеся со времени возникновения дела Фунтикова. И думает. Надо разработать предложения по делу и доложить руководству.

Некоторые враждебные акции, совершенные группой, доказаны. Но многое еще неизвестно, а самое главное-непонятно, по чьему заданию действует Фунтиков, кто им руководит? Не мог же он, человек неглупый, пуститься по своей инициативе на такую авантюру, как создание реакционной партии? Несерьезно!

Значит, надо продолжать разработку. А участники группы пусть творят свое гнусное дело? Так, что ли товарищ Киреев? Главное в работе чекиста-предотвратить преступление, не дать возможности врагам

Советского государства нанести ущерб его интересам...

Но не всегда это удается, как в случае с размножением "воззвания", доставленного Ронским. Рукопись была сфотографирована, а Ронский вернул ее Фунтикову вместе с шапирографом и сказал, что у него изменились квартирные условия и размножать подобные документы он не может.

А разве Фунтиков не может найти другого исполнителя?

В сплавной запани был задержан некто Лобанов, который забивал в бревна трехдюймовые гвозди так что шляпка утопала в сырой древесине и была незаметна глазу. На допросах он показал, что бежал из своей деревни от раскулачивания, а гвозди забивал по указке одного ссыльного с перевалочного пункта, чтобы при распиловке бревен на лесозаводе ломались пилы.

Кто-то подбросил листовки с призывом к рабочим судоремонтного завода объявить забастовку.

А сообщения с лесобиржи и с лесозавода о гвоздях в бревнах продолжают поступать и после ареста Лобанова.

Как предотвратить подобные акты? Оперативных работников в аппарате раз, два-и обчелся. Только бдительность советских людей помогает парализовать действия врагов.

Ждать нельзя, группу надо ликвидировать: арестовать известных ее активистов, а второстепенных, случайных участников предупредить и переубедить.

Далеко за полночь, после доклада Киреева и всестороннего обсуждения, начальник оперсектора Волков дал приказание подготовить план операции.

VII

На первом допросе Фунтиков - бледный и растерянный - высокомерно заявил:

- Показаний давать не буду!

Как все трусливые люди, он, чтобы не показать одолевшего его страха, отчаянно бравировал:

- Я знал, на что иду... Меня предали, но я не выдам своих друзей и соратников... Семя, брошенное мною, даст свои всходы, я в это твердо верю!..

- У вас будет достаточно времени, чтобы в спокойной обстановке оценить свое положение, - миролюбиво говорил Киреев. - Подумайте как следует. Я надеюсь, вы понимаете, какое значение для вашего разоблачения имеет содержание этого портфеля? - и показал на потрепанный портфель, набитый бумагами, обнаруженный на чердаке дома Фунтикова в куче ненужного хлама. В нем были рукописные программа, устав РДПР, устав кассы взаимопомощи, протоколы заседаний "комитета РДПР" и даже "гимн партии".

На другой день Фунтиков предстал на допросе с опухшими глазами, всклокоченной бороденкой и какой-то весь скомканный. Сел на предложенный следователем стул и заплакал. Плакал, уткнувшись лицом в ладони, судорожно вздрагивая всем телом, и казался таким жалким, таким несчастным, обиженным, что, не зная о его антисоветской деятельности, можно было бы проникнуться к нему состраданием.

Киреев подал стакан воды:

- Пейте!

Фунтиков выпил, стуча зубами о край граненого стакана.

- Возьмите себя в руки. Слезы - не мужское оружие. Курите? - Иван первый закурил и протянул пачку арестованному.

- Извините, нервы, слабость... - бормотал тот, закуривая, - Я не спал всю ночь, все думал... Ах, что будет, что будет?.. Я все расскажу, может быть, этим насколько-то искуплю свою вину.

"Ненадолго же хватило твоей храбрости, лидер РДПР", - подумал Киреев и сказал:

- Ни о чем спрашивать я вас не буду. Вот вам бумага, чернила, ручка пишите! Вы ведь хорошо умеете писать. Пишите все, в чем считаете себя виноватым перед Советской властью, перед народом. Пишите о себе и о своих сообщниках.

Долго писал Фунтиков, передавая исписанные листы один за другим следователю. Тот читал, делал какие-то заметки на отдельном листе.

В собственноручно написанных показаниях Фунтиков петлял, как заяц. Он каялся в совершенных ошибках и заблуждениях и клялся, что больше никогда в жизни не сделает ни одного антисоветского деяния, что он уходит "с политической арены". Свои "ошибки" и "заблуждения" называл глупой игрой в политику, конспирацию, нелегальщину, объяснял, что все это делалось скуки ради, что песле выхода из РКП (б) он тяготился политическим бездействием...

Своими сообщниками назвал фотографа Франтова, ссыльного Сизова, парикмахера Абалкина и бухгалтера кооперации Тучина. Но не назвал Ронского и Воронина, известных по материалам дела, не назвал многих других действительно активных контрреволюционеров, но предусмотрительно добавил, что, может быть, кто-нибудь из его сообщников и завербовал кого, но ему об этом неизвестно.

Абалкин и Тучин были допрошены как свидетели.

Оба они показали, что ни о какой антисоветской организации знать не знают. С трудом припомнил Тучин встречу с Фунтиковьш в чайной на пристани, когда за кружкой пива тот рассказывал какой-то антисоветский анекдот. Абалкин показал, что его сосед Фунтиков не один раз при встречах негодовал по поводу недостатков продовольствия, а он ему поддакивал. И все.

Арестованный Франтов, у которого при обыске были найдены фотоснимки тенденциозного содержания и порнографические, на допросах молчал или все отрицал. Зато Воронин (вот уж не ожидали!) разговорился и выложил почти все, попросил за это признание о снисхождении.

Разгадать тактику Фунтикова было нетрудно. Он надеялся, что угрюмый и непримиримый враг Советской власти Франтов, бывший владелец модного фотоателье в Петрограде, - никого не выдаст, ничего не скажет. Сизов почти ничего не знает о практических делах участников организации, так как этим он никогда не интересовался. А то, что ему известно, о том сам Фунтиков написал, и портфель с документами уличает. Тучин и Абалкин могут показать только о каких-то незначительных антисоветских недовольствах, и, таким образом, деятельность группы примет невинный характер.

Фунтиков не удивился, когда ввели Воронина на очную ставку. Хотя он и не знал о его аресте, но не исключал такой возможности: фамилия Воронина, кажется, упоминалась в протоколах заседаний "комитета РДПР", отобранных при обыске. Его удивило, ошарашило другое: Воронин давал подробные показания о себе и об известных ему участниках организации почти без утайки.

Фунтиков растерялся. Он не ожидал, что Воронин, ярый контрреволюционер, станет откровенничать с гепэушниками. Поэтому он не назвал его в числе своих единомышленников. Показания Воронина начисто опровергали версию Фунтикова о глупой игре в политику скуки ради. Он понял это. И заторопился:

- Я все-Тюдтверждаю, о чем показывает Воронин.

Я со всем согласен и все расскажу, о чем не успел рассказать, и даже то, что скрывает Воронин...

- Что я скрыл? Что скрыл? - закричал Воронин. - Ты всех нас сбил с толку. Златоуст!

Златоуст ощетинился, как кот перед собакой. Казалось, он вцепится в толстую морду своего соратника.

Киреев прервал очную ставку.

VIII

Сидя на койке в одиночной камере после очной ставки, Фунтиков тупо уставился в стену: стена голая, выбеленная известкой по кирпичной нештукатуренной кладке. Казалось, он отрешился ото всего живого, потерял всякий интерес к своему положению, к своей дальнейшей судьбе. В голове вяло копошатся отрывочные воспоминания о прожитом.

...Детство в чиновничьей семье среднего достатка.

Безвольный отец, бойкая на язык мать-уездная дама. Избалованный единственный ребенок. Гимназист с отличными способностями и примерным поведением. Золотая медаль с аттестатом зрелости и уверенность в блестящей карьере после университета.

...Революция в феврале. Красные бантики в петлицах пиджаков и мундиров. Речи, речи, речи... Партии, союзы, организации. Меняются лидеры. Для кого кумир Гучков, для кого Милюков, для кого Корнилов, для кого Керенский.

А двадцатилетнему студенту Петроградского университета Вячеславу Наумовичу Фунтикову импонирует Троцкий. Его увлекла конспиративная сторона полулегальной деятельности партии. Он пишет листовки, работает в большевистской типографии корректором.

...Октябрь. Временное правительство свергнуто восстанием народа. Ленин возглавил Советское правительство.

Фунтиков рассчитывал получить видный пост в государственном масштабе в столице, а его направили в северную губернию для укрепления руководящего партийного ядра. Вот тогда-то зародился в его душе крохотный червячок уязвленного самолюбия. Очень крохотный, и подавить бы его не стоило труда, но...

Он редактор губернской газеты, ведет ее грамотно и на уровне текущих задач и проблем. Только не хватало газете большевистской страстности, непримиримости к политическим путаникам. В губкоме ему делали по этому поводу тактичные замечания, но он пропускал их мимо ушей, считая советчиков некомпетентными в журналистских делах.

...Гражданская война. Страна в кольце блокады.

В стране голод, разруха. У редактора партийной газеты появился страх. Страх не за судьбу революции, а за свое существование. И обида за несбывшиеся мечтания. И злорадство. И он вышел из партии "по несогласию с ее политикой".

В Красную Армию его не призвали по близорукости. В губернском городе нечего было делать, и переехал он в небольшой, но бойкий город на слиянии двух больших рек-Тотлес. Устроился на должность главного бухгалтера в контору Госбанка. Вскоре женился на Татьяне-дочери покойного протопопа, девице миловидной, окончившей епархиальное училище, довольно начитанной. Поповна привела ему в приданое дом-пятистенок со всяким домашним добром. Укрылся Фунтиков в своем уютном гнезде от всех общественных проблем, поначалу увлекся своим огородом, курами, поросятами. И брюзжал.

А когда началась сплошная коллективизация и раскулачивание, когда на Север стали переселять раскулаченных, выселять из городов центра разный антисоветский элемент, тогда ренегат партии Фунтиков решил, что настало его время.

"Вот и конец. Ради чего погубил я свою жизнь?

С кем связался? Перед кем выставлялся, вождя из себя разыгрывал, рисовался, ораторствовал? Златоуст!

А ведь правда. Надеялся на новую интервенцию. Вот так и пошли бы капиталисты против большевиков в защиту РДПР?! Я же Фунтиков, и только Фунтиков", - казнился он после очной ставки.

Если до встречи со своим верным сообщником на допросе он был уверен, что убедил или почти убедил следователя в том, что только заблуждался, что вел глупую игру в политику, что никаких практических деяний в смысле диверсий, вредительства, пропаганды ни он, ни его единомышленники не проводили, то теперь поняли, что цена его "раскаянию" - грош, что следствию известно больше, чем он предполагал. Но ему - следствию - еще неизвестно о зверском преступлении Воронина, к которому он, Фунтиков, непосредственно руку не приложил, а только знал и молчаливо одобрил. А ведь молчаливое одобрение к делу не подошьешь! Надо опередить Воронина, надо немедленно рассказать об этом следователю.

- Надзиратель! - закричал арестованный, стуча что есть мочи в дверь. Срочно доложи следователю, чтобы он меня вызвал на допрос. Немедленно!

- Когда надо, тогда и вызовет, а шум подымать ночью не положено, скучно, зевая, произнес надзиратель. - Ночь на дворе, а следователь тоже человек, и ему отдохнуть надо.

- Доложи, ради бога! Дело неотложное, - взмолился Фунтиков.

Надзирателю показалось, что дело, видимо, нешуточное:

- Ладно. Ежели не ушел, скажу. А шуметь не положено.

Киреев не успел уйти домой, когда дежурный доложил просьбу подследственного. Мог бы подождать до утра, никуда не убежит. Но кто его знает? Сегодня приспичило, а завтра, глядишь, передумал. Из-за пустяков Фунтиков не стал бы ночью проситься на допрос.

- Приведите.

Это был уже не тот Фунтиков, каким он был в день своего ареста-дерзким и-отчаянным, и не тот, каким он был на другой день после ареста - жалким и трусливым, и не тот, каким был на очной ставке с Ворониным - сначала осторожным и под конец нелепым в своей бессильной ярости. Теперь он вел себя спокойно, уравновешенно, как человек, решивший для себя трудную задачу. Сел на предложенный стул, попросил закурить и, пуская тонкие струйки дыма в потолок, молчал, обдумывал, с чего начать.

- Если бы вы, гр.ажданин следователь, не вызвали меня сейчас, завтра было бы уже поздно: я бы повесился.

Будничный тон никак не вязался с его словами. Киреев ему не поверил: наигранная меланхолия.

- Вас испугали разоблачения Воронина? Но ведь он не все сказал. А я скажу. Мне теперь терять нечего, пора подвести итог своей жизни и, выражаясь побухгалтерски, вывести сальдо. Оно не в мою пользу.

- Поете себе отходную? Не рано ли? Давайте-ка ближе к делу, уже поздно. Чем вы хотите дополнить свои показания?

- Воронин организовал поджог дома, где жили ваши сотрудники!

"И я тоже", - подумал Киреев и спросил:

- Как это было организовано?

Всячески стараясь выгородить себя. Фунтиков рассказал, что Воронин завербовал в организацию спившегося бывшего белогвардейского офицера и дал ему задание поджечь гепэушников, снабдил его бутылкой керосина, подпоил, переодел, а после пожара спрятал где-то.

- Я узнал об этом, когда преступление было совершено. Действия Воронина и белогвардейца-Сенькин ему фамилия-я не одобрил, но сделанного не воротишь, мертвых не воскресишь. Пришлось молчать.

До утра записывал Киреев показания "златоуста".

Он подробно рассказал и об антисоветских подстрекательских листовках, и о диверсиях в сплавных запанях, и о вербовке в свою организацию. Из двадцати семи человек, названных в показаниях участниками организации РДПР, арестовано шестнадцать оголтелых антисоветчиков. Остальные, вроде Тучина и Абалкина, были отпущены.

Поджигателя Воронин выдал. Он умер в тюрьме "от алкогольного голодания". Так определил тюремный фельдшер.

Content

Митин Василий Иванович
Дело Фунтикова