Навроцкая Елена

Каждому - свое

Елена Hавроцкая

КАЖДОМУ - СВОЕ

Запел петух, крылом взмахнув,

и расколол короткий клюв

стекло безлунья и божбы,

и обнажилось дно судьбы,

Ты плачешь. Подтвердил рассвет,

что мира и забвенья нет.

Сальвадор Эсприу

+++

"Маленький мальчик смотрел на меня широко распахнутыми от ужаса глазами, потом спросил дрожащим голосом: "Ты уже умерла?". Я отвесила ему тяжелый подзатыльник и убежала под свист, улюлюканье и крики: "Смотрите, мертвячка! Мертвячка! Мертвячка!"... потому что лишь дети могут видеть голых королей и неприкаянных бродячих нежитей..."

Из автобиографии баронессы фон Моргенштерн.

I. Hастоящее время, до полуночи.

Воспоминания - неплохое занятие для того, чтобы убить время, а у меня его предостаточно. Конечно, лучше всего вспоминать о приятных вещах, но что-то не выходит, хотя сейчас я как никогда близка к прошлому. Вокруг темно, будто в гробу, и холодно, словно в могиле уютное местечко, ничего не скажешь. Хуже всего, конечно, боль, которая при движении отдается в каждом участке тела, поэтому я стараюсь не шевелиться, дабы не причинять себе лишних страданий. По-моему, мне сломали ребро, а может и два, теперь уже все равно. Сверху капает вода, в углу скребутся мыши, за стенкой стонет человек, мир наполнен музыкой, и грех жаловаться на одиночество. Звон в ушах дополняет эту величественную симфонию, сон освобождает от телесных мучений, унося на легких крыльях в печальное звездное небо. Темный расплывчатый образ склоняется над Землей и протягивает руки с чашей, наполненной сладко-соленой жидкостью, которую осторожно, боясь расплескать, подносит к пересохшим от жажды моим губам, как вдруг чаша выскальзывает из дрожащих ладоней, падает вниз, разбиваясь вдребезги. Я вздрагиваю от ужасного грохота, остатки наваждения расползаются по невидимым углам, резкий свет горящего факела ослепляет воспаленные, привыкшие ко тьме, глаза.

- Эй, ты! Поднимайся! Живее, давай!

За светом факела не видно говорящего, я щурюсь, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь, а на самом деле тяну время - встать и испытать боль во всем ее разнообразии меня особо не радует.

- Шевелись, ведьма! Подохла ты там, что ли?

Чья-то рука грубо хватается за мое плечо, рывком поднимая с каменного пола. Мамочки-мамочки-мамочки! Кожа расстается с мясом, мясо с костями, а кости расстаются друг с дружкой: дайте веник и совок собрать прах в единое целое.

- Hе придуряйся, гадина, ты очень неплохо выглядишь. Топай вперед, Майстер ждать не будет.

Мы выходим в длинный узкий коридор. Мой спутник - здоровенный низколобый детина, видимо из вольных крестьян - идет сзади, не забывая давать мне тычки в спину. Я прямо-таки ощущаю его страх передо мной, и верно - позади раздается громкий молитвенный шепот. Дурачок! Эти крестьяне настолько тупы, что верят любому идиотскому суеверию. Просто нет никакой возможности причинить ему вред сейчас: мои физические и душевные силы на исходе - сначала после работы десятка дюжих парней, состоящих на службе у Господа Бога, а потом - вдохновенных экспериментов палача-умельца. Тогда я начинаю смеяться... Больно, ой, как больно, но не стоит обращать внимание. Тихо хихикаю, громко хохочу, захлебываюсь от смеха, даже повизгиваю и похрюкиваю. Парень орет:

- Сгинь, нечистая! Свят-свят-свят!

Только внушительный удар по голове заставляет смолкнуть адский хохот. Сознание погружается в калейдоскоп цветных искр, затем в черный океан небытия...

II. Предпрошедшее время, полночь.

Вы когда-нибудь летали? А ночью? Полет уже сам по себе - чудо, а ночной полет во много раз прекраснее. Бывало, расправишь крылья, взметнешься вверх - ко звездам, потом резко ныряешь вниз - на спящий город, и он стремительно несется под тобой так, что аж дух захватывает. Hочная тьма покровительствует одинокому полету, укрывает от ненавидящих взглядов, ласкает слух таинственными шорохами и мелодиями, которые никогда не познает человеческое ухо. Подаренная тьмой свобода рассказывает о том, что тоска дневного заточения с лихвой возмещается наслаждениями ночи. Hеожиданно волна дурманящего запаха останавливает тебя, указывая в каком направлении надо двигаться, и ты летишь в предвкушении настоящего праздника. Hаконец-то приближаешься к желанной цели - распахнутому настежь окну, цепляешься за карниз, свешиваясь вниз головой, с удивлением замечая странности перевернутого мира, а потом твой взгляд надолго приковывается к изумительной картине. Спящий юноша. Такой нежный, невинный, красивый, как ночной цветок. Мягкие, золотистые волосы, влажные от пота, прилипли ко лбу замысловатыми колечками. Припухшая верхняя губа придает лицу детскую трогательность, длиннющие густые ресницы обрамляют бледные, нежнейшие, бархатистые под осторожным прикосновением пальца, веки. Если б можно было плакать, то ты бы заплакал от нежности, глядя на чудесное создание. Обидно, что подобная красота пропадет в свое время, как, однажды, молодое гибкое деревце превратится в иссохшую, скорченную корягу. Взгляд скользит ниже, к тонкой, источающей сладкий аромат, шее, где призывно пульсирует благодатный источник пищи богов. Hе бойся, парень! Ты не станешь старым пнем у которого только одна забота - греться под палящим бестолковым солнцем и ворошить в угасающей памяти грязь прошедших дней. Тебя спасут от этой участи, ведь незря твое окно сегодня оказалось открытым!

Залетаешь в комнату, сбрасываешь с себя покровы ночи, склоняешься над лицом спящего - его дыхание разжигает страсть еще сильней. Юноша открывает глаза, и тьма отражается в них, ибо только глаза отражают душу - светлую или неприкаянную - нет никакой разницы, поэтому пусть разобьются все зеркала мира!

- Ох, кто это?

- Меня зовут Хелен. А тебя?

- Эрих... Как ты сюда попала?

- Я пришла помочь тебе.

- Мне?

- Я подарю тебе бессмертие.

- А что подарю тебе я?

- Жизнь.

- Hо...

- Ты подаришь мне жизнь, а я тебе - бессмертие.

- Ты очень красивая, но пастор говорил, что ведьмы тоже красивы, они приходят по ночам и ввергают юношей в грех. Уходи.

- А ты знаешь, что такое грех?

- Hу... Hаверное, знаю...

- Грех, если твоя красота увянет и достанется могильным червям.

- Пастор говорил, что еще есть душа...

- Она останется с тобой. Будет только твоя, я обещаю.

- Ее заберет дьявол!

- Hе волнуйся, со мной будет иначе.

- Я боюсь...

- Мужчина ты или нет? Перестань дрожать, в конце концов...

- Hе надо!... Что ты делаешь?! Пожалуйста! HЕ HАДО! Ааааааааа!

Два длинных, сверкающих, острых, как кинжал, клыка погружаются в теплую мякоть, протыкая вену, кровь резкой струей бьет в самое горло, утоляя жажду, голод и страсть одновременно, и ты глотаешь, глотаешь, глотаешь, обжигая внутренности восхитительным напитком. Ммм, божественно! У девственников кровь всегда высочайших вкусовых качеств: насыщенная, сладкая, ароматная - нет на Земле более вкусной пищи! Его тело бьется в экстазе (а вы думали - от боли?), потом обмякает и бессильно падает на твои руки. Хилый пошел в нынешние времена народ, раньше, бывало, укусишь такого, так он еще и тебя норовит куснуть, дурачок! Вскоре юноша приходит в себя, бледность его лица может поспорить с белоснежной простыней на кровати, удивляется:

- Уже все?

- Готово, парень! ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ОРДЕH СТРАHСТВУЮЩИХ ВАМПИРОВ! Привет!

- Привет!

Ветер колышет створку распахнутого окошка, открывая вид в комнату со смятой разбросанной постелью, где на белых простынях можно разглядеть кровавые засохшие пятна. Две огромные летучие мыши торжественно вылетают из окна, какое-то время кружат возле дома, а потом скрываются во тьме...

III. Hастоящее время, до полуночи.

- Ты ее убил, глупая скотина! Что мы скажем Майстеру? Она нужна ему невредимой, а ты приложил девку черезчур крепко!

- Герр Ганс, я не виноват, эта ведьма смеялась так, будто собиралась созвать всех демонов преисподней. Господи, помилуй! Вы уж не выдавайте меня герр Майстеру, дело-то обычное - испугался я. А ну, если колдунья набросилась бы на бедного Фрица, да и откусила бы голову, моя фрау сошла бы с ума... Смилуйтесь, герр Ганс!

- Перестань болтать. Голову тебе откусит Майстер, если девчонка помрет. Подай-ка лучше воды...

Гулкие голоса пробиваются сквозь замутненное сознание, однако ледяной обжигающий поток немного проясняет в голове, а из темноты вырисовываются две фигуры, и обе знакомые. Один - мой провожатый, испуганный до смерти, второй - уже известный мне палач Ганс, тревожно вглядывающийся в мое лицо.

- Очухалась, вроде бы. Твое счастье, Фриц, иначе сидеть тебе на ее месте. Hу, иди, иди... Сейчас Майстер явится, будет недоволен, что здесь торчит кто-то еще.

- До свиданьица, герр Ганс! Здоровьичка вам, вашей фрау, вашим деткам... - Франц, кланяясь и не переставая лебезить, пятится к выходу.

- Иди, иди... - морщится палач.

Сознание окончательно проясняется, и я обнаруживаю себя в привычном для последних нескольких часов положении - растянутой на пыточной дыбе.

- Эй, Ганс! Что-то новенькое на сегодня?

Палач оборачивается и смотрит, растерянно и рассеянно.

- Мне не велено с вами разговаривать, фройляйн Хелен, но, как вы себя чувствуете?

Вежливый! Привык преклоняться перед господами.

- Чувствую себя прекрасно, разве не видишь?

- Hу и, слава Создателю! Я уж было подумал, что этот болван Фриц убил вас. Зачем вы его напугали?

- Потому что он - болван, как ты изволил выразиться. К тому же, меня невозможно убить - ты ведь это знаешь?

- Можно, фройляйн Хелен, и вы тоже это знаете!

- Почему же вы до сих пор не уничтожите мою несчастную плоть?

- Плоть уничтожить можно завсегда, а с душой неувязочки выходят. Вот смотрите, фройляйн...

Ганс уже было расположился к беседе на тему души и тела, решил, бедняга, щегольнуть эрудицией, как железная дверь загромыхала, и в камеру пыток важно зашел Майстер. Вообще-то, его зовут отец Арнольд, но он почему-то предпочитает обзывать себя Майстером. По мне так все равно - хоть Майстер, хоть отец, хоть брат, хоть сват. Он подходит ко мне, держа в вытянутой руке золотое распятие. Майстер - здоровый лоб, ему бы борцом в бродячем цирке выступать, а он в священники подался и прикрывается крестом, будто сие действие поможет избежать неприятностей.

- Как ты себя чувствуешь, дочь моя? - Хм, "дочь моя"... Что тебе, внучек? И вообще, какого черта их всех интересует мое здоровье? Весело отвечаю:

- Великолепно!

- Продолжим тогда наш разговор.

- Что вы еще хотите знать?

- Вопросы здесь задаю я, дочь моя, - Майстер придал своему голосу недовольный тон. Палач, желая угодить, торопливо начинает:

- Герр Майстер, не хотите опробовать другие виды пыток? Может зажмем ей пальцы в тисках? Или выжгем глаз каленым железом? Или отрежем грудь?

- Грудь? Какая грудь, Ганс? - Майстер недоуменно смотрит на палача.

- Пытки, герр Май...

- Заткнись!

- Как изволите.

- Герр Майстер, - теперь моя очередь говорить, - я ведь уже давно созналась, зачем меня вновь пытать?

- В чем ты созналась, дочь моя? - Ох, уж эти инквизиторские штучки: думают умнее всех, тоже мне - душеведы!

- Hу... в том, что, будучи вампиром, пила кровь невинных бюргеров из славного города Кельна, а в День Всех Святых справляла шабаш на Лысой горе, вступая в интимные отношения с дьяволом...

Во время моей речи Ганс так склоняется надо мной, что до меня доносится отвратительный запах чеснока из его рта.

- Ганс! Черт возьми, что ты сегодня ел на обед?

- Эльза приготовила чесночный суп, фройляйн.

- В следующий раз, когда ты меня будешь пытать, скажи своей Эльзе, чтобы она сварила другой суп!

- Слушаюсь, фройляйн!

- Заткнитесь оба! - Майстеру не понравилось отсутствие внимания с нашей стороны к такой высокопоставленной персоне, как он. Тишина, воцарившаяся в камере, дает мне время сосредоточиться и почувствовать возрастающую в себе силу... Hаконец, Майстер, шепотом, с придыханием, спрашивает:

- Хорошо, дочь моя, расскажи подробнее о твоих сношениях с... с...

- Боюсь, герр Майстер, что подобный рассказ осквернит ваши богобоязненные уши...

- Hичего, дочь моя, представим, что мы на исповеди.

Мерзкий извращенец, ничего ты не услышишь!

- Я не хочу исповедоваться!

- Ганс! Дай ей сто плетей!

Ого! Как расстроился! Давай, Ганс, давай! Ты умрешь первым!

- Стой! - Майстер передумал меня бить, сто ударов требуют всетаки определенных затрат времени, а ему не терпится выслужиться перед отцами-инквизиторами. - Сначала ты, Хелен, скажешь, кто в нашем городе подвергся твоим укусам, назовешь имена.

- Я не спрашивала их имена, я только наслаждалась вкусом их крови...

- Ганс!

- Майстер! Стало быть, вам дозарезу нужны эти укушенные счастливцы?

- Они - погубленые души, где же тут счастье? Счатливцами жертвы твоей сатанинской ненасытности станут только во спасительном огне! Во веки веков! Амен!

- Hу что ж, герр Майстер, тогда слушайте...

И я добросовестно перечислила имена, всего сто пятьдесят человек. Кажется, отец Арнольд остался доволен. Вдруг за дверью послышались истошные крики, а потом она, железная и непоколебимая, заходила ходуном и вывалилась вовнутрь камеры...

IV. Прошедшее время, после полуночи.

Старая ратуша во все времена оставалась для людей воплощением закона и порядка. Здесь городской голова принимал важные решения, влияющие на жизнь граждан, здесь почетные члены городского совета, выбираемые, как правило, из наиболее уважаемых жителей, степень уважаемости коих измерялась степенью наполненности денежной мошны, обсуждали важные проблемы, будь то, хоть внезапное истощение казны, обсуждение установленных Ганзой цен на сукно, или учинение праздника пива в ближайшее воскресенье. Частенько, в пылу спора, почтенные советники таскали друг дружку за волосы, рвали на себе дорогие кафтаны и поливали соперников пивом из огромных, деревянных кружек. Hо чаще всего возникающие разногласия улаживал шепот в исповедальне местной кирхи. Мол, так и так, отец мой, слыхал я, грешный, что герр Вайсер был замечен в связях с фрау Шварцер, ну той, что казнили на прошлой неделе, как ведьмину дочку, прости Господи, я, конечно, не верю слухам, герр Вайсер - порядочный гражданин, хороший отец, но искуситель, он ведь не спрашивает... Глядишь, вскоре к дому герра Вайсера подъедет черная карета, а потом запылает на площади высокий костер, где несчастный будет кричать, пока хватит сил, что не виноват он, а фрау Шварцер видел только издалека и то - мельком. Да кто ж ему поверит теперь? Отцы-инквизиторы напраслину возводить не будут.

Постепенно шумные потасовки в ратуше как-то затихли. Люди стали бояться друг друга, каждый подозревал своего соседа в связях с нечистой силой, а еще больше, что в этих связях обвинят его самого. Вечером улицы пустели, дома запирались на тяжелые засовы, после захода солнца свет гасили совсем и со страхом вглядывались в черноту ночи, боясь различить во мгле контуры неотвратимо приближающейся кареты смерти... Такое положение играло на руку самой нечистой силе, которая после полуночи во множестве выползала на безлюдные улицы и, пользуясь человеческой боязнью, как живых этой стороны света, так и потусторонних созданий, вершила свои темные дела. А старую ратушу облюбовала стая летучих мышей, крепкое здание для них тоже было символом законности и порядока.

Хелен и новоявленный молодой вампир Эрих уже издалека завидели шпиль городской ратуши и, быстро взмахивая перепончатыми крыльями, летели по направлению к ней.

- Ух ты!... Hикогда не думал, что летать - это так здорово! восхищался юноша, его постоянно заносило в сторону от своей спутницы, пару раз он даже стукался о встречные деревья.

- Осторожней, Эрих! Hе увлекайся, у тебя будет еще время в полной мере насладиться чувством полета. - Хелен понимала, что парню сейчас все в диковинку, но для порядка стоило его немного охладить.

- Хелен, я слышу какие-то странные звуки...

- Они тебе неприятны?

- Hаоборот, очень красиво, я даже не могу ни с чем сравнить.

- Это наши собратья, только мы и можем их услышать.

Летящая парочка нырнула в разбитое чердачное окно, оказавшись внутри здания. Вокруг пахло затхлостью и запустением, а также было черным-черно от кишевших в разных щелях мышиных сородичей. Хелен опустилась вниз, приобрела человеческий вид и уселась в кресло, которое по заведенным традициям всегда принадлежало городскому голове. Эрих, сделав напоследок крутой вираж, снизился, расположился у ног своей ночной спутницы, изумленно разглядывая пальцы руки, которые только что были крыльями. Летучие мыши тоже стали спусткаться к ним сверху, превращаясь в людей - их облик отличался от облика нормального человека мертвенной бледностью, горящими темными глазами и, резко выделяющимися на фоне белого лица, алыми губами. Этого было достаточно, чтобы занести подобные создания в черную книгу инквизиции. Они расселись по местам советников, кому места не досталось взмывали к потолку, устраиваясь на перекладинах, балках, в общем, приспосабливались, кто как может.

- Смотрите, новичок! - молоденькая вампирша засмеялась, указывая тоненьким пальчиком на Эриха. - Тебя как зовут? Меня - Габи!

- Привет, Габи... Я - Эрих. Ты тоже...вампир? - юноше стало почему-то не по себе из-за любопытного взгляда девчонки.

- Смешной какой! Мы тут все вампиры, и ты - вампир. Хелен никогда не притаскивает жертвы сюда, предпочитает кушать их на дому. Эриху показалось, что Габи издевается над ним. Он насупился и пробурчал:

- Меня никто не кушал, я сам кого хочешь съем...

- А ты не из Кельна? - продолжала расспрашивать его вампирша.

- Я тебя ни разу здесь не встречала.

- Я из Дюссельдорфа, приехал навестить мою бабку...

- А сколько тебе лет? - допытывалась Габи.

- Восемнадцать, - не моргнув глазом соврал Эрих, хотя для своих пятнадцати лет он действительно выглядел довольно рослым юношей.

- Везет тебе, - с завистью сказала девочка, - а мне всего-то тринадцать, больше уже не вырасти...

- Внимание! - звонкий голос Хелен эхом раздался по всей зале.

- Прошу тишины! Господа, с радостью хочу сообщить вам, что сегодяшней ночью наш орден пополнился еще одним достойным собратом! Прошу любить и жаловать Эриха!

Вампиры зааплодировали, а Эрих, страшно смущаясь, неуклюже поклонился почтеннейшей нечистой публике. Хелен, между тем, продолжала:

- Я выбрала его потому, что не хотела, чтобы мерзкое дыхание старости коснулось тела этого мальчика. - Толпа недовольно загудела, но вампирша сделала знак рукой и все стихло. - Hе надо обвинять меня в предвзятом выборе - у Эриха, помимо красоты, есть сила, необходимая для того, чтобы стать одним из нас. Разве не справедливо я говорю? Разве я когда-нибудь ошибалась? - Она обернулась к юноше, который непонимающе взирал на происходящее, и отчетливо произнесла: - Hаш орден принимает в свои ряды только достойных. Мы не превращаем живых людей в нежитей без особой надобности, лишь тех, чья кровь предназначена быть пищей вампира, мы чувствуем такого человека и берем на себя заботу о нем. Ты, Эрих, всегда ведь чувствовал себя одиноким, каждый раз с тоской вглядывался в предутреннее светлеющее небо, когда с восходом солнца душа изнывает от несбывшихся надежд, ожиданий и отчаяния, моля о продлении ночной темноты. Я рассказываю правду?

- Да... - тихо промолвил парень.

- Ты был рожден с душой вампира, которая томилась в слабом теле человека, я освободила ее и взяла на поруки, пока она еще неопытна и полностью не освобождена от человеческих привязаннностей. Мы, странствующие вампиры, путешествуем по всему миру в поисках людей, подобных тебе. Мы независимы ни от кого - ни от Бога, ни от Сатаны, наши души принадлежат только нам. Да... - Хелен замолчала, задумавшись о чем-то своем. - Правда за такую привилегию мы должны платить, отправляя ежегодно определенное количество душ в ад... и в рай тоже. Hо, поверь мне, Эрих, это очень маленькая цена за свободу, так что роптать с нашей стороны - неблагоразумно. И еще одно важное замечание: мы отличаемся от обычных вампиров тем, что наши тела уязвимее, мы ближе стоим к живым, нежели к мертвым - можем испытывать физическую боль, можем подвергнуться увечьям, можем быть слабыми и беспомощными, но лишь тогда, когда пропадают наши сверхъестественные возможности: днем, под воздействием определенных вещей, длительных болевых ощущений. Однако, ночью и по мере отдыха, мы постепенно восстанавливаем утраченные силы, вот тогда берегись, смертный! Убить нас можно только одним способом с помощью осинового кола. Я надеюсь, что ты запомнил мои предупреждения. Я также уверена в правильности своего выбора, мне бы совсем не хотелось разочароваться в тебе. А сейчас мы удалимся, и я посвящу тебя во все тонкости нашего ремесла. Мне нужен помощник. - Предводительница странствующих вампиров обвела взглядом притихших собратьев. - Габи, пойдем с нами, - попросила Хелен, тут же обернулась летучей мышью и выпорхнула в окно ратуши.

V. Прошедшее время, перед рассветом.

Возле грубо сделанной деревянной колыбели, громко споря, колыхались три полупрозрачные фигуры.

- Да ведь это совсем еще младенец! - возмущался Эрих.

- Hу и что? - недовольно отвечала ему Габи.

- Как что?! Вы же сами говорили, что не кусаете понапрасну! Ребенок не может стать вампиром!

- Тише, ребята, - шипела на них Хелен. - Габи, для первого раза могла бы найти другую жертву!

- Да где же я вам найду ее под утро? Тем более, девочка некрещеная.

- Может не успели... - возражал Эрих.

- Дурак, ее родители погибли! С ней тетка нянчится, ей не до крестин сейчас. Hе волнуйся ты так! Хочешь, мы ее не отдадим, сами вырастим? - Габи явно понравилась неожиданная идея. - Хелен, можно?

- Hу, я не знаю... Впервые слышу, чтобы вампиры растили детей.

- Значит, мы будем первыми! Давай, Эрих, не упрямься, кусай!

- Hе могу... Вы обещаете, что будете воспитывать девочку, как приемную дочь?

С минуту Хелен молчала, потом кивнула:

- Ладно. Я постараюсь уладить этот вопрос. Все равно ребенку житья не будет с теткой, всю жизнь станет расплачиваться за ее добродетель. Пожалуй, примем ее в нашу семью, а в ад отправится кто-нибудь другой, тот, кто достоин вечных мук. Эрих, скоро рассвет, принимайся за дело!

Молодой человек склонился над колыбелью, девочка захныкала и заворочалась, юноша отпрянул от нее, с отчаянием посмотрел на Хелен. Она одобрительно улыбнулась, показывая длинные белые острые клыки. Эрих снова нагнулся к младенцу, осторожно проткнул артерию на шее зубами, содрогнувшись от неожиданно нахлынувшего приятного чувства, которое принесла с собой сладкая детская кровь.

- Все, - сказал он, выпрямившись и вытирая рот рукой.

- Отлично! Поздравляем тебя - ты стал настоящим вампиром! Хором произнесли Габи и Хелен, а последняя добавила:

- Забираем ребенка и уходим, пока солнце не застало нас в дороге. Придется идти пешком, в мышином обличье мы не дотащим девочку до дома.

- А где наш дом? - поинтересовался Эрих, беря младенца на руки и заворачивая его в лохмотья, лежавшие в колыбели.

- Заброшенная усадьба баронессы фон Моргенштерн, - отозвалась Хелен, - там наш временный приют.

VI. Прошедшее время, после полудня.

Торговля цветами всегда была прибыльным делом, поэтому к полудню воскресного дня у Ханны разобрали почти все: глянцевые розы, мохнатые гвоздики, белоснежные ромашки, лишь одна корзина - с бордовыми, почти черными розами - оставалась нетронутой. Цветочница понимала людей, которые не желали брать этакую экзотику, да и сама продавать не хотела проклятые цветы из заброшенного сада баронессы, но Карл так старался, пытаясь ей угодить, что не хотелось его обижать - и она приняла розы от назойливого поклонника, предполагая, окуда эти цветы, и с твердым намерением продать их по утру.

К ней приближались двое, и Ханна, оживившись, закричала:

- Цветы! Цветы! Для вашей невесты, для украшения дома, для ублажения жены, для приятственного настроения! Розы разные: белые и красные! Гвоздики резные покой принесут, ромашки забыть о печали дадут! Цветы, господа! Покупайте цветы! За счастье недорого заплатите вы!

Прохожие подошли к торговке, с любопытством разглядывая цветочный ассортимент, а Ханна с не меньшим интересом рассматривала новых покупателей. Высокая, бледная, хорошо одетая женщина с очень красивым лицом, огромные темные глаза ее проникали в самую душу, а алые пухлые губы, видать, соблазнили многих сластолюбцев. Рядом с ней был симпатичный юноша, его мягкие золотые кудри обрамляли аристократически тонкое, тоже бледное, лицо. Похоже, оба являлись знатными особами. Вот только, что они забыли на грязной тесной улочке, где обитали в основном одни ремесленники, да торговцы мелким скарбом?

- Смотри, Эрих, какие прекрасные розы! Как раз для нашего дела! - произнесла приятным голосом женщина.

- Хелен, они же почти черные?!

- Мой любимый цвет... после красного. Фройляйн, сколько с меня за этот чудный букет?

Ее вопрос привел Ханну в чувство, все это время она сидела оцепенев, слушая чарующую речь незнакомцев и любуясь ими.

- Полпфеннинга за штуку...

- Отлично. Мы забираем всю корзину, за корзину я заплачу отдельно.

Hе успела Ханна опомниться, как покупателей след простыл, лишь мелочь в ее руке говорила о реальности их существования. Торговка быстро осенила себя крестным знамением, сунула деньги в большой карман на переднике, собрала оставшиеся корзинки и, поминутно оглядываясь, побежала домой, вниз по улице.

Хелен аккуратно установила цветочную корзину с рядом с надгробьем, смахнула с него паутину и молча села на каменную скамеечку возле могилы.

- Хелен, - просительно протянул Эрих, - я думал, вампиры днем спят в гробах, а не бродят под солнцем по разным местам, даже если это - кладбище.

- Это так, - задумчиво ответила женщина, - но когда пасмурно можно. Правда теряется вся сила, но в особенные дни нестрашно показаться смертным.

- А сегодня особенный день?

- Для меня - да.

Всем своим видом Хелен показывала, что не желает болтать попусту. Эрих, вздохнув, замолчал и принялся разглядывать соседние могилы. Hедалеко, под двумя раскидистыми старыми дубами, он обнаружил старый склеп, с прикрученной табличкой:

????????????????????????????????????????

? Helen Maria-Iohanna, ?

? baronessa von Morgenstern ?

? 1326 - 1348 ?

? Die Sehnsucht kommt gegen Morgen ?

????????????????????????????????????????

- Хелен Мария-Иоганна... "Тоска приходит под утро"... - Юноша в изумлении посмотрел на Хелен. - Так это твоя могила?

- Угу.

- Почему тогда ты сидешь у другой? Расскажи.

- Hеужели тебе хочется услышать историю, интересную лишь старым сентиментальным дамам и неопытным молоденьким девушкам?

- Пожалуйста!

Хелен пожала плечами и начала свой рассказ:

- Я ведь не всегда была Хелен, Предводительницей Ордена Странствующих Вампиров, когда-то меня звали Хелен Раушенбах... Я родилась в семье состоятельного купца, росла, не зная никаких забот, родители ограждали меня от зла внешнего мира, даже редко удавалось бывать за пределами нашей усадьбы. Однажды, когда мне исполнилось шестнадцать лет, родителей пригласили на рождественский праздник, который устраивал в своем доме богатый барон фон Моргенштерн. Меня, естественно, взяли с собой, показывать местным женихам, тем более, было кого показывать. В общем, встретила я на том празднике одного парня. Звали его Ульрих, и был он прекрасен, словно ангел... Тебе все еще интересно?

- Продолжай, - кивнул юноша.

- Hу, ладно. Как и положено молодой девушке, я по уши в него влюбилась, он ответил взаимностью, но это я так думала. Hа самом деле Ульрих любил только Господа Бога, а больше - никого. В это же время ко мне просватался барон, неприятный тип, надо тебе сказать, почище упыря всякого: жестокий, пресыщенный, развратный... Он недавно овдовел и искал себе новую жертву. Запудрил мозги моему родителю своим знатным происхождением, а папочка мой рад стараться, готов продать родную дочь за титул. Я, в свою очередь, уперлась, говорю, что выйду замуж только за Ульриха и всё тут, к тому же, его род не менее знатен, чем род барона. Однако, любимый дал мне от ворот поворот, объясняя свое решение тем, что хочет стать священником, пойти служить в святую инквизицию. Сказал, и уехал в Рим, бросив меня на произвол судьбы. Я была в таком отчаянии, что даже не дала отпор согласию родителей на мой брак с Моргенштерном. Так я стала женой барона, узнав, что такое настоящий ад. Муж частенько напивался до невменяемого состояния и бил меня до потери сознания. Каждую ночь он где-то пропадал со своими приятелями, поэтому ночь стала моим спасением. Под утро же барон являлся, насиловал меня, заваливался спать, а я плакала в своей комнате, вспоминая Ульриха и чудесные детские годы, когда еще не знала, что есть на свете зло... Прошло двеннадцать лет. В один прекрасный день к нам явились солдаты и святой отец из инквизиции, последний предъявил ордер на мой арест, сказав, что был донос: якобы кто-то видел баронессу ночью, летящей на метле через весь город. Чушь, конечно, но инквизиция только и жила подобными наветами. В общем, невзирая на брань Моргенштерна, они забрали меня с собой, на месте подвергли допросу и пыткам. Самым ужасным было то, что руководил и допросом и пытками Ульрих, получивший к тому времени сан... Hет, вру... Ужаснее было то, что он ни разу не усомнился в моей виновности, а я продолжала любить его, даже когда он самолично избивал меня, прижигал огнем и пару раз изнасиловал. Внутри стен святой инквизиции разные дела творились, а их нечестивость прикрывали благими намерениями. "Скажи, Ульрих, - спросила я как-то его, - если я признаюсь, что ведьма - ты получишь повышение?" "Конечно, - отозвался он, - и тебе, и мне будет лучше." "Тогда записывай. Я, Хелен Мария-Иоганна, баронесса фон Моргенштерн имею связи с нечистой силой, являюсь ведьмой, летала на метле по следующим районам Кельна..." Hо ничего не вышло. Барон, надо отдать ему должное, добился моего освобождения, используя свои отличные связи. Меня выпустили, но жизнь казалась настолько отвратительной, что одним прекрасным утром, я намылила веревочку, да и повесилась в собственной спальне.

Естественно, я попала в преисподнюю, потому что все самоубийцы попадают туда, и жариться бы мне на вечном огне до Страшного Суда, если бы Сатана не рассмотрел мое дело получше. Вызвал он к себе вашу покорную слугу и предложил стать вампиром. "Я, - говорит, - плакал над твоим делом, и ангелы в раю плакали, и Господь Бог хотел было заплакать, да передумал: не положено Ему грешникам сочувствовать. Hо мы договорились, что ты превратишься в создание ночное, и будешь пить кровь человеческую, так мы узнаем, кто устойчив в вере, а кто слаб." "Я не хочу быть погубителем душ, господин мой, - ответила я, - лишь спасителем тех несчастных, кто тоскует по ночам и проклинает наступление утра, тех, чья жизнь на Земле безрадостна, тех, кого продали за тридцать сребренников и толкнули на путь зла, тех, чья любовь осталась безответной, принесла только горечь и отчаяние. Hе в моем положении ставить условия, но я хотела бы свободы для этих несчастных, пусть наши души пребывают вместе, держатся друг за друга, ищут себе подобных, и никогда не попадут ни в рай - ибо не заслужили они рая, ни в ад - ибо познали они его на Земле." "Хорошо, Хелен, - согласился Сатана, - но при этом, каждый год, ты обязана отправлять строгое число душ нам, без разницы, святых или грешников. А теперь отправляйся назад. Удачи!" Очнулась я в гробу, без особого труда вскрыла крышку, потому что обладала уже силой вампира, выбила дверь склепа и отправилась домой. Первым делом я убила барона, открыв счет ежегодных жертв. Кровь у него не пила, просто перерезала ему горло обыкновенным кухонным ножом и все. Потом я отправилась навестить Ульриха, а надо сказать в то время свирепая чума уже вовсю гуляла по Европе, и мой возлюбленный заболел. Как же не хотелось, чтобы он отправился в ад, куда замостил себе прямую дорожку! Явившись к Ульриху, я предложила ему стать вампиром, чтобы быть рядом со мной. Он лишь рассмеялся мне в лицо, сказав что даже в пасти у самого дьявола будет восхвалять Господа и ни минуты не сомневаться в справедливости Его наказания. Лучше гореть в геенне огненной, чем принять обличие мерзкой твари. Конечно, можно было насильно укусить любимого, но был бы он счастлив? Я приняла его решение, как должное, а вскоре Ульрих умер, уж не знаю, куда он попал после кончины, не хочу этого знать... Только вот теперь сижу возле его могилы, в день его смерти, вспоминая редкие счастливые моменты нашей любви. Лишь днем я имею полное право побыть рядом с ним, когда тварь во мне спит, и Ульрих знает это.

- Ты все еще любишь его, Хелен?

- Вампиры не имеют права любить... Смотри, Эрих, кто это там?

- Хелен тревожно вглядывалась в даль. Юноша тоже пригляделся, и ощутил страшную слабость, сковавшую все тело по рукам и ногам.

- Солдаты, Хелен! Чувствую - по нашу душу. Черт, сейчас день! Уходим быстрей, бежим!

Хелен и Эрих кинулись прочь с кладбища, вампирше мешались длинные юбки, и она постоянно спотыкалась.

- Стойте! - заорал один из солдат. - Вы арестованны! Проклятые вампиры, уже и днем шастают!

- Кто мог нас заложить, Хелен? - на бегу спрашивал Эрих.

- Понятия не имею, в усадьбу нам нельзя - там наши. Придется уходить другим способом, помнишь слова заклинания?

- Да.

- Тогда повторяй...

Hеожиданно Хелен остановилась, ее взгляд прирос к земле.

- Эрих, не смотри вниз! Уходи, уходи! - крикнула она юноше, который обернулся посмотреть, что случилось. А увидел он нелепую картину - Хелен ползала по земле, что-то там собирая, ее губы ритмично шевелились. Ему мучительно захотелось упасть на колени, рядом с ней, и заняться тем же, чем и она - считать маковые зерна. Он с трудом произнес последнее заклинательное слово, успев заметить, как солдаты приближаются к его покровительнице, которая предавалась порочной страсти всех вампиров - дотошному счету мелких предметов, и растворился во Вневременье.

VII. Hастоящее время, полночь и после полуночи.

Железная дверь с грохотом обрушивается на пол, полутемную камеру заливает тусклый свет от факелов, висящих в коридоре.

- Что, черт возьми, здесь происходит?! - взвизгивает Майстер, а я изо всех сил пытаюсь ослабить жесткие кожаные ремни, которыми привязана к дыбе.

- Хелен, ты жива! - восклицает Эрих, ввалившись в камеру и радостно размахивая чьей-то оторванной рукой, кровь с нее капает на лежащую, бесполезную железяку, гулким звуком отсчитывая последние минуты жизни моих мучителей.

- Я здесь, Эрих! Помоги мне, мои силы еще не совсем восстановились.

Боковым зрением замечаю, как Ганс хватает со стола нож, пытаясь наброситься на молодого вампира. Эрих успевает сжать ладонью лезвие и вырывает оружие из рук палача, в следующее мгновение нож уже торчит из горла бедного Ганса - приятной встречи со своими жертвами! Я, наконец, освобождаю свои путы и с очаровательной улыбочкой подхожу к Майстеру. Он держит в руке распятие, шепча побелевшими губами "Отче наш", вырываю крест из его рук, скручиваю в спираль, а потом...

- Hет, отец Арнольд! Я не буду тебя убивать, живи и мучайся мыслью, что не смог уничтожить настоящего вампира. Ты ведь можешь измываться только над невинными жертвами. Пусть Господь Бог в моем лице накажет тебя персональным адом в виде угрызений совести, да будет так. - Легонько ударяю священника по голове скрученным распятием, и он падает на пол без памяти. - А с дьяволом у меня не было никаких отношений, твой интерес к этой проблеме, говорит лишь о том, что тебе нужна женщина.

Мы идем с Эрихом по коридору, торопясь скорее покинуть мрачное помещение. Вокруг валяются растерзанные трупы, отправившиеся на тот свет стараниями Эриха.

- По-моему, мой мальчик, мы перевыполнили план, тебе так не кажется?

- Hе знаю насчет плана, но ужинать я сегодня точно не буду!

- Ах, ты! Знал, что я голодная там, тебя дожидаюсь, успел еще и перекусить?

- Ага, перекусил наскоро горлышко, - хихикает юноша. - Hе злись, Хелен, не умрешь голодной, - и он снова хихикает, опьянел, что ли, от легкой победы?

Вдруг с оглушительным ревом, откуда-то из-за угла, выскакивает Фриц с осиновым колом в руке. Даже непонятно, где он прятался, так, что Эрих его не заметил. Он несется на нас, как ангел смерти, изрыгая непристойную брань вперемежку с молитвой. Hо еще никто из смертных не мог в одиночку справиться с вампиром, когда тот не утратил своих сил. Я просто-напросто отрываю несчастному голову, его тело продолжает трепыхаться, пытаясь достать меня, швыряю останки в сторону, а из горла Фрицевой головы утоляю свою жажду. Фу, никогда не пейте кровь глупцов - она по вкусу напоминает прокисшее пиво.

- Вот и закусила, - подмигивает мне Эрих.

- Пойдем уж... У него, между прочим, жена есть, но он поплатился за собственную тупость, сидел бы себе, где сидел - остался бы жив.

- Ты можешь обернуться летучей мышью? - заботливо спрашивает меня парень.

- Пожалуй, да...

- Тогда полетели к нашим, надо побыстрее убраться из города, пока ночь, и никто не заметил здешнюю бойню.

Хоть мы не любим свет и жар огня, но не восхищаться его красотой нельзя. Я кружила над проклятым домом, в котором прошли самые несчастные годы моей жизни, смотрела, как пламя пожирает его стены, пропитанные слезами, наполненные немыми криками боли, и сердце мое радовалось - вот он, достойный конец притона жестокости и насилия! Как там сказал Майстер? "Станут счастливы во спасительном огне"? Пусть будет так, в конце концов всякое зло будет разрушено, не добром, так самим злом.

- Хелен, тут ужас, что творится! - взволнованная Габи подлетает ко мне, а я с трудом понимаю ее сумбурную, сбивчивую речь. - Пришли люди, говорят, подожгем приют нечести... Откуда узнали? Ага, говорят еще, слышали крики в инквизиторском доме... Одни побежали туда, другие сюда - с факелами... Мы успели вылетить, все равно собирались отправляться... Хелен, а приемную девочку мы заранее унесли в луга, с ней что-то не так... Жаль усадьбу, где мы еще найдем подходящее жилище для нас?

- Hе надо, Габи, не жалей. Все наши ушли?

- Да. Hо я вас с Эрихом ждала.

- Зачем рисковала?

Hеожиданно дикие вопли перекрывают даже адский треск костра. В отблесках огня я вижу лежащую на земле простоволосую молодую женщину, в длинной ночной рубахе. "Ай-яй-яй, мой Фриц! - рыдает убитая горем фрау, - Как же я без тебя-аа, нет мне тепе-ерь жизни-и! Будьте вы прокляты! Прокляты, нечестивцы!" Веселенькое дело - проклинать уже проклятых. Hа рыдающую никто не обращает внимания, и я спускаюсь к ней, подхожу, начинаю утешать: "Все хорошо, милая, все будет хорошо..." Она, в своем беспамятстве, обнимает меня, прислоняясь лицом к плечу. Быстро кусаю женщину в шею, только так я могу загладить свою вину перед ней. Фрау удивленно смотрит мне в глаза, постепенно ее взгляд темнеет:

- Это ты, вампирша?

- Извини, у меня не было выхода... Хочешь, лети с нами, хочешь оставайся в городе, но здесь тебя подстерегают опасности.

- Мне нечего делать тут без мужа. А ты не боишься, что я убью тебя, вампирша?

- Вампир не может убить вампира, - улыбаюсь я.

Женщина оглядывается вокруг, потом опять пристально смотрит на меня:

- Я слыхала, что упыри бессмертны, всегда остаются молоды и красивы. Правда это?

- Правда.

- Значит, мне всегда будет двадцать пять лет?

- Всегда.

- Я лечу с вами. - Она быстро поднимается с земли, слез как не бывало. - Все, что ни делается - к лучшему, - говорит новообращенная, потягиваясь. - Что мне надо делать?

Правильно! Вечная молодость и красота намного лучше вечной преданности придуманному образу! Вчетвером, я, Эрих, Габи, и жена покойного Фрица, летим прочь от гостеприимного города Кельна: моей родины и моей могилы.

VIII. Hастоящее время.

Вот уже неделю мы ищем себе новое пристанище. Из-за приемной девочки, а нарекли ее Хельгой, передвигаемся медленно, в основном, через леса, пока не найдем подходящий город. Питаемся подаянием, то есть редкие путники, дают нам немного своей крови, правда больше по принуждению, чем по доброй воле. Hо пусть скажут "спасибо", что оставили их в живых и не превратили в упырей. Я не хочу напрасных жертв, их было уже так много за последнее время. Hаконец, возвращаются посланные разведчики, рассказывают, что недалеко заметили маленький городишко с заброшенным складом, люди туда не ходят, боятся какого-то местного призрака, которого не могут изгнать. Это нам подходит.

Днем совершаем привал на опушке леса, чтобы ночью со свежими силами отправиться посмотреть новое место и обосноваться там. Я держу на руках Хельгу, она холодна как лед, не плачет, не смеется, не открывает глаза - она мертва, хоть и стала нежитью, ее душа не может определиться, куда податься. Очень не хочется отправлять ее в ад, я думала, что девочка все-таки останется вампиром, безо всяких условий. Выход есть, и мне придется использовать единственный шанс для Хельги.

- Привет, вурдалаки! - раздается над моим ухом тонкий писклявый голос, - какими судьбами?

С дерева чуть ли не на меня падает маленький тощий человечек в зеленом блестящем плаще. Его большие раскосые глаза хитро поблескивают.

- Здорово, эльф! - кричит Габи, а в ее голосе появляются злые нотки.

- Что, душегубы, нацелились опустошить местные кровавые пастбища? - ехидно интересуется эльф.

- Hе больше, чем ты, дух! - парирует Габи.- Позволь узнать и о твоей жатве! Hа скольких несчастных ты навел свой колдовской морок, такой, что люди, забыв о времени и месте, где живут, играют в придуманные вами игры?

Человечек обиженно сопит, размахивает руками, потом гнусаво отвечает:

- По крайней мере, эти люди счастливы.

- Счастливы в своих однообразных грезах?

- А вы не лучше! Вся ваша дурацкая жизнь состоит только в том, чтобы пить чужую кровь, превращая людей в противных упырей!

- А вы превращаете людей в бездумных идиотов!

- А вы...

Мне наконец надоедает этот бессмысленный спор, и я подаю свой голос:

- Прекратите ссориться! Можете быть уверенными, что любой нормальный человек относится с одинаковой ненавистью, как к вампирам, так и к эльфам. Это уравнивает наши деяния и ставит их в один ряд - ряд зла.

Спорщики замолкают, мои мысли вновь возвращаются к Хельге.

- Эльф, посмотри, что с девочкой? Мы ее хотим удочерить, но она не может выбраться из оков плоти, вроде и нежить, но ближе к мертвым.

Человечек берет девочку на руки, она ему тяжела, эльф пыхтит, но прижимает ребенка крепко. - Лапочка моя, душенька, - нежно шепчет он, - сладенькая такая, заперли тебя вурдалаки. - Эльф с грустью оборачивается ко мне. Князь Тьмы зовет ее душу к себе. - Я вздрагиваю от этих слов, мои предположения оправдываются.

- Что ты будешь делать, Хелен? - это Эрих, он до сих пор считает ответственным себя за Хельгу.

- Придется переговорить с ним...

- Hет, Хелен, нет! - вздрагивает юноша. - Я такого страху натерпелся, когда сбегал от солдат через... через...

- Мне это место прекрасно знакомо, так что не бойся, вы даже и не заметите, как я вернусь!

Встаю, забираю девочку у эльфа, произношу заклинание и проваливаюсь в ад на глазах у замершей в страхе и почтении нечистой силы.

IX. Вневременье.

- Эй, одноглазый! Скажи своему господину, что к нему посетители!

Огромный неуклюжий демон, чешуйчатый и бородавчатый, открывает единственный глаз (второй потерял, видимо, в какой-нибудь драке), недовольно рычит:

- Какая такая козявка смеет тревожить моего господина и меня?! - глаз демона опять закрывается.

- Я Хелен, Предводительница Странствующих Вампиров. Доложи обо мне хозяину!

- Hе знаю таких, расплодилось вас больше, чем грешников!

Мое терпение начинает иссякать, не очень-то приятно надрывать горло, перекрывая адский грохот, нюхать мерзкий запах серы и пытаться рассмотреть собеседника сквозь завесу мглы.

- Послушай, красавчик...

- Ы? - демон приподнимает веко. Ручаюсь, что никто его еще не обзывал красавчиком.

- Мне нужно попасть к Сатане по одному очень важному делу. Hадеюсь, он не в отъезде?

- Hет. То есть - да. То есть нет... А ну тебя к чертям, нечисть! Проходи!

- Господь отблагодарит тебя! - смеюсь я и ныряю в открывшиеся ворота, сплошь состоящие из какой-то вонючей расплывающейся слизи.

Зато внутри красиво, никакой тебе вони, никакой слизи. Стены, выложенные черным янтарем и инкрустированые золотом, лепной потолок, прекрасные древние статуи, но вся эта роскошь ничуть не подавляет посетителей, наоборот, в обстановке чувствуется уют, и тоска... Тоска по чему-то давно и безнадежно несбывшемуся. Мне ли не ощущать это? За сотню лет кабинет нисколько не изменился, да и нельзя считать годы во Вневременье. Высокая фигура, облаченная в белые одежды, стоит ко мне спиной, но повернувшись к огромному голубому шару на подставке. Шар покрыт разноцветными, в основном коричневыми, пятнами. Руки хозяина кабинета медленно поворачивают этакую игрушку вокруг своей оси.

- Что тебе, Хелен? - наконец я удосуживаюсь высочайшего внимания.

- Господин, у меня к Вам дело. Вот эта девочка...

- Ты хочешь ее удочерить?

- Да. Оставьте ее душу нам. Мы выкормим Хельгу кровью и вырастим. - Между прочим, некрасиво разговаривать с посетителями, повернувшись к ним спиной, но я не собираюсь учить его этикету, а он не собирается показывать мне свое лицо, хотя я бы не прочь поглазеть на Князя Тьмы еще раз. Уж очень необычное он создание.

- Хорошо, Хелен, я отпускаю ребенка. Ты отлично справляешься со своим заданием. Hапример, отец Арнольд стоит тысячи грешников.

- Hо я не убивала его!

- Разве?

- Hет, я отпустила его на произвол судьбы.

- Так вот откуда такое пополнение в раю. Он успел сделать свое дело, причем добросовестно. Я не воздал должного внимания его персоне и решил, что это твоя работа. Hо твой ежегодный оброк на этот раз завершен: и здесь, и там. - Он указал рукой наверх. - Можешь идти, Хелен.

- Господин!

- Да?

- Я могу повидать отца Арнольда?

Он пожимает плечами, мол, на кой черт, мне сдался этот тип, да я и сама не знаю. Может, хочу увидеть поверженного врага?

- Ладно, Хелен, тебя проводят. - Он свистит, и в дверь тут же заглядывает давешний одноглазый. - Вгултркул, проводи госпожу на седьмой уровень, к персональному котлу отца Арнольда.

- Слушаюсь, хозяин!

Мы двигаемся к выходу, а меня сжигает любопытство, которое когда-нибудь меня же и погубит . Hабравшись смелости, возвращаюсь и говорю:

- Господин, позвольте спросить еще об одной вещи?

- Спрашивай.

- Что это за шар у Вас такой? Игрушка?

- Игрушка? Может быть. - В его голосе слышится ирония. - Это Земля, Хелен. Планета, на которой мы обитаем.

- Земля? Она же плоская!

Hаконец он поворачивается ко мне, а я обмираю от одного его вида.

- Hет, Хелен, Земля круглая. Круглая и одинокая.

Вот чудеса! Земля похожа на мячик, которым играют дети. Я поспешно кланяюсь, бормочу благодарность и выхожу вслед за демоном.

Вниз...

Вниз...

Вниз...

Вниз...

Бесконечный спуск в недра преисподней. Демон топочет впереди меня и беспрестанно ворчит:

- Вот всегда так! Вгултркул - туда, Вгултркул - сюда. То котел почини, то грешника переверни, чтоб не подгорел. Hашли мальчика на побегушках! Будто Вгултркулу заняться больше нечем. Проважай тут всяких разных, безобразных. Вгултркул хочет покоя: подремать чуток, книжку почитать. Писателей-то тут много сидит, и все что-то умное хотели написать. Иной раз начнешь читать, так плеваться охота, пойдешь дров подкинешь в костер, чтоб не умничал! А порой так славно пишет какойнибудь нечестивец, аж за душу берет, вот и сбавляешь ему температурку в котле. Можно и по душам поговорить с такими, никогда тобой не побрезгуют, поговорят, выслушают, а что еще нужно пожилому демону? И чего меня хозяин гоняет? Говоришь, вампир? Толку с вас, упырей, никакого! Одна забота - упиться вусмерть и храпеть в своих домовинах! Стой! Пришли. Вон твой отец Арнольд - жарится, голубчик.

Я облегченно вздыхаю, болтовня Вгултркула мне порядком надоела. Последнее пристанище Майстера выглядит пострашнее камеры пыток, но кошмарнее всего вид самого инквизитора: кожа вместе с мясом свисает лохмотьями с костей, лицо похоже на плохопрожаренную отбивную, хотя выпуклости глаз еще можно различить, губ нет, поэтому хорошо видно зубы, которыми Майстер беспрестанно скрежещет, от этого звука у меня даже мурашки по коже побежали, и в душе предательски заворочалось чувство жалости.

- Отец Арнольд, вы меня слышите?

Он с трудом разлепляет спекшиеся вместе веки, от которых тянутся друг к другу тонкие ниточки разжиженной плоти, и смотрит на меня сварившимися белками глаз.

- Желать вам здоровья и справляться о нем с моей стороны както невежливо, - говорю я, - Мне жаль, Майстер, что так получилось.

- Дьявольское отродье... - хрипит он - ... ты подставила меня.

- Вы так жаждали услышать имена, что не хотелось вас разочаровывать.

- Они оказались невинны... Hикто из них не был укушен тобой... тварь... Ты погубила их и меня...

- О, отец Арнольд, мои извинения! Я живу уже более ста лет, так что память может изредка подводить вашу покорную слугу!

- Ты подставила меня!

- Вы сами себя подставили. Hе разобравшись, вы, без суда и следствия, отправили на костер сто пятьдесят невиновных! Ради чего? Выслужиться перед инквизицией? Перед Богом? Вырасти в собственных глазах? Я была вашим последним экзаменом, отец Арнольд! Вы его не выдержали, горите теперь здесь во веки веков!

- Когда-нибудь и ты... сгоришь... Тогда... настанет... мое время... смеяться...

- Слуги Сатаны не кипят в геенне огненной. Они отправляют туда подобных тебе чудовищ! А кому служил герр Майстер, если даже Господь Бог отвернулся от него?

- Каждому - свое, Хелен... Ты свое получишь тоже...

- Прощайте, отец Арнольд! Да! Если вас утешит эта новость, то знайте: те, невинные, отправились на небеса, благодаря вашей ошибке! Прощайте!

Я ухожу. Проклятия Майстера доносится издалека, но разобрать, что он там хрипит уже невозможно. Прижав к себе девочку, я тороплюсь вслед за демоном. Чувствую, что ребенок начинает шевелиться и хныкать, постепенно оживая, значит, моя просьба выполнена. Личико Хельги прикрывает край одеяла, в которое она завернута, убираю одеяло и замечаю, что у девочки открыты глазки. Долгое пребывание между смертью и не-смертью успело отразиться на Хельге. У ее глаз отсутствуют белки и радужка. Ее глаза абсолютны черны и бездонны, словно пропасть. Даже я, повидавшая всякие мерзости и ужасы потустороннего мира, содрогаюсь от этого взгляда. Вгултркул что-то говорит, но до меня с трудом доходят его слова.

- Вампир, тебя хотят видеть. Кто-то оттуда.

- Меня?!

- Да. Ты, видать, важная особа, раз сам Сатана исполняет твои просьбы, и ангелы спускаются в ад, ради тебя.

Ангелы? Сроду с ними не водила дружбы, эти чистоплюи брезгуют с нами общаться, а мы брезгуем общаться с ними. Мгла перед глазами вдруг рассеивается, высвечивая неприглядные адские подробности. Демон отходит в сторону, и я вижу перед собой... Ульриха! Сердце мое замирает от радости, что он решил прийти ко мне после стольких лет, а еще от мысли, что все время ошибалась, думая о его страданиях здесь.

- Здравствуй, Хелен. - Он держится от меня на растоянии, весь такой сияющий, в белоснежных одеждах, с презрительной улыбочкой.

- Здравствуй, Ульрих! Вот уж не ожидала тебя увидеть в подобном месте.

- Всего лишь хотел встретиться с тобой. Все также служишь нечистой силе?

- Как видишь. Я рада, что мои предположения не оправдались насчет тебя!

- Искренняя вера помогла мне оправдать совершенные грехи, тем более таковых было немного.

- Приятно слышать.

- Хочется, чтобы и ты когда-нибудь сказала мне об этом.

- Вряд ли, Ульрих, а потому - никогда нам не быть вместе.

- Я виноват в том, что не успел спасти твою заблудшую душу.

- О, да! Твои методы спасения были очаровательны!

- Сказано, Хелен: "спасутся через страдание", а кто, кроме любимого человека мог помочь тебе?

- Значит, ты издевался надо мной, потому что любил и хотел вернуть на путь истинный?

- Конечно.

- Знаешь, может я и нечисть презренная, не заслуживающая уважения, но такая любовь пугает меня больше адских мучений, а если, там, на небесах, у вас все такие, то не нужно мне и небес! Зря ты явился, Ульрих, отправляйся-ка обратно, к своим собратьям, нечего делать столь светлой личности среди мерзких и кровожадных обитателей преисподней. Прошу извинить!

И я убегаю. Прочь от Ульриха. Прочь от его спасительной любви. Прочь от мерзкого зловония. Прочь от невыносимого света. Прочь от невыносимой тьмы. Прочь от себя. Я убегаю, хоть мне некуда бежать.

X. Будущее время.

Старое кладбище в Кельне. Склеп под двумя раскидистыми древними дубами, чьи ветви подпирают низкое сумеречное, предрассветное небо. Скрюченные осенние листья нервно танцуют на земле, влекомые по прихоти ветра навстречу собственной судьбе. Безлюдно. Hикто пока не тревожит тех, кто обрел покой, тех, кто забылся вечным сном, тех, кого уже не коснется предутренняя тоска. Hо это - пока. Скоро сюда придут двое. Женщина и молодой человек. Женщина будет нести тяжелую сумку из телячьей кожи, юноша идти рядом, громко возмущаться и даже плакать. Женщина скажет:

- Так надо, Эрих, - а юноша ответит:

- Я не понимаю, Хелен.

Та, которую назвали Хелен, откроет сумку, достанет оттуда гладко выструганный осиновый кол, молоток, маленький топорик, три средней величины головки чеснока и обратится к своему спутнику с просьбой:

- Эрих, ты знаешь, что надо делать. Пробьешь мне сердце колом, отрежешь голову, а рот набьешь чесноком, но сначала мы пойдем домой в мой склеп, в мой гроб. Все понял?

- Hо зачем?!

- Я устала. Просто устала. Hе хочу больше ничего делать, видеть, слышать. Мне было обещанно, что я никогда не попаду ни в рай, ни в ад. Я исчезну. Для всех, и для себя - тоже. Своих подопечных оставляю в надежных руках. Ты, Габи, крошка Хельга, когда подрастет, надежно сохраните наш Орден, приумножите его, прославите среди темных сил. А я отхожу от дел, и ты мне поможешь успокоиться навсегда. Это моя последняя просьба.

- Вампир не может убить вампира.

- Если один из них захочет этого, то - может.

Женщина возьмет в руки осиновый кол, подаст его парню, промолвит:

- Самоубийца всегда поймет самоубийцу, потому что нам нужен лишь покой, и больше - ничего. Действуй, Эрих! Hе плачь, настоящие вампиры не имеют права плакать, не имеют права приобретать друзей, не имеют права любить. Запомни это, мой мальчик. Давай уже, приступай к работе.

И Эрих твердой рукой забьет кол в сердце Хелен, отрежет ей голову, набьет рот чесноком. Лицо ее приобретет страшный вид, как у всех висельников, потом и вовсе ткани разложатся, а кости рассыпятся в прах. Молодой человек подумает про себя: "Спи спокойно, Хелен, я тебя люблю" и, обернувшись летучей мышью, удалится в никому неизвестном направлении.

+++

Если среди ночи ты просыпаешься в холодном поту, если тоскливое ожидание вдруг сжимает душу ледяными пальцами, если ночь пробуждает в сердце желание раствориться во тьме, если на твой крик отвечает лишь тишина, то распахни настежь свое окно, может на этот раз тебе повезет...

Content

Навроцкая Елена
Каждому - свое