Моэм Сомерсет

Предатель

СОМЕРСЕТ МОЭМ

ПРЕДАТЕЛЬ

Рассказ

Перевел с английского Л. ШТЕРН

Накануне отъезда Эшендена в Швейцарию Р. решил ознакомить его с материалами, сбором которых ему предстояло заниматься, и принес пачку отпечатанных на машинке донесений от агента, числившегося в секретной службе под именем Густав.

- Лучше его у нас никого нет, - сказал Р. - Он всегда доставляет самые точные и подробные сведения. Рекомендую вам как следует присмотреться к его донесениям. Конечно, Густав - это голова, но думаю, что с таким же успехом мы можем получать подобные донесения и от других агентов. Просто нужно растолковать им, что от них требуется.

Густав, живший в Базеле, был коммивояжером швейцарской фирмы с филиалами во Франкфурте, Мангейме и Кельне и благодаря своему служебному положению имел возможность беспрепятственно совершать поездки в Германию. Он разъезжал по Рейну и собирал сведения о передвижении войск, производстве боеприпасов, о настроениях среди населения (чего особенно добивался Р.) и другую интересовавшую союзников информацию.

Он часто писал жене, и как только письма, зашифрованные оригинальным кодом, приходили в Базель, она пересылала их Эшендену, обосновавшемуся в Женеве, а тот отбирал самые важные данные и отправлял по назначению. Раз в два месяца Густав приезжал домой и составлял один из своих образцовых отчетов, на которые равнялись другие агенты секретной службы в этом районе.

Начальство было довольно Густавом, а у Густава не было причин обижаться на начальство. Им очень дорожили, платили больше, чем остальным, а за особо ценные материалы он время от времени получал солидные надбавки.

Так продолжалось больше года. Затем Р. заподозрил что-то неладное - он обладал феноменальным чутьем и внезапно почувствовал какой-то подвох. Он не сказал Эшендену ничего определенного (Р. не любил ни с кем делиться своими догадками), а попросил его отправиться в Базель и побеседовать с женой Густава - сам Густав в это время находился в Германии. Эшендену было предоставлено право решать, в каких тонах должна была протекать беседа.

Приехав в Базель и не будучи уверенным, придется ли ему здесь задержаться, Эшенден оставил чемодан на вокзале, сел в трамвай и доехал до улицы, на которой жил Густав; быстро оглянулся и, удостоверившись, что за ним не следят, зашагал к нужному дому. Это был большой жилой дом нищенски благопристойного вида, и Эшенден сообразил, что здесь обитают чиновники и мелкие торговцы. Заметив при входе сапожную мастерскую, Эшенден остановился.

- Герр Грабов здесь проживает? - спросил он на ломаном немецком языке.

- Да, я только что видел его на лестнице - минуты не прошла. Должно быть, он у себя.

Эшенден был сильно удивлен, ибо не далее чем вчера он получил через жену Густава письмо, отправленное из Мангейма, в котором Густав условным кодом сообщал номера нескольких полков, переправившихся через Рейн. Эшенден счел благоразумным ни о чем не расспрашивать сапожника, хотя его так и подмывала задать один вопрос, поблагодарил и поднялся на третий этаж, где, по его сведениям, жил Густав. Он назвонил и услышал, как за дверью задребезжал звонок. Минуту спустя дверь открыл небольшого роста энергичный мужчина в очках, с наголо обритой круглой головой. На ногах у него были домашние шлепанцы.

- Герр Грабов? - осведомился Эшенден.

- К вашим услугам, - сказал Густав.

- Разрешите войти?

Густав стоял спиной к свету, и Эшенден не мог разглядеть его лица. После минутного колебания он назвал фамилию, на которую получал от Густава письма.

- Милости прошу. Весьма рад вас видеть.

Хозяин провел его в тесную маленькую комнатку, заставленную резной дубовой мебелью, с пишущей машинкой на столе, покрытом зеленой скатертью. Вероятно, Густав занимался составлением очередного ценного донесения. По первому же слову Густава женщина, сидевшая у окна со штопкой, собрала свои принадлежности и вышла из комнаты. Эшенден нарушил тихую семейную идиллию.

- Присаживайтесь, прошу вас. Какая удача, что я в Базеле! Давно уже мечтаю с вами познакомиться. Я буквально сию минуту вернулся из Германии. Он сделал жест в сторону пишущей машинки. - Думаю, что мои новости вас обрадуют. Я разузнал кое-что интересное. Подработать никогда не вредно.

Держался он очень свободно, но Эшендену его непринужденность не внушала доверия. Улыбаясь, Густав внимательно рассматривал Эшендена из-под стекол очков, и похоже было, что в его взгляде сквозила нервозность.

- Вы, должно быть, сильно торопились: письмо, которое ваша жена переслала мне в Женеву, опередило вас всего на несколько часов.

- Вполне вероятно. Я как раз собирался вам сообщить, что немцы догадываются об утечке информации по коммерческим каналам и поэтому всю почту на границе задерживают на сорок восемь часов.

- Понятно, - добродушно заметил Эшенден. - И по этой причине вы решили перестраховаться и датировали ваше письмо сорока восемью часами позже его фактической отправки?

- В самом деле? Какая оплошность с моей стороны. Видимо, я перепутал числа.

Эшенден с улыбкой взглянул на Густава. Это объяснение звучало неубедительно. Кто, кто, а Густав отлично знал, что в его работе важна точность. Информация из Германии поступала кружным путем, с большими запозданиями, и требовалось совершенно определенно знать, когда произошли те или иные события.

- Позвольте мне взглянуть на ваш паспорт, - сказал Эшенден.

- Зачем вам мой паспорт?

- Меня интересуют отметки о въезде и выезде из Германии.

- Неужели вы думаете, что мои поездки фиксируются в паспорте? У меня есть свои способы перехода через границу.

Эшенден был прекрасно осведомлен в этом вопросе. Он знал, что и с немецкой и со швейцарской сторон граница усиленно охраняется.

- Вот как? Почему же вы не пользуетесь обычным способом? Вас привлекли к работе как раз по той причине, что служба в швейцарской фирме, поставляющей Германии необходимые товары, обеспечивает вам свободный проезд в обе стороны. Я еще могу понять, что вас пропустили немецкие пограничники, но как вы миновали швейцарские посты?

Густав сделал оскорбленную мину.

- Я вас не понимаю. Уж не хотите ли вы сказать, что я состою на службе у немцев? Даю честное слово... Вы ставите под сомнение мою репутацию, я этого не потерплю.

- Не вы первый - были и другие случаи, когда человек работал на двух хозяев, а информацию поставлял такую, которая и гроша не стоит.

- Вы говорите, моя информация гроша не стоит? Почему же тогда, интересно знать, мне платят больше, чем другим агентам? Сколько раз сам полковник хвалил мою работу.

Теперь уже Эшендену пришлось призвать на помощь всю свою обходительность.

- Полно, полно, голубчик, не надо горячиться. Не хотите показывать паспорт, дело ваше. Я не настаиваю. Но неужели вы принимаете нас за дурачков и думаете, что мы не проверяем сообщения своих агентов и не следим за их передвижением? Даже самые остроумные шутки нельзя повторять без конца. В мирное время я занимаюсь юмористикой и знаю это по собственному печальному опыту. - Эшенден решил, что настал момент пойти ва-банк: он был знаком с некоторыми приемами хитроумной и прекрасной игры в покер. - Мы располагаем сведениями, что вы не были в Германии и вообще ни разу туда не ездили за все время сотрудничества с нами, а преспокойно отсиживались в Базеле, и все ваши донесения просто плод вашей богатой фантазии.

Густав взглянул на Эшендена, но его лицо выражало лишь снисходительность и добродушие. Он неуверенно улыбнулся и слегка пожал плечами.

- А вы думали, что нашли простачка, который готов рисковать жизнью за пятьдесят фунтов в месяц? Я жену люблю.

Эшенден от души рассмеялся.

- Поздравляю вас. Не каждый может похвастаться тем, что целый год морочил голову нашей разведке.

- Мне был обеспечен легкий заработок. Фирма перестала посылать меня в Германию, как только началась война, но я добывал всевозможные сведения от других вояжеров. Прислушивался к разговорам в ресторанах и пивных погребках, читал немецкие газеты. Я получал большое удовольствие от отправки писем и донесений.

- Надо полагать, - заметил Эшенден.

- Что вы собираетесь предпринять?

- Ничего. Что мы можем предпринять? Вы не думаете, что мы по-прежнему будем выплачивать вам жалованье?

- Да нет, на это рассчитывать не приходится.

- Кстати, извините за нескромный вопрос, вы и с немцами разыгрывали такую же комедию?

- Нет, нет, что вы, - возмущенно запротестовал Густав. - Как вы могли подумать. Мои симпатии целиком на стороне союзников. Я всей душой с вами.

- А почему бы и нет? - спросил Эшенден. - У немцев денег куры не клюют, могло бы кое-что перепасть и на вашу долю. Время от времени мы снабжали бы вас информацией, ради которой немцы не поскупятся.

Густав забарабанил пальцами по столу. Взял в руки листок теперь уже ненужного донесения.

- С немцами опасно связываться.

- Вы рассуждаете весьма здраво. Ну, и в конце концов, даже если вам перестанет идти жалованье, вы всегда сможете подработать, доставляя нам полезную информацию. С одним уговором - данные должны быть достоверны. Впредь мы будем платить только за дело.

- Я должен подумать.

Покуда Густав предавался размышлениям, Эшенден закурил и стал глядеть, как дым от сигареты тает в воздухе. Он тоже что-то обдумывал.

- Вас интересуют какие-нибудь конкретные сведения? - неожиданно спросил Густав.

Эшенден улыбнулся.

- Имеете шанс заработать пару тысяч швейцарских франков, если сможете разузнать, чем занимается в Люцерне один немецкий агент. Он англичанин, и зовут его Грантли Кейпор.

- Знакомая фамилия, - сказал Густав. С минуту он помолчал. - Сколько времени вы здесь пробудете?

- Сколько потребуется. Я сниму номер в гостинице и дам вам знать. Если понадобится со мной связаться, меня всегда можно будет застать в номере в девять утра или в семь вечера.

- В гостинице встречаться рискованно. Я лучше вам напишу.

- Отлично.

Эшенден поднялся, и Густав проводил его до двери.

- Так мы расстаемся без обиды? - спросил он.

- Можете не волноваться. Мы сохраним ваши донесения в архиве как классический образец.

Два или три дня Эшенден потратил на знакомство с Базелем. Особого удовольствия он не испытал. Большую часть времени он провел в лавках букинистов, роясь в книгах, чтением которых стоило заняться, если бы можно было прожить на свете тысячу лет. Один раз он заметил Густава на улице. На четвертый день утром вместе с кофе в постель ему подали письмо. В конверт незнакомой фирмы был вложен листок с отпечатанным на машинке текстом. Ни подписи, ни обратного адреса не было. Эшенден подумал, известно ли Густаву, что по шрифту пишущей машинки человека так же легко найти, как и по почерку. Он дважды внимательно прочел письмо, посмотрел на свет, есть ли водяные знаки (никакой необходимости в этом не было, но так всегда поступали сыщики в детективных романах), потом чиркнул спичкой и подождал, пока оно сгорит. Истлевшие остатки он скомкал. Он поднялся с постели, уложил чемодан и первым же поездом выехал в Берн. Оттуда он отправил Р. шифрованную телеграмму. Два дня спустя в номере отеля в час, когда в гостиничных коридорах не встретишь ни одной живой души, ему были переданы устные инструкции, и еще через сутки он прибыл окольным путем в Люцерн.

Сняв номер в условленной гостинице, Эшенден вышел на улицу; стоял чудесный ранний августовский день, и на безоблачном небе ярко светило солнце. В детстве его привозили в Люцерн, и с тех пор в его памяти смутно запечатлелись крытый мост, огромный каменный лев и церковь, где, томясь от скуки и в то же время восхищаясь, он слушал орган; прохаживаясь теперь по тенистому берегу озера, которое выглядело раскрашенным и неестественным, как на цветных открытках, он не спешил обойти все полузабытые уголки, а старался мысленно представить себе того робкого и непоседливого подростка, сгоравшего от нетерпения поскорее стать взрослым, который некогда бродил по этим местам. Но оказалось, что больше всего ему запомнились картины окружающего, а не он сам; в памяти всплывали обрывки воспоминаний - солнце, зной, люди; толчея в поезде и в гостинице, забитые до отказа пароходики на озере, густые толпы отдыхающих на улицах и на набережной - каких-то курьезных стариков и старух, - обрюзглых и уродливых, от которых противно пахло. Сейчас в военную пору в Люцерне было так же безлюдно, как в те времена, когда Швейцария еще не пользовалась репутацией "спортивной площадки Европы". Гостиницы большей частью были закрыты, улицы пустынны, на воде у причалов покачивались гребные лодки - их некому было брать напрокат, - а в аллеях на берегу озера прогуливались лишь степенные швейцарцы вместе со своим нейтралитетом, словно с верным псом. Эшендена обрадовали покой и глушь, он присел на скамейку у воды и весь отдался своему настроению. Конечно, озеро с водой какого-то немыслимо голубого цвета и чересчур заснеженными вершинами выглядело нелепо, и вся эта красота, от которой рябило в глазах, скорее утомляла, чем приводила в восторг. Однако было в этом пейзаже некое очарованье, простое и трогательное, как "Песня без слов" Мендельсона, и Эшенден не смог сдержать довольной улыбки. Люцерн пробудил в нем воспоминания о восковых цветах под стеклом, часах с кукушкой и затейливых старинных вышивках. Как бы там ни было, пока стоят погожие дни, он решил наслаждаться природой. Он считал, что стоило по крайней мере попытаться соединить приятное с полезным и, принося пользу отечеству, подумать и о собственном удовольствии. Он путешествовал под вымышленной фамилией, с новеньким паспортом в кармане, и у него было такое ощущение, словно он заново родился. Ему частенько надоедало копаться в себе, и временное перевоплощение в образ, созданный богатой фантазией Р., развлекало его. Его позабавил недавний казус с Густавом. Правда, Р. не нашел в нем ничего смешного - он не отличался тонким юмором и не любил, когда его разыгрывали. Оценить это мог лишь человек, умеющий взглянуть на себя со стороны и способный в человеческой комедии быть одновременно зрителем и актером. Р. же был солдатом и считал, что самоанализ занятие нездоровое и недостойное англичанина.

Эшенден встал и медленно направился к гостинице. Это была второразрядная швейцарская гостиница, маленькая и идеально чистая; из окон его спальни, обставленной натертой до блеска мебелью темного дерева, открывался прелестный вид; и хотя в ненастную погоду в ней, наверное, было не очень уютно, сейчас, в теплый солнечный день, она ласкала взор. В холле он присел за один из столиков и заказал бутылку пива. Хозяйке гостиницы не терпелось узнать, откуда в этот мертвый сезон вдруг взялся постоялец, и он охотно удовлетворил ее любопытство. Он рассказал, что совсем недавно перенес брюшной тиф и приехал в Люцерн поправляться. Работает он в цензурном управлении и хочет воспользоваться случаем и немного попрактиковаться в немецком языке. Поинтересовался, не может ли она порекомендовать ему преподавателя. Хозяйка, полная, белокурая и добродушная швейцарка, болтала без умолку, и Эшенден не сомневался, что она передаст их разговор кому следует. В свою очередь, он задал несколько вопросов. Она оживленно заговорила о войне. Обычно в это время отбоя нет от приезжающих, мест не хватает, и людей приходится размещать в соседних домах, а теперь вот гостиница почти совсем пустует. Несколько человек приходят столоваться, но постоянных жильцов всего две пары. Одна - пожилая ирландская чета, на лето они перебираются в Люцерн из Веве, да потом еще англичанин с женой. Жена у него немка, вот они и живут в нейтральной стране. Эшенден постарался ничем не выдать своего любопытства - по описанию хозяйки он узнал Грантли Кейпора, - но она, не дожидаясь его расспросов, сообщила, что большую часть времени они проводят в горах. Герр Кейпор - ботаник, он так увлекается местной флорой. И жена у него симпатичная, она ей очень сочувствует. Ну, да ведь не вечно же будет продолжаться эта война. Хозяйка заторопилась по своим делам, и Эшенден поднялся наверх.

Обед начинался в семь, и, желая поспеть в обеденный зал до прихода своих соседей по гостинице, как только прозвенел звонок, он тотчас же спустился вниз. Обеденный зал представлял собой очень скромную, аккуратно выбеленную комнату, обставленную такими же полированными темными креслами, что и в его номере, по стенам были развешаны олеографии с изображением швейцарских озер. На каждом из маленьких столиков стоял букетик цветов. В зале царили чистота и порядок, предвещавшие скверный обед. Эшенден хотел было для разнообразия заказать бутылку самого лучшего рейнвейна, но не решился привлекать к себе внимание подобной экстравагантностью (он заметил на нескольких столиках початые бутылки и сделал для себя заключение, что другие постояльцы употребляют вино весьма умеренно) и ограничился пинтой лагера1. Тем временем в зале начали поодиночке появляться первые посетители - судя по всему, швейцарцы, приехавшие в Люцерн по делам. Они разместились за столиками, развернули салфетки, тщательно сложенные после завтрака, и, пристроив поудобнее газеты, прихлебывая суп, принялись за чтение. Вскоре появился высокий сутулый седой старик с обвислыми седыми усами, а вместе с ним маленькая седенькая старушка в черном платье. Видимо, это был ирландский полковник и его жена, о которых говорила хозяйка. Они заняли свои места, и полковник налил чуточку вина себе и супруге. Оба молча ждали, пока крепкая разбитная служанка подаст обед.

Наконец пришли те, кого поджидал Эшенден. Он постарался углубиться в чтение немецкой книги и поднял глаза только один раз, когда они появились на пороге. Он увидел мужчину лет сорока пяти, среднего роста и крупного телосложения, с короткими темными растрепанными волосами и широким, гладковыбритым медно-красным лицом. На нем была рубашка с отложным воротничком и серого цвета костюм. Вслед за ним шла его жена, как показалось Эшендену на первый взгляд, невзрачная, ничем не примечательная немка. Грантли Кейпор уселся за стол и принялся оживленно рассказывать служанке, как великолепно они прогулялись. Когда он упомянул ничего не говорившее Эшендену название вершины, до которой они добрались, служанка стала ахать и восхищаться. Далее Кейпор, без труда говоривший по-немецки с едва заметным английским акцентом, сказал, что они боялись опоздать и решили не подниматься к себе наверх, а сполоснули руки на улице. У него был зычный голос, держался он непринужденно.

- Накормите нас поскорее, мы умираем с голода, и подайте пива, три бутылки. Lieber Gott1, до чего же я хочу пить!

Энергия в нем так и бурлила. С его приходом в унылой вылизанной столовой как будто пахнуло свежим ветром, и все посетители вдруг словно ожили. Он громко, на весь зал заговорил с женой по-английски; однако она тотчас же чуть слышно перебила его. Кейпор осекся, и Эшенден почувствовал, что он смотрит в его сторону. Миссис Кейпор заметила присутствие незнакомца и обратила на это внимание мужа. Эшенден притворился, что занят чтением, и перевернул страницу книги, но он ощутил на себе пристальный взгляд Кейпора. Они продолжали беседовать, но так тихо, что Эшенден даже не смог разобрать, на каком языке шел разговор; когда же служанка подавала суп, Кейпор негромко спросил ее о чем-то. Нетрудно было догадаться что он расспрашивает об Эшендене. Служанка что-то ответила, Эшенден расслышал только одно слово - Englander2.

Несколько посетителей закончили обед и, ковыряя в зубах, вышли из зала. Старый ирландский полковник и его супруга поднялись из-за столика, и он посторонился, уступая ей дорогу. За все время обеда они не обмолвились ни словом. Она медленно пошла к выходу; полковник заговорил со швейцарцем, по всей видимости адвокатом, и отстал на несколько шагов; она подошла к двери и остановилась, маленькая сгорбленная старушка, и ждала с какой-то робкой покорностью, пока подойдет ее супруг и откроет дверь. Эшенден сообразил, что ей никогда в жизни не приходилось самой выполнять эту процедуру. Она не знала, как это делается. Минуту спустя полковник старческими шажками засеменил к выходу, толкнул дверь и вышел вслед за супругой. В этой небольшой сценке, как в капле воды, отразилась вся их жизнь; и Эшенден попытался представить себе их характеры, их прошлое и настоящее, но вовремя одернул себя - в его положении творчество было непозволительной роскошью. Он докончил обед.

В холле его внимание привлек булль-терьер, привязанный к ножке стула, и, поравнявшись с собакой, он машинально потрепал ее вислые мягкие уши. Возле лестницы стояла хозяйка гостиницы.

- Чей это такой симпатичный песик? - поинтересовался Эшенден.

- Герра Кейпора. Его зовут Фрицди. Герр Кейпор уверяет, что родословная у него древнее, чем у английского короля.

Фрицци стал ластиться к Эшендену и ткнулся мордой в его руку. Эшенден сходил наверх за шляпой и на обратном пути заметил, что у входа в гостиницу Кейпор разговаривает с хозяйкой. Они сразу же замолчали, и по их смущенному виду Эшенден догадался, что разговор шел о нем. Выходя на улицу, он краешком глаза уловил подозрительный взгляд Кейпора. На его открытом и добродушном медно-красном лице теперь застыло вороватое выражение.

Эшенден не торопясь дошел до ближайшей таверны, где на открытой веранде подавали кофе, и, желая вознаградить себя за бутылку пива, выпитую за обедом по долгу службы, заказал самое лучшее бренди. Он был рад, что наконец-то столкнулся лицом к лицу с человеком, о котором так много слышал, и надеялся через день-другой с ним познакомиться. Завязать знакомство с человеком, у которого есть собака, всегда несложно. Но он не спешил, предпочитая, чтобы события развивались своим чередом; излишняя поспешность могла только помешать выполнению его задачи.

Эшенден еще раз припомнил все обстоятельства дела. Грантли Кейпор был англичанин, сорока двух лет от роду, по паспорту уроженец Бирмингема. Его жена, с которой он состоял в браке одиннадцать лет, была немка. Об этом знали все. Сведения же о его прошлом были собраны в специальном досье. Из них следовало, что он начал служить в адвокатской конторе в Бирмингеме, а впоследствии занялся журналистикой. Сотрудничал в английских газетах, издававшихся в Каире и в Шанхае. В эту пору он оказался замешанным в одной некрасивой истории и ненадолго угодил в тюрьму за подлог. Выйдя на свободу, он совершенно исчез из поля зрения и только через два года объявился в Марселе и устроился на работу в пароходной конторе. Из Марселя он перебрался в Гамбург, где продолжал служить в пароходстве, женился, а затем уехал в Лондон. В Лондоне он попытался заняться экспортными операциями, но через некоторое время прогорел, обанкротился и снова взялся за журналистику. Перед войной он вернулся на службу в пароходство, и август 1914 года застал его в Саутгемптоне, где он мирно жил со своей женой-немкой. В начале следующего года он обратился к начальству с ходатайством о переводе в Геную, мотивируя это тем, что из-за национальности жены он оказался в невыносимых условиях; он числился на хорошем счету, и было решено принять во внимание его сложное положение и удовлетворить просьбу. В Генуе он пробыл, пока Италия не вступила в войну, а потом подал заявление об уходе и, имея на руках совершенно чистые документы, переправился через границу и поселился в Швейцарии.

Из всего этого напрашивался вывод, что человек он не слишком щепетильный, ничего не добившийся в прошлом, без твердого положения в жизни; однако никому до этого не было дела до тех пор, пока не выяснилось, что Кейпор с самого начала войны, а возможно и раньше, был завербован германской разведкой и получал за свои услуги сорок фунтов в месяц. Хотя он был опасен и изворотлив, вряд ли против него стали бы принимать какие-нибудь меры, если бы его деятельность ограничивалась сбором информации в Швейцарии. Большого вреда он причинить не мог, и, видимо, следовало попытаться использовать его для подбрасывания противнику нужных материалов. Он был уверен, что находится вне подозрений. Вся его обширная корреспонденция тщательным образом перлюстрировалась, а так как не существует шифра, который в конце концов нельзя было бы разгадать, предполагалось, что рано или поздно через него удастся напасть на след организации, действовавшей в Англии. И тут произошел случай, привлекший к нему внимание Р. Доведись Кейпору проведать об этом, у него, наверно, душа бы ушла в пятки, и не мудрено: Р. не любил, когда ему становились поперек дороги. Кейпор познакомился в Цюрихе с молодым испанцем по фамилии Гомес, который недавно стал сотрудничать с английской разведкой, завоевал его доверие благодаря своей национальности и сумел выведать, что тот выполняет секретные поручения. Испанец, вероятно, проявил обычную человеческую слабость и, желая порисоваться, говорил слишком таинственно; так или иначе, но после приезда в Германию по донесению Кейпора за ним была установлена слежка, и однажды его схватили в тот момент, когда он отправлял по почте написанное условным кодом письмо, которое впоследствии было расшифровано. Его судили, признали виновным и расстреляли. Потеря полезного и преданного агента была в достаточной степени неприятна сама по себе, а кроме того, пришлось менять простой и надежный шифр. Р. выразил свое неудовольствие. Однако Р. не принадлежал к породе людей, которых жажда мести отвлекает от основной цели, и, решив, что Кейпор предает родину за деньги, он подумал, что стоит попытаться его перекупить и заставить предать своих хозяев. Выдача им агента союзников должна была убедить немцев в его полной благонадежности. Он мог бы принести большую пользу. Но Р. не знал, что за человек Кейпор, тот вел очень скрытный и незаметный образ жизни, и даже его фотография, да и та снятая на паспорт, имелась в одном-единственном экземпляре. Эшендену было поручено познакомиться с Кейпором и выяснить, есть ли какая-нибудь надежда на то, что он будет добросовестно работать на англичан; если окажется, что это возможно, надлежало прощупать его и в том случае, если зондаж пройдет успешно, сделать некоторые авансы. Это поручение требовало тактичного подхода и знания человеческой психологии. Если же, напротив, Эшенден придет к выводу, что купить Кейпора не удастся, ему надлежало установить за ним наблюдение и сообщать о его поездках. Информация, полученная от Густава, была расплывчатой, и в ней обращало на себя внимание лишь одно обстоятельство: немецкий резидент в Берне начинает проявлять недовольство бездеятельностью Кейпора. Кейпор просил о прибавке к жалованью, на что майор фон П. отвечал, что жалованье нужно отрабатывать. Возможно, речь шла о поездке в Англию. Если бы удалось выманить его за границу, миссия Эшендена была бы выполнена.

- Ну каким образом я должен уговорить его сунуть голову в петлю, черт побери? - спрашивал Эшенден.

- Тут пахнет скорей не петлей, а расстрелом, - отвечал Р.

- Кейпор хитер.

- Так перехитрите его к чертям собачьим.

Эшенден решил не предпринимать никаких шагов, чтобы познакомиться с Кейпором, и предоставить ему инициативу. Коль скоро от того требуют конкретных дел, ему неизбежно должна прийти в голову мысль, что из разговора с бывшим служащим английского цензурного управления можно будет извлечь пользу. У Эшендена была припасена информация, представлявшая немалый интерес для центральных держав. Имея вымышленную фамилию и чужой паспорт, не приходилось опасаться, что Кейпор может заподозрить в нем британского шпиона.

Ждать Эшендену пришлось недолго. На следующее утро, сидя в холле гостиницы, он дремал за чашечкой кофе, когда из столовой вышли Кейпоры. Миссис Кейпор поднялась наверх, а Кейпор снял с собаки ошейник. Пес рванулся вперед и радостно бросился к Эшендену.

- Фрицци, ко мне! - крикнул Кейпор и, обернувшись к Эшендену, сказал: - Извините, ради бога. Он смирный пес.

- Что вы, что вы. Он меня не тронет.

Кейпор остановился в проходе.

- Это булль-терьер. На континенте эту породу редко встретишь. - Между тем он подозвал служанку: - Фрейлейн, кофе, пожалуйста! - и, приглядываясь к Эшендену, сказал: - Вы ведь, кажется, только что приехали?

- Да, я здесь со вчерашнего дня.

- В самом деле? А я вас вчера за обедом не заметил. И надолго вы сюда?

- Не знаю. Я после болезни и приехал выздоравливать.

Служанка принесла кофе и, заметив, что Кейпор разговаривает с Эшенденом, поставила поднос к нему на столик. Кейпор смущенно рассмеялся.

- Мне неловко вас беспокоить. Право, не знаю, чего это служанка подала мне кофе за ваш столик.

- Присаживайтесь, сделайте одолжение, - сказал Эшенден.

- Очень любезно с вашей стороны. Я столько лет живу на континенте и вечно забываю, что мои соотечественники, когда с ними пытаешься заговорить, воспринимают это как неслыханную дерзость. Осмелюсь спросить, вы англичанин или американец?

- Англичанин, - ответил Эшенден.

Эшенден был от природы очень застенчив и безуспешно старался избавиться от этого неуместного в его возрасте недостатка, однако при случае он умело им пользовался. И теперь, путаясь и запинаясь, он повторил ту же самую историю, какую накануне он рассказывал хозяйке и которую она наверняка успела передать Кейпору.

- Вы правильно сделали, что приехали в Люцерн. В мире, истерзанном войной, это настоящая тихая обитель. Здесь совершенно забываешь, что где-то воюют. Я поэтому здесь и поселился. По профессии я журналист.

- Я так и подумал, что вы пишете, - сказал Эшенден с отчаянно застенчивой улыбкой.

Фраза о "тихой обители в мире, истерзанном войной", была взята явно не из лексикона пароходной конторы.

- Видите ли, я женат на немке, - мрачно проговорил Кейпор.

- В самом деле?

- Уверяю вас, такого патриота, как я, еще надо поискать. Я англичанин до мозга костей и скажу откровенно, что, по моему мнению, Британская империя - величайшее орудие прогресса в мировой истории, но жена у меня немка, и я, разумеется, хорошо вижу оборотную сторону медали. Не нужно меня убеждать, у немцев есть свои недостатки, но, по правде сказать, я не верю, что они исчадия ада. Когда началась война, моей жене, бедняжке, пришлось в Англии многое испытать, и если у нее остался горький осадок, то не мне ее винить. Все принимали ее за шпионку. Когда вы с ней познакомитесь, вам от одной этой идеи станет смешно. Она типичная немецкая hausfrau1, в жизни для нее существует только дом, муж и наше единственное чадо Фрицци. - Кейпор ласково погладил собаку и засмеялся мелким смешком. - Да, да, Фрицци, ведь ты наше чадо? Можете представить, в каком я оказался неловком положении. Я сотрудничал в солидных газетах, и редакторам вся эта история пришлась не по вкусу. Ну и вот, короче говоря, я решил, что самое разумное - бросить все дела, уехать в нейтральную страну и переждать бурю. Мы с женой никогда не говорим о войне, хотя должен вам сказать, что я сам больше стараюсь молчать, а она у меня очень покладистая женщина и не в пример мне больше склонна разделять мою точку зрения на эти ужасные события.

- Странно, - заметил Эшенден. - Обычно женщины гораздо фанатичнее мужчин.

- Моя жена необыкновенная женщина. Я хотел бы ей вас представить. Кстати, мы еще не знакомы. Грантли Кейпор.

- Меня зовут Сомервилль, - отрекомендовался Эшенден.

Потом он заговорил о своей работе в цензурном управлении, и ему показалось, что в глазах Кейпора промелькнул огонек. Далее он упомянул, что ищет преподавателя немецкого языка для разговорной практики, и тут внезапно его осенила идея - он взглянул на Кейпора и понял, что и ему пришла та же мысль в голову. Оба одновременно подумали о том, что было бы неплохо, если уроки Эшендену давала бы миссис Кейпор.

- Я спрашивал нашу хозяйку, не может ли она кого-нибудь порекомендовать, и она обещала помочь. Нужно будет еще раз поговорить с ней. Я думаю, не так трудно найти человека, который согласился бы один час в день говорить со мной по-немецки.

- Я бы не стал рассчитывать на хозяйку, - заметил Кейпор. - В конце концов вам нужно хорошее немецкое произношение, а она говорит на швейцарском диалекте. Я спрошу у жены, может быть, она знает кого-нибудь. Моя жена очень культурная женщина, и вы вполне можете положиться на ее рекомендацию.

- Вы очень любезны.

Теперь Эшенден мог как следует разглядеть Грантли Кейпора. Накануне вечером у него не было возможности заглянуть ему в глаза, и он только сейчас заметил, как странно они выглядят на его открытом и добродушном, красном как медь лице. У него были бегающие, проворные зеленовато-серые глазки, мгновенно замиравшие, как только их владелец над чем-то задумывался. В них странным образом отражалась игра мысли. Глаза эти не внушали доверия; Кейпор привлекал к себе милой приветливой улыбкой, открытым обветренным лицом, мешковатой фигурой, жизнерадостным раскатистым баском. Сейчас он изо всех сил старался понравиться собеседнику. В начале разговора Эшенден чувствовал себя скованно, потом разошелся, поддавшись его неотразимому обаянию, но все это время он не мог избавиться от мысли, что этот человек обыкновенный шпион. Сознание того, что он торгует родиной за жалкие сорок фунтов в месяц, придавало разговору особую пикантность. Эшенден знал Гомеса, молодого испанца, которого предал Кейпор. Это был смелый, предприимчивый юноша, на опасное задание его толкнула не жажда денег, а страсть к приключениям. Его прельщала возможность оставить в дураках тупых и ограниченных бошей, и с присущим ему юмором он предвкушал будущую роль героя детективного романа. Неприятно было вспоминать о том, что сейчас он гниет в земле на задворках тюрьмы. Он был молод и не лишен благородства. Эшендену подумалось, испытывал ли Кейпор угрызения совести, обрекая его на гибель.

- Вы хотя бы немного понимаете по-немецки? - спросил Кейпор, заинтересовавшийся незнакомцем.

- О да, я ведь учился в Германии и свободно объяснялся, но это было давно, я все перезабыл. Я и сейчас легко читаю.

- Да, верно, я еще вчера вечером обратил внимание, что вы были с немецкой книгой.

Болван! Ведь раньше он говорил, что не видел Эшендена за обедом. Эшенден соображал, заметил ли Кейпор свою оплошность. Как трудно ни разу не оступиться! Эшендену нужно было быть настороже: особенно его тревожило то, что он еще как следует не привык к своей вымышленной фамилии Сомервилль. Разумеется, не исключена возможность, что Кейпор намеренно оговорился, чтобы проверить Эшендена. Кейпор поднялся.

- А вот и моя супруга. Днем мы всегда уходим в горы. Я могу вам показать дивные места. Там до сих пор такие цветы!

- Боюсь, что сначала мне нужно немного окрепнуть, - сказал Эшенден с легким вздохом.

У него от рождения был бледный цвет лица, придававший ему болезненный вид. Миссис Кейпор спустилась по лестнице и присоединилась к мужу. Вдвоем они зашагали вниз по дороге, рядом с ними резвился Фрицци. Эшенден заметил, как Кейпор сразу же принялся с жаром что-то объяснять. Он, видимо, рассказывал жене о разговоре с Эшенденом. Эшенден посмотрел на солнечные блики на озере; в зеленой листве едва шелестел легкий ветерок, все располагало к прогулке; он встал, прошел в свой номер, бросился на постель и заснул весьма приятным сном.

В столовой в тот день он появился, когда Кейпоры уже заканчивали трапезу: памятуя о неизбежном картофельном салате, он долго бродил по Люцерну в поисках спасительного коктейля. После обеда Кейпор подошел к нему и пригласил выпить за компанию кофе. Когда Эшенден вышел в холл, Кейпор поднялся и представил его супруге. Она сухо кивнула и даже не улыбнулась в ответ на учтивое приветствие Эшендена. Ее враждебность бросалась в глаза. Эшендена это нисколько не смутило. Он увидел женщину довольно заурядной наружности, лет под сорок; с землистым цветом кожи и невыразительными чертами лица; рыжеватые волосы, заплетенные в косу, были уложены вокруг головы точь-в-точь как у прусской королевы, прославившейся своим противоборством Наполеону1; у нее была плотная, приземистая, массивная фигура. С виду она была совсем не глупа, в ней чувствовался характер. Эшенден достаточно долго прожил в Германии, ему был знаком этот тип немецких женщин, и он почти не сомневался, что она чувствует себя уверенно не только у кухонной плиты, но и с рюкзаком за плечами и что, кроме того, она на редкость сметлива и наблюдательна. На ней была белая блузка с вырезом, открывавшим загорелую шею, черная юбка, а на ногах горные ботинки. Кейпор оживленно заговорил по-английски и принялся пересказывать то, что сообщил о себе Эшенден, как будто для нее это было открытием. Она слушала с каменным лицом.

- Если не ошибаюсь, вы понимаете по-немецки, - сказал Кейпор. С его медно-красной физиономии не сходила подобострастная улыбка, в то время как его маленькие глазки так и шмыгали по сторонам.

- Да, я когда-то учился в Гейдельберге.

- В самом деле? - переспросила по-английски миссис Кейпор, и на мгновение лицо ее просветлело. - Я очень хорошо знаю Гейдельберг. Целый год я проучилась там в школе.

У нее был правильный, немного гортанный английский выговор, и в разговоре она неприятно растягивала слова. Эшенден начал расхваливать старинный университетский город и его живописные окрестности. Она слушала его с высоты своего тевтонского превосходства, снисходительно и безучастно.

- Долина Неккара славится на весь мир, - заметила она.

- Я забыл сказать, дорогая, - продолжал Кейпор, - что мистер Сомервилль ищет преподавателя для разговорной практики. Я пообещал ему, что, может быть, ты сумеешь кого-нибудь порекомендовать.

- У меня никого нет на примете, - отвечала она. - Но я бы не советовала мистеру Сомервиллю брать преподавателя-швейцарца. У швейцарцев варварский акцент, можно испортить себе все произношение.

- На вашем месте, мистер Сомервилль, я попытался бы уговорить мою супругу заниматься с вами. Смею вас уверить, она очень культурная и образованная женщина.

- Ах, Грантли, у меня же времени нет. Я и так кручусь.

Эшенден понял намек. Ловушка была расставлена, оставалось только клюнуть на приманку. С робким, застенчивым и извиняющимся видом он обернулся к миссис Кейпор:

- Если бы вы могли давать мне уроки, это было бы великолепно. Вы сделали бы мне большое одолжение. Конечно, если вас не затруднит. Я ведь здесь на отдыхе, дел у меня никаких, так что я готов заниматься в любое время, лишь бы вам было удобно.

От его внимания не ускользнули торжествующие взгляды, которыми мгновенно обменялись супруги, и ему показалось, что в голубых глазах миссис Кейпор сверкнул мрачный огонек.

- Давайте говорить по-деловому, - сказал Кейпор. - Моей дражайшей половине совсем не помешают лишние деньги на мелкие расходы. Десять франков за час вам не дороговато будет?

- Отнюдь, - ответил Эшенден. - Если за эти деньги я сумею найти опытного преподавателя, я буду считать, что мне повезло.

- Ну, что ты скажешь, милая? Уж один-то час ты сможешь выкроить. И этому джентльмену ты сделаешь любезность. Он удостоверится, что не все немцы дьявольские отродья, как о них думают в Англии.

Миссис Кейпор сидела нахмурившись, и Эшенден с опаской подумал о предстоящих уроках. Придется-таки поломать голову: одному богу известно, о чем можно целый час разговаривать с этой кислой и угрюмой особой.

Тем временем она пересилила себя:

- Я охотно буду заниматься с мистером Сомервиллем.

- Мистер Сомервилль, поздравляю вас! - шумно воскликнул Кейпор. - Вы получите истинное удовольствие. Итак, когда вы приступаете - завтра в одиннадцать?

- Если миссис Кейпор не возражает, я готов.

- Что ж, можно и в одиннадцать, - согласилась она.

Эшенден оставил их наедине - пусть радуются, что их хитрость удалась. Когда же на другое утро ровно в одиннадцать раздался стук в дверь (они условились, что будут заниматься у него в номере), он не без трепета пошел открывать. С этой далеко не глупой и экспансивной немкой следовало держаться открыто, слегка опрометчиво и очень осторожно.

Миссис Кейпор была мрачнее тучи. Ей явно претило всякое общение с ним. Тем не менее они устроились за столом, и она довольно властным тоном начала расспрашивать, что он читал из немецких авторов. Она аккуратно исправляла его ошибки и терпеливо объясняла непонятные грамматические конструкции. И хотя ей претило всякое общение с Эшенденом, было видно, что заниматься она намерена по-серьезному. У нее была, по-видимому, преподавательская жилка, и уже очень скоро она увлеклась уроком, едва не позабыв, что перед ней сидит злодей-англичанин. И только усилием воли она заставляла себя вспоминать об этом. Эшенден не без скрытого удовольствия наблюдал, как она борется с собой; и когда днем он встретил Кейпора и тот поинтересовался, как прошел урок, он мог положа руку на сердце ответить, что остался весьма доволен миссис Кейпор превосходный педагог и занимательнейший собеседник.

- Что я вам говорил? Она необыкновенная женщина, - произнес Кейпор со своим привычным веселым смехом.

И Эшенден почувствовал, что впервые за все время он говорит без притворства.

Прошло несколько дней, и Эшенден понял, что миссис Кейпор согласилась давать ему уроки лишь ради того, чтобы Кейпор имел возможность сблизиться с ним; на уроках они беседовали исключительно о литературе, музыке и живописи; когда же Эшенден, желая проверить свои наблюдения, завел разговор о войне, она сразу оборвала его.

- Думаю, что нам не стоит касаться этой темы, герр Сомервилль, сказала она.

Занятия продолжались, она занималась с ним самым добросовестным образом, лучшего преподавателя нечего было и желать, но по-прежнему на уроках она сидела насупленная, и только любовь к своему предмету на время заглушала в ней органическую неприязнь к нему. На какие только уловки не пускался Эшенден: он прикидывался галантным, остроумным, униженным, благодарным, восторженным, простодушным, застенчивым - и все понапрасну. Ничто не могло растопить ее ледяную враждебность. Она была фанатичкой. Ярая и убежденная националистка, одержимая манией немецкого превосходства, она лютой ненавистью ненавидела Англию, в которой видела главного врага. Она мечтала о том времени, когда Германия, затмившая своим могуществом Древний Рим, установит господство над миром и приобщит все прочие народы в благам немецкой науки, культуры и искусства. Эта великолепная в своей беспардонности доктрина забавляла Эшендена. Вместе с тем она была умная и начитанная женщина. Она владела несколькими языками, у нее был тонкий литературный вкус. Она неплохо разбиралась в современной музыке и живописи, и на Эшендена это произвело впечатление. Как-то раз перед обедом он слушал, как она играла один из блестящих этюдов Дебюсси; играла небрежно - ведь эту легкомысленную вещицу сочинил француз, - досадуя и одновременно восхищаясь ее очаровательным изяществом. Когда Эшенден сделал ей комплимент, она пожала плечами.

- Нации декадентов, и музыка у них декадентская.

Затем сильными пальцами она взяла первые мощные аккорды бетховенской сонаты и остановилась.

- Нет, не могу, давно не бралась за инструмент. Да и потом, что вы, англичане, смыслите в музыке? После Перселла1 у вас не было ни одного настоящего композитора!

- Что вы на это скажете? - с улыбкой обратился Эшенден к стоявшему рядом Кейпору.

- Пожалуй, так оно и есть. В музыке я не силен, жена меня научила немного разбираться. Послушали бы вы ее, когда она в ударе. - Он положил свою пухлую руку с короткими мясистыми пальцами на ее плечо. - Это такая красота, что за сердце берет.

- Dummer Rerl, - мягко сказала она, - дурачок ты мой. - И Эшенден заметил, как дрогнули ее губы, но она тут же совладала с собой. - У вас, англичан, нет ни художников, ни скульпторов, ни композиторов.

- Иногда среди них попадаются неплохие поэты, - добродушно возразил Эшенден, старавшийся не реагировать на ее выпады, и неожиданно для себя вслух произнес пришедшие на память строки:

Царственный мой корабль, мой снежнопарусный,

Властно вперед влекомый зовом Запада2.

- Да, - согласилась миссис Кейпор, сделав неопределенный жест, - стихи вы умеете писать. Непонятно почему.

И, к удивлению Эшендена, продекламировала по-английски своим хриплым голосом следующие две строчки из того же стихотворения.

- Пойдем, Грантли, обед уже готов, нам пора в столовую.

Они удалились, оставив Эшендена в раздумье.

Эшенден высоко ценил добродетель, а ко злу относился снисходительно. Иногда его упрекали в бессердечии только на том основании, что к людям его влекла не сердечная привязанность, а любопытство, но даже и у немногих своих друзей, к которым он действительно питал привязанность, он отчетливо видел достоинства и недостатки. Если люди ему нравились, то не потому, что он не замечал их слабости или приукрашивал их сильные стороны. Он только пожимал плечами, воспринимая их слабости как должное; и поскольку он не идеализировал своих друзей, ему не приходилось разочаровываться, и у него редко бывали с ними размолвки. Он никогда не требовал от человека невозможного. И сейчас он мог совершенно непредвзято и беспристрастно судить о Кейпорах. По его мнению, миссис Кейпор была более цельной натурой, и ее легче было понять; она его откровенно не переваривала; он был ей настолько антипатичен, что порой она забывала об элементарной вежливости и грубила ему; будь ее воля, она бы разделалась с ним, не моргнув глазом. Но Эшенден видел, как нежно мясистая ладонь Кейпора легла на плечо жены, видел, как на миг дрогнули ее губы, и заключил, что эту неказистую женщину и этого скверного толстяка связывает настоящее большое чувство. Это было трогательно. Эшенден перебрал в уме наблюдения последних дней, и в его памяти всплыли подробности, которым он поначалу не придал особого значения. Ему казалось, что миссис Кейпор, натура более сильная, любила мужа потому, что он нуждался в ее поддержке; он покорил ее своей преданностью. Нетрудно было понять, что до знакомства с ним эта простоватая толстушка, нудная, унылая и добропорядочная, едва ли пользовалась успехом у мужчин. Ей импонировали его непринужденность и шумные остроты, он заражал ее своим весельем, она нянчилась с ним, как с большим шаловливым ребенком, ей он был обязан всем, чего достиг. Они были созданы друг для друга, и она любила его со всеми его недостатками (у нее был трезвый склад ума, и вряд ли она обольщалась на этот счет), любила, как Изольда Тристана. Но как все это вязалось со шпионажем? Даже Эшенден при всей своей снисходительности к человеческим слабостям не мог найти оправданий для такого неблаговидного поступка, как измена родине. Разумеется, она была обо всем осведомлена, через нее, вероятно, с Кейпором и установили контакт. Если бы она не подбивала его, он ни за что бы не взялся за подобное дело. Женщина она была честная и порядочная, она его любила. Что же побудило ее уговорить мужа заняться таким постыдным и грязным ремеслом? Эшенден терялся в догадках, пытаясь понять мотивы ее поведения.

Иное дело - Грантли Кейпор. Восторгаться в нем было особенно нечем, да и Эшенден был сейчас менее всего расположен к восторгам; и все же этот грубоватый развязный тип был весьма и весьма непрост. Эшенден не без удовольствия наблюдал, как шпион норовит исподволь завлечь его в свои сети. Через несколько дней после первого урока Эшенден, отобедав, отдыхал в холле. Супруга Кейпора поднялась наверх, а сам Кейпор грузно опустился в кресло рядом с Эшенденом. Верный Фрицци увязался за хозяином и положил свою длинную морду ему на колено.

- Глуп как пробка, - сказал Кейпор, - но до чего ласков - золото, а не пес. Вы только взгляните на эти глазки - точно две бусинки. Ну видели вы когда-нибудь такую глупую псину? И мордашка-то - одна страхота, но до чего хорош!

- Давно он у вас? - поинтересовался Эшенден.

- Я взял его в четырнадцатом году, перед самой войной. Кстати, что вы скажете о сегодняшних новостях? С женой-то я ведь никогда не говорю о войне. Если бы вы знали, как я рад, что могу излить душу соотечественнику.

Он протянул Эшендену дешевую швейцарскую сигару, и Эшенден скрепя сердце взял ее, повинуясь долгу службы.

- Немцам, конечно, крышка, - сказал Кейпор. - Как только мы вступили в войну, я сразу понял, что им каюк.

Он говорил убежденно, с апломбом, доверительным тоном. Эшенден для приличия поддакнул.

- Больше всего мне обидно, что из-за национальности жены я не смог работать на оборону. В первый же день я записался добровольцем, но меня забраковали по возрасту. Если война затянется, я решил так - жена не жена, а я буду действовать. С моим знанием языков я, наверное, буду полезен в цензурном управлении. Вы ведь, кажется, там служили?

Вот он, оказывается, куда метил, и Эшенден в ответ на его ловко поставленные вопросы выложил заранее припасенные сведения. Кейпор пододвинул поближе кресло и заговорил, понизив голос:

- Я понимаю, вы мне не скажете ничего лишнего, но ведь эти швейцарцы отчаянные германофилы, и нас всегда могут подслушать, так что не будем рисковать.

Потом он попытался подъехать с другой стороны и поделился с Эшенденом кое-какой секретной информацией.

- Сами понимаете, другому я бы этого не сказал. У меня есть друзья на больших постах, они знают, что я человек надежный.

Эшенден сделал вид, что поддался на его уговоры, я разоткровенничался еще больше, и разошлись они оба довольные собой. Эшенден не сомневался, что на следующее утро Кейпору придется покорпеть за пишущей машинкой и что энергичный майор из Берна в скором времени получит весьма интересное донесение.

Однажды вечером, пообедав, Эшенден поднялся к себе наверх. Проходя мимо ванной, он через открытую дверь заметил Кейпоров.

- Зайдите, - радушно воскликнул Кейпор. - Мы купаем Фрицци.

Не проходило дня, чтобы булль-терьер не вывалялся в грязи, и Кейпор постоянно чистил и холил своего любимца. Эшенден вошел. У края ванны стояла миссис Кейпор с закатанными рукавами, в широком белом переднике, а Кейпор, в майке и шароварах, огромными веснушчатыми руками намыливал злополучного пса.

- Приходится дожидаться вечера, пока Фицджеральды улягутся спать, сказал он. - Они пользуются этой же ванной, и, если узнают, что мы купаем в ней собаку, их хватит удар. А ну, Фрицци, давай сюда твою мордашку, покажи господину, какой ты у нас паинька.

Обалдевший бедняга пес стоял в воде посреди ванны и покорно вилял хвостом, как бы говоря, что он и не думает сердиться на своего повелителя, хотя вся эта процедура ему не по нутру. Он был в пене с ног до головы, а Кейпор, не умолкая ни на минуту, тер его своими здоровенными руками.

- Сейчас мы его отмоем, и он у нас будет белый, как пушинка. С таким псом и хозяину гулять одно удовольствие. То-то все собаченции подивятся. "Боже ты мой, - скажут они, - что это за красавчик булль-терьер? Посмотрите, как важно он шагает, словно он в Швейцарии самый главный". А ну-ка, стой смирно, сейчас я тебе вымою уши, свинтус ты эдакий. Ведь ты же не хочешь гулять по улице с грязными ушами, как какой-нибудь швейцарский школяр. Noblesse oblige1. Так, а теперь пожалуйте ваш черный носик. Ай, ай, в глазки попало мыло, ой, как нам больно.

Миссис Кейпор слушала всю эту чепуху с ленивой добродушной улыбкой на широком простоватом лице, потом с решительным видом взяла полотенце.

- А теперь окунемся. Оп-ля!

Кейпор схватил пса за передние лапы и окунул его сначала раз, затем другой. Пес стал барахтаться, поднялась возня, полетели брызги. Кейпор вытащил его из ванны.

- Теперь ступай к мамочке, она тебя вытрет.

Миссис Кейпор присела и, крепко зажав пса между колен, принялась растирать его, покуда на лбу у нее не выступил пот. А Фрицци, лоснясь белой шерстью, стоял, мелко подрагивая и часто дыша, с глупой миной на симпатичной мордашке, довольный тем, что все мучения остались позади.

- Происхождение - это вам не фунт изюму! - победно воскликнул Кейпор. - В роду у него шестьдесят четыре предка и все благородных кровей!

Эшендену стало как-то неловко. Поднимаясь к себе, он поеживался.

Однажды в воскресенье Кейпор сказал Эшендену, что они с женой собираются на прогулку в горы, и пригласил составить им компанию; перекусить можно будет в каком-нибудь придорожном ресторанчике. Эшенден рассудил, что трех недель в Люцерне было достаточно, чтобы поправить здоровье, и что он ничем не рискует. Вышли рано. Миссис Кейпор с деловитым видом вышагивала в своих горных ботинках, тирольской шляпе и с альпенштоком в руке. Кейпор в гетрах и гольфах выглядел истым британцем. Все это было достаточно забавно, и Эшенден собирался потешиться вволю; однако не приходилось забывать об осторожности: не исключено, что Кейпорам удалось разузнать, кто он такой, так что нужно быть настороже. Чуть-чуть зазеваешься у пропасти - и пиши пропало, - миссис Кейпор ничего не стоит подтолкнуть его, а с этим балагуром Кейпором шутки плохи. Но внешне ничто не омрачало чудесное настроение Эшендена в это изумительное утро. Воздух был напоен ароматом. Кейпор тарахтел без умолку. Он без конца шутил и рассказывал смешные анекдоты. Пот градом катился по его толстой краснощекой физиономии, и сам он подшучивал над своей полнотой. Эшендена удивило, что он действительно оказался большим знатоком альпийской флоры. Заметив в одном месте на склоне какой-то цветок, он свернул с тропинки, бережно сорвал его и принес жене.

- Какая прелесть! - воскликнул он, любуясь цветком, и его бегающие зеленовато-серые глазки стали наивно-доверчивыми, как у ребенка. - Прямо как в стихах у Уолтера Лэндора1.

- Ботаника - самое большое увлечение моего мужа, - сказала миссис Кейпор. - Он до того обожает цветы, что иногда доходит до смешного. Случалось, у нас не хватало денег, чтобы расплатиться с мясником, а он шел и на последние гроши покупал мне букетик роз.

- Qit fleurit samaison, fleurit son coeur2, - отозвался Грантли Кейпор.

Эшенден еще раньше приметил, как после прогулки Кейпор несколько раз с медвежьей грацией преподносил миссис Фицджеральд букетики альпийских цветов. Это выглядело довольно мило; и сейчас он мог по достоинству оценить этот жест. Цветы были подлинной страстью Кейпора, и, когда он дарил цветы старой ирландке, он словно вкладывал в них частичку своей души. Видимо, у него и в самом деле было чувствительное сердце. Эшенден всегда считал ботанику скучной наукой, однако Кейпор, пока они взбирались в гору, говорил о ней так живо и интересно, что сумел его увлечь. Судя по всему, он занимался ею всерьез.

- В жизни не написал ни одной книги, - говорил он. - Понаписано и без меня довольно, а я сочиняю все больше по газетной части. Раз-два, глядишь, статья и готова, а денежки в кармане. Но если придется здесь застрять, я чувствую, что не удержусь и засяду за книгу о флоре, горной Швейцарии. Ну, что бы вам приехать чуточку пораньше. Какие здесь были цветы! Чтобы это передать, нужно быть поэтом. Я же всего-навсего скромный журналист.

Можно было только подивиться его уменью переплетать правду с вымыслом.

Когда добрались до ресторанчика, откуда и горы и озеро были видны как на ладони, он первым делом прямо из горлышка залпом опорожнил целую бутылку ледяного пива. На него приятно было смотреть. Человек, довольствовавшийся такими простыми радостями, внушал невольное уважение. Они великолепно подкрепились взбитыми яйцами и горной форелью. Ресторанчик приютился в живописном уголке и напоминал одно из швейцарских шале на иллюстрациях к путевым запискам начала девятнадцатого века. Природа подействовала даже на миссис Кейпор, и она слегка подобрела к Эшендену. Когда они остановились перед ресторанчиком, она по-немецки начала громко восторгаться чудесным пейзажем, а после завтрака растрогалась еще больше: как завороженная, со слезами на глазах, смотрела она на вздымавшиеся вокруг величавые громады.

- Я знаю, теперь, когда бушует эта страшная несправедливая война, то, что я говорю, ужасно, но в душе у меня сейчас все поет и ликует! воскликнула она, всплеснув руками.

Кейпор нежно взял ее за руку и - чего с ним раньше не случалось - стал называть ее ласковыми немецкими именами. Это было нелепо и трогательно. Эшенден решил не мешать им, он прошелся по дорожке и присел на скамейку, поставленную специально для туристов. Отсюда и вправду открывался необычайный вид, он приковывал к себе; так порой бравурная мелодия, рассчитанная на невзыскательный вкус, оглушает и сбивает с толку.

Лениво озирая окрестности, Эшенден размышлял над загадкой предательства Грантли Кейпора. Всю жизнь Эшендена влекло к необычным людям, но этот человек был необычен сверх всякой меры. Бесспорно, были в нем и приятные черты. Он не притворялся балагуром, весельчаком и добрым малым таким он был на самом деле. Он всегда был предупредителен. Эшенден частенько наблюдал за ним, когда тот подсаживался к старому ирландскому полковнику и его супруге, единственным постояльцам гостиницы. Кейпор добродушно выслушивал скучнейшие рассказы старика о египетской кампании, а с полковницей держался галантно. Теперь, когда Эшенден поближе познакомился с Кейпором, тот вызывал в нем скорее любопытство, чем отвращение. Эшенден не верил, что Кейпор стал шпионом из меркантильных соображений: человек он был неприхотливый, и того, что он зарабатывал в пароходной конторе, такой хозяйке, как миссис Кейпор, должно было хватить за глаза. Кроме того, после начала войны на мужские руки в тылу был большой спрос. Как знать, возможно, он принадлежал к числу тех людей, которые выбирают кривые дорожки в жизни ради необъяснимого удовольствия одурачить ближнего; и, может быть, не ненависть к стране, где его однажды посадили за решетку, и даже не любовь к жене побудили его заняться шпионажем, а желание насолить всем этим "важным шишкам", которые и не подозревали о его существовании. А возможно, на этот путь его толкнуло уязвленное самолюбие, обида на то, что его способности небыли оценены по достоинству, или просто мелочное бесовское желание напакостить. Он был мошенник. Правда, с поличным его поймали только один раз, но, надо полагать, ему часто удавалось выходить сухим из воды. Интересно, что думала по этому поводу миссис Кейпор? Они жили душа в душу, и вряд ли она была в неведении. Стыдилась ли она этого неисправимого изъяна в любимом человеке - сама она была безукоризненно честная женщина - или же примирилась с ним как с неизбежным злом? Пробовала ли она его перевоспитывать или, почувствовав собственное бессилие, махнула рукой?

Насколько проще бы жить на свете, если бы все человечество было четко поделено на праведников и злодеев, и насколько легче было бы иметь дело с людьми! Кто же он все-таки, этот Кейпор, - порядочный человек с дурными наклонностями или негодяй, предрасположенный к добру? И каким образом в одном человеке преспокойно уживаются столь несовместимые качества? Одно было ясно - Кейпора не терзали угрызения совести; свои грязные делишки он обделывал с удовольствием. Это был предатель, наслаждавшийся своим предательством. Хотя Эшенден изучал человеческие характеры всю свою сознательную жизнь, ему казалось, что с годами он не стал лучше разбираться в людях. Конечно, Р. сейчас сказал бы: "Какого черта вы разводите антимонии? Этот человек опасный шпион, и вы должны его обезвредить".

И был бы совершенно прав. Эшенден решил, что всякая попытка договориться с Кейпором будет бесполезна. Хотя он, несомненно, недолго думая, предаст своих хозяев, доверять ему ни в коем случае нельзя. Он слишком подвержен влиянию жены. Эшендену он говорил одно, но в глубине души верил в победу центральных держав и рассчитывал быть в стане победителей. Что ж, значит, Кейпора надо обезвредить, но как это сделать, Эшенден не имел ни малейшего понятия. Неожиданно его окликнули:

- Ах вот вы где! А мы-то думаем, куда он запропастился.

Он оглянулся и увидел Кейпоров. Они шли ему навстречу, взявшись за руки.

- Так вот отчего вы притихли, - сказал Кейпор, когда перед ним открылась величественная панорама. - Какое великолепие!

Миссис Кейпор всплеснула руками.

- Ach Gott? wie shon. Wie shon1! Когда я гляжу на это бирюзовое озеро и снежные вершины, мне хочется воскликнуть вслед за гётевским Фаустом: "Остановись, мгновенье! Ты прекрасно!"

- Не правда ли, это куда приятнее, чем сидеть в Англии я испытывать все тяготы военного времени? - сказал Кейпор.

- Намного, - согласился Эшенден.

- Кстати, вам трудно было выбраться?

- Ничуть.

- Я слышал, что теперь на границе большие строгости.

- Я этого совершенно не почувствовал. Думаю, что таможенников меньше всего интересуют англичане. Паспорта у нас проверяли скорее для проформы.

Кейпор переглянулся с супругой. Хотелось бы Эшендену знать, что означал этот мимолетный взгляд. Странно, неужели и Кейпор подумывает о возможной поездке в Англию? Немного погодя миссис Кейпор заметила, что пора возвращаться, и они все вместе тронулись в обратный путь по горным тропкам, петлявшим меж тенистых деревьев.

Эшенден был начеку. Он ничего не мог предпринять (и бездеятельность его угнетала) - оставалось лишь зорко следить за происходящим и выжидать.

Через несколько дней произошел случай, убедивший его в том, что назревают события. Утром на уроке миссис Кейпор мимоходом обронила такую фразу:

- Муж сегодня уехал по делам в Женеву.

- А, - сказал Эшенден. - И надолго?

- Нет, на пару дней.

Врать нужно тоже умеючи, и Эшенден каким-то шестым чувством уловил фальшь в словах миссис Кейпор. Сообщая эту новость, которая, казалось бы, не имела к Эшендену никакого отношения, она на секунду как будто смешалась. Внезапно его осенило: грозный германский резидент вызвал Кейпора к себе в Берн. При первой же возможности Эшенден невзначай сказал официантке:

- Вот и у вас работы поубавилось, фрейлейн. Я слышал, что герр Кейпор уехал в Берн.

- Да, но он завтра возвращается.

Это ничего не доказывало, но все же теперь была хоть какая-то зацепка. В Люцерне Эшенден знал одного швейцарца, к услугам которого он обращался в экстренных случаях; он разыскал его и попросил отвезти письмо в Берн. Может быть, удастся перехватить Кейпора и проследить за ним. На следующий день Кейпор появился в столовой вместе с женой; он сухо кивнул Эшендену, и сразу же после обеда супруги удалились к себе в номер. Вид у них был озабоченный. Кейпор, всегда такой жизнерадостный и шумный, шел понурившись, ни на кого не глядя. Утром следующего дня Эшенден получил ответ на свое письмо: Кейпор встречался с майором фон П. Нетрудно было догадаться, что ему сказал майор. Эшендену был хорошо известен его крутой нрав: это был резкий жестокий человек, умный и беспринципный, привыкший рубить сплеча. Им надоело платить жалованье Кейпору - он сидит в Люцерне и бьет баклуши. Пора ему собираться в Англию. Догадки? Разумеется, догадки, но в этом деле почти все на них построено. Зверя приходится распознавать по его челюсти. От Густава Эшендену было известно, что немцы намереваются послать человека в Англию. Он глубоко вздохнул. Если поедет Кейпор, придется поработать.

На следующем уроке миссис Кейпор сидела поникшая и сумрачная. У нее был усталый вид, губы упрямо сжаты. Эшенден предполагал, что Кейпоры, наверное, проспорили всю ночь напролет. Дорого он дал бы, чтобы узнать, о чем шел разговор. Убеждала ли она его поехать или пыталась удержать? За обедом Эшенден продолжал свои наблюдения. Что-то произошло, потому что они не вымолвили и двух слов - а ведь прежде у них всегда находилась тема для разговора. Из столовой они ушли рано, но когда Эшенден вышел в холл, то увидел Кейпора - тот сидел один.

- Хэлло, - с притворной радостью приветствовал его Кейпор. - Как вы поживаете? А я был в Женеве.

- Да, я слышал, - ответил Эшенден.

- Присаживайтесь, выпейте со мной кофе. У жены, бедняжки, мигрень. Я ей посоветовал пойти и прилечь. - В его бегающих зеленых глазках появилось непонятное Эшендену выражение. - Переживает, бедненькая; знаете, я ведь собираюсь в Англию.

У Эшендена екнуло сердце, но ни один мускул на его лице не дрогнул.

- Да, и надолго? Мы будем по вас скучать.

- Откровенно говоря, мне опротивело безделье. Войне конца не видно, не могу же я сидеть здесь веки вечные. Да и потом мне это не по карману, нужно зарабатывать на жизнь. Жена у меня немка, верно, но сам-то я англичанин, черт побери, и я должен выполнить свой долг. Я не смогу смотреть в глаза друзьям, если просижу здесь до конца войны, как у Христа за пазухой, и ничем не помогу родине. У жены на это своя, немецкая точка зрения, и признаюсь вам, она-таки расстроена. Вы же знаете, что за народ эти женщины.

Теперь Эшенден понял, что он прочел во взгляде Кейпора. Страх. Его покоробило. Кейпору не хотелось ехать в Англию, он рассчитывал преспокойно отсидеться в Швейцарии. Догадался Эшенден и о том, что сказал Кейпору майор во время свидания в Берне. Или он поедет, или лишится жалованья. Как реагировала его жена на это известие? Он ожидал, что она будет уговаривать его остаться, но она, теперь это было ясно, этого не сделала; возможно, он не хотел, чтобы она заметила, как он напуган, - ведь он всегда играл перед ней роль смельчака, бесшабашного героя, которому море по колено; теперь он запутался в собственной лжи, и у него не хватило духу признаться, что он жалкий презренный трус.

- И супруга с вами едет? - спросил Эшенден.

- Нет, она остается.

Все было устроено очень ловко. Миссис Кейпор будет получать его корреспонденцию и переправлять нужные сведения в Берн.

- Я столько лет не был в Англии, что даже не представляю, куда можно обратиться насчет работы в каком-нибудь военном ведомстве. Как бы вы поступили на моем месте?

- Не знаю. А какого рода работа вас бы интересовала?

- Ну, как вам сказать, я думаю, что справился бы с работой, которой вы занимались. Вы никому не могли бы меня порекомендовать в цензурном управлении?

Только чудом Эшенден себя не выдал; он был изумлен, и поразила его не просьба Кейпора, а неожиданное озарение. Каким же он был дураком! Он-то мучился тем, что сидит в Люцерне и попусту тратит время, и, хотя Кейпор все-таки едет в Англию, это, оказывается, совсем не его рук дело. Ему тут похвастаться нечем. Только теперь он понял, что его послали в Люцерн, дали ему нужную легенду и снабдили необходимыми сведениями для того, чтобы произошло то, что должно было произойти. Германская разведка могла только мечтать о том, чтобы пристроить своего агента в цензурном управлении; и тут подвертывается счастливый случай - Грантли Кейпор, самый подходящий человек для такого дела, знакомится с бывшим служащим цензуры. Вот это удача! Майор фон П., великий эрудит, наверное, потирал руки и приговаривал: Stultum facit fortuna quem vult perdere1. Эту ловушку подстроил дьявольски хитрый Р., и мрачный майор из Берна в нее попался. Эшенден выполнил задание, не ударив пальцем о палец. Он едва не рассмеялся при мысли о том, какую глупую роль его заставил играть Р.

- Я был в отличных отношениях с начальником моего отдела и, если желаете, могу дать вам рекомендательное письмо.

- Это как раз то, что нужно.

- Но только придется писать все начистоту. Я должен буду упомянуть, что мы познакомились здесь и я знаю вас всего две недели.

- Да, конечно. Но вы уж в письме за меня походатайствуйте, ладно?

- О, разумеется.

- Еще неизвестно, получу ли я визу. Говорят, что сейчас к любой мелочи могут прицепиться.

- Ну, что вы, с какой стати? Вот это будет номер, если мне откажут в обратной визе.

- Пойду взгляну, как там моя супруга, - неожиданно сказал Кейпор и поднялся. - Так когда же вы дадите мне письмо?

- Да когда хотите. Вы скоро уезжаете?

- В самое ближайшее время.

Кейпор ушел. Эшенден подождал в холле минут пятнадцать, чтобы остыть. Потом неторопливо поднялся наверх и составил несколько депеш. В одной он информировал Р., что Кейпор собирается в Англию; в другой, адресованной в Берн, просил, чтобы Кейпору без задержки выдали визу в любом пункте, как только тот за ней обратится; эти депеши были отправлены в первую очередь. За обедом он вручил Кейпору очень теплое рекомендательное письмо.

Двумя днями позже Кейпор выехал из Люцерна.

Эшенден выжидал. Он продолжал брать уроки у миссис Кейпор и благодаря ее стараниям теперь уже свободно объяснялся по-немецки. Они беседовали о Гёте и Винкельмане, о жизни, об искусстве, о путешествиях. Пока они занимались, Фрицци смирно сидел подле ее стула.

- Скучает без хозяина, - заметила она однажды, потрепав собаку за уши. - Одного его и признает, а меня так, только терпит.

Каждое утро после урока Эшенден заходил в контору Кука, куда адресовалась вся его корреспонденция. Он не мог уехать до получения инструкций, однако не приходилось сомневаться, что Р. не даст ему долго сидеть без дела; пока же оставалось лишь запастись терпением. Вскоре он получил письмо от консула из Женевы - консул сообщал, что Кейпор обращался за визой и выехал во Францию. Прочитав письмо, Эшенден отправился прогуляться на набережную и на обратном пути случайно заметил миссис Кейпор, выходившую из конторы Кука. Он сообразил, что ее корреспонденция приходит по тому же адресу, и подошел к ней.

- Есть что-нибудь от герра Кейпора? - поинтересовался он.

- Нет, - ответила она. - Думаю, что еще слишком рано.

Он прошелся рядом с ней. Она была огорчена, и только: ей было хорошо известно, как нерегулярно в то время работала почта. Но уже на следующий день можно было заметить, что она ждет не дождется конца урока. Почту привозили в полдень, и без пяти минут двенадцать она начала поглядывать на часы, потом взглянула на него. И хотя Эшенден отлично знал, что она уже никогда не получит письма, сидеть и смотреть, как она мучается, было свыше его сил.

- Может быть, на сегодня довольно? Вам ведь, наверное, нужно зайти к Куку, - промолвил он.

- Благодарю вас. Вы очень любезны.

Немного погодя и он отправился на почту и застал ее в конторе. Она стояла посреди комнаты, у нее было измученное лицо. Увидев его, она взорвалась:

- Муж обещал написать из Парижа. Я уверена, что на мое имя лежит письмо, а эти бестолочи утверждают, что для меня ничего нет. Никакого порядка, просто безобразие.

Эшенден не знал, что ответить. Пока клерк перебирал для него толстую пачку писем, она снова подошла к окошечку.

- Когда приходит следующая почта из Франции? - спросила она.

- Иногда бывает доставка часов в пять.

- Хорошо, я зайду в пять.

Она повернулась и заспешила к выходу. За ней, поджав хвост, плелся Фрицци. Сомнений быть не могло - она почуяла недоброе, и ее начал одолевать страх. На следующее утро она выглядела ужасно - похоже было, что за всю ночь она не сомкнула глаз; в середине урока она поднялась со стула.

- Извините меня, герр Сомервилль, но я не могу сегодня заниматься. Я не совсем здорова.

И не успел Эшенден ничего сказать, как она, расстроенная, выбежала из комнаты, а вечером ему передали записку: она очень сожалеет, но не сможет продолжать занятия. Отчего, почему - ни слова. Она перестала появляться в столовой; два раза - утром и в полдень - наведывалась в контору, а остальное время сидела, запершись у себя в номере. Эшенден представлял, как она проводит долгие часы одна в четырех стенах и сердце ей гложет мучительный страх. Кто бы мог ей посочувствовать? Ожидание тягостно действовало и на Эшендена. Он много читал, кое-что писал; взял напрокат лодку и подолгу с удовольствием бороздил воды озера. Наконец однажды утром клерк в конторе Кука подал ему письмо. Оно было от Р. На первый взгляд речь шла о коммерческой сделке, но между строк Эшенден прочел многое.

"Уважаемый сэр! - говорилось в письме, - Товар вместе с сопроводительным письмом, отправленный Вами из Люцерна, доставлен по назначению. Мы выражаем Вам свою признательность за выполнение наших инструкций в столь сжатые сроки".

И далее в том же духе. Р. ликовал. Эшенден понял, что Кейпор арестован и уже понес наказание за содеянное. Его передернуло. Вспомнилась ужасная сцена. Рассвет. Хмурый, промозглый рассвет, накрапывает мелкий дождик. У стенки человек с завязанными глазами. Побледневший офицер командует "пли", залп, и тут молоденький солдат-новобранец отворачивается, судорожно цепляясь за винтовку: его начинает рвать. Офицер бледнеет еще больше, а сам Эшенден чувствует противную слабость в коленях. У Кейпора, наверное, все поджилки тряслись! Ужасно было смотреть, как по его щекам катились слезы. Эшенден стряхнул с себя оцепенение. Он пошел в кассу той же конторы Кука и, как было предписано, купил билет до Женевы.

Он ждал, пока ему отсчитают сдачу, когда вошла миссис Кейпор. Ее вид потряс его. Бледная, опухшая и нечесаная, под глазами темные круги. Неверными шагами она приблизилась к окошечку и спросила, нет ли ей письма.

Клерк покачал головой.

- Извините, мадам, пока ничего.

- Вы уверены? Пожалуйста, посмотрите хорошенько. Проверьте внимательно, прошу вас.

Ее щемящий голос нельзя было слушать без содрогания. Клерк, пожав плечами, достал из ящичка пачку писем и еще раз их пересмотрел.

- Нет, мадам, для вас ничего нет.

Она глухо застонала, и лицо ее скривилось от боли.

- Боже мой, - зарыдала она, - боже мой!

Слезы ручьем бежали из ее истомленных глаз, она повернулась и с минуту стояла, ничего не видя перед собой, словно не зная, куда идти. И тут случилось нечто страшное - булль-терьер Фрицци присел на задние лапы, запрокинул морду и жалобно протяжно завыл. Миссис Кейпор уставилась на него выпученными от ужаса глазами. Гнетущие подозрения, терзавшие ее все эти томительные дни, подтвердились. Она все поняла. Шатаясь, она вышла на улицу.

1 Сорт пива.

1 Боже мой! (нем.).

2 Англичанин (нем.).

1 Домашняя хозяйка (нем ).

1 Луиза, королева Пруссии (1776-1810).

1 Генри Перселл - английский композитор XVII века.

2 Начальные строки стихотворения "Странник" английского поэта Роберта Бриджеса (1844-1930). Перевод В. Хорват.

1 Положение обязывает (франц.).

1 Уолтер Сэвидж Лэндор (1775-1864) - английский поэт и писатель

2 Кто украшает цветами свой дом, тот облагораживает свое сердце (франц.).

1 Ах, господи, до чего прекрасно! (нем..).

1 Если боги хотят кого-нибудь наказать, они лишают его разума (латин.).

Content

Моэм Сомерсет
Предатель