Нечай Дмитрий

Окно в пустоту

Дмитрий Нечай

ОКНО В ПУСТОТУ

Было невыносимо жарко. Шалли снял пиджак и расстегнул рубашку почти до пояса.

- Это какой-то кошмар, сейчас еще осталось сесть в машину, и тот же час без каких-либо препятствий можно понять, что чувствует поросенок, когда сидит в работающей духовке.

Темно-синий корпус автомобиля был окутан раскаленным воздухом, дотронуться до него грозило получением приличного ожога. Шалли вытащил смоченный только что на работе платок и, накинув его на ручку, вставил в скважину ключ. Кнопка ручки легко провалилась, и дверь моментально распахнулась, на удивление не обожгя вырвавшейся внутренней атмосферой. По прикидкам Шалли, она должна была доходить по температуре чуть ли не на плазму. Шалли высунул ключ из скважины и пригнулся, собираясь сесть за руль. В тот же миг двое неизвестных легким и одновременно сильным движением быстро забросили его руки за спину и, зафиксировав их наручниками, которые Шалли узнал по резкому щелчку, отбросили назад на тротуар.

Устояв, он выпрямился, все еще пытаясь понять, в чем же, собственно, дело, но, видимо, напрасно, потому что сразу же получил впечатляющий удар ногой в солнечное сплетение.

В глазах потемнело, и по легкой перегрузке Шалли понял, что падает. Рядом тихо заурчал двигатель какой-то машины, и, уже немного приходя в себя, Шалли увидел, что его впихнули в салон и, захлопнув двери, сели рядом по обе стороны. Он даже не успел рассмотреть эти двух, откуда только они взялись так стремительно. Сидящий слева был суров и важен. Кудрявая борода и закрывшие лицо такие же кудрявые волосы придавали ему особый гонор и официальную наглость. Правый был гораздо моложе, на вид лет двадцать, но тоже хорош, чистый Мефистофель. Шалли решил, было, спросить, что тут, в конце концов, происходит, но почувствовал, что рот широко раскрыт и в нем до самой глотки торчит огромный кляп.

- Ну, и дела. Ну, ладно, кто это такие, явно видно по их рожам, но вот, что за черт, что им от меня нужно, предположить весьма сложно.

Шторки на окнах машины закрывали от Шалли путь, которым они следовали. Между задним и передним сидениями на кустарном проволочном каркасе тоже висела штора, делящая машину на два отсека, передний и задний. Из раскрытых жалюзи в потолке дул сильный поток холодного воздуха.

- Ну, хоть это прекрасно. Странно, еще шутить могу в такой ситуации.

Ныли ребра правой части груди.

- Видимо, какой-то из этих молодчиков не совсем точно попал, куда метил, хоть бы ребра целы остались.

Машина притормозила и накренилась влево. Сидевший слева полез в карман и достал черную ленту.

- А, ну, конечно, глаза завязать надо. Слава богу, хоть завязывают, а то могли бы и оглушить, дешевле и проще.

Под ногами хрустел какой-то кристаллический порошок, похоже было на соль. Шелли споткнулся, но тут же был подхвачен сопровождающими. Убедившись в том, что сам он идет медленно, они сгребли его под руки и потащили, понемногу заворачивая вправо.

Шалли успел услышать шум моря и звуки заведенного невдалеке мотора, когда к его носу прислонили мокрую от чрезмерной пропитанности эфирную губку.

* * *

Равномерный звон постепенно проходил, переставая давить многотонным прессом на уши. Шалли приоткрыл ставшие чертовски тяжелыми веки.

Помещение, в котором он находился, было плохо освещено, и дальние углы комнаты скрывались во мраке. На двух тумбах, стоявших около него, горели две большие свечи. Немного пошевелившись, он почувствовал, что накрепко связан и лежит на чем-то мягком, но нестерпимо вонючем. Приложив усилие, Шалли повернулся и лег на живот. Воняющая подстилка оказалась сеном, набросанным в кучу под него. В дальнем темном углу заскрипела железом дверь и, постепенно выплывая из темноты, стали вырисовываться фигуры нескольких человек.

- Вот он валяется, - сказал, оборачиваясь, подошедший первым, обращаясь к стоявшим сзади. - Не будем вам мешать, светлейший. Если мы вам понадобимся, только крикните - и мы тут же придем.

Подошедший первым повернулся и, прихватив за руку стоявшего за ним, удалился в темный угол. Снова заскрипели и хлопнули двери. Из полуосвещенной части около тумб со свечами медленно подошел, все более вырисовываясь на свету, человек в элегантном пиджаке и непонятного в этом месте цвета брюках. Их белизна казалась настолько неуместной в этом сыром и сером помещении, что заставляла задуматься не только о вкусе незнакомца, но и о его нормальности. Аккуратно подбритая маленькая бородка тонкой линией окаймляла его смуглое лицо, сливаясь воедино с отращенными висками и усами. Он вгляделся в Шалли внимательными черными глазами, и на его лице появилась улыбка удовлетворения.

- Добрый день, господин Шалли, надеюсь, окружающий вас, с позволения сказать, комфорт не станет сколько-нибудь серьезной помехой в нашем разговоре. Уж извините, что говорить вы будете связанным, мне кажется, что вам так будет удобнее, лежа мысли приходят быстрее.

Шалли перевернулся на спину и с неохотой посмотрел на пришедшего.

- Честно говоря, говорить с вами совсем не хотелось бы, да надо, а то так и не узнаю, в чем тут дело. Давайте-ка покороче, что вам надо и чего хотите. Чем быстрее, тем меньше мне лежать на этом навозе. А, кстати, не желаете прилечь рядом, мысли быстрее умные придут, и разговор задушевней будет.

Бородач широко улыбнулся.

- Да нет, спасибо, я уж как-нибудь постою. А дело, пожалуй, зависеть будет не от моих вопросов и пояснений, а от быстроты ваших, господин Шалли, ответов.

Говорить мы будем спокойно, без нервов, так что за себя в процессе беседы не опасайтесь. В случае с вами нам важен не ход беседы и не промежуточные результаты и данные, а непосредственный конечный ваш ответ.

Итак, вы занимаетесь проблемами так называемой квантовой механики там, у себя в стране.

- А что, я уже не у себя в стране? Быстро же вы меня утащили. И далеко, или где-то рядом?

- Не будем об этом, господин Шалли, это не существенно. Море рядом, лодки быстрые у нас, так что, сами понимаете, это не проблема. Проблема в том, что ваша область исследований , как это ни странно, очень сильно заинтересовала нас, особенно в последние полгода. Сразу хочу оговориться, что, как и всегда, личной выгоды для себя мы не ищем и не добиваемся. Проблема может коснуться всех наших братьев, ибо покушается на суть и бьет в самый корень нашей веры.

Шалли усмехнулся.

- Ну, положим, не только вашей, она бьет в корень любой религии, и, поверьте мне, так сильно, что подобных поражения ни одна религия не знала еще никогда.

- Вы хвастаетесь, господин Шалли, вам, видимо, доставляет удовольствие, будучи атеистом, говорить такое и пугать верующих людей.

- Отнюдь, я никого не пугаю дорогой мой собеседник. Я лишь подтвердил ваш собственный вопрос и ответил на него. Что еще вас интересует?

- Прежде, чем начать перечисление наших требований к вам, господин Шалли, я хочу сам вникнуть в суть ваших открытий. Не из праздного любопытства, поверьте. Я должен это сделать ради осознания реальной степени угрозы, которую вы для нас всех представляете. Если больше ни одной вере в мире нет интереса до ваших занятий, то будем считать, что наша самая передовая, и, значит, ей стоять на страже общерелигиозных принципов. Значит, всевышний поручил нам первым замечать и бороться с происками безбожников и отступников, и мы выполним эту миссию ради священных целей нашей религии, равенства и братства истинных потребностей человека в жизни земной и небесной.

Шалли вздохнул.

- Вот только не надо , пожалуйста, мне этих проповедей, знаем мы ваши священные цепи. Демократичность в отношении к верам, это, конечно, вещь необходимая, каждый верит, как и во что хочет. Но ведь вам же на это наплевать и растоптать. Вы, ведь. Дорогой мой, сейчас в костюмчике европейском не из-за того, что он вам нравится или вам в нем удобнее. Вы в нем, как в маскировочном халате, чтобы раствориться, чтобы, не привлекая внимания, учиться, а потом эту же науку да против учителей и врагов своих обратить. Демократия вам противна. Дела, говорите, нету больше никому до меня? Отчего же, есть дело. Но только другие, почему-то, выражая свое несогласие и неодобрение, работать не мешают. Им ведь этого даже уставы собственных вер не позволяют, впрочем , так же, как и вам. Правда, вы свои святые принципы вертите, как вам удобно и выгодно. Оттого, наверное, и являетесь самыми кровавыми верующими во всем мире. Как зарезать кого надо, запросто, ради всевышнего - чик его, и готово. Что ни случись, все сразу святое и ради господа, и списывается сразу со счетов. А это ведь, наверное, дорогой, это, ведь, обман, и устраивает он лишь фанатиков- маньяков, бандитов да убийц.

Бородач насупился.

- Не надо меня злить, господин Шалли, степень вашего вероотступничества нам и без того известна, не усугубляйте своей вины неугодными богу речами. Давайте, наконец, к делу. Итак, я весь - внимание. Чего же вы достигли с атеистической точки зрения в доказательстве своей правоты? Суть ваших работ?

Шалли привстал и, сев поудобней, кашлянул.

- Ну, что ж, извольте. Секретов технологии и методов достижения вы не спрашиваете, следовательно, монополия все равно у меня, а что до общих черт работы, то, пожалуй, труда мне это не составит. Видите ли, структура окружающего нас с вами пространства не является однородной средой, она, скорее всего, представляет собой наиболее крупномасштабную среду физического вакуума.

И, учитывая это, я решил проверить существовавшую еще задолго до меня гипотезу о том, что сложные процессы, происходящие в организме человека, способны порождать не менее сложные образования во многих средах, подобные следу на песке. Хотя наилучшим примером может служить случай, когда вы на ярком свету смотрите на какой-то предмет и, убирая глаза в сторону и продолжая моргать, видите очертания этого предмета еще длительное время. Хотя бы ту же светящуюся нить лампочки.

Разумеется, что на все это влияет и местонахождение, вследствие неоднородного существования физического вакуума и температура магнитных полей и все прочее, но суть остается незыблема. Я не слишком усложняю, вам понятно, уважаемый борец за веру?

- Не поддевайте, ни к чему это, я все прекрасно понимаю. Для беседы с вами не первого же попавшегося брать будут, так что не волнуйтесь, я смогу отделить суть от ведущего к ней.

Шалли пригнулся и лег.

- Ну, так вот, есть такая штука, как аксионный газ, вот он-то и является носителем этого отпечатка человека и образовывает макроквантовые пространственные структуры, подобные увиденным.

Мое достижение заключается в том, что я сумел с помощью чувствительных фотоумножителей вычленить составляющие колебаний этих отпечатков. Кроме того, я зафиксировал эту пространственную структуру. Ну, а потом сделал самое важное, дорогой мой. Я на компьютере определил характер соответствия процессов биофизических в человеке и их собственного отражения в отпечатке, что и привело меня к результату более важному, чем промежуточные успехи с фиксацией и прочим. Все это стоило мне трех лет жизни. Трех лет, которые мне никто не вернет, но которые я прожил не зря, я доволен, они окупятся с лихвой, как только я оглашу результат.

Бородач снял пиджак и кинул его в угол.

- Не пудрите мне мозги, Шалли, я это знал и без вас из отчетов вашего института за каждый месяц. Это потрясает, но это не главное. Что является конечным пунктом в ваших исследованиях, каков результат? Что там, что же это за отпечаток? Вы ведь прекрасно понимаете, что влезли в святая святых всех людей, особенно верующих. Вы добрались до нашей души, Шалли, и я хочу слышать про нее все, что вам удалось похитить у бога, все, до последней запятой, из той информации.

Что и как вы намерены делать с этим, об этом мы поговорим позже, а сейчас о том, что же это все-таки оказалось. Что это - душа человека? Лицо его было дрожащим, глаза смотрели, не видя перед собой ничего.

Шалли помассировал глаза и провел рукой по лицу. Он вдруг с обжигающей ясностью вспомнил свою жену. То время, когда они еще были только знакомы. Кто знает, может быть, это именно она, сама того не подозревая и не собираясь что-то делать подтолкнула его, занимающегося тогда черт знает чем, а не серьезными исследованиями, на мысль обо всем этом. Может, именно ее воспоминания были ключом от двери, за которой долгий коридор исследований вывел, наконец, его к той цели, к которой он подсознательно рвался, как ученый, всю жизнь. Шалли вспомнил тот вечер, тихое уличное кафе и тот столик, за которым они сидели.

- Ты сегодня какой-то грустный, что-нибудь случилось? - Она взяла его руки и ласково погладила ладонь.

Шалли накрыл второй рукой ее руку и слегка пожал ее, выражая благодарность за беспокойство.

- Так, мелочи, я думаю, об этом не стоит, давай лучше о тебе. Ты что-то говорила о своей бабушке, она была какой-то необычной, я слышал. Расскажи, если не трудно.

Она улыбнулась и, кокетливо наклонив голову, спросила:

- А тебе это будет интересно?

Он утвердительно качнул головой.

- Ну, хорошо, только не сердись, потому что это бывает только тогда, когда я не вижу тебя. Ты ведь так часто бываешь занят у себя на работе.

Временами, когда мне бывает особенно грустно, я сажусь за письменный стол и достаю из множества его ящиков пачки старых фотографий. Обычно это бывает вечером. Полузатемненная комната как бы преображается, и я уношусь в мир своих воспоминаний и фантазий. Странно, но я вроде и не такая старая, а поведение, подобное этому, в юности без колебания назвала бы старческим, усматривая в нем безысходность реальной жизни, соответственно зовущую к облегчению, которое находят в путешествие по прошлому. Нет, прошлое нисколько не было ярче или интереснее будущего или настоящего, но именно в нем всегда почему-то находится все то, что уже безвозвратно ушло и, увы, обречено не повториться.

Моя старая бабушка, она была чрезмерно добра ко мне. Видимо, правы те, кто говорят, что внуков, по непонятным причинам, любят больше, чем детей. Как сказал кто-то, может быть, потому, что они приходят к старикам во времена увядания яркими и манящими полнотой жизни цветами. Может, так, а может иначе, но бабушка меня любила гораздо больше, чем моих родителей. Они были уже взрослыми людьми, у них была своя жизнь, наполненная каждодневными бытовыми и рабочими заботами. Они были полноправными членами общества и полноценными его участниками. Я же была, в силу, возраста, вне этой среды. Потоки ехавших на работу и по делам воспринимались мной, как нечто постороннее, не мое, тревоги и беспокойства людей мало трогали меня и мой маленький детский мир. Хотя тогда он совсем не казался мне таким маленьким.

Кажется, именно это и делало мои отношения с бабушкой столь близкими по духу. Хотя, разумеется, ничего общего в нас, кроме этого маленького нюанса и родственных отношения, пожалуй, и не было. Даже по вкусам мы были разными людьми. Бабушка признавала только духовную близость, неизбежность хороших отношений, зависящую от условий, в которых люди находились, она категорически отвергала.

- Вы можете быть братьями или сестрами, но это еще ничего не дает, говорила она своим посетителям. - Прежде всего, вы должны чувствовать друг друга, знать, что друг другу вы нужны.

Посетителей, кстати, всегда хватало.

Хотя бабушка и не относилась к легендарным личностям, скорее, это происходило только лишь из-за ее собственного нежелания. Я часто и все время, как впервые, не переставала удивляться тому, что даже на сеансах знаменитых мастеров своего дела и то воздействие их возможностей распространялось совершенно не на всех. Бабушкины же посетители, все без исключения, уходили, буквально потрясенные произошедшим. Обнаружив в себе подобные способности уже в довольно зрелом возрасте, она, спустя несколько лет, перешла к ним полностью и безвозвратно. Жизнь, работа и все прочее обесценились для нее, стали прахом, не стоящим гроша. Способности ее были не из тех, надо сказать, что у известных гипнотизеров или излучателей биоэнергии.

Стараясь вспомнить подробнее и на основании этого более точно сформулировать для себя ее талант, точнее, ее дар, я долго не могла добиться ясности в сборе множества фактов и дел. Пытаясь хотя бы бледной тенью того, что было на самом деле, но кратко и ясно выразить это так, чтобы понял хоть кто-нибудь, кроме меня, я пришла к выводу. Наиболее вероятно, что бабушка была кем-то вроде граничного существа между нами и теми, с чем она нас связывала. Это, разумеется, весьма однобоко, ведь она могла еще очень и очень многое, но центральная ее задача, по-моему, была такова.

Сколько раз я заново пытаюсь создать для себя объяснение того, чем она занималась, и все время ничего не получается. Кажется, что для определения ее занятий и то нужно иметь талант описывать, что же до самих занятий, то пересказывать их никому не хочу и не буду. Лишь сама для себя, не для познания того, что было, это бесполезно, я уже убедилась. А для удовлетворения непонятного самой себе желания я начинаю подробно вспоминать все, что видела и слышала от бабушки. И тогда все вокруг наполняется каким-то смыслом, становится ярче и интереснее, проще и понятнее. А маленькая девочка, которая сидит рядом со своей старой бабушкой, узнает то, чего старая женщина ни за что и никогда бы не рассказала взрослым. Ведь дети по-своему мудры. Придерживалась ли тех же понятий бабушка или нет, неизвестно, но временами внучка узнавала такое, что мечтали бы знать академики и лауреаты, профессора и доктора наук. Рассчитывала она, что я запомню все это, наверное, нет, потому и говорила так легко и просто, но я запомнила. Запомнила каждое слово и жест, каждую интонацию ее поразительных откровений.

* * *

Шторы были занавешены, и мрак комнаты освещали лишь три свечи, поставленные в старинный серебряный канделябр. Бабушка сидела у стола. Напротив, положив руки ладонями вниз и пристально глядя на нее, сидел пожилой мужчина в черном костюме.

- Ты неплохой человек, но есть кое-что, что никак не позволяет мне все же назвать тебя приличным.

Мужчина с удивлением посмотрел ей в глаза.

- Да, ты вполне честен и надежен, верен жене и добросовестен в работе, но... Но ты ведь не выполнил такого, что в несколько раз выше всего этого. Ты не сделал обещанного своему умирающему другу.

Мужчина резко побледнел, видимо, это, действительно, было правдой, хотя почему видимо, это как раз и было настоящей правдой.

- Ты обещал ему, и он успокоился, он поверил тебе и ушел, как сделавший все до конца и как надо. Он ушел, а ты не сделал.

Мужчина быстро перехватил воздух и открыл рот, чтобы что-то сказать, губы дрожали.

- Не надо, ты не в суде, знаю, что забыл, суета эта вечная, дела, заботы. Бывает со всеми, конечно, что уж сделаешь память подводит. Забыл, но это не слагает вины. Это не пустые обещания, ты сам знаешь. Будь это хоть маразм, все равно обязан сделать, это долг.

- Завтра же сделаю, сам покоя не знал, тревожно что-то, но вспомнить не мог, да и дела эти, дела, - вы правы, все перекрывают, - мужчина привстал.

- Извините, а как насчет моего вопроса, вы не скажете мне, разве?

- Нетерпелив ты, ох, нетерпелив. Странно это. Люди все такие, что, скажи что про него завтра, он и слышать не желает, а как сам захочет, так хоть смерть ему предрекай через час, не остановится. - Она поправила волосы и улыбнулась. - Будет тебе все, что хочешь ты, и придут они сами и просить будут, словом подробности не интересно, скучно потом будет, знать наперед оно не всегда все полностью надо. Вполне хватает в общих чертах.

Мужчина нагнул голову и встал:

- Очень благодарю вас, признаться не верил, что правда все, но теперь извините, что сомневался, помогли вы мне. Вроде знал все, что надо, а иногда, как слепой, ей-богу. - Он еще раз поблагодарил и ушел.

Бабушка не провожала, она сидела, о чем-то задумавшись.

Я слегка шевельнулась. Ткань платья зацепилась за шероховатость фанерной спинки шкафа и, резко натянувшись, разорвалась. Бабушка посмотрела в мою сторону.

- Ах, ты, шалунья, подслушивала, значит. А ну, иди сюда, я тебе покажу. - Она смеясь подошла к щели между стеной и шкафом. Я, немного смутившись, что меня заметили, но тоже смеясь, ведь все получилось, как игра, выскользнула из щели.

- Ну, что же ты, такая сякая, прячешься, - она взяла меня на руки и пошла к креслу.- Хотела бабушку послушать, да?

Я качнула головой.

- Ну, что ж, давай послушаем, что ты хочешь слышать, а ну-ка, говори.

Я поводила пальцем по лбу и непонятно, почему стесняясь, спросила:

- А как ты знаешь все, что они спрашивают?

Бабушка мягко хмыкнула.

- Ну, моя милая, все тебе. - Она, прищурившись, глянула на меня.

Лицо ее стало мягче, и она, прижав меня к себе, усадила поудобнее на коленях. - Ну, ладно, слушай, расскажу я тебе удивительную историю.

Она всегда начинала и заканчивала свои рассказы так, словно читает сказки, а не то, что заставляло верить в нее самых скептических людей. Сказки эти были, однако, совсем не детскими, увлекаясь, она не замечала меня, и тогда диалог шел между ней самой и еще кем-то, кем-то вторым с ней, с ее вторым "я".

- Есть, моя маленькая девочка, огромный мир, настолько непонятный и неизведанная, что даже, владея чем-то, иногда никто не знает, что есть то, чем он владеет, и откуда. Мы с тобой живем на одной из бесчисленных плоскостей этого мира, но даже такие, как мы, одноплоскостные, сложны так, что понять это практически невозможно. Что есть человек, никто и никогда не даст верного ответа, это неизведанное и будущее неизведанным всегда. Материальность - это здесь, духовность и новая форма - там, принципиально отличное качество еще дальше. Мы многослойны, малышка, как рождественский пирог, мы состоим из нескольких составляющих, и то, в чем мы есть и будем, познать до конца немыслимо и бесполезно.

Я слушала, уже почти задремав. Странно, но я не испытывала никаких трудностей, встречая в бабушкиной речи сложные, не у всякого взрослого бывающие в разговорах слова. Я понимала их, иногда слыша совсем впервые. Бабушка осторожно посмотрела на меня.

- Спи, моя хорошая, ну, спи, спи,- она покачала меня на руках. Спи, а я расскажу тебе дальше.

Я не могу видеть и знать все, но то, что я способна, позволяет видеть дальше. Я человек такой же, как все, и даже если я буду способна видеть и знать в три раза больше, чем сейчас, и тогда я буду иметь желания и рвения людей. Ничего уж тут не поделаешь. Хотя, разве это плохо, - неизвестно это, может быть, единственное, что спасает и держит нас в существовании вообще. Мы все страшно интересные существа, моя милая. Мы тело, душа, мысль. Мы симбиоз духовного и разума, неизведанными путями получившего телесность. Это самое слабое наше качество, нежное и хрупкое, смертное и, казалось бы, настолько зыбкое, что неспособно ни на что и не нужно вовсе. Но нет. Это одновременно форма, форма, позволяющая жить и присутствовать еще и в этом измерении, поглощать мироздание и тут, делая свое наступление глобальным и неумолимо вездесущим. Странно, мы сами даже не знаем, как мы велики и ничтожны, хотя это потом, пока просто, как и что мы вообще можем. Великие лекари пошлого, гении, канувшие в небытие, светлые и пытливые умы, рвущиеся в бездну познания, все они есть, все они будут, но уже не для нас. Здесь им делать нечего, они исчерпали лимит этой формы, отдав ей все, что могли и были в силах отдать. Но вот, что интересно. Конец понятен, я его видела много раз, я его изучила и в курсе происходящего, но сама себе не могу поверить, когда все в начале. Где, как и когда получает плод все три формы, везде они или что-то происходит, этого мне и сейчас не понять, не понять до этого конца, это точно.

Сами мы с тобой, малышка, и не подозреваем, что мы связаны незримыми нитями с миром звезд и планет, с пустотой. Связаны высшим разумом со сверхобъединением и организацией.

Я видела ушедших, я разговаривала с ними, они давали советы живым, и эти советы помогали. И в этом я вижу свою роль и долг. Я не думаю, что я что-то изменившееся, и способна это сама собой. Я не так наивна. Это мой крест и призвание, выбранное не мной, а для меня. По сути, я даже не имею такой свободы, как все, я не индивидуальность, я пешка. Мной руководят, и я делаю. Кто, не знаю. Я думаю, я сама, но, скорей всего, это не так. Я не говорю о каком-то боге. Примитивизм, ерунда, и даже не одна грань во множестве, еще меньше, капля в мировом океане.

Я зашевелилась, и бабушка замолчала. Детство иногда делает нам исключительные сюрпризы. Вот и я получила такой.

Частенько я подглядывала и подслушивала, стоя за старым шкафом, но все, что видела, было стерто памятью, оставляя лишь те несколько бабушкиных рассказов, слившихся в один, долгий и бездонный по смыслу, как окружающий мир. Это стало золотым слитком в белизне беспамятной пустоты. Это я помнила всегда, везде и в любой обстановке.

Как и где соединились они? Соединились - и все. Вроде, только я проснулась после первого рассказа, точнее, очнулась от дремоты, сразу начался второй, и я опять стала дремать и слушать бабушку, а потом опять и, наконец, совсем заснула и больше ничего, совсем ничего об этом не помню. Помню лишь бабушку... ее глаза, улыбку, житейские эпизоды и ее смерть, помню отца, мать, но то, о чем шла речь вечерами в комнате с канделябром, кроме этого, совершенно ничего.

- Спи, маленькая, спи, я расскажу тебе еще кое-что. Закрывай глаза и слушай.

Я закрыла глаза, но спать совершенно не хотелось, я просто удобно лежала и слушала.

- Общее поле энергии, наши преобразования, все это хорошо, и это есть, потому что я чувствую и вижу. Я общаюсь с этим, и если это у кого-то вызывает разные сомнения, то мне такого лишь немного жаль. Он все равно убедится в том, что это правда, дело будет только в том, что сказать об этом он уже никому в этой форме не сможет. А тем, кто напряженно пытается найти утешение своим мириадам вопросов в теориях об инопланетном разуме и пришельцах, я могу пожелать, всего-навсего, надеяться и ждать, как и себе.

Их выдумки, даже если совпадут с реальностью, то не на много. Так всегда бывает, не возможно предсказать все полностью. Особенно, если касается такой темы. Если кто-нибудь когда-нибудь заявит, что он, как я, вижу то, о чем говорила, видит пришельцев и их мир, это будет ложь. Он не может этого видеть и знать. Гигантский мир его собственного высшего разума и измерения не отпустят его от себя ни на шаг. Проблема же пришельцев из другой вселенской области? Она недосягаемая для нас, может быть, пока, но недосягаема.

По правде говоря, я сама знаю точно, что они есть, дело не в том есть или нет. Есть-то они есть, но какие и что представляют для нас и мы для них. Научно установившиеся гипотезы проблематичны. Сейчас уже большинство утверждает, что их не менее двух. Одни, якобы, злые, для нас, разумеется, другие к нам почему-то благоволят. Я разговаривала с людьми, которые беседовали и с теми и с другими, и надо сказать, то они не врут. Они, действительно, кого-то видели, меня, ведь, не проведешь. Вопрос в глобальности наших знаний о них. Без этого нам с ними никогда не стать даже на правах младших.

Так вот, те, кто к нам благоволит, вроде бы нас же защищают от вторых. Те же, в свою очередь , на нас сильно сердиты, мол, мы несовершенны и каким-то образом загрязняем космос. Мы для них схожая по форме, но паразитическая культура, вирус, с которым нужно бороться. Похожа на первую и вторая модель пришельцев. Отличие небольшое, но нам приятное. Нас вроде бы создали, эксперимент. Развились мы немного, возмужали, и вот они заявляют, таких людей я тоже видела, которые это от них слышали, что нас вскоре выплеснут из нашей экспериментальной пробирки и солью куда-нибудь на помойку. И то, и то правда, правда не в их противоречивости, а в том, что было это. И то, и то говорили они. Смысл в том, что где-то здесь зачем-то они же и соврали, ибо подобные вещи вместе не совместимы. А зачем они это сделали, вот это вопрос.

Я землянка, и хотя немного выше своих собратьев по среде, землянкой буду везде и всегда. Я склонна не принижать того, что мы можем. В любом из случаев мы невыгодны. Почему?. До потому, что, перерастая теперешний порог развитости, мы вступаем в их соседство и живем их делами и масштабами. Даже если мы созданы ими, мы уже давно перестали подчиняться в том, куда идти и что делать. Теперь же это стало для них просто опасно. Плод перерос создателя, нет, не по уровню. Перерос по срокам прогресса развития в соотношении со своим собственным и их уровнем. Завтра, послезавтра их собственное произведение начнет разговаривать с ними, как с равными, а потом, вообще, черт знает что будет. Поэтому они, еще не решив до конца, что делать, уже, тем не менее, четко знают, что делать что-то с нами надо, или будет плохо. Плохо - это неконтролируемо.

Они тоже живые и совсем не сверхразумные. Я думаю, они, как и мы часто, просто ошиблись, недооценив наши способности, и пока они думают, уже, по-моему, стало поздно.

Их произведение осознало, что есть, где и как. Мы мгновенно перешагнули через тот рубеж, после которого уже становимся самостоятельной единицей. Они сами не предполагали, что у нас появятся такие мощные ускорители мысли, как сознание их присутствия и намерений к нам, а также многое другое, нам грозящее. Подстегнутый мозг работает у землян продуктивнее вдесятеро, и им сейчас уже поздно брать нас голыми руками. Им придется хорошенько поднатужиться, ведь мы, хоть и слабы, тоже кое-что можем. В годах семидесятых, кажется, ах, нет, в восьмидесятых, хотя ты, малышка, откуда это можешь помнить.

Так вот, тогда один американский, кажется, военный проговорился принесшему ему ученому сведения об агрессивности НЛО, что администрация совершенно обо всем в курсе, и меры принимаются. Он заплатил за откровение постом и положением. Мы неплохие стратеги, и созданный негласный указ не трогать объекты пришельцев, в тех же годах преследовал лишь одну цель выиграть время, нужное для создания нового оружия.

В каждом человеке есть нечто, рвущееся вперед. Это его стимул, его энергетическо-умственный запас, исчерпывая который мы поднимаем себя все выше и выше. И так мы взбунтовались, взбунтовались тихо, но необратимо и мощно. Мы тайком собираем сведения о создателе и разрабатываем против него новейшие виды оружия. Я сама точно не знаю, кто они, эти пришельцы, но вижу свою среду и знаю, что им уже сейчас уготована достойная встреча. Странно, что в свое время люди не согласовали свои проекты, и нужные действия одних подвергались нападкам других. Хотя мои собратья отнюдь не глупее меня и тех, кто их, якобы, создал. Они прекрасно понимали, что, слейся мы в единый кулак, - мы бы сразу стали со своими намерениями там, где претендуют на роль вершащих судьбы. Мы останемся, я в этом убеждена, слишком хитры и изворотливы, , слишком широко можем думать и чрезмерно быстры в развитии. Завтра нам могут, не желая уничтожать свой труд и терять силы, предложить не столь унизительную роль над нами. Скажем, просто кураторов и наставников. И мы, разумеется, согласимся, нам, ведь, выгодно. А потом, повзрослев и опять же втайне скопив силы, есть шанс втиснуться в ряд с ними. Впрочем, все это, малышка, теории, реального здесь всего на одну треть. Так что, кто знает, кто знает...

Возможности всех как ограничены до минимума, так и велики до бесконечности. Один мужчина, которого они забрали, говорил, что до созвездия Весов они долетели за 40 минут. Фантастика, да, фантастика, но даже не для нас. Не для нас, потому что мы уже можем сказать, ну и что. Ну, за 40 минут, ну, мы далеко, очень далеко от такого уровня, но ведь за целых 40 минут, а не за одну секунду. Значит, вы тоже далеки от чего-то, мы это вполне в силах понять, мы видим истину, а, значит, у нас все шансы пролететь это же расстояние так же быстро и может гораздо раньше, чем понадобилось для этого им.

Вселенная бесконечна, разве это возможно? Вообще-то нет, но это же так. А посему я вполне согласна с теми, кто твердо заявляет, что раз так, то все возможно. Задача и проблема лишь во времени и нашем теперешнем уровне, чем дальше, тем больше. Архиважно одно - границ нет, запретов нет, ничего нет, мы можем все. И я уверена, что они, к примеру, настолько же одержимы, как и мы, и ставят себе задачу, подобную нашей.

А задача поистине достойна величия. Вот когда мы сможем переместиться не до созвездия Весов и не за 40 минут, а до неисчислимого расстояния за ноль минут ноль секунд, тогда мы можем, может быть, уже все, а, может и нет. В этом наш плюс и перспективность, в этом и многом другом, придуманном, я убеждена, впервые на удивление всем и, как выясняется, на опасение. Но что и как ни делай, нельзя считаться сильнее из-за того, что ты старше и имел больше времени для роста своей силы. Демонстрация мощи над слабым в этом случае становится демонстрацией своего страха и беспомощности.

Она надорвет непоколебимость уверенности и еще больше затормозит победителя, чем просто пассивность.

Я понимаю их беспокойства, но если они не имеют, как мы, трех и больше форм существования одной цивилизации одновременно, то их посягательства, в худшем для нас случае, уничтожат лишь одну форму нашего существования. Самую ценную, правда, дающую начало, но всего лишь одну. Тогда они не просто ошиблись, тогда они совсем ничего не знают в этом мире и обречены безусловно.

Я открыла глаза.

Вопрос появился сам собой

- Бабушка, а как тогда мы опять появимся, ведь Земли может и не остаться?

Она с интересом заглянула в мои полуприщуренные глаза.

- Ты делаешь успехи, малышка, если подобные мысли становятся тебе понятны.

Я и сама не знаю, для этого надо быть не здесь. Но я уверена, что выход будет найден, можешь быть спокойна.

Бабушка подвинула съехавшую подушку и села глубже в кресло.

- Ну, я смотрю, ты совсем не засыпаешь. Давай-ка спать, я тебе дорасскажу сейчас, а ты засыпай, время уже позднее. - Она зевнула.

Я опять закрыла глаза, но заснуть так и не смогла.

- Нападение, оборона, все так безнадежно ничтожно перед лицом вселенной. Помню, в одном из журналов прочитала, что в 1973 году на Солнце был гигантский выброс плазмы. Сверхпротуберанец был так огромен, что без труда мог сжечь дотла всю Землю. К счастью, огненный язык ушел вне плоскости орбиты нашей планеты. Это наводит меня на грустную мысль, что все мы настолько способны к существованию, насколько милостива будет окружающая нас пустота. Мы все равны перед ней: и мы, и пришельцы. Мы ее создания, и кто знает, может, так и было задумано, что создав нас, они заканчиваются, или мы объединяемся и идем дальше. А, может, еще что-нибудь. Весь наш путь может быть жестоко лимитирован и ограничен, так же, как хаотичен и беспределен.

Спасение наше пока заметно лишь в нашей крошечности. Мы никто и ничто для этой бездны, мы даже не ее крохи, совсем ничто. Но это ничто есть наше величие и, вероятно, наша вечность в нашей ничтожности. Пространство и всем в нем заключенное бесконечно, невозможное совершенно реально, а, значит, и мы, как часть всего этого, имеем и пользуемся всем этим в полном объеме, то есть, беспредельно и всегда.

Я стала постепенно засыпать. Бабушкины слова постепенно отдалялись, звучали все мягче, все тише, пока, наконец, совсем не исчезли. Было тихо, в старом кресле сидела бабушка, она смотрела на догорающие свечи и думала о чем-то своем. На руках у нее спала маленькая девочка. Она лежала спокойно и видела чудесный сон. Она обладала ключом к тому, что знали от ее бабушки другие люди, которые понятия не имели, что такой ключ есть. Впрочем, так же, как и спящая внучка совершенно не догадывалась, что есть еще что-то и что она вообще что-то имеет.

Тогда эта история произвела на него большое впечатление. Он и раньше слышал разные рассказы о подобных людях, но в данном случае его потрясло не это. Гипотеза потусторонности - вот что явилось зерном, брошенным в его душу, которое постоянно мешало ему спать, есть, жить. Оно, и только оно заставляло его каждый день и каждый час думать и делать что-то, чтобы хоть на сантиметр продвинуться вперед в этом деле.

- Вы желаете знать, что я намерен делать с ней, с душой, так сказать. Да ничего, дорогой мой. Я, даже если очень захочу, ничего с ней и не сделаю. Проявить лишь могу, как фотопленку, уничтожить могу, знаю как, ну, а что до управления и чего-либо более сложного, то не могу - и все тут.

Бородач присел возле Шалли.

- Нет, вы мне подробно сейчас объясните, наконец, суть дела или я не посмотрю на недоговоренное вами и прерву нашу беседу на трагической для вас, господин, ноте.

Шалли понял, что тот не шутит, ибо в руке у него появился пистолет.

- Ну, хорошо, не волнуйтесь вы, я ведь и так обещал вам, что открою, что за угроза это для нашей веры. Для меня , ведь, главное практическая сторона секрета, как и что, а это вам не надо. Вот и славно.

Ну, так вот, могу я эту вашу душу проявить, могу убрать, а почему? Да потому, что не есть она ничем, кроме как тенью вашей в среде. Тень, как та, что на стене, только в другом состоянии и в опять же среде. Вас уже нет, а те процессы, которые вы собой создали в вакууме, превратившись в уже упомянутую пространственную макроквантовую структуру, продолжают существовать. Как столб пыли, пока не осядет. Это и не душа, вовсе, она не жива, это просто тень и не более. Она не способна не то, чтобы думать и действовать, она не в силах даже повторять все то, что делал ее хозяин. И хотя я еще до конца не сумел добиться результата в том, какая же связь между уже тенями и живым и между самими тенями, но уже твердо могу сказать одно. Не тешьтесь, что ваш всевышний вас ждет. Как только последняя клетка вашего организма умрет, вы не возвыситесь в рай, а начнете просто разлагаться, как протухшее мясо, вас окутает мрак, чернота и вечность смерти.

Вы живы и воспринимаете все, лишь пока вы живы, ни секунды более смерти вы не просуществуете ни в каком состоянии, ни в астральном, ни в эфирном. Цените жизнь, это единственное, что есть у вас, и больше ничего.

А что касается религии, то я понимаю, что не суждено сбыться пророчествам тех, кто говорил о слиянии науки и религии на общих, якобы, принципах нового видения мира. Не будет этого хотя бы потому, что религия терпит здесь более сложное поражение, и не о примирении на равных идет речь, а о полной капитуляции. Ну кто теперь полезет на смерть ради господа, зная, что после него останется только тень в пространстве, как на стене в Хиросиме после ядерного взрыва. Что за последствия будут - не трудно себе представить, крах и конец.

Шалли отодвинулся от бородача.

- Спасибо за разъяснения, господин Шалли, теперь я понял все. Не стану говорить религиозных речей, это при вас бесполезно, но за тот вред, который вы нанесли нам, уверяю, будете наказаны сурово.

Именем господа мы выносим вам заслуженный приговор и пусть вместе с вами уйдет это лжеучение, что намеренно внести панику в нас и лишить нас самого необходимого, нашей веры. Она укрепляет нас, она дает нам силы и благодаря ей мы живы. Вы замахнулись на то, что вам не по плечу, господин Шалли, вы замахнулись на нашу надежду и опору.

С самого начала Шалли понял, что надо этим людям. Не вымолви он ни слова, они все равно уничтожили бы его даже просто на всякий случай. Узнав же все, они сделают это тем более. Странно, но вопреки всем ожиданиям было очень страшно. До панического смеха не хотелось становится Джордано Бруно в это уже более, чем развитое время. И когда Шалли привязывали к столбу, аккуратно обкладывая сеном и поливая бензином, он бы засмеялся, если бы не было так грустно. Он хотел лишь быть первооткрывателем, а теперь руками этих маньяков он напрочь вталкивался в историю. Но единственное, что заставляло хоть на мгновение проясниться, помутившемуся от ожидания казни сознанию, это то, что не зря, все-таки, он, скопировав все результаты и методы исследований, уже давно послал их на освидетельствование как первый, кому это удалось. - Они все равно обречены, и это есть лишь их предсмертная агония, последний крик бессилия.

1989 г.

Content

Нечай Дмитрий
Окно в пустоту