Мусцевой Виктор

Переход

Мусцевой Виктор Васильевич

37 лет, физик--теоретик,

кандидат физ.--мат. наук, доцент Волгоградского госуниверситета

Переход

Если вы будете пролетать на вертолете от Песковатки к Рюмино--Красноярскому, под вами будет тянуться двух--четырех километровая полоса песчаных барханов, зажатая между широкой сосновой лесополосой и поймой Дона. Это пустыня --- Большие Голубинские Пески. Если вы будете пролетать над ней на вертолете, вы не устанете. Но вы не увидите, как величественно и, в то же время, грозно, даже зловеще нависают над вами десятиметровые туши барханов, взлохмаченные редкими кустиками саксаула. Вы не узнаете, что если долго идти по ослепительно бело--желтому отражающему солнечный свет песку, то яркое безоблачное и бездонное небо будет казаться вам темно--серым. Вы не услышите, как поет ветер в кустиках сухой травы на вершинах барханов, как шелестит переносимый ветром песок, образующий мелкую волнистую рябь на открытых местах, и как шуршат сухие и колючие стебли пустынных злаков, рисующие под порывами ветра правильные полуокружности на песке. Вы не узнаете того изумления, которое испытываешь, поднимаясь на гребень голого бархана и находя в ложбине, окруженной со всех сторон такими же голыми барханами и знойным маревом, ярко--зеленый березовый колок --- небольшую рощицу, соседствующую с маленьким, метров пятьдесят в диаметре, озерцом, сплошь поросшим темно--зеленым камышом. Вы не почувствуете очень суровой и мужественной красоты этих мест, где в полной неподвижности палящего зноя все живое яростно и упорно борется за жизнь. Чтобы прочувствовать все это, нужно идти в барханы пешком. Если, конечно, все это вам нужно.

Мне нужно. Я сам не вполне понимаю, почему. Вырос в городе, объехал пол--Украины, весь Крым, Кавказ, был на Урале, жил в Питере. Видел горы, море, разные леса. Но когда подхожу к барханам, пульс учащается, ноздри раздуваются --- делаю стойку, как хорошая гончая. Есть в них что--то такое... Трудно уловимое. И уловимое не всеми. Выше я немного попытался описать, что именно. Но в этот раз, о котором пойдет речь, ничего этого мы не увидели. Потому, что вперлись в барханы ночью...

Пеший переход через барханы --- удовольствие специфическое. Причем весьма и весьма. Тем более ночью. Тем более с грузом. Тем более после дождичка. Нет, плюсы, конечно же есть, --не так уж и жарко, ноги в песок не проваливаются. Но жизнь --штука коварная и каждый плюс норовит скомпенсировать парой минусов. Душно. Нагретый за день песок ретиво испаряет из себя дождевую воду. Потно. Комары. Ни хрена не видно. Нет, не так. Не видно НИ ХРЕ--НА. Произносится раздельно, с паузой после каждого слога и с огромным чувством. Понятно каким. Глубочайшего удовлетворения. Видимость --- метр. Но до земли дальше. Потому что идем не на четвереньках. Может быть, конечно, только пока.

Идем, прошу заметить, по азимуту. То есть, если утыкаемся в подъем с уклоном градусов в шестьдесят, то карабкаемся на него как горные козлы. С упрямостью баранов. Даже если где--то рядом и поположе. На предыдущем привале имел неосторожность показать направление, куда нужно попасть. Народ с энтузиазмом взял азимут. Стоило мне отклониться на запад, как народ сместил меня с должности Сусанина. Теперь работаем горно--козло--баранами. Народ считает, что прямая --- кратчайшее расстояние между двумя точками. С точки зрения математики это, конечно, так. Но с точки зрения любого нормального физика механическая работа совершается при поднятии груза на высоту h. А любой нормальный пехотинец ходит по пескам не как короче, а где меньше подниматься--опускаться. Но то пехотинец. К тому же нормальный. А ребятам интересно проверить свои силы. Естественное желание молодого здорового организма. Моему организму тридцать семь, а здоровьем я поменялся с армией. На вторую группу инвалидности.

Молодые организмы пыхтят, но пока идут нормально. Мой тоже пыхтит, но тоже идет --- ему--то к этому маршруту не привыкать. Палатка только, зараза, ломает позвоночник. Нет, вообще--то хорошая палатка, большая, армейская, на отделение. Только в армии ее никакой дурак на плече не носил. Ее возили в кузове. На полуторке. Или даже на ЗИС--5. Или даже на ЗИЛ--157. Хорошая машина --- ЗИЛ--157. Была бы сейчас --- ехали бы. Не то чтобы с ветерком. С ревом двигателя на пониженной передаче и врубив передний мост. Но ехали бы. Но ее нет. Поэтому топ--топ, топ--топ. Еще топ. Из под кепи на левую бровь сползает крупная капля пота. Сейчас попадет в глаз и начнет его есть. Скотина. Попадает. Ест. Вытираю морду левой рукой. Морда покрывается песком. Черт. Это со штанов. Ну, когда их отряхивал после последнего привала. Рука потная, прилип. Теперь и к физиономии прилип. А комары, все таки, сволочи.

Привал. Курим. Так меньше едят. Крово--насосно сосущие насекомые. Глотаем водичку. Ночью можно. Немного. Днем в песках пить нельзя --- запалишься. Все пытаются что--нибудь разглядеть. В задних рядах рождается мнение, что ходим кругами. Не верит, не верит народ в науку географию, взятую вместе с топографией и с компасом. ``Ну вон, большие деревья, это же Синие Талы, от которых мы тронулись,'' --- говорит Леня. Добросовестно пытаюсь увидеть большие деревья. Хотя знаю, что здесь их нет. Точно, мы тронулись. Впрочем, в меня медленно входит, где Леня увидел деревья. Объясняю, что это полметровые кустики травы на гребне высокого бархана. По закону подлости, а точнее по азимуту, нам туда. Идя --- иди. Встаем, плетемся дальше.

Вот он, вот он высокий гребень! ``Высота песчаных бугров до 5 метров.'' Цитата. С крупномасштабной армейской карты этого места. Не забудьте добавить такую же глубину ям между буграми. Ура! Да здравствует азимут! Вот он, мой любимый шестидесятиградусный уклон. Громко пыхтя, карабкаюсь вверх. Хорошо альпинистам, они совершают восхождение. А мы так, карабкаемся. Работает, работает закон подлости. Живет и побеждает. Нас. Почти на самой верхушке из под правой ноги поехал песок. Изображаю нечто вроде шпагата на согнутой в колене левой. Совсем как при тренировке растяжки в былые годы на секции каратэ. Попытка встать приводит к тому, что песок начинает уходить и из под левой ноги. Тут нужно технически. Собираюсь с мыслями, встаю. Вскарабкались. Привал, на фиг!

Однако на небе слегка развиднелось, стало видно звезды. До этого Паша с фонариком шел впереди, ежесекундно сверяясь с компасом. Теперь можно идти на какую--нибудь звезду. Выясняем, на какую. Сверяясь с азимутом. Ольга и Леня начинают болезненно реагировать на это слово. Ну, на ``азимут''. Выясняется, что идти следует на одну из звезд Малой Медведицы. Ольга заявляет, что до Малой Медведицы топать, как до Шанхая пешком. Я с серьезной мордой говорю, что как профессиональный астрофизик я могу авторитетно подписаться, что до Медведицы, базаров нет, все же дальше. Отряхиваемся, идем.

Через некоторое время в луч фонарика попадает колея. Не дорога, а так, когда--то давно машина проехала. Призываю Пашу не потерять эту колею --по ней можно идти как нормальные пехотинцы ходят, а не как козлобараны. Метров двести идем нормально, потом колея сильно поворачивает. Народ кричит, что она поведет нас назад, и вообще, паникует. К тому же и колею, вправду сказать, уже потеряли...

Паша настойчиво предлагает вернуться к азимуту. Ленчик кричит, что если он еще раз услышит слово ``азимут'', он кого--нибудь убьет. Наверное это нервное. Я говорю: ``Хорошо, хорошо, давайте просто пойдем на север!'' Леня сразу успокаивается. Странно. По мне, так что ``азимут --- 320'', по которому мы шли до этого, что ``азимут --- 0'', т.е. на север, совершенно конгруэнтно. Север предпочтительнее только в том смысле, что так мы быстрее выйдем к ближайшему озеру, где есть и дрова для костра, и вода для чая. Первейшая заповедь командира: ``Если личный состав начал кричать в походе, разожги костер и напои личный состав.'' В смысле чаем.

Сидеть лучше, чем идти. Но грызут. Там, где штаны сильнее натянуты. Это в двух местах. Но на коленях камуфляжа хоть наколенники нашиты, их никакая сволочь не прокусит. Поэтому, когда дойдем до места постоянного лагеря, буду вечером камуфляж на шорты одевать. Но это когда дойдем. А пока едят. Поэтому лучше идти, чем сидеть. Бросаю в народ клич: ``Ну что, потопотунили? Вперед, к чаю!''

Чай --- это стимул! Чай --- это хорошо! Потому, что пить хочется. Зато сильно. Зато всем. Это спины и физиономии мокрые, а глотки очень даже сухие.

Снова идем. Снова впереди маячит спина Паши, а за ней желтый круг света от фонарика. Что под ногами --- по--прежнему не видно. Главное не отставать, тогда хоть рельеф можно отслеживать. По тому, поднимается Пашина спина, или опускается. Иначе можно и носом пропахать. А на глазах у личного состава это позорно. Хорошо, что в кирзовых сапогах иду. Что под ногами --- не очень важно, --- колючка, ветка, змея --- по барабану. И песок не засыпается, и комарье за щиколотки не кусает. Вообще, кирзачи великий человек придумал, жаль, не знаю кто. Но от мокрой травы намокают. Хуже, чем если в воду не надолго наступишь. Но у пацанов кроссовки и кеды намокают сильнее. Особенно если в воду наступить. И комары. И колючки. И песок. Жуть!

Пашина спина опять поползла вверх. Черт, опять подъем! Нос сопит, мотор молотит, в висках стучит. Ноги в коленях упрямо отказываются распрямляться полностью. М--да, Василич, староват ты стал для таких забегов. Хотя рекорды скорости мы сегодня отнюдь не бьем. Скорее, бьем рекорды ползучести.

Перевалили через очередной бархан. Под ногами поперек нашего направления движения полоса голого песка. Светим. Дорога! Не какой--нибудь занюханный одиночный след, а тщательно и многократно взбитый колесами вездеходов песок. Меня охватывает волна всенародного ликования. Не понимаете? Да просто это означает, что до поймы с озером метров 50 -- 100. Взлезаем на следующий бархан и вот она, пойма, перед нами.

--- Большой привал! С кипячением чая!

Сбрасываю с плеча палатку, стаскиваю рюкзак. В мокрую спину дует слабый ветерок, точнее даже сквознячок. Становится прохладнее. Хорошо!

Выкапываю из рюкзака чайник, чай, сахар. Для этого приходится вывернуть практически все его содержимое. Не страшно --- до утренней зорьки мы отсюда не сдвинемся. Высылаю разведгруппу из Лени, Димы и Паши за дровами и водой, объяснив, что где--то рядом въезд в пойму. Разведка спускается с бархана, и сразу же раздается хоровой вопль обладателей фонариков --Паши и Димы: ``Да мы же на нем стоим!''

Сажусь на палатку, закуриваю. Фонарики, переговариваясь, удаляются в лес. Интересуюсь у Ольги, как оно, служить в пехоте? Объясняет в том смысле, что сильно тяжело, но интересно. Молча следим за эволюциями фонариков, сопровождаемыми треском сушняка. Это обнадеживает.

Пот на физиономии почти обсох, но камуфляж мокрый насквозь. Поэтому слетаются и кусают, несмотря на сигаретный дым. Но теперь--то им недолго осталось, сейчас костерок запалим.

Наконец, возвращаются доблестные разведчики, успешно выполнившие миссию. Прямо на маковке бархана разводим костер --- так комаров меньше. Леня объясняет, что озеро оказалось не совсем там, где я говорил. Молча киваю, а сам думаю, что повезло вам, в этом году вода в Дону высокая. Иначе бы топать вам, платиновые вы мои, за водой метров четыреста пятьдесят именно туда, куда я говорил.

Когда чайник воздвигается на костер, всем становится существенно веселее. Окончательно настроение поднимается народной инициативой, выразившейся в вопросе: ``А не сожрать ли нам чего--нибудь?'' Я отвечаю, перефразируя бородатый анекдот: ``Який же афганэць откажется от гарного сала!''

Стелим вокруг костра пару ковриков, на которых с комфортом все пятеро и размещаемся. Ольга кромсает сало, я завариваю чай. Дима спрашивает Пашу: ``Огурец?'' Паша в ответ выдает не вполне понятный вопрос: ``Есть?'' Я сразу же задвигаю анекдот:

Приходит мужик к врачу и жалуется на геморрой. Тот, соответственно, выписывает ему свечи. Через две недели мужик снова приходит и жалуется, что не помогает. Врач выписывает еще. Мужик возмущается: ``Сколько можно, четыре упаковки съел!'' Изумленный врач переспрашивает: ``Вы их что, глотали?'' ``Нет, в задницу запихивал!!!''

Народ смеется. Потом соображает, к чему это я, и уже не смеется, а откровенно ржет.

Трапеза в разгаре. Как и веселье. Просто потрясающе, до чего у самых разных людей поднимается настроение от того, что в армии называется приемом пищи. Действует безотказно и на всех. Внезапно с того места, где сложены рюкзаки, раздается грохот. Мы с Димой, как фонарикодержатели, подрываемся и скачем туда. В свете фонариков видны следы чудовищной катастрофы --- мой разворошенный рюкзак скатился вниз, раза три--четыре перевернувшись, оставляя каждый раз что--нибудь по дороге, и остановился на каком--то кустике. Громыхал казан об сковородку. Там, где рюкзак стоял изначально, на песке валяются макароны. Все ясно. Мыши--полевки просто тащатся от макарон и чуют их даже через два полиэтиленовых пакета. В этот раз был один. Кряхтя, волоку рюкзак назад, попутно подбирая всякую хрень. Разглядываю и завязываю прогрызенный кулек с макаронами. Двигаю идею:

--- Это, наверное, была полевая мышь.

Идея восторга не вызывает. Вероятно, в силу недостатка экзотики и романтики. Ладно, добавляем романтики:

--- А, может, собака енотовидная...

У Димы загораются глаза. Ага, сработало... Действительно сработало, поскольку на протяжении дальнейших посиделок Дима регулярно подрывался и светил на мой рюкзак. Но никого не поймал. Я опасаюсь, что от внезапного грохота казана и сковородки у несчастной мышки случился инфаркт. Или, на крайний случай, понос. По крайней мере, она больше не приходила.

Все хорошее имеет обыкновение заканчиваться или очень быстро, или быстрее, чем очень быстро. Особенно чай. Особенно после пешкодрала. Мы с Леней снаряжаемся за водой для второй порции. Без приключений доходим до берега озера. Поскольку я в сапогах, лезу набирать. Опираясь на одну ногу и отклячив другую для противовеса, тянусь чайником к воде. Из--под чайника неожиданно шарахается нечто. Лягушка. Может, и не царевна, но размеров поистине королевских. Мечта француза. Как в воду не упал, не знаю. Нет, ее, конечно, тоже можно понять. Если все же царевна. Сидела, небось, бог знает сколько, ждала. Тут вдруг мужик, к ней тянется. Размечталась --- поцелует сейчас, может заживем счастливо... А я ее --- чайником... Да, неудобно получилось. Но у меня тоже отмазка есть. Я может и дурак, но не Иван. Ну, помните, --нет, я не Байрон, я другой...

Под второй чайник чая, по--прежнему сопровождаемого салом с огурцами и хиханьками, прямо скажем, разной степени незлобивости, небо начинает светлеть. Надо топать дальше. Народ начинает волноваться вопросом, какую часть пути мы прошли. Объясняю, что около четверти. Народ сразу становится существенно серьезнее. Народ терпеливо ждет, пока я запакуюсь. Это хронически, на всех больших привалах. Чайник прячется в казан, накрывается сковородкой, вся эта хрень кладется почти на дно рюкзака и засыпается другой хренью. Технология, однако.

Засыпаем песком костер.

--- Здравствуй, милая, как ночь провела? Не соскучилась по мне? Я по тебе нет, если честно!

Это я палатке. Оп--па! Пошли.

Сумерки. Пойма. Для каждого охотника и рыболова эти два слова ассоциируются с эскадрильями кровососов, поднимающимися со всех окрестных аэродромов. Пытаюсь протолкнуть мысль о том, что мы, слава богу, не в разведбате. Мы хоть костерок развели. А так сидели бы всю ночь в куширях и собой эту нечисть кормили. Без чая. Особого энтузиазма не возникает. Сам понимаю, слабое утешение, что тебя только обглодали, а кого--то вообще съели.

Сначала идти сравнительно легко --- дорога петляет по пойме, ровная, местами суглинистая, местами супесь. Но вот она выходит из поймы на ту самую, песчаную, взбитую миксером. Песок влажный, но поверхностно, под ногами уходит. Справа и слева --- барханы, уклоны такие, что по поросшей травой целине не пройдешь. Подъемы постоянно чередуются со спусками. Просто песня. Неприличная. Очень. Этот участок пути оценили все. По--крайней мере, никто потом не спрашивал, почему мы не пошли по этой дороге прямо из Песковатки, а срезали напрямую через барханы.

Из--за высокой влажности моментально потеем. Уже на первом привале я не помню, был ли мой камуфляж когда--нибудь сухим. Носовой платок, которым я вытираю физиономию, уже можно выжимать. Что я и делаю. Не спавшие ночь организмы быстро устают, привалы приходится делать если не после каждого, то после каждого второго подъема. Но как только остановишься, есть начинают с удвоенной силой, и те же организмы кричат, что уж лучше идти.

Обзора никакого. Дорога, понятно, проходит по ложбинам, поэтому со всех сторон возвышаются барханы, поросшие редкими кустами травы, виден очередной подъем дороги, да иногда справа над барханами зеленеют верхушки деревьев, растущих в пойме.

Я знаю, что это самый трудный участок нашего пути. И я знаю, что скоро он кончится.

И вот, наконец, после очередного подъема, мы видим, что обозначающие границу поймы деревья резко уходят вправо. Делаем привал, на котором рассказываю, что это место у нас называется ночевка с Соболем. В 86--ом году мы с Андреем Соболевым шли этой дорогой. И тащили килограммов по шестьдесят груза. Но были покрепче, чем я сейчас, и дошли сюда. И свалились от усталости в половине второго ночи, взобравшись предварительно от комаров на самый высокий бархан, где и уснули. Забавно, но бархан оказался действительно самым высоким в этом районе --- на карте он обозначен как господствующая высота.

Завидую ребятам, которые идут со мной. У них свежесть и острота впечатлений. А у меня в этих местах с каждым барханом и с каждым кустом воспоминания связаны. Ностальгические. А это, по--большей части, грустно. Гораздо приятнее совершать подвиги, нежели вспоминать, как когда--то их совершал. А годы уходят, и люди уходят, и здоровье тоже уходит... О чем это я?.. Извините, задумался.

Начинаю с народом урок практической тригонометрии, объясняя, что мы еще чуть--чуть пройдем между поймой и дорогой на север, а потом дорога уйдет по гипотенузе прямоугольного треугольника на северо--запад. Прилежащий к нам катет, уходящий на север, образует пойма, а вытянутый с востока на запад противолежащий катет --- затон Буруны. А мы пойдем к Бурунам по биссектрисе прилежащего угла. Потому, что там серые пески. А на дорожной гипотенузе --- желтые пески.

Дадим два определения.

Желтые пески представляют собой бугры с крутыми склонами высотой свыше трех метров, кое--где поросшие отдельными кустами травы, образованные рыхлым песком, на котором ветер оставляет волнистый узор.

Серые пески представляют собой бугры с пологими склонами высотой менее трех метров, сплошь поросшие чебрецом, полынью и прочим зверобоем, образованные плотным песком, на котором ветер не оставляет волнистого узора.

Почему мы пойдем по биссектрисе теперь, наверное, понятно. А на Бурунах закипятим чай.

С этого надо было начинать --- народ вскакивает и почти бежит. Магическое заклинание ``чай'' способно примирить всех даже с таким матерным словом, как ``биссектриса''. Даже Олю. Хотя она у нас, в отличие от остальных, не физик. Она у нас философ. Будущий, естественно. Хотя, если не кривить душой, состоятся ли физики из Димы, Лени и Паши зависит от того, как они дней через двадцать сдадут свои многочисленные рудименты. В смысле хвосты. Ну и еще от многого другого.

На гребне волны чайного энтузиазма последний переход по зыбучему песку до указанной развилки прошел сравнительно легко. Кроме того, как--то незаметно, но сильно уменьшилась концентрация кровососущих насекомых, поскольку солнце, пока неназойливое из--за легкой дымки, поднялось уже достаточно высоко.

Вот она, долгожданная развилка! Пересекаем уходящую по катету дорогу и вступаем на серопесчаную биссектрису. Налево от нас уходит основная дорога, ярко желтеющая в лучах солнца на перевалах через наиболее высокие барханы. Срываю веточку чебреца и показываю Ольге и Паше. Если кто не знает, пучок предварительно подсушенного чебреца можно бросить в кипяток, настоять 5--10 минут и получить чайник своеобразного чая. Без использования собственно чайной заварки. Если кто знает, как выглядит чебрец. Курсы выживания. На подручных и подножных средствах.

Идти по серым пескам значительно легче. Леня вносит здоровую инициативу ускакать вместе с Димой вперед, а потом налегке вернуться и помочь нам. То есть отобрать у Ольги рюкзак, а у меня палатку. Кто бы спорил с желанием совершить джентельменский поступок и с трогательной заботой об отце--командире! Только не я! Уточнив направление, джентельмены вырываются вперед.

Обращаю внимание Ольги на то, что Леня упорно реализует принцип хождения ``по прямой''. Я, по--прежнему, приверженец принципа минимизации высоты подъемов--спусков. С моей, безусловно субъективной, точки зрения, это говорит о том, что Леня моложе и здоровее. А я умнее. Или, по--крайней мере, мудрее. Но Леня и Дима моложе. И здоровее. Поэтому они уже доскакали до того места, где биссектриса упирается в затон Буруны. Оборачиваются. Машу им рукой в том смысле, чтобы они спускались к берегу. Не понимают. Машу энергичнее и уже двумя руками, для чего сбрасываю палатку на песок. Понимают. Спускаются.

Сразу же взваливать палатку на плечо не хочется. Ну просто совсем. К палатке сверху принайтованы большой топор, пила--ножовка и пехотинская лопатка. Вся эта хрень, вместе взятая, весит под двадцать ``кэ гэ''. Меня посещает благая мысль перекурить, тем более что Дима и Леня налегке уже резво приближаются к нам. Курю.

Дима лишает Ольгу рюкзака, а Леня --- меня палатки. Ходить без палатки с одним рюкзаком легко и приятно. Как говорить правду. Легко и приятно идем. И вот под нами затон Буруны.

Затон Буруны становится затоном в разлив, а сейчас это озеро практически прямоугольной формы размером 150--200 метров на 1.2 километра, с песчаным дном и с чистой из--за большого количества ключей водой. Мы стоим посередине его длинной стороны на четырехметровой гряде барханов, почти вплотную подступающей к озеру. На противоположной стороне также вплотную подступает достаточно густой лес, в котором по берегу растут старые вербы, тополя и осокари. В сильный ветер из--за большой протяженности озера на нем успевает разгуляться достаточно высокая волна с белыми барашками, чем и вызвано название озера.

Спускаемся на узкую прибрежную полосу между барханами и опять же узкой полоской камыша. Ее ширина аккурат такая, чтобы поместилась автомобильная колея, по которой мы и начинаем движение вдоль озера. Постепенно эта полоса становится шире, на ней умещаются еще редкие ивы, карагачи и кусты боярышника. Замечаю удобный подход к воде и объявляю чайный привал.

Уговаривать никого не приходится. Солнышко уже начинает припекать, и с недосыпа всех слегка разморило. Неутомимый Леня начинает стаскивать дрова, а я развожу костер прямо на колее и начинаю операцию по выкапыванию из рюкзака чайника. Народ стелит коврики параллельно колее, справа--слева от костра, и потихоньку начинает реализовывать извечную идею: ``А не съесть ли нам...'' и т.д. Отправляюсь набирать воду в чайник. Мн-да! Выход к воде казался удобным только издали. Балансируя на скользком бревне, пробираюсь как можно дальше, но все равно черпаю чайником между камышей. Разогнав, предварительно, насколько смог, тину и водоросли. Выбираюсь на сухой берег и критически разглядываю результаты. Еще раз мн--да! Воровато оглянувшись на народ у костра, выуживаю рукой из чайника и выкидываю трех улиток, особо крупные водоросли и дохлую гидру. Мелкие дафнии и циклопы перекипят. Наваристее будет. Как говаривал мой двоюродный брат Вася: ``Турысты усе съедят!'' Скромно потупив глаза, задвигаю чайник на угли и говорю давно уже традиционную фразу: ``Мужики! Обложите чайник!'' Мужики обкладывают. Ветками. Чайник. Знали бы они, что в чайнике, обложили бы меня. И не ветками.

Разморило уже конкретно. Язык ворочается с трудом. Паша с полузакрытыми глазами, покачиваясь и поклевывая носом, сидит на коврике. Ольга сердобольно предлагает ему лечь и немного поспать. Сделав титаническое усилие, Паша отвечает: ``Я хочу, ну это...'' Пауза. И, вяло махнув рукой в сторону чайника: ``Пш--ш--ш...'' Смеемся так, что временно просыпаемся. С этих пор любой процесс кипения у нас будет называться ``пш--ш--ш...''

К сидящему рядом с Пашей Диме начинает назойливо приставать мелкий шмель. Дима спрашивает, кто это. ``Гунда,'' --- отвечаю я и рассказываю, кто она такая. Гунда это земляная оса, живущая в глубоких норах под землей. Ее укус чаще всего смертелен для человека. Есть поверие, что если при земляных работах выкопали гунду, то все эти работы нужно бросать и убираться с этого места --- все, гунда! Заканчиваю успокоительным сообщением, что гунда водится только в Средней Азии, а это просто безобидный мелкий шмель. Рассказ производит впечатление, и Дима косится на шмеля подозрительно и недоверчиво.

Наконец, свершается долгожданное ``пш--ш--ш...'' Заварив чай и дав ему настояться, совершаю чайную церемонию. Она у нас совсем не по японским правилам --- все кружки выстраиваются в ряд, наполняются из чайника непрерывной струей, затем ``разводящий'' поочередно у всех спрашивает: ``Сколько?'' --- насыпает соответствующее количество сахара, размешивает и, наконец, разносит всем кружки.

Ольга и Леня начинают жарить сало на прутиках. Паша спорит с Олей по поводу правильной технологии приготовления этого продукта. В конце концов, не прийдя к консенсусу, встает с коврика, чтобы сделать по--своему. Это был очень опрометчивый поступок, поскольку Дима тут же растянулся во весь коврик и уснул. Его перестала волновать даже гунда.

Потихоньку насыщаемся. Чайник опустел мгновенно, и я отправляюсь за второй порцией инфузорий, лямблий и прочих бурцефалий. С тем же результатом. Когда возвращаюсь, Дима спит на коврике с одной стороны костра, Леня --с другой, а Паша угнездился спиной на тонком бревне поперек дороги и тоже пытается уснуть. В это время Леня всхрапывает, и Паша вскидывается с обращенным к нам с Ольгой вопросом: ``Что он сказал?'' К нашему стыду, перевести мы не смогли...

От нечего делать и желания избавиться от выпитого чая (прибрежная полоса просматривается довольно далеко, а я человек ленивый) взбираюсь на бархан, возвышающийся над местом стоянки. Красота необыкновенная! Виден практически весь затон, в другую сторону, сколько видно глазу, светятся на солнце желтые верхушки барханов, а высоко в небе, ясном и безоблачном, парят коршуны. В затоне плещет крупная рыба. Из под ног шустро разбегаются мелкие варанчики и ящерицы. Более всего действует на воображение резкий контраст между гладью затона и буйной зеленью вокруг него с одной стороны, и знойной пустыней с громадными тушами барханов с другой.

Вовремя вспомнив, зачем, собственно, поднимался, возвращаюсь. На ``лежбище котиков'' за это время произошли некоторые изменения. Леня скатился с коврика и дрыхнет, похрапывая, прямо на траве. Дима проснулся, и Паша переполз на коврик, где и спит. Провожу широкомасштабную рекламу красот природы. Дима, прихватив свою подзорную трубу, отправляется наверх.

Ольга уже давно вышивает босиком, а носки и кеды сушит у костра. Меня тоже охватывает непреодолимое желание просушить ноги. Вылезаю из мокрых сапог, развешиваю портянки на бревне, с огромным наслаждением шевелю пальцами ног, вытянув пятки к огню. Как мало, в сущности, человеку нужно для счастья!

Вообще говоря, нам давно уже нужно идти, но будить парней жалко. Пьем чай.

Через некоторое время все же будим. Допиваем чайник совместными усилиями. Ольга обулась и тоже сбегала наверх оценить пейзаж. Начинаю обуваться и сразу же понимаю, какую глупость сделал. Хоть и не долго сидел босиком, но на солнце мокрые сапоги успели съежиться. И на мокрые портянки налезать не хотят. Делая титанические усилия и зверские рожи, минуты через три все же попадаю в сапоги. Встаю. Жмут, заразы! Плохо...

Начинаем паковаться. Паша идет вытряхивать остатки заварки из чайника и находит подкову. Решаем взять. На счастье.

Засыпаем костер. Одеваем рюкзаки. Паша спрашивает, куда девать подкову. Одеваю ее на левый ремень, затягивающий карман его рюкзака. На счастье. Трогаемся. Паша успевает пройти ровно три шага. Потом у него рвется нижнее крепление правой заплечной лямки. На счастье это похоже мало. Спрашиваю, можно ли быстро починить. Паша и Леня объясняют, что пусть мы потихоньку идем, а они нас догонят. Мы идем. Потихоньку.

Стена барханов постепенно уходит все левее и левее. Фактически мы уже топаем по заливному лугу. Вблизи западного конца озера дорога плавно отходит все дальше от берега и соединяется с хорошо накатанной дорогой, пришедшей слева. Это та самая гипотенуза, успевшая пересечь желтые пески. Оглядываемся. Ни Паши, ни Лени. Метров шестьсот уже прошли, делаем привал. Только сели, Паша и Леня показываются. Дожидаемся их.

Подошедший Паша объясняет, что дело швах. Починить--то лямку он починил, но долго она не протянет. Экспромтом рожаю идею переложить все из более тяжелого Пашиного рюкзака в Ольгин и наоборот. Пока все вываливается на обочину и перемещается, неугомонный (или выспавшийся) Леня лезет в лес за ежевикой. Оттуда он выскакивает шеметом и приносит с собой тучу уже забытых нами комаров, сразу же начавших грызть всех без разбора прямо на солнцепеке. Мы приносим Ленчику нашу трогательную признательность. Комаров это не трогает. Приходится убивать. Комаров.

Ольга проявляет первые признаки нервозности, покрикивая на Пашу по поводу технологии перепаковки рюкзаков, и заявляет, что вообще, срочно нужно идти, пока ей идется, потому что она себя знает. Потому что с недосыпа у нее завод в час дня кончится. В ответ, естественно, дружный хор полезных советов о смене батареек и о пользе пользования ``энерджайзером''.

Перепаковались. Пошли. Это самый нудный и однообразный участок пути. Его протяженность --- более четырех километров. В километре--полутора слева тянется гряда высоких барханов. Между ними и дорогой --- распаханные пологие барханы, на которых пытались высаживать сосны, но почти все они засохли. Следами этой деятельности являются хаотически разбросанные одинокие сосенки примерно метровой высоты. Справа у дороги стоит стена леса. Дорога где глинистая, а где и из разбитого песка. Хорошо хоть подъемов почти нет. Глазу зацепиться почти не за что. Идешь и идешь, а вокруг ничего не меняется. Это тяжело психологически --- на уровне подсознания возникает ощущение, что идешь на месте. К тому же нигде нет тени, и все четыре километра солнце печет маковку.

Топаем. Ольга спрашивает, по этой ли дороге мы будем идти. Получив подтверждение, увеивается вперед. Упругой, пружинистой походкой. То есть напрягая ноги. Паша, как джентельмен, составляет ей компанию. Это она зря. Когда идешь далеко с грузом, ноги нужно беречь. Нельзя рвать жилы. Порвать--то, конечно, не порвешь, но потянуть сухожилия или мышцы можно. Но никому не нужно.

Топаем своим темпом. ``Майки лидеров'' мелькают метрах в ста пятидесяти впереди. Практически не удаляясь. Однако нужно делать привал --палатка долго без отдыха идти не позволяет. Вся штука в том, что с ней на плече даже простоять долго не получится --- спина заболит. Кроме того, место удобное --- большой куст, дающий хорошую тень. Насколько я помню, другая ближайшая тень не скоро. Приваливаемся, закуриваем. Лидеры тоже останавливаются, сваливают вещи. Ольга подходит к нам и тоже приваливается. Отдыхаем. Собираемся вставать, приходит Паша. Объясняем ситуацию, он просит посидеть еще чуть--чуть в тенечке. Еще по сигарете.

Снова идем, подобрав по дороге вещи ``лидеров''. ``Лидеры'' больше не лидируют. Идем гуськом, походка как у лыжников --- под ногами снова песок. Идти тяжело, и дело тут не в дороге. Когда мы (в другом составе) ходили в обратном направлении, мы делали этот же участок ``на ура'' без единого привала. Просто мы ``убиты'' вчерашними и сегодняшними барханами и бессонной ночью.

Еще короткий привал прямо на обочине, и опять идем. Справа между деревьями --- вода. Это затон Клешни. С извилистыми берегами, с темной застоявшейся водой, с деревьями, живыми и мертвыми, стоящими в этой воде, с кувшинками и с ряской. Народ критически осматривает эту картину и делает единодушный вывод: ``Дрянь озеро...'' Я вспоминаю, сколько здесь рыбы и уток, и молча ухмыляюсь в усы.

Опять под ногами песок, а справа лес. Хочу подняться с дороги на целину --там трава, там песок не такой сыпучий. Для этого нужно преодолеть сорокасантиметровую ступеньку. Ставлю ногу, переношу вес. Кустик травы вместе с песком уезжает из под ноги, позорно грохаюсь на колени. Палатка по инерции идет вниз, таща перед собой мою голову. Чудом не клюю мордой в песок. ``Давайте поиграем в страусов!..'' Кто--то, по--моему Ольга, снимает палатку с моей шеи, после чего я получаю возможность выпрямиться. Сразу же взваливать эту хрень обратно --- выше моих сил. Спонтанный привал...

Перекурили. Идем. Теперь уже только по песку. Но осталось не так уж и много --- справа в деревьях потянулось озеро Верхнее Песчаное. Дорога впереди взбирается на высокий, но пологий бархан. Сворачиваю к озеру на симпатичную полянку и объявляю привал поприличнее с нормальным отдыхом для ног. Нам предстоит преодолеть два песчаных подъема, после чего мы спустимся в пойму озера. Уже Нашего озера. Куда мы собственно и идем. А однообразный участок пути кончился.

Народ с удовольствием развалился на зеленой лужайке. Озеро В. Песчаное --вполне приличное. Правда напротив места, где мы разлеглись, полно кувшинок, но зато на соседней лужайке и трава позеленее, и вода почище, и обычно чай я там кипячу. Но сейчас мы чай кипятить не собираемся, а там коровы. Около десятка. Они недоуменно таращатся на нас своими большими глазами. Даже жевать от изумления перестали, бедолаги.

Ольга опять объясняет, что у нее скоро кончится завод. Я опять объясняю, что сейчас будет трудный переход и нужно дать ногам отдых. Остальные опять предлагают ``энерджайзер.''

В конце концов собираемся идти. Берусь за рюкзак. Лопается второй ремень, застегивающий клапан. Первый лопнул сразу за Синими Талами. Вот уж точно, Поход Рваных Ремней. Ковыряю новую дырку охотничьим ножом. Застегиваю. Решаю отрезать бесполезный уже рваный хвост ремня. Режу. Меня неожиданно кусает комар. Подло, из--за угла. Дергаюсь и режу. Палец. Себе. С нами Оля. Сказать ничего нельзя. Молча облизываю грязный палец.

Все, топаем. Мимо коров, которые так и не поняли, кто мы такие и откуда взялись. По дороге. Вверх, на бархан. Это длинный бархан, вытянутый вдоль озера. По его гребню проходит дорога. Вершины растущих у озера деревьев почти вровень с этим гребнем. И у этого бархана очень крутой склон к озеру. Поэтому прямо с дороги шикарный вид на озеро сверху. А если сидеть прямо на дороге в сумерках, то утки пролетают прямо над головой. И очень много. И очень низко. Да что там говорить... Лучше идти.

Поперек гребня низина, за ней второй подъем. Восползли. Вот она, перед нами, пойма озера Лубняки. Показываю сосны, растущие через озеро от того места, где у нас будет постоянный лагерь. Виден берег!!! Но пока далек. Показываю деревья над дамбой, отделяющей наше озеро от ерека, соединяющего его с Доном в период разлива. Или озера. Вообще--то, это все одно озеро, но поскольку его различные участки выглядят очень по--разному, им присвоили отдельные названия --- Малое Лопатино, Большое Лопатино, Лубняки, на которых будет наш постоянный лагерь, и, наконец, самый дальний от нас сейчас, но самый ближний к базе охотхозяйства конец озера --- Садки. Когда--то давно по этой цепи озер проходила старица Дона. Впоследствии, из--за вращения Земли, русло сместилось на Запад. Лишь в периоды очень сильных разливов Дон вспоминает свои старые привычки, и тогда эта цепь озер, или озеро --сам черт ногу сломит, --- превращается в широкое, метров в шестьсот, русло с достаточно быстрым течением, а территория, на которой расположены постройки охотничьей базы и примыкающего к ней лесхоза --- в остров с максимальной шириной метров в четыреста пятьдесят. Последний такой разлив был в 95--ом году. Но это лирическое отступление, а нам уже пора идти. Следующий привал сделаем на дамбе. Вперед!

Но до дамбы мы не дотянули метров триста пятьдесят. Сзади доносится свист. Поворачиваемся. Леня и Ольга изрядно отстали. Леня машет рукой, чтобы мы остановились. Ольга еле ковыляет, сильно хромая на левую ногу. Сваливаем с себя поклажу, садимся, закуриваем, ждем. Подошедший Леня тоже снимает рюкзак и объясняет, что Ольга потянула ногу. Ситуасьен, как говорят французы. До места еще километра три. Подходит Ольга. С нее снимают рюкзак, она отходит в сторонку, садится на обочину и скрючивается, обхватив ногу руками. Так и сидит. Долго сидит. Очень долго сидит.

Ясно. Сел ``Энерджайзер.'' Совсем сел. Она так сидит не потому, что в такой позе нога болит меньше. Потянутая нога меньше болит, если ее вытянуть, да еще куда--нибудь чуть--чуть вверх --- на рюкзак, например. Она так сидит потому, что ей хочется, чтобы ее пожалели. Потому, что она первый раз в таком походе. Потому, что она не знает --- когда человеку трудно, его ни в коем случае нельзя жалеть. Иначе он себя тоже начнет жалеть. И совсем расслабится. И уже точно не сможет идти. Когда трудно невмоготу, нужно злиться. На себя. На других. На рюкзак. На палатку. На комаров. Но обязательно молча. И перекачивать адреналин в мышцы. И на адреналине идти. Но это нужно уметь. И приходит это умение только с опытом. А первый поход был у всех. И если в нем был опытный старший, то он никого не жалел. Поэтому и я не буду. А буду думать, как выходить из положения с максимальным педагогическим эффектом. Пусть парни тоже пошевелят мозгами и проявят инициативу.

--- Ну что, войска... Даю вводную! Один боец ранен и передвигаться не может. Есть такой вариант --- один остается здесь с Ольгой, остальные топают дальше. Потом двое налегке возвращаются за оставшимися.

Даю секунд тридцать--сорок на усвоение информации и оглашаю минусы:

--- При этом лагерь мы будем разбивать вообще непонятно когда, чуть ли не потемну... А тем, кто вернется, прийдется пройти девять километров, из них шесть дополнительных...

Все молча сопят. Шесть дополнительных --- это круто. Особенно в том состоянии, в каком мы все сейчас.

Есть, конечно, еще вариант, но мне хотелось, чтобы они сами до него додумались. Ситуацию спасает Ленчик, что и ожидалось, предлагая именно этот вариант:

--- Короче, распределяем ее вещи. Я рюкзак возьму, если у меня кто мой спальник заберет. А налегке Ольга дойдет. Дадим ей гитару и пустую канистру.

В плане походов Леня очень правильный мужик. Он всегда знает, что нужно делать. И делает это. Без понуканий и даже без намеков. И даже других застраивает. Причем успешно. При таком сержанте командир может ночью спать спокойно. Но сейчас не ночь.

Заметив, что у нас нечто вроде сходки или толковища, к нам ковыляет Ольга. Врубается в происходящее и начинает возмущаться в том ключе, что она сама дойдет, что не надо забирать рюкзак и т.д., и т.п.

Понятно. Сплошная диалектика. Единство и борьба усталости и самолюбия. Значит мне пора переходить к отрицанию отрицаний. То есть сказать командирскую речь. Говорю:

--- Так, тут вам не там! Капризы остались дома! Цыц, Малявка! На этой шхуне пока я капитан! Доктор сказал в морг, значит в морг! Приказано отдать рюкзак --- отдай! У нас военные учения! Зарница! Транспортируем раненного бойца! Дай мужикам возможность почувствовать себя крутыми! Все! Дискуссия окончена!

Дискуссия окончена. Обиды оставим до разбора полетов. Потом. А сейчас Леня производит перераспределение материальных ценностей, до того находившихся у Ольги за спиной.

В разгар этого действа слышится бурчание мощного дизеля, и через дамбу в пойму вплывает ``Урал'' с высокими бортами кузова и с прицепом для тюков прессованного сена. Это ``Урал'' лесника Шоты. У народа в глазах загорается надежда. Наивные. По дороге мы не видели ни одного брикета сена. Значит ``Урал'' свернет. А свернет в двустах пятидесяти метрах от нас. Потому, что поворот там. Сворачивает.

Паша предлагает:

--- А может покричим?

--- Бессмысленно. За ревом дизеля, да с такого расстояния...

--- Ну, может помашем?

Паша тоже устал. Ему хочется доехать. Это очень понятно. Но Паша забыл, что мы отдыхаем. Как ни смешно это в данный момент звучит. А Шота работает. У Шоты около семидесяти быков. И их всех нужно зимой кормить. Сеном. Когда я видел Шоту Гурамовича неделю назад, у него были ярко красные глаза. Потому, что он убирает сено и днем, и ночью. Потому, что кровь из носу, сено нужно успеть убрать до дождей. Иначе оно сгниет. И быки зимой подохнут. От голода. А если мы даже сейчас никуда не пойдем и заночуем прямо здесь, никто не умрет. Тем более, от голода. Втулять все это городскому Паше, не знакомому с превратностями сельского хозяйства, у меня сейчас нет ни сил, ни желания.

--- Паша, а с какой стати он должен нас возить? Он же работает!

--- Ну, может все таки отвезет?

Молча одеваю рюкзак, расправляю лямки, берусь за палатку.

--- Go!

Топаем. Привальчик получился, блин! Сплошная армейская педагогика...

Дорога петляет по выжженной солнцем желто--серо--зеленой степи между отдельными группами кустов и деревьев. После очередного поворота она выводит нас на зеленую луговину и пересекает ее поперек изящной двухсотметровой дугой. Эта дуга упирается в пару пирамидальных тополей и несколько деревьев пониже. Справа и слева от них камыши. Дамба! Рубикон перейден!

Сразу за дамбой сворачиваем по дороге налево и снова идем между островками низкорослых деревьев и кустарника. Справа над нами возвышаются наши любимые (а, может, для кого--то уже и ненавистные) барханы, а слева свозь кусты и деревья видны камыши сначала протоки, затем сплошной массив камышей озера Малое Лопатино. Это самое утиное место. Из мелких плесиков, скрытых в камышах, уток не выкуришь даже сплошным прочесыванием силами дивизии. А если выкуришь и подстрелишь, то потом не найдешь. Очень хорошо, что есть такие места, где живность может спрятаться от человека. Иначе она давно бы уже перевелась.

Далеко от дамбы отойти не удается. Доставшийся Паше Ольгин спальный мешок, притороченный снизу рюкзака, медленно и печально начинает отвязываться. Сначала отвисает все ниже и ниже, затем некоторое время волочится одним торцом скатки по земле и, наконец, падает. Снова вынужденный привал...

Пока Паша ликвидирует последствия катастрофы, поджидаем остальных. Первым к нам присоединяется Дима, затем показываются ковыляющая Ольга и до отказа навьюченный Леня. При одном взгляде на последнего ассоциативно приходят на ум слова ``мул'' и ``верблюд''. Хотя, если честно, живого мула я никогда не видел.

Курим. Жарко. Очень. Мне тоже уже в полной мере хорошо --- всерьез прихватывает мотор, из--за чего потеть просто не перестаю. А в сапогах в полный рост ощущаю как минимум четыре мозоля--водянки. Последствия утреннего эксперимента со снятием сапогов. Без оперативного хирургического вмешательства тем же охотничьим ножом завтра я просто не смогу ходить. Вы читали медицинские советы ни в коем случае не вскрывать водянки? Вот и не вскрывайте. Ни в коем случае! Но и не ходите. Просто не сможете...

Но места--то уже не просто знакомые. Родные это для меня места! Поэтому у меня что--то вроде второго дыхания. Ребятам в этом смысле тяжелее. Рассказываю, что как только прийдем, искупаемся. В мокрой, прохладной водичке. На песчаном пляжике. И чайник закипятим. А до всего этого благолепия осталось всего лишь два перехода.

--- Go!

Проходим мимо нашей былой охотничьей стоянки между Малым и Большим Лопатиным. Валяется консервная банка, по которой дали выстрелить Антону Безбородову, лежат натащенные нами дрова для костра. Показываю все это идущему рядом Диме. Хорошие, все таки, это места. Правильные. Сюда можно вернуться через дюжину лет, снять с ветки забытый тобой же стакан, помыть его и вернуть в домашнее хозяйство. Скажите, в городе провисит стакан двенадцать лет на ветке?

Пересекаем полосу кустарника, более всего похожую на лесопосадку, и перед нами во всем великолепии открывается плес Большого Лопатина. Это квадрат со стороной метров в восемьсот, мы подходим к нему с угла. Я помню, как этот плес на моих глазах год от года заростал камышом, и я уже всерьез начал грустить по поводу необратимого заболачивания такого красивого озера. Однако разлив 95--го года тщательно промыл озеро, унес ил и корни камышей. Сейчас на плесе даже уткам спрятаться негде --- полоса камышей вдоль берега не шире двух метров. Только на одной стороне этого квадрата густо растут деревья, и мы как раз идем по плотной хорошей грунтовой дороге в тени верб в полтора--два обхвата, любуясь плесом. Ну, по--крайней мере, я любуюсь. К сожалению, в данный момент на нем не плавают лебеди, иначе точно все бы любовались. С озера дует свежий ветерок. Он здесь практически всегда дует. Каприз неравномерности нагрева--остывания песков на той стороне, глины в пойме и водных масс озера и близко расположенного Дона. Становится немного прохладнее и значительно легче.

Пройдя мимо плеса, попадаем на развилку дорог. Налево ведет колея, идущая по берегу озера, направо на песчаный бархан поднимается прямая дорога на базу охотхозяйства, прямо --- самый короткий путь к нашей стоянке. Но по песку. Но тоже, сначала на бархан. Привал. Ждем растянувшуюся колонну.

Собрались. Сказать, что вид у всех взмыленный, это все равно, что ничего не сказать. Особенно ``хорошо'', конечно, Лене. Напоминаю первоначальный замысел мероприятия --- пеший переход от Калача до Песковатки. Народ нервически хихикает.

Всех волнует, далеко ли еще топать. Шестьсот метров. Предлагаю не растягивать удовольствие и покрыть их одним решающим броском. Или ползком.

--- Go!

Шаркающей походкой --- так легче идти на подъем по песку, --- поднимаемся по дороге на бархан. Неподалеку от себя ощущаю только Диму. У остальных ``энерджайзеры'' подсели конкретно. Кроме Лени. Ему я один раз сказал, что он пойдет замыкающим. Когда еще выходили из Песковатки. С тех пор он идет замыкающим. Вообще то, последнему труднее всех. Психологически труднее. Поэтому замыкающими ставят самых надежных. Гордись, Леня! Если тебе сейчас до этого...

Справа от дороги барханы распаханы и заросли высаженными низкорослыми соснами и акациями. Налево и назад от нас к углу большого плеса уходит полоса леса. Слева целинные барханы, поросшие чебрецом. Доходим до следующей полосы леса, идущей налево и вперед. Сразу за ней сворачиваю на целину и иду вдоль этой полосы. Четыреста метров до лагеря...

Справа полоса леса, слева акации, высаженные параллельно этой полосе. В эту полосу мы и ходим за сушняком. Рассказываю это Диме. Он молча впитывает информацию. Если честно, мне тоже уже в лом говорить.

Посадка справа заканчивается. Впереди справа целинный чебрецовый бархан, из которого торчит полутораметровая ржавая железяка. Это остатки весов, на которых рыбколхоз в былые годы завешивал улов. Отклоняемся от полосы леса, идем прямо на весы. Двести метров до лагеря...

Спускаемся от весов с бархана, забирая все правее. Прямо перед нами плес озера Лубняки. На той стороне озера желтеют высокие голые верхушки барханов, кое--где над ними темная зелень высоких сосен. Выходим на дорогу, идущую вдоль озера. Сто метров до лагеря...

Дорога становится песчаной и начинает забирать вправо, огибая треугольный лесок, угнездившийся на мысе. Сапоги проваливаются почти по щиколотку. Последний довесок кошмара. От дороги резко уходит влево ответвление в лес. Сворачиваю. Лишь бы на нашей стоянке никого не было! Пристально и подозрительно оглядываю поляну. Ура! Никого.

Все. Пришли. Сваливаю с себя вещи. Дима с видимым удовольствием делает то же самое. На поляне, затененной большими дубами, приятно прохладно. Тихо шелестят листья в кронах тополей. Снимаю камуфляжную куртку, вешаю на сучок дубка. Разгоряченное потное тело приятно холодит легкий ветерок. Закуриваю, сажусь. Ляпота!

На въезде в лагерь появляется Паша. Останавливается на развилке в недоумении. Машем ему, чтобы шел к нам. Вскоре присоединяются и Ольга с Леней. Сваливают с себя поклажу. Все покрыты красными пятнами, мокрые от пота и пока молчаливые. Восстанавливают дыхание.

Поздравляю всех с прибытием. Показываю, где пляж. Достаю чайник. Великий Переход завершен. Начинается новый этап походной жизни.

Волгоград, август 1999 г.

Content

Мусцевой Виктор
Переход