Михаил Нестеров

Легионеры

(Марковцев #4)

Все события и персонажа – плод авторского воображения Высказанные в книге взгляды не следует рассматривать как враждебное отношение автора к религии, национальностям, личностям и к любым организациям, включая частные, государственные и общественные.

Лучше всего дорогу к стаду знают волки.

Пролог

Капкан

1

Чечня, Шалинскийрайон, декабрь 1996 года

Раннее утро. Холод снаружи и тепло внутри машины создавали неприятную атмосферу сырости. Во всяком случае, так казалось подполковнику Федеральной службы безопасности Николаю Гришину. Он пощупал лоб – холодный. Но офицера слегка знобило. Может, еще и оттого, что машина предположительно находилась под прицелом чеченских снайперов. Визуально Николай определил пару точек на местности, где могли укрыться боевые группы бандитов. Обычный состав – снайпер, гранатометчик и два его помощника, два-три стрелка. Любое движение или неосторожный жест чеченцы могли расценить как провокацию. “Щелкунчики” умели класть пулю туда, куда надо. Они часто использовали не только мелкокалиберные винтовки, но и оружие расчетного обслуживания: снайперские винтовки “Взломщик” калибра 12,7 миллиметра.

“Пощелкают, и от головы ничего не останется”, – нервничал Гришин, посматривая из окна и глубоко затягиваясь сигаретой; за двадцать минут это была третья.

Подполковник был старшим в группе, прибывшей на двух темно-зеленых “УАЗах” и насчитывающей двадцать бойцов из роты особого назначения. Спецназовцы вышли из машин и рассредоточились, насколько позволяла местность. А она на этом участке – Чечен-Аул – Старые Атаги – ограничивала возможности для скрытого маневра, группа Гришина была у боевиков как на ладони.

В 1995 году здесь были сосредоточены главные силы боевиков, “центр активного противостояния федеральным войскам”, шалинскую группировку взял под свое командование лично Аслан Масхадов. И, разумеется, бандиты чувствовали себя как дома, используя в качестве преград реки, каналы, господствующие высоты.

А сейчас, в эти декабрьские дни, российские войска спешно покидали Чеченскую республику. “Но война не закончена, она продолжается”, – думал офицер ФСБ, впервые попавший в “горячую точку”. Части федеральной группировки оставляли здесь то, за что год назад шла рубка не на жизнь, а на смерть. Больше полутора тысяч чеченских боевиков, танки, артиллерия, реактивные установки плюс помощь из Веденского района и близлежащих населенных пунктов, где были сосредоточены мобильные отряды “духов” общей численностью в пятьсот “штыков”.

Тогда здесь хорошо поработала наша авиация, точными ударами с воздуха уничтожая опорные пункты, коих насчитывалось больше пятидесяти, склады вооружения и боеприпасов, бронетехнику, автомобили, живую силу противника. И по сей день видна кое-где работа русских асов.

А Николай Гришин до сей поры не мог понять, почему выбор пал именно на него, начальника направления 1-го отдела УБТ <Управление ФСК – ФСБ по борьбе с терроризмом>. “Что я, крайний по борьбе с терроризмом в Чечне? – продолжал нервничать офицер. – Или единственный и неповторимый в своем роде?” И злился еще больше, поскольку в данное время он готовился не бороться с терроризмом, а поощрять преступный бизнес. “Дипломат” черного цвета, который подполковник держал на коленях, был доверху набит стодолларовыми купюрами – выкуп за заложника, полковника милиции Виталия Дроновского.

Дроновский попал в плен три месяца назад, а шумиха вокруг него разгорелась такая, что, по мнению начальника УБТ, благословившего подчиненного на командировку в Чечню, заложник просидел в зиндане по меньшей мере год. И все стараниями небезызвестного предпринимателя Бориса Кесарева, вооруженного средствами массовой информации, где трудились подконтрольные ему “санитары”, в свою очередь вооруженные телекамерами и перьями. Они раздули вокруг “кавказского пленника” грандиозный скандал: офицер старшего состава МВД в плену, а силовые органы не чешутся, словно это не их коллега сейчас подвергается пыткам и мучениям чеченского плена.

Как-то убого, однобоко, даже в ущерб себе писали газетчики, напрочь забывая, что, кроме полковника милиции, в плену томятся еще сотни российских граждан. В свете похищения Дроновского остальные пленники отошли на последние рубежи, были “сосланы” в низшую касту париев. Ведь писать о них – только бумагу марать. Не выделишь среди них ни одного, только в тысячной массе своей они производили какое-никакое впечатление на многомиллионную аудиторию.

Гришин думал о своем начальстве в неприглядном свете. Руководство госбезопасности пошло на позорное соглашение с Кесаревым, который предложил внести выкуп за милицейского полковника и прекратить информационную шумиху, которую он сам и раздул. Добился своей цели, размышлял Николай Григорьевич, даже ценой “дипломата” с деньгами? Несомненно. Однако в информационном плане Борис Леонидович и проигрывал: ФСБ ни за что не пошла бы на джентльменское соглашение с ним, если бы предприниматель поставил условие публичного признания в сговоре трех сторон: чеченские бандиты – служба безопасности – сам предприниматель. Выкупая заложников, ФСБ расписывалась в собственном бессилии и стимулировала киднеппинг. Ведь политика правоохранительных органов в вопросе о заложниках очень простая и твердая: никакого выкупа, а переговоры о безвозмездной передаче, обмен, силовая операция. “Святая троица”.

И все же какие-то условия были соблюдены, не расписаны, конечно, на бумаге, а обговорены устно. Кесарев – “подковерный” политик – из любой нестандартной ситуации способен был выжать максимум для себя полезного.

Гришин чуть опустил стекло и щелчком выбросил на дорогу окурок. Налил в крышку от термоса горячего кофе и взглянул на часы: чеченцы опаздывали на двадцать пять минут. Подполковник посмотрел через лобовое стекло на дорогу, этот заснеженный кровеносный сосуд, без которого немыслимы ни мирная жизнь, ни военная. Она уходила вверх и терялась за горным поворотом. Было одно лишь место, где дорога снова попадала в поле зрения и исчезала, казалось, навсегда, уносилась в дикий мир с пещерными людьми, предпочитающими спать под каменными сводами на мерзлой земле, забавляться, снимая скальпы с пленных, отрезая им уши и носы, пинать отрубленные головы и заявлять во всеуслышание: “Теперь мы подчиняемся только Аллаху”.

“Воины Аллаха” появились, когда истекли контрольные полчаса. Промелькнула на отмеченном подполковником участке дороги сначала одна машина, потом другая – копии “уазиков-таблеток”, на которых прибыла на место встречи группа силового сопровождения. Командир роты особого назначения отдал приказ, и бойцы, рассредоточившись по два-три человека, взяли автоматы на изготовку, однако остались стоять: положение для стрельбы с колена или лежа – не для ситуации с выкупом заложника.

Из только что прибывших машин высыпала на удивление прилично экипированная смуглолицая братия: новая униформа, блестящие на утреннем солнце ботинки, “разгрузки”, топорщившиеся полными кармашками; тогда как наши солдаты порой сами шили себе разгрузочные жилеты. У каждого бандита рация, обязательный нож в ножнах, “калаши” со спаренными магазинами. Причем автоматы явно не новые. Казалось, “духи” демонстративно прихватили с собой оружие, перемотанное изолентой: у одних “рабочая” синева на цевье, у других на прикладах и пистолетных рукоятках.

Последней к месту обмена подъехала “Нива” без номеров и с затемненными стеклами. Такие же непроницаемые стекла были и на “Волге”, которая с трудом доставила подполковника ФСБ в этот район Шали. Гришин коснулся плеча своего коллеги и тихо сказал:

– Начинай.

Капитан Павлов включил видеокамеру и, оставаясь невидимым в коричневатом рассеянном свете салона машины, приступил к съемке. Камера чуть подрагивала в его руках, и он, не отрываясь от видоискателя с большим резиновым наглазником, бросил водителю:

– Выключи мотор.

Вот теперь, когда стих рокот двигателя и вибрация не передавалась на кинохроникера из ФСБ, “картинка” в кадре не дрожала. Даже руки капитана приобрели крепость камня: камера была словно закреплена на штативе.

Николай резко выдохнул и открыл дверцу. Синхронно с подполковником из “Нивы”, остановившейся в пятнадцати метрах от “Волги”, появился “дух” в камуфлированной униформе и теплой вязаной шапке, обмотанной полоской материи зеленого цвета. Лицо его наполовину скрывала густая курчавая борода и такие же лохматые брови. “Сука, ему бы вместо бушлата звериную шкуру надеть”, – успел подумать Николай, делая навстречу полудикому парламентеру первый шаг. Им завладели иные мысли, которые преследовали его всю дорогу, – о снайперах. Вот сейчас, когда нарочито вразвалку Гришин сближался с чеченским бандитом, его голова была хорошо видна в оптический прицел. Прошлым летом на даче упал со стола арбуз, и Николай, проследив за его коротким полетом, словно для сегодняшнего дня запомнил, как от удара о пол трескается корка и вываливается сердцевина. Красная. Как кровь. Вот и его голова могла разлететься на куски от попадания в нее крупнокалиберной пули.

Он сделал десять шагов и остановился в метре от чеченца. В знак приветствия кивнул. Лицо осталось непроницаемым, как маска. Зато на лице “варвара” было ярко выражено пренебрежительное превосходство над русским офицером.

– Деньги привезли? – без малейшего акцента спросил чеченец.

– Да. Где заложник?

– В машине, – парламентер чуть повернул голову. – Мне нужно проверить деньги.

И вот они уже вдвоем идут к “Волге”, на капоте которой удобно раскрыть “дипломат” и проверить подлинность купюр.

Одна пачка, вторая. Бандит, словно догадываясь, что его снимают на пленку, не обращал внимания на бойцов спецназа, словно их не существовало вовсе, зато изредка бросал взгляды на лобовое стекло. Но быстрый взгляд не позволял рассмотреть, что происходит в салоне, на стекле отражались проплывающие в синем небе облака, они едва не касались величественных горных вершин, потрясающе красивых, но не манящих, а наоборот, отталкивающих своей первозданной дикостью.

– Все правильно. – “Дух” не стал складывать пачки на место, а предусмотрительно смахнул их с капота в приготовленный полиэтиленовый пакет.

Он пошел чуть впереди, Николай – в шаге от него, чувствуя сквозь морозную свежесть кислый запах пота, исходящий от чеченца. “Шкуру бы ему, – повторился в мыслях подполковник. – Только не надеть, а набросить. Но не на плечи, а на тело. На мертвое тело. Чтобы скрыть его от взглядов посторонних и обозначить его принадлежность к необузданному миру, который он выбрал и... покинул навсегда”.

Все те же десять шагов, и Николай остановился, провожая взглядом чеченца, крепко державшего в заскорузлых пальцах с заусеницами целое состояние. Провожал таким взглядом, словно бандит шел, запряженный в телегу, доверху набитую оружием и боеприпасами. Впрочем, так оно и было. Вскоре эти деньги превратятся в обоз оружия, обмундирования и продовольствия. Гуманитарная помощь боевикам от Федеральной службы безопасности.

Чеченец еще не дошел до своего “обоза”, состоявшего из трех машин, а дверца стоящего в середине “УАЗа” открылась, выпуская на свободу человека с изможденным лицом. Небритого, бледного, как снег, захрустевший под его ногами. С покрасневшими глазами, в которых застыла влага. С руками, на которых алели следы от веревок. С надеждой, что самое ужасное время для него закончилось.

Он делал неуверенные шаги, очень похожие на те, что врезаются в память родителям малыша, который наконец-то пошел самостоятельно. Но подстраховка пленнику была нужна; и если бы Гришин не подоспел вовремя, Виталий Дроновский рухнул бы на мерзлую дорогу.

Уже во второй раз Николай возвращался к машине не один. И, что странно, невидимый прицел на снайперской винтовке “чеха”, казалось ему, вел сейчас не его, а выкуп ленного заложника.

Нет, еще не скоро он вздохнет полной грудью, не скоро. Позади раздался рев двигателей. Три машины, развернувшись на месте, взяли курс в обратном направлении. Наверное, Гришину показалось, что до него донесся хор смеха, похожий на дикое ржание лошадей. Когда он подошел к “Волге”, “табун” скрылся за первым горным поворотом.

Опытный водитель “Волги” так же мастерски с пробуксовкой развернул машину на месте, колеса взрыхлили податливый грунт, выбивая косые снежные струи, и, будто поглаживая наледь, по нарастающей приобрели с ней сцепление. Вслед за “Волгой” тронулся сначала один “уазик” с бойцами, затем другой. Водитель легковушки, не снижая скорости, прижался к обочине и дал дорогу машине сопровождения. “Волгу” со старшим группы и освобожденным заложником взяли в “коробочку”.

Не теряя времени, Гришин приступил к “горячей” обработке. Для начала он плеснул в крышку от термоса немного водки и помог Виталию поднести ее к губам. Руки пленника дрожали, зубы дробно били в пластмассу. Он выпил обжигающий напиток в два глотка.

– Подполковник ФСБ Гришин, – представился Николай.

Человек, сидящий по левую руку от него, отдаленно напоминал человека в здравом уме и вообще здорового человека. Скорее, пациента, выписавшегося из психиатрической больницы закрытого режима. Ориентируясь на это определение и мысленно одев пленника в мышиного цвета китель с погонами полковника милиции, Гришин приступил к делу. И обращался к собеседнику соответственно.

– На все вопросы о твоем освобождении будешь отвечать, что не можешь открывать специфику работы спецслужб. Все мы рискуем. Но подумай, кто рисковал больше, выкупая тебя. В противном случае, полковник, мы потеряем престиж, а тебе сломают жизнь. Это так же верно, как то, что ты сейчас на свободе. Чаще вспоминай плен, где тебе было плохо, невыносимо тяжело. И если ты откроешь хоть часть правды, тебе будет в сто раз хуже.

Николай прекрасно понимал настроение и чувства, которые овладели сейчас Виталием. Он на свободе, избежал смерти, освободился от физических и душевных пыток. Он не только даст согласие, но всю оставшуюся жизнь будет благодарить его, Николая Гришина, человека, который буквально взял его за руку и отвел к машине. А огромная сумма, внесенная за его освобождение, примет образ абстрактного зеленоватого пятна на четком фоне сурового лица Николая.

Нет, Дроновский сейчас не полковник милиции и никогда уже им не станет, как не растет прямо надломленное деревце.

Из характеристики на Дроновского Гришин узнал, что он не курит. И вот сейчас, прикурив сигарету и предложив Виталию, он с двойственным чувством смотрел, как тот жадно затягивается, так умело, словно курил всю жизнь. Это еще одно доказательство того, что полковник сделает все, что потребуют от него органы госбезопасности.

Николай хорошо разбирался в людях, но именно сейчас (и как позже окажется – ошибочно) разобрался в этом вопросе до конца. Понял, как можно сделать из человека куклу, самому стать таким же неодушевленным, нечувствительным к чужой боли. Только сейчас он созрел до руководителя отдела перспективных программ, куда давно хотел перевестись, заваливая стол начальника рапортами.

И забрался в мыслях еще дальше. “Что, если, – ломал он голову над вопросом, который не давал ему покоя, – это задание не что иное, как долгожданный перевод... с перспективой возглавить управление?” Он и так знал много по службе, а теперь знает столько, что у него только два пути: по ковровой дорожке наверх или с грохотом вниз, в беспросветную бездну.

Эти мысли и лишние, и нет. Но они пришли и вскоре получили нечто похожее на подтверждение. С февраля 1997-го по октябрь 1998 года ФСБ на деньги Бориса Кесарева выкупит у чеченских боевиков девять заложников: журналистов ИТАР-ТАСС и телекомпании “Взгляд”, руководителей ФСБ Ингушетии и англичан Камиллу Карр и Джо Джеймса. В трех случаях из пяти деньги будет передавать один и тот же человек (обычная практика), офицер ФСБ Николай Григорьевич Гришин. В остальных случаях роль посредников в передаче денег ляжет на доверенных лиц щедрого предпринимателя – Балауди Давлетукаева и его друга Асламбека Шерипова.

А пока машины неслись по заснеженным просторам Шалинского района Чечни, некогда Шалинского узла, который включал два хорошо подготовленных рубежа обороны боевиков. “Дворники” исправно сметали со стекла снежную кашу, сыпавшую из-под колес впереди идущего “УАЗа”. Капитан-оператор давно выключил видеокамеру, в чреве которой хранились документальные доказательства работы спецслужб, – это и отчет о проделанной работе, и очередной хомут на шею всем участникам спецоперации.

Дроновский спал, уронив голову на плечо капитана. Кто знает, может, ему снился дом, жена, дети. Или холодная пещера, обессиленные и обреченные товарищи по несчастью, так и оставшиеся в каменном мешке. А там, в плену, ему снилось только одно: свобода.

2

Москва, декабрь 1996 года

“Осторожно! Двери закрываются. Следующая станция “Царицыно”.

Мгновения – и первый вагон электрички, в котором ехал Сергей Марковцев, оставил позади платформу станции “Кантемировская”. Сергей поправил прядь волос, часто сбивающуюся под фуражкой и наползающую на глаза. Волосы были еще не такие длинные, чтобы прихватывать их на затылке резинкой. Высокий и худой, с бородкой и подзабытой многими прической, закрывающей уши, в головном уборе с коротким лакированным козырьком, Сергей походил на студента времен революции 1905 года. Для полноты ощущения не хватало очков в тонкой золотистой оправе. Вот тогда следящего за ним человека лет тридцати на вид можно было бы назвать шпиком из царской охранки.

Кто он? – думал Марковцев, готовясь к выходу и потеснив стоящих впереди. Откуда? Лишь бы не из ГРУ. Но нет, если бы он был оперативником военной разведки, не дал бы срисовать себя так быстро. Марковцев знал, как работают парни из 1-го направления ГРУ, подразделения, которое не входило в состав управлений “Аквариума”, а вело агентурную разведку в Москве. Кроме вербовки агентуры в столице России, это направление выполняло задачи по внедрению офицеров военной разведки в МИД, РАН, нередко в силовые ведомства МВД и службы безопасности. Все то, что взял на вооружение бывший подполковник Главного разведывательного управления Сергей Марковцев.

До начала лета 1996 года он возглавлял секретное подразделение в криминальной организации “Группа “Щит”. “Щит” был создан по указу президента и министра внутренних дел России, “в котором утверждалось создание, регламентировался порядок присвоения этой тайной организации званий офицеров внутренних войск...”. Равно как и указ главы страны, этот документ оказался поддельным. Марковцеву передавались списки “нежелательных” граждан (в основном лидеры преступных группировок, бизнесмены и чиновники), и он с бойцами группы особого резерва устранял их.

Он лично курировал группу дискредитации и вербовки среди правоохранительных органов и до сей поры пользовался их услугами.

Сергей прибыл в Москву из Новограда и после встречи со своим бывшим боссом, занимающим высокий пост в правительстве, заметил за собой “хвост”.

На его хозяина не поднимется ни одна рука, кто бы ни управлял ею – службы безопасности, РУБОП и прочие. Исключение – военная разведка. И то лишь в единственном контексте: выйти на группу силовиков своего бывшего коллеги.

Но с каждым мгновением Марковцев убеждался в обратном: филер, одетый в модную куртку, не имеет к ГРУ никакого отношения. Следствие по “Группе “Щит” продолжается, равно как и отработка связей высокопоставленного чиновника. Его не тронут, но московское РУБОП вот уже год тщетно пытается выйти на группу особого резерва. Их задача – посадить на скамью подсудимых рядовых членов и хотя бы одного из руководителей “Щита”. Сгодится Марковцев, на котором висит несколько громких преступлений.

“Станция “Царицыно”... Осторожно! Двери закрываются. Следующая станция “Орехово”.

Сергей шагнул на перрон в тот момент, когда двери электрички с шумом поползли навстречу друг другу. Он не стал оборачиваться, ибо чувствовал на спине острый взгляд незнакомца.

Отрабатывает связи вице-премьера. И уже сегодня на стол руководителю следственной группы Николаю Баженову ляжет описание человека, который встречался с чиновником в неформальной обстановке.

Чушь, конечно, у того десятки встреч, обрабатывать каждую – не хватит сотрудников всей московской милиции. Тогда где произошла утечка? Перехватили междугородный телефонный звонок? Случайно?

Нет, ставить прослушивающее устройство такой важной персоне себе дороже, можно враз лишиться погон и должностей.

Выходит, случайно. Хорошо бы случайно, успокаивал себя Марковцев.

До выхода из электрички он не подавал виду, что заметил за собой слежку, лишь поспешное движение в самый последний момент сказало “товарищу”, что его либо раскрыли, либо объект провел обычную сбивку. И тем самым подтвердил свою незаурядность.

Вечером, только вечером этот болван сможет представить начальству подробный рапорт о проделанной работе, а сейчас, полагал Сергей, РУБОП в неведении о рискованном рейде своего сотрудника. Рискованном потому, что вел его к открытой платформе железнодорожной станции “Царицыно”, последней станции в жизни этого безымянного оперативника. Он пока еще не выдохся, но в подворотню за объектом, срисовавшим “хвост”, не пойдет.

Разведчики нелегалы или работающие под прикрытием дипломатических должностей были обучены и строго выполняли директиву: при обнаружении слежки ни в коем случае не отрываться от “хвоста”. Поскольку это не что иное, как доказательство причастности к разведывательным органам. Марковцев намеренно “обострил проблему” и приготовился разрешить ее при помощи семизарядного “вальтера”. Один из десяти, прикинул он, что оперативник последует за ним. Он прекрасно понял, с кем имеет дело, и постарается снять наблюдение как можно быстрее.

Но не в подземке. В нем крепко сидят инструкции, и он постарается зафиксировать любой объект в виде жилого или административного здания, куда может войти его подопечный, и только после этого сворачивать наблюдение. Все эти зацепки, тщательно проанализированные и обработанные, лягут в основу нового плана действий.

А пока оперативник сам анализировал поведение своего подопечного, перебирал в уме ориентировки на руководителя группы особого резерва “Щита” и, может быть, не без доли опаски думал: “Неужели это он?” Что знает о Марковцеве следственная группа? По данным, которыми располагал Сергей, немного. Его возраст – да, его причастность к спецслужбам – да. Наслышаны о его артистичной дерзости, располагают приблизительным списком его боевиков – агентов спецслужб, и списком жертв. Когда выяснилось, что “Щит” не имеет к МВД никакого отношения (за исключением указа министра), а является чисто криминальной структурой, один из главенствующих фигурантов “Щита” распрощался с жизнью. И у следствия были веские причины утверждать, что это работа отряда особого резерва, имя главы которого до сей поры оставалось неизвестно.

Сергей долго выбирал между двумя перспективами: остаться на воинской службе или стать на преступную тропу. Сделал выбор, когда ему присвоили очередное звание подполковника; а на спусковой крючок нажал, выполняя заказ, когда оставил ряды Вооруженных сил, уйдя в отставку.

На платформе станции “Царицыно” немноголюдно. Эхом отозвалось в ушах сообщение о прибытии электропоезда. Оперативник сделал шаг к краю платформы, тем самым давая ясно понять, что работу свою он сворачивает.

Марковцев надвинул фуражку на глаза. Казалось, он мало что различает из-под глянцевого околыша. Но он видел все, в частности, недоуменный взгляд филера, который не знал, как отнестись к дружественному жесту Марковцева. Он не нашел ничего лучшего, как оглянуться и снова взглянуть на объект: “Это вы мне?”

Тебе, тебе, продолжал улыбаться Сергей шпику, как старому знакомому, помахивая у плеча левой рукой. Рукоятка “вальтера” привычно вписалась в ладонь киллера, большой палец потянул курок.

Расстояние до жертвы впечатляло. Как позже установит следствие, “находясь от потерпевшего на расстоянии восемнадцати метров (платформа ж/д ст. “Царицыно”), Марковцев С.М. произвел четыре выстрела из пистолета системы “вальтер”...”.

Марковцев и не думал еще раз показать себя классным стрелком, это ситуация диктовала условия. И еще тот факт, что, находясь в непосредственной близости от жертвы, он увеличивал шанс составить свой, похожий на оригинал фоторобот. А так, отстреляв по жертве с достаточно большого расстояния, рискованно прыгнул с платформы прямо перед взвывшей предупредительным гудком электричкой. Единственно, что запомнили очевидцы, – это длинные волосы, выбившиеся из-под фуражки, отметили рост преступника – примерно метр восемьдесят пять, и возраст – тридцать – тридцать пять.

С этого дня он прекратил всякие отношения с чиновником и продолжил скрываться от следствия в Новоградской области. До первого ареста бывшего подполковника ГРУ оставались считанные месяцы.

Часть I

Время совершать ошибки

Глава 1

За месяц до основных событий

“Председатель правительства РФ Михаил Касьянов 3 сентября подписал постановление об обеспечении членов семей военнослужащих, захваченных в плен или в качестве заложников, а также интернированных в нейтральных странах, различными видами довольствия (кроме денежного), положенного военнослужащим. В постановлении говорится, что это обеспечение будет продолжаться “до полного выяснения обстоятельств захвата военнослужащих в плен или в качестве заложников, интернирования или освобождения”. Право на обеспечение имеют члены семей военнослужащих – супруга (супруг) или проживающие совместно с ними несовершеннолетние дети, дети старше 18 лет, ставшие инвалидами до достижения ими возраста 18 лет, а также дети в возрасте до 23 лет, обучающиеся в общеобразовательных учреждениях по очной форме обучения”<Здесь и далее приводятся сводки из еженедельного приложения к “Независимой газете” “Независимое военное обозрение”>.

“27 августа 2001 года “Новая газета” в спецвыпуске опубликовала девять фрагментов книги Александра Литвиненко “ФСБ взрывает Россию”. Официальных высказываний с Лубянки, 2, по поводу труда бывшего чекиста пока нет. Однако, насколько известно, должностные лица и рядовые сотрудники ФСБ, упомянутые Литвиненко, рассматривают возможность подать иски в суд за нанесение морального ущерба”.

3

Москва, 22 октября 2001 года, понедельник

Ответственный по связям ФСБ с общественностью генерал-лейтенант Синиченко часто бывал гостем студии “Россия”, и всякий раз в голову Виктора Николаевича приходили строки из детского стихотворения, которые он переиначивал, усаживаясь перед телекамерами: “А из этого окна площадь Красная видна”. За его спиной – стены Кремля, купола церквей и соборов, по определению говорить можно только как на духу. Однако частенько генерал, вращая плутоватыми глазами, путая и себя, и общественность, и тех, кто стоял между ними под покровительством богини вестей Ириды – журналистов, сообщал народу заранее подготовленную ложь.

Так, недавно он комментировал обвинения, прозвучавшие в адрес Федеральной службы безопасности из уст Кесарева Бориса Леонидовича, который “хочет расшатать политическую обстановку в стране”. Сегодня Синиченко возвращался к этой теме.

Режиссер – молодая привлекательная блондинка с родинкой на правой щеке – передала генералу текст вопросов, на которые ему было предложено ответить в прямом эфире.

Синиченко не ощущал себя именно ответственным по связям с общественностью, скорее – преуспевающим политиком со стабильной ежедневной парой-тройкой минут в эфире. Некоторые депутаты и политологи рады и пятнадцати секундам “он-лайн”, а в Государственной думе по этому поводу недавно разгорелся скандал: дескать, существуют тайные списки, согласно которым на телеэкранах появляются одни и те же политические мужи, в оригинале – рожи.

Помощник звукооператора прикрепил на лацкане генеральского пиджака микрофон-петличку, прицепил за ухо миниатюрный наушник и скрыл провода за спиной “говорящей головы ФСБ”. Генерал сидел неподвижно, и у ассистента сложилось впечатление, что он готовит к работе новую модель киборга. Что почти подтвердилось, когда Синиченко “ожил”, услышав в наушнике приветствие от ведущего из Останкино.

– Сегодняшний гость студии “Россия” – ответственный по связям ФСБ с общественностью Николай Синиченко. Здравствуйте, Виктор Николаевич!

– Добрый вечер, Михаил! – приветствовал ведущего гость.

– Как вы можете прокомментировать заявление директора ФСБ, который после заседания в Кремле сказал о том, что располагает доказательствами причастности Бориса Кесарева к финансированию бандформирований в Чечне?

– Я вас поправлю, Михаил: я не могу комментировать директора ФСБ. Во-первых, он четко и грамотно излагает свои мысли.

– Хорошо. Можете ли вы шире раскрыть тему его заявления?

– Пожалуйста. Позавчера во время проведения силовой операции в селении Хапкилой – Шатойский район Чечни – были задержаны доверенные лица Кесарева: Балауди Давлетукаев и Асламбек Шерипов. Они уже дали показания, которые совпадают, естественно, с показаниями полковника милиции Дроновского. Его, если вы помните, боевики взял в плен в начале сентября 1996 года. Чеченские бандиты и Кесарев действовали в одной связке. Первые захватывали заложников, второй выкупал их на собственные деньги. На самом же деле это тщательно проработанная техника, я бы сказал, официального финансирования боевиков. Спецслужбы России не располагают такими деньгами – я напомню, что Дроновский был выкуплен за полтора миллиона долларов, родственники полковника милиции также не могли набрать такую огромную сумму. То есть, заведомо зная, что спецслужбы ни на какой выкуп не пойдут и принципиально не дадут этого сделать близким заложников, бандиты все же шли на похищения известных российских граждан. Тогда на сцену выходил Кесарев со своими миллионами. Он срывал планы ФСБ и УБОП, которые готовились к силовым мероприятиям, и поощрял преступный бизнес. Заодно разжигал нездоровые разговоры вокруг Федеральной службы безопасности, обвиняя в коррумпированности и беспомощности ее сотрудников, и зарабатывал себе очки. И многие верили и продолжают верить ему. Сейчас мы располагаем доказательствами по трем фактам финансирования чеченских боевиков, где задержанные в Халкилой бандиты являлись посредниками Кесарева: передавали полевым командирам деньги и забирали заложников.

– Вы можете назвать имена тех, кто содержался в плену и был выкуплен на деньги Кесарева?

– Пожалуйста. Февраль 1997 года – корреспонденты ОРТ Васнецов и Ржанов. Август 1997 года – корреспонденты телекомпании “Взгляд”. Март 1998 года – руководители ФСБ Ингушетии. И, как я уже сказал, в декабре 1996 года – полковник милиции Дроновский. И всегда посредниками выступали Давлетукаев и Шерипов.

– Является ли ваше заявление ответом на выступление Кесарева на тему “ФСБ взрывает Россию”?

– Нами движет долг, а не эмоции, вызванные оскорбительными и порочащими честь мундира выступлениями Кесарева.

– Ну что ж, спасибо, Виктор Николаевич. Напомню нашим телезрителям, что гостем студии “Россия” сегодня был ответственный по связям ФСБ с общественностью генерал-лейтенант Синиченко. А гость “Останкино” сегодня – полковник милиции запаса Виталий Дроновский.

Пока генерала освобождали от проводов, он не без интереса поглядывал на экран, находящийся сбоку от него. Там крупным планом показывали лицо бывшего пленника. Синиченко пропустил вопрос ведущего, его интересовали ответы гостя “Останкино”. Виталий вел себя спокойно, его ровный голос повествовал о том, чего не было на самом деле:

– Шерипова по кличке Корсар я несколько раз видел в расположении банды Закира Ахметова. Последний раз мы встречались в конце 96-го в Аргунском ущелье. Шерипов внес выкуп, и меня освободили...

4

Париж, 23 октября, вторник

Сидя в удобном глубоком кресле, которое словно обхватило этого тщедушного лысеющего человека, больше походившего на профессора, нежели на интригана с мировым именем, Борис Кесарев слушал своего помощника и, всегда отличаясь взвешенными решениями, с выводами и оценками пока не спешил.

Хотя поспешить стоило. Из конфиденциальных источников Борис Леонидович узнал о намерении французских властей выдать его правоохранительным органам России.

– Повтори еще раз, – в своей обычной манере переспрашивать попросил Кесарев Виктора Христова, невысокого брюнета с внешностью карьерного дипломата. – Запрос на мое дело затребован или только готовится?

– Затребован, Борис, – ответил Христов – действительно, незаменимый помощник, классный адвокат, а вот друг – с натягом, поскольку всех своих друзей Борис Леонидович растерял еще в студенческие годы. А в бизнесе и политике друзей, как правило, нет. Кесарев в последнее время стал остро ощущать их нехватку и искусственно наделил Виктора дружеской улыбкой, рукопожатием, просто взглядом.

Однако взгляд у Христова был неприятный. Виктор частенько приподнимал брови, морща при этом лоб, и, как спросонья, лениво моргал глазами. Получалось с долей пренебрежительного превосходства над собеседником.

Кесарев встал и сунул руки в карманы брюк. Покачавшись с носка на пятку, энергично прошел к окну и долго созерцал парижскую улицу, мысленно представляя себя перед окном своего московского офиса. Он даже метафизически не мог увидеть в прохожих своих соотечественников, поменять марки автомобилей, среди которых изобиловали бы отечественные легковушки, трансформировать фон голосов, изменить погоду... Просто он верил своим глазам. А глаза никогда не обманывают.

Наверное, он чересчур долго стоял так, поскольку всегда тактичный помощник, поглядывая на сутулого босса, одетого в темный элегантный костюм, напомнил о себе:

– Я тебе больше не нужен, Борис?

– Нет, останься. – Кесарев взял со стола копии бумаг из кремлевской администрации, доставленные помощником, и прочел еще раз. В них говорилось об усилении борьбы с финансированием террористических группировок. Собственно, готовился указ президента России. Когда президент его подпишет? Борис Леонидович – главный и первый подозреваемый в финансировании чеченских бандитских формирований – предположил, что не раньше января. Обычно все важные законы и постановления вступают в силу в самом начале года.

Бизнесмен взял со стола свежий номер газеты “Русский путь”. Менеджмент этого периодического издания находился в руках Кесарева, вначале сиявшего под теплыми кремлевскими звездами, затем оказавшегося в тени его стен, а потом и вовсе в опале у человека, который навсегда покинул Кремль через Боровицкие ворота. А тот, кто въехал в них, пошел дальше: для Бориса Леонидовича все российские рубежи оказались огорожены, подобно Великой Китайской стене, кремлевскими стенами.

Тогда он, нокаутирующим ударом отправленный в изгнание, выступил с критикой, назвав Россию страной, где всем правит мафия. Потом деликатно поправился – грязные преступники. Ибо к настоящей мафии они не имеют никакого отношения. Мафия – это аббревиатура старинного лозунга: “Morte Alia Francia, Italia Anela” (“Смерть Франции, вздохни, Италия”), рожденного во время народного восстания на Сицилии аж в 1282 году.

И вот спустя семь веков с небольшим в особняке, принадлежащем русскому предпринимателю, снова готов был раздаться грозный клич: “Смерть Франции (которая выдает одного из пропавших российских сынов)! Умри, Россия!”

Кесарев лишь на минуту представил себя, спешно собирающегося в дорогу. Легкая суета в офисе, небольшая паника на его вилле в Сен-Дени, пригороде Парижа, слегка удивленные, но не растерянные лица помощников и в последнюю очередь – невесты.

Борис Леонидович скривился: он не любил этого слова. Элеонора, или Элеонора Давыдовна, как называла ее прислуга, не претендовала на такое определение. Слишком молода и чертовски красива, чтобы хоть сколько-нибудь ходить в невестах. Невеста, по определению Бориса Леонидовича, – нервничающая дурочка, не находящая себе места. Ее мир – это шифоньер, даже не платяной шкаф, в котором висит на плечиках свадебное платье. Висит, стареет и... надоедает.

Элеонора спросит: “Куда мы теперь?” Он мог ответить ей лишь одно: “Не знаю”. А потом в Орли на глазах у сотен людей последует арест беглеца. Если ты бежишь из такой страны, как Франция, значит, автоматически доказываешь свою вину.

Вот этого не хотел Кесарев. Официальной фразы, десятка жандармов и одетых в штатское сотрудников спецслужб. И не обязательно в аэропорту, а на любом из десятков постов, что разбросаны по автодорогам, ведущим в Бельгию, Люксембург, Монако, Швейцарию, где на берегу Женевского озера он снимал уютное шале.

– Что ты решил, Борис? – спросил Христов, словно читая мысли босса. – Мой тебе совет: уезжай в Швейцарию.

– Выражайся точнее, – поправил его Кесарев. “Никуда я не побегу. Пусть арестовывают изгнанника, но не беглеца”, – подумал он и снова обратился к помощнику: – И ты мне нужен здесь. Сию минуту начинай писать протесты во все инстанции. В первую очередь – в Минюст.

– Который и подпишет решение о выдаче, – закончил Виктор.

– Хочешь сказать, что тебе нечем заняться?! – вспылил босс. – Теперь у нас дел невпроворот. Хоть разорвись! Есть деликатное поручение в Москве, а ты нужен здесь, – повторился Борис Леонидович. – Впору самому ехать... в Москву! Надевать траурную повязку и заказывать билет.

Адвокат улыбнулся.

– Все, иди, – махнул рукой бизнесмен. – Мне надоела твоя веселая физиономия.

Отпустив помощника, Кесарев устроился за роскошным письменным столом XVIII века. За такими столами в старину сидели арматоры и подписывали деловые бумаги; обанкротившиеся писали предсмертные записки, доставали из ящика оружие и пускали себе пулю в сердце.

Борис Леонидович сделал телефонный звонок, поджидая свою несравненную Элеонору. Не бывшую мисс – к коронованным на конкурсах красоты девицам Кесарев относился пренебрежительно, называя их обглоданными костями – он вкладывал в эту фразу двойной смысл: и относительно параметров фигур, и, собственно, откровенного использования красоток спонсорами и членами высокого жюри.

Наверное, Кесарев поступал правильно, отсылая любимого человека, освобождаясь от него. А рядом с Норой Борис, чего Греха таить, иногда посматривал бы на нее искоса, ибо в определенные моменты она могла помешать его серьезным измышлениям. Нервы, чувства раздражения и вины, ожидание новых приступов недовольства – справиться с этаким комплексом можно, но только в ущерб взаимоотношениям.

А в отношениях с Норой он придерживался определенных правил. Именно правил, ибо по жизни был игроком. Она у Бориса – третья, и он подсознательно боялся, а порой закрывал глаза, чтобы в определенный момент не заметить какого-нибудь пусть даже самого маленького грязного пятнышка. И сам боялся испачкаться, но больше всего – в очередной раз разочароваться.

Делал невозможное, готов был стать близоруким, слепым и глухим. Слово “счастье” стал ценить, когда разменял “полтинник”. А раньше на счастье шел посмотреть, как на премьеру спектакля. Садился в ложу и смотрел. Ну разве не счастье? По молодости лет потирал ручки: он на самом хорошем месте, снизу его лорнируют шикарные дамы в вечерних туалетах, а некоторые вообще билетов не достали.

Нора для Бориса – и жена и дочь в одном лице. Он вывел формулировку: двойная ревность. И призадумался: он больше любил или ревновал? На этот вопрос не ответишь, пока не определишь границы хотя бы одного из чувств – для сравнения. А граница – материя тонкая, почти неосязаемая, ее порой перешагнешь и не заметишь. Лишь оглянувшись, чешешь в голове: “Эх ты! Перешагнул все-таки...”

Выходит, границы эти взаимопроникающие – наконец успокоился Кесарев, отыскав убедительное определение. И не закончил мысль, а отмахнулся от нее, как от надоедливой мухи: сегодня подольше поревновал, завтра подольше полюбил.

Он на минуту призадумался. В пригороде российской столицы у него имелся роскошный дом, который до сей поры поддерживает пожилая домработница. Дом большой, стоит в лесу, от соседей его отделяет с одной стороны сто метров, с другой – около двухсот. Кесарев по себе знал, как неуютно порой в огромном доме, пространство вокруг которого словно сгущается, вызывает чувство тревоги и неуверенности – хотя бы в телохранителях. Предприниматель сравнил свой дом с островом, на который высадились бандиты, пираты, если сравнивать до конца. Где искать защиту?

Нет, решил он, Элеоноре спокойней и безопасней будет в любой из четырех московских квартир, принадлежащих предпринимателю. Подойдет роскошная четырехкомнатная в элитном доме на Соколе. И сам бизнесмен предпочитал жить в многоэтажках. Для отдыха или деловых встреч он отдавал предпочтение загородным домам, или шале.

И все же Кесарев не считал свое положение безвыходным. Ключ от камеры в СИЗО Лефортово ему подкинули те, кто настежь распахнул тяжелую скрипучую дверь, приглашая шагнуть в гулкое пространство надолго. То был грубый просчет спецслужб, которым предприниматель не мог не воспользоваться.

Глава 2

“Каждый день как на войне”

“Информационное управление президента России сообщило, что за период проведения контртеррористической операции на территории Чеченской республики с 1 октября 1999 г. по 10 октября 2001 г. потери федеральных сил составили 3 тыс. 438 человек погибшими и 11 тыс. 661 ранеными. Из них потери Минобороны – 2 тыс. 136 погибшими и 5 тыс. 763 ранеными. Потери МВД – 1 тыс. 196 погибшими и 5 тыс. 399 ранеными. Другие ведомства – 106 погибших и 499 раненых. В то же время федеральные силы уничтожили около 11 тыс. боевиков, среди которых главари экстремистов, иностранные наемники и международные террористы”.

5

Чеченская республика, 28 октября, воскресенье

Юрия Комалеева, члена редколлегии газеты “Русский путь”, в Чечне называли Освободителем. Сколько людей он вытащил из плена – не сосчитать. Начинал заниматься этим опасным ремеслом в 1996 году совместно с Комиссией при президенте России по военнопленным, интернированным и пропавшим без вести и не без поддержки и помощи Генеральной прокуратуры, МВД и ФСБ. Потом бывший военный журналист бросил Комиссию и создал свою “артель старателей” – так пренебрежительно называли его небольшую группу в Чечне российские военные и местные жители. В нее в том числе входило руководство газеты “Русский путь”.

До начала “второй чеченской” в Грозном, в специально отведенных местах, вывешивались списки пленных, рядом скучали редкоусые чеченские юнцы, готовые дать расклад на каждого человека из списка: сколько требуют за него бандиты и в какой срок необходимо внести сумму, чтобы заложник попал в руки родственников целиком.

Сейчас все изменилось – никаких официальных списков. Те редкоусые юнцы, кого еще не нашла пуля и не накрыла взрывная волна, стали носить бороды, кто-то из них спустился с гор и осел в селениях, кто-то продолжал прятаться в горах, но все они так и не перестали быть бандитами. Все.

Сегодня с утра Комалеева можно было увидеть в нескольких километрах от Грозного, там он имел честь побеседовать с российским полковником из ханкапинской военной комендатуры.

Полковник – нервный и невыспавшийся, с покрасневшими (Комалееву показалось – похмельными) глазами, одетый в мятую, но со свежим подворотничком куртку, – спросил:

– Все воюешь?

А для Комалеева прозвучало тоном подпоручика из известного фильма: “Все поешь?”

Действующий полковник и бывший военный журналист ненавидели друг друга. Из-за того, наверное, что не понимали или не хотели понять.

Комендант сказал:

– Ты выкупил одного заложника, но автоматом на его место посадил на порядок больше. Спрос рождает предложение, о чем говорить?

Комалеев бесцеремонно потянул военного за рукав к окну и кивнул на трех женщин, прилетевших в Чечню вместе с ним.

– Ты это им скажи. Это их сыновья сейчас в плену. Те, кто обязан заниматься освобождением заложников, вообще ничего не делают.

Проблема, думал полковник, глядя из окна на русских матерей, проблема... как бы это лучше сказать... индивидуальная – нашел он довольно точное определение. Эти женщины набрали, наскребли нужную сумму, считай, решили задачу в частном порядке, зато усугубили ее для других, таких же несчастных, как и они сами, пополнили список заложников. Кто знает, может быть, вон тот солдат, что появился из-за угла здания с ведром, завтра окажется совсем в другом месте.

Полковник сплюнул через плечо. Потом еще раз. И еще. Трижды, в бога мать!

Здесь, в Ханкале, как ни в одном другом месте, знают о деятельности бывшего военного журналиста, но сказать ничего не могут. Поди скажи матерям: “Нет, мы не разрешаем”. Не разрешаем чего? Законного права видеть рядом своих детей? У них появился шанс, и они не могут не воспользоваться им, не имеют права, каждая из них готова обменять себя на сына.

И спецслужбы закрывают на эту проблему глаза. Ну попытаются они проследить за Комалеевым – раз плюнуть, возьмут банду вымогателей, а через час пленным пацанам, сидящим в подвале какого-нибудь кишлака, перережут гор-то и выбросят трупы на всеобщее обозрение.

Обычно бандиты, получив деньги от Комалеева, ночью вывозили заложников в безопасное место и развязывали им глаза и руки, наутро их обнаруживали и везли в ближайшую комендатуру. А женщины здесь потому, что хотят находиться рядом, вынашивают, как беременные, планы увезти детей домой. Поскольку были случаи, когда измученных освобожденных парней сажали на гауптвахту, допрашивали...

Женщины поджидали Комалеева, чтобы вместе с ним лететь в Шатой. У одной из них в Верхнем Дае – порядка двадцати километров от Шатоя – погиб племянник, и она хотела побывать на том месте. Все равно им здесь находиться не меньше недели. Однако Комалеев отказал им.

“Ми-8”, летевший во Владикавказ, уже поджидал его на военном аэродроме Ханкалы, свободными оказались несколько мест.

В Шатойском районе – примерно сто километров от Грозного – тихо, военные полностью контролировали ситуацию. В военной комендатуре Комалееву выделили “уазик”, которым он пользовался всякий раз, когда прилетал сюда, водителя и пару автоматчиков.

– В Верхнем Дае сейчас отряд подполковника Джаноева, – успокоил прибывшего начальник военной комендатуры, которого Комалеев называл Сергеем Васильевичем и был с ним на “ты”.

Обычно спокойный и уравновешенный Комалеев сейчас нервничал. Задание, полученное от Бориса Кесарева, подразумевало собой встречу с боевиками чеченского полевого командира Закира Ахметова. С деньгами сейчас у боевиков туго, и за видеокассету, которая, возможно, есть у Закира, последний получит от тридцати до пятидесяти тысяч долларов – торг в этом случае уместен.

– Поехали, – распорядился Комалеев, заняв место в салоне “УАЗа”. Хотя можно было никуда не ехать: людей Закира, с которыми он должен был встретиться, наверняка почистили. Рядом с водителем расположился рядовой мотострелковой роты, в салоне – его товарищ. Оба бойца спокойны, перед журналистом держатся уверенно. На вопрос Комалеева “Как служба?” – вооруженный пацан ответил:

“Нормально, папаша!” И простуженно шмыгнул носом.

6

Подполковник Роберт Джаноев, прозванный за крутой нрав Антихристом, активно вел допрос. Два чеченских ублюдка, попавших в руки федеральных сил во время зачистки в селении Циндой, сейчас давали показания. Один – лично Джаноеву, другой – капитану Денису Рябцеву. Чеченские бандиты находились во временном следственном изоляторе. Сейчас рано отдавать в руки ФСБ и МВД двух бандитов, главное, расколоть их горячими, пока кровь на лицах, пока их раны и ссадины не покрылись пленкой.

– Отвечай, падла! – напирал Антихрист, имеющий колоссальный опыт в делах такого рода. Он не церемонился, зная, как поступают с пленниками чеченские изверги. Частенько из его рук бандитов увозили с переломанными челюстями и ребрами. – Что вы делали в Циндое?

Повертев в руках шомпол от “Калашникова”, Джаноев пояснил:

– В одно ухо забью, из другого вытащу.

– Мы должны были встретить одного человека, – начал давать показания чеченец, худой, но жилистый и выносливый, как диверсант.

– Дальше? – торопил его Джаноев.

– Он русский. Встретиться должны были в доме старейшины.

– Твой командир Закир Ахметов?

– Да.

– Так, давай подробно про русского. Кто такой, откуда?

– Не знаю его имени, командир.

Джаноев открытой ладонью со всей силы ударил боевика по уху.

– Я тебе башку пробью, если еще раз назовешь меня командиром!

Чеченец трясся всем телом. Получасом раньше он нарвался на пару гостеприимных “федералов”, а еще раньше попал под каток спецназа ГРУ во время зачистки. Думал, конец, убьют, но бойцы били настолько сильно, чтобы только не убить.

– Он должен приехать в Циндой на машине.

– На какой?

– “УАЗ”.

– Номер?

– 330.

Джаноев вышел в коридор и поманил из соседней камеры Рябцева. С капитаном они прослужили немало, навели ужаса в Ножай-Юртовском районе и взялись за работу в Шатое. Еще в Ханкале он не без оснований давал инструктаж сводному отряду, в состав которого вошли спецназовцы ГРУ: “В горах все бандиты. Горы – это предзонник, там можно и нужно валить всех. Хороший бандит – мертвый бандит”. И вскоре десант высадился в Шатое. Основание – информация о нахождении там отряда чеченских боевиков. Сообщение подтвердилось только отчасти, удалось взять только двух “духов”.

После зачистки в селах Шатойского района основные силы десантников рассредоточились в Верхнем Дае и на выездах из села. Командовал ими заместитель подполковника Джаноева майор Сергей Соколов.

– Денис, что твой бормочет?

– Пока ничего внятного.

Антихрист отстранил плечом младшего товарища и шагнул в камеру.

– Ну! – Он сверкнул желтоватыми глазами на второго чеченца. – Колись, падла, про “УАЗ”! Кто на нем должен приехать в Циндой?

– Не знаю. Какой-то русский.

– Смотри на меня, тварь! – приказал подполковник. – Я русский и приехал в Циндой на “УАЗе”, встретился с тобой в доме старейшины. Дальше!

– Мы должны были взять деньги и передать видеокассету.

– Номер машины?

– И-330.

– Нет такой буквы на номерах машин! На них только латинские, мразь!

– Да там латинская “И”.

– Сука, я убью его, – подполковник, мастерски изобразив беспомощность, посмотрел на капитана. – На номере латинская “i” с точкой, ты понял? Залетная, мимоходом из Америки. Точка вверху или внизу? – спросил Джаноев, вспомнив, видимо, что символ Антихриста – перевернутый крест.

– Вверху.

– Все, он достал меня. – Подполковник обернул кулак носовым платком и бросил капитану: – Выйди, Денис, я утру парню сопли.

И с первого же удара сломал ему челюсть.

Дозор старшего лейтенанта Виктора Шабанова находился в паре километров от Верхнего Дая. Спецназовцы контролировали дорогу, ведущую к селу. Командир, выслушав по рации сообщение от подполковника Джаноева, привлек внимание бойцов:

– Выходим. Объект – “УАЗ”, номера предположительно 330. Останавливаем, задерживаем. В случае неподчинения есть предписание начальства живыми никого не брать.

Трое разведчиков остались на виду, остальные затаились. Рядом с командиром – снайпер расчета Кирилл Журенков. В руках Жмурика “классика”, снайперская винтовка Драгунова со стандартным прицелом ПСО-1М2 и 7,62-миллиметровыми патронами. Наглазник на оптике убран, Жмурик не любит “излишеств” и привык “открыто” смотреть в прицел, находящийся от глаза на расстоянии ровно восьми сантиметров. “Ни больше, ни меньше”, – частенько говаривал Кирилл, многозначительно выпячивая губу. То же самое мог сказать про свои “мишени” при ближайшем рассмотрении: “десятка” – обычно это голова “чеха” – в клочья.

Стас Верещагин, которого все называли только по фамилии, как и остальные бойцы, вооружен новеньким “АК-102” и армейским автоматическим пистолетом Стечкина.

Вообще, расчет старшего лейтенанта Шабанова считался самым “чистеньким”, униформу и бронежилеты перед командировкой покупали на свои деньги. Расходились во вкусах только в обуви. У командира, к примеру, обычные зимние сапоги фирмы “Саламандра”. Он шагнул на дорогу, показывая показавшемуся из-за поворота темно-зеленому “уазику” остановиться.

На окраине Шатоя в “УАЗ” сели две проголосовавшие чеченки и пасечник из Циндоя, ловившие попутку до Верхнего Дая. Они завели громкий разговор на чеченском, изредка поглядывая на Комалеева. Рубашка у Юрия Васильевича была о застиранным воротником, носки с вытянутыми резинками, которые он показывал, закладывая ногу за ногу, брюки с вытянутыми коленями, видавший виды джемперок с широким треугольным вырезом. Комалеев словно трудился всю ночь на выгрузке вагона: распространял вокруг резкий запах пота.

Проехали чуть больше половины пути – километров двенадцать, и машина заглохла, водитель – контрактник лет двадцати двух-трех по имени Николай – ковырялся в моторе минут двадцать. Проехали еще несколько километров – и впереди показались трое военных. Старший жестом приказывал остановиться.

– Вперед! – прикрикнул Комалеев, когда водитель убрал ногу с педали газа. – На “рубеже” <“Рубеж” – на языке военных – контрольно-пропускной пункт> остановишься, если попросят. Поехал, поехал! Неизвестно, кто они такие.

– Наверное, это “федералы”. Они вчера чистили тут... Комалеев был возбужден. Последнее время он ненавидел “федералов”, а сейчас, когда сорвались его планы, злость на военных выперла наружу.

– Вперед, я сказал!

Водитель подчинился. Он еще не научился ненавидеть бесцеремонных журналистов типа Комалеева. Друг Николая – тоже водитель – рассказывал, как в августе прошлого года он возил “бабу-журналистку”, которая сопровождала гуманитарный груз для дома престарелых в столице Чечни. Ей выделили усиленную охрану. И вот по ее приказам колонна несколько раз останавливалась, и журналистка исчезала в трущобах. А солдаты во время ее походов представляли собой недурные мишени для “щелкунчиков”. О чем, собственно, ей и сказал командир. Она ответила оскорблениями, а позже в газете опубликовала статью, в которой обвинила военных “во всех тяжких грехах: мол, и трусы они, и бездельники”. Она так ненавидела армию, что в телешоу “Глас народа” “дошла до прямых оскорблений в адрес солдат и офицеров, воюющих в Чечне”.

Намерение водителя не подчиниться командир расчета понял, когда расстояние до машины сократилось до тридцати метров и продолжало сокращаться: водитель “УАЗа” принял вправо, почти вплотную к заснеженной бровке и жал на газ, заставляя двигатель машины реветь. Солнце, выплывшее из-за облака по ходу “УАЗа”, отражалось от лобового стекла и бросало подсветку на глаза бойцов. Не разберешь, кто за рулем. Благо до этого удалось различить номера, которые соответствовали полученным в эфире данным.

Опасаясь еще и выстрелов из машины, командир правым плечом повалился на дорогу и, сползая к обочине, дал по нарушителю автоматную очередь. Однако не он первым открыл огонь, а его товарищи из укрытия.

Комендант шатойской военной комендатуры поторопил командира омоновцев: давай, мол, не телись, успеешь догнать “УАЗ” за Шатоем, проводишь, все равно вам в ту сторону.

Отряд ОМОНа Шатойского временного отдела внутренних дел, разместившись в кузове “Урала”, сопровождал районного прокурора и представителя администрации для “разбора полетов”, которые учинили гэрэушники прошлой ночью. Прошло несколько часов, а истеричные жалобы местного населения докатились не только до Ханкалы, а, кажется, перевалили через стены Кремля.

“Вот уж оперативность так оперативность, – злился командир ОМОНа Игорь Зыков, в нетерпении поджидая прокурора. – Норма, в рот пароход!”

Это слово могло стать бранным, смешным, каким угодно, но никак не рядовым. Не пройдет оно не замеченным в дружеском трепе, в инструкциях начальства. Стало нормой для местных жителей устраивать по поводу и без повода демонстрации и пикеты. Не они сами выходят, а их гонят бандиты. Вроде бы чисто в селе, но всегда найдется скрытая сволочь: “Не послушаетесь, убьем”.

– Ну где этот прокурор! – не выдержал командир.

– Там же, где и Наполеон, – отозвался молодой милиционер, – в психбольнице.

Когда за прокурором с громким стуком захлопнулась дверца кабины, “Урал” с натугой тронулся с места.

“УАЗ” зашлепал по дороге простреленными покрышками и, съехав на обочину, перевернулся – один раз, потом второй, показывая спецназовцам крышу. Мотострелки не пострадали. Один солдат, выбив ногой треснувшее лобовое стекло, выполз из машины и залег, дав на слух короткую очередь. Второй боец действовал смело, решительно. Это он ответил Комалееву: “Нормально, папаша!” И сейчас защищал его, высунувшись из бокового окна, которое стало люком над головой. Но не успел сделать ни одного выстрела: едва показалась его голова, как в нее ударила автоматная пуля. Еще десятки пуль барабанили по крыше, пробивали ее.

Никто из спецназовцев не заподозрил, что стреляют они по своим. Они выполняли предписания, которые оказались обоснованными: машина с номерами 330 не подчинилась приказу остановиться, а когда ее остановили, пассажиры открыли огонь.

Боец мотострелковой роты недолго огрызался на шквальный огонь: пара гранат из подствольных гранатометов, и он ткнулся головой в мерзлую землю.

Услышав звуки перестрелки, Зуев отдал команду остановиться. “Урал” съехал на обочину, и омоновцы, оставив свои места, рассредоточились, цепью приближаясь к месту перестрелки. На своих местах остались только побледневший прокурор и водитель, который не утратил привычного румянца на щеках.

Когда омоновцы скрытно приблизились, они увидели перевернутую машину, которую им надлежало сопровождать, и группу людей в новой военной форме, окруживших ее. Разведчики стояли без головных уборов. Лишь подойдя вплотную, командир ОМОНА нашел более точное определение: стояли с обнаженными головами.

– Куда?! – Начальник разведки военной комендатуры загородил своим телом выход из подвала.

– Дразнить верблюда! – рявкнул Джаноев. – Пусти, майор, иначе хуже будет.

Разведчик крепко выругался и дал дорогу Антихристу и его помощнику Рябцеву, которые под дулами автоматов выводили пленных чеченцев. Руки у тех были надежно связаны, на головах плотные полотняные мешки. Офицеры втолкнули их в машину. Джаноев занял место за рулем и выехал за пределы комендатуры, длинно просигналив часовому: “Давай дорогу, баран!”

Проехав километров пять-шесть, подполковник остановил машину. Бандитов отвели подальше от обочины и заставили встать на колени.

– Кровь за кровь, твари! – прошипел Джаноев. У него не было другого выхода. А прав он или нет, подскажет время.

Два автомата дернулись одновременно. “Духи” повалились на землю, подергивая в агонии ногами. Подполковник и капитан подошли ближе и с близкого расстояния добили их одиночными выстрелами в голову.

7

29 октября, понедельник

Руководитель следственной группы полковник ФСБ Михаил Эджумян, закончив допрашивать командира расчета, содержавшегося на гауптвахте, пришел к выводу, что здесь есть над чем поломать голову. Во-первых, случай с расстрелом своих своими же был не единичный, во-вторых, тут пахло жесткой провокацией.

Военная форма старила Михаила Дмитриевича лет на пять, не меньше, в ней он, высоколобый и с седоватыми висками, выглядел на сорок с хвостиком. Эджумян, не дожидаясь следователя из Главной военной прокуратуры, в эти минуты прибывшего в Ханкалу, решил для начала выяснить положение дел в военной комендатуре Шатойского района и вызвал в кабинет коменданта рядового Николая Зимина, чудом оставшегося в живых водителя “УАЗа”.

– Давно служишь по контракту, Коля? – спросил полковник.

– Полгода. Отслужил срочную и остался здесь.

– Как чувствуешь себя? Отошел?

– Да, спасибо.

– Сергей Васильевич, – попросил Эджумян коменданта – принесите мне журнал боевых дежурств.

Ознакомившись с записями, полковник напомнил коменданту, что с 1 мая 2001 года военнослужащим, проходящим службу по контракту в воинских частях, дислоцированных на постоянной основе в Чеченской республике, указами президента России, постановлениями правительства и прочими приказами и директивами Минобороны реализуются следующие льготы: оклады по воинским должностям и оклады по воинским званиям в полуторном размере, ежемесячная надбавка за особые условия службы в размере сто процентов от оклада по воинской должности.

– С учетом повышения, – вставил комендант.

– Ну да, – согласился Эджумян, – а еще полевые – суточные деньги в трехкратном размере от установленной нормы.

Он плавно подошел к тому, что, помимо вышеназванных выплат, военнослужащим, принимавшим фактическое участие в проведении контртеррористических операций на территории Северокавказского региона, в соответствии с постановлением правительства РФ от 27 февраля 2001 г. № 135-9 (в редакции постановления правительства РФ от 26 апреля 2001 г. № 135-22) полагаются денежные вознаграждения исходя из суммы 20 тысяч рублей в месяц пропорционально количеству дней их участия в этих операциях.

– Зачитываю, – Эджумян, знающий все тонкости своей работы, бросил на коменданта равнодушный взгляд, – данные на октябрь прошлого года. Так, помощник начальника штаба по связям с общественностью имеет одиннадцать дней фактического участия в контртеррористической операции. Дальше, помощник начальника штаба по административно-контрольной работе – тоже одиннадцать дней. Начальник финансово-экономического отделения – больше недели лазил по горам в поисках бандитов. А старший офицер ФЭО гонялся за ними те же магические одиннадцать дней. Офицер отделения бюджетного контроля мобильно вторгся в Аргунское ущелье на одиннадцать суток. Офицер по тылу ровно две недели ловил Басаева. Помощник начальника штаба по кадрам и строевой – неделю. Да, вот делопроизводитель подкачала – три дня она не вылезала из кустов, поджидая Хаттаба.

Эджумян перевернул несколько листов.

– А вот водитель Коля Зимин, который вместе с боевыми товарищами выезжал в качестве боевого сопровождения и попадал под минные обстрелы и снайперский огонь бандитов, имеет в журнале боевых дежурств – это за полгода несения боевых дежурств, – уточнил полковник, – 31 день ровно, тогда как ему насчитали всего три дня фактического участия. Три дня за полгода. Ровно столько, сколько ваша баба-производитель за один только месяц! Делопроизводитель, прошу прощения. И в шестьдесят раз меньше офицера по тылу. В шестьдесят! Собственно, я нашел все, что хотел: причину бардака, который творится в вашем районе. Поначалу удивился чудовищному ЧП, а теперь вот перестал. Вы москвич?

– А что?

– На улице Гиляровского сейчас идет строительство нового дома, могу похлопотать, чтобы вас взяли помощником каменщика. Попросите ко мне начальника армейской разведки, – без паузы продолжил следователь.

Когда за побагровевшим комендантом закрылась дверь, рядовой Зимин встал.

– Разрешите идти, товарищ полковник?

– Сиди, Коля, куда тебе торопиться? Вдвоем мы быстро разберемся, правильно? – Эджумян, сощурившись, как кот на солнце, неожиданно подмигнул солдату: – Ты из-за денег остался?

– Из-за денег тоже. У меня земляк здесь служит, ему весной домой, вместе поедем.

– Да, Коля, все правильно. С деньгами домой поедешь, обещаю. Я этих махинаторов давно знаю. Скажи-ка мне, почему ты не остановился по требованию дозорных?

– Опасно вообще-то. Издалека-то не разберешь, свои ли, чужие.

– Ага... Правильно мыслишь. А что, если мы тебе шестьдесят боевых дежурств поставим? Или сразу девяносто.

– Не положено вообще-то. Да и чужого мне не надо.

– Молодец. Тебе сколько лет?

– Двадцать два.

– Хороший возраст. Я в двадцать два... – Эджумян широко улыбнулся. – А газ-то ты зачем прибавил, а, Коля? Мог бы ехать дальше на прежней скорости.

– Да хотел я. Только этот... как его... фамилию все время забываю...

– Комалеев?

– Да. Говорит, давай жми на газ, мол, тут тебе не “рубеж”.

– А почему ты его фамилию забываешь все время? Ты его и раньше видел?

– И видел, и возил. Он часто в Верхний Дай ездит. Несколько раз на мою смену попадал.

– Деньжат не подкидывал за извоз?

– Дождешься от него! Сигаретку х... даст.

– Хорошо сказал, Коля, емко. Не извиняйся, все нормально. Три буквы, и готова характеристика на человека. – Чуть подумав, Эджумян спросил: – Выходит, ты два года в Чечне?

– Два с половиной. Я вообще-то на БТРе ездил, – пояснил Зимин, – это когда контракт подписал, я на “УАЗ” пересел. Грозный брал.

– Да что ты! – удивился полковник. – Много товарищей погибло?

– Моих – ни одного. А мотострелки потеряли много – убитыми и ранеными... Пацана одного не забуду. Ползет на спине, волочит за собой оторванную ступню – она на штанине трико держалась, и стреляет, стреляет... Орет от шока: “На, бля! На, бля!” Я раненых эвакуировал, его первым вывез на своем БТРе. Отгрузился – и снова вперед. “Духи” стреляли из ручных гранатометов по навесным траекториям – на звук работающих двигателей. Около моего БТРа каждую минуту рвалось пять-шесть гранат.

“И вот этому пацану за полгода начислили три дня фактического участия в контртеррористической операции. А он и не думает домой, ждет своего земляка... И чуть было не погиб от пули своего же”.

Когда в кабинет шагнул начальник армейской разведки Шатойской районной военной комендатуры, руководитель следственной группы отпустил солдата:

– Спасибо тебе, Коля, за помощь. Это не последний наш разговор... Теперь поговорим с вами, – полковник жестом усадил майора напротив и разложил на столе листы бумаги. – Вот показания двух спецназовцев, с которыми я успел побеседовать. Если честно, майор, поначалу я не поверил: опытные бойцы спецназа расстреливают своих соотечественников и мирных жителей.

– Не мы первые, – рискнул высказаться начальник разведки, невысокий чернявый крепыш. – В другом районе бойня была не хуже нашей. От ошибок никто не застрахован.

– Выяснили, куда делись задержанные в Циндое чеченцы?

– Выяснял, но не выяснил. Камеры, где они содержались, оказались открытыми, – откровенно врал майор. – Подполковник Джаноев не хочет ничего знать. По его словам, допросив задержанного, он в подвал больше не спускался – дескать, это не его вотчина. Капитан Рябцев подтверждает слова подполковника, а подполковник – слова капитана. На мой взгляд, виноват командир спецназа Шабанов, он неверно истолковал сообщение, переданное ему по рации. Знаете, товарищ полковник, в эфире бывают шумы. Да и в голове тоже.

– Знаю, – охотно поддакнул Эджумян. – Вот у меня сейчас шумит в голове. Так что долго я вас не задержу. Отчего, на ваш взгляд, такая несогласованность в действиях между вами, начальником армейской разведки комендатуры, комендантом и вашим коллегой Джаноевым? Джаноев лично отдает приказ командиру спецназа и не ставит в известность ни вас, ни коменданта района. Пока не будем говорить, обязан он был это делать или нет. Он в любом случае отбрешется, сославшись на оперативность, на приказы из Ханкалы. Дело в другом: в том, что, словно отвечая на ваше бездействие и активность Джаноева, комендант посылает в район Верхнего Дая взвод омоновцев с сопутствующим заданием – проводить до поселка машину, которую в случае неповиновения ее пассажиров надлежало уничтожить, исходя из приказа подполковника Джаноева. Вот в чем дело-то, майор, в шахматной партии, которую вы тут разыграли. Тут пахнет не просто трибуналом, а очень большим трибуналом. И если Джаноев и Рябцев подтверждают слова друг друга по вашей рекомендации, то я их понимаю. Они отпустили чеченцев по одной простой причине: для них, как ни ищи, правды не существует. Нет для них правды – и все. Их показания мне нужны разве что для галочки. А для вас, майор, правда есть. Вы вроде бы не битый в этой ситуации, а за одного небитого двух битых дают. Подумайте над моими словами. Все, майор, идите, вас я больше не держу. Приятных вам сновидений.

Эджумян взглядом проводил начальника разведки до двери и снова привлек к себе внимание голосом:

– Если не трудно, пригласите ко мне подполковника Джаноева. Как вы его называете, если не секрет? Фашистом, что ли?

– Спросите у него.

– Я вспомнил: Антихристом. Давайте эту нечистую силу ко мне.

Пока Эджумян ждал “нечисть”, он успел проникнуться словами майора. Вполне возможно, начальник разведки окажется прав, и виновным сделают старшего лейтенанта Шабанова – одного, а не кучу офицеров, чья неорганизованность дискредитировала всю российскую армию. Военачальники надавят и на свою Главную военную прокуратуру, и на Ген-прокуратуру. И старлею сделают предложение: “Бери, браток, всю вину на себя, меньше получишь”.

После допроса Роберта Джаноева прошло два часа, руководитель следственной группы ждал результатов обыска в доме старейшины в Циндое. Слава богу, оперативники быстро справились с заданием. А все потому, что знали, что искать. У седобородого старца, задержанного по подозрению в причастности к бандформированиям, не было ни телевизора, ни тем более видеомагнитофона, а в подвале между банок с соленьями вдруг обнаружилась видеокассета.

Начальник армейской разведки с семьей проживал в каменном одноэтажном доме. Дверь Эджумяну открыла осунувшаяся женщина лет тридцати, майор в это время ужинал.

– Не против, если я воспользуюсь вашим магнитофоном? – попросил полковник. – Сергей Васильевич сказал, что у вас неплохая видеотека.

Полковник ФСБ не долго злоупотреблял гостеприимством семьи разведчика. А на следующий день с группой военных, летящих во Владикавказ, совершил путешествие в Северную Осетию. Оттуда – самолетом в Москву.

Глава 3

“Между ангелом и бесом”

“МИД РФ направил официальному Тбилиси ноту с требованием выдать российской стороне участников незаконных вооруженных формирований, которые подозреваются в совершении преступлений на территории России. Нота также содержит решительное требование предпринять жесткие меры против бандитов, которые проходят подготовку и планируют новые теракты, находясь в Грузии, в том числе и в Панкисском ущелье. Подчеркивается, что Тбилиси пора не на словах, а на деле присоединиться к объединенному фронту цивилизованных государств против международного терроризма”.

8

Москва, 31 октября, среда

Поправив в приемной галстук и глянув в зеркало на свое нервное, осунувшееся к вечеру лицо, полковник Гришин без стука вошел в кабинет начальника Управления ФСБ по разработке и пресечению деятельности преступных организаций (УРПО). Лубянская площадь к этому времени осветилась рыжеватыми гривами огней, а в кабинете генерал-майора Латынина горела вполнакала люстра да оттеняла нездоровый цвет лица хозяина настольная лампа под зеленоватым абажуром. Сорокасемилетний генерал встретил подчиненного в светлой рубашке с расстегнутым воротом и бросил короткое “заходи”.

В УРПО Николай Гришин возглавлял отдел специальных программ, сменивший прежнее название (отдел перспективных программ) в 1997 году. Цели отдела: “определение и последующая нейтрализация источников, представляющих государственную опасность”. Плюс исполнение конфиденциальных поручений вышестоящего начальства. В состав отдела входили группы наружного наблюдения, собственной безопасности департамента, технических мероприятий, частное детективное агентство со странным названием “Альгемайде” (Москва, ул. Воронковская, 21), существующее аж с 1988 года и сохранившее обширные и устойчивые связи в правоохранительных ведомствах и государственных силовых структурах, в том числе и в руководстве Главного управления внутренних дел по Московской области. Сотрудники “Альгемайде” – из бывших оперативников МВД и ФСБ с наработанными связями, агентурными сетями и направлением на “реализацию существующей программы нетрадиционной борьбы с оргпреступностью”.

Гришин, приняв приглашение присесть, первым делом взял из стакана остро отточенный карандаш. Он постоянно тырил карандаши со стола генерала, в общем-то больше предназначенные для самого хозяина (их у начальника отдела в ящике стола скопилось не меньше полусотни).

– Давно не смотрел видео? – осведомился Латынин. Слева от него, позади десятка телефонных аппаратов всех мастей, нашли место “кухонный” цветной телевизор “Самсунг” с диагональю тридцать два сантиметра и видеомагнитофон той же фирмы. Приведя корейскую “двойку” в рабочее положение с одного пульта, начальник управления бросил хмурый взгляд на подчиненного.

Продольные полосы на экране телевизора сменились на четкое изображение. Усмешка, которую полковник Гришин приготовил на всякий случай, сошла с его лица. Сцена, запечатленная на пленку, была ему знакома. Он вспомнил и дату этого события, и место действия: декабрь 1996 года, Шалинский район Чечни – сорок километров от Грозного. Общий план: “УАЗ” без номеров и “Нива” – с одной стороны; “Волга” и тоже два “уазика-таблетки” – с другой. Высокий человек в окружении вооруженных спецназовцев держит в руке “дипломат”, и в этом человеке полковник Гришин без труда узнал себя. Вот он делает несколько шагов навстречу “духу”, также одетому в камуфляж, а спустя минуту на капоте “Волги” раскрывает кейс, под завязку забитый стодолларовыми купюрами. После проверки денег чеченец в сопровождении офицера ФСБ идет к своим машинам...

Очень знакомое чувство комком подкатило к горлу Николая. Как и тогда, пять лет назад, он почувствовал на затылке жжение, словно оптика снайперской винтовки, направленной на него, собрала в огненный пучок солнечные стрелы и бугром подняла кожу на затылке. И он, неотрывно глядя на экран телевизора, подсознательно торопил заложника, показавшегося из “УАЗа”. Ибо точно знал, что боль в голове переметнется к Дроновскому, освобождая Николая от крайне неприятного чувства, в тот момент, когда его руки поддержат пошатнувшегося пленника.

Но не тут-то было. Вот они идут к “Волге”, а затылок продолжает гореть, жар переметнулся на лоб и щеки. А все оттого, что ракурс съемки был не тот, и полковник отчетливо представил себе видеокамеру в руках чеченского хроникера, снимающего сцену с выкупом заложника через тонированное стекло русского джипа. Оптика этой видеокамеры обжигала сейчас Николая.

Не ко времени полковник вспомнил о похожем видеоматериале, присутствовавшем в деле журналиста “Радио Свобода” Андрея Бабицкого. Из него четко видно, как люди в униформе передают репортера чеченцам, а взамен получают военнопленных. Кинохроника в таких случаях, даже скрытой камерой, обязательна. Это как протокол. А обоюдная съемка при освобождении Виталия Дроновского походила на подписание договора в двух экземплярах.

От своего имени Гришин мог поздравить родную организацию с почином, когда она начала эпопею с кинохроникой: получалось, что видеокассету можно перевернуть и смотреть другую сторону. Как на обычном аудиомагнитофоне.

– Я выполнял п-приказ, – нарушил молчание полковник, избегая добавить “начальства” и колкость, вертевшуюся на чуть онемевшем языке: “Обратитесь к нему. Адрес: Большая Лубянка, дом 2”.

– Мы все выполняли приказ, – не глядя на подчиненного, обронил Латынин. Подержав в широкой ладони пульт дистанционного управления, он положил его на стол. – Спроси, как попала ко мне эта кассета?

– От кого? – Гришин нашел выход не отвечать на вопрос генерала.

– От полковника Эджумяна. Он возглавляет следственную группу по факту гибели Комалеева и двух военнослужащих.

Гришин покивал. Он слышал о ЧП в Шатойском районе Чечни и хорошо знал Михаила Эджумяна. Начальник управления продолжил:

– Благодари бога, Николай, что кассета попала в руки Михаила и что он не включил ее в материалы дела. Только представь довольные рожи из военной прокуратуры при просмотре этого сюжета.

Гришин внял совету и представил их рожи довольными. Это довольство не ограничится просмотром и воспоминанием от просмотра. Включать такой материал в дело – себе дороже. Важнее последствия, влияние на Федеральную службу безопасности Главной военной прокуратурой, посыплются просьбы и пожелания, которые могут быть вызваны как частным, так и служебным порядком. Тайное противостояние двух ведомств, классика, кто кого. Ничего нового. Однако и ничего хорошего.

– Косвенные улики и показания свидетелей указывают на то, что кассета предназначалась Комалееву. А для кого он старался, долго думать не надо. Кесарев, мать его! – выругался Латынин.

Только одной такой кассетой беглый предприниматель мог поставить ФСБ в позу дачника на прополке. Служба безопасности Российской Федерации официально заявила об имеющихся у нее доказательствах причастности Бориса Кесарева к выкупу заложников и сей факт интерпретировала как прямое финансирование чеченских бандформирований. А на этой кассете видно, как ФСБ – во всяком случае, один из ее офицеров и пара десятков спецназовцев – лично участвует в финансировании чеченских боевиков.

– Кесарев, заполучи он этот материал, справедливо может рассчитывать на то, что мы отзовем экстрадиционное досье на его имя и прекратим преследование, – нарушил недолгое молчание генерал.

– На деньгах не написано, что они от Кесарева, – подал голос Гришин.

– Зря ты так думаешь. Подпись имеется – запечатленный в фас, профиль и в полный рост полковник милиции Дроновский! – Латынин снова выругался. – Он же заложник. Могу на память процитировать выступление нашего гения по связям с общественностью: “Один из фактов передачи Кесаревым денег – это освобождение полковника МВД Дроновского”. Назвал еще несколько фамилий, кретин! Все правильно, за исключением одного. Мы назвали доверенным лицом Кесарева Балауди Давлетукаева, однако на пленке видно, что посредник носит русскую фамилию – Гришин. Ты, Николай Григорьевич, или посредник Кесарева в преступном бизнесе, или, как недавно сказал, выполнял приказ начальства, – тяжело пошутил Латынин. – Нас можно обвинить в фабрикации – это раз. Два – повесить обвинения в поощрении преступного бизнеса – похищение людей с целью выкупа. И третье: обработка бывшего заложника Дроновского. Мы просто попросили его молчать или дали денег?

Гришин удрученно хмыкнул. Он понял простую истину: его родная организация в лице генерал-майора Латынина, который, конечно же, не мог не доложить о ЧП еще выше, найдет в нем крайнего. И всеми способами постарается откреститься, установит сто причин взвалить всю ответственность на начальника отдела. Николай прекрасно знал методы Лубянки, ибо работал там. На него повесят не одно преступление, начнется травля. Как ни раскладывай карты, все равно он крайний. Ему сломают жизнь. И если некоторые офицеры службы безопасности находили убежище в странах Европы, то Гришину это не грозит. Видеоматериал, который он просмотрел вместе с генералом, представляется только в одном свете: пособничество террористам. Пусть даже косвенное. Но все это яйца в профиль.

Полковник, сунув руку в карман пиджака и с хрустом сломав в пальцах ворованный карандаш, нашел определение: недееспособность силовых структур России. Кому нужен беспомощный офицер – носильщик “дипломатов” с деньгами? Он в этом свете даже не порученец.

Николай подумал, что ему сломают жизнь. Вот если бы он был холостой...

И все, о чем он подумал за пару коротких минут, можно было прочесть в мутноватых глазах генерала Латынина:

“Хочешь этого – прекратим разговор. Если нет – начнем обсуждать детали предстоящей работы”.

– Если вы согласны, я п-продолжу выполнять приказы, – несмело предложил Гришин. Он заикался, а эту фразу вообще выговорил с трудом.

– Нет, Николай Григорьевич, так не пойдет. Действуй самостоятельно. Но кое-какие рекомендации я тебе дам. Вспоминай свои чеченские похождения, – акцентировал генерал, – когда передавал деньги, в чью банду. Проверяй, какая из них уничтожена на сегодняшний день. Эти чеченцы – пунктуальные ублюдки, компромат обычно хранят в тайниках, порой вместе с оружием. Есть шанс добраться до них. Плохо, если они попадут в руки военных во время зачистки: армейские спецназовцы частенько передают любые записи и видеоматериал своему начальству. Где-где, а в ГРУ тебе нельзя светить свою физиономию. Задницы из военной разведки умеют использовать компромат в своих целях.

Латынин, немного помолчав, продолжил в том же тоне:

– Вспоминай и о том, какой отдел ты возглавляешь, каким опытом обладаешь. Действуй, у тебя есть минимум полтора месяца. Я думаю, у Кесарева нет ни одной кассеты с выкупом заложника. И слабо верю в закономерность, что существуют еще две записи с твоим участием. А если таковые есть, они, надеюсь, в тайниках и схронах в горной части Чечни. Кесареву непросто будет заполучить их, его бородатые товарищи сами приберегут компру на случай поторговаться. Понимаешь, о чем говорю?

– Да, – кивнул Гришин. ФСБ крайне тщательно ищет по всей Чечне схроны той или иной банды, где, возможно, хранятся видеосекреты. Все кассеты изымаются и тщательно фильтруются. Что-то в качестве доказательств становится достоянием гласности, что-то превращается в материал с грифом “совершенно секретно”, а то, что называется компроматом, – уничтожается.

Как были уничтожены (и Николай не сомневался в этом) видеокассеты с его – и только с его участием, хранившиеся в архиве ФСБ, дабы исключить любую утечку секретного материала; охотников за “грифами” на Лубянке день ото дня становилось все больше. Причем уничтожили кассеты лишь после выступления по ТВ Синиченко и Дроновского. Последнему наверняка дали еще раз посмотреть материал, который на фоне его “правдивого” выступления в эфире еще раз указывал бывшему пленнику его место в этой грязной игре. Схожей обработке подверглись и его товарищи по несчастью – журналисты Ржанов и Васнецов. И все они шли теперь в одной упряжке: оторвется один, но в пропасть свалятся вместе.

– Так что у тебя есть шанс, – продолжал Латынин. – Упустишь его, и на суде Кесарев через своих адвокатов предоставит видеоматериал. Он раздует грандиозный скандал. Он намекнет на наш опыт. Сняли же этого сукина сына – я говорю про Мовлади Удугова – в июне 1996 года с розыска! Вспомнили о занимаемой им должности в правительстве Чечни. И чтобы еще раз не пришлось вспоминать о подобном, делай все возможное и невозможное, Николай.

Гришин удрученно покивал на весьма не рядовое замечание шефа о деньгах. На оперативно-розыскные мероприятия генерал-майор Латынин пообещал сто пятьдесят тысяч долларов. Небольшая сумма, годившаяся разве что на поощрение главного поисковика и козла отпущения в одном лице, Николая Гришина. Ему придется использовать редко дающие сбои методы, состоящие на вооружении отдела специальных программ, включать и на полную мощь задействовать связи, агентурные сети и отдельных агентов, которые отчего-то всегда требуют денег. Словом, полностью реализовывать программу нетрадиционной борьбы с оргпреступностью.

Но что-то недосказанное в беседе с генералом тревожило Николая. Генерал-майор “дерзал надеяться”, что у Кесарева нет видеоматериала о выкупе заложников, а вдруг таковой есть?

На вопрос подчиненного Латынин ответил легко:

– Он бы не упустил шанс опубликовать материал. Обвинения, выдвинутые против Кесарева, в равной степени бьют и по ФСБ. Не может такая организация, как наша, требовать выдачи преступника, если вместе с ним совершала эти преступления. Минюст Франции, узнай он об этом, тотчас отменит свое решение о выдаче. Все, для Кесарева эта проблема решена раз и навсегда. И он до конца жизни останется гостем Парижа. Ему даже дадут ключи от города.

– Вам ли не знать Кесарева? Он всеми силами постарается оставить при себе этот козырь, отбившись мелочевкой. Где гарантии, что мы оставим его в п-покое? Допустим, уберем мы его, но останутся преданные ему люди. Они и выбросят видеокомпромат.

– Лишившись покровителя? – усмехнулся с превосходством Латынин. – Они будут мыслить примерно так: если убрали такое влиятельное лицо, то уж их устранить – плевое дело. Они – это кодла из “Русского пути”, других СМИ Кесарев лишился навсегда. И вообще, где ты видел журналиста, работающего без поддержки? Такого любой мент, участковый сожрет с потрохами. Что делает собака, оставшись одна? Правильно – ищет другого хозяина. Или сдыхает от голода. Комалеев сдох; и пусть окружение Кесарева подумает, случайно ли. Это тебе мой ответ.

А вообще, Латынин сразу понял подоплеку вопроса подчиненного. По большому счету Гришин хотел верить, точнее, быть уверенным в том, что Кесарев располагает компроматом. В этом случае работа Гришина по поиску остальных кассет виделась мартышкиным трудом, становилась бесполезной тратой времени. К чему в таком случае Гришину нагружать себя? С другой стороны, за отсутствием этой работы полковник становился крайним. Так что для него чем больше работы на этом фронте, тем лучше и спокойнее.

– Последнее, наверное, – сказал генерал, вставая из-за стола и гася настольную лампу. – Кесарев не знает, что кассета попала к нам в руки. Эджумян сделал все, что мог. Кассета была без наклеек, без указания фирмы-производителя. На ее место он положил другую, позаимствованную у начальника армейской разведки Шатойской комендатуры. Одним словом, пленка пострадала, просмотру и восстановлению не подлежит. Я не стал вдаваться в подробности, но Михаил сказал, что лопнули банки с какими-то соленьями и кассета хорошо промариновалась – соль и уксус, которым можно склеивать концы пленки, сделали свое дело. Главное, она осталась на месте, оперативники ее искали, но не нашли. Когда Кесареву доложат, он успокоится. Эджумян предоставил тебе фору в несколько дней, воспользуйся ею.

9

Два дня спустя

Чернявых гостей генерала Латынина, одетых в гражданское, Гришин видел впервые. Один, лет под сорок, представился полковником Давладзе, второй, на пять-шесть лет младше, ни звания своего, ни фамилии не назвал. Скорее всего майор, домыслил Николай, пожимая руку Давиду, предложившему называть его Дато.

“Дато так Дато”, – равнодушно согласился Гришин, кивнув четвертому в этом кабинете, начальнику следственного отдела Аникееву.

Видимо, Латынин, сидевший по обыкновению в рубашке с расстегнутым воротом, долго беседовал с гостями, на что Николая натолкнула реплика генерала:

– Николай Григорьевич, тебя включили в состав оперативной группы. Вы с полковником Аникеевым представляете наше ведомство, офицеры Министерства госбезопасности Грузии – свое. Тема – передача грузинской стороне подозреваемых в причастности ко взрывам во Владикавказе, Ставрополье и Ингушетии.

– О ком идет речь конкретно? – напрягся Гришин. Он точно знал, кто ведет дело по диверсионной группе, состав которой был не только интернациональным, – главенствующую роль в группе подрывников занимали два офицера из госбезопасности Грузии, российский специалист-пиротехник и выпускник диверсионной школы Хаттаба – чеченец по национальности.

Насколько был осведомлен Гришин, ранее принимавший участие в следствии, дело продвигалось успешно, начальник следственного отдела Аникеев не ходил по лубянским коридорам, а буквально гарцевал на невидимом скакуне. Не без помощи Гришина он собрал столько доказательств, что адвокаты обвиняемых чахли, как трава на солнцепеке.

Арестованные грузинские силовики были тесно связаны с бандой Гелаева и полевого командира Таймаза Ахмадова. И оба главаря сейчас, наверное, улыбаются. Грузия не раз заявляла о том, что чеченские бандформирования никогда не были на территории республики, обвиняла Москву в “грязных инсинуациях, направленных на создание образа Грузии как государства, поддерживающего международных террористов”. Однако 3 октября этого года бандиты проникли со стороны Грузии на территорию Абхазии. Захватили села Георгиевское и Чина, дали бой абхазским воинским подразделениям, потеряв при этом всего восемь человек убитыми.

И только смелый депутат грузинского парламента Сандро Брегадзе говорил правду: “Силовые структуры страны не только поддерживают чеченских боевиков, но и получают от них определенные суммы, закрывая глаза на их противоправную деятельность в Грузии, и пытаются этим “решить” абхазскую проблему”.

Однако грузинские политики выражались длинно и вычурно, русский полковник Гришин мог сказать гораздо проще: официальный Тбилиси получал возможность поднять перед мировым сообществом вопрос об угрозах, будто бы исходящих от сепаратистского режима Сухуми, и необходимости проведения локальной “контртеррористической операции против Абхазии”. После всего этого захочет ли Москва поддерживать Абхазию? Вопрос очень спорный.

Только Ахмадов и Руслан Гелаев были далеко не дураки и не стали разыгрывать эту карту. Они сделали то, чему были обучены. В понедельник, 8 октября, в Кодорском ущелье чеченские боевики сбили вертолет “Ми-8” из состава миссии ООН в Абхазии. Окрашенный в белый цвет и несший на борту большие буквы “UN”, он летел на низкой высоте и хорошо был виден даже невооруженным глазом. Два выстрела из гранатомета – и шансы на спасение пропали у пяти сотрудников миссии ООН, переводчика и трех членов экипажа, граждан Украины.

В тот же день чеченцы напали на село Наа и расстреляли мирных жителей.

Арестовав в Петербурге диверсионную группу, возглавляемую грузинскими силовиками, ФСБ заполучила уникальный шанс связать преступления, совершенные на территории России, со спецслужбами Грузии, которая скрывала в Панкиссии полтысячи чеченских боевиков; кто кого снабжает деньгами – вопрос на этом фоне пока непринципиальный.

Такое бывает раз в сто лет, мог сказать себе полковник Гришин. И страстно желал услышать причину, из-за чего, судя по всему, разваливается дело по диверсионно-подрывной группе, на совести которой жизни десятков российских военнослужащих и мирных жителей.

Однако прежде всего он задался другим вопросом: почему именно его привлекли к этому нехорошему делу? И снова вернулся к первопричинам. О (по сути) прекращении уголовного дела договорились на высшем уровне или пришли к договоренностям на уровне госбезопасности. Вот, собственно, и все.

Но почему я? Что, я больше всех знаю?

И вдруг Николай понял все. Откровение буквально обрушилось на него. Он внял совету Латынина “вспоминать чеченские похождения”: когда передавал деньги, в чью банду. Два пленных офицера ФСБ Ингушетии содержались в лагере Таймаза Ахмадова. И это его подрывники сейчас парятся в Лефортово. А сам Таймаз находится в Панкисском ущелье, в Грузии.

– На два слова, Юрий Семенович. – Николай поднялся и, нарушая правила субординации и приличия, первым шагнул к задней комнате генерала. А в голове откровение – не откровение, закономерность, скорее всего, плюс несдержанность Федеральной службы безопасности: если бы Лубянка не заявила во всеуслышание о сфабрикованных доказательствах в финансировании чеченских бандформирований Борисом Кесаревым, ничего подобного бы не произошло. Беглый предприниматель, сам того не подозревая, оказался катализатором огромного взрыва. Да, он частенько лает на ФСБ, но вот его лай подхватила свора “кавказских овчарок”.

Может, полевой командир Таймаз Ахмадов никогда и не вспомнил бы об одной из сотен кассет, хранящихся по тайникам в селах и по схронам в горах Чечни. Гришин, до 1997 года работая в должности начальника направления 1-го отдела УБТ, знал об Ахмадове достаточно. Чеченец в 1994 году встал под зеленое знамя, от крови российских солдат и мирных жителей ставшее камуфлированным, седьмой год не выпускает из рук оружия. Даже когда стоял позади Аслана Масхадова, подписывающего Хасавюртовское соглашение, в широком кармане куртки наверняка сжимал рукоятку пистолета. И если бы случилось невероятное – снова встать позади Аслана, занесшего руку над очередным “мирным соглашением”, – пустил бы пулю в самую середину папахи чеченского лидера. Его предназначение – убивать.

Гришин закрыл за генералом дверь и прошел в середину комнаты отдыха – с удобным диваном, холодильником, телевизором, ванной и туалетной комнатой.

– Юрий Семенович, Ахмадов передал кассету этим? – Николай кивнул через плечо.

– Как ты догадался? – съязвил Латынин, подумывая обвинить подчиненного в никудышной оперативности. Однако впору восхититься оперативностью чеченского полевого командира, лихо отреагировавшего на заявление ФСБ, и его “оперативной” же памятью. – Нас поставили перед фактом, – продолжил генерал, – признать его означает дискредитировать себя. Единственный приемлемый вариант – принимать условия грузинской стороны. Мы закрываем дело по диверсионной группе за недостаточностью улик, но передаем обвиняемых в руки спецслужб Грузии. Они там уже начали готовить материалы на их деятельность.

– И развалят дело так, как это делаем мы.

– А ты как хотел?

Николай пропустил замечание начальника мимо ушей, но, как и он, “восторгался” оперативностью чеченского бандита и грузинской госбезопасностью. Последняя, получив от Ахмадова пленку, разработала план, который позволял замять скандальное дело. Собственно, Ахмадов хлопотал за своих бандитов, оказавшихся в Лефортово, но мог получить больше. Это и признание-благодарность от грузинской стороны, давшей убежище террористам, и освобождение своих людей, настоящих диверсантов-подрывников, которых ждали рынки, другие многолюдные места, мирные люди, солдаты, старики, женщины и дети – русские, дагестанцы, грузины, абхазцы – все равно.

Гришин еще раз прокрутил в голове технику по прекращению дела по подрывникам. Российская сторона разваливает его таким образом, что подозреваемые не оказываются на свободе как бы в чистом виде, а попадают под следствие, или уголовное преследование, другой страны. ФСБ заявит, что тянула не пустышку, но соску: следы преступлений террористов ведут в Грузию, где они должны понести заслуженное наказание. Пройдет неделя, две, и развалится сфабрикованное дело. Террористы вновь окажутся на свободе.

Вроде бы простая комбинация, однако требующая четкого расчета, взвешенных действий со стороны обеих сторон, просчета последствий и, как водится, ряда специфических мероприятий, направленных на устранение тех самых последствий. До некоторой степени классика – таким образом разваливаются самые громкие преступления, а виновные оказываются в стороне. Но главными в таких делах всегда являлись и будут являться всего две вещи: компромат и большие деньги.

Гришин образно подумал о своем начальнике. Даже если генерал выйдет из задней комнаты, его отсутствия в кабинете никто не заметит. Подобные дела всегда ведутся средним руководящим звеном. Начальники отделов и направлений, сделав анализ, квалифицированно объяснят начальству перспективы, дадут оценку, рекомендации, действуя в качестве аналитиков. Высшие руководители не несут ответственность, но – все же обговаривают условия с подчиненными: что те получат за риск. Некоторые ничего не получали, поскольку на тот момент провинились в чем-то. Вот как полковник Гришин. Он вроде бы невиноватый, но вполне сгодится на эту роль. И обещать ему ничего не надо. Кроме одного: он может надеяться.

– Ты ищешь третью кассету? – спросил Латынин.

– П-плевать я на нее хотел, товарищ генерал, – вдруг ответил Николай.

– Что?!

– Извините, Юрий Семенович... Розыски идут полным ходом. Банда, где содержались корреспонденты Васнецов и Ржанов, уничтожена в январе 2000 года. Номинально банда входила в отряд Басаева, но действовала самостоятельно. Собственно, из-за этого попала в окружение и была накрыта с воздуха нашей авиацией. Я поднял данные, в тайниках тогда обнаружили т-только оружие, боеприпасы и продовольствие. Боевики мертвы и не слышат нас, так что...

– Можешь не продолжать, – перебил Латынин полковника, все больше удивлявшего его своей резкостью. – Вливайся, как я сказал, в опергруппу, но поиски не прекращай: ройся в бумагах, задействуй агентуру в Чечне, Дагестане, Ингушетии, плати деньги. Той суммы, которой ты располагаешь, хватит?

– Впритык, – снова дерзко ответил полковник. – Денег хватит впритык, если я п-продам свою квартиру, машину, честь и совесть.

Гришин говорил искренне. Желваки, которые он гонял, можно было заряжать в пистолет. Один выстрел в голову начальника, другой – в свою.

Глава 4

“Рога и копыта”

“В Совете Безопасности Организации Объединенных Наций в соответствии с его резолюцией № 1373 по борьбе с международным терроризмом 5 октября учрежден и начал работу специальный Контртеррористический комитет. Одним из его руководителей является постоянный представитель России при ООН. Комитет будет обобщать предоставленную ему государствами информацию о предпринимаемых ими антитеррористических мерах и представлять соответствующие рекомендации СБ. Он станет также оказывать необходимое консультативное содействие странам в целях эффективного выполнения ими обязательств по резолюции №1373”.

10

Москва, 6 ноября, вторник

Их получасовая беседа подходила к концу. Мимо полковника Гришина не прошла незамеченной примечательная особенность консультанта. Алексей Сергеевич говорил монотонно, зато с лихвой компенсировал свой серый, едва ли не безжизненный голос выразительным движением бровей, нависших над неподвижными, слегка навыкате серыми глазами, положением чуть склоненной к плечу головы и обычной паузой, которая, однако, почти всегда заполнялась каким-нибудь пассом руки; даже очки на носу консультанта виделись обязательным атрибутом, наделенным способностью помогать их обладателю в передаче эмоций, – сидящие на кончике носа, они заставляли Алексея Щедрина глядеть рассеянными, чуточку беспомощными глазами поверх оправы; а сдвинутые к переносице, провоцировали глаза на избирательность.

Одетый в серый деловой костюм и однотонный галстук с ослабленным узлом, небритый вербовщик внимательно слушал Николая Гришина и давал собеседнику право на пояснения, напрямую касающиеся темы беседы.

Консультант представил себе, как устанет он через три-четыре дня, что Гришин – восьмой клиент, на исходе восьмой час работы, причем без обеденного перерыва. В который уже раз он повторяет одно и то же. Четыре дня без обеда, вот как сегодня – лишь плотный завтрак.

Беседу Щедрин начал с пояснения, демонстрируя отличное английское произношение: “Департамент “С” – от начальной буквы в слове “Center”. После стал заглядывать в бумаги, собранные в пачку. На титульном листе красовалось название: “Указ Организации Объединенных Наций о создании специального транснационального ведомства с возложением на него функций антитеррора”. В левом верхнем углу стояло предостережение, выделенное жирным курсивом: “Не для публикации”.

В самом начале беседы с полковником консультант после обязательных вопросов-ответов пошелестел страницами указа и обратил внимание собеседника на некоторые пункты.

Николай кивнул, еще раз углубившись в чтение. По документам выходило, что Департаменту “С” дали полномочия “объединить персонал, материальные и финансовые ресурсы всех крупнейших иностранных спецслужб, включая авиаобеспечение и использование средств космической связи”. Ведущим подразделением Центра стала “группа из лучших и наиболее авторитетных представителей интеллектуальной элиты разведки, внешней и внутренней контрразведки”.

– Главная задача Центра, – пояснил Алексей Щедрин, – “уничтожение всех террористических баз, на какой бы территории они ни находились, установление дислокации руководящих структур террористов и перекрытие возможных путей их отхода”. Руководить Департаментом “С” поручено координатору по вопросам безопасности в ООН Ричарду Трампу и возложить на это ведомство, в частности... Читайте сами, – предложил он.

Снова кивок и короткий взгляд на собеседника. Снова перед глазами Гришина строгие, “колюще-режущие” официальные слова и фразы:

“В целях повышения активности антитеррора создать головную группу экспертов по координации усилий в данной области с установлением прямой линии телексной связи всех субъектов борьбы с терроризмом...

Централизованный сбор информации о террористах и поддерживающих их лицах...

Выявление финансовых источников террористов, а также поставщиков оружия и взрывчатки (“важной сферой деятельности Центра должно являться выявление источников любых форм поддержки террористов и их ликвидация; как правило, это крупные этнические общины, в которых ведется активная лоббистская деятельность в поддержку террористов и других организаций антиправительственной ориентации”)...

Формирование на основе соглашения о сотрудничестве национальных служб безопасности специальных подразделений по борьбе с терроризмом на национальном и региональном уровнях для выполнения специфических задач в кризисных ситуациях. Включение в такие команды контрразведчиков, специалистов по технической разведке и аналитиков-прогнозистов. Осуществление прикрытия для подобного рода подразделений посредством частных консалтинговых фирм, оказывающих торговым и промышленным компаниям помощь в обеспечении безопасности деловых операций за рубежом. Введение в их состав специалистов по оружию массового поражения, а также по компьютерным и телекоммуникационным системам...

Заброска специальных подразделений на территорию пребывания международных террористов для ликвидации их опорных баз и лидеров террористических организаций...

Образование специализированной базы данных для решения проблем информационного обеспечения оперативно-служебной деятельности и для быстрого обмена информацией, направленного на предотвращение готовящегося преступления. Обеспечение задержания, ареста (в отдельных случаях – физическая ликвидация) и привлечение к судебной ответственности конкретных лиц, совершивших теракты...”

Полковник Гришин находился в одном из офисов так называемых консалтинговых фирм, вербующих наемников по всем странам. Благодаря восемнадцатому пункту Указа ООН в конторы по найму потекут реки отщепенцев, гонящихся за длинным рублем, и настоящих профессионалов, находящихся в розыске за различные преступления и получающих “иммунитет от уголовного преследования”. Главное для таких людей – возможность начать жить в ладу с законом. За нарушение некоторых пунктов Указа ООН предусматривались жесткие меры к правоохранительным органам стран – участниц ООН.

Восемнадцатый пункт гласил:

“Использование (привлечение), а в случае необходимости – освобождение из мест лишения свободы специалистов по борьбе с терроризмом, исходя из соображений их искреннего и доказательного участия, с наделением их иммунитетом от уголовного преследования, когда они по оперативной необходимости внедряются в террористические группировки и вынуждены участвовать в их деятельности; или участвовать в проведении подобных острых оперативных мероприятий за рубежом”.

И все это перекликалось с предложениями народного депутата Гурова, главы думского комитета по безопасности: “Лицо, отказавшееся от теракта и всячески помогающее следствию в раскрытии преступления, освобождается от уголовной ответственности”. И дальше схожая “перекличка”: “Ужесточить меры... За угон самолета назначать высшую меру наказания...”

– Вы щуритесь, – заметил Щедрин, пристально глядя на собеседника. – У вас плохое зрение?

– У меня плохое настроение, – коротко пояснил Гришин, думая, что этот вопрос консультанта лишний. О здоровье легионеры будут отвечать не в этом кабинете и не этому человеку, который походил на адвоката средней руки или на не совсем удачливого психолога. А больше на журналиста.

– Похоже, вы не первый день ищете подобную работу. – Хозяин конторы развел руками. – Что ж, война в Афганистане – пора сенокоса.

– Почему вы так решили? – спросил полковник, понимая, однако, куда клонит его собеседник: своим вопросом и ссылкой на бум вокруг Афгана консультант попытался выяснить неважное настроение клиента. А может, понял оплошность, задав вопрос о плохом зрении?

– Обычно в наш офис обращаются уже после посещения фирм-однодневок, – пояснил Алексей. – Там, прикрываясь американским военным атташатом, сидят обычные мошенники. Козыряют визитками атташе и его помощника, приводят несуществующие цифры: они якобы получили запрос на десяток-другой тысяч бывших военных, желающих подзаработать в Афганистане. Я, например, не люблю это определение.

– Какое именно?

– Наемник.

– Предпочитаете “солдат удачи”?

– Нет. Просто профессиональный военный, который хочет получить за свою работу достойное вознаграждение.

– Так почему вы решили, что я не п-первый день ищу работу? – настаивал Гришин.

– По вашему нервозному лицу, – попытался объяснить Алексей, видя больше: лицо изможденного неизлечимым недугом человека. – Вчера к нам обратился молодой человек, имеющий неосторожность поверить мошенникам. Их десятки по стране, а доверчивых людей – тысячи. Тысячи тех, кто хочет заработать, а кто – просто убивать. Так вот, тот парень заключил с авантюристами контракт и отдал деньги на проезд до места назначения – порядка пятисот долларов. Нужно ли говорить о том, что эта фирма прекратила свое существование? Вчера он срывал злость на мне и пытался уличить в обмане.

– Сел Иван-дурак на коня-дебила.

– Что? – удивился консультант.

– Это я про молодого человека, которого кинули.

Полковник вернул указ, заметив:

– Обычно ООН действует на уровне с-советов и деклараций.

– Не совсем верно, – отозвался Алексей. – Собственно предыстория создания Центра берет начало с конгресса стран – членов ООН в Гаване в 1991 году. Затем последовало продолжение на международном семинаре в Суздале в том же году и на Всемирной конференции ООН по вопросам борьбы с международной преступностью в Неаполе в 1994 году. Последняя попытка противостоять террору произошла вскоре после терактов в Соединенных Штатах Америки в узком составе Совета Безопасности ООН, где было принято решение о создании этого специального ведомства.

– Сколько вы платите?

– Хочу заметить следующее, – приосанился неопрятный консультант. – Мы не рассчитываем на месяц или два. Опять же говоря словами из постановления, мы задействуем в работе профессионалов разного уровня, включая силовые. Если хотите, наращиваем темпы по организации временных диверсионно-разведывательных подразделений для проведения конкретных силовых операций.

Гришин кивнул. Подобная практика широко применялась еще в Советском Союзе, когда резервисты и штатные бойцы диверсионно-разведывательных отрядов отбирались для проведения именно конкретных силовых операций. После чего отряды распускались.

– Силовая операция включает в себя комплекс определенных мероприятий, – пояснил консультант, – включая так называемую карантинную подготовку легионеров. Она включает в себя несколько дисциплин.

Он извлек из ящика стола очередной лист бумаги и зачитал:

– Специальная: учебно-тренировочные и боевые упражнения, бои холодным оружием, теория, снаряжение, медицина. Огневая: практические стрельбы из стрелкового и специального оружия. Минно-подрывная: практические подрывные работы. Разведывательная: сведения о противнике, его вооружении, тактике, местах базирования; ориентирование на местности, топография, маскировка. Радиотехническая: правила и способы ведения связи, кодирование и расшифровка передач по спецтаблицам. Общая: рукопашный бой; выживание в различных условиях. Парашютно-десантная подготовка.

– Вы военный? – поинтересовался Николай.

– Военный журналист, – последовал кивок собеседника.

– Как вы заполучили эту работу, если не секрет?

– Тайны никакой нет. Наша фирма – посредническая, мы снимаем определенный процент с головной фирмы, которая находится в Германии. Но контракты и страховку оформляем мы. За теми, кто прошел отбор, приезжает покупатель. Вы военный и знаете этот термин.

Полковник кивнул: да, знаю. И переспросил:

– Так сколько вы п-платите?

– Тридцать тысяч американских долларов. Страховка – сто тысяч. При условии полной открытости клиента. Вот пример, если хотите.

Щедрин извлек из ящика папку и раскрыл ее.

– К нам обратился человек – его фамилию опущу. Находится в федеральном и международном розыске. Одним словом, он военный преступник...

– Думаете, после операции, если он останется жив, его как военного преступника не передадут в руки гаагскому трибуналу? – спросил Гришин. – Могу вас просветить. Прокуроры военного трибунала в Гааге считают: для выдачи преступников вообще не требуется никаких доказательств. Существует Конституционный суд России, который аннулирует любой указ ООН, включая и тот, где речь пойдет о выдаче военных преступников у себя в стране. Такое уже случалось не раз.

– Откуда вы знаете?

– Потому что сам разыскиваюсь Интерполом. Пришлось засесть за изучение юридических бумаг.

– Мир меняется на глазах, – повторил Алексей набившую оскомину фразу. – Иммунитет, о котором идет речь в указе, позволяет устранять возможные препятствия юридического характера. Полагаю, этот документ вам незнаком. Точнее, вы познакомились с ним только что. А наши гарантии – это деньги, адресная страховка. Вы называете имя человека и его адрес. Вот и все. Мы не берем ни копейки, все учтено вплоть до расходных материалов. – Консультант указал на ксерокс, принтер, возле которого лежала пачка чистых листов бумаги.

Наверное, этим жестом он предлагал клиенту определиться: дать согласие или отказаться. Что также нашло подтверждение в повороте головы к монитору и касании пальцами клавиатуры.

– Я согласен.

– Отлично, – без воодушевления произнес Щедрин. – Сейчас составим контракт.

– Вы подписываете соглашение со всеми без исключения или?..

– Вы проницательный человек, – похвалил собеседника консультант, однако его глаза остались чуть напряженными, что не понравилось Гришину. – Нет, конечно, – продолжал Алексей. – Большинству мы даем неделю, чтобы определиться самим и дать время на размышление клиенту. Процент отсеивания велик, порядка восьмидесяти.

– Я исключение? – спросил полковник.

– Да, – покивал собеседник. – Пятый, если мне не изменяет память, с кем мы сразу составили договор. Вы бывший офицер старшего состава, командовали отрядом особого назначения и прочее.

– А если я обманул вас?

– Вы не получите деньги, – натянуто улыбнулся консультант, – и потеряете время.

– Есть другие варианты работы?

– Могу дать еще один адрес. Однако там вам предложат самостоятельно добираться до Афганистана, в одиночку или же небольшой группой искать террориста номер один. За живого Усаму вы получите пятьдесят миллионов долларов, за мертвого – тридцать. За лидеров его движения “Аль-Кайда” – от трех до пяти. Один шанс из миллиона: Но все без обмана, обещанные деньги вам выплатят безоговорочно. Группа арабских миллионеров – десять человек, если мне не изменяет память, – чтобы противопоставить себя арабским террористам, создала фонд с направлением на поимку бен Ладена и лидеров террористических организаций. Подобно нашему агентству, там есть контора во главе со специалистом по найму бойцов армейского спецназа, спецназа госбезопасности. Он набирает наемников в “частную армию”. Фонд – свыше пятидесяти миллионов долларов. А у нас вы, не ломая голову, под чутким руководством и меньше рискуя, выполняете конкретное задание и не гоняясь за птицей удачи.

Пробежавшись по заоблачным тарифам, Щедрин закруглился:

– И последнее, чем я почти всегда заканчиваю разговор и, как мне кажется, рассеиваю последние сомнения относительно исполнения указа ООН в нашей стране. Совсем недавно президент сказал: “Главное сейчас – исполнение воли Организации Объединенных Наций”. Неоспоримо конституционное преобладание президента и над Думой, и над Советом Федерации, и над Конституционным судом. Сможет ли суд огласить решение, отрицающее правоту президентских указов или его личного мнения?.. Никогда. Точнее – вряд ли. Такие вопросы суд предлагает решать в иных законозащищающих инстанциях. В каких именно – вопрос остается открытым. Но они решаются. Так что у нас вы получаете значительно больше, чем деньги, – свободу <Указ подготовлен по материалам газеты “Независимое военное обозрение”>.

– Ну что же, неплохо, неплохо, – похвалил собеседника полковник. – Кажется, мы ничего не упустили: я задал все возможные вопросы, а вы ответили на них полно и грамотно. Единственно, что мне не понравилось, – это ваш взгляд. Порой он не соответствовал вашему настроению.

– Со стороны видней, – отозвался Щедрин, не глядя на экзаменатора.

– Поэтому я и сделал вам замечание, Алексей Сергеевич, – пояснил полковник. – Мы собираем информацию действительно на п-профи, и все должно пройти гладко.

Гришин прошел в соседнюю комнату. Используя все свободное от работы время, он будет наблюдать через зеркало, позволяющее остаться не замеченным для посетителей, за их реакцией, поведением, слушать и отмечать те особенности, которые останутся без внимания со стороны консультанта, репортера московской телекомпании МТВ-5 Алексея Щедрина. Богатый опыт позволит полковнику ФСБ определить нужных ему людей, настоящих профи, как верно заметил он журналисту. Даже больше – профи-негодяев, не уважающих законы. Иначе к чему этот указ, который не без помощи Гришина журналист состряпал за один вечер?

У Гришина на примете была пара-тройка журналистов, работающих на “контору”, однако они не подходили для предстоящей работы. Ему нужен был не примелькавшийся в “ящике” репортер, а личность не очень известная, но в определенных кругах узнаваемая. Такая, которая бы вызвала шум, а не шепоток, если бы журналист оказался рядовым писакой.

Выбор пал на Алексея Щедрина, толстого, неопрятного, летом в шортах, зимой – в стеганых штанах. Гришин искренне удивлялся: почему журналист не делает все наоборот? Мог бы летом, облачившись в свои гнидники на синтепоне, сбросить жирок; а зимой он с такой моржовой прослойкой не замерзнет.

Щедрин одно время работал репортером на ТВ-6, но перешел на московский канал, не желая быть окончательно втянутым в скандал вокруг этой компании.

И последнее. Щедрин подходил полковнику еще и по характеру: в какой-то степени безвольный, податливый, кусок глины, в умелых руках принимающий нужную форму.

Видеокамера на штативе загодя нацелилась через зеркало на пустующий сейчас стул. В видоискатель можно увидеть и Щедрина, сидящего к зеркалу боком. Полковника ожидала трудная работа. В отличие от журналиста, ему предстояло просматривать заинтересовавшую его кандидатуру в записи.

Такие вот комбинации – профиль Николая Гришина. На его счету не одна удачно проведенная операция. И эта также закончится успехом – в это полковник ФСБ очень хотел верить.

Глава 5

Беглецы

“Прокуратура Германии подтвердила, что ведется проверка информации о наличии в стране хорошо законспирированной сети агентов российской военной разведки ГРУ. Сейчас изучаются материалы, в которых имеются факты, что в конце 1980 – 1990 гг. российская военная разведка расширяла свою сеть и проводила вербовку радистов армии ГДР. По данным журнала “Фокус”, госбезопасность ГДР знала об этих действиях, что зафиксировано в соответствующих документах. Досье содержит имена большого числа бывших военных радистов, к которым с целью вербовки обращались агенты ГРУ”.

“Президент Украины Леонид Кучма 12 ноября внес на рассмотрение в парламент проект Закона “О внесении изменений в Закон Украины “Об общей военной обязанности и военной службе”. (...) Основным тактическим соединением в Вооруженных силах будет бригада, которая дает основание для присвоения командирам этих подразделений званий “бригадный генерал, “капитан-командор”. (...)

11

Греция, 28 ноября, среда

Марина – симпатичная девочка лет четырнадцати-пятнадцати, с рыжеватой челкой и желтоватыми глазами – смешалась с толпой туристов и, затравленно озираясь, стала прислушиваться. Ее тезка – пухленькая, невысокого роста гид, скорее всего эмигрантка из Армении, но выдающая себя за гречанку, – расположила на картонке с номером туристической группы лист бумаги и что-то записывала. Часто поднимая томные, темно-карие глаза на старшую из агентства “Интурист”, она кивала. Ее взгляд казался лениво-утомленным и, что импонировало, не искусственным; и вообще весь облик смуглянки изначально встраивался в исходную позицию кратковременного экскурса по столице древнего государства.

Год назад Марина стояла в похожей толпе туристов, а чуть раньше, когда авиалайнер красиво и плавно развернулся над морем и пошел на посадку, она с замиранием сердца наблюдала раскинувшуюся под крылом самолета столицу Греции. С высоты Афины выглядели так, как по телевизору показывают палестинские поселки: все однообразно, квадратично, низко, ни одного высотного здания.

Самое высокое – шесть этажей, а Марина соскучилась по родным девятиэтажкам, которые, наверное, сейчас показались бы ей небоскребами.

Из разговоров среди русских туристов выяснилось: группа, в которой, как рыба в стае, затерялась беглянка, в течение недели будет отдыхать на берегу Эгейского моря, неподалеку от городка с красивым названием Всех Святых. Отель “Каламос-Бич” – это шестьдесят километров от Афин. А в ее положении – лишь бы подальше отсюда. Что потом – не знала ни она, ни духи святых, незримо живущих в маленьком греческом городке.

Девочке повезло: в двухъярусный туристический автобус марки “Мерседес” набилась сразу две группы, Марина заняла место наверху. И опять все знакомо до боли: год назад она с иным настроением взирала на античные красоты с такой же высоты. Когда слева по маршруту показался Акрополь, русские дикари в один голос повторили за гидом: “Акрополь?.. Это вон тот недостроенный?” Затем щелкнули затвором несколько фотоаппаратов, даже сверкнула вспышка, и в салоне прозвучало имя Господа.

Одетая легко – в Афинах установилась довольно теплая размеренная погода, – Марина смотрела в окно. Сейчас автобус на приличной скорости катил по Национальной дороге. Двадцать минут по ней, обрамленной рекламными щитами и красной, похожей на глину землей, и “Мерседес”, непрерывно сигналя встречным машинам, начнет ввинчиваться в горный серпантин, пока не достигнет высшей точки трассы, откуда откроется красивая панорама с синевой Эгейского моря. Потом – вниз.

У Марины даже слегка заложило уши. Еще с десяток километров вдоль акватории – и автобус остановился возле отеля “Каламос-Бич”.

Оглядывая комплекс из трех пятиэтажных зданий, девушка про себя отметила, что пятью звездами тут не пахнет. Максимум на троечку с плюсом. Она работала именно в таких, недорогих отелях; до роскоши люксовых номеров, дорогих баров и ресторанов она пока не доросла. Можно сказать, она еще куколка, но уже познавшая жизнь ночной бабочки.

В свои неполные пятнадцать она не умела уходить от слежки, определять ее. Последнее знать ни к чему – ее ищут. Первое утверждало – скоро найдут. Однако на интуитивном уровне приняла правильное решение: убраться, теперь уже отсюда, хотя бы в городок ко всем святым, к чертям собачьим, хоть куда. Найти любое убежище хотя бы на ночь, если повезет – на пару дней остаться в постели грека.

Можно и здесь укрыться. Она шла вдоль побережья, оставляя позади низкорослые, какие-то сказочные домики; казалось, вот-вот появится в ухоженном дворике гном в волшебном колпачке, за ним другой... Всего семь. И все они ждут свою Белоснежку. Каждый дожидается своей очереди.

Сказочные дома остались позади. По правую руку, удивляя своей серостью, вставали, словно из руин, гостиничные комплексы. В просветах между ними золотилось под лучами вечернего солнца море, покачивающее на волнах шаланды, яхты, моторные боты, нагруженные фруктами, рыбой. И снова сравнение, или мечта, выбившая из глаз девочки слезы: не мелькнут ли на горизонте алые паруса?.. Секрет...

“Секрет”.

Местный Зурбаган продолжал удивлять черствой деловитостью, жизнь теплилась где-то внутри домов, вокруг воображаемого очага, а во дворах, на улице, на берегу – сухое, неотзывчивое бытие; крикни – и не услышишь эха...

Не как в России, дома, на родине. Там отзвуки, отклики, пусть даже не соответствующие оригиналу. Там резкий фон из бедных и богатых, а здесь необъятное поле середняков, кулаков, если проще. Нет, надо жить там, где ты родился, думала повзрослевшая за год на добрый десяток лет Марина.

Они приехали в аэропорт на серебристом роскошном джипе “БМВ-Х5”, стоимостью восемьдесят тысяч американских долларов. В хвосте номера – двойка. По четным дням въезд в Афины разрешался машинам, чьи номера оканчивались на четную цифру. Вторая машина, не менее роскошный “Лексус-470”, уже стояла на парковочной площадке.

Их было четверо, все одной национальности, они предпочитали есть хлеб, а сало двигать носом. И вот с аппетитного куска оторвалась маленькая толика, эта сволочь, проститутка, собравшаяся удрать на родину. Ее видели в столичном аэропорту, но она или ловко ушла от преследования, или преследователи лопухнулись. За это время от аэровокзала отошло несколько туристических автобусов – с немцами, итальянцами, один повез русских туристов.

– Захочет затеряться среди своих, – заметил сидевший за рулем “БМВ” Корней Приходько, здоровенный малый, мастер спорта по дзюдо, нагулявший за пару лет комфортной жизни полтора пуда лишнего веса.

Корней работал на одноклубника, Михася Соловчука, который урвал в свое время часть доходного бизнеса: работа по найму в Греции. И все девчата, пожелавшие заработать на сборе апельсинов, обогащали Соловья, занимаясь древним, как само это государство, ремеслом. Однако детская проституция приносила куда более высокие дивиденды.

Вывезенные в Грецию дети пользовались успехом и у местных нуворишей, и у своих же соотечественников. Вывозили кого в контейнерах с двойными стенками, кого под видом детских туристических групп.

Одна рванула – не беда, но дурной пример заразителен. Сказал другу – пошло по кругу. Главное, конечно, вернуть беглянку, но еще главнее задача – примерно и, что самое интересное и к слову подходящее, – публично наказать. Будет работать, пока не обветшает, пока не станет похожа на Акрополь.

У въезда на платный участок Национальной дороги, как всегда, столпотворение. Греки – народ горячий, сигналят по любому поводу. Автомобильная пробка – сигналят, своего увидят – жмут на клаксон, чужого – давят с удвоенной злостью.

Приходько замешкался, рассчитываясь ненавистными, отчего-то всегда старыми и засаленными драхмами, на него сзади обрушился автомобильный гудок, подразумевающий сквернословие.

– Иди успокой этого придурка, – посоветовал Корней товарищу.

Вадим Иваненко тем временем, опустив стекло, отбивался от назойливого продавца лепешек, удивляясь: теплынь на дворе, а эти кретины греки снуют вдоль дороги с пресными лепешками, вместо того чтобы предложить путникам холодной водички.

Иваненко и Приходько – одного года, оба стрижены под модный сейчас на Украине полубокс. Двое других, расположившихся на заднем сиденье “БМВ”, отличались от товарищей меньшими габаритами, но в спорте достигли почти таких же вершин. Дмитрий Бекетов – КМС по спортивной ходьбе, Николай Ратман – боксер. И если последний полагался на свои кулаки, то Бекетов всюду таскал под пиджаком карманный автоматический “таурас РТ-22”.

Контрольно-пропускной пункт с шеренгой напоминающих шлюзы проездов остался позади.

Корней нервничал. Впереди его ждала филёрская работа. Одно дело контролировать, держать в руках свору проституток, защищать их – бить морды, выколачивать деньги за нанесенный моральный, а когда и физический ущерб, другое дело – даже не искать, а публично расспрашивать: “Путану не видели?”

Ему было наплевать на реакцию опрашиваемых, собственная неустроенность заставляла заранее раздувать ноздри. Свои поймут правильно, чужие – тоже. Русская мафия, скажут, как всегда, греки.

Сволочи!

Они, кажется, никогда не научатся выговаривать: украинская. Наполовину осведомленные харкнут: “Хохлы”. И прозвучит это как придаток, как аппендикс к великому и могучему “русские”. А кто-то совсем уж обобщит: славянская мафия. Но последнее ближе, звучит роднее: сало-вянская. А под сицилийскую гитару берет за душу и выбивает слезу:

“Без сала... Без сала мучусь”.

Несправедливость.

Маринка вынужденно сошла на дорогу, огибая безжизненный отель, огороженный забором в человеческий рост. Он больше похож на сугубо деловой центр, а своей безликой архитектурой – сообщающимися переходами, через стекло которых отчетливо виднелись “елочки” лестничных маршей, – на здание детсада, построенного в советские времена и в той же стране.

Улица, ведущая из города, круто уходила вверх. По обе ее стороны – открытые кафе, магазины, манящие к себе прежде всего узкими ухоженными дорожками и аккуратно постриженными кустами. По сути, здесь был центр городка, еще один – как бы оптово-торговый – находился на берегу. А дальше что-то похожее на спальный район. Домики там располагались в низине, над нависшей над ними лесистой грядой. Там было уютно, летом – тенисто, что ли, прохладно. Если кто-то и надеялся найти спокойствие и уединение там, где не было места торговым точкам, то не ошибся в выборе.

Девочка не успела пройти и десяти шагов к кафе, как ее настиг мерный рокот двигателя. Ей не стоило оборачиваться – она интуитивно поняла, что это за машина и кто в ней находится. А точнее, страх вперемешку с ненавистью помог ей разобраться в этом вопросе.

Она побежала, зная, что ее настигнут. Но до того мгновения она будет жить – по-настоящему, пусть даже убегая. Будет бороться, спотыкаясь и падая, сбивая в кровь колени и отчетливо осознавая, что борьба бывает разная.

Она бежала прочь от деловых и прочих центров, туда, куда минуту назад манила ее своим спокойствием дремлющая часть городка, где в ее представлении обитали святые...

Минуту назад манила, а сейчас настойчиво призывала. И ей казалось, что бежит она по наклонной – сверху на нее давила зеленая гряда, а снизу готовилась принять серая каменная россыпь, о которую разбивались волны Эгейского моря. В любое мгновение она готова была упасть, настолько реально овладел ею дисбаланс и то же время говорил о нереальности происходящего.

Труднообъяснимое состояние, в котором находилась девочка. Оно заставило ее свернуть посреди улицы и карабкаться вверх, скатывая на дорогу мелкие камни, снова оказаться внизу и, подстегиваемой презрительным гудком дорогой машины, бежать по прямой.

Она кинулась к одной калитке, сейчас показавшейся вычурной, издевательски крепкой, и навстречу ей понесся злобный лай огромной овчарки.

Улочка кончилась как-то внезапно, словно под ногами разверзлась пропасть. “Бежать некуда. Некуда бежать”, – бились в голове мысли. Бились настолько сильно и громко, что, казалось, это они всполошили дремлющую часть города, последнюю на ее пути.

И крайний дом, несмотря на приветливый вид, показался Марине такой же неприступной крепостью, как и остальные. И хозяин, которого она сумела разглядеть через решетчатые ворота, выглядел хмурым, недовольным.

Конечно, недовольным, с чего радоваться ему, греку, опустившему шланг, из которого он поливал клумбу с многолетниками? Кому понравится грубое вторжение?

Калитка оказалась закрыта лишь на щеколду, и беглянка уже летела навстречу человеку с суровым лицом. Она подсознательно крикнула ему по-русски: “Помогите!” Потом автоматически перешла на греческий:

– Помогите!

12

– Попалась, падла! – выругался Корней, “мастер дороги”, игнорируя обязательные на серпантине предупреждающие гудки. И только он въехал в городок, как сразу же увидел сбежавший объект. Который продолжил бегство, ломясь в каждый дом, пока наконец не вломился окончательно.

– Берите ее, – отдал он распоряжение товарищам. – Если грек начнет выступать, набейте ему морду.

Его команда дружно оставила салон немецкой машины и, как будто на правах званых гостей, так же согласованно, вальяжно и нарочито враскачку прошла во двор.

Маринка стояла за спиной хозяина, словно нашла в нем защиту, и дрожала всем телом. Наконец поняла: настало то время, когда сама она не двинется с места. Погонят ли ее к машине пинками или понесут, бесчувственную, уже не имело принципиального значения. Финишной лентой казался исходящий прохладной водой шланг, который она перешагнула...

– Не отдавайте меня, – вдруг прошептала девочка. Этот человек стал для нее последней надеждой, такой же непрочной, как и засов на калитке его дома.

Она видела спину, обтянутую клетчатой рубашкой, темнеющей мокрыми пятнами. Аромат цветов, смешавшись с запахом пота, мог дать об этом человеке некоторое представление, хотя бы, в частности, его увлечение цветами, сочетающееся с кропотливым трудом и приносящее, однако, удовлетворение.

Садовод мог уберечь свои цветы, но вряд ли окажет помощь беззащитной девочке. И вообще, кто здесь способен на такой поступок? Никто не захочет связываться с братвой, осквернившей земли богов. Что, собственно, прозвучало в ответе хозяина на выкрик гостьи о помощи: “Уходи, мне не нужны неприятности”.

Маринка даже не осознала, что хозяин ответил на ее родном языке, по-русски, чисто и без акцента...

– Не отдавайте меня, – повторила девочка, продолжая дрожать. И неожиданно поняла, что тройка подонков, сокращающих дистанцию, из-за плеча хозяина выглядит не так уж и страшно.

Они остановились в нескольких шагах. Двое плечом к плечу. Дима Бекетов встал чуть в стороне и положил руку на пояс, приподнимая полу пиджака и демонстрируя рукоятку автоматического пистолета.

– Пошли, – кивнул Иваненко и на всякий случай предупредил цветочника на скверном греческом: – А ты, Геракл, стой на месте.

Вадим если и дерзил, то на полную катушку, если угрожал – на совесть. И сейчас не ограничился только словами, ибо спокойная физиономия садовода-любителя ему не понравилась. Когда Иваненко шел по политой дорожке, то сделал неосторожный шаг в сторону и запачкал дорогие кожаные туфли; сейчас, не глядя на хозяина, он соскоблил налипшую землю об опоясывающий клумбу белоснежный бордюрный камень.

Хозяин дома напомнил девочке отца: того же возраста – сорок или чуть побольше, высокий, с посеребренными висками. А теперь отец совсем, наверное, седой. Видимо, не раз давал объявления: ушла из дома и не вернулась Марина Веретенникова 1986 года рождения. Была одета...

Только она не ушла, а сбежала, бросила мать и отца ради приключений. По детской глупости решила, что заманчивое предложение немедленно отправиться на средиземноморские берега утратит свою силу ровно в двенадцать ночи – как в сказке.

Но тогда ей было всего тринадцать – окончательная, осенняя пора прощания с детскими сказками, а впереди – сразу взрослая жизнь. Может, захотелось не порвать, а безболезненно растянуть переломный момент в жизни? Да, сейчас умудренная жизненным опытом девочка могла ответить и так.

Она не раз пыталась мысленно – и только – сказать своему же соотечественнику о себе, шепнуть адрес родителей... Но соотечественники желали слышать от малолетней проститутки иной шепот, ибо платили за ночь с ней приличные деньги. А если бы все же решилась?.. Нет, никто и никогда не станет связываться с мафией. Да все они, в чьей постели перебывала девочка, так или иначе были связаны с преступным миром.

Хозяин, повернув голову, еле слышно повторил:

– Мне не нужны неприятности. Уходи, слышишь?

Бекетов, вслушиваясь, шагнул ближе.

– Чего ты там бормочешь?

Только сейчас до Маринки дошло, что хозяин дома отвечает ей по-русски. И она, сама того не замечая, коснулась его плеча. Она готова была обслужить грека, и не одного, сама себе казалась опытной женщиной, а теперь стала сама собой, сопливой девчонкой, всхлипнувшей в пропотевшую спину своей последней русской надежды:

– Дядя, не отдавайте меня...

– Уходи, – еще раз раздельно повторил садовод.

Она не видела его лица, нервно подрагивающего века, плотно сжатых и слегка побелевших губ. Но все это заметил Вадим, вдруг отчетливо понимая, что сшибки с греком не миновать. Глупая, идиотская мысль, рожденная, казалось, не в голове, а в крепкой шее, на которую он во время тренировок позволял опускать себя сопернику без малейшего для себя ущерба.

Что-то недоброе притаилось во взгляде цветочника, недоброе и в то же время нерешительное. Понятно, что удерживало его, – это как минимум тройной перевес в силе, статус гостей, легко читающийся по их стрижке, манере держаться. Но... Подобно гипнотизеру, он щедро делился своей неуверенностью, и Вадим впервые, наверное, в жизни понял, что значит колебаться.

Тем не менее, продолжая держать ногу на камне, Иваненко стал методично раскачивать его, не спуская глаз с оппонента; как ни странно, следил не за его реакцией, а пытался предугадать действия странного грека. Что он сделает? Бросит наконец-то шланг, который замочил не только его растоптанные кожаные ботинки, но и штанины тренировочных брюк?

Иваненко подсознательно и с профессиональной точностью определил его рост – метр восемьдесят пять, и вес – около восьмидесяти.

Вода продолжала бежать на землю, разбрызгиваясь вокруг ровной полусферой, словно окружая парочку – садовода и проститутку, и оберегая их, как круг в церкви, начертанный Хомой Брутом из гоголевского “Вия”.

Вот хозяин снова повернул голову, по-прежнему неслышно для братвы обращаясь к девочке:

– Уходи, слышишь?

Он начинал действовать Иваненко на нервы. И Вадим неожиданно для себя проверил их прочность:

– Диман, забирай телку и поехали.

И это вместо того, чтобы резким окриком заставить хозяина убраться в дом и не мешать.

Бекетов шагнул за спину садовода и схватил девушку за руку.

Она сказала здесь, в этом уютном дворике, все слова о помощи. Ее одиссея закончилась, теперь настала пора подумать о том, что ждет ее по возвращении в салон.

Слова иссякли, но вот жесты – нет. Она крепко вцепилась в плечо незнакомца, который остался неподвижен, лишь голова его покачивалась в неодобрении.

Бекетов ударил девушку, потом еще раз. Дернув ее на себя, шагнул в сторону, обходя недвижимого грека.

А маленькая сучка вдруг решила продать себя, но в этот раз – дорого: она вцепилась в руку Бекетова и попыталась укусить его. И Вадим, остановившись, снова поднял руку для удара... А садовод неожиданно захватил ее своей левой, а правой – за плечо, освобождаясь наконец-то от поливочного шланга, и выполнил обеими руками рывок на себя и вправо. В тот момент, когда безвольный Бекетов оказался повернутым к нему боком, хозяин шагнул ему за спину и захватил за пояс...

Иваненко и Ратман, находясь в ступоре, наблюдали, как технично развозят их друга приемом айкидо. Чуть позже они убедились, что садовник владеет боевым самбо, ибо, захватив Бекетова за бедро, разгибая ноги и прогибаясь, хозяин рома оторвал противника от земли и перевернул ногами вверх. Потом, отставляя ногу, бросил Бекетова головой на землю. А не на спину.

Иваненко и Ратман, удивляя своим спокойствием, смело ринулись в бой.

Сергей Марковцев по кличке Марк, в прошлом командир отряда специального назначения ГРУ “Ариадна”, осужденный за терроризм и бежавший из мест заключения, достаточно легко ушел от наработанной связки Ратмана, в котором по перебитому носу и компактных, плотно сжатых кулаках он угадал боксера.

Опытный Ратман забыл отделаться от навыков, применимых лишь на ринге. Вместо того чтобы крепко стоять на ногах, украинец завел пресловутый “танец Василия Шишова”, чем в своих па, нелепо смотрящихся на улице, в отдельные моменты лишал себя веса. Это в боксе не разрешены подсечки, а на улице – пожалуйста. Марк снова легко ушел от излюбленного приема левши и снес его жестким ударом ноги чуть повыше колена.

Второй не имел к боксу никакого отношения. Иваненко, расставив руки, поднял их на уровень плеч. Самбисты обычно предпочитают наклонять корпус, этот же стоял с прямой спиной. Марку потребовались мгновения, чтобы представить под своим противником татами. И он увел его за собой, чтобы хорошим ударом отключить встававшего с земли “марафонца” Бекетова. В этот раз он никуда не побежит, а схватится за ствол, который нарисовал, едва появившись во дворе.

“Сколько я искал тихое и уединенное место!.. – стонал про себя Марк, проклиная сопливую девчонку. – И вот какая-то засранка!..”

Маринка, приоткрыв рот, смотрела за резкими передвижениями садовода, оказавшегося не любителем, а настоящим профессионалом. Вот он оказался в шаге от нее, чуть повернул голову и ударил ногой в голову Бекетова, этой мрази, сволочи. Потом дошла очередь и до Иваненко. Вадим облегчил работу противника: Марку хватило нескольких мгновений, чтобы оказаться у клумбы и вооружиться расшатанным, как зуб щипцами стоматолога, камнем. Поймав дзюдоиста на ложном замахе, Сергеи с расстояния полутора метров попал кирпичом в голову Вадима.

“У нее, видите ли, неприятности... А у меня что?..”

Прихрамывая, с российским подполковником сближался разъяренный украинский боксер.

А Марк, склонившись над Бекетовым и заглядывая в его помутневшие глаза, которые заливала кровь из раскроенной брови, оперативно вооружался его пистолетом, искренне надеясь, что тот не окажется игрушечным. Ибо долго махать кулаками сил у него не хватит: к Ратману спешил на помощь еще один, килограммов под сто двадцать. Чтобы угробить его, сострил Марковцев, снимая пистолет с предохранителя и передергивая затвор, не хватит камней с десяти клумб.

Ратман оказался настолько взведен позорной подсечкой, от которой хрустело в коленной чашечке, что остановить его мог только взведенный курок пистолета. Что и произошло на самом деле. Пуля попала ему точно в левую половину груди.

По привычке дернув головой, Марк сместил ствол и очередным выстрелом остановил бегущего на него Корнея. В другой ситуации Сергей не пожалел бы еще одной пули, но в этот раз опустил руку с оружием...

13

Иваненко был плох. Камень угодил ему в надбровную дугу, острые осколки кости торчали из развороченной глазницы, снизу на нее наползала огромная фиолетовая гематома... Марк еле заметно покачал головой, понимая, что парень долго не протянет.

В кармане Корнея зазвонил сотовый. Постояв в раздумье, Марковцев вытащил телефон и, прежде чем нажать на клавишу ответа, глянул на экран. Звонивший имел потрясающий номер: 666-00-00. “Интересно, – успел подумать Сергей, – какой номер на его машине?” Он знал одного парня – ныне покойного, который возил на бамперах “ракетные подвески”: “эс-300”.

– Нашли уродину? – прозвучал чей-то скрипучий голос.

– Кто это?

– Михась. Не узнал, что ли?

Сергей опустил трубку и спросил окаменевшую девочку:

– Кто такой Михась?

Она молча подняла глаза к небу и туда же указала пальцем.

“Понятно, – кивнул Марк, – из греко-украинской канцелярии”.

– Нашли телку, спрашиваю? – продолжал допытываться Соловчук.

– Слушай, Михась, – ответил Марк, – включи телевизор: на свете столько хороших новостей.

Он отшвырнул трубку. Пора и ему подумать о себе. Нацелившись на девочку пальцем и погрозив, он жестко сказал:

– Теперь вали отсюда. Все, что могла, ты сделала. Я в розыске, дура!

Маринка опешила:

– Как... это?

– Как это, – передразнил Марк. – Даю тебе честное слово: тебе спокойнее будет с Михасем. Давай, давай, двигай!

Она действительно двинулась, только пошла вслед за хозяином.

– Ты куда? – обернулся Сергей.

Маринка снова указала пальцем:

– К вам. Домой.

Марковцев в дурашливом реверансе развел руками и наклонил голову:

– Прости, дорогая, у меня больше нет дома. Через десять минут сюда нагрянут полицейские. Хочешь объясняться с ними – пожалуйста. Лично у меня такое желание отсутствует напрочь, – с нажимом закончил он.

Потом более внимательно вгляделся в ее девчоночье лицо. Глупая, хотя и повзрослевшая, до некоторой степени лишенная не детства, а юности. Нужно быть полным болваном, чтобы не догадаться о подоплеке нежданного визита вначале этой юной девицы, а затем кряжистых хлопцев.

– Ладно, черт с тобой, – выругался Марк. – Тебя как зовут?

– Мариной. А вас?

– Теперь можешь называть меня бомжом – лично ты имеешь на это право. Пошли, поможешь.

В сарае, больше напоминающем флигель, Сергей взял с пола полиэтиленовый мешок, весом не меньше двадцати пяти килограммов, и кивнул на канистру:

– Бери и пошли со мной.

Маринка ничего не понимала. Мешок как две капли походил на стандартную расфасовку с удобрениями. Она даже припомнила название: селитра, кажется. У деда на даче такого добра навалом. Ей в голову вдруг пришла мысль, вызвавшая улыбку: ее спаситель напоследок решил удобрить свою любимую клумбу, а непрошеную гостью попросит поливать из канистры.

– Весело? – спросил Сергей, не сводя глаз с девчонки.

Она промолчала.

Для подобных случаев у Марка все было готово. Сейчас он, выигрывая время, старался еще и сохранить деньги – один миллион триста тысяч американских долларов в трех банках. Все равно узнают, кто месяц назад купил за четыреста тысяч пышный дом, а руины позволяли оттянуть этот момент. Среди головешек труднее найти отпечатки пальцев, чтобы, покопавшись в своих картотеках и сделав запрос в Интерпол, выяснить личность хозяина, а затем заморозить счета в банках на его имя. Сразу не заморозят, вначале должны получить санкцию в суде. Сейчас объявили войну террористам, все вопросы, связанные с террором, теперь решались молниеносно, пресекались на ранней стадии.

И снова Марк выругался, удивляясь скорости, с которой эта девчонка лишила его в одночасье и дома, и миллиона с лишним. “В конце концов, деньги, нажитые нечестным путем, долго в кармане не держатся”, – философски заметил Сергей, острым ножом проделывая в мешке отверстие.

– Лей сюда, – распорядился он, указав глазами на канистру. – Можешь не нюхать, это обычный керосин.

Марковцев поднялся по уютно скрипучей лестнице на второй этаж. Первым делом извлек из тайника документы, кредитные карточки, наличные – несколько тысяч драхм, долларов и немецких марок. Багажная сумка со всем необходимым всегда стояла наготове. Так же в полной готовности под навесом для машин дожидался хозяина темно-вишневый фургон “Крайслер-Вояджер” 97-го года выпуска, приобретенный Марковцевым в Афинах на имя Марка Натановича Гомана.

Из документов, которые Марк взял с собой, у него имелись водительские права международного образца и паспорт на имя подданного Российской Федерации Земскова Сергея Михайловича, – то была палочка-выручалочка, очень “чистый” паспорт, выданный ему, как секретному агенту управления контрразведки ФСБ, профильным отделом этой же организации.

– Десяти минут нам хватит. – Марковцев появился в сером расстегнутом пиджаке, открывающем плотную майку, и темных брюках. Он не был похож на того человека, который буквально три минуты назад оставил Марину. Сейчас его облик внушал уважение, дышал уверенностью, надежностью; преобразился даже его взгляд: сейчас Сергей смотрел открыто, полным разрезом своих темных глаз. И... улыбался. Хотя нет – усмехался. Над своей малолетней гостьей.

Насмешка шла его чуть продолговатому лицу, темным глазам, носу с горбинкой. И он не жалел, нет, похоже, ни капли не жалел о случившемся. Вот если бы Маринку лишили такого богатого дома, она, прежде чем покинуть уютные стены, раздолбала бы их в отчаянии своей непутевой головой.

Сильный человек, вывела она такую же могучую характеристику на своего спасителя. И то ли спросила, то ли в утвердительной форме с выражением воспроизвела очередную лесть:

– Вы не побоялись.

– Ты любишь сказки? – спросил Марк. – Я сочинил недавно одну. Деревенский кот, которого хозяйка постоянно гоняла веником, удивляется домашнему, городскому: “Ты не боишься веника?!” – “Чудак, – отвечает городской, – я боюсь пылесоса”.

Марина улыбнулась и посмотрела на руки Сергея.

– Что это? – спросила она, указывая на пару предметов, один из которых видела впервые.

– Электронные часы и детонатор, – пояснил Марк. – Ну а это, – он похлопал по мешку с селитрой, куда Маринка налила топливо, – взрывчатое вещество. Все, у нас пять минут, – закончил Сергей, устанавливая на часах время и бережно опуская их, дабы не сорвать тонкие проводки, соединяющие таймер со взрывателем.

За пять минут мощный, но в то же время элегантный “Крайслер” доставил их на самую высокую точку этой местности. Отголоски взрыва долетели сюда через опущенное стекло.

И снова с опозданием до девочки дошло, что ее нисколько не тронула смерть по крайней мере двух человек, которых она хорошо знала. Пусть они негодяи, подонки, но почему так вышло?.. Любая смерть должна вызывать хоть какие-то эмоции, пусть даже отвращение. “А что, – думала она, подгоняя мысли под свое непонятное состояние, – вот Иваненко умер отвратительно. А Приходько упал, как бревно. А Ратман...”

Желудок ее все же отреагировал. Хорошо, что стекло было опущено, и Сергей, вовремя сбросив скорость, съехал на обочину...

Прикурив и выйдя из машины, он вдруг подумал о лживой пропаганде, частенько появляющейся в средствах массовой информации – недостатка российских газет в Греции не ощущалось. Почему, размышлял он, кто-то видит положительное в отвращении к убийству? Что, действительно дорогого стоит облеваться, как эта девочка, согнувшаяся пополам, увидев, как он отправил на тот свет негодяя? Ничего это не стоит, пустая болтовня. От ремесла, пусть оно даже самое кровавое, не должно тошнить. Не выворачивает же ассенизатора с каждым вынутым ведром дерьма из выгребной ямы. А в скотобойне что, рабочим выдают индивидуальные гигиенические пакеты? Или там работают скоты, потенциальные убийцы? А солдаты, чувствуя отвращение, не были бы солдатами, сидели бы в окопах, полных рвоты.

Нет, убить человека – штука несложная, особенно кому не место на земле, сложнее прожить с памятью, этим хранилищем скверны, самого плохого, что было в жизни; хорошее почему-то прорывается сквозь любые преграды и улетает прочь. Память – штука не простая. Если на свою не грех пожаловаться, то на чужую – нет. Чужая всегда идеальна.

А эта девочка... Что ж, природа просто предупреждает ее и делает это только один раз – дальше пусть думает сама. Никто не сможет предупредить авторитетнее и сильнее. И опять же от случайностей никто не застрахован. Однако и здесь чувствуется мудрая рука природы, уже давшая свою порцию микстуры.

“Да, только один раз, – покивал в такт своим мыслям Сергей, – только раз. – И повторился: – Ничего это не стоит, дается бесплатно”.

Марк почувствовал нежность к девочке, словно был вампиром и дал ей вкусить крови. Нет, он не приобщал ее к части своего ремесла, своей сущности, но через него, как через посредника, дошла до нее еще одна житейская мудрость. Он посмотрел на нее по-иному, действительно нежно и приободрил глазами: “Все хорошо”.

Марковцев учел все, но только не особенности въезда в столицу Греции. Номер “Крайслера” оканчивался на тройку, и полицейские, беря пример с российских коллег, укрылись за рекламным щитом на въезде в Афины. При появлении нарушителя на крыше патрульной машины вспыхнули проблесковые маячки, озвученные короткой предупреждающей сиреной. Вслед за этим последовал недвусмысленный жест смуглолицего постового, приказывающего водителю фургона остановиться.

Сергей выругался. Не глуша двигатель, он поставил машину на ручной тормоз. Водительское удостоверение вложил в паспорт, туда же, недвусмысленно выставляя четверть, сунул стодолларовую купюру.

Полицейский заглянул в салон, оставив без внимания приветствие девочки-подростка, скорее всего дочери этого Аристотеля Онассиса, припасшего своеобразный отрывной талон. Игнорируя сами документы, полисмен потянул купюру и шагнул в сторону, давая понять, что инцидент исчерпан.

– Я довезу тебя до российского посольства, – сказал Марк, когда “Крайслер” снова набрал скорость. – Пусть там решают, что с тобой делать. Думаю, через пару дней ты будешь дома.

И все. До самого посольства они не проронили ни слова.

– Вы ничего не хотите сказать мне... на прощанье? – Маринка открыла деверь, но выходить не спешила.

– Хочу. – Марк выдержал паузу. – Черт тебя принес на мою шею!.. Погоди, Марина, – он в первый и последний раз назвал ее по имени. Сунув ей в руку несколько купюр, сказал: – Пригодятся в дороге.

Он не захотел видеть ее заслезившихся глаз. Глядя перед собой, ждал, когда Маринка выйдет из машины. И подождал еще немного, пока охранник у ворот посольства не увел девочку за собой.

Глава 6

“Пятый элемент”

“Ряд федеральных ведомств готовы выступить с инициативой о введении в России нового государственного праздника – Дня сотрудника подразделений спецназначения. Предположительно он должен отмечаться 29 августа. “Уже не первый год в этот день в Кремлевском дворце проходят торжественные приемы, где от имени главы государства чествуют сотрудников спецназов”, – заявил начальник Главного управления кадров и кадровой политики МВД генерал-лейтенант Александр Стрельников. Генерал сказал, что, возможно, уже в ближайшее время последует соответствующее обращение к президенту РФ. Начальник Генштаба Вооруженных сил Анатолий Квашнин также не исключил, что праздник спецназовцев действительно будет установлен”.

14

Москва, 29 ноября, четверг

Репортер московского телеканала Алексей Щедрин в редкой толпе своих коллег ожидал появления в Шереметьево очаровательной подруги Бориса Кесарева. На интервью с Элеонорой Савицкой никто из четырех поджидавших ее репортеров не надеялся. Их задача – броситься навстречу молодой женщине, нацелиться видеокамерами, ослепить ярким светом, задавить видимой тяжестью массивных микрофонов с логотипами телекомпаний: “Элеонора Давыдовна, как чувствует себя господин Кесарев? Явилось ли для него неожиданностью решение французских властей? Как он встретил это известие? Его взяли под домашний арест у вас на глазах? Что вы испытали при этом?”

Ни на один вопрос она, конечно же, не ответит. Скорее всего, низко склонив голову, стремительно пройдет по залу в окружении телохранителей. А может, она окажется без сопровождения? Вот тогда у четверки журналистов появится возможность окружить ее со всех сторон. “Четыре элемента вокруг пятого элемента, совершенного существа”.

Кроме прессы, в зале прилета международного аэропорта Шереметьево-2 собралась многочисленная толпа встречающих. Много цветов, улыбок, волны возбужденного шепота... который вдруг сменился на недовольный ропот: сразу два самолета задерживаются на час, включая и борт с “пятым элементом”. Подсознательно главным виновником стала диктор, стрелочница, объявившая о задержке рейсов.

“Да, хотел произвести посадку рейс номер 13...” – вздохнул Алексей, бросив взгляд на часы. Он и так не очень обрадовался заданию полковника Гришина – запечатлеть прилет Савицкой и прокомментировать отснятый материал в вечернем выпуске новостей телеканала МТВ-5. Возню вокруг Элеоноры Алексей считал дерзким налетом. Главное в этой непристойной акции – облик женщины, на ее фоне начнется строительство очередного сюжета об изгнаннике, его проигрыше. Было бы от чего оттолкнуться. А простой репортаж про интригана-дельца неинтересен, даже репортажем это не назовешь – так, сообщение, пришедшее по каналам Интерфакса.

Голос диктора объявил о прибытии рейса Афины – Москва. Встречающие этот борт пришли в движение.

Щедрина тронул за плечо невысокого роста оператор, одетый в пуховик коричневатого цвета.

– Пойду покурю, раз такое дело.

– Кури здесь, – недовольно отозвался репортер. Но все же принял от помощника видеокамеру и повесил ее через плечо. Свободной рукой Алексей набрал на сотовом номер и, настроив свои голосовые связки на извиняющийся лад, поздоровался:

– Здравствуйте еще раз, Николай Григорьевич... В кон тору подъехать не смогу – парижский рейс задержали на час. А если заеду, не успею подготовить материал к вечернему выпуску... Хорошо. Договорились.

Щедрин не понимал желания полковника посмотреть отснятый материал до его выхода на телеэкраны. Журналист, Слывший универсалом, не новичок в этом деле. Кроме всего прочего, он являлся креативным редактором иллюстрированного журнала “Телешоп”, писал стихи, рецензии на книги (значит, читал их). Коллеги Щедрина удивлялись: казалось, в этом жирном жизнерадостном теле обитало по меньшей мере три-четыре даровитых человека. Причем с его губ почти никогда не сходила бодрая улыбка.

Но не так давно она исчезла с его лица. Вот и сегодня полные губы и потускневшие глаза Алексея выражали отрешенность.

Его носовой платок на этот час также стал универсальным. Одним концом простудившийся репортер вытирал слезящиеся глаза, в другой сморкался. Серединой можно было протирать очки в роговой оправе.

Что он и сделал. И через кристально чистые стекла глянул на толпу прибывших из Афин пассажиров...

Как никто другой, репортер Щедрин знал все о замедленном режиме просмотра – насмотрелся в монтажных, когда готовил материал. Но то, можно сказать, механика, а сейчас, когда он смотрел на пассажиров, прибывших из Греции, то мог поклясться себе, что виной всему еще один раздел физики – оптика. Обман зрения, просившийся называться прикладной физикой.

Обман казался Щедрину двойным. Толпа пассажиров с рейса Афины – Москва шла в нормальном темпе, и лишь на одного человека не распространялись ни законы природы, ни науки. Он шел как бы в замедленном темпе, точнее, слезившиеся глаза Алексея, зацепившись за этого высокого человека, заставили мозг фиксировать его движения медленно, словно с расстановкой. И вся картина в целом действительно напомнила Щедрину искусно сделанный монтаж.

Да, все так, если бы остальные пассажиры проходили чуть смазанными, как при недостаточной выдержке, а звуки аэропорта понизились бы на несколько тонов; и фон стал бы низким гулом, а красивое колоратурное сопрано диктора аэропорта – густым басом.

Человек шел в толпе, глядя перед собой. Но вот его голова медленно повернулась, глаза даже не моргнули в представлении Щедрина, а надолго закрылись. А когда журналист встретился с ним взглядом, на губах прибывшего пассажира отпечаталась едва заметная улыбка.

За дымчатыми стеклами модных очков Алексей довольно отчетливо представил себе карие глаза бывшего подполковника спецназа. Именно так принуждал думать о нем террорист, объявленный в розыск. Действительно, если думать о нем в таком контексте, можно похудеть за считанные часы. Тем более они узнали друг друга.

Сергей Марковцев шел по залу в распахнутом длинном пальто черного цвета, под ним такой же темный стильный джемпер, атласное кашне, в руках дорожная сумка. Ботинки высший класс. Они и такие же модные широкие брюки попадали в кадр. Наверное, попадали. Щедрин машинально включил камеру, и она, вроде бы без дела висящая через плечо, снимала беспорядочную толпу пассажиров.

Щедрин прибыл сюда за постным заказным репортажем, и вот вместо мадемуазель в объектив попал элегантный мсье. Но элемент еще тот. Короткое шествие террориста по залу аэропорта стоило сотни светских хроник. Живой ум репортера уже готовил материал.

Вроде бы не к месту Алексей вспомнил своего покойного тестя, гурмана русской кухни, который ел первую тарелку щей без сметаны, зато вторую обильно сдабривал пустым молочным продуктом и объяснял сей оригинальный подход к еде довольно просто: вначале девственный вкус щей, потом с приправой.

Не к месту. Однако будущий репортаж мог пройти по сценарию тестя: вначале показать прибытие террориста так, как сняла камера. А потом так, как увидели глаза репортера. Ради этого стоит посидеть в монтажной, “расфокусировать” толпу и оставить нетронутым лишь чинное шествие Марка, причем в том самом замедленном темпе, что пригрезилось Алексею.

Эффектно. Сочно. На смену документальной постнятине вдруг встанет настоящее художественно-публицистическое произведение.

Пока он не думал о последствиях, вперед вышла, точнее, выперла репортерская натура, гонка за сенсациями.

И тотчас пришло беспокойство: не приметил ли кто-то из коллег в этом человеке Сергея Марковцева? Волнение быстро улеглось. Во-первых, никто не снимал, камеры у всех выключены. Во-вторых, никто из них не был знаком с Марком лично. А вот Алексею однажды довелось с ним встретиться и взять необычное интервью.

“Только не вздумай озаглавить материал вроде “Судьба агента”, – предупредил его Марк. – Найду и сам возьму у тебя интервью”.

Тогда еще корреспондент телекомпании ТВ-6 Алексей Щедрин кивнул. Он ничего не услышал о том, почему выбор пал на него в частности и на всю компанию в целом. Он надеялся задать этот вопрос в конце беседы или вообще не касаться этой темы. Мысленно сказал спасибо за то, что ему бесплатно дают в руки сенсационный материал.

А сейчас, когда воспоминание о том репортаже гордо всколыхнуло грудь журналиста, и пришла настоящая тревога. Что сделает Марк, нелегально, конечно же, прибывший в Россию и буквально с первых шагов опознанный журналистом? И какие у террориста могут быть дела в стране, где он объявлен в розыск? Не прибыл же он подобно легендарному медвежатнику Адмиралу Нельсону встряхнуться в Москву?

Любой другой, но никак не журналист, помешанный на собственных расследованиях, немедля сообщил бы в милицию. Такое в голову Щедрина не могло прийти никогда, исключая единственный, наверное, вариант: он бежит в толпе службы безопасности аэропорта и милиции и снимает пробирающий насквозь сюжет захвата террориста.

Но то не шло ни в какое сравнение с тем, что уже запечатлелось, как на видеопленке, в голове Алексея. Ведь соль еще и в интриге. Камера сняла появление террориста, и его дальнейшее местонахождение, ровно как и его планы, неизвестны. Вот где вся острота сюжета.

Обвинений со стороны правоохранительных органов Щедрин не боялся, на то у него, кроме надежной “крыши” полковника ФСБ, имелась стопроцентная отговорка, алиби, если говорить правовым языком, и свидетель – оператор. Который вышел покурить и на время дал свой рабочий инструмент коллеге. А тот то ли неловко перехватил ее, то ли виной всему другая причина, но камера оказалась включена. И только в редакции после просмотра записи и был опознан террорист.

Все донельзя просто, как по заказу, на блюдечке. А то, что от рук наемного убийцы мог кто-то пострадать, Щедрина не трогало. Это действительно дело правоохранительных органов.

Что именно делает сейчас Марковцев, Щедрин представил себе довольно отчетливо: садится в первое попавшееся такси. Потом сделает еще несколько пересадок. Профи такого уровня поступают так и не иначе. Дальше в дебри Алексей не полез, поскольку профи класса Марковцева из-под земли достают тех, кто встает им поперек дороги.

15

Редакционная машина – четвертая модель “Жигулей” – стояла рядом с туристическим автобусом “Бова”, снабженным кондиционером, спальником, туалетом. От “Бовы” действительно несло нужником. Водителю “четверки” казалось, что автобус живой и мочится под себя.

Метафорическое сравнение понравилось шоферу со стажем, и он решил подкинуть его Щедрину, потребовав с репортера пару бутылок пива: “Хочешь подкину идею?” Довольной водитель рассмеялся.

Таким улыбчивым и застал его Щедрин, взявшись за ручку дверцы. Алексей всегда садился сзади и только один раз сел на переднее кресло – когда случился гололед. Заднеприводная машина забуксовала во дворе, и водитель по-простецки намекнул на избыточный вес журналиста: “Сядь назад. Иначе не тронемся”. Тогда он забыл наложить в багажник кирпичей.

Оператор уже пристраивал камеру на коленях, а Щедрин все никак не мог справиться с дверцей. Сколько раз он говорил водиле, что замок неисправен.

Кто-то, подойдя сзади, панибратски хлопнул Алексея по плечу. С недовольным видом он “оглянулся посмотреть”...

И лучше бы не делал этого. Хотя выбор у него был не из богатых.

На него, улыбаясь, смотрел Сергей Марковцев.

– Привет, Алексей! – приветствовал Марк журналиста. – Мне еще в зале показалось, что на твоей машине можно быстро и безопасно доехать до центра. Ты такой известный. И удостоверение, наверное, с собой. Несварение? – продолжал Марк без паузы и не сводя глаз с бледного журналиста. – С таким желудком, как у тебя, несварение должно быть исключено напрочь. Давай, давай, садись, – уже тише добавил Сергей, – и ничего не бойся – говорить буду только я. У меня масса впечатлений об одной средиземноморской стране. Кстати, я заметил красный огонек на твоей видеокамере, когда проходил мимо площадки для прессы. Что бы это значило, а, Леша?

Щедрин отвел глаза, тем самым отвечая на вопрос Марка.

Марковцев по-хозяйски расположился в кресле. В одной руке стакан красного полусладкого, в другой сигарета. На ногах шлепанцы хозяина. Сам хозяин склонился над профессиональным видеомагнитофоном. У журналиста хватило ума еще в аэропорту вынуть драгоценную кассету с записью Марка (при этом бездумно лишая себя алиби) и вставить другую – совершенно бесценную в глазах Щедрина, где удачно приземлившаяся мадемуазель закрывает лицо руками.

Элеонору действительно опекала пара кряжистых молодчиков в кашемировых полупальто. Не повезло репортеру государственного телеканала: тот непозволительно сблизился с Савицкой, и крепкая рука телохранителя швырнула его на оператора. Результат неутешительный: дорогая видеокамера сломана, волевой подбородок репортера отливает синевой.

Пока Щедрин перематывал пленку на начало, Марковцев в очередной раз успел огорошить: мол, квартирка ничего, в такой можно остаться на пару-тройку дней.

– Значит, ты в разводе, – покивал Сергей, пригубив вино и стаканом же указывая на стену, увешанную фотографиями. – Это жена, я понял. А кто рядом с ней? Судя по размерам, твой отец.

Щедрин обернулся, покорно проглотив непрозрачный намек на его полноту.

– Тесть, – коротко пояснил он. Хотя мог удариться в гастрономические пристрастия бывшего родственника и рассказать о нем подробнее.

– Включай, – распорядился Марк, – посмотрим на меня родного.

“Ах, как здорово камера сняла Марковцева!” – восхитился и одновременно посетовал Щедрин. Жаль, никто больше не увидит этот короткий репортаж. А для журналиста он вообще мог оказаться последним. Марк и без него проживет в квартире пару-тройку дней, пока труп журналиста в ванной не начнет донимать киллера своим запахом. Специалисты из области судебной медицины говорят, что полные разлагаются быстрее. Зато умирают дольше: пока толстый сохнет, тощий сдохнет, трагически ухмыльнулся Алексей.

– Ты храпишь? – осведомился Марк.

Щедрин, стирая запись, пожал плечами:

– Сам ни разу не слышал.

– А соседи?

Журналист счел за благо не отвечать.

– Придется тебе разучиться храпеть, пока я у тебя квартирую. У меня обостренное чувство самосохранения, даже во сне я прислушиваюсь, – шутливо разоткровенничался гость. – А вообще здорово, что мы с тобой встретились. Я не верю в случайность, а вот в судьбу – да, верю. И давай договоримся заранее, – предложил Марк, меняя тон. – Лично мне неприятно будет отвечать на твой вопрос: “Что со мной?” Обычно я отвечаю: “Ничего страшного, просто ты смертельно ранен”.

Сергей потянулся и зевнул.

– Лягу спать – устал с дороги. А ты помни о моем чутком сне.

– Спокойной ночи! – буркнул себе под нос Щедрин. У порога комнаты Марковцев обернулся и смягчил угрозу до минимума, в глазах журналиста – практически до нуля:

– Да, чуть не забыл. Очень трудно собирать выбитые зубы сломанными руками. Спокойной ночи, Леша.

“Вот это квартиранта я нажил!” – восторгался собой Алексей. Марку не стоило так уж сильно, хотя до некоторой степени корректно наезжать на хозяина квартиры. Щедрин хоть и выглядел спокойным, но внутри был напуган так сильно, что его действительно непогрешимый желудок, способный, казалось, переваривать прибрежную гальку, вдруг закипел, и Алексей едва успел добежать до туалета.

Ему не было так страшно, когда его обрабатывал полковник ФСБ Гришин. И Алексей, сидя на унитазе, вдруг облегчился еще и душой. Выходило буквально следующее: теперь он больше боялся Марка, а полковник службы безопасности – так себе, огородное пугало.

И последнее, что вышло из него: бояться Марка было намного спокойнее.

Глава 7

Последний в списке

“МИД РФ 9 ноября подтвердил вывод из Грузии российской военной базы Гудаута. В заявлении подчеркивается, что “российская военная база Гудаута расформирована не только де-юре, но и де-факто”. Как сообщает “Интерфакс-АВН”, завершен вывод остатков имущества и личного состава бывшей базы, которая официально расформирована еще 1 июля 2001 г. Ряд объектов инфраструктуры базы, как ранее, будет продолжать использоваться в интересах Коллективных сил СНГ по поддержанию мира в зоне грузино-абхазского конфликта. В Гудауте будут находиться миротворцы СНГ в составе группы обеспечения”.

16

30 ноября, пятница

Марковцев встал в шесть утра. А может, и раньше, подумал Алексей, проведя очередную бессонную ночь. Во всяком случае, террорист появился из спальни с первыми аккордами гимна, зазвучавшего по радио, и мурлыча под нос:

“Союз нерушимый республик свободных...” Из одежды на нем были лишь брюки, через плечо перекинуто полотенце. Он был весь израненный, как дуршлаг. На правой руке минимум три следа от пулевых ранений, на одно больше можно насчитать на левой стороне груди. Можно потому, что шрамы скрывались под полотенцем, но Щедрин из криминальной хроники, напрямую касающейся Марковцева, доподлинно знал сей факт. “Да, – посочувствовал он террористу, – на пляже ему появляться заказано”.

Проводив крепкую фигуру квартиранта глазами, Алексей сунул ноги в тапочки и прошел на кухню. Пока гость умывался, хозяин нарезал тонкими ломтиками холодную оленину – деликатес и довольно дорогое удовольствие, хлеб, приготовил две чашки кофе. Все это он проделал механически, голова же была занята одним-единственным вопросом: “Что дальше?”

Действительно, что? Одна ночь прошла удачно – и слава богу, что ли?

Алексей не представлял, как и с чего начать разговор с Марком. Как затронуть тему грядущего? Ничего не получалось. Разумеется, не мог предвидеть ответов на свои несуществующие вопросы – тут вообще каша. Зато ироничную, как всегда, манеру разговора Марка представил себе отчетливо. Просто интонацию, которая без слов походила на патронташ. Сюда напрашивалось определение “пустой”, нет, лучше сказать – пока свободный от патронов.

Все проблемы снял сам Сергей, появившись на кухне уже одетым.

– Если у тебя дела в редакции, можешь идти. Только ключи оставь, мне нужно сходить кое-куда.

Щедрину понравилось – действительно понравилось, вот где загадка, – что на сей раз Марк опустил предупреждения, даже в глазах ни намека на угрозу. Так и должно быть. К чему профи опускаться, предупредил раз – авторитетно и доходчиво – и хватит.

Настроение у Щедрина круто поднялось. Ему даже ключи захотелось оставить оригинальным способом: от порога бросить Марку связку: “Держи! Я скоро”.

– Конина, что ли, не пойму? – Сергей, отставив руку с надкусанным бутербродом, рассматривал розоватый ломтик.

– Оленина, – внес ясность хозяин.

– Оленина?!

– Ага, – подтвердил журналист. – Волокнистая, правда?

– Как телефонный кабель, – подтвердил Марк, вытирая губы салфеткой. – Нет, такая пища не для меня. Я буквально вижу глаза умирающего оленя.

И пристально вгляделся в собеседника.

Нет, все же предостережение в его глазах можно прочесть отчетливо. Два – по одному в каждом глазе.

– Обычно с работы я прихожу поздно, – предупредил Алексей.

– Правильно мыслишь, Леша, – тут же откликнулся Марковцев. – Сегодня приди засветло, чтобы я мог увидеть хлястик на твоем пальто. На всякий случай запомни одну вещь: заподозришь что-то неладное, набери на подъездной двери неверный код.

– Как это? – не понял Щедрин.

– Короче, если все нормально, входишь с первого раза, если нет – со второй попытки. Я все увижу. Знаешь, что такое прозелитизм?

Алексей кивнул: обращение в свою веру. И понял, на что намекнул бывший настоятель Свято-Петрова монастыря. Конечно, он не обращал хозяина квартиры в свою веру, не вербовал, переходя на язык разведчиков, не покупал, используя универсальное толкование. Заставил служить себе? Тоже нет. Обыграл на доверии? Спорный вопрос.

Как бы то ни было, Марковцев был уверен в своем невольном помощнике, что новым румянцем отразилось на лице Алексея. Он, насколько позволяла его фигура, приосанился, почувствовал в груди капельку превосходства над человеком, который по-хозяйски порылся в холодильнике и выудил оттуда кусок свинины.

– Не знаю как ты, а я люблю мясо с кровью.

“Да уж!” – усмехнулся Алексей. Не так давно коллеги загадали ему “черную” загадку. Подходят два киллера к жертве. Вынимают на ходу свои пушки и стреляют. Вопрос: куда попадет опытный, а куда неопытный. Алексей перебрал все жизненно важные органы человека, решив вначале определиться с опытным убийцей. Отгадка оказалась проста до крайности. Опытный попадет куда надо, а неопытный... в милицию.

Марк тем временем сбрызнул отбивные вином, накрыл сковороду крышкой и выключил газ.

Щедрин шумно проглотил слюну и полез в ящик стола за вилкой.

– Еще минутку подожди, – осадил его гость. – Кстати, вчера мы так и не успели потрепаться. Ты кого встречал в Шереметьево? Только не говори, что меня.

– Знаешь Бориса Кесарева? – спросил хозяин, присаживаясь за стол.

– Кто же его не знает! Даже слышал, что ему разрешили вернуться на родину.

– Ага, – откликнулся Алексей на ироничную реплику. – Французские власти выписали ему one way ticket – билет в один конец. И вот вчера...

– Ладно, – недоверчиво протянул Сергей, перебивая собеседника. – Почему в таком случае в Шереметьево не поставили на карантин?

– Прилетел не он, а его суженая, Элеонора Савицкая.

Вчера она прятала свое лицо от видеокамер, однако все же дала возможность Щедрину удивиться, как последнему национал-большевику: неужели еврейки могут быть такими...

Она была красива: чуть навыкате темно-карие глаза, прямой нос, пухлые чувственные губы, смуглая кожа, красивые балетные руки. Каждая черта подчеркивала ее нацию.

Она не годилась в жены именно русскому, а поставь рядом того же Щедрина, получились бы “кукрыниксы”. Причем не в пользу последнего.

Алексей одной фразой выдал сразу две характеристики – на себя и Нору: “Такая на меня даже не посмотрит”. Хорошо еще, что два вчерашних мордоворота позволили хоть немного посмотреть на нее. “Все глядел бы, все глядел бы на нее б, на нее б...”

Щедрин пророчески подумал: узнает его при встрече Элеонора или нет? Наверняка узнает. Последнее время репортера стали узнавать даже наемные убийцы.

Алексея разбирало любопытство: с “заданием” прибыл в родные места Марковцев или действительно встряхнуться? И явился бы, знай он о том, что Шереметьево к его прибытию торжественно ощетинится видеокамерами?

Ясно одно: для Алексея в отличие от Марка попадание последнего в кадр было несомненной удачей. Для Марковцева же фортуна заключалась во встрече с журналистом: он нашел временное и, как оказалось, надежное убежище. Теперь неважно, что надежным его сделал сам гость, обнеся частоколом прозелитизма, доверия, симпатии и, в общем-то, страха – чего уж греха таить.

Щедрин не стал оборачиваться. Он отошел от дома на несколько десятков метров, но мог дать голову на отсечение, что Марк успел проделать лишь вдвое меньше. Хотя сам закрыл за хозяином дверь. Почему не покинул временное убежище первым? Не захотел отступать от правил, точнее, от нечаянно оброненной фразы о ключах? Вряд ли.

Первым делом Алексей решил реабилитироваться перед полковником Гришиным, предстать пред его очами в конторе, дожидаясь его как минимум с полчаса.

Его вчерашний репортаж из Шереметьево прошел в эфире с комментариями коллеги. “Никто не заметит подмены бойца”, – балагурил в редакторской машине Марковцев. Оператор буквально ржал над черными остротами Марка. Наивный; если бы он знал, кто сидит у него за спиной... Он до сих пор думает – турист. Который встретил в аэропорту своего давнего знакомого Лешу Щедрина и ни на какой эфир его не отпустит. Хлопал его по фактурным плечам: “Ну, спроси о моем первом чувстве на родной земле, о чем подумал, что сказал”.

Марковцев и поздоровался оригинально, протиснувшись на заднее сиденье “четверки”: “Приветствует вас избранная, подобно вам, церковь в Вавилоне и Марк, сын мой”.

Оператор подумал: нахватался в древней столице богов. Опять же не предполагая, что киллер больше года скрывался от правосудия в Свято-Петровом монастыре, что в Новоградской области, и даже был его настоятелем. И времени даром не терял. С монахами – бывшими офицерами спецназа – дырявил головы несговорчивым чиновникам и скупым бизнесменам.

Когда Марковцева осудили, за ним числилось около двух десятков хорошо бальзамированных трупов. Если бы Марк надумал посетить их на этом свете, то не ошибся бы, направив свои стопы к самым шикарным участкам столичных погостов. Они – самые счастливые из всех насильственно умерщвленных... “православным батюшкой”. Может, отец Сергий и не отпускал им грехи, нажимая на курок боготворимого им “вальтера”, но отпевал точно, мурлыча под нос любимую мелодию и оттягиваясь после удачно проведенной акции бокалом несравненного “Саперави”.

Когда “Опель” Щедрина со скоростью черепахи выехал с платной стоянки, Марковцев отдал распоряжение частнику:

– Поехали за этой машиной.

Водитель девятой модели “Жигулей” не стал обременять себя догадками и пристроился в хвост далеко не новой немецкой машине. Обычно он брал сто рублей в любой конец города, а этот клиент, видимо, привыкший командовать, выложил сотню долларов.

Марк умел вести слежку, этому его научили в ГРУ. Умел и определять за собой “хвост”. Чего нельзя было сказать о Щедрине. Когда “Опель” журналиста свернул с Пречистенки и остановился в начале Кропоткинского переулка, Марковцев скомандовал водителю проехать дальше и развернуться. “Девятка” заняла место напротив конторы по найму так, что водитель не имел возможности видеть иномарку и подъезд, возле которого она стала, для этого ему нужно было полуобернуться в кресле. Чего он, даже испытывая огромное любопытство, сделать не решался.

А Сергей имел отличный обзор, поглядывая через заднее стекло.

– Не торопишься? – спросил он хозяина “Жигулей”.

– Пока нет.

– Скажешь, когда сотня кончится. Урод, за которым ты ехал, спит с моей женой, – стандартно пояснил Марк. – Подождем, когда она подъедет.

Водитель пожал плечами: мне все равно.

Оказалось, Алексею необходимо было отдышаться, словно он толкал свой “Опель” от “Автозаводской”, а не сидел за рулем. Щедрин освободил иномарку от тяжести своего веса и протопал до лестницы. Обычно он открывал дверь своим ключом и на ощупь в темном коридоре включал свет. Сегодня полковник Гришин, явившийся в контору на полчаса раньше, освободил журналиста еще и от звонка на пульт вневедомственной охраны. Просматривает накопившиеся записи, угадал Алексей, подходя к двери секретной комнаты и почти полностью заграждая проем.

“Скотина!” – обругал он Гришина. Ни полкивка, ни полслова. Ни полпинка, в конце концов! Даже не спросил, почему буквально заказной репортаж прошел с комментариями другого журналиста. Но если бы узнал о вчерашней встрече Щедрина, мигом оторвал бы от кресла свою обтянутую джинсами задницу.

Наконец, как всегда буксуя, тот соизволил заговорить, подойдя к окну и поглядывая через приподнятую пластину жалюзи:

– Начинай п-принимать клиентов. Там подошли два человека. Со старшим поговори и отпускай, нам он п-по возрасту не подходит.

А Щедрин в это время прогонял в голове монолог:

“Вчера ко мне в редакторскую машину подсел один человек, сейчас он живет в моей квартире”.

Подъезд не походил на парадное даже самой вшивой редакции. Однако Алексей сказал, что поехал на работу, и надолго застрял в этой клоаке. Конечно, думал Сергей, решив пройти мимо подъезда, у журналиста найдется множество дел и вне стен редакции. Он остановился возле двух мужчин. Поглядывая то на часы, то на подъездную дверь, они вели разговор. Пришли не вместе, но в одно время и, скорее, по одному делу. Вначале их было трое, но один, старший, вскоре исчез в подъезде.

“Ни таблички, ни вывески”, – еще раз отметил Сергей, вытащив сигарету и попросив огоньку.

– Нашего полку прибыло. – Эти слова сказал парень лет тридцати. Как показалось Марковцеву, в его голосе прозвучали ревнивые ноты. – Сюда? – продолжил он, кивнув в полумрак подъезда с круто уходящей вверх лестницей.

– А что, нельзя? – спросил Марк. – Или я рылом не вышел?

– Да нет, дядя. Только, похоже, ты давненько оружия в руках не держал.

“Физиономист из него никудышный, – подытожил Сергей. – Однако что тут происходит? Прием в московскую гильдию киллеров? А Щедрин председательствующий? Если только в этой дыре одна контора”.

Марковцев не успел ответить. Сверху раздался грохот: обычно так в сердцах хлопают дверью. Затем послышались тяжелые шаги и довольно внятное басовитое бормотание:

“Два года... Два года...”

“Наверное, ему уже дали срок, – сострил Марк. – Пора линять отсюда”.

Из подъезда появился “столичный киллер” лет пятидесяти. Глядя мимо троицы, он продолжил убитым голосом:

– Два года... Два года, а?.. Да я любому салаге фору дам!

И пошел прочь.

– Чего это он? – спросил Сергей. И услышал уже из темноты подъезда:

– Не прошел отбор по возрасту.

– Тут, братишка, контора по найму в “частную армию”, – добавил молодой. – Говорят, за конкретную операцию в Афгане платят по тридцать тысяч баксов.

– Разбрасываются деньгами, – поддержал разговор Сергей. – А тут каждую копейку экономишь, каждую котлету пополам режешь.

– Давай познакомимся, – предложил парень. – Кто знает, может, через пару недель я стану твоим командиром. Меня зовут Алексеем. В Афгане и на Северном Кавказе меня знают под кличкой...

Все, с этого момента Алексея Резанова по кличке Резаный, страдающего словоблудием, остановить мог только станковый пулемет. Он разоткровенничался с незнакомым человеком, как с самым близким родственником. По его словам выходило, что он давно ищет работу в “горячих точках”, и вот настырного парня угораздило откликнуться на липовое объявление в “Комсомольской правде”.

– Натурально, я позвонил по номеру, объявленному в статье под названием “Работа для настоящих мужчин”. Еле-еле выговорил, попал ли я в Российско-американский добровольческий центр по борьбе с международным терроризмом. Мне ответили: мол, попал ты, парень, в самую что ни на есть “десятку”. “Что умеешь делать?” Я тут же раскинул на себя полный пасьянс: “Мне тридцать два года, шесть из них служил по контракту в спецназе ГРУ. Прошел весь Северный Кавказ”. И дальше. Выполнял спецзадания в Афганистане. Кабул и тамошний язык знаю от и до. Могу в считанные секунды сделать из компьютерной “мыши” мину, из системного блока – бомбу. Владею карате, джет-кун-до и прочими трудными словами. “Приходилось убивать?” – спрашивают. А я, еще не понимая, что надо мной издеваются, отрапортовал: “И стрелял, и резал, и душил!” – “Сколько денег хотите получить?” – “Сойдемся на пятерке в месяц”, – отвечаю.

Резаный хохотнул. И то была единственная пауза в его длиннющем монологе.

– Потом в той же газете появилось опровержение. Цель газетной “утки” – “выяснить, готовы ли профессионалы-наемники из России и СНГ снова повоевать в Афганистане – как на стороне талибов, так и в окопах Северного альянса”. Короче, я подвел итог: конец цитаты. На всякий пожарный случай запомнил фамилию того самого дежурного у телефонного аппарата, которому напрасно изливал свою боевую душу.

– Да, – улыбнулся Марковцев, – избавил ты себя от новой поговорки: “Вы прослушали четыре маленьких пьесы для фортепиано. Где вас черти носили?”

– Это еще не все, – сообщил Резаный. А Марк справедливо подумал: если этому парню вспороть живот, из него не кишки полезут, а слова. – Потом опубликовали звонки – обхохочешься. Мой тоже. – В восклицании легионера просквозила неприкрытая гордость: местная знаменитость, что ты! – Ну мой-то ладно, а вот один чудак спросил: “Что можете предложить?” Ему отвечают: “Войну в Афганистане”. Он: “Ну святое, блин, дело!” Другой, обеспеченный москвич, кажется, имеет свой мебельный комбинат, тоже решил в наемники податься. Ностальгия, говорит, заколебала, как вспомню Джелалабад... И вообще жизнь в Москве достала. А еще один подвизался воевать против американцев: “Дебил на дебиле”. Мне, говорит, любить их не за что. А ты воевал в Афгане? – без перехода спросил Резаный.

– Ага, – подтвердил Сергей. – 81 – 83-й. Сразу после училища. От Саланга и дальше.

– Дальше – это как? – не понял собеседник.

– До Анголы, – все так же туманно ответил Марковцев, познавший в свое время и жуткий холод Гиндукуша, и близость палящего зноя пустыни Намиб в Африке. – Так ты последний? Я за тобой. – И не удержался от похвалы: – Отличная агитационная работа, братишка.

17

Щедрин буквально обалдел, когда увидел шагнувшего в контору Марка. Журналисту хватило ума без лишних жестов остаться на месте. “Хотя бы предупредил...” – простонал Алексей. Видеокамера в секретной комнате снимала его побледневшее лицо, подрагивающие губы и руки. Вдобавок ко всему задрожал голос, когда Щедрин отвечал на приветствие незваного клиента:

– Добрый день.

Марковцев несколько секунд не отрывал взгляда от консультанта. Присев, выложил на стол пачку сигарет и зажигалку.

– Курите, – поспешно разрешил Щедрин, пододвинув на край стола керамическую пепельницу.

“Что делать?” – матерился про себя Алексей. Единственный выход – подгонять Марка под вербовку. И не дать вставить ни одного лишнего слова. Он уже намекнул, во всяком случае, постарался намекнуть Сергею об опасности, называя его на “вы”. Обалденный, конечно, маяк.

– Вы военный? Ищете работу по специальности?

– Бывший военный.

“Отличный ход!” – злился журналист, подумывая забраковать матерого диверсанта по возрасту. Полковник Гришин в соседней комнате сейчас внимательно всматривается в посетителя. И если не узнал его сразу, то узнает попозже. Знать бы, для каких целей он вербует наемников. А вдруг Марк подойдет для работы? О такой рыбе Гришин даже не мог мечтать. Всего репортер принял в конторе сто сорок восемь человек, Марковцев мог оказаться последним в списке.

Подавив волнение, Алексей не ко времени зашелестел страницами липового указа и, не поднимая головы, спросил:

– Давно ищете работу?

– Бросай валять дурака, Леша.

“Ну молодец!” – скрипнул зубами Щедрин, отчаянно думая, как остановить собеседника.

– Я-то думал... – усмехнулся Марк, невольно жалея Алексея Резанова, который во второй раз попался на журналистский трюк. – А тут, оказывается, дурилка... Делаешь репортаж?

Щедрин на автопилоте чуть не развел руками: “Новый проект, Сергей... Куда деваться?..”

– Давно приехал? – Щедрин продолжал гнуть свою линию, настраиваясь на вербовку. – Сколько мы с тобой не виделись? Два месяца? – Он чуть отвернул голову и многозначительно скосил глаза в сторону. И еще раз, мысленно переходя на грубость: “Следи за моими глазами, мудила!”

– Я прилетел, – пояснил Марковцев, принимая наконец-то навязываемую Щедриным игру. – Четыре хохла и сопливая шлюха, как в песне, лишили меня всех денег и дома. Сейчас без копейки, набрел вот на твою контору. Думал поправить материальное положение, поработать по... специальности, – многозначительно закончил Марк, припоминая бормотание Алексея.

Взгляд Сергея естественно ощупал все предметы в офисе. Над ним горела трехрожковая люстра, справа от двери стоял допотопный конторский шкаф со стеклянными дверцами и сдвинутыми наполовину занавесками изнутри; офисное оборудование резко контрастировало с обстановкой, напоминающей коммунальную. Ничего подозрительного. А там, куда указывали глаза Алексея, голая стена с зеркалом посередине. Зеркало. Только сейчас Марковцев обратил внимание на то, что зеркало висит слишком низко. Чтобы посмотреться в него, нужно присесть. И вообще, на такой высоте оно годилось лишь для того, чтобы посмотреть, застегнута ли ширинка.

И только сейчас Марк почувствовал на себе чей-то внимательный взгляд. Инстинкт сработал, но на сей раз поздновато.

– Вряд ли тебя устроит сумма – всего тридцать тысяч, – убедительно разочарованно сообщил журналист, дав посетителю оглядеться.

– Только не говори, что ты действительно набираешь легионеров.

– В том-то и дело, – Щедрин нервно побарабанил по столу, поерзал на стуле. – Я представляю консультационную фирму, головной офис находится в Германии...

Сейчас в конторе сложилась, по мнению журналиста, нестандартная ситуация, и Гришину пора бы вмешаться. Ключом стали слова Алексея не о легальности конторы, разумеется, а о намерениях ее учредителей. В противном случае Щедрин отфутболил бы Марка согласным кивком: “Дурилка – ты прав. Готовлю материал для репортажа”. Собственно, Алексей, работая теперь на два фронта и не зная, чью сторону принять, уже передал Гришину зашифрованное сообщение: мол, меня узнали, но человек стоящий. Ведь они с полковником прорабатывали подобные ситуации. Если кто-то из посетителей узнает в Щедрине журналиста, тот признается и делает виноватое лицо.

А Марк своим “несанкционированным вторжением” в контору вызвал на лице Алексея изумление и растерянность.

Щедрин надеялся и боялся одновременно, что в конце конторы откроется дверь, выпуская человека с военной, как и у Марковцева, выправкой, чем-то похожего на немца. Высокого блондина с правильными чертами лица. Левшу, носящего часы на правой руке. Нервного, с вечно подергивающимся веком.

Нет, он останется на месте, задавая очередной вопрос, подумал Алексей. Гришин – настоящий профи и постарается не шелохнуться в секретной комнате, дабы не выдать себя нечаянным шумом. Поскольку “маячок” от журналиста он принял и, как Марковцев, анализирует сложившуюся ситуацию.

Щедрин продолжал анкетирование:

– Почему вы ушли со службы?

– Времена поменялись. Я и раньше побеждал – но вот меня стали ненавидеть за мои победы. А когда мне случилось проиграть, надо мной посмеялись. Я просто снял погоны. Но форма осталась на мне по сей день. Правда, не так давно я отвечал на этот вопрос по-другому: я ушел не со службы, а с поля брани.

– Ваш военный профиль? – деловито опрашивал Щедрин. И Марк не мог не заметить, что Алексей успокоился. Почти успокоился.

– Диверсионно-разведывательные мероприятия.

– Звание, должность?

– Подполковник. Командир батальона. – Пока все шло нормально. Журналист не подал ни одного знака. А вот здесь, похоже, переборщил:

– Ну что ж, Сергей Максимович, считаю, вам повезло.

– Правда?.. Тогда почему мне невесело? – Сергей усмехнулся своим мыслям: “Если мне повезло при скрытом наблюдении на второй день побега, то, чтобы почувствовать себя неудачником, нужно позировать перед “волчком” в тюремной камере”.

А пока он отвечал по существу вопроса о профиле своей работы: захват, уничтожение самолетов, аэродромов и баз противника. Когда он проходил действительную военную службу, за диверсионные рейды с ним расплачивались усиленным пайком, досрочно присвоили звание подполковника. Левые же диверсионно-разведывательные операции оплачиваются очень высоко даже правительством.

Прежде чем ответить на деликатный вопрос о своей преступной деятельности, который, к удивлению Марковцева, журналист задал, и, следовательно, на него нужно было отвечать, он некоторое время не сводил глаз с Щедрина, гаранта честной игры. Пока неизвестно какой игры, но со стороны Щедрина – именно честной. Когда прозвучали “деяния Марка”, “убойные” статьи, по которым его осудили, его неплохая коллекция трупов, в конторе надолго повисла тишина. Которую нарушил все тот же Марковцев, только что не хлопнувший консультанта по плечу:

– Так что, Алексей Сергеевич, это тебе повезло сегодня. А теперь скажи, почему тебе так невесело?

Журналист опять зашелестел страницами, потом повернулся к монитору:

– На чье имя оформим страховку?

– Можно на твое, – пожал плечами клиент.

– Что, у вас нет близких? – Журналист называл Сергея то на “вы”, то на “ты”.

– Как нет и квартиры. Снимаю комнату в Черемушках. Про жену могу сказать, что она была.

– Развелись? – на автопилоте спросил Щедрин.

– Ага. Интересуешься почему?

Журналист ответил тем же неопределенным жестом:

мол, мне все равно.

– Пока моя жена любила домашних животных, мы были вместе, – в своей обычной манере пояснил Сергей. – Когда ей стали нравиться дикие – мы расстались. Не знаю, может, ее пристрастия снова поменялись и ей опять нужен домашний зверь, но я-то стал диким и вряд ли поменяюсь до конца жизни.

Марк улыбнулся:

– Ладно, не обращай внимания, это я жлобствую так. Злые мысли вслух.

18

Сегодня полковник Гришин остался в конторе дольше обычного. Уже в третий раз он просматривает запись беседы с Марковцевым и часто курит, подвергая анализу каждый жест, каждое слово именитого клиента. И сколько ни задавал себе наводящих вопросов, находил ответы в подтексте высказываний Марка.

Работая в УРПО и УБТ, Гришин в качестве пособия и поучительной истории перечитывал дело по “Группе “Щит” и знал о подполковнике Марковцеве достаточно, чтобы ответить себе на один вопрос, на который Сергей ответа не дал: его всегда привлекали масштабные мероприятия. По сути он, конечно, не одиночка – влияние профессии военного. Но вот лидер ли он по природе? – спрашивал себя полковник. Если отталкиваться не от природы в целом, а от последнего звания Марковцева – да.

Вот сейчас Гришин мог припомнить, в частности, побег Марковцева из колонии строгого режима, где ему было сделано предложение поработать на секретный отдел ФСБ. Предложение, прозвучавшее от агента по спецпоручениям, несло в себе ограниченную свободу клиента: он оказывается на воле и не числится в розыске. Марк все сделал по-своему, но не нарушил условий сделки. Он оказался на свободе таким образом, что к этому не приложил руку профильный отдел ФСБ и его не объявили в розыск. Долгожданная свобода; спрашивается, чего еще надо? Но Марк на следующий же день после побега явился в отдел управления военной контрразведки ФСБ. Зачем залез в кабалу? Выходит, лидер он только отчасти? Ему показалось интересней работать в коллективе, как он привык?

Нет, дело не в привычке. Но как найти объяснение череде преступлений, где Марковцев выступает то от лица спецслужб, то по своей инициативе? Вот как сейчас. Можно сравнить разве что с очередным отпуском – поработал на контору, “отдохнул” на себя. И снова все повторилось.

Гришин мог привести тому немало примеров, что случай ищет таких, как бывший подполковник спецназа Марковцев. Он привычно набросал в голове важные вехи в жизни Сергея Максимовича. Служба в рядах Вооруженных сил и руководство группой особого резерва в криминальной организации “Группа “Щит”. Работа на ФСБ и военную разведку в одном деле – и снова личная инициатива, доведшая до захвата пассажирского самолета.

В этот неполный список как-то привычно ложился сегодняшний визит Марковцева. Во всяком случае, ничего не удивило, разве что первые минуты, которые вобрали в себя все: подозрение, недоумение, желание распахнуть входную дверь и посмотреть, нет ли кого за ней, а потом сблизиться с Марком и распахнуть его душу: что там? Не карман, в котором действительно могло не оказаться приличной суммы.

И снова пленка зашуршала в видеомагнитофоне.

“Я и раньше побеждал – но вот меня стали ненавидеть за мои победы”. Все правильно. Не прав Марк в одном: время неизменно, просто поменялось его качество. Подтверждение тому его следующие слова: “А когда мне случилось проиграть, надо мной посмеялись”. Он просто снял погоны? Не верится. Он вырвал их с корнем, прихватывая значительную часть себя. А форма осталась на нем по сей день. И это верно. Как верно другое: Сергей раскачивался по жизни, как если бы ему давали пощечины – то слева, то справа. Поступал по-библейски, подставляя вторую щеку? Да, но в промежутках отвечая на удары. Все правильно, ведь в Библии этот важный момент опущен. Обмен ударами – тактика тяжеловесов.

Гришин устало улыбнулся... и снова перемотал пленку на начало. Он умел смотреть и видеть, что осталось за кадром, умел слушать и делать выводы. Он был настоящим профи.

Вот внезапно побледнело лицо журналиста, словно он увидел воскресшую тещу, задрожали губы и щеки, руки, завибрировал голос. Испуг журналиста был настолько очевиден, что больших доказательств случайности встречи не требовалось. И чуть было не испортил все дело, бросив взгляд в сторону скрытой комнаты! Хорошо, хоть не постучал и не спросил, что ему делать дальше. Взял себя в руки. Молодец.

Гришин нахмурился – он всегда начинал хмуриться в этом месте. Что-то искусственное проскользнуло в голосе Марка: “Только не говори, что ты действительно набираешь легионеров”.

Вот с этого момента что-то пошло не так. Гришин знал причину, но она не могла удовлетворить его на сто процентов. А ему необходимы все двести. Марковцев верит в указ, липовый указ, вот в чем дело. Объяснение скрывалось в самом полковнике ФСБ, в его личном проекте: он знал, что все это лапша на уши, поэтому не доверял. Чисто психологический момент, который можно и опустить, порадовавшись победе, но полковник имел дело с не менее опытным... противником? – вдруг коснулась головы холодное откровение.

А как вел себя Щедрин?.. Умело, очень умело убеждал в подлинности безупречно составленного указа, содержавшего в себе специфические термины, информацию, перспективы, историю, даты, цифры и так далее. Убеждал в реальности происходящего.

И Гришин нашел ответ, который так долго не давался ему в руки. Щедрин консультировал Марка и становился его поручителем. Образно: журналист вешал на область сердца флуоресцентную мишень, видимую и днем и ночью. В случае обмана Марковцев влепит ему в самое “яблочко” свинцового червя. Алексей боялся Марковцева и не стал бы ломать комедию, а согласно кивнул: “Да, ты прав, Сергей. Собираю материал для репортажа”.

И другое откровение, которое не особо задело полковника: Щедрин частично раскусил “в чем триллер” с наймом легионеров, но в опасной ситуации счел за благо искать защиту у полковника службы безопасности. Правильный выбор. Плохо бы ему пришлось, поступи он наоборот.

Пошел двенадцатый час ночи, а Гришин не спешил домой. Больше того: дома, уединившись в комнате, он еще раз просмотрит запись. А пока он принял своеобразный допинг: в очередной раз прочитал указ ООН и не нашел в нем ничего подозрительного. Все составлено так грамотно и на злобу дня, что впору выносить документ на одобрение в Государственную думу в первом и последнем чтении.

Единственное, что не удовлетворило полковника, – это отказ Марка дать сведения о своих близких. Однако он принял образную отповедь журналисту, но взял за основу тот факт, что Марк – клиент особый и подход к нему должен отличаться специфичностью. Он не такой, как пять легионеров, на которых остановил свой выбор Гришин. Может, теперь есть смысл подобрать команду под Марка? Вычеркнуть из списка одних и занести в него других?

“Подумать”. Полковник сделал заметку в памяти и вынул из видеомагнитофона нагревшуюся за долгое время просмотра кассету.

Он понял также еще одну вещь: работа пусть не вступала в новую фазу, но приобретала качественность. Положа руку на сердце, Гришин не надеялся заполучить профессионала такого уровня.

Но куда деть поспешность, с которой, едва за Марком закрылась дверь конторы, Гришин предстал перед журналистом:

– Скажи ему, что он мне нужен. Назови ему мое звание и должность. Пусть не беспокоится – слово офицера. Не телись, а то он уйдет.

Казалось, после этих слов размышления полковника ФСБ были лишними. Но это только на первый взгляд. Он и сам мог задержать Сергея, но, честно говоря, не был готов к разговору. Лишь тщательно проанализировав ситуацию, к утру следующего дня знал, как и с чего начать беседу с бывшим подполковником спецназа.

19

Щедрин проживал на улице Мастеркова, неподалеку от станции метро “Автозаводская”. Поставив свой недорогой “Опель Вектра” на платной автостоянке, расположенной на Ленинской слободе, к дому он подходил, соблюдая величайшую осторожность. Только бы не задрожали и не сорвались пальцы с двух кнопок кодового замка. Неудачную попытку открыть подъездную дверь Марк впоследствии мог расценить как шанс избавиться от опасного квартиранта.

Марку следовало бы чуть усложнить работу сожителя: сразу открыл дверь – все нормально. Со второй попытки – предчувствия. С третьей – полный атас.

Интересно, откуда он наблюдает?

Алексей, не поворачивая головы, ощупал глазами весь двор. У подъездной двери поставил к ногам увесистые полиэтиленовые пакеты со снедью и, прицелившись, нажал на клавиши. Замок щелкнул, и дверь сама чуть подалась вперед.

Щедрин жил на четвертом этаже и всегда пользовался лифтом. В этот раз обстоятельства понудили его подняться на своих двоих, чтобы дать Марку возможность покинуть наблюдательный пункт, войти в подъезд следом и догнать на лифте.

Круто. Захватывающе.

Запасного комплекта ключей у журналиста не было.

Он остановился у двери своей квартиры, чувствуя себя полным идиотом. Если кто-то из соседей прильнул сейчас к своему “глазку”, решит: окончательно ожирел, даже дверь с ходу открыть не может, замучила одышка.

А Марк просто обязан прийти, поскольку должен понимать, что искать его у журналиста не хватит ума даже у десятка Гришиных.

А пока Алексей продолжал стоять, пялясь в “глазок”. Который вдруг заслонила чья-то тень, и дверь распахнулась.

– Привет! – поздоровался Марк.

– Привет! – вздрогнул Алексей.

– Заходи. Только разуйся, я в твоей берлоге влажную уборку сделал. И не обижайся: я пошутил. Хотя мне хотелось выйти и посмотреть, как ты ломаешь пальцы о кодовый замок.

Сергей не стал есть, придержавшись правила: на сытый желудок и мысли приходят сытые, ленивые. Он прошел в комнату, прилег на диване с сигаретой, расположив на груди тяжелую стеклянную пепельницу, и позвал журналиста.

Марковцев отметил, что Щедрин не похож на репортера, скорее – на редактора. Его речь была связной, плавной, чуть ироничной – это в отличие от косноязычных, как правило, корреспондентов, акающих и мыкающих через слово.

Алексей передал гостю копию липового указа ООН и пояснил:

– Полковник Гришин, давший тебе слово офицера, окрестил эту идею как социологический опрос определенного контингента граждан России...

Сергей слушал Щедрина, не отрываясь от чтения указа. И поверил бы в его подлинность, если бы не знал обратного. “Социологический опрос определенного контингента граждан России” с большой точностью позволял определить назначение указа. И подтверждалось это привлечением к делу компетентного специалиста из компетентных же органов.

Когда требуется подобрать исполнителей на стороне, спецслужбы всегда изобретают что-либо изощренное. Эта идея, скрещенная с журналистским проектом, виделась Сергею верхом изобретательности. Набирая команду военных специалистов, кулак, способный выполнить любое задание, полковник Гришин учел все. Вербовку наемников можно представить и как подражание “Комсомольской правде”, давшей объявление о вербовке наемников в “частную армию”, и как собственный проект. А в случае посещения конторы казенным лицом найдется оправдание: мол, готовится сюжет о том, как легко, порой бездумно наши военные соглашаются на участие в сомнительных предприятиях. Скорее всего, журналист Щедрин и есть прикрытие для аферы Гришина. Он же посредник, убрать которого проще простого. Ловко, ничего не скажешь.

И вот еще о чем подумал Марк. Все темные дела, связанные с нелегальной активизацией бойцов спецназа, в первую очередь отрабатываются спецслужбами на предмет организации покушения на главу государства. Что уже имело место.

– Разобрался, что замышляет ФСБ? – спросил Сергей.

– Поначалу я думал, что таким методом комитетчики решили выявить бывших военных, на которых висят преступления. Но, во-первых, ведется скрытая съемка. Во-вторых, скрупулезное анкетирование клиентов. В-третьих, тщательно подготовленный указ.

– Сколько времени ты работаешь на Гришина?

– Месяц примерно. В редакции мне дали полтора. Я не стал раскрывать, над чем работаю, однако заверил, что по истечении сорока пяти дней предоставлю сенсационный материал. Собственно сенсация – это документально зафиксированные данные социологического опроса бывших военных. Представляешь, на экране десятки желающих пролить кровь. Они рассказывают о себе, правда чередуется с откровенной ложью – когда нужно превысить свою значимость и быть уверенным, что тебя примут в “армию”. Десятки непростых жизней, судеб, историй.

– А как же Савицкая? – спросил Сергей. – Ее ты тоже встречал по заданию Гришина?

– В том-то и дело. И я подумал: может, набор легионеров связан с Кесаревым?

В другое время и в другой обстановке Марк сказал бы, что его осенило, однако спокойный говор журналиста и какая-то ленивая обстановка в его квартире навеяли иное определение. Он просто подумал, что если работа смычки Гришин – Щедрин не связана с беглым предпринимателем, то ее можно искусственно связать.

Не заглядывая в карман, Марк мог точно сказать, какой суммой располагает, и прикинуть, на сколько хватит ему этих денег. Он прибыл на родину по двум причинам: любая другая европейская страна, где Интерпол действительно работал, встретила бы Марка негостеприимно; а в России найти работу проще: предложить свои высокооплачиваемые услуги или осуществить личный проект.

– Смотрел “Звездные войны”? – неожиданно спросил Щедрин.

– Ну?

– Так вот: “Ты – моя последняя надежда, Оби Ван Кеноби”. Я боюсь Гришина. Я в таком положении, что мне не у кого просить помощи. Чувствую, как только Гришин закроет контору, оставит в ней меня, дохлого.

– Почему ты согласился работать на него? У полковника есть что-то на тебя?

– Ничего. Меня даже шантажировать нечем. Детей нет, бывшая жена вышла за мента, дура. Мне действительно показалась интересной идея Гришина. По большому счету он молча обрабатывал меня, давал увязнуть поглубже. А захлебнусь тогда, когда узнаю цель.

– Жертву.

– Ну жертву, какая разница?

– Не вяжется, – заметил Марк. – Ты понимаешь, что тебя втягивают в нехорошее мероприятие, но продолжаешь думать над гуманным методом ФСБ, которая решила выявить преступников из бывших военных. – Сергей нашел ответ на этот вопрос и сам же ответил на него: – Себя успокаивал?

– Да, – признался Алексей.

– Завтра загляни в автосалон, – закруглился Марк. – Меня устроит “Ауди-А6” в пределах двадцати тысяч. Цвет черный или темно-синий. Подберешь, оформи на себя и выпиши доверенность на имя Земскова Сергея Михайловича.

Как и Гришин, Марковцев провел эту ночь без сна. А утром раздался телефонный звонок, и хозяин квартиры, клятвенно приложив руку к сердцу, а другой рукой зажав трубку, горячо зашептал:

– Тебя. Гришин. Откуда он узнал?.. Клянусь, Сергей!..

– Все нормально – это же не звонок в дверь. Дай трубку, ты ни в чем не виноват.

Марк впервые услышал густой бас полковника ФСБ:

– Сергей, мы стоим друг друга, нам нужно поговорить. П-подъезжай в контору, я жду тебя.

Глава 8

Честь и совесть

“Верховный суд России признал недействительными отдельные пункты приказа министра обороны о секретных документах, а именно – приказ № 055 “О государственной тайне” от 10 августа 1996 г. Этим документом был введен в действие “Перечень сведений, подлежащих засекречиванию в Вооруженных силах РФ”. (...) Минобороны должно либо опубликовать перечень сведений, подлежащих засекречиванию, либо разработать принципиально иные способы борьбы с разглашением секретной информации”.

20

1 декабря, суббота

Вот уже больше часа Марковцев слушает полковника и изредка качает головой, называя его про себя бунтарем. Он соглашается с ним и в то же время отказывается понимать. Да, они, как правильно заметил Николай, стоили друг друга, но еще больше дополняли. Даже внешне. Марк пришел к выводу, что, если сделать портретный снимок, Гришин будет выглядеть на фото негативом: светлые волосы с проседью, пронзительные светло-голубые глаза.

Как негатив, что подтверждалось в отношении Николая к родной организации.

Точно дополняли. Ибо один планировал то, что по силам другому.

И даже если бы в контору по найму обратились все военные Вооруженных сил, полковник отдал бы предпочтение именно Сергею Марковцеву. А причины все те же, свитые из размышлений Николая над судьбой и характером этого противоречивого человека. Действительно, без характера, а еще больше без судьбы, которая исхлестала бы вожжами, о любых навыках, тем более военных, говорить сомнительно.

Николай психологически точно составил липовый указ, делая упор на профи с криминальным прошлым. Надеясь на прощение, которое к тому же хорошо оплачивается, они выполнили бы любой приказ полковника ФСБ. А отказникам Гришин мог поставить жесткие условия: “Вы будете делать все, что я скажу. В противном случае вы никогда больше не увидите своих близких”. Или поступить по-другому, делая упор на прошлое легионеров, которое ничем не отличается от их настоящего и будущего: как были они преступниками, так и останутся. Опять же, сменив тон, мог добавить: мол, я предлагаю деньги, и скажите спасибо, что вы имеете возможность беседовать со мной, а не со следователем в камере для допросов. И еще одно спасибо за то, что после теракта вы можете разлететься ко всем чертям.

Все желающие попасть в легионеры указывали в страховке самых близких родственников и их адреса. Страховка несла в себе двойной смысл, она усыпляла бдительность, заставляя и дальше верить, она же – тонкий и хорошо продуманный ход начальника отдела спецпрограмм. Кнут и пряник. И этот момент ускользнул от внимания Марковцева.

Гришин был ограничен в деньгах и отбирал легионеров из негодяев – определение полковника, – которые не были в ладу с законом. Это “честным” можно и нужно платить за работу, а негодяи отработают бесплатно.

– Ты правильно замыслил, Николай, – нарушил долгое молчание Марковцев, приметивший, что полковник в разговоре даже не пытался делать упор на человеческие качества, а просто говорил с ним открыто. – Замыслил правильно, только потерял бы в качестве. Негодяй негодяю рознь. В самый ответственный момент такой может наплевать на свою мать, сестру или жену. Я знал таких, поверь мне. Их бы проверить друзьями, но вот вопрос: есть ли друзья у негодяев?

Гришин промолчал. Он только поводил жилистой шеей: судя по всему, ворот явно нового шерстяного свитера доставлял ему неудобства. Мелочь на фоне массы неприятностей, которые грозили бунтарю. Если на Лубянке пронюхают о его инициативе, ему не жить. ФСБ готовила выдачу интернациональной террористической группы, а Гришин делал все, чтобы террористы не добрались даже до аэропорта. Божеские дела он решал дьявольскими методами.

Он не сказал прямо о том, что в развале дела по группе подрывников есть и его вина, однако болезненный корень ее обозначился в самом начале его повествования. Ему бы не следовало в далеком 1996 году браться за грязную работу по выкупу заложников, но как не выполнить приказ? Вот где корень зла.

Марк искренне удивлялся этому человеку и не решался спросить в лоб: “Коля, а кто-то из твоих родственников или друзей не погиб при взрыве, подготовленном диверсионной группой, за которую ты “хлопочешь”?”

Не спросил. Обидел бы? Дело не в этом, а в другом; Марковцев знал общий ответ: погибли люди, сотни людей. Может, оттого он общий? В корне – да. Но не обидный. И здесь круг замыкался.

– Мы напали на след п-подрывников два года назад, – продолжал Гришин. – Ты должен был слышать о 12-й бригаде Закавказского военного округа.

Марковцев покивал: одна из бригад спецназа почившего Советского Союза. Поминки получились невеселыми: пять сухопутных и одна флотская бригады отошли к отделившимся республикам, три расформировали. А из четырех оставшихся две были переданы из ГРУ в ВДВ.

– 12-я бригада дислоцировалась в Грузии, в городе Лагадехи, – продолжал Николай. – Расформирование планировали закончить к концу 1992 года и доставить вооружение в Вазиани, на склады Закавказской группы войск России. На то имелось письменное распоряжение председателя Вооруженных сил Грузии и министра обороны Китовани. Однако грузовики с оружием были блокированы грузинскими военными. Выяснилось, что министр обороны Грузии отменил распоряжение о вывозе вооружения. 10 января на территорию городка вошли больше сотни сотрудников службы безопасности, Минобороны Грузии и пограничники грузинского батальона на бронетехнике. А перед этим люди из госбезопасности Грузии захватили в Лагадехи около пятидесяти человек в заложники: российские офицеры и их семьи. Если не выдадут вооружение, заявили грузины, заложники будут расстреляны.

На складах ничего не осталось, все разграбили. Что-то отошло грузинской армии, что-то пограничникам, остальное забрала служба госбезопасности. И вот два года назад “заговорили” мины, состоявшие на вооружении бригады спецназа. Хотя нет, еще раньше на территории Чечни у боевиков и в схронах обнаружили автоматы бригады. В Ингушетии рванула “МОН-100” мощная противопехотная мина.

Машина еще не въехала в Карабулак, а полковник Гришин уже возненавидел ингушский город. Дорога лежала через лагерь чеченских переселенцев “Барт”. Жара, солнце палит как в последний раз, словно отыгрывается и на чеченских беженцах, и на российских офицерах службы безопасности. Окна в машине не закроешь, задохнешься, а с опущенными стеклами тоже невозможно дышать. Будто проезжаешь мимо птицефабрики: вонища, гам, толкотня, голова кругом.

– Гони! – Николай даже не тронул, а толкнул в плечо водителя легковушки. Крикнул таким страшным голосом, словно все переселенцы, приготовившись как на старте, вот-вот рванут за “Волгой”. Тысячная необузданная толпа, что может быть хуже? Толпа, которая, словами одной чеченки, только “пьет, жрет, срет и на диване валяется”. Срет на улице или в “картонных” нужниках, которые и распространяли на всю округу нестерпимое зловоние.

– Как же они живут здесь? – через носовой платок спросил Николай.

Водитель, ингуш по национальности, которому такое соседство было не в радость, промолчал. И полковник до самого отдела ФСБ не проронил ни слова.

“Контора” находилась в квартире на первом этаже жилого дома. Гришин постучал в дверь и услышал из-за двери приглушенный голос:

– Кто там?

Николай переглянулся с напарником: нормально. А что будет, если не ответить?

– Свои! Открывай!

Тишина.

– Может, пароль назвать? – подал идею товарищ Гришина, майор ФСБ, развязный малый. – Типа: “Вам унитаз нужен? Был нужен, да уже взяли. Может, и я на что сгожусь?..”

– Хватит! – перебил его полковник. – Открывай, едрена мать!

И только после этого дверь открылась.

– Чего вы тут заперлись? – Гришин, отстранив плечом местного комитетчика, прошел в контору и огляделся. Прокуренная до невозможности квартира с решетками на окнах, в середине большой комнаты два спаренных стола и десяток стульев, еще один стол слева от двери, на нем пожелтевшее компьютерное оборудование и пишущая машинка. “На случай отключения электричества”, – с первого раза угадал Николай.

Он приехал в двухдневную командировку и сразу решил выяснить, где будет ночевать.

– А в маленькой комнате, – объяснил эфэсбэшник Сулейманов. – Там кровать, три дивана.

– Там сколько диванов?! – Николай прошел в комнату. “Мама!” Пройти негде. На одном диване валяются два “Калашниковых”, другой застелен простыней, которой, судя по всему, протирают оружие.

– Мы сменим белье, товарищ полковник.

– Не надо. Все равно я не усну. Буду работать! – твердо решил москвич.

Он приехал по факту подготовки теракта. На одной из улиц Карабулака, напротив школы, была обнаружена легковая машина с “МОН-100” на заднем сиденье. Взрыв в первый учебный день не прогремел по причине неисправности инициатора взрыва. Именно армейское взрывное устройство подбросило Николая там, в Москве, а приземлился он в Ингушетии. По самопалам разбираются на местах, часто своими силами.

– Так, давай все по порядку: что, где, когда? Потом на мину взгляну.

– Ее в ГОВД забрали, – сообщил Сулейманов.

– Зачем отдал?!

– Сказали, на время.

– Поносить, да?

Гришин поехал осматривать место происшествия. На комиссию не похоже, но у школы собрались представители администрации, МВД, СКВО и ФСБ – офицеры старшего состава. С одной стороны, надо привлечь внимание подрывников, возможно, еще не покинувших Карабулак: теракт не прошел, и силовые структуры одинаково оперативно реагируют на провокации как на местах, так и в центре: неукоснительно исполняющаяся традиция. Еще одна традиция, которую Гришин, как профессионал, отметал напрочь: громко объявлять о своих нечастых успехах. А ведь это один из признаков слабой работы спецслужб или провал в работе.

Он вносил предложение и серьезно работал на задачу привлечения к ликвидации главарей чеченских бандформирований их кровников из Дагестана, Ингушетии, Северной Осетии. Ведь они мстят согласно своим старым традициям, убивая всех родственников врага. Десяток таких случаев, и на Северном Кавказе поубавилось бы взрывов и нападений. Пусть террорист говорит, что идет убивать за веру, это его дело, но вот прицепом он прихватывает в могилу свою многочисленную родню. А спецслужбам всего-то и надо – назвать имя бандита и на минуту закрыть глаза.

Выставили оцепление, милиция тщательно осмотрела район вокруг школы: часто небольшой искусственный шум становится инициатором огромного взрыва. Следственная бодяга: где что стояло, в какое время, кто обнаружил. Местный майор милиции громко шепнул: дескать, из лагеря переселенцев, пронюхав о сборище начальствующих силовиков, потянулись чеченки с детьми. Так, надо закруглять, заторопился Николай. Все равно он ничего не сможет сделать, только послушает жалобы, которые бесполезно переносить на бумагу и пулять ее выше по инстанции, ламентации тут не прекращаются ни на секунду.

В школе загремел допотопный школьный звонок, который неосознанно напомнил полковнику пишущую машинку в местном отделении ФСБ: нет света. Бронзовый звук колокольчика еще стоял в ушах, а школьный двор начали заполнять карабулакские школьники. Милиционер преградил дорогу и направлял детей по тротуару, вдоль невысокого кустарника. За ним странное в самом начале осени зрелище: зеленая трава, местами пестреющая желтоголовыми ромашками, цветы пошли вроде как по второму разу. Полковник обратил на них внимание только потому, что там проходили школьники, все разного возраста – от пятнадцати и совсем маленькие, и разной национальности: ингуши, грузины, русские, дагестанцы, кто с ранцами, а кто с папками.

И вдруг глаза резануло яркой вспышкой. Тут же раздался хлопок – громкий, но не оглушительный. Мозг сработал моментально: взрыв. Но не сильный. Только грохот порой вовсе не показатель.

Этот день полковник Гришин запомнил на всю жизнь. С этого дня он начал заикаться, каждую ночь просыпался в холодном поту и с широко открытыми безумными глазами. Он всегда будет стремиться представить не разбросанные тела школьников, а стройный ряд, переходящий дорогу. Представлять то, чего не было на самом деле. Отчего-то в его представлении дети были в пионерских галстуках, белых рубашках, с ранцами за спиной. Они идут парами, держась за руки, мальчик и девочка. Впереди учительница, у нее в руках красный флажок, которым она останавливает машины.

Их было около двадцати, они лежали на дороге. Некоторых взрывной волной отбросило за бордюр, к невысокой плотной стене кустов. Стояла дикая тишина. Те, кто был еще жив, беззвучно открывали рты, поворачивали головы. На самом деле крик стоял страшный. Вопила, в кровь царапая щеки, ингушская женщина, ей вторила молодая пара, будто наткнувшаяся на изуродованные тела и застывшая в шаге от крайнего. Крики раздавались из окон домов, их старались перекричать сработавшие от детонации сигнализации автомашин.

Не приведи господь увидеть кому-нибудь обезглавленного ребенка, ребенка, у которого одна половина лица черная, а вторая отсутствует. Николая бог не пожалел. Он смотрел и не мог оторвать взгляд сначала от девочки, в гольфах которой пульсировала жуткая смесь, потом от обезглавленного малыша...

– Террористы всегда использовали т-только эти типы взрывных устройств: “МОН-100” или “МОН-50”. Они считаются оборонительным оружием и лет десять назад были на вооружении только в спецвойсках и разведшколах. В тот раз подрывники оставили мину не в машине, а прикопали в кустах. Сверху п-положили полиэтиленовый пакет с монетами и мелкими шурупами для усиления поражающего действия. Все школьники были буквально изрешечены. И не остановились на этом. Через полчаса сработала точно такая же мина в одной из палаток лагеря переселенцев. Десять человек погибли. Сулейманов сказал мне: “Уезжай. Это тебя так встречают”. Сказал так потому, что давно был напуган, спал с “калашом” на груди. Только от мины автомат не спасет.

– Взорвалась мина, которую отдали в милицию? – спросил Сергей.

– Нет, ту мы забрали потом. У подрывников, которых мы долго искали, было, по нашим подсчетам, около тридцати мин. И следы вели в Грузию. Долго работали в этом направлении, пока не вышли на двух офицеров грузинской госбезопасности. Один из них принимал личное участие в захвате заложников в Лагадехи. Подключили к работе агентуру, контрразведку, по командировочным предписаниям, авиа– и железнодорожным билетам отследили карту его передвижений, потом определили второго. Вычислили их базу в Питере и взяли уже пятерых членов банды. При обыске обнаружили удостоверения сотрудников ФСБ и МВД, бланки командировочных, специальных пропусков, печати воинских частей. Нашли неопровержимые улики, доказывающие их причастность к взрыву колонны спецназа в Чечне.

Полковник нервными длинными пальцами вытащил из пачки сигарету и прикурил.

– Д-два года работы. И раз в два месяца гремел взрыв. Я думал, с ума сойду, – честно, чувствовал вину. Не мог работать спокойно, потому что видел последствия взрыва. Меня отстранили потом от ведения этого дела, которое хотят развалить. Опять же на мне клин сошелся, как будто я п-проклятый. Моими руками закрывают. Только за то, что я выполнял приказы. И вот я сказал себе: “Х-хрен они его закроют”. Потом поправился: “Хотите, чтобы я его закрыл, я закрою”. И начал подбирать исполнителей.

Марк долго молчал, изредка поглядывая на Николая. В голове его вертелись слова, которые собеседник так и не сказал. Он думал о целях и методах. На одной чаше весов цель, а на другой – способ ее достижения. Набирая диверсантов, Гришин ставил цель чисто террористического акта: в столице на многолюдной улице или у ворот Лефортово – не так важно. Диверсант и террорист – две большие разницы.

– Запомни, – сказал Марковцев, – бандитов нужно глушить в их гнезде, на их территории, это мое глубокое убеждение. Если бы я, бывший командир диверсионного подразделения, разрабатывал эту операцию, то держал бы в уме страну противника.

Сергей чуть помолчал. Кривая снова выводила его на знакомое до боли место. А он не противился, нарезая круги, потому что знал правило: выход с кривой только на обочину. Он даже не прикидывал тот вариант, при котором мог помочь Гришину полезным советом. Полковник избрал принцип пехоты: “Делай, как я сказал”. И даже физически не мог принять другую, самую верную в его деле позицию: “Делай, как я”. И Марк, частенько бравший на вооружение и ту и другую точку зрения, веско изрек:

– Банду нужно ликвидировать на территории Грузии, на аэродроме или в аэропорту. Там, куда доставят подрывников.

– Все так, – ответил Гришин, – но у нас нет двух вещей для этого: больших денег на вооружение и надежной “крыши” для п-поддержки операции. Сто с небольшим тысяч долларов – это все, чем я располагаю.

Марк успокаивающе поднял руку:

– Деньги будут.

– Г-грохнуть кого-нибудь хочешь? – с наивной прямотой спросил Гришин.

Сергей улыбнулся:

– Есть одна мыслишка заработать пару-тройку миллионов. Нет худа без добра, Николай. Еще вчера я подумал о Борисе Косареве. Стоит назвать предстоящую операцию “Кесарево сечение”. Думаю, дней за пять управлюсь. Поможешь?

– Чем?

– Я все скажу. Кстати, зачем Щедрин наезжал на Савицкую в Шереметьево?

– Отрабатываю перед Латыниным. Так, мелочь. Даю п-понять Кесареву, что о нем здесь не забывают ни на минуту.

– Нам это на руку. Даю слово: не позже чем через неделю мы сможем нанять лучших из лучших. А про негодяев забудем.

Гришин покачал головой, не соглашаясь с Марком: его он вряд ли забудет.

А Марковцев думал о второй составляющей – “крыше”. Похоже, он знал человека, который мог обеспечить поддержку. Этот человек возглавлял организацию, которая насчитывает больше двадцати подразделений, включая вспомогательные управления и отделы, единственное в России ведомство, ведущее космическую разведку с использованием орбитальной группировки искусственных спутников Земли. Организация, структура которой не изменялась с советских времен, где никогда не было своей пресс-службы, лишь управление информационной службы и отдел рассылки информации.

Марк знал человека, возглавляющего этот могущественный и таинственный “орден”, но выйти на него было практически невозможно, – хотя несколько адресов этой организации, главный комплекс зданий которой располагался на территории Центрального аэродрома – бывшем Ходынском поле, подполковник мог перечислить без труда. Но самый известный адрес: Хорошевское шоссе, 76, район метро “Полежаевская”. Несмотря на обилие адресов, гораздо проще добиться аудиенции у президента страны. Но Сергей имел точные сведения о том, где работает один из родственников его старого знакомого.

Через минуту полковник Гришин отрывисто повторил вслед за Марком:

– Крамской. “Рособоронэкспорт”. З-запомнил. Узнаю.

– А после постарайся забыть.

Глава 9

“Кесарево сечение”

“В 7932 г. в Чечне, в районе Беной, началось восстание, которое было подавлено через неделю”.

“В Чечне (Шатой и Итум-Кале) в 1942 г. поднял мятеж бывший прокурор Чечено-Ингушетии Майрбек Шерипов, вступивший в альянс с бандой Хасана Исраилова. Были созданы объединенный штаб и повстанческое правительство, принимается воззвание, в котором говорилось, что кавказские народы ожидают прихода немцев и окажут им гостеприимство взамен на признание независимости Кавказа”.

21

2 декабря, воскресенье

Новый вид деятельности, тесно переплетающийся со старым, но сулящий отнюдь не радужные перспективы, отразился и на внутреннем мире Щедрина, и на внешнем. Вот уже три дня Алексей пренебрегает бритвой. Острый подбородок его черен, зато пара щек, мясистых, лишенных природной растительности, цветом и фактурой походят на шкуру опаленного поросенка.

Для своих поступков Алексей никогда не искал оправданий. Как ни странно, выбирал из тех, что выдвигали коллеги по работе. Будто освобождал свою драгоценную память от ненужных анализов.

После встречи с Марковцевым его память стала походить на компьютерную – верхнюю и нижнюю; такое же разделение произошло и с совестью журналиста. В нижнюю он загонял все, что касалось его отношений с Марком, где последний проходил как киллер. Однако и в верхней совести нашлось место Сергею, там он проходил в качестве бывшего подполковника спецназа и агента ГРУ по особо важным поручениям, которые сам Сергей называл особо щекотливыми. И все эти метаморфозы произошли опять-таки по причине универсальности репортера.

Что касается полковника Гришина, он сидел не в памяти, а занозой в сердце. Именно занозой, поскольку с этого дня журналист знал цели “бунтаря”.

Щедрин сообщил код замка, кивком головы указав на подъезд элитного дома: улица Куусинена, 23.

“Ауди-А6”, купленный журналистом и оформленный на Марка, повернул, не снижая хода, за угол и остановился.

– Откуда узнал? – спросил Сергей. – Перепробовал все комбинации?

Алексей вместо ответа указал на фотоаппарат “Никон” с длиннофокусным объективом той же фирмы, с успехом заменяющий армейский бинокль. Первый же “элитный” жилец, попавший в объектив, подсказал журналисту код замка.

Гришин оказался прав, когда говорил о Савицкой как об объекте, не представляющем для правоохранительных органов и СМИ особого интереса. Первые два-три дня кое-кто дежурил у парадного, об этом говорили хотя бы оперативные данные, предоставленные полковнику из ГУВД Москвы. Потом наблюдение сняли, поскольку объект из дома ни разу не вышел. Еще день-два, предположил Гришин, и Савицкая начнет посещать рестораны, кафе, супермаркеты, то есть потихоньку возвращаться к прежней жизни.

– Жди меня пять минут, – распорядился Марк на случай, если Элеоноры дома не окажется, – и езжай на работу.

“На работу!” – выругался журналист, потерявший независимость. Вот еще один напарник, уверенной походкой удаляющийся от машины, тоже не пренебрег инструкциями. Помыкают все кому не лень.

Четырехкомнатная квартира Савицкой общей площадью зашкаливала за полтораста метров. Сергей нажал на стильный звонок с подсветкой и сделал шаг назад, давая разглядеть себя в дверной “глазок”. Щелкнул замок, и на пороге вырос крепкий парень лет двадцати восьми.

– Я хочу поговорить с твоей хозяйкой.

Марковцев акцентировал последние пару слов, давая понять личному телохранителю Савицкой, что тот никто, котлета на палке, что отказать он сможет, лишь переговорив с хозяйкой.

– Передай Элеоноре, что я по поводу здоровья Бориса Леонидовича.

Марку не подходило определение – спортивного телосложения, он как был, так и остался человеком с военной выправкой. Скорее, эта деталь ускользнула от внимания охранника, тем не менее он несколько секунд рассматривал гостя.

– Подождите здесь, – буркнул он, скрываясь за массивной металлической дверью.

Он появился ровно через полминуты.

– Назовите себя.

– Фотокорреспондент Шариков.

Телохранитель ухмыльнулся, откликнувшись на шутку:

– Не против, если я обыщу вас на предмет фоторужья?

– Давай, сынок, обыскивай. – Марк поднял руки, думая о том, как же хрупка жизнь Элеоноры Савицкой. Этого кряжистого болвана, подставившего затылок, легко отключить хорошим ударом и разобраться со вторым, который маячил в просвете приоткрытой двери. И не надо бояться за ствол в кармане, все можно проделать голыми руками.

– У вас пять минут, – предупредил парень, сделавший еще одну ходку в недра роскошной квартиры с докладом. – И не приближайтесь к хозяйке ближе чем на пять метров.

– У нее инфекция или?..

– Или, – отрубил парень. – Проходите.

Глядя на шагнувшего в комнату человека, Элеонора позволила себе усомниться относительно его профессии. Хоть с ног до головы увешай его фотоаппаратами. Как раз в это время и проявился ее интерес к нему.

– Чем вызван ваш интерес к самочувствию Бориса Леонидовича?

“О-о”, – длинно протянулось в голове Сергея. Он вспомнил вдруг Маринку-“афинку” и невольно сравнил ее с Элеонорой. Если первую лишили юности, то второй, как крылья, подрезали зрелость и отняли как минимум возможность нормального общения. Вряд ли бы он повторил вопрос-вступление хозяйки без запинки.

– Вы из поликлиники?

Из поликлиники...

– Я из лечебницы, – ответил Марк. – Семейный доктор-аудитор. За деньги пациента проверяю его здоровье.

Пальто он оставил в прихожей, бросив на руку телохранителя, оставаясь в темном джемпере. Опустившись на предложенное место, он одернул штанину и положил ногу на ногу.

Элеонора не улыбнулась, а изобразила на лице профессиональную, чуть смущенную улыбку, которая шла ее удлиненному смуглому лицу. Если Щедрин видел в нем только еврейские черты, то Сергей пришел к выводу, что лицо ее интернациональное и женщина в его вкусе.

Она так же внимательно разглядывала гостя в очках с затемненными плоскими стеклами, без диоптрий, что стало ясно с первого взгляда.

Савицкая чуть округлила глаза, напоминая о своем вопросе.

– Меня зовут Сергеем, – представился гость. – Я бывший военный. Но знаменит не только этим. Хотите узнать больше?

Изогнутые пушистые ресницы мягко опустились: да.

– Хорошо. Тогда попросите охрану удалиться или хотя бы не подслушивать.

Хозяйка позвала охранника:

– Андрей, у меня конфиденциальный разговор.

Тот молча кивнул и закрыл дверь.

Элеонора приготовилась слушать, слегка ироничным голосом напомнив гостю, на чем он остановился:

– Вас зовут Сергеем, вы бывший военный.

– Такие детали... – не остался в долгу Марковцев. – Вы столько знаете обо мне. А еще я нахожусь в розыске за терроризм, заказные убийства и организацию преступного сообщества.

– Ко мне это имеет какое-то отношение? – спокойно спросила девушка.

– Как ни странно, да, – отозвался Марк. – Сейчас моя голова занята именно вашими проблемами. Поговорим про Бориса Леонидовича? – предложил он. – В одной из мастерских ФСБ полным ходом идет отлив большой свинцовой пули для вашего...

– Мужа, – подсказала Элеонора. – Перед отъездом из Франции я обвенчалась с Борисом Леонидовичем.

– Примите мои соболезнования, – Сергей слегка наклонил голову. Если девушка играет в светскую даму, подумал он, то это получается у нее здорово: невозмутимость, хладнокровие, осанка, жесты, чем-то напоминающие манеры актрисы Аллы Демидовой.

Сам же Сергей внешне походил на певца Николая Носкова: тот же возраст, мрачноватый взгляд, крупные зубы и вечный отпечаток усталости на лице. Марк усмехался, вспоминая строчки из песни своего “двойника”: “В этом мире я гость непрошеный”.

– Итак, зачем вы пришли?

– Я хочу заработать денег, и мне по большому счету плевать, кто мне заплатит. Причем без поправки – больше или меньше. Лишние пару миллионов для меня погоды не сделают.

– Вы пили сегодня?

– Ни грамма. Рассчитывал угоститься у вас. Я знаю, о чем вы думаете, потому что сам думаю о том же. Нет, к фирме “Заря” я не имею никакого отношения и в новогодние праздники Дедом Морозом не подрабатываю.

– Вы из лечебницы – в это я поверила. Совершили побег и пришли шантажировать меня?

Марк удивился.

– А вы посмотрите на меня еще раз. По-вашему, именно так выглядят шантажисты?.. Ей-богу, я повторяюсь. И года не прошло с тех пор, когда я говорил то же самое одному полковнику ФСБ. Только он перепутал меня с идиотом. Или болваном, уже точно не помню.

– Зачем вы пришли? Говорите и уходите.

– Я пришел напомнить вам одну мудрость: “Лучше всего дорогу к стаду знают волки”.

– Отождествляете себя с хищником?

Элеонора прикурила. “Если она все же играла, – повторился в мыслях Сергей, – то вот сейчас чуточку переиграла. Или недоиграла”. По ее лицу, жестам Марк понял: ей вовсе не хотелось избавляться от гостя. Который, может быть, своей развязностью разбавил ее неважное настроение, резко контрастируя с ее вышколенными телохранителями. Сергей добился цели, которую перед собой и не ставил: расположил к себе эту красивую женщину, которой от чистого сердца выразил свои соболезнования.

– Вы отлично придумали, – нарушила молчание Элеонора. – Вы знаете, что мне нужно. Вы знаете меня лучше меня самой. Браво!

– Я бы добавил...

– Не надо, посидите молча. Пьете водку?

“Да, – мысленно продолжил Сергей, оценивая стройность фигуры девушки, подошедшей к горке, – я пью водку, запросто остаюсь на ночь в чужой квартире”.

– Интересная поговорка. – Элеонора подала гостю рюмку. – Мне кажется, я не впервые слышу ее. Откуда она, из фильма, книги?

– Эта “поговорка” из соборного послания святого апостола...

Савицкая звонко рассмеялась, на полуслове перебив собеседника:

– А что еще интересного сказал святой апостол?

– Еще святой апостол Павел сказал: “Те, которые не имея закона согрешили, вне закона и погибнут. Но исполнители закона оправданы будут”. Эти слова напрямую касаются и бизнесмена Кесарева, и одного полковника с Лубянки.

Элеонора отметила, как в устах странного гостя логично, не режа слух, сочетается глубокая мудрость святого писания и сухость современных фамилий и должностей. Откуда этот дар у Марковцева, она намеревалась выяснить чуть позже.

– Как вы узнали мой адрес?

– От одного журналиста, который атаковал вас в Шереметьево. Я прилетел за час до вас, рейсом Афины – Москва. Журналист этот работает на “контору”, а сейчас и на меня тоже. Правда, он рискует поменять работу в столице на каторгу в северо-российском бюро своего телеканала. А скорее, если мы перешли на поговорки, он устроится “под лежачим камнем” с сопроводительной надписью: “Здесь покоится тело раба божьего...”

– Приходите завтра, хорошо? – предложила Элеонора.

– Хотите навести кое-какие справки? Мой вам совет: не привлекайте к этому ваших адвокатов, просто попросите принести пару газет за шестнадцатое августа и шестое октября сего года. Это круглые даты в моей биографии. Шестнадцатого августа я захватил самолет и взял пассажиров в заложники. Потом обменял их на пять миллионов долларов и освободил из тюрьмы чеченского полевого командира. Шестого октября я взорвал его на краю парка имени 1 Мая. В газетах наверняка есть моя фотография, сличите ее с оригиналом.

Марк снял темные очки и улыбнулся, показывая свои фирменные крупные зубы.

22

3 декабря, понедельник

Поджидая Марковцева, Алексей слепо смотрел телевизор. Его обычное телеменю – новости. Сейчас же в “ящике” вживую пела, плясала, играла на гитаре звезда российской эстрады. И Щедрин пришел к выводу: медведь не только наступил ей на ухо, но еще и прошелся по пальцам, отдавил ноги.

Он вообще не помнил себя в подобном состоянии. Вставал обычно со свежими идеями, с ними же умывался, завтракал, ехал на работу. Любое начинание, которым могло оказаться прочтение новой книги, всегда взбадривало его, как чашка крепкого кофе, как ледяной душ. Он записывал любую понравившуюся ему мысль, интересное словосочетание, словоформу и строил на них то, что впоследствии становилось либо статьей, либо рассказом.

А сейчас в голову ничего не шло. Разве что сама собой развилась тема про вредного медведя. Записать? Лень. Потом. Такое не забудется.

Лень даже кивком поприветствовать Марка, шагнувшего наконец-то в комнату. С мороза, а на его лице нет ни следа от румянца. Словно надел маску. Может, долго стоял в теплом подъезде?

– Привет, Алексей! Один? Даже клизму некому поставить?

Вот и к шуткам гостя привык. Перед тем как отправиться к Савицкой, он распорядился доставить его на Тушинский рынок. Легко, как ведро картошки, купил там “вальтер” с 7,65-миллиметровыми патронами, пару магазинов и глушитель к нему. И велел отвезти все это домой. А если бы менты тормознули? “Здравствуйте, Алексей Сергеевич! Поменяли профиль работы?”

Нет, не лень обуяла Щедрина, а апатия. Жить в одиночестве не хотелось; пришел Сергей и растормошил, принес с собой глоток свежего воздуха, прошел к окну, запахнул шторы и встал рядом с телевизором. Помахал, как Леонид Ильич, у лица открытой ладонью.

– Не бойся, в обиду я тебя не дам. Запомни следующую вещь: при любой нестандартной ситуации делай ноги. Самое безопасное место считаю у Савицкой. Там тебя никто не найдет.

Его монолог был прерван телефонным звонком.

“Долго жить будет”, – подумал Сергей, принимая от обалдевшего репортера трубку и знакомое словесное сопровождение:

– Тебя. Савицкая. Откуда она?..

Марк приложил палец к губам и ответил на приветствие:

– Здравствуйте еще раз, Нора...

“Нора, – повторил про себя журналист. – Очень даже неплохое начало”.

– Слушайте адрес...

– Ты с ума сошел! – запротестовал Щедрин, втянутый в очередную аферу, на этот раз подполковником ГРУ.

– Савицкая – наш клиент, – возразил Марковцев, когда трубка легла на место. – Не знаю, как ты, а я привык играть с клиентами в открытую. В случае чего я сменю место жительства.

– А я?

– У тебя возникнут проблемы, – прямо ответил Марк.

– Надо побриться, – вдруг засуетился журналист, отчетливо представляя себе образ Элеоноры.

Сергей усмехнулся:

– Да, мой ультрамариновый друг, постарайся произвести на помощника Кесарева неотразимое впечатление.

– На какого помощника? – Щедрин тряхнул своей лохматой головой.

– Виктора Христова, если я правильно разобрал. Христову, шагнувшему за порог квартиры Щедрина, впору было предупредить: “Здесь я инкогнито”. Брезгливо миновав прихожую, доверенное лицо Бориса Кесарева с тем же видом прошло... хотелось сказать: в так называемый зал. Где стояла так называемая мебель, лежал так называемый линолеум. И только Марковцева не касалось это определение. Он не выглядел вальяжным, наоборот, сидел в кресле с располагающей улыбкой – опять-таки не напускной, курил, чему некурящий Христов не обрадовался, становясь пассивным курильщиком. Пассивным – оттого что, по собственному представлению, отчасти терял инициативу.

А Марк ухватился за нить разговора сразу, бесцеремонно отослав журналиста:

– Леша, погуляй часок-другой. И береги пальцы. Код помнишь?

Виктор ничего не понял и нахмурился. Странные напутствия походили на зашифрованный инструктаж.

Отгоняя лишние мысли, едва за хозяином закрылась дверь, Христов начал с главного:

– У вас есть доказательства о готовящемся покушении на Кесарева?

– Они только что ушли, – Сергей кивнул на дверь. – Хозяин этой квартиры под чутким руководством полковника ФСБ Николая Гришина ведет набор легионеров для ликвидации вашего патрона. Этот полковник возглавляет отдел специальных программ при УРПО. Вам должно быть знакомо это управление. Один из его офицеров в 1998 году выступил на пресс-конференции и обвинил свое руководство в противозаконных приказах. А приказали ему устранить Бориса Кесарева.

Марк говорил о скандально известном подполковнике ФСБ Литвиненко <Александр Вальтерович Литвиненко – автор нашумевших статей и книги “ФСБ взрывает Россию”. В настоящее время проживает в Великобритании и находится в федеральном розыске>, 1962 года рождения, специалисте по борьбе с терроризмом и организованной преступностью, удостоившемся за проведение с МУРом совместных операций звания “Ветеран МУРа”. С 1997 года Литвиненко – старший оперативный сотрудник и заместитель начальника 7-го отдела Управления по разработке преступных операций. С 1999 по 2000 год против него было возбуждено четыре уголовных дела.

– Литвиненко хорошо знаком с полковником Гришиным, они работали под одной “крышей”. Я дам вам возможность ознакомиться с одним очень интересным документом, а Литвиненко, послушав вас, как специалист даст полный расклад на положение дел. Щедрин, – продолжал блефовать Марковцев, – подслушал телефонный разговор Гришина со своим начальником и без труда пришел к выводу, что готовится покушение на Кесарева.

– Сказать можно что угодно.

– Равно как и послушать, – парировал Сергей. – Я вас не держу. Как апологет вы хороши при живом хозяине. И еще. Даже просто информация такого рода стоит дорого, но за нее денег я не прошу.

– Я ничего не решаю. Может, какие-то распоряжения поступят от Бориса Леонидовича, когда я доложу ему о нашем разговоре.

– На всякий случай сообщите ему название банка и где он находится. “Кредит Свиз”, слышали о таком? Когда я сделаю свою работу – и, главное, как сделаю, – вы первым захотите найти меня и сообщить, что на мой личный счет переведена вторая половина суммы.

Похоже на угрозу, заметил гость.

– Кроме того, – продолжил Марковцев, полагая, что не забегает вперед, – вам придется потратиться и на подготовку, и на финальную часть. Я потребую с вас те наличные деньги, за которые смогу отчитаться и которые вы вычтете из общей суммы. Думаю, Борис Леонидович назначит вас моим личным бухгалтером. Только не увлекайтесь: лишняя подпись – лишний год.

“Лишняя пуля – он хотел сказать”, – усмехнулся Виктор. Он редко, почти никогда не проигрывал словесных поединков, чего нельзя было сказать о сегодняшнем разговоре. Однако и здесь Христов мог выкрутиться перед самим собой: с одной стороны, он проиграл Марку, с другой – выиграл. Ему ли не радоваться достаточно легкой и убедительной победе человека, который, может быть, держал в руках будущее его босса, а значит, и часть своего, безусловно, красивого и сытного будущего. Победе пока только моральной, а вот что касается более активных шагов...

На ум Христову, кроме английского “экшн”, ничего не пришло. Однако этой командой американские кинорежиссеры извещают начало съемки эпизода, аналог русского “мотор!”. Чего-чего, а подобия “кина” ни Христов, ни его босс видеть не хотели. Может, еще и потому, что злодеи там всегда проигрывают, на коне оказываются хорошие парни. Себе Христов виделся не таким уж плохим, куда хуже смотрелся Кесарев (про “Гришина и его команду” говорить нечего), а вот Марк... Да, из всех отрицательных персонажей, поскольку в этом “кине” положительных не было и в помине, Сергей выглядел лучше всех.

Ко всему прочему, словно в подтверждение его мыслей, в голове всплыл монолог из какого-то фильма: “Плохие не имеют права на победу – это вопрос морали. Так или иначе, плохим не жить”.

– Если не секрет, как вы собираетесь предотвратить покушение на моего босса?

– Это мои проблемы. Я знаю достаточно о практике передачи преступников.

– Однако вам понадобятся сведения о том, где и как содержится Кесарев, сколько у вас времени на подготовку. Кесарева раньше чем через месяц не привезут: уйдет время на изучение французской стороной его экстрадиционного досье, включая координационные действия двух спецслужб – разработка операции по доставке и прочие действия.

– У меня есть компетентный человек на этом поле.

– Хорошо, – сквозь зубы процедил Христов. – Тогда у меня к вам другой вопрос. Вы намерены действовать в одиночку?

– Выкиньте из головы мой образ со снайперской винтовкой в руке, – посоветовал Марк, – это не мой стиль. Если мы придем к соглашению, я буду работать с командой. Минимум пять человек.

– Ваши партнеры? – поинтересовался адвокат.

– Дело в том, что я их еще не знаю. Однажды я привлек к работе своего бывшего бойца. Его убили. С тех пор я предпочитаю работать с незнакомыми людьми. Часто симпатии мешают делу. В этот раз в команду войдут одни негодяи.

– Когда же вы успеете собрать команду... негодяев?

– Успею, не беспокойтесь. Процесс идет полным ходом. К тому же негодяев найти проще, это за хорошими людьми приходится вставать в очередь. Вам повезло. Вы в затылок очередному не дышали.

“Это он про себя, хорошего”, – догадался гость, вставая.

– Погодите, – остановил его Марковцев, – обговорим сумму моего гонорара.

– Хорошо... Сколько вы хотите за работу?

Сергей назвал.

Христов медленно опустился в кресло.

23

5 декабря, среда

Этот день напрашивался называться первым днем, положившим начало активным действиям. Ему не суждено было слететь оторванным листком календаря под ноги и встать в один ряд с тревожными и будто бесполезными буднями и выходными. Николай Гришин, приписывая одно из немногих совпадений на счет Марка, повторился в мыслях: “Случай ищет таких, как бывший подполковник спецназа Сергей Марковцев”. Хотя небольшой эпизод, случившийся два дня назад в приемной генерал-майора Латынина, пришелся на долю именно Николая.

Гришин стал невольным свидетелем телефонного разговора генерала при открытой двери кабинета. Неизвестный абонент обращался к Латынину с просьбой, а генерал голосом, в котором сквозило нетерпение, поторапливал собеседника: “За кого ты просишь?.. Это не ко мне, обращайся к Будникову... Ну хорошо, я сам поговорю с ним”.

Геннадий Будников возглавлял нищенский, согласно уставу, фонд содействия офицерам службы безопасности, вышедшим в запас. То есть пробовал устроить их на работу. На самом же деле присматривал ценные кадры, просил от них кое-какие услуги.

Правда, одно время Будников стоял во главе собственного дела и даже прослыл московским Биджетом Паколли – ремонт престижных квартир и офисных помещений. Причина, которая подвигла экс-полковника – прекрасного семьянина, любителя стабильности и нетерпимого к халатности – выйти на стройплощадку, лежала в его кратком откровении, которое попало на полосу одного из московских печатных изданий: дескать, он немного жалеет, что не пошел по стопам отца-строителя.

А мог бы пойти по стопам прадеда, который по молодости лет попал на каторгу. В то время, когда Николай Гришин выкупал заложников в Чечне, Будников проходил в качестве обвиняемого в присвоении крупной суммы путем мошенничества. Однако не попал на скамью подсудимых и даже не потратил на это ни копейки. Просто очередная махинация, в ходе которой следователь согласился прокомментировать некоторые детали следствия одному журналисту, то бишь человеку Будникова, – и неосторожный комментарий послужил предлогом вначале для замены следователя, а позже дело развалили окончательно.

Фонд служил наследственному зодчему прикрытием для основных махинаций и давал возможность ходить, как многим нормальным людям, на работу, сидеть в кресле, отдавать распоряжения и выслушивать доклады от длинноногой секретарши, изредка приглашать ее в заднюю комнату. Слыть лучшим другом отставным офицерам, некоторые из которых, получив при непосредственном участии полковника работу и жилплощадь, в случае чего могли стеной встать на защиту своего благодетеля.

Таким являлся и пятый член группы подрывников, арестованных в Питере, коренной москвич Павел Мячин, бывший офицер управления по борьбе с терроризмом и хороший знакомый Геннадия Алексеевича Будникова. Он проходил по делу как свидетель, однако полковник Гришин доподлинно установил его причастность к бандформированию. Может, Мячин и не устанавливал время на таймере, не нажимал на кнопку пульта дистанционного управления, не закладывал мин, но одно время сдавал преступникам свою московскую квартиру, зная, чем они занимаются, предлагал свои услуги в качестве водителя. Одним словом, старался на совесть.

Он в представлении Гришина как две капли походил на одного офицера российской армии, подонка, который вступил в преступный сговор с чеченскими бандитами. Одна из его встреч сопровождалась оперативной видеосъемкой, и оправданий офицеру не находилось. Он, продавая оружие, предостерегал “духов”: “Если будете стрелять, в меня не попадите”. И показал из-за укрытия месторасположение своего подразделения. И после добавил совершенно ужасающее, от чего волосы на голове снимавших оперативников пришли в движение: “Вон там солдаты ходят, их можете валить”.

Переквалифицироваться в ранг свидетелей Павлу Мячину, разумеется, помогли. Ну не может российский офицер службы безопасности быть причастным к чудовищным терактам, армейский офицер – пожалуйста. Где в данное время находится пятый член банды (ныне с подачи ФСБ – скрывающийся), со стопроцентной уверенностью мог сказать только Будников, ставший причастным к преступлениям не меньше своего протеже.

И это его секретарша ответила на звонок Латынина, чей голос за открытой дверью отчетливо доносился до Николая:

“Оля, кажется? Соедини меня с Геннадием Алексеевичем... Тогда передай, что к нему подойдет Игорь Михайлович Кормухин. Записала?.. Правильно, Кормухин... Скорее всего, послезавтра. Он предварительно позвонит. Пусть Геннадий Алексеевич примет его”.

Марк гнал машину по Варшавке в район Волхонки. Пять минут назад он услышал в телефонной трубке девичий голос, заученно и без единой паузы выпаливший:

– Фонд содействия ветеранам службы безопасности, здравствуйте, слушаю вас.

– Добрый день, – поздоровался Сергей. – Моя фамилия Кормухин. Я от Латынина Юрия Семеновича, он звонил вам позавчера. Посмотрите, пожалуйста.

Секретарше полковника ФСБ в отставке Геннадия Будникова незачем было сверяться с записями: беседу с Латыниным она запомнила наизусть. Ей даже показалось, что генерал слегка затянул разговор, словно заигрывал с ней.

– Я помню. Вы хотите встретиться с Геннадием Алексеевичем?

– Да. Через пятнадцать-двадцать минут, если это возможно.

– Я выпишу вам пропуск. Напомните ваше имя-отчество, пожалуйста.

– Игорь Михайлович, – ответил Марк. “Удача, – еще раз подумал он, – что неизвестный Кормухин так и не побывал на приеме у главы Фонда содействия ветеранам службы безопасности”. Незамедлительная встреча всегда считалась лучшим способом избавиться от назойливого человека, и вся процедура занимала не больше минуты. Начнешь тянуть, продолжатся телефонные звонки, встречи у парадного. Так что Марк не сомневался, что Будников примет его безотлагательно.

А попасть к нему было нелегко. Сотрудники вневедомственной охраны на первом этаже высотного административного здания, расположенного на Болотниковской улице, рядом с Управой муниципального района “Нагорное”, пропускают только сотрудников фирм, остальных – строго по пропускам, выписанным в конторах этого здания. В качестве удостоверения личности годились и водительские права. В том числе липовые. Гришин не стал обременять “сапожника”, работающего на “контору”, изготовлением паспорта, а заказал водительское удостоверение на имя Кормухина. На фото Марк был изображен с фальшивыми усами, а ватные шарики в носу изменили его внешность до неузнаваемости.

В холле с высокими окнами Марковцев шагнул к окошку, над которым скупо значилось: “ПРОПУСКА”. Высота окна была удобна для того, кто сидел внутри, а стоящему снаружи приходилось в буквальном смысле слова гнуть спину.

Лет тридцати с небольшим дама в милицейской форме взяла его удостоверение и списала данные в журнал, потом продублировала их в школьной тетради и сунула ее в окошко:

– Фамилия, имя, отчество полностью и разборчиво, дата, подпись.

Расписавшись, Марк принял клочок бумаги с указанием номера офиса – 632 – и устное пояснение:

– Шестой этаж. Не забудьте отметить пропуск.

Милиционер у лифтов, видевший унизительную процедуру выписки пропусков, ограничился кивком и смотрел вдаль, пока усатый посетитель с утиным носом ожидал лифта.

Нажав на клавишу шестого этажа, Сергей огляделся: никаких, конечно, камер слежения – и вынул пистолет. Поглядывая на меняющиеся цифры на панели кабинки, навернул глушитель и передернул затвор. Когда убрал “вальтер” за ремень брюк и поправил джемпер, лифт остановился.

Сориентировавшись, Марк шагнул в правое крыло. Двери только справа. Он бросал взгляды на таблички: “Рекламное агентство “Визави”, “Информационно-правовой центр “Жилье”, “ООО “Параллель”, “Фонд содействия...”.

Стоп!

Пришли.

Приемная оказалась уютно и оригинально меблированной, похожей на конторку нэповских времен: широкий барьер под мореный дуб отделял стол секретаря с компьютером и парой телефонных аппаратов от ряда стульев и низкого столика с журналами для посетителей, стального сейфа в человеческий рост и книжного шкафа.

Черноволосая секретарша с симпатичными ямочками на щеках, одетая в полушерстяной костюм, чуть округлила глаза, когда Сергей, поздоровавшись, указал на дверь в приемной:

– Геннадий Алексеевич у себя?

Она кивнула:

– Да.

Человек от Латынина оказался малосимпатичным, но высоким и, как ей показалось, мужественным. И вот кого-то он ей напоминал...

– Один? – спросил Сергей.

Еще один утвердительный жест и короткое “да”. Марковцев шагнул назад, повернул головку замка, откинул полу пальто и вынул пистолет:

– Пошла вперед.

Обстановку в кабинете Будникова можно было называть стандартной. Холодильник, офисное оборудование традиционного светлого цвета, на окнах, выходящих на Болотниковскую улицу, вертикальные жалюзи, на вешалке пальто и клетчатая кепка, которую Геннадий Алексеевич носил даже в самый лютый мороз.

Такая меблировка больше подошла бы частной сыскной конторе, чему немало способствовали фотографии в рамках, развешанные по стенам.

К управлению “А” Будников имел самое прямое отношение, и большинство снимков были посвящены теме борьбы с терроризмом: спецы, средний возраст которых зашкаливал далеко за тридцать, позируют на фоне БТРа; отдельный снимок дворца Амина после штурма; в учебно-тренировочном зале, в тире, фотография символа группы “Альфа” с начальной буквой алфавита...

Полковник госбезопасности в отставке сидел в своем кабинете и смотрел хоккей. Как раз в тот момент, когда его любимая команда в очередной раз пошла в атаку, открылась дверь и пропустила сначала секретаршу, потом одетого в темное незнакомца. Он вспоминал какого-то Кормухина, о котором доложила Ольга, и не мог вспомнить точно по причине загруженности головы совсем другим материалом.

На Марке элегантно сидело длинное пальто, в котором он 29 ноября прибыл на родину. Не было только кашне и темных очков.

Левой рукой Сергей толкнул девушку в сторону стула и бросил короткое: “Сядь!” – а правую вскинул для выстрела.

Выстрел из оружия с глушителем не теряет свойства создавать вокруг небольшого и резкого давления, когда уши чуть-чуть закладывает и хочется сглотнуть, ощутив во рту и за ушами освобождающее, пощелкивание.

Марк выстрелил от порога, по привычке чуть приоткрывая губы и целясь в правое плечо Будникова. Сближаясь с ним, отключил его вторую руку. Этими действиями он избавил и полковника, и себя от длинных представлений и угроз.

– Где Мячин? – задал Сергей первый вопрос.

Молчание.

– Не знаешь такого?

И снова тишина, нарушаемая лишь шумным прерывистым дыханием хозяина кабинета и слабыми стонами через нос.

Марк приблизился вплотную к столу, взвел курок “вальтера” и приставил ствол к голове полковника.

– Я считаю до пяти, – предупредил он. – Начали. Один.

Стонать в полный голос раненому мешало отверстие диаметром в семь с небольшим миллиметров. Он не видел его, но мог еще увидеть любимый калибр подполковника Марковцева, глянув на себя в зеркало. Оно наверняка отпечатается на лбу, будет выглядеть выпуклым кровоподтеком, засосом, ибо нажимал Марк сильно, а Геннадий Алексеевич невольно, по-бычьи склонив голову, оказывал сопротивление. Подайся он назад, и пуля догонит его – так ему казалось. Он будто тормозил вылет пули или надеялся, что завихрения пороховых газов в каналах глушителя прихватят с собой податливый и горячий кусочек свинца.

– Два.

Мочевой пузырь Будникова опорожнился с невероятной быстротой, словно обладал гигантским каналом в те же неполные восемь миллиметров. Наверное, и кровь такая же горячая, обжигающая... Почему наверное? Она горячая, обжигает руки, подбирается к пальцам и скоро упадет на ковровое покрытие.

– Три, – отсчитывал Марк секунду за две. – Четыре.

На расстоянии казалось, чекист страдает косоглазием. Он скосил глаза и видел нечеткое изображение двух предохранительных скоб пистолета, двух указательных пальцев киллера. Они не лежали на спусковом крючке, а профессионально-пугающе вытянулись вперед, еще раз предупреждали и указывали. Когда истечет время, не затекший от напряжения палец легко и молниеносно согнется.

– Пять. – Сергей надавил еще сильнее, и его палец скользнул по предохранительной скобе...

– Что вы хотите узнать? – заговорил полковник в перерыве между пульсирующими приступами нестерпимой боли. – Я могу ответить.

– Мне нужен адрес, где в данное время находится Мячин. Ну?

– Хорошо...

Все оказалось проще, чем предполагал Марк. Пятый член преступной группировки находился сейчас в строительной конторе Будникова, находящейся на той же Болотниковской улице, на первом техническом этаже высотки, где сам хозяин появлялся редко. Пока шел развал дела по подрывникам, Мячин делал два дела: лишний раз не показывался на глаза и сторожил контору своего знакомого.

– Кто, кроме него, находится сейчас в конторе? – спросил Марковцев.

– Никого.

– Вход в здание по пропускам?

– Нет, свободный.

Сергей задал Будникову еще несколько коротких вопросов и выслушал такие же лаконичные ответы. Еще минута, и бывший полковник рухнул бы на пол самостоятельно.

Находясь от него сбоку, Марк бросил короткий взгляд на секретаршу:

– Который час?

Она опустила глаза на наручные часы... Сергей в это время выстрелил Будникову в висок и снова вперил немигающий взгляд в девушку.

– Меня ты не видела, – прогнусавил он, ибо ватные шарики в носу не давали даже нормально дышать. – Пропуск выписала по приказу начальника. Не слышала ни одного имени. Тебя вообще не было в офисе. Закрывай контору и вали домой, поняла? Когда надумаешь звонить в милицию, помни: очень скоро кто-то другой позвонит и сообщит о местонахождении твоего трупа.

Секретарша, готовая в любую минуту потерять сознание, несколько раз кивнула.

– Распишись на пропуске. – Сергей привел ее в чувство, несильно хлопнув по щеке. – И поставь время.

Марковцев, вручив пропуск охраннику, в спокойном темпе прошел вестибюль. Оказавшись на улице, он направился по указанному Будниковым адресу. Миновав турникет и даже не глянув на пожилого вахтера, занятого прочтением газеты, свернул в коридор и прикидывал размеры помещений. Когда шагнул за дверь строительной конторы, удивился холлу, походившему на небольшой зал ожидания, в центре которого стоял бильярдный стол. С кием в перепачканной мелом руке Сергея встретил чуть ожиревший атлет среднего возраста и небольшого роста.

Марковцев успел оглядеться. В конце холла виднелась еще одна дверь, обитая рейкой. Марк не одобрил вкус несостоявшегося строителя – как в бане или подъезде. Не хватает разве что номера. Вероятно, за ней кабинет. Вплотную к небольшому столику стояли четыре офисных стула. На столе шахматная доска с несколькими фигурами, показывающими окончание партии обидным линейным матом.

– Вам чего? – спросил Мячин.

– Мне – кого, – поправил его Сергей. – Павел Сергеевич, если не ошибаюсь?

– Да. – Атлет продолжал стоять, покручивая кий в руке.

– Я видел вас на фотографии, которую мне показывал полковник Гришин. Знаете такого? В свое время его отстранили от ведения дела по подрывникам. Он считает – и я ему верю, – что вы заслуживаете пули. Он передает вам привет.

Как и тогда, на платформе железнодорожной станции “Царицыно”, Марк произвел четыре быстрых выстрела. В этот раз расстояние до жертвы позволило ему положить все четыре пули точно в голову.

“Их было пятеро, – переиначил Сергей слова популярной песни. – Их стало четверо”. Оставалось допеть до конца. Пусть теперь Латынин разбирается с безымянным абонентом, который просил за неизвестного же Игоря Михайловича Кормухина. Без этого устранение Будникова и пятого члена подрывников могло бросить тень подозрения на Николая Гришина – хотя версия утечки информации из кабинета начальника управления практически не находила подтверждения. Однако в тот раз на прием к генералу первым с докладом вошел руководитель 6-го отдела управления и пробыл в кабинете не менее получаса. Что важно: он, занятый беседой с адъютантом Латынина в приемной, не прислушивался к телефонному разговору шефа.

Чтобы окончательно запутать следствие, Марк положил на бильярдный стол листок бумаги, несколько листовок разбросал по полу. Точно такие же он оставил и в кабинете Будникова.

То были очень интересные листочки, озаглавленные как “психологическая война” с подзаголовком “Нацбол среди нас” <Выдержки взяты из газеты национал-большевиков “Лимонная кислота”, № з, 2002 год. Орфография и стилистика сохранены>.

“Нацбол никогда не кладет меньше 400 грамм тротила.

Нацбол никогда не улыбается, кроме случаев, когда хочет ввести вас в заблуждение.

В гостях у Нацбола нельзя ни есть, ни пить кофе или чай. Потому что Нацбол может накидать в фарш дохлых мух и тараканов, а также яд.

По ночам Нацбол ходит по улицам и убивает детей иностранцев.

Нацбол поджигает кнопки или пердит в лифтах, особенно когда народ.

Нацбол ссыт в подъездах.

Нацбол смотрит по видео американские боевики, документальные фильмы про концлагеря и про А. М. Макашова и Че Гевару...”

“Пусть поищут классного стрелка среди этих говнюков”, – напоследок подумал Марк, засовывая одну листовку в карман покойника и еще раз отмечая следы своей работы. Одна пуля попала в переносицу Мячина, две под правый глаз и одна вошла в верхнюю часть шеи. “Будем считать, что тоже в голову”, – оправдался перед собой Сергей.

24

Париж, 6 декабря, четверг

Кроме следователей, к Кесареву свободно пропускали его адвокатов и помощника Виктора Христова. Последний за неделю совершил два вылета в Россию и один в Англию и привез очередные неутешительные известия, которые заставили бледного от природы Бориса Леонидовича совсем потускнеть лицом.

– Ошибка исключена? – спросил Кесарев, выслушав помощника.

– На девяносто процентов, – ответил острожный Христов. – Я лично беседовал с Марковцевым. Он многое держит в секрете, но...

– Остановись на нем подробно, – перебил хозяин, дрожащей рукой наполняя бокал вином.

Элеонора вняла совету Марка и нашла в газетах полное досье на него. Ее гость умолчал об одном факте, который всплыл по мере прочтения обширной газетной информации о нем. Шестнадцатого августа – день захвата Марковцевым пассажирского самолета – его все же арестовали, однако спустя месяц Марк снова оказался на свободе. Непостижимый человек. На месте подготовки преступления, куда вывезли узника Лефортовской тюрьмы, бывший подполковник спецназа оставил труп следователя прокуратуры, двух тяжело раненных оперативников ФСБ, а остальных – скованных наручниками.

В пересказе Христова “деяния Марка” выглядели захватывающими приключениями с продолжением. Марк довел дело до конца и лишил жизни полевого командира Амирова в центре столицы. После чего удачно покинул пределы родины. Но вскоре вернулся.

– Почему? – спросил Кесарев.

– Я проверял, Борис. Можно сказать, случайно. В Греции на него наткнулась украинская криминальная бригада. В его саду насчитали два трупа, двое других братков выжили. Кроме российских спецслужб, за Марком теперь охотятся греки... и украинцы. Последние прямо-таки роют землю, – улыбнулся Христов.

– Он сорит трупами так, как я не сорю деньгами, – невесело усмехнулся Борис Леонидович. – Однако сейчас он выступает в прямо противоположной ипостаси: пытается предотвратить убийство.

– За деньги, – заметил помощник. – За работу он запросил пять миллионов долларов.

– Сколько?! – Брови Кесарева поднялись выше ушей – признак низкого интеллекта. – Да я лучше обнародую планы ФСБ!

Однако тут же осекся. Он мог кричать, писать такие же кричащие статьи, обвинять всех, кто так или иначе желал его смерти: “Я никуда не поеду! Меня хотят убить”. Но для всех его крик так и останется “гласом вопиющего в пустыне”. Это не что иное, как защитная реакция. Криками бдительность российских спецслужб не повысишь. Если его действительно кончат, подозрение падет на каждого, а значит, ни на кого конкретно. Ах, если бы у него был только один враг! Но их множество, “им несть числа”. Легион. Так или иначе пришлось сравнить Марка с изгоняющим дьявола. Экзорцист.

И еще одно “ах!” – пришедшая в негодность кассета с обличительной записью. Она даже отдаленно не походила на бортовой самописец космического корабля, рухнувшего с небес на землю, – клейкая масса с запахом огуречного рассола. Словно нашли ее не в доме чеченского старейшины, а в каком-нибудь бомжатнике на окраине Москвы.

Пока нечем отвечать и даже бесполезно списывать все на колющий шпажный удар французов, который вывел русского изгнанника из равновесия. Острый клинок в теле мешал соображать, в голове билась мысль, как бы выжить, получше выжить.

Что делать? Вверять свою жизнь одному человеку, говоря юридическим языком, с уголовным прошлым? Не выход, конечно, а так, нарисованная в углу одиночной камеры нора, но попытаться стоит.

– Ты беседовал с Литвиненко, что он сказал?

– Подтверждает. Он лично знает Николая Гришина и его начальника генерал-майора Латынина. Собственно физическая ликвидация – профиль отдела спецпрограмм.

Предприниматель сжал кулаки:

– Требуй от Марковцева детали, четкого плана, сметы, если хочешь. “Имена! Фамилии! Явки!” Как говорит... наш шеф. – Кесарев скрипнул зубами и неожиданно обмяк. – Передай Марку слово в слово: если я живым доберусь до Лефортовской тюрьмы, он может рассчитывать...

Кесарев взял паузу. Совершенно неосознанно он взял со стола газету трехмесячной давности и всмотрелся в черты лица незнакомого человека, запросившего за его жизнь пять миллионов долларов.

Не очень большая сумма, а когда речь идет о жизни и смерти, совсем пустяковая. Кесарев уже давно перевел большую часть средств в китайские банки, где имела место архаичная банковская сеть “хавала”, основанная на доверии. Такая система не оставляла документальных следов. Уже сколько лет спецслужбы ищут счета Саддама Хусейна и не могут найти. Ищут конкретно Колобка, а тот есть не что иное, как круглый кусок теста, обжаренный в печке.

Продолжая рассматривать газетное фото Марковцева, Борис Леонидович наказал помощнику:

– Передай Марку, что он может рассчитывать на эту сумму. Сегодня же переведи на его счет два с половиной миллиона.

Христов согласно кивнул. Почему Кесарев доверяет Марку? – с этим вопросом Виктор разобрался сразу. Потому что Марк из другой породы негодяев, ему кассеты с компроматом не нужны.

Глава 10

Санитары леса

“Спецназ федеральных сил проводил активные поисково-разведывательные операции в горно-лесистой местности Аргунского и Веденского ущелий. Военнослужащие обнаружили 5 блиндажей боевиков, 2 схрона с боеприпасами и уничтожили их.

Штурмовики Су-25 совершали в среднем по два вылета в день, нанося удары по горным тропам и перевалам для перекрытия возможных путей доставки в республику оружия и переброски наемников, по базам скопления боевиков в горных районах”. (...)

“Федеральные силы по-прежнему применяли тактику разведывательно-поисковых действий с уничтожением выявленных целей артиллерийскими и авиационными ударами. Вместе с тем главком ВВС генерал армии Анатолий Корнуков заявил 22 марта, что на данном этапе считает неэффективным интенсивное использование бомбардировщиков Су-24-М и штурмовиков Су-25 в Чечне, поскольку эти машины не приспособлены для атак мелких групп боевиков”. (...)

“Сотрудники спецслужб 21 марта ликвидировали диверсионно-саперную группу сепаратистов, действовавшую в основном в Грозном и с января 2001 г. совершившую 8 терактов. 22 марта близ населенного Ники-Хита во время боевого столкновения убит полевой командир Миталаев”. (...)

“На протяжении прошедшей недели боевики продолжали вести минную войну и придерживались тактики неожиданного нападения. Чаще всего взрывы совершались на дорогах в Грозном, Гудермесе и Курчалоевском районе, а также в горной зоне Чечни. 28 марта подорван воинский железнодорожный эшелон, перевозивший боевую технику из Ханкалы в Моздок”. (...)

25

Чеченская республика, 2001 год, 26 марта, понедельник

Игорь Стеблин держал в руке штык-нож – базовую модель для автомата Калашникова, нож, который раньше видел только на стенде своей войсковой части: с двухсторонним лезвием длиной более двадцати сантиметров и желобами по бокам. Держать такой нож было неудобно; другое дело современный штык-нож с развернутым наоборот лезвием и пилкой на обратной стороне. Однако лезвие у него короче, чем у этого, которым Игорь чуть ли не насквозь пронзил чеченского боевика. Случилось это три дня тому назад, а сейчас этим же ножом Стеблин, стараясь не шуметь, проделывал отверстие в стволе березы на расстоянии полуметра от земли.

Весна. Русская береза тянет соки из земли и дает напиться. Вначале мутноватая, затем кристально чистая влага заскользила по лезвию штыка, скопилась в желобке для стока крови, и матрос сглотнул маленькую порцию березового сока. Он отчетливо представил себе сентябрь двухтысячного года, когда его взвод 414-го отдельного батальона морской пехоты был высажен на гору в районе Дарго. Задача ставилась на сутки, взвод же выполнял ее четыре дня. Боеприпасов много, продпайка – совсем ничего. Морпехи питались грибами и пили росу, собирая ее в котелки. О том, чтобы спуститься в ущелье, никто не думал, сразу попадешь в плен к “духам”. Взвод высадили “вертушкой”, а выходить предоставили собственными силами.

“Лучше бы тогда была весна, как сейчас”. Желание морского пехотинца ассоциировалось с призывом в армию. Только весной, о которой он то ли мечтал, то ли жалел, он бы попал в плен. И провел бы в неволе либо год, либо два. Наверное, оттого такие противоречивые мысли пришли в голову пехотинца, что полгода назад он бы не ползал на коленях, собирая росу, а пил березовый сок, который сейчас придавал ему силы.

Он шел только в светлое время суток, а ночью устраивал себе лежку: срезал молодые деревца и привязывал их в полуметре от земли к большим деревьям, в основном букам, сверху укладывал толстые ветки и присыпал их прошлогодней, уже просохшей в некоторых местах листвой. Стандартная лежка для отдыха тех разведчиков, кому предстояло менять товарищей в дозоре; когда идет дождь, сверху натягивают солдатские плащ-палатки. Спать на настиле, сделанном на холодной земле, Игорь остерегался: запросто подхватишь воспаление легких. А ему еще идти и идти.

Чтобы выжить в чеченских горах, нашпигованных минами и растяжками, которых осталось и с первой чеченской кампании и понаделанных в эту, Игорь шел кабаньими и медвежьими тропами. Если появлялась такая возможность, он передвигался только по следам медведя. Косолапый, в отличие от кабана, который может напороться на растяжку, идет осторожно, чует ловушки, взрывчатку и всегда обходит их стороной. Война научила даже диких зверей, научила их выживать в новых условиях. Медведь – самый опытный из них, считай – разведчик.

“Русский разведчик”, – шутил матрос, отыскивая на земле следы бурого.

Но, похоже, “русский разведчик” начал петлять. Следы косолапого вывели Игоря к ночной стоянке. Вот и хорошо, горько усмехнулся пехотинец, не придется заново строить себе лежку. По положению солнца на небе Игорь определил примерное время: шесть – половина седьмого. Через час-полтора начнет смеркаться. И он принял окончательное решение остаться здесь на ночь. Решение, которое далось ему с трудом: больше двенадцати часов пошли насмарку; а он чувствовал – еще немного, и он выйдет к своим. Преследователи вроде бы отстали, но теперь, когда он потерял сутки, могли приблизиться вплотную.

Как и вчера, прежде чем подготовиться к ночевке, он по всем правилам стоянки заминировал подходы к своему одинокому лагерю – два вероятных подхода к нему, поскольку гранат у него было всего три: две эргэдэшки пошли на растяжки, а третью он, как обычно, оставил себе и – “духам”. Заодно обезопасил себя от “русского разведчика” – медведь, если вдруг захочет полакомиться человечиной, обойдет лагерь стороной. Что касается других зверей – милости просим к нашему шалашу. Если и продавать себя, то дорого.

Баночка с медом, которую он вместе с одеждой и оружием забрал у убитого им “духа”, подошла к концу. Сделав привычный надрез на березе, пехотинец воткнул под углом штык-нож и по каплям, стекающим с лезвия, определил на земле место для банки. Наберется полная, будет готов ужин – сладкая водичка, медовуха безалкогольная.

Стеблина воротило от запаха чужого пота, которым пропиталась одежда, висящая на его исхудавшем теле мешком. Ладно бы там она была с плеча своего товарища, а дух – именно дух, а не запах – порой вызывал тошноту. И еще кровь, запекшаяся на куртке с теплой подкладкой, пахла. Наверное, пахла. И... чуть отбивала, что ли, кислую вонь. Отмывала – что ни говори, кровь врага, в плену у которого Игорь провел полгода.

Сжав в руках трофейный югославский “Калашников” “М-80” с деревянным прикладом и цевьем, продрогший и уставший беглец подавил в себе желание разжечь хотя бы маленький костерок – в ямке рядом с лежкой, словно приспособленной для огня. Скинуть ботинки, которые были на размер больше, протянуть натертые до кровавых мозолей ноги к теплу, зажмуриться от счастья и облегчения, вздохнуть и – все же уснуть на голой земле. Отключиться хотя бы на полчаса, не вслушиваться ежеминутно в бездушный шелест голых ветвей над головой, сухой трепет кустарника и хлопающие с еле различимым подвыванием крылья птиц.

Вчера ближе к полудню Игорь с высотки наблюдал в трофейный бинокль небольшое селение. В основном старики и женщины, несколько молодых чеченцев и никого в форме российских военнослужащих. На такие селения кавказский пленник нагляделся достаточно. Все жители в нем словно слепые, не хотят замечать, точнее, остаются равнодушными к тому, кто и с кем время от времени входит в их дома, остается на ночь, пополняет запасы продовольствия, достает из тайников оружие, прячет в глубоких подвалах пленников. Спуститься в это село означало рискнуть головой, которую он буквально вытащил из петли двумя днями раньше. Кто знает, может, жители в этом селении предупреждены боевиками и встретят гостя приветливо, предложат лучшее место в доме, угостят сытным обедом.

В ушах стояло предостережение тяжело раненного майора спецназа, попавшего в плен пару месяцев назад. Его боевики казнили на второй день, не захотели возиться с раненым. “Я всех чеченцев, – горячо шептал майор на ухо пехотинцу, – юнцов, взрослых, которые в горах, называю и буду называть бандитами. Каждый из них убивал, все это бред, пустые разговоры, что кто-то из них заблудился. Единицы, кто лично не спускал курок и не резал горло русским, но они смотрели, стояли рядом, улыбались. И все они ненавидят русских, при случае всадят нож в спину. Таких не перевоспитаешь. И ты, парень, все сделай для того, чтобы каждый из них получил пулю. Лучше убей негодяя, зверя, прежде чем он убьет настоящего человека. Чтобы ни ты, ни кто-то другой не мучился совестью. Потом не мучился, понятно? Когда я убивал, не казнил себя, потому что я – санитар леса, я – волк. И зря “духи” называют себя волками. Они – болезнь. А мы с тобой – оружие против этой заразы”.

Майор говорил так, словно знал, что ровно через шестьдесят дней его молодой товарищ совершит дерзкий побег из плена, что каждое его слово отпечатается в сознании парня. Даже больше: его горячий шепот подтолкнул морского пехотинца к решающему шагу.

Майора-спецназовца казнили стандартно: со связанными за спиной руками его поставили на колени и перерезали горло.

Мысль о костре плавно перешла просто в желание тепла, от него перескочила на холодный дым и запах тлеющих головешек и – исчезла.

Банка к тому времени наполовину заполнилась березовым соком. Беглец срезанной веткой тщательно перемешал сладковатую жидкость и, представляя, что пьет горячий чай, стал маленькими глотками тянуть ледяной напиток.

Смена дня и ночи произошла незаметно: еще не стемнело, а из-за края гор показалась полная луна. Игорь привычно устроился на ночь: на груди граната, в руках автомат. И быстро задремал. Он не слышал, как со стороны заминированного подхода к его лежке приближались двое. Они без труда определили растяжку, потому что знали, как устраиваются на ночь дозорные. Один из них покачал головой и еле заметно улыбнулся товарищу.

Группа в десять человек обнаружила свежие следы в четыре часа пополудни. Определив направление движения беглеца, сократила путь, идя ему наперерез. Однако на месте предполагаемого выхода он не появился.

– Повернул, что ли? – прошептал командир отряда Руслан Монгулов, среднего роста крепыш, одетый в камуфляж.

– Медвежьи следы топчет, – угадал его товарищ, лет тридцати с небольшим, с короткой бородкой и седыми висками, прозванный в отряде Монахом. Лоб и щеки Монаха пересекали маскировочные полосы темно-зеленого цвета, косынка, завязанная на затылке, такого же зеленоватого цвета, как и повязки на головах многих чеченских боевиков.

– Нас он заметить не мог? – спросил Монгулов.

– Я сам себя с трудом замечаю, – так же тихо ответил Монах. – Салага. Был бы опытным бойцом, давно попал бы в наши объятия. С профи всегда легче иметь дело. Смотри, след на березке: сок пил. А с горы к ручью спуститься не рискнул.

Руслан поднял руку и двумя пальцами показал товарищам направление. Потом сделал такой же жест еще двум бойцам, и их тени беззвучно поглотили корявые кусты.

Игорю снился сон, красивый, сказочный. Лес, солнце над зелеными кронами, каждый листок как изумруд. И вот, пожалуйста, как по желанию, можно наслать ветерок; он закачал ветвями, заставляя листья-изумруды касаться друг друга и тихонько позвякивать. И звук вроде благородный, не как от обычных стекляшек. В волшебном звуковом сопровождений Игорь босыми ногами ступает по молодой ухоженной траве, словно по газону. Во сне губы беглеца расплылись в улыбке. Если бы он открыл глаза, то увидел бы в нескольких шагах от себя неясную тень. Он бы мгновенно проснулся, реагируя на малейший шум, но вокруг все по-прежнему тихо, тень, как и полагается, двигалась бесшумно.

Еще один осторожный шаг.

И еще.

А две предыдущие ночи Игоря мучили не кошмары, но кратковременные видения в минуты беспокойной дремы. Он в который раз переживал момент, когда неожиданной тенью появился за спиной караульного, сжимая в руках холодное оружие. Лезвие по самую гарду вошло в спину чеченца, все двадцать один сантиметр.

Он давно планировал побег, стащил из кухни штык-нож и спрятал в яме. Днем бежать бесполезно – догонят, только ночью. И только однажды боевики забыли закрыть крышку зиндана. Выбравшись из ямы, морской пехотинец спрятался в траншее, где не было места ни разминуться, ни нагнуться. Но кто не рискует здесь, в этом логове, тот не живет.

Это была вторая база Закира Ахметова, на которой побывал морской пехотинец. Укрепления сооружены грамотно, по всем правилам военного искусства. Зигзагообразные блиндажи в три наката, отделанные деревом и завешанные коврами – при прямом попадании гранаты или мины осколки обязательно застрянут в этом многоколенном проходе; а взрывная волна просто катится по коридору, просачивается сквозь материал и уходит в землю, не доходя до бункера. Все фортификационные сооружение построены руками пленных.

За одним из таких ковров мартовским вечером и укрылся матрос...

Он тащил мертвое тело врага легко, чувствуя невероятную силу, проволок его метров триста, не меньше, и только после этого руки его задрожали, желудок отозвался пустотой, голова слегка закружилась. Но силы вновь вернулись к морпеху, когда он передернул затвор автомата, точнее, к нему пришла уверенность: больше ему пленником не быть, как не будет первого, кого он поймает на мушку.

В километре от базы он оставил множество следов, осыпал камни со склона и, сильно рискуя, осторожно пошел в обратном направлении. И только через полчаса до него донеслась автоматная трескотня. На его поиски вышла чеченская стая.

Тень продолжала сокращать дистанцию. До спящего морпеха оставалось всего два шага. Он распахнул глаза в тот момент, когда крепкие пальцы сжали его запястья. Прямо перед собой он увидел испещренное полосами лицо. Даже не успев испугаться, услышал приглушенный голос:

– Тихо, тихо, парень. Выпусти пар в гудок: выдохни посильнее и успокойся.

И беглец успокоился, едва различил на губах спецназовца улыбку. “Наши”, – пронеслось в голове.

– Ну и задал ты нам работу, – Монах отпустил руки парня. – Подумали, что ты на медведя охотишься: куда он, туда и ты. Ну, рассказывай, куда идешь, откуда.

– Я из плена сбежал. – Игорь из-за плеча Монаха поглядел на других разведчиков, потом снова сосредоточил взгляд на нем, по его возрасту пытаясь определить звание. Однако... Впервые он видел скорее всего майора, лицо которого было исполосовано маскировочными полосами, а лоб стянут лихой банданой. Обычно так выглядят сержанты из спецподразделений. Вот рядом со стендом в войсковой части Игоря Стеблина его еще можно себе представить в качестве живого пособия противника из блока НАТО. И вооружен под стать “зеленому берету”: автомат с глушителем, на “разгрузке” болтается пара стреляющих ножей. Словом, бесшумное оружие, от которого боевики впадают в панику, ибо не могут определить, откуда ведется огонь. И вдруг Стеблин спохватился горячим шепотом:

– Там растяжка!

– Сняли мы ее, не волнуйся. Тебя как зовут?

– Игорем. – И через секунду: – Матрос Стеблин, 414-й отдельный батальон морской пехоты Каспийской флотилии.

– Каспийцев давно уже нет в Чечне. Сколько же ты был в плену?

– Полгода.

– Как-то странно ты сбежал из плена, матрос Стеблин, даже проволоку догадался прихватить.

– Проволоку я в лесу нашел.

– У кого был в плену?

– У Закира Ахметова.

Подошедший Руслан и Монах переглянулись: они давно ищут очередной лагерь полевого командира Ахметова. Ахметов прославился еще и самым интернациональным бандформированием, куда входили русские, дагестанцы, украинцы, белорусы, узбеки, арабы, негры. Самые меткие снайперы – как правило, латыши – опять же в отряде Ахметова.

– Еще пленники в лагере есть?

– Неделю назад были два парня, – матрос опустил голову, но тут же встрепенулся: – Товарищ майор, мне нужно рассказать вам что-то важное.

– Потом расскажешь. Мы из-за тебя на шесть часов опаздываем. Сможешь показать на карте, где находится лагерь Ахматова? – Офицер раскрыл карту и показал местонахождение разведрасчета и местность, где петлял пехотинец.

– Здесь лагерь, – уверенно назвал Стеблин. – От хребта до лагеря примерно километр.

– Был здесь, – уточнил разведчик. – Ты три дня по одному и тому же месту плутаешь, а погони за тобой нет. Боевики искали тебя не больше суток. Так что осторожный Ахметов уже два дня назад ушел из лагеря.

Монах подозвал радиста с 12-килограммовой рацией за спиной и о чем-то пошептался с ним. Через пару минут передатчик с радиусом действия три тысячи километров “выбросил” в эфир радиограмму.

– Теперь нужно уходить отсюда. Наше дело – разведка. Автомат и гранату я возьму. Поднимайся, матрос Стеблин. Ты какого призыва?

– Весна 99-го.

– Два года... – покивал Монах. – Считай, свое отбарабанил.

Полгода плена сделали свое дело. Морской пехотинец чувствовал себя слепым котенком, шагая в середине группы спецназа. Он, кроме спины впереди идущего, абсолютно ничего не видел. А лунный свет был лишь подсветкой в глаза и мешал различать даже кусты по сторонам. От этого беглец часто моргал и только усугублял ситуацию: серебристый диск еще сильнее плясал перед ним даже при закрытых глазах.

Он как-то быстро успокоился, вроде как врос в ситуацию, которая и стала очередным этапом не его побега, а возвращения. Сейчас он, идя в группе спецназа ГРУ, действительно возвращался, и с каждым шагом дорога к дому становилась все короче. Теперь он мог твердо сказать, что, терпя побои и унижения, верил все эти долгие месяцы и не терял надежды. Верил и надеялся майор спецназа, которого казнили у него на глазах, иначе бы не высказался в утвердительной форме: “И ты, парень, все сделай для того, чтобы каждый из них получил пулю. “Духи” – болезнь. А мы с тобой – оружие против этой заразы”.

И еще одно перевоплощение. Игорь представил себя равноправным бойцом группы спецназа, он идет, чтобы “потом не мучиться совестью”. Хотя бы из-за одного человека, майора, “санитара леса”.

26

Москва. 8 декабря, суббота

– Достал меня этот п-парень, – шутливо посетовал Гришин. – Я с ним две недели работал. Вместе пересмотрели тысячи фотографий, слайдов, видеоэпизодов. Хорошо, у него память фотографическая, составили несколько фотороботов, приметы боевиков и их гостей. Подрывники из питерской группы несколько раз были в лагере Ахметова, открыто обсуждали планы диверсий, называя друг друга по именам и кличкам. Причем двое из них были в форме российских военных. У них были поддельные документы для свободного передвижения по Чечне, включая пропуска в охраняемые зоны. Составили примерный список терактов —известия об удачно проведенных диверсиях боевики встречали радостными криками и салютовали из “калашей”.

Местом встречи для заговорщиков теперь служила “малина”, проверенная оперативная квартира Гришина в Печатниках. Сегодня же они целый вечер просидели в пивном баре. Оба были любителями бочкового не фильтрованного, а помещение бара входило в торговые площади магазина, которым заведовал хороший знакомый Гришина, сорокапятилетний бывший офицер ФСБ. Удобное место, из зала в пивную вела зеркальная дверь с надписью: “Проходи и выпей с комфортом”. Внутри бара четыре столика, высокие стулья, отличное “Жигулевское” пиво, чистенький туалет, что немаловажно.

Привыкший к таким просьбам, хозяин магазина подготовил уютную забегаловку. Когда Гришин вошел в магазин, вместо привычной для местных любителей пива вывески увидел привычную для себя: “Извините, закрыто”.

– Вот так они поставили подрывную работу, – продолжал Николай, – и просто террористами их назвать нельзя.

Это была устойчивая диверсионно-подрывная группа с четким профессиональным руководством. Финансирование шло с двух направлений: госбезопасность Грузии и спецслужбы Саудовской Аравии. Стеблин здорово помог тогда, во многом благодаря ему банду подрывников взяли раньше. Не берусь сказать насколько, но это десятки спасенных жизней.

Николай в очередной раз по-хозяйски прошел за стойку и, как опытный бармен, налил пиво в два пластиковых стакана.

– Молодой, – Гришин снова заговорил о морском пехотинце, – не остыл после побега и встречи со спецназовцами, порывался в бой. Говорит, знаю, где схроны с оружием, вооружусь и разнесу банду! Я ему говорю: “Может, уже и нет больше твоей банды. Там всю местность “сушки” прочесали”. Только вроде успокоился, другая просьба: дай адрес Монаха, майора, который разбудил его.

– Дал? – спросил Марковцев.

Вот чего не мог сделать Гришин, так это дать адрес майора из 22-й Гвардейской бригады спецназа СКВО, дислоцированной в Аксае. Пообещал, конечно, достать, но только для того, чтобы хоть первое время не доставал морпех своими просьбами. Сейчас, глядя на Марка, неожиданно сказал:

– Может, ему сказать адрес подполковника? Смелый парень.

– Мне нужны не смелые, а хорошо подготовленные бойцы. А смелость – вещь приходящая. Ударит в нос пороховой дым, замелькают отработанные гильзы, вот тут смелость и жди.

Марковцев улыбнулся, вспоминая что-то.

– У меня в отряде был боец – диверсант от бога. А в классе был самый зачуханный, все его обижали. Но характер у пацана, я тебе скажу! Его побьют, а он натянет проволоку в подъезде обидчика и на следующий наслаждается видом расквашенного носа соседа по парте. Изворотливый был очкарик, хитрый – ужас! Из любой ситуации найдет выход. Маленький, щуплый, а в рукопашной громилу под центнер мог приструнить. Валят его на пол опытные бойцы, проводят прием на удушение – сдаешься? А он достает из кармана нож – и к горлу противника. Ему говорят: договаривались же без оружия! А он молчит в ответ, сукин сын: главное, поединок-то он выиграл. Вот такие люди мне нужны.

– Вот и морпех такой же. Боевики думали, он в яме сидит, а он с ножом в траншее.

– Ты какой-то неуемный, Николай. Хлопочешь, что ли, за своего “крестника”?

– Он мне историю про пленного майора спецназа рассказал. Казнили майора на глазах у парня.

– Нет, – твердо закончил разговор Марковцев. – Он свое дело сделал. Теперь очередь за другими.

Вряд ли Гришин проверял товарища, но разочаровался бы в нем, если бы Марк “повелся” на его просьбу. Просто так сложился разговор.

Глава 11

Спрут

“Приказом наркома обороны СССР в 1942 г. Разведывательное управление РККА преобразовано в Главное разведывательное управление (ГРУ). 23 сентября 1942 г. выделено из состава Генштаба и подчинено НКО. С июня 1945 г. – вновь структура ГШ”.

27

9 декабря, воскресенье

Вечер. Хозяин правительственной дачи вышел во двор с лопатой. У Ленца давно вошло в привычку по выходным самому убирать снег. Утром – отличная разминка и заряд бодрости на целый день. Вечером – хорошо снимает напряжение.

Этот год не радовал настоящим снегом – легким пушистым, снежинки не летели с неба, а тяжело, только что не со свистом авиационной бомбы, падали, образуя на земле липкое месиво, которое приставало к лопате и делало ее неподъемной. Работа, приносящая удовольствие, плавно переходила в каторгу. И не бросишь в сердцах лопату: домочадцы всполошатся – не заболел ли, а наблюдательные охранники скривятся: скис начальник.

“Привычка, едри ее мать!” – выругался генерал-полковник. И – нашел выход. Незаметно оглядевшись, поднажал на лопату и сломал черенок: у него еще не вошло в привычку чинить инвентарь.

“Шизею”, – подвел итог Игорь Александрович, едва не вышедший на покой пару месяцев назад. Он уже готовился сдать дела своему преемнику с двойным гражданством, но министр обороны “вовремя одумался”; и реакция известного военного историка на смену кадрового военного разведчика Федора Ладыгина, руководившего ГРУ до 1997 года, не потеряла своей остроты спустя пять лет: “ГРУ не постигла судьба ПГУ (Первое главное управление КГБ СССР) – быть филиалом ЦРУ и посредственным “источником” для капитолийского холма”. А полураспад Спрута, как называли начальника Главного разведывательного управления, пошел вспять. Те, кто надеялся видеть генерал-полковника на пенсии (а таковых в ГРУ были единицы), затаились, остальные продолжили работу в том ритме, который Ленц задал в 1997 году, возглавив разведуправление.

В отличие от предшественника, не имеющего опыта оперативной работы, Ленц имел за плечами годы службы в Оперативном управлении ГРУ. А его назначение на пост начальника разведывательного управления ознаменовалось бурной деятельностью на чеченском направлении, которое генерал-полковник курировал лично. Находясь в Чечне, он руководил спецоперациями и получил ранение; а до того под его руководством успешно завершилась операция по уничтожению Джохара Дудаева.

Вообще Игорь Ленц возглавил военную разведку в трудный для ГРУ период. Военно-разведывательная доктрина, подразумевающая НАТО и США как главного врага, устарела, разведывательная деятельность все больше уходила с глобального на региональные конфликты, представляющие угрозу суверенитету и территориальной целостности самой России”.

Однако, даже будучи в отставке, моложавый генерал-полковник не избежал бы телефонных звонков и визитов из Главного разведывательного управления: то не клеится, это не срастается. Начальников ГРУ проще расстреливать, нежели отправлять на отдых и стеречь так, как не охраняют министра обороны, мрачно, но с долей справедливости шутил Ленц. Вот его предшественник (первый из руководителей ГРУ, кто появился на экранах телевизоров), с почетом отправленный на пенсию, начал заниматься закупками кубинского сахара. Что это за закупки и почему ими занялся бывший начальник ГРУ, понятно с первого раза.

Игорь Александрович был одет в черный бушлат – подарок к пятидесятипятилетнему юбилею начальника пятого управления Главка вице-адмирала Терентьева. Лучшего подарка, конечно, моряк подобрать не мог.

Высоченный – за метр восемьдесят, сухопарый и сильный, Ленц имел разряд по самбо и не мог отыскать в управе равных себе соперников. Что ни говори, опасались спарринг-партнеры провести прием на удушение начальнику лучшей разведки в мире и свернуть шею, которая держала умнейшую голову. Голову с посеребренной шевелюрой, которая начала стремительно редеть.

По этой голове однажды пятилетний внук Ленца заехал молотком. В отличие от деда внук любил чинить различные вещи: забивал гвозди в паркет и подоконник, изгвоздил дорогую мебель. В тот раз дед прикорнул на диване, а внучок проходил с молотком мимо и задержался лишь на короткое время... Может, почудилось ему, что острый, как у Страшилы Мудрого, ум выходит из головы деда, и он решил вколотить его обратно. Треснул в самый центр головы. На следующий день начальник военной разведки вышел на работу с огромной сиреневой шишкой на лбу. А дочь, засранка, научила, видимо, сына детскому стихотворению: “Шишка, сизо-голубая, где ты выросла такая? Не в лесу и не в бору, а у дедушки на лбу!”

Игорь Александрович, продолжая держать обломанный черенок, проследил глазами за “Волгой” зятя, проехавшего шлагбаум. Крамской зарабатывал приличные деньги и мог позволить себе “Мерседес”, но этого не мог позволить ни ему, ни себе генерал-полковник. За глаза хватало того, что за Антона в “Рособоронэкспорте” похлопотал лично начальник ГРУ.

– Здравствуйте, Игорь Александрович! – Крамской лишь однажды – на свадьбе – назвал своего тестя папой и на “ты”.

– Здорово, – Ленц пожал зятю руку. – Почему без звонка?

– Дело срочное. – Одетый в светло-серый костюм и однотонный галстук, Антон одной рукой придерживал полу расстегнутой куртки, в другой руке держал дорогой коричневый кейс-атташе. – Вам пакет, – полушутливо закончил он.

Пригласив зятя к себе в кабинет, Игорь Александрович принял десяток страниц ксерокопий, озаглавленных как “Указ Организации Объединенных Наций о создании специального транснационального ведомства с возложением на него функций антитеррора”.

– “Не для публикации”, – вслух прочел генерал на первой странице. – Откуда это творение?

– Пришло по почте на мой домашний адрес. Там еще сопроводиловка есть.

Ленц пошелестел страницами, нашел листок бумаги и с недоумением прочел:

– “Я заблудился, как овца потерянная: взыщи раба твоего; ибо я заповедей Твоих не забыл”. Что за херня? – поинтересовался он.

Крамской, пряча улыбку, пожал плечами:

– Понятия не имею.

– Ты сказал – пришло по почте. Где конверт? – Генерал, как и все, получая почту, вначале читал обратный адрес. На конверте, который Антон извлек из “дипломата”, атрибуты отправителя не стояли, лишь имя: Марк.

Ленц не стал копаться в памяти, на занимаемой им высокой и ответственной должности он встречал лишь одного человека, носившего агентурный псевдоним “Марк”. Встречался с ним трижды и, если ему не изменяет память, в день их знакомства угощал его коньяком. Но не потому, что обрадовался встрече и хотел расположить к себе этого странного мрачноватого человека, а потому, что нечасто встречал людей, которые бы не робели перед начальником военной разведки, вели себя раскованно и задавали рискованные вопросы. Он тогда представился весьма оригинально: мол, последняя должность – командир отряда специального назначения, был осужден на двенадцать лет строгого режима, бежал, холост, козерог. И рискнул заявить, что войну в Чечне затягивают сами военные. Вот тогда Ленц, принимая тон откровенного разговора, и предложил подполковнику коньяку.

В тот раз Марковцевым двигали причины отнюдь не личного характера. Интересно, что в этот раз...

Генерал, нацепив очки, жестом удержал Крамского на месте. Ленц читал очень быстро и запоминал текст с ходу. Чтобы ознакомиться с документацией, присланной Марком, Игорю Александровичу хватило десяти минут. Отложив листы в сторону, он поднял строгие глаза на собеседника:

– Толково, – покивал он в такт своим мыслям. – Кто, интересно, стоит за этим и какие цели преследуются? Ты читал, Антон, у тебя есть свои соображения?

– Возможно, готовится газетная “утка”.

– Я бы тоже так подумал, если бы этот материал пришел не от секретного агента. Марк оставил контакт?

– Да, на обороте сопроводительной записки номер сотового телефона. Одиннадцать, кажется, знаков.

“И этот телефон либо утерян и подключен нелегально, либо оформлен на подставное лицо”, – резонно заметил генерал, перевернув листок и пробежав глазами длинный федеральный номер. В противном случае Сергей поставил бы на конверте свою фамилию. А впрочем, не стал бы этого делать, поскольку является или являлся, в этой ситуации уже неважно, секретным агентом ГРУ. “Пустяком тут не пахнет, – продолжил он размышления. – Не станет из-за пустяка агент, находящийся в розыске, “светить” себя. Интересно, как он вышел на Антона?”

– Завтра ты чем занят?

– Делами. На работе.

– Свяжись с Марком и назначь встречу в любом месте, которое он укажет. Позови ко мне дежурного охраны.

28

10 декабря, понедельник

Сергей назначил встречу в магазине “Лабиринт”, рядом с аптечным отделом. Когда он вошел, у витрины стояли два молодых человека, по виду которых никак не скажешь, что им нужен хотя бы нафтизин от насморка. Охранники Ленца, безошибочно определил Марк, уверенный в том, что Крамского на месте встречи не будет. Он не впервые встречал таких вот высоких, до некоторой степени эстетически сложенных молодых людей. Казалось, они олицетворяют разведчиков, подтверждая аксиому: разведчик почти никогда не пользуется оружием. Однако эти могли поучить стрелять кого угодно, даже Марковцева.

– Здравствуйте. Вы от Антона?

– Добрый день, – улыбнулся гэрэушник лет двадцати семи. – Крамской ждет вас в машине. Пройдемте.

Черная “Волга” двигалась по улицам столицы, не превышая скоростного режима. Сергей, сидя в компании чернобрового офицера в пуховой куртке, наверняка знал, что за ними едет еще одна машина, проверяя, нет ли слежки. Никаких спецсигналов в виде проблесковых маячков и “вездеходных” номеров. Водитель, сидевший за рулем, знал свое дело на “отлично” и мог свободно обогнать любую машину и слева и справа, не нарушая правил; и, кроме передач, мог в любое мгновение переключиться на защитное вождение. Ибо, и Марк это прекрасно понимал, сейчас его оберегают не хуже самого генерала. Относительно агента и полученной от него информации Ленц мог сомневаться лишь в пределах статической погрешности – на один процент.

Минут через десять спокойной езды по Енисейской улице, а затем – Менжинского сосед Марковцева попросил того расстегнуть пальто и тщательно обыскал. Свернув с Менжинского на Изумрудную, водитель остановил машину. Магазин, через который они прошли не останавливаясь, имел два выхода. Во дворе с двумя выездами Марка и одного из его сопровождающих ждала еще одна машина. И чего Сергей не ожидал, так это встретить чуть насмешливый взгляд генерал-полковника Ленца, сидящего на заднем сиденье неприметной бежевой “Волги”.

– Ну, здравствуй, Сергей, – первым поздоровался начальник ГРУ.

– Здравствуйте, что ли, – как всегда, оригинально поздоровался Марковцев. Но тут же, почти без паузы поправился: – Здравия желаю, товарищ генерал-полковник!

– То-то! – Ленц кивнул на переднего пассажира. – Полагаю, вы не знакомы. Мой зять. Полковник Крамской.

Антон полуобернулся в кресле, и Марк отметил, что полковнику едва стукнуло тридцать пять. Он ответил на приветственный кивок и сосредоточил взгляд на дороге. Водитель ловко лавировал между жилыми домами и наконец выехал на Шушенскую улицу. <“Свободное” передвижение начальника военной разведки по улицам Москвы не вымысел. Так, весной 1997 года работниками ГАИ был остановлен автомобиль (“Волга”) начальника ГРУ Ладыгина за использование лишнего спецсигнала. На что вежливый генерал искренне удивился. (По материалам А. Колпакиди и Д. Прохорова.)>

Уже сегодня к обеду Ленц знал о том, что после бегства Марковцева за границу оперативники ГРУ сумели установить его местонахождение, потратив на поиски беглеца пару недель. 8 января – задолго до событий, связанных с Султаном Амировым, – Марковцев по личному распоряжению генерал-полковника Ленца отбыл в кратковременную командировку в Грецию – он встречался с сестрой своего погибшего бойца. Перво-наперво оперативные работники ГРУ пошли по этому пути, предполагая, что во время командировки Марк мог подыскать себе убежище именно в Афинах, точнее, в пригороде столицы Эллады. И не ошиблись.

За его домом в городке Всех Святых установили наблюдение. Позже сняли, поскольку все говорило о том, что осел он там надолго: ухаживает за цветами, заводит знакомства с местными жителями, имеет деньги. Не трогали его потому, что агент он ценный, с его репутацией он всегда будет полезен военной разведке.

Ленц, имея в своем подчинении командный пункт ГРУ, нелегалов и группу особо важных агентов, смело мог причислить к последним Сергея Марковцева.

После стычки с украинской группировкой гэрэушники не смогли проследить за ним, очень уж оперативно он действовал. Предполагали, что Марковцев покинет Грецию из Афин, но он отбыл в Салоники и бортом Афины (через Салоники) – Москва прилетел в столицу. Малость запутал следы, но этого хватило, чтобы его потеряли.

Сергей сидел за одним столом с генералом и следил за знакомой процедурой: главный обитатель “Аквариума”, нарезав лимон, разливал коньяк по рюмкам.

– Кто стоит за этой липой, знаешь?

– ФСБ.

– Конкретнее, – потребовал генерал, догадываясь, впрочем, какой ответ его ждет. – Обещаю, что ГРУ оставит тебя в покое. Моего слова тебе достаточно?

Марк снова допустил вольность, промолчав, при этом неотрывно глядя в глаза начальника разведки.

– Выпьем. – Ленц, подняв рюмку, посмотрел поверх нее на собеседника и опрокинул в рот. – Мы не трогали тебя, пока ты благоустраивался в Греции. Не тронули, когда ты 29 ноября прилетел рейсом Афины – Москва, – слукавил он. – Чем это тебе не гарантии? Начни с “низов”. Кто стоит за этой аферой и какие цели преследуются.

– Начальник отдела специальных программ УРПО. Только он преследует частный интерес. Разрешите, Игорь Александрович, я начну с самого начала?

– Давай, тебе некуда торопиться. Сегодня ты мой гость.

Для тебя уже подготовили комнату. Ни разу не слышал, как храпит начальник ГРУ?

Внимая Марку, Спрут видел перед собой не секретного агента, а бойца диверсионного отряда. Без преувеличения можно сказать, что Ленц, не один месяц проторчавший в Чечне, имел честь видеть подполковника сразу после боевой операции, проведенной диверсионной группой на территории соседнего государства. Обгоревшая униформа, почерневшее от копоти и боли за погибших товарищей лицо, въедливый запах пороха и дыма, посеченные осколками стекла и камня руки. Следы работы... Которые и по сей день не выветрились из души Марка.

Ленцу не нужно было долго объяснять, что Сергей по жизни больше солдат. Он – Спецназовец с большой буквы. <30 октября 1950 года при Матвее Васильевиче Захарове, руководившем Главным разведывательным управлением с 1949 по 1952 год, в Советской Аомии было создано 46 отдельных рот специального назначения (СпН) по 120 человек в каждой – Спецназ ГРУ Генштаба (по материалам Станислава Лекарева, “НВН”}. Собственно, СОБР. ОМОН и им подобные подразделения не имеют к СпН никакого отношения, хотя их называют спецназом. Поскольку образование СпН преследовало “усиление боевого потенциала ГРУ”. В настоящее время в ГРУ насчитывается больше десяти бригад спецназа, включая 131-й отдельный батальон охраны и обеспечения, отдельный батальон противодиверсионной борьбы СпН и учебный центр войск СпН – все три подразделения дислоцированы в Московской области> Что он готов был променять все на свете на тот строй, перед которым когда-то давал присягу, строй, от которого осталась щербатая шеренга. Ни один титул, которыми его наградили в криминальном мире, не стоил его воинского звания; даже самые большие деньги, заработанные нечестным путем, не были достойны сравниться с жалованьем военного; ни один самый роскошный харч не мог потягаться с банкой тушенки, куда по очереди опускают свои ложки бойцы на привале...

“Большая проблема”, – подумал Ленц и не стал более углубляться в нее.

– У тебя есть свои соображения? – спросил Спрут.

– Да. И пара условий. Мне нужен надежный тыл – это раз. Мне нужно знать, что меня не предадут в очередной раз, – это два.

– Ты повторяешься. Я же сказал, что мы тебя не тронем.

– Вы не тронете, а ФСБ?

– Наша протекция распространяется и на это ведомство.

Выслушав предложение Сергея, Спрут в очередной раз наполнил рюмки. Прежде чем сказать “да”, ему необходимо получить ответы на осторожно сделанные запросы в Министерство иностранных дел, в Генштаб Минобороны и в ФСБ – хотя бы для очистки совести, – не получали ли они нечто похожее на липовый указ ООН. Хотя бы потому, что один из пунктов указа почти дословно совпадал с действующим секретным указом, рожденным за высокими кремлевскими стенами и исполняющимся за не менее высоким забором “Аквариума”. Человек, сочинивший этот документ, наверняка был знаком с действующим указом.

Указ, черт бы его побрал, ругнулся Ленц.

– Зачем ты его прислал? Мог бы ограничиться одним посланием. Как там у тебя? Заблудился, как овца потерянная?..

– Так точно. Сомневался: вдруг откажете во встрече.

– Я должен подумать над твоим предложением, Сергей. Оно интересное, не спорю. А пока с личной инициативой погоди, ясно?

Ленц не был очень уж мстительным, но вот в очередной раз остро встает противостояние двух мощных аппаратов – ГРУ и ФСБ. И не прищемить хвост в этом случае – даже не грешно, а непростительно. И еще раз показать, что генералы и полковники – выходцы из ФСБ, уже шаркающие по коридорам “Аквариума”, – бракованные детали в четко отлаженном механизме Главного разведывательного управления.

Огласки этого дела не будет. Как всегда, впереди скрытая борьба, но не менее жестокая и кровавая, как открытый поединок. Иначе не отстоишь своих принципов; такие времена – приходится доказывать то, что уже давно стало аксиомой.

Утром Ленц передал Сергею сотовый телефон.

– По нему можешь говорить открытым текстом, однако не увлекайся. И вообще не увлекайся. Запомни номер моего прямого телефона, его знают немногие.

Марк улыбнулся. Последние слова Ленца можно было истолковать двояко, в них слышались и старческое бахвальство и высокое доверие, оказанное агенту.

Дальше Спрут буквально отрубал каждое слово:

– Подготовь встречу с Гришиным, детали обсудишь в машине с моим человеком. Он будет постоянно находиться на связи с тобой. Гришина надо беречь, я приставлю к нему пару-тройку оперативников. С нашей стороны он единственный, кто будет обладать обновлением информации по передаче террористов. Что касается Грузии, уже сегодня там разведчики включатся в работу. Данные, полученные с обеих сторон, позволят нам вовремя скоординироваться и восполнить возможные пробелы в оперативной работе. А ты, Сергей, готовь диверсионную группу. Мне понравилась идея Гришина, набери в команду проштрафившихся бойцов. По каждому легионеру проведем проверку. Не мне тебя учить, подполковник: провалишься – ответишь сполна, как преступник. А мы постараемся забыть и тебя, и наемников как можно быстрее.

Глава 12

“За стеклом”

“Первые предположения российских и иностранных СМИ о возможном вторжении в Абхазию, как назвал их президент Грузии, “чеченских беженцев”, среди которых “есть и боеспособные мужчины”, появились в начале августа. Причем пошла данная информация из МГБ Абхазии. (...) Власти Абхазии пытались привлечь внимание мирового сообщества к сосредоточению в Зугдидском районе Грузии банд Гелаева и Дато Шенгелия (командир грузинских “лесных братьев”) и побудить миссию военных наблюдателей ООН к принятию каких-то упреждающих мер”.

29

11 декабря, вторник

Если Сергей и удивился позднему визиту Элеоноры, то совсем немного. Он отчетливо помнил свой первый разговор с девушкой – и деловой, и нет, несомненно, серьезный, сдобренный корректными высказываниями Марка, его умением заставлять собеседника задумываться, по нескольку раз мысленно повторять сказанные им фразы, которые придавали беседе объем.

Сегодня же облик Элеоноры и ее вечернее платье под распахнутым пальто не подразумевали под собой и намека на деловитость.

Сергей почему-то снова обратил внимание на ее возраст: двадцать семь – двадцать восемь. Она как две капли походила на медсестру в больнице, где за жизнь тяжелораненого террориста боролись врачи. Марк лежал в реанимационном отделении, пристегнутый одной рукой к спинке кровати, и ждал, когда придет она, единственная из всего медперсонала отделения, кто разговаривал с ним. А перед тем как увидел ее впервые, обнаружил белесые корпуса медицинского оборудования, монитор с бесконечной чередой зеленоватых зигзагов...

“Выжил...” – пронеслось в голове. Сергей тут же повернул голову, в надежде увидеть на соседней кровати своего товарища. Но ни справа, ни слева кроватей не было вообще.

Отдельная палата.

Перед глазами медленно проплыло чье-то одутловатое лицо с цепкими, близко посаженными глазами. Ответственный за операцию по освобождению заложников. Он вел переговоры с Марком.

“Сергей, что тебе не дает покоя? Поговорим начистоту”. – “Мне не дает покоя предательство. Я провинился лишь в том, что встал на путь праведный. Не доводите дело до крайности, генерал, выполняйте мои требования. Мне может надоесть эта болтовня, и я захочу вечного покоя. Знаете, как срываются люди?..” – “Сергей, если ты сдашь оружие и отпустишь заложников, то на суде...” – “Генерал, я живу по другому принципу: “Если хочешь справедливости – иди в бордель. Если хочешь, чтобы тебя поимели, обращайся в суд”. Так что приберегите слова про закон для другого”.

Фантом ответственного за операцию канул в недра монитора, слившись с зеленоватой диаграммой.

Легкие жалюзи на окне пришли в движение, впуская через приоткрытую форточку прохладный воздух с улицы. Сквозняк.

Сергей повернул голову в сторону двери... На вид ей было двадцать семь – двадцать восемь. Каштановый локон кокетливо выбился из-под белоснежного колпака, отдавая легким контрастом с иссиня-черными бровями.

Медсестра отвечала закованному в наручники пациенту обворожительной улыбкой, мягко похлопывая пушистыми ресницами. Он насчитал шесть ударов своего сердца – ее ресницы опустились. На седьмой пришелся легкий и нежный взлет. Еще шесть ударов... Казалось, она поняла его внезапную игру. Сердце заработало быстрее, но ресницы девушки тут же догнали его: шесть, семь... шесть, семь...

Она прошла к окну и, обернувшись, взялась рукой за жалюзи.

– Закрыть, Сергей Максимович?

Лирическое настроение улетучилось подобно эфиру, запах которого преследовал прооперированного преступника. Сергей нехотя пожал плечами: “Делайте что хотите. Тут вы хозяева”.

Девушка не спеша приблизилась, положила свои красивые руки на высокую спинку кровати. И ждала, когда он поднимет на нее глаза. Дождалась довольно быстро. Заранее приготовленная улыбка и смеющиеся глаза предназначались ему, как и чуть просвечивающим на свету халат.

– В каком вы звании? – спросил он, иронично предположив, что под халатом девушки нижнее спецбелье с погонами капитана ФСБ. И невесело ухмыльнулся своей мрачной шутке.

Через открытое окно доносился слабый фон проезжающих по шоссе машин. Как наяву перед глазами Сергея возникла тропинка, которая вывела его к железнодорожному переезду. Машины переезжали через рельсы, не снижая скорости, лишь белая “Ока” притормозила, чтобы на маленьких колесах преодолеть препятствие.

Сергей появился из-за кустов неожиданно и вырос перед резко затормозившей малолитражкой: мокрый, в разорванной одежде, окровавленный, с пистолетом, направленным на водителя.

Водителем оказалась женщина лет тридцати, с короткой рыжеватой челкой, в шейном платке.

– Открывай дверь! – Марковцев сместился к дверце пассажира и, едва удерживаясь на ногах, ждал, когда она откроется. – Сиденье наклони, – приказал он и влез на заднее кресло. – Вперед! Скорость не превышай, но и не останавливайся.

Марк лег, поджав под себя ноги, и мутнеющим взглядом посмотрел на потолок машины. Относительная безопасность отняла последние силы. Все поплыло перед глазами, ему казалось, что он снова в салоне самолета, а женщина за рулем – пилот. Горячие губы бредившего Сергея прошептали:

– Сядешь без предварительного захода... Огни включены и ждут нас...

Хоть он и бредил в тот момент, но слова отложились в памяти. Когда пришел в себя, увидел больничную палату, но не обнаружил своего товарища. И сердцем, которое надрывно скрипнуло, понял: Валя убит...

На следующий день Сергей почувствовал себя неловко в компании девушки. Его лоб прорезали глубокие морщины, когда медсестра поздоровалась с ним простым кивком головы и прошла к окну. Утренний свет наполнил палату, на короткие мгновения в свете солнечных лучей Сергей сумел разглядеть контуры тела медсестры. Он видел что-то магическое в ее частых путешествиях к окну. И он ждал этих моментов. До тех пор, пока его не начал допрашивать следователь Генпрокуратуры.

– Закрыть окно, Сергей Максимович?

– Возьми его с собой и вали отсюда!

Сорвал злость на ней, но освободился от реанимационно-чистого галлюциногена.

Элеонора ответила на чуть растерянный взгляд Сергея милой улыбкой, мягко похлопывая пушистыми ресницами. Сергей насчитал шесть ударов своего сердца – ее ресницы опустились...

Как же все знакомо...

Она прошла и остановилась на середине комнаты. Марковцев попросил у нее прощения глазами: “Извини, дорогая, мне нужно перекинуться парой-тройкой слов с хозяином квартиры. Это недолго”.

Сергей прикрыл кухонную дверь и вплотную приблизился к Щедрину. Сунув ему в карман сотню долларов, похлопал по выпирающему животу:

– Сходи в ресторан поужинай. Ешь не спеша. Если встанешь из-за стола с чувством легкого голода, садись обратно. И так два-три часа, понял? Пока я не позвоню тебе на мобильный.

Щедрин наигранно выкатил глаза:

– Два-три часа?

– Ладно, ладно, остряк, вали отсюда.

“Вали из собственной квартиры”, – заметил про себя журналист.

Закрыв за хозяином входную дверь, Сергей вернулся в комнату. Пальто и косынка гостьи лежали на диване, в изящных пальцах Норы тонкая коричневатая сигарета, взгляд задумчивый.

В тот день их первой встречи она, несмотря на свой невозмутимый стоический вид, испытала дискомфорт, а после ухода Сергея долго не могла успокоиться. Ночью же ею овладел безотчетный страх. Она пришла затем, чтобы, увидев живого Сергея, во взгляде которого различила несколько прожитых жизней, избавиться от присутствия в квартире его фантома. А если он снова появится перед ней, то уже с иным выражением глаз.

И ее глаза вдруг стали настороженными.

Но она быстро согнала это выражение и встала. Ее глаза и губы снова улыбались. Элеонора не спеша подошла к Сергею и как-то очень знакомо для него положила руки на его плечи. Ему показалось, он видел эти простые движения ее красивых рук тысячу раз.

А пока они оба играли: его сердце убегало вперед, мягкие взмахи ее ресниц догоняли его.

Спартанская полуторка в спальне Щедрина годилась разве что для беспокойного сна. В пролежнях от массивного журналистского корпуса, приспособленная для одного человека, она будто отторгала два чужеродных тела. Секс на ней походил на спаривание для Книги рекордов Гиннесса. Даже просто лежать рядом оказалось делом непростым. Оба – и Сергей и Нора – скатывались друг к другу. Более-менее удобно чувствовали себя на боку – ровно столько места занимало лежбище репортера.

– Кажется, я вывихнула плечо, – шепнула девушка и рассмеялась.

А Сергей если что и вывихнул, то мозги. В таком вывернутом состоянии они валялись где-то потерянные. Вполне возможно, на них сейчас покоилось мятое платье Норы или ее кружевные трусики. Он целовал ее маленькую девчоночью грудь, сжимал в объятиях хрупкие плечи. Где-то глубоко в подсознании шел упор на явное отклонение: ему казалось, в его руках бьется пятнадцатилетняя девочка.

Но все это из-за хрупкости девушки и, как ни странно, ее невинности. Как бы невинности. Она сама сделала первый шаг, но в постели оказалась неопытной. Сергей дал ей то, чего она никогда не получала от мужа: напористость и чуточку грубости. И она не могла сказать, что ей это не понравилось.

А вот Сергей мог заметить ей: “С Борей ты прожила три года. Но в какой крепости тебя держали хотя бы с восемнадцати до двадцати трех?”

В голове шутливо пронеслось: “Я никогда так не поступал с клиентами”. А с другой стороны, что он мог сказать себе, чем оправдать свое глупое лицо и хорошо отглаженное платье Норы, если бы отстранился, сбросил ее руки с плеч? Дикость: и не поговорил как следует, и девушку не трахнул.

– Мне пора. – Нора с сожалением вздохнула и села в кровати. – Не принесешь мне стакан воды? Подожди, – она остановила его прикосновением руки. – Откуда это у тебя?

Правая рука Марковцева повыше запястья была изуродована пулевыми ранениями.

– Эти отметины мне сделал майор спецназа, когда со своими бойцами брал меня в монастыре. Эти, – рука Марка коснулась груди, – знак уважения одного негодяя, которого я хотел сделать богатым и счастливым. Про первого я давно ничего не слышал, а второй...

– Что стало со вторым? – Нора проявила любопытство, поторапливая замолчавшего партнера.

Сергей перешел на классику:

– Неважно, сколько он мучился, важно, что он умер. А сам я... – Марк улыбнулся. – Меня столько раз убивали, что кажется, я не существую. Живым почувствовал себя только сегодня. С тобой. Честно.

Нора прижалась к нему и долго не отпускала.

– Не хочешь спросить, почему я пришла?

Марк покачал головой:

– Нет.

– Почему?

– Хочу сам разобраться.

– Скажешь потом? – Она поняла его немой вопрос и уточнила: – Завтра. У меня дома.

Савицкая подошла к “Мерседесу” и прикурила сигарету. Андрей Федоров распахнул заднюю дверцу, и девушка, не удостоив телохранителя взглядом, заняла место в машине. Нащупав в кармане пару стодолларовых купюр, какое-то время просидела в раздумье. Наконец тронула охранника за плечо и молча протянула ему деньги. Молча, открыто давая понять, за что платит. Переглянувшись с напарником, Андрей кивнул и положил деньги в карман.

Как раз в это время зазвонил сотовый. Дисплей на трубке высветил номер абонента, находящегося за тысячи километров отсюда.

– Останови машину, – распорядилась Савицкая, раньше времени закрывая рукой трубку, – и заглуши двигатель.

Водитель выполнил приказ и равнодушно слушал:

– Да, дорогой... Конечно, спала... Нет, я отключила его. Ты же знаешь, какой резкий и неприятный звонок у него... Прощаю... Целую...

Нажав на клавишу отбоя, Нора наклонилась вперед:

– Быстро домой!

Она дала обещание Борису включить телефон городской линии, и звонок мог прозвучать в любую секунду.

У себя в комнате, опустившись на атласное постельное белье, девушка вздрагивала при малейшем шуме. Причин беспокоиться у нее не сосчитать по пальцам.

30

13 декабря, четверг

Марковцев отметил в Элеоноре одну отличительную особенность: она рассуждала как женщина, а решения принимала как мужчина. Приятное исключение – ее связь с Сергеем. Однако связью-то и рисковала. Не все, но очень значительное она ставила на кон.

Сегодня Марк узнал о денежных поощрениях телохранителей Норы. В шутку он заметил: “Так ты разоришься на мне. Дай-ка я улажу этот вопрос по-своему”.

Телохранители зарабатывали деньги, сидя в “Мерседесе”. Они слушали музыку и перебрасывались шутками: пока они потягивают пиво, Марковцев потягивает их хозяйку. Хмель и солод в одном флаконе наталкивали на простейшую комбинацию: международным телефонным звонком заставить шефа вскочить с постели и разбить крепкими рогами старинный ночной светильник.

Они толком не знали Марка. Работать на Кесарева начал недавно, контактирует с Виктором Христовым, в данный момент контактирует с женой босса. Какие планы вынашивает эта троица, непонятно.

Старшему – Андрею Федорову – недавно стукнуло двадцать восемь. Вадим Дьячков на два года младше. Андрею повезло больше, полгода он исполнял свои обязанности во Франции. Вадим же не провел там и двух недель.

Париж впечатлял даже из окна машины. Он развращал и завораживал так, что руки, которые у телохранителя не должны быть занятыми, принимали от хозяйки то пакет, то сверток в магазине, то букет цветов на улице. Уже там, во Франции, они стали терять свои профессиональные качества. А здесь, в Москве, руки взяли то, за что их на Востоке положено отрубать: взятку.

Вообще, размышлял Андрей, Элеонора сама прокололась. Ей не следовало давать деньги. Мало ли какие дела у нее в позднее время? Он бы, наверное, пренебрег распоряжением шефа докладывать ему обо всем подозрительном. Выходит, сомневался в честности молодой жены. А она сразу выдала себя. Это гусары денег не берут, а охранники – пожалуйста.

Андрей и раньше работал на аналоговое охранное предприятие. Можно перекинуться шутками, но влезать в частную жизнь клиента заказано. Он часто вспоминал молодого телохранителя, решившего подзаработать на шантаже. Попросту он изнасиловал хозяйку под угрозой рассказать мужу про ее похождения. В жизни случается всякое, нередко богатые дамочки сами затаскивают в постель своих телохранителей, но почти никогда наоборот. Кажется, того парня увезли хоронить на родину в закрытом гробу.

– Долго он у нее. – Дьячков бросил взгляд на панель приборов “Мерседеса”. Часы показывали четверть двенадцатого.

Четверть двенадцатого. Телефон городской линии включен, но не тревожит задремавшего Сергея и притихшую рядом девушку. Когда стрелки часов покажут одиннадцать тридцать, она растормошит партнера и скажет ему что-то очень важное. Это что-то стало важным в тот день, когда открылись планы Гришина, на взгляд Сергея – очень предпочтительные. Предпочтительные настолько, что крайне трудно предотвратить покушение на Бориса.

Нет, не сразу – она даст Сергею одеться и только тогда, глядя в его красивые глаза, тихо обронит: “А стоит ли предотвращать?..” Бедная Нора... Если бы она только знала, что никакого покушения не готовится и предотвращать нечего.

Он ничего не поймет, с минуту постоит молча, потом присядет на край кровати и потребует объяснений.

Всплеснуть руками, воскликнуть: “Господи! Неужели ты ничего не понял?” Нет, не так. Просто продолжить в том же тоне, повторив: “А стоит ли?”

Именно повторить. Стоит ли вообще и стоит ли спасать жизнь Бориса в частности?

Для Марковцева – да, стоит. Стоит огромных денег, которые закрутились в головах Кесарева, Виктора Христова, еще пары адвокатов, не преданных до гробовой доски, но действительно умеющих хранить профессиональные тайны. Как он сможет отказаться от таких денег? Что в конце концов предложить ему взамен? Себя? Таких денег она не стоит. Другое дело – чувства, именно о них часто разбиваются самые грандиозные планы и... рушатся мечты.

Но Сергей не из тех людей, которые меняют коней на переправе. Слишком мало они вместе, лишь раз проскользнула в разговоре тема будущего и нашла свой конец в лаконичной фразе Марка: “Бог не обещал нам завтрашнего дня”. Скорее всего, они никогда больше не встретятся.

А у Норы нет таких денег, чтобы перекупить Сергея. Но скоро будут... если он поверит ей на слово. Но вот сдержит ли она свое слово?..

Сергей должен понять подоплеку этого дела. Борис, принимая в последний момент решение обвенчаться и подписать брачный контракт, заглядывал по крайней мере на добрый десяток лет вперед, ничего не зная о немилосердном вседержителе. Только теоретически допускал свою близкую кончину. Чувства, которые нахлынули на Бориса от декабристской верности Норы, и стали доказательством того, что она, разделяя судьбу супруга, имеет право разделить и его состояние.

Элеонора полностью разделяла точку зрения мужа, но втайне надеялась на изобретательность беспощадных к врагам недругов Бориса.

Первый визит Марковцева сильно удивил девушку, что внешне никак не отразилось. Где-то в подкорке тем не менее начал вызревать план. Она не могла не доложить о своем госте Христову, рассказывала о Сергее под впечатлением его мужественного вида, смелости, раскованности, его репутации, наконец.

Не верила поначалу, что у Марка хоть что-то получится. Однако, по его словам, у него стало получаться синхронно с командой Гришина. К финишу придут одновременно, но вот чья грудь первой коснется ленточки?..

Чем больше узнавала она Сергея, тем больше огорчалась, отдавая пальму первенства ему. Который не шел ни в какое сравнение с Борисом, подобием человека, подобием любовника, а теперь вот и подобием мужа. Даже труп его в мыслях виделся не настоящим, а позаимствованной из музея мумией.

Она больше рассчитывала на понимание Сергея, когда с чувством стиля воскликнет: “Он (Борис) отвратителен! Я не могу больше терпеть его!”

“Выходит, терпела за деньги?” – предвидела она ответ Сергея.

“А что в этом плохого? Чем ты лучше? Не за те же ли деньги ты отправляешь людей на тот свет?”

Деньги пахнут. У Марка они отдают порохом, свинцом и оружейным маслом, у Норы воняют салом за ушами Бориса. Тошнотворный запах! Да, терпеть приходится за тряпки, цацки, бассейны с морской или пресной водой и постоянной температурой в двадцать восемь и семь десятых градуса. Что там еще? За взгляды, которыми ее провожают мужчины на улице, и за завистливые обворовывающие глаза продавщиц в супермаркетах и престижных ювелирных магазинах.

Да любая вытерпит запах, вынесет образ, выдержит слюнявые губы и липкие прикосновения. Тем более не такие они и частые.

Поймет ее Сергей? С позиции негодяя – да, поймет. Но у него есть и другие взгляды на жизнь.

Нет, пока она не поговорит с ним, не раскроет души и сердца, бесполезно ломать голову. Напрасно репетировать:

“Только ты и я, больше никого. Вернемся в Париж, в МОЙ особняк. Как только ты увидишь его...”

Ей стало легко и тревожно одновременно от того, что она узнала от Сергея. Сегодня он посвятил ее в свои смелые, безусловно, но все же безумные планы “внедриться в группу наемников, чтобы знать день и час покушения на Бориса и повернуть группу в самый последний момент”. Рассказал потому, что она являлась если и не его заказчицей, то закройщицей – бесспорно.

До половины двенадцатого оставалось всего пять минут, и Нора вдруг перестала терзаться. Ей стало вдвойне спокойней оттого, что не она первой прекратит их отношения, а Сергей прервет их. Милый, сильный и ласковый Сергей, которому можно шаловливо подышать в ухо: “Просыпайся. Нам обоим пора”.

Пора.

Обоим.

Марк отказался от выпивки, шутливо сославшись на правило: до трех и после двенадцати – ни-ни. Дескать, не болит голова у тех, кто следует этой простой арифметической логике.

Прощаясь с девушкой в прихожей, он подумал о своем гостеприимном поневоле хозяине. Вероятнее всего, и Алексей вскоре перешагнет порог этой квартиры, по-медвежьи потопчется на месте и спросит, где ему отвели угол. Все же существовала опасность, что Латынин мог заподозрить измену и косой пройтись по свидетелям и исполнителям. А Гришин...

Что ж, Николай, взяв инициативу на себя, себе же и не принадлежал.

– А зачем придет журналист? – нахмурилась девушка и чуть отстранилась от своего любовника.

Марк повторился, не предполагая, что самые безопасные, на его взгляд, стены с сегодняшнего вечера стали прозрачными.

31

15 декабря, суббота

Щедрин торопился. Поставив машину на стоянку, до квартиры Савицкой он добрался с двумя пересадками. В голове стояло предостережение Марка: “При любой нестандартной ситуации делай ноги. Самое безопасное место считаю у Савицкой”.

Обстоятельства, перед которыми поставил Марковцев журналиста, типовыми никак не назовешь. Типовыми бывают квартиры, вот как его “трешка”-распашонка; и будто в насмешку Алексей менял ее на нестандартные еврохоромы Элеоноры Савицкой.

Делай ноги. Вали в безопасное место.

Марк перешагнул черту и подмигнул напарнику: “Чего ждешь? За мной!”

Бравый командир!

Хвоста нет. Кажется. Предупредительно позвонить Савицкой по сотовому? “Не те цели преследую”, – сурово обрубил правила современного этикета Алексей.

Ах, как пахла его подушка в ту ночь! Ночь, когда он набивал желудок в ресторане, а Марк тем временем угощался в его спальне очаровательной человечиной. Черт с ним, с Марком, хотя и его голова лежала на той же подушке. Но вот запах – даже не аромат – остался не его, а Норы. Запах желанной самки. Впору снимать наволочку и герметически закатывать ее в банку. А на дурацкие вопросы отвечать: “Запах любимой женщины”. Почему это не с того места брал? – вклинился в сладостно-эротичные мысли чей-то пошлый вопрос.

Марк прав: квартира Элеоноры – самое безопасное место. Находиться там даже в качестве беглеца и то приятно.

Алексей за последние дни немного похудел. Жаль, не побрился сегодня. Но в спортивной сумке, которая висела через его плечо, нашлось место и бритве. Сегодня он, спросив, конечно, разрешение, погрузит свое робкое тело в ванну. Хотя там, наверное, джакузи. Погрузит, значит, возьмет в руки бритву... О господи!..

Он долго стоял перед дверью Савицкой, приводя дыхание в норму. Что-то похожее он испытал, когда пялился в “глазок” своей квартиры и поджидал Марка.

– Здравствуйте. Алексей Щедрин, – привычно представился журналист. – Могу я видеть Элеонору Давыдовну?

Андрей Федоров обладал профессиональной памятью на лица и узнал в небритом человеке репортера. В Шереметьево досталось другому журналисту, однако и этот с микрофоном в руке лез на рожон.

– Элеонора Давыдовна интервью не дает.

“Мудак! – обозвал телохранителя Щедрин. – Я ночевать пришел”.

– Вы доложите госпоже... – Щедрин осекся. Если называть Элеонору по фамилии, то законной. А вдруг он ошибается, и Элеонора оставила свою фамилию или же взяла двойную: Кесарева-Савицкая? Херня, конечно, сплошное издевательство, считай, над трупом и живым человеком. – Доложите госпоже Кесаревой, – рискнул он. – Я подожду.

Будь на месте Элеоноры бывшая жена Алексея, давно бы высунулась из двери: “Кто там?” Дура.

– Проходите. – Дверь открылась во второй раз, пропуская гостя. – Сумку поставьте сюда... Куртку на вешалку...

Журналист никак не ожидал увидеть Элеонору пьяной. Не навеселе или подшофе, а именно пьяной. Покачиваясь, с бокалом в руке она прошла в комнату, удостоив гостя лишь мимолетным взглядом. Однако появилась в зале через минуту.

– Хотите выпить со мной? – заплетающимся языком спросила она.

Не просто выпить, а “со мной”, выделил Алексей.

– Хочу.

Повинуясь жесту девушки, он взял из бара бокал и недолго выбирал, наполнив его лимонной водкой. Вместилось примерно граммов триста. Он решил уровнять шансы и быстро захмелеть.

– За знакомство, – предложил Алексей.

Нора приподняла свой бокал, и в глазах пьяной девушки гость вдруг различил осмысленность. Даже больше: ему показалось, в них затаился страх. Но он, быстро захмелев, забыл о странном взгляде хозяйки.

Алексей проснулся ночью и никак не мог сообразить, где находится. Различив в проеме приоткрытой двери свет, тяжело поднялся с постели и вскоре очутился в кухне. По спине пробежал холодок сумасшествия. Он так привык находиться в окружении знакомых предметов в своей квартире, что сейчас, глядя на роскошь, окружающую его, подумал о съехавшей крыше над головой.

“Где я?” – простонал журналист, только сейчас заметив, что стоит в одних трусах. Сей факт, усугубленный похмельным синдромом, родил вопрос: “Кто меня раздевал?” Следом за ним другой: “Зачем?”

В холодильнике он нашел бутылку водки. “Петьсят грамм”, – поставил он себе условие и хлопнул рюмку. И вдруг вспомнил, как вчера буквально черпал халявную водку, стаканами глушил дорогущее “Мадам Клико”.

“Неужели я у Савицкой! В трусах! Может, она раздевала меня?.. Так, этот момент, разумеется, не вспомнить, но как я попал сюда?”

Вчера Алексей так нагрузился, что едва не заспал причину, по которой очутился в гостях у Элеоноры. Голос Марковцева прозвучал в ушах отчего-то с интонациями Владимира Высоцкого: “Надо решать, Леша, как поступать дальше. Вариантов немного. Самый простой и надежный – дождаться меня”. – “Нет! – вспомнил Щедрин и свой горячий протест. – Лучше я исчезну!” – “Ладно, езжай к Савицкой”. – “И сам ты в случае чего найдешь место под ее крылышком”. Нет, покачал головой журналист, у которого снова зашумело в голове, таких слов он не говорил. Скорее, они родились в голове от зависти к бывшему подполковнику.

А главная мысль пришла позже, после второй выпитой рюмки: операция вступила в последнюю фазу, и Марковцев с легионерами сейчас на базе.

Началось.

32

Место временного базирования диверсионной группы Гришин определил в одном из пустующих центров подготовки ФСБ. Эта секретная база, или “дача”, терялась, во-первых, в лесном массиве Серебряноборского лесничества Института лесоведения РАН и, во-вторых, маскировалась на территории другого секретного объекта, радиоцентра. Секретного – не значит скрытого от глаз людских, просто доступ на его территорию был ограничен.

Летом здесь частенько устраиваются оргии: с водкой, шашлыком, проститутками; со стрельбой из пистолетов и ружей: по дичи, которой полно в лесничестве, и по пустым бутылкам, которых наберется несравненно больше, чем уток и зайцев. Зимой прожигатели жизни с Лубянки наведывались реже, почти никогда. Если бы дежурные радиоцентра составляли рапорты на каждый выстрел, им бы не хватило тонны бумаги. Но это одна сторона дела. Другая – это грубый наезд после такого рапорта. Приедут гуртом и разобьют башку. Им, охранникам, это надо?

– Мобильные телефоны, если таковые обнаружатся у наемников, не изымай, – предупредил Гришин товарища. – С базы, окруженной глушителями, по сотовым частотам не дозвонишься. Исключение – адаптированные под спутник трубки. Отшутишься: мол, идеальная слышимость в зоне прямой видимости.

Они с Марком пришли к мнению, что не стоит сразу называть легионерам место конкретной операции. Проверка проверкой, однако необходимо присмотреться к каждому, и Марковцев для товарищей на первых порах – обычный легионер, назначенный старшим.

– Для них база – объект Министерства обороны. Обронишь пару фраз о том, что чиновники из Минобороны закрывают глаза на вербовку, однако деньги получают за конкретную помощь. В нашем случае предоставили базу. На ней планируется провести окончательную беседу. Теперь поговорим о завлекающей операции. Назовешь общее место: граница Пакистана с Афганистаном. Задача: уничтожение базы террористов.

– Сергей покивал. В таких делах он разбирался лучше Николая, но оба приняли своеобразную тактику: один только говорит, другой только слушает. Последний в конце автоматически подмечает даже самые незначительные пропущенные детали.

– Обычно такая работа достается именно наемникам.

В основном потери несет звено прикрытия, процентов сорок приблизительно. База расположена на территории аэродрома. Этот факт оправдает наличие среди наемников летчика, который хорошо знаком с расположением объектов на схожих аэродромах. Присмотришься, начинай потихоньку раскрываться, знакомь с заданием, раздай расчетные книжки. Аванс в пятнадцать тысяч долларов стимулирует их и успокоит окончательно.

Снова молчаливый кивок Сергея. В пятницу он встречался с Виктором Христовым. Апологет Кесарева принес двести пятьдесят тысяч долларов наличными, а остальную часть аванса перевел в банк “Credit Suisse”. Эти деньги пойдут на закупку вооружения и подготовку к операции.

– На первых порах пускай развлекаются, – продолжал Гришин, – разбираются с котельной, тренируются в спортзале. Продукты питания закупили на две недели. Думаю, хватит.

Опытные офицеры рассчитали все точно. Относительно скрытности расположения базы у наемников вопросов не возникнет. Здесь, на российской территории, они были на положении нелегалов. Щедрин во время вербовки делал грамотную ссылку на компетентность в этом вопросе спецслужб, включая и министра обороны, который устал повторять: “Ни один российский военнослужащий не отправится в Афганистан”.

Однако гражданский министр ничего не сказал о наемниках, контрактниках, о так называемых частных консалтинговых фирмах, которые вербуют и направляют бывших военных в различные горячие точки. Они – те же военные советники, только вольнонаемные, получающие за свою работу неплохие деньги и денежную страховку, на несколько порядков превышающую ставку.

А почему иностранные фирмы вербуют именно русских военных, да потому, мог ответить Гришин, что русские – лучшие воины.

Он хлопнул себя по коленям и встал. Крепко пожав товарищу руку, негромко попрощался:

– С богом. Удачи тебе, Сергей.

Часть II

Время исправлять ошибки

Глава 13

“Дикие гуси”

“Около 200 американских и британских спецназовцев, а также сотрудники ЦРУ принимали 14 декабря участие в операции в районе Тора-Бора, где в пещерах скрываются Усама бен Ладен и его сторонники. Как сообщает РИА “Новости”, в осаде участвуют сверхсекретное подразделение спецназа “Дельта” и снайперы спецназа ВМС США “СЕАЛс” (“Морские котики”). У американских военных имеются основания считать, что бен Ладен и группировка боевиков зажаты в горах между двумя долинами Агам и Вазир с запада и востока. С севера на них наседают бойцы пуштунских формирований, с юга граница блокирована подразделениями пакистанской армии. Общая площадь осажденного квадрата в горах достигает нескольких километров”.

33

Учебный центр ФСБ

Они лежали на панцирных койках и тихо переговаривались. Полумрак казармы то и дело прорезали красноватые расплывчатые дуги от тлеющих угольков сигарет.

Их называли по-разному – наемниками, легионерами, солдатами удачи, но чаще всего – “дикими гусями”. Для некоторых из них справедливо с одним дополнением: “дикие гуси”, летящие в родные края. Профессионалы-наемники, когда-то совершившие преступления и надеющиеся на прощение. Люди с разной судьбой.

Среди них был человек, который видел один и тот же сон – монотонный, нескончаемый. Он смежал веки, надеясь, что не увидит ослепительной вспышки и “МиГ” не закувыркается в воздухе, выпуская множество баллонов и сигнальных ракет с инфракрасными и радарными ловушками. Но... как наяву, они уводят за собой две из четырех выпущенных в самолет ракет...

Значит, он уже спал.

Взгляд пилота не отрывался от панели приборов истребителя. Скорость около тысячи в час. В ушах зуммер предупредительного сигнала радара. Руки летчика заставили уйти самолет в резкий подъем с поворотом. И “МиГ”, делая мертвую петлю, ушел еще от одной ракеты; она в режиме поиска своей инфракрасной головки-искателя бросилась вдаль по прямой. Пилот перевел истребитель на форсажные камеры, качающие горючее в хвостовые трубы двигателей. И в этот момент...

Четвертая ракета, выпущенная американским истребителем “Ф-16”, который может летать в любую погоду на сверхзвуковой скорости М2 и имеет на борту компьютеризированную систему управления огнем, была ракетой теплового назначения “Сайдвиндер-А1М-9М”. Она неумолимо продолжала преследовать русский “МиГ” и очень скоро врезалась в светящиеся хвостовые трубы истребителя. Основание руля направления разнесло в клочья. “МиГ” вышел из-под контроля управления пилота. Но ракета ушла в открытое небо, прорываясь через металлическую оболочку истребителя.

Другой “Ф-16” возник неожиданно прямо по курсу и осветился двумя яркими вспышками. “МиГ”, у которого практически целиком отсутствовал хвост вместе со стабилизатором, стал просто мишенью для американского истребителя.

Две дымные полосы на небе слились в одну, и только сейчас пилот воспользовался катапультой.

Через койку от Николая Сунцова лежит с открытыми глазами женщина. Елена Гущина – бывший командир взвода отдельной роты спецназа ГРУ – моложе летчика, в марте она, возможно, отпразднует свое тридцатилетие.

На соседней койке командир звена “диких гусей” Сергей Марковцев. Разыскивается Интерполом за захват заложников, заказные убийства, лишенный звания и наград. Выражает желание быть прощенным на свой манер: “Кто кем побежден, тот тому и раб”.

В его словах звучало много правды. По сути, преступники сдались на милость победителя, в своем милосердии сочинившего указ, больше похожий на сон наяву. В который многие из “диких гусей”, явившихся на собеседование в вербовочный пункт, поначалу не поверили. Сон официальный, не идущий ни в какое сравнение с видениями военного летчика Николая Сунцова, однако дающий шанс пусть не избавиться от фантомов в прямом смысле этого слова, но хотя бы сократить их численность. А дальше – поубавится ракет, врезающихся в хвостовые трубы, и прочей специальной бредятины.

Пожалуй, лишь один “гусь”, точнее, “гадкий утенок”, продолжал сомневаться и сеял среди бойцов диверсионно-разведывательного звена “недоброе, неумное и невечное”. Алексей Резанов первым обратил внимание на двух человек в отряде: вначале на Елену Гущину, потом на Николая Сунцова, взглянув нечаянно на его руки. Вначале Алексею показалось, будто летчик не спит, а сощурив глаза от натуги, пытается порвать на груди одеяло.

Елену он подкараулил темным вечерком возле туалета. Резаный не стал обременять себя одеждой и по-простецки поджидал девушку в легком спортивном костюме. Когда он шагнул к ней с распростертыми объятиями, первое ощущение было, что он с разбега напоролся глазом на сук. Затем ощутил жгучую боль в паху. Напоследок Гущина двинула его ногой в грудь и оказалась на нем раньше, чем Резаный пришел в себя.

– Я думала, ты извращенец, любишь подглядывать. А ты, оказывается, еще тот козлик. Ладно, довольствуйся малым. – Она отошла на несколько шагов и... расстегнула “молнию” на камуфлированном комбинезоне. Короче, сделала то, зачем и вышла на свежий воздух.

Вскоре возле лежащего трупом Алексея остановился командир звена. Голос Сергея Марковцева прозвучал ровно, без иронии:

– Мне в отряде нужны здоровые люди. А ты лежишь на снегу.

– Я в туалет вышел, – пояснил нокаутированный боец.

– Новый способ?

– Да. Афганцы, например, если ты не знаешь, справляют малую нужду, стоя на коленях, – просветил старшего товарища Резаный.

– Ну-ну, не буду мешать. Вижу, ты никак не сосредоточишься. Да, кстати, что у тебя с глазом?

– На суку напоролся, – дал исчерпывающий ответ Алексей.

Они продолжали тихо переговариваться. Табачный дым, пластами висевший в казарме, казалось, делал черствые голоса “диких гусей” мягче.

– Николай, тебе сколько лет? – прозвучал вопрос с соседней койки.

– Ему дадут пожизненное, – сострил Резаный.

В этом году Сунцову должно было исполниться сорок... По-настоящему счастливых Николай прожил только двадцать шесть. Потом плен, год, проведенный под пытками в катакомбах афганского селения, еще такой же срок, прошедший в душевных муках: за себя, за погибших товарищей, за тех, кто знал его и продолжал летать, кто впоследствии узнает, что он изменил родине, поменял бога, принял чужие традиции, мрачно исполнял обряды на праздниках и с таким же настроением веселился.

– Сорок, – нехотя отозвался Николай. И вдруг, резко повернувшись к Елене и поиграв желваками, спросил: – Хочешь узнать, в каком году я буду отмечать эту круглую дату? В тысяча четыреста двадцать втором. Почему ты не смеешься?.. Ах, ты знаешь все про мусульманский календарь... – усмехнулся он. – Но тогда ты должна знать и другое: не так давно была война, я принимал участие в средневековой битве, расстреливая неверных с воздуха из крупнокалиберного пулемета. И я проиграл эту войну, потому что воевал не с реальным врагом, а со временем. Я видел под собой глухие, выжженные солнцем и напалмом деревни, в огне метались полуодетые люди, они умирали. А я виделся им ангелом смерти... или падшим ангелом.

Сунцов обращался только к Гущиной, но его, притихнув, слушали все.

– Знаешь, я долго ни с кем не разговаривал, только сам с собой. Я сочинял письма в голове, но ни одно не нашло своего адресата. Ты даже не представляешь, сколько писем я сложил! Тысячи, десятки тысяч! И, что самое страшное, не подписал ни одного конверта.

Самое первое письмо родилось в моей голове, когда я сидел в душном подвале и изнывал от жары. Кожа с рук отслаивалась лоскутами, вот на них я и писал. Я выводил буквы на посиневшей от побоев спине; когда кровь капала с разбитого лица, на песке образовывались строки... Тогда мне было всего двадцать шесть.

И в мой день рождения, в самый трудный день плена над поселком прошли наши вертолеты. Я кричал так, что горлом и из ушей пошла кровь. В подвал ворвались “духи”, избили меня и Лешку Тимохина, которому досталось ни за что. Я не чувствовал боли, желал только одного, чтобы очередным ударом мне не выбили глаза: я ведь еще не терял надежды увидеть мать, сестру, невесту, пацанов из эскадрильи. А сам слушал и слушал, как где-то высоко в горах умирали звуки двигателей. Я даже уловил, как вертолеты прошли назад, только стороной. Тимохин – сильный парень, но и тот заплакал, а я его успокоить не могу. Потом смотрю, а у него по ноге ползет кто-то похожий на клопа, и я ему честно говорю: “Леша, у тебя по ноге ползет разновидность клопа”. Он долго смотрел на меня, хлопая мокрыми ресницами, потом вдруг засмеялся. А вечером тихо сказал: “Коля, ты больше не кричи – у меня спина болит, я больше побоев не выдержу”.

Я так и не смог точно определить, когда пришло мое освобождение. Но, думаю, произошло это событие 10 или 12 мая. Мой хозяин наконец-то сумел вытребовать за меня нужную ему сумму. Лешка будто предчувствовал, что наутро мы расстанемся навсегда. Он кивнул мне: “Прощай”.

Высокого пакистанца с властным взглядом я видел впервые. Меня подвели к нему. Тотчас к нам подошли еще два вооруженных человека и встали по обе стороны от начальника. Тот долго смотрел на меня, потом спросил по-русски:

“Ты летчик?” К чему скрывать? Я попал в плен в форме военного летчика. “Пойдем со мной”. Он лично отвел меня к джипу и оставил на попечении своих людей, а сам вернулся к моему хозяину и стал с ним о чем-то оживленно разговаривать.

Мы ехали долго, трое суток, проехали границу с Афганистаном, как я понял, в районе города Чаман, и оказались в Пакистане. Дорогой я ел лепешки и вдоволь пил воду, дорога казалась мне бесконечной. Я уже не помню, как оказался в большом доме. Вначале мне приказали раздеться, потом я довольно долго и с наслаждением плескался водой из бочки. Два пакистанца смотрели на меня с укором. Мне дали одежду – выцветшую сиреневую рубашку и брюки.

Принесли еду, новый хозяин усадил меня за стол, предложил вначале поесть похлебки. Я взялся за ложку, а он, глядя на меня, говорил, называя меня по имени: “Ну вот, Николай, кончились твои мучения. Однако сейчас ты мне должен ответить на вопрос. У тебя только один способ поквитаться с жизнью – отказаться от моего предложения. Уговаривать тебя не стану, как не стану и мучить. Тебе дадут поесть и расстреляют за домом. Могу гарантировать только одно: кроме меня, никто не будет знать твоего имени и ты не будешь воевать против своих. Сначала поработаешь инструктором на одной из баз ВВС Пакистана”.

Он говорил, как военный, четко, без пауз, может, в его голосе я почувствовал усталость, но не угрозу. Однако именно эта интонация сказала мне, что, откажись я, меня действительно расстреляют.

Кто не хочет жить?.. Я год провел в подвале, часто теряя сознание от жажды и побоев, и неизвестность добивала меня. Я мог отказаться, но мне в ту пору не исполнилось и двадцати семи. Я не оправдывал себя, я ел похлебку, и мои слезы капали в чашку. Это был тот день, когда мой новый хозяин в последний раз называл меня Николаем. Назавтра я уже был Самиром Хади...

Николай потянулся к стакану, стоящему на тумбочке. Елена опередила его, стремительно вставая на ноги и опрокидывая стул. И поняла, что зря сделала это: стакан с водой в ее руке подрагивал.

– И вот я на краю летного поля военного аэродрома в Ираке. Мне исполнилось двадцать девять. Я сижу, обхватив колени руками, и смотрю на бескрайнюю пустыню. Слабый ветерок докосит из ангаров запах керосина. Мой “МиГ” где-то за спиной, готов к вылету, к моему первому после освобождения боевому вылету.

Утром меня провезли по улицам города, где среди дымящихся останков шли спасательные работы. Плач женщин, проклятия мужчин, молчание лежащих вдоль дороги детей, которые мертвыми глазами смотрели в небо. На авиабазе меня подвели к “МиГу” и сказали: “Ты все видел своими глазами. Давай, солдат, сделай свой выбор”.

Мы стартовали звеном в три истребителя, и в первые минуты полета я ощутил себя камикадзе: в небе десятки машин противника, включая “Е-ЗА “Сентри” – летающий радар нижнего обзора, а вокруг него звенья истребителей-перехватчиков, штурмовиков; где-то вдалеке флот США, над которым кружит палубная авиация.

Мое звено обнаружили быстро. Радио пилотов альянса были настроены на военный диапазон, и я услышал обрывок фразы одного из начальников, прозвучавший в эфире насмешливо: “...so go forth and kick ass, guys!”, и ответ пилота, которого напарник назвал Джонни: “Sir, yes, sir!.. I love this work!” <“Так что давайте вперед и надерите им задницу, ребята!” – Есть сэр!.. Как я люблю эту работу!” (англ.)>

И меня охватила злость, я глазами выискивал в небе и этого Джонни, и его напарника: “А ну, янки, ко мне! Ко мне, сучары, мать вашу!”

Самонадеянные американские летчики решили покрасоваться, потом сбить пару “МиГов”, а мой “флагманский” истребитель взять в “коробочку” и посадить на свою базу.

“МиГ”, которым управлял Салед Амин, сбили довольно быстро, “Ф-16” подошел к нему справа и сзади, находясь для Амина в “мертвой” зоне, и разнес ему хвост парой “сайндвиндеров” ближнего боя. Амин сумел на короткое время выровнять машину, а я сделал маневр с отворотом вправо для последующего захода на американский штурмовик, который сбросил обороты и торчал на месте, любуясь своей работой.

У меня на хвосте болтались два “Ф-16”. Они не спешили атаковать меня, и я довольно далеко оторвался от них. Впрочем, на борту “фантомов”, помимо ракет ближнего боя, на подвесках имелись ракеты средней дальности.

Я знал Амина достаточно: тот никогда не воспользуется катапультой. Когда барражирующий “фантом” оказался справа, я выполнил маневр, при котором истребитель оказался в моем прицеле, и атаковал его парой ракет, выводя из строя один из его двигателей. Другая пара “Ф-16” наконец-то спохватилась, и вдогонку моему “МиГу” понеслась четверка ракет.

У меня был свой тактический прием, который я не раз применял в бою. И в этот раз я, используя тепловые и инфракрасные ловушки, в глубоком пикировании ушел от удара, выравнивая машину у самой воды, и в свою очередь атаковал американские истребители, один из которых разнес машину Амина. Никак не проявивший себя до этого Хабиб на третьем “МиГе” помог мне, атаковав “Ф-16” сзади. Американцы опешили. Судя по сообщениям, к ним на подмогу летело еще одно звено истребителей. Напоследок я довольно удачно огрызнулся парой управляемых ракет, и мы с Хабибом взяли курс на базу.

Оставляя за собой дымные полосы, домой возвращались и американцы. “Ф-16”, который сбил Амина, так и не добрался до аэродрома; не знаю, сумел ли летчик катапультироваться.

Это был мой первый бой после плена, и меня встречали как героя.

Я протестовал, но наутро меня вместе с Хабибом посадили в открытую машину и снова провезли по улицам города. Нас окружили толпы мужчин и женщин, дети кричали мне: “Молодец, Самир! Слава тебе, Самир!” И по моим щекам катились слезы.

После внезапного откровения Сунцова Резаный стал смотреть на товарища по-иному. Только смотреть, сутки – что для словоохотливого легионера было целой вечностью – вообще не обмолвился с ним ни словом. Наконец, по обыкновению, Лешу прорвало. Ему не давала покоя пара вопросов, и он начал задавать их в лоб, присев на кровать Сунцова.

– Скажи-ка, Коля, а на кой хрен тебя зачислили в наш отряд? Ты кто – летчик. Пусть даже ты необыкновенный ас. Надеешься обеспечить нам поддержку с воздуха?

Резанов и сам знал ответ на свой вопрос: район проведения операции хорошо знаком Николаю. Там, на севере Пакистана, находится один из тренировочных лагерей по подготовке пилотов. Никакая подробная карта не даст полного представления об особенностях местности, объектах, коммуникациях и прочее, включая охрану, которая качественно за последние три-четыре года не претерпела существенных изменений. Он спросил лишь для того, чтобы, отталкиваясь не от вопроса и даже не от ответа на него, поскольку Николай промолчит, задать следующий, главный вопрос. Что и сделал, заглядывая в выразительные зеленоватые глаза товарища:

– Выходит, ты снова выступаешь против своих... – Алексей многозначительно покивал. – А потом, рассказывая про свои очередные подвиги, опять пустишь слезу. Только у себя на родине ты не услышишь: “Молодец, Коля! Слава тебе, Коля!” В лучшем случае, послушав, как ты геройски дрался на суше, тебе скажут: “Ну и дурак”. Мой тебе совет, Николай: оставайся Самиром, или как там тебя “подрезали”? Абделем? Возвращайся, пока не поздно, в свой каменный век.

– Ты прав, – спокойно заметил Сунцов. – Но я устал. Устал от всего – от своих имен, от вечной войны. Мне всего сорок, но осталось недолго. Нельзя пережить ни одну войну, она умирает вместе с тобой. Наверное, это справедливо. Вот ты воевал в Афганистане, на Северном Кавказе. Ты резал и душил. Тебе не кажется, что ты продлеваешь свою жизнь? Копишь в душе войны и конфликты. В тебе человеческого осталось только имя. Кроме как воевать и убивать, ты больше ни на что не способен. Тебе, как тому американскому летчику, нравится эта работа. Только ты не кричишь об этом, а молча убиваешь. И последнее: я не воевал против своих.

Резаный скривился, чуть обнажая крепкие зубы.

– Все это лапша – свои, мои. Рано или поздно они доберутся до тебя. Не боишься соплеменников из Пакистана или Саудовской Аравии?

– Не боюсь. Я – наемник. И этим все сказано. Я знаю, на что иду. Как и ты, не так разве? Наша жизнь в руках бога.

– Аллаха, – ты хотел сказать.

– Нет, просто бога. Потом, ты сказал – свои. Однако награждали меня не террористы, чью базу мы собираемся ликвидировать. Так что для меня указ ООН – одно, для тебя – другое.

– Слушай, – не унимался Алексей, – а если бы эту работу тебе предложили от имени НАТО, согласился бы?

– Ты хочешь узнать слишком много за один день, – слабо улыбнулся Сунцов, подводя черту под разговором.

Резанов встал и потянулся.

– Ладно, Николай, наговорились до блевотины. Пойду в спортзал, разомнусь. Лена! – крикнул он, не поворачивая головы. – Пошли пободаемся. После примем горячий душ. Или ты по ледяному тащишься?

Гущина помедлила с ответом. Зевнув, она встала с койки и подмигнула Сунцову. От матери ей достались темные глаза, полные чувственные губы, а остальное, включая коренастую фигуру и светло-каштановые волосы, – заслуга отца. Стрижена коротко, едва ли не под ноль.

– Пошли. – Гущина, усмехаясь, подергала замком “молнии” на комбинезоне, недвусмысленно намекая Резаному на его недавнее поражение.

– Можно, я понесу тебя на руках? – спросил он.

– Можно, – кивнула Елена. – Если выиграешь.

– Все слышали? – встрепенулся Алексей, призывая “гусей” в свидетели. – Что я с ней сделаю!..

В спортзале Резанов предстал перед Еленой Ван Даммом: в майке без рукавов и облегающих трусах, которые отчетливо выделяли его мужское достоинство. Невысокий и мускулистый, подвижный и хорошо координированный, Леша ленивой демонстрационной походкой сближался с противником и, дурачась, изображал руками широкие пассы и беззвучно разевал рот.

Доизображался до того, что непозволительно сблизился с Еленой, держа ноги прямыми, и хотел просто толкнуть ее, завести, потому что она вела себя пассивно. Но только до этого мгновения. Неожиданно, резко поворачиваясь к русскому Жан-Клоду спиной, она вынесла правую ногу вперед и подбила ею правую же ногу противника немного повыше колена. И продолжала тянуть его в сторону своей атакующей ноги, проведя красивый бросок “подхват отшагивая”.

Резаный больно ударился спиной, однако попытался сбить Елену ударом ноги. Но девушка легко скользнула назад и молча ждала противника.

– Поймала на контратаке, – небрежно пояснил Леша болельщикам, вставая. – Самой напасть слабо?

Теперь их роли поменялись: Елена медленно сближалась с противником, низко склонив корпус и держа руки в стороны, а Резаный, пытаясь угадать ее действия, надумал ответить тем же – контрприемом, чтобы не оставаться в долгу, показать, что и он прилично владеет техникой рукопашного боя; реабилитироваться наконец в глазах “стаи”, которая начала тихонько гоготать.

Гущина, лишь немного уступая противнику в силе, имела преимущество в гибкости, была более быстра. И снова Резанов, продолжая медленно отступать, не успел среагировать на змеиный бросок Елены ему под ноги. Схватив его за обе пятки, она резко рванула противника на себя-вверх и, выпрямляясь, провела очередной бросок. Падение Резаного снова пришлось на спину.

Леша завелся, отбросил все мешающие ему мысли о контрприёмах, реабилитации и прочей ерунде. Ритмично покачивая корпусом и держа руки у подбородка, он пошел в атаку. И Гущина сменила тактику, она встречала соперника не в борцовской стойке, а с прямой спиной. Она ловко уходила от ударов, смещаясь в сторону. В основном – вправо, что не осталось не замеченным для Резаного. Он использовал этот небольшой огрех в работе соперника и поймал Елену на противоходе, со всей силы заехав ей левой в челюсть и резко сближаясь.

Получив ощутимый удар, Гущина оказалась в прямой стойке и попыталась захватить противника, навязывающего ближний бой, за шею. Тут уже Резаный показал класс. Подшагнув и присев, он захватил изнутри бедро девушки. И, выпрямляя ноги и прогибаясь, легко оторвал ее от пола, повернул головой вниз так, что голова Елены оказалась у него между ног (наверное, с умыслом), и опустил девушку головой на пол, отбрасывая от себя ее ноги.

Алексей действовал жестко, даже жестоко; как женщине, но не как более слабому противнику, мог бы смягчить падение. Выждав несколько секунд, за которые успел прослушать неодобрительный гул болельщиков, он опустился перед девушкой на колено и подхватил ее с пола. Держа на руках, горячо прошептал, едва ли не касаясь своими губами ее приоткрытых губ:

– Как и договаривались.

– Когда-нибудь я убью тебя, Резаный, – простонала Елена, вынужденно обхватив шею парня.

– Да, убей меня. После душа, ладно? После горячего-горячего душа.

Он отпустил ее лишь в кабинке душа, прислоняя к холодному кафелю. Нащупав над головой вентиль, Резаный пустил холодную воду, потом горячую и – не почувствовал разницы. От близости девушки он слегка подрагивал; проглотил ком, подступивший к горлу при виде намокшей Елениной майки, которая отчетливо вырисовывала ее высокую грудь, затем ткань стала едва ли не прозрачной.

Он нашел ее губы. Вначале коснулся их нежно, потом чуть прикусил, отчего девушка вскрикнула и завела партнера еще больше. Он никак не мог справиться с пуговицей на намокших джинсовых шортах девушки. Ему пришлось отпустить Еленину ногу, которую он приподнял и удерживал рукой, ощущая жар ее бедра у себя на боку.

– Я сама, – горячо прошептала ему на ухо девушка и чуть отстранилась.

– Да, сама, – еще больше возбудился Алексей и даже закрыл глаза.

А когда открыл их, Елены рядом не было.

– Зараза! – тихо рассмеялся Резаный и покачал головой.

Он долго стоял так, прислонясь к прохладной стене. Наконец кто-то из бойцов окликнул его:

– Резаный, ты скоро там?

– Сейчас! – крикнул он, пуская холодную воду. Возбудился так, что, выйди он из душа сейчас, было бы заметно. И еще минут пять отвечал, посмеиваясь: – Сейчас выйду!

34

21 декабря, пятница

В штаб, расположенный в непосредственной близости от КПП, вошел Сергей Марковцев и бросил взгляд на стол, на котором до сей поры остался старый телефонный аппарат из тяжелого и крепкого пластика. Марковцев помнил те времена, когда из подобной дежурки, находясь вдалеке от дома, он звонил жене. Набирал четыре цифры и, держа во рту сигарету (непонятная тяга закурить перед разговором) и морщась от едкого дыма, бросал оператору в трубку: “Дай-ка мне “Пролив”... “Пролив”? Воткни-ка “Ручей”... “Ручей”? Набери 244-34-90...”

Такая система связи позволяла дозвониться из самой глухой точки всего пространства бывшего Советского Союза и никогда не давала сбоев. Хотя качество связи оставляло желать лучшего.

Одно время Марковцев со своим батальоном торчал в тридцати километрах от Элисты, Калмыкия. Пыль, песок, летом жара, зимой стужа; И ветер. Он, казалось, не прекращался ни на минуту.

Рядом с частью... кишлак не кишлак, деревня не деревня. Большинство домов до половины занесены песком. Прошлой весной, кажется, или в начале лета, Марк точно не помнил, сидел он на секретной “даче” ГРУ и смотрел репортаж из калмыцких степей. Его позабавил эпизод с калмычкой, чей дом так же занесло песком. “Ветер туда – бархан сюда, – объясняла она корреспонденту. – Ветер сюда – бархан туда. Что я, с лопатой, что ли, буду ходить?!”

Все оказалось знакомым – и пески, и ветер, и бередящая душу связь через “Пролив”...

Давно, очень давно он не имел связи со своими близкими. Далеко были жена с дочерью, и он нечасто вспоминал их. Оказались близко – и сжала вдруг душу тоска. И пропала куда-то справедливая ненависть к жене, изменившей ему с его же начальником. Сейчас сей факт вызвал на лице Марка лишь горькую усмешку.

До сегодняшнего дня двери штаба были закрыты. И вот наконец за порог шагнул долгожданный покупатель – Сергей Максимович Марковцев. Он хотел открыться товарищам в полуофициальной обстановке, чтобы атмосфера штаба так или иначе напомнила легионерам их принадлежность к военной службе. Все, что он скажет с места начальника штаба, будет походить на отдельные команды, распоряжения и приказы. А в любом другом месте такого эффекта не добиться, серьезный разговор с легионерами будет походить на заговор.

Марк многое успел понять, находясь среди бойцов, и в конце концов пришел к выводу, что команда подобралась неплохая.

Легионеры зашумели стульями и образовали вокруг командира полукольцо.

– Чую, Максимыч хочет удивить нас, – в полшепота сообщил Резаный своей соседке.

В штабе было прохладно, а на Елене лишь наброшенная на плечи куртка, майка с коротким рукавом да те же джинсовые шорты, с которыми не мог справиться Алексей. Бедра девушки рядом – только протяни руку, покрытые, как и полагается, гусиной кожей. Сидят рядом – селезень и утка, словно между ними ничего не произошло. Себе Резаный мог признаться: дала бы ему в душе Елена, он вспоминал бы маленькое приключение не с таким чувством легкого романтизма. Вроде бы и ничего не было, а на деле выходило наоборот. Одним словом, есть что вспомнить.

Не зная, куда девать шаловливые руки, Резаный коснулся-таки Елениного бедра и провел по нему ладонью, опять же шепнув ей, чтобы не получить затрещину:

– Я мурашки сгоняю.

Как на самом говорливом, на нем и остановил свой взгляд Марковцев.

– Для нас всегда важно помнить, что самым легким днем был день вчерашний. Жизнь ничего не стоит, но она порой продается. Вы продали ее ровно за тридцать тысяч американских сребреников. Алексей, раздай расчетные книжки.

Бойцы, с недоумением поглядывая на старшего товарища, зашелестели страницами.

– Четыреста пятьдесят штук! – шумно выдохнул Резаный. – Это сколько в баксах?

– Пятнадцать, – подсказала слегка побледневшая Гущина. Такие деньги ей только снились.

– Остальные получите после операции. Деньги тех, кто не вернется, разделите поровну.

– Марк, кто ты такой? – прищурился Резанов. Со стороны казалось, он читает текст в маленькой, но очень дорогой книжице, или подглядывает, боясь ошибиться.

– Я твой командир. Большего тебе знать не положено. К деньгам у меня есть дополнения. Указ, который собрал нас вместе, липовый. Но это не значит, что некоторые из нас не получат прощения. От имени одного очень высокопоставленного лица уполномочен заявить: кто вернется с задания, продолжит службу в воинском подразделении. Это ли не мечта каждого из нас? – чуть с пафосом спросил Сергей.

Он на каждом задержал тяжелый взгляд.

– Муромов, у тебя есть желание прятаться от ментов? Нагатин, а ты как смотришь на эту проблему? Коля Сунцов?

– Ладно, все это присказка, – первым успокоился Резаный. – Указ липовый – правда, его от оригинала хер отличишь. Деньги... – он снова раскрыл книжку. – Деньги вроде настоящие. А как обстоят дела с местом проведения операции? Действительно попрем в Пакистан?

– Ты сообразительный малый, – похвалил товарища Сергей. – Работы по нашей специальности хватает и в России.

– Неужели? – продолжал гнуть свою линию Резанов. – Таким составом да еще с хорошим вооружением мы всю верхнюю палату перестреляем. Потом спустимся этажом ниже... Ты цели, цели выкладывай, командир. А то мы развернемся на девяносто градусов.

– На сто восемьдесят, – поправила Елена.

– Тем более. – Он покосился на девушку. – Теперь и я знаю, как залетают. Причем целой группой. Я всегда знал, что когда-нибудь залечу. Всегда наглым был, врал на каждом шагу. Чего ни спросят у меня, я отвечаю: “Есть! Умею! Могу!” – “А на пианино можешь?” – “А то!.. У меня же мать концертмейстер, отец – музыковед”. А они у меня – простые рабочие.

– Резаный, заткнись, а? – Гущина вспоминала все, что знала о технике создания подставных – часто радикально-исламских – группировок (устав, цели и прочее) с той целью, чтобы в один прекрасный момент взять на себя ответственность за какую-либо акцию, проведенную самими спецслужбами. Таких организаций множество во всех странах, до некоторой степени это излюбленный прием спецслужб; нередко они в советские времена подставляли целые государства как правило, развивающиеся страны, подставляли, договариваясь, естественно, с руководителями этих стран, обещая взамен оружие, выгодные контракты, протекцию, наконец. Спецслужбы конкретной страны проводят теракт, а подставная группировка, которая “по документам” может находиться в Анголе, Эфиопии и так далее, берет на себя ответственность за его проведение. Все это называется секретной войной, одна из основ работы спецслужб.

– Марк, кто стоит за тобой? – Гущина не сомневалась: спецслужбы. Однако не только они могли провести подобную акцию. Если взять затраты, те незначительны, но вот цели...

Она в очередной раз затронула тему вербовок российских военных зарубежными фирмами. Слухи докатились и до нижней палаты, которая сделала запрос на имя министра обороны. Так что большинство контор по найму подверглось проверке со стороны спецслужб. А фирма Щедрина обладала уникальным документом, указом ООН, который в своей универсальности никак не подразумевает авторства обычных мошенников.

– А ты не думал, Марк, что в конторе по найму под видом наемника побывал агент спецслужб, без труда запоминающий пару-тройку страниц незнакомого текста? Не думал, что вашему липовому указу давно удивились и в Министерстве иностранных дел, и на Лубянке? Вопрос о нашей – наемниках – чистоплотности станет не на последнее место. Мы для остального мира люди без морали, без принципов, джентльмены удачи.

“Не дивитесь, братия мои, если мир ненавидит вас”, – вздохнул Марк.

– Неважно, кто стоит за мной, важно то, какая задача ставится перед нами. Мы ликвидируем диверсионно-подрывную группу, которую передают грузинской стороне лишь с той целью, чтобы развалить уголовное дело. На совести подрывников сотни жизней, тысячи раненых и изувеченных. Кто из вас хочет, чтобы они снова оказались на свободе?

– Так вопрос не ставят, – попробовала парировать Гущина.

– Я уже поставил его. Отдохните малость. Через полчаса жду вас здесь снова.

– А у нас есть выбор?

Марк долго молчал. Потом поднял усталые глаза на Алексея и тихо сказал:

– Есть. Думай, Леша, и выбирай.

Резанов – единственный из “гусей”, кто недолго пребывал в унынии. А двадцативосьмилетний Толик Беляев сразу заявил товарищам: “Да мне все равно, кого “мочить”. Мне деньги нужны. А вам?”

На вопрос Беляева согласными кивками ответили двое: абсолютно все равно, кого “мочить”.

Александру Нагатину Резаный, недолго думая, прилепил “погонялу” Негатив. В характеристике на Негатива, хранящейся в архиве воинской части 7236 – отдельная штурмовая бригада спецназа ВДВ, – значилось: “Проявляет терпение и твердость характера там, где это необходимо. В экстремальных ситуациях решителен и ответственен, не станет прятаться за спину других. Необщительный, но надежный в дружбе Внимательный сын, всегда помнит о родителях...”

В характеристику, составленную три года назад, сейчас можно было внести поправку: “Всегда помнит о матери”.

Его приятель – Михаил Муромов, а с легкой руки Резанова – Певец. Некогда на советской эстраде блистал его неполный тезка: Спецназовец Муромов носил отчество Васильевич, тогда как “звезда”, исполнившая шлягер про Москву, “была” Владимировичем. Однако до настоящего певца ему было далеко. Муромов обладал одной отличительной особенностью, признаками перенесенной операции заячьей губы. Верхняя губа имела треугольную форму, усы – с заметной “щербиной”, передние зубы – как у кролика, постоянно на виду. О себе Певец рассказывал неохотно, хотя послушать его стоило.

Он полтора года отсидел в тюрьме за нанесение тяжких телесных повреждений и столько же находился в розыске московской милицией за вооруженное ограбление банка. Пресс-секретарь ГУВД Москвы прокомментировал эту анекдотическую ситуацию: “Надо очень захотеть, чтобы скрыть сей факт”. Но до того скрылся сам Михаил Муромов, которому светила еще “пятерка” в колонии, но уже за грабеж.

Обычно в маленьких коллективах мало тайн друг от друга, хочешь не хочешь, а на вопросы приходилось отвечать.

И вот как-то незаметно один человек встал с койки и тихо вышел из казармы.

35

Гришин в этот час был в кабинете один, дверь в смежную комнату открыта. Очень важную встречу он отложил ради визита Савицкой. Звонок из дежурной части едва не выбил полковника из колеи. Зачем, лихорадочно соображал он, зачем Савицкая идет на контакт с ФСБ? Афера Марковцева грозила обернуться необратимыми процессами. И это в то время, когда до начала операции оставались считанные дни.

Несомненно, Элеонора обладала природным магнетизмом, заставляла думать о ней, вызывала желание. Николай мог испытать подобное чувство, если бы не был по уши в работе, не напрягался от каждого телефонного звонка; вообще телефоны в кабинете полковника с недавних пор приобрели свойства инициатора взрыва.

Гришин затеял опасную игру не с одним управлением службы безопасности, в случае провала его сомнут два мощных силовых аппарата. Также понимал, что, одержав победу, переиначит пословицу: “Победителей судят”. Дальше он обрывал свои мысли, ибо дальнейшее состояло из неопределенной субстанции под названием “надежда”.

Николай поднялся навстречу гостье, которая по-простому кивнула и улыбнулась, и плотно закрыл за ней дверь. Указав на кожаный диван, он подумал: словно совместил два действия – указал гостье на дверь и пригласил за рабочий стол для обычной беседы.

– Слушаю вас, Элеонора Давыдовна.

Савицкая приступила к делу:

– Не так давно ко мне пришел один человек, он сказал:

“Лучше всего дорогу к стаду знают волки”.

“О чем это она?” – не понял хозяин кабинета, не отрывая взгляда от замолчавшей гостьи.

– И все? – насмешливо вопросил он. – Тот человек больше ничего не добавил?

– Почему же? – Элеонора даже не пожала плечами, а повела ими. – Добавил кое-что из святого писания. Он запросто цитирует святых апостолов и отстреливает крупных чиновников и видных бизнесменов. Что вас так встревожило? – как сквозь вату услышал Николай насмешливый голос. – Вспомнили прозвище этого человека?

Как-то быстро я его вспомнил, незаметно скривился полковник, следовало бы нахмурить лоб, прикрыть глаза, проявить недюжинное усилие воли: цитирует апостолов? отстреливает крупных чиновников? Покачать головой: нет, не вспомнить – с чего начать, за что зацепиться? Потом попробовать мыслить логически: чиновникам и бизнесменам, если придержаться взятого тона, “несть числа”. Апостолов всего двенадцать, но в голове вертятся лишь четыре евангелиста: Матфей, Марк, Лука и Иоанн.

– Марк, – покивал Николай, наконец-то отвечая на вопрос Элеоноры. И тут же набросил на лицо маску недоумения. – У вас побывал Марковцев? Но зачем?!

– Лучше спросите – когда. Задолго до того, как купился на вашу ооновскую липу. Его задача – предотвратить покушение на Кесарева.

На Кесарева – отметил акцентированное слово полковник. Не имя – Борис, и не фамилию, а акцентированное слово, определение неодушевленного рода. И мог себе сказать, что начинает вникать в суть визита элегантной дамы, которую впору с поклоном называть Пиковой. И все же вернуть ей нечестное имя Бориса:

– Марк работает на Кесарева?

Элеонора с небольшой задержкой кивнула:

– Да.

– Марковцев сам предложил вам свои услуги?

– Да. Хотя у него был выбор – обратиться с аналогичным предложением к вам. Не просто записаться в легионеры, а предложить свои услуги киллера и обговорить достойную его квалификации сумму.

– С противоположным предложением, – поправил собеседницу Гришин.

– Я имела в виду деньги. Сергею заплатили аванс, два с половиной миллиона долларов, и он легко перекупит ваших легионеров. Причем в самый последний момент, когда времени на исправление ошибок не останется. Довольно простой план, но точно просчитанный. И вы не станете преследовать наемников. Они для вас – уходящий поезд. У вас хватит других дел, которые вам подкинет мой муж. Ваша энергия...

– Ну хватит! – перебил девушку Гришин. Теперь не было необходимости играть озабоченного человека, полковник негодовал на себя, Марка, оба они едва не сорвали операцию. Страшно представить Савицкую даже в соседнем кабинете, у другого следователя. – Хватит подражать кому-то. Стань сама собой... Сука!

Он бы удивился, если бы оскорбление прозвучало сразу, вроде как от несдержанности. Однако выдержал паузу, выходит, все взвесил.

А вообще не нужно ничего взвешивать, просто отвечать соответственно, называть, как это делает Нора, вещи своими именами, акцентировать их. На пренебрежительное Кесарев отвечать – шлюха! На неприязненное “мой муж” – сука! Проститутка!

Вряд ли от его оскорблений вспыхнули порочным цветом щеки Норы. Может, одного только слова не хватило ей, нескольких резких движений – сдернуть ее на пол, заломить руку, вцепиться в волосы и задышать в ухо, стоя сзади: “За этим ты пришла? Ты любишь, когда тебя называют сукой? Любишь, когда тебе делают больно?”

Казалось, Нора читает его мысли. Гришин видел ее участившееся дыхание, румянец стал распутным, губы чуть приоткрылись.

Комплекс, вдруг подумалось Николаю. По отдельности ничто так не вскружит голову. Эта стерва, сдавая, подписывая смертный приговор своему мужу, завелась еще и от бранных слов.

И полковник вдруг впервые пожалел беглого предпринимателя. Заодно разочаровался в нем просто как в мужике, сделавшем неверный выбор. И вспомнил однокурсника, молодую жену которого не попробовал разве что самый ленивый импотент в институтской общаге. “Трахают же твою жену”, – говорили ему. А он отвечал: “Значит, любят. Лишь бы не били”.

Как мужика Бориса жалко. Даже в качестве врага пожалеешь... если взглянешь на его порозовевшую от возбуждения половину. Как бизнесмена – нет, не жалко. Потому что бизнесмены в большинстве своем – не мужики. И выбирают себе подруг из таких вот, как Элеонора, похожих на драгоценные китайские статуэтки. С виду красивая, а внутри пусто, как у дешевки.

Николай подошел к холодильнику и выпил минеральной воды. Бросил взгляд исподлобья на гостью... Обойдется.

– У тебя есть условия? – наконец спросил он.

– Только одно, – кивнула Нора, вставая с дивана. Испытав хозяина кабинета хищно прищуренным взглядом в упор, веско сказала: – Марк.

И вышла из кабинета.

Но тут же вернулась, прикрыв за собой дверь.

– Если вам понадобится Алексей Щедрин, вы в любое время дня и ночи можете найти его в моей квартире. – И язвительно добавила: – Вам адрес сказать?

– П-пропуск! – Полковник расписался, и только после этого Савицкая сгинула окончательно.

Ни с того ни с сего Гришин представил ее, балансирующей на железнодорожной рельсе. Шагает она довольно бойко, смотрит под ноги, на лице улыбка. Стан изогнут, одна рука внизу, другая наверху. Вот одно неловкое движение, и она изогнулась в другую сторону.

Упала?..

Пока нет.

Глава 14

За того парня

“В Оренбургской области задержан находившийся в розыске террорист Муртазали Заракаев. Об этом сообщило 14 декабря РИА “Новости”. Задержанный в свое время прошел террористическую подготовку в лагере международного террориста Хаттаба в Чечне. Кроме того, Заракаев, являвшийся лидером ваххабитов в восточных районах Ставрополья, активно занимался вербовкой молодежи для бандформирований”.

36

– Далеко собрался, Серега?

Марковцев медленно повернул голову. В пяти шагах от него стоял человек и разминал в руках сигарету. Его голос прозвучал с незнакомыми интонациями. Марк понял все; а слова Елены Гущиной оказались пророческими. Хотя ничего не предвещало грозы, начало превзошло все ожидания. Это и слаженная работа с Щедриным, четкое взаимопонимание с Гришиным, вера в протекцию всемогущего Спрута. Это настолько взбодрило, что немного заставило расслабиться. Чуть-чуть – но хватило за глаза.

Контроль. Это слово все объясняло. С первого дня на базе был контроль. Легионеры привыкали друг к другу, рассказывали о себе не только правду, но, как выяснилось только что, и откровенные байки. Кого-то здесь держали только деньги, кого-то еще и предвкушение от грядущей операции, кто-то искренне надеялся на прощение, и масса других причин. Но все они были профессионалами. Все, включая и этого человека.

В ожидании покупателя шло время, разговоры так или иначе рождали подозрения, росла в груди тревога. Марк мог различить ее даже в глазах иуды, который сейчас смотрел на Сергея хмуро, без намека на иронию.

Контроль.

И только теперь, припоминая откровения товарищей, Сергей мог со стопроцентной уверенностью сказать себе: по крайней мере два человека выдали себя. Но только один из них говорил правду, а второй откровенно врал. Один говорил откровенную “правду” – “Комсомольскую”, и этот факт мог натолкнуть Марка на подозрительную осведомленность Резанова, на совпадения, если говорить точнее. Слова Алексея точно совпадали со словами его тезки, Леши Щедрина, прозвучавшими при его первой встрече с Николаем Гришиным: “Я не могу выдать вашу идею за собственный проект. Не помню, какого числа, но в “Комсомольской правде” уже прошла подобная акция. Причем с полным аншлагом. Я не хочу ходить в подражателях”.

Акция действительно прошла с полным аншлагом, и вот среди наемников обнаруживается человек, который принимал в ней непосредственное участие. Именно ему были адресованы удивительные слова Николая Сунцова, прозвучавшие откровением: “Для меня указ ООН – одно, для тебя – другое”. Следующий вопрос, улыбка, ответ: “Ты хочешь узнать слишком много за один день”.

“Неподражаемый артист”, – скрипнул зубами Марк.

– Удивлен, Серега?

– Не очень. Мне надо было с тобой в душ сходить. Там я многое мог увидеть.

– Или не увидеть. Не надо, Серега, не делай резких движений. Возвращайся потихоньку на место. Ведь ты меня не знаешь. В лучшем случае ты вернешься с переломанными ногами, в худшем – тебя отнесут с дыркой в голове.

Марк сплюнул под ноги и покачал головой:

– Слушай, кто одобрил твою легенду? Латынин, что ли?

– Не будем про Латынина. Думаешь, ты удерживал здесь легионеров? Не-а. Я один держал вас целую неделю, как на голодном пайке, на вере в себя, в свою биографию. Если уж я, боевой летчик с нелегкой судьбой, надеюсь на прощение и верю в указ, то что говорить об остальных?

– Сам придумал?

– Нет. Наткнулся в Сети на душещипательный отрывок из биографии Сунцова. Он умер недавно, сорока не исполнилось. И его сестра опубликовала на своем сайте письма Николая, которые ей переслали из Пакистана. Много писем. Я придержался стиля. Даже во сне видел свои руки, штурвал, пожар в кабине... Захватывает, честно скажу. Мне кажется, Сунцов действительно плакал, когда его возили по городу, а дети кричали ему: “Молодец, Самир! Слава тебе, Самир!” Да, в конце одного письма так и было написано: “И по моим щекам катились слезы”.

– Ну и сука же ты!

Марк так сильно и слепо верил в этого человека, в его искренность, что разочарование оказалось не намного слабее. И вот между этими чувствами вклинилось еще одно: летчик, геройски дравшийся вдалеке от родины, в чужом небе и за чужих, действительно существовал. Он плакал, только слезы катились по щекам другого человека.

Чего-чего, а надругательства над боевыми заслугами бывший подполковник не выносил. Он забыл все – Гришина, Алексея Щедрина, генерала Ленца, Бориса Кесарева, его жену, какого цвета доллары, какое расстояние до лжелетчика. Да, он мог вернуться на место с перебитыми ногами, но перебитыми о голову этого недоноска.

Обида не лучший помощник в рукопашной, но она соленой влагой проступила на глазах Сергея.

Эта эфэсбэшная паскуда, не нюхавшая пороха и портянок своего товарища, не гнившая в окопах и не тянувшая одну сигарету на десятерых, сейчас в глазах Марковцева глумилась над всеми Вооруженными силами. Иногда единственный способ победить – это закрыть товарища грудью. И Сергей шел защищать все рода войск, начиная с военно-воздушных сил и заканчивая стройбатом – как и положено, он был безоружен.

Голос этой чекистской мрази осквернял засевшие в мозгу слова: “Кто не хочет жить?.. Я год провел в подвале, часто теряя сознание от жажды и побоев, и неизвестность добивала меня. Я мог отказаться, но мне в ту пору не исполнилось и двадцати семи. Я ел похлебку, и мои слезы капали в чашку. Это был тот день, когда мой новый хозяин в последний раз называл меня Николаем. Назавтра я уже был Самиром Хади...”

Этой мрази не терпелось раскрыться, и она, рискуя сорвать план своего руководства, все же вылезла из обгоревшего комбинезона покойного летчика и вытерла о него ноги. Ее перло изнутри так сильно, как бывает желание у артиста долго стоять у рампы и слушать аплодисменты зрителей.

Первые два шага Марк проделал по прямой. Потом присел, как в реверансе, и резко сместил тело вправо, скрестив ноги. Потом выпрямился, словно поднырнул под свою тень, и качнулся в другую сторону.

Пуля из “АПС” просвистела над ухом, но Сергей находился уже в шаге от противника и не дал ему ни произвести второй одиночный выстрел, ни тем более перевести пистолет Стечкина в автоматический режим, при котором обойма опустошается за две секунды. Рука, заведенная за плечо, тыльной стороной ладони смела преграду в виде руки с пистолетом и врезалась в челюсть противника.

“И меня охватила злость, я глазами выискивал в небе и этого Джонни, и его напарника: “А ну, янки, ко мне! Ко мне, сучары, мать вашу!”

Сергей со всей силы заехал ногой по пистолету, выпавшему из рук чекиста, и только что не проследил за его полетом.

– Ко мне, сука!

Вот так бывший инструктор штурмовой бригады учил своих бойцов. Бил так, что трещали кости и мутнел рассудок. Двигался легко, держа чуть расслабленные руки у лица. От пули ушел, а от ударов лже-Сунцова уклонялся свободно и непринужденно.

“Гуси”, выбежавшие на звук выстрела, обалдело переглянулись.

– Даю правый глаз, – первым пришел в себя Резаный, – это последний бой летчика. Смотрите, как полетел!

– Вста-ать! – Не церемонясь, Марк пинками поднял эфэсбэшника на ноги. Схватив его за грудки, рванул на себя с движением головы вперед. И не дал противнику с разбитым носом опуститься на землю. Взяв его одной рукой за подбородок, зашел ему за спину, ладонь другой руки легла на затылок.

Резаный сморщился: он, который “и стрелял, и резал, и душил”, знал, что будет дальше. Но отказывался понимать – за что асу хотят сломать шею? Наверное, Алексей действительно был кровожадным человеком, а может, понял, что за здорово живешь бывший подполковник не станет лишать жизни, а уж коли решил, то его не остановишь, – перед тем как раздался громкий щелчок сломанного позвонка, Резаный опустил большой палец вниз: “Кончай его!” Билась бы в руках Марка Елена Гущина, и Алексей не колеблясь проделал бы тот же самый жест. Что ни говори, азарт – непонятная и захватывающая штука.

– Лена, – Резаный толкнул подругу локтем. – Иди, твоя очередь.

– Я за тобой занимала.

– Ладно, я пошел. Эй, командир! – Алексей действительно шагнул к Сергею и с выпяченной губой посмотрел на мертвого летчика в его ногах. – Он что, честь тебе не отдал?

– Он продал ее, – прерывистым голосом отозвался Марковцев, нагнувшись за выпавшим из кармана покойника мобильником. Сходив за пистолетом, закончил: – А скорее, чести у него никогда не было. Лишь неплохая память. Хорошую он позаимствовал у покойника.

37

– Он успел позвонить? – Гришин стоял над телом покойника бледный, веко нервно подергивалось. Он в очередной раз поднес трубку к уху: сигнала не было, хотя телефон мощный, системы INMARSAT (International Maritime Satellite Organization) с возможностью кодирования сигнала. Бросил короткий взгляд на Марка, потом снова уставился на мертвеца со сломанной шеей. Его к этому времени перенесли в казарму и накрыли одеялом. Полковник, приподняв край, покачал головой: этот человек ему был незнаком.

– Кажется, сегодня он никуда не уходил, – ответил Марковцев.

– К-кажется или не уходил?

– А есть разница?

– Есть. Он мог доложить только о тех, кого лично видел. Это десять легионеров и журналист. – Подрагивающей рукой Николай взял последний лист со списком всех легионеров, которые обратились в контору по найму. – Так, эта сволочь п-побывала в конторе 28 ноября, в среду. Меня там не было.

Загруженный работой, полковник очень редко приходил в контору. Можно назвать исключением день обращения в бюро по найму Марковцева, когда там находился Николай.

– Что могло произойти на следующий день? – привычно размышлял он вслух. – Устроили слежку? Так, 29 ноября я точно в конторе не был, Щедрин в этот день был занят, встречал Савицкую, его звонок из Шереметьево я принял в своем кабинете. Савицкая, Савицкая. Это выход. Кстати, Савицкая сегодня была у меня.

– Как была у тебя? – Марк даже тряхнул головой.

– Погоди, Сергей, п-потом все объясню. Так, задание наехать на нее мне дал Латынин. Я привлек к работе Щедрина. А отснятый материал прошел с комментариями другого журналиста. Другого, понимаешь, Сергей? Ты спас положение, когда не отпустил Щедрина в эфир и остался у него дома. Только представь, Латынин смотрит репортаж и видит Щедрина, то есть, считай, моего человека. Позже выясняется, что Щедрин набирает легионеров. Если это не “утка”, кто стоит за ним? Первый п-подозреваемый – я. Дальше. Могли в ФСБ посчитать это “уткой”? И да и нет. Как бы то ни было, решили проверить. И не ошиблись: через несколько дней Щедрин начал объезжать и обзванивать претендентов. И вот только тогда, на мой взгляд, в ФСБ зашевелились. До этого, уверен, слежки за журналистом не было. За мной тоже, я не рисовался, а встречал легионеров ты. Еще не все п-потеряно. Там не знают меня, заказчика. Нельзя бросать это дело.

– Ленц отменит операцию, – негромко сказал Марк. Он не стал обвинять Гришина в том, что по его личной инициативе Сунцова включили в состав отряда. Наверное, перестраховываясь, не совсем доверяя профессионализму Марковцева, решил привлечь к работе специалиста, который хорошо знаком с расположением объектов на военных аэродромах и действительно мог оказать неоценимую услугу. На взгляд полковника ФСБ, специалиста в своей области, но до некоторой степени профана в диверсионных мероприятиях. А Марк... Что ж, он не стал возражать и совершил ошибку. Двойную, поскольку в списке легионеров, которые получил генерал-полковник Ленц, фамилии Сунцова не было. Он не прошел проверку в мощном аппарате ГРУ.

– Нужно менять место базирования.

Марк виновато взглянул на полковника:

– Надо распускать отряд.

– Щедрин у Элеоноры? – словно не слыша собеседника, спросил Гришин.

– Да.

– Это здорово. Там его не найдут.

– Коля, надо распускать отряд.

– Марк! – Николай взял товарища за плечи. – Ты снова спас положение. Только представь, что случилось бы через неделю, за несколько часов до операции? Этот ублюдок сдал бы нас всех с п-потрохами.

С потрохами...

В голове Николая снова зашумело. Крики, стоны, огонь, гарь. Мечущиеся из стороны в сторону и ничего не понимающие люди. Шок, боль, кошмар, который не пережить.

– Я обязан доложить Ленцу, – тихо, но твердо произнес Сергей.

– Докладывай.

Марк жестко, но справедливо подумал о полковнике: его надо лечить. Он не понаслышке знал военных, переживших кошмар, подобный тому, что преследовал Николая, – им уже никогда не стать нормальными людьми. Никогда не выбраться из пространства, замкнутого человеческими останками и приправленного кровью. Никогда. А война переметнулась на мирные улицы городов, и таких людей становится все больше.

– Коля, подумай о них, – Сергей кивнул на притихших “гусей”. – Подумай, как можно вывести их из-под удара. Сунцова хватятся пусть не сегодня, так завтра точно, должна же у него быть хотя бы односторонняя связь. Мы даже труп не сможем спрятать. А если спрячем, нам заломят руки и заставят искать. Ну, ты взял себя в руки? Гляди на вещи реально.

– Да, ты прав. – Николай снова преобразился. (Он действительно быстро соображал, отметил Марк.) – Но в первую очередь надо вывести из-под удара меня. Там любого обломают за пару часов – тебя, меня, фонарный столб... Там все умеют: и молчать заставят, и разговориться. У меня нет гарантий, что я не сдам всех. Предлагаю вот что. Здесь надо оставить улики, которые указывали бы на готовящееся покушение на Кесарева. Фигура заметная и ожидается на днях. Под его ликвидацию как раз ложится афера с липовым указом ООН. Сгодятся несколько газетных снимков предпринимателя, п-план аэропорта Шереметьево с пометками: возможный путь, которым проведут Кесарева, – с летного поля через паспортный и таможенный контроли; указать месторасположение боевиков в зале прилета: между эскалаторами, рядом с конторой аренды машин, неподалеку от места п-прессы; обозначить путь отхода боевиков через один из четырех выходов, место поджидающих их машин и прочее. Думаю, сработает.

– Но в ФСБ знают всех наемников по именам, – возразил Марк. – Начнут подтягивать по одному.

– Не думаю. ФСБ провалила операцию по внедрению своего агента в отряд, однако предотвратила покушение на предпринимателя. Если и будут разборки, то внутри управления, на которое работал Сунцов. Если бы знать, на кого он работал!.. Обнародовать имеющиеся у них факты – себе дороже, п-поскольку подготовка к покушению проводилась на базе ФСБ. Это подтвердит любой из легионеров. На Лубянке начнут грызться и выяснять, кто мог готовить силовую акцию. Твое имя начнут склонять, п-припомнят, что ты работал на военную контрразведку, подтянут твоего бывшего куратора из профильного отдела. Но ты среднее звено, и кто стоит за тобой, сказать можешь только ты. И чтобы ты не сдал меня, если тебя поймают, мне нужно либо убрать тебя, либо помочь скрыться за границей. Деньги у тебя есть, и не п-плохие.

– И ты выбираешь?..

– Я выбираю последнее. С летчиком я напортачил. – Николай чуть помолчал. – Честно, я разочаровался в тебе, Марк, ты мне казался сильнее.

– Какой есть, – горько усмехнулся Сергей.

38

С каждым днем Гришина все больше раздражал расстегнутый ворот генерал-майора Латынина. Неужели некому сказать, что распахнутая рубашка с классическим воротником под сорок пять градусов не подходит ни к роже начальника управления, ни к его костюму? И вообще не соответствует его мыслям, неожиданно закончил Николай. О чем думал в эти минуты генерал, поддернув штанину дорогих брюк, Гришин даже не догадывался, но резонно предположил, что мысли у него черные.

– Что у тебя? Проходи, садись.

– У меня ЧП. – В этот раз полковник заставил себя взять карандаш со стола генерала. “Выброшу его в урну”, – решил он, покатав его по полировке раскрытой ладонью. – Убит секретный агент.

– Твой?

– Нет, мои все живы. Кто он – только п-предстоит выяснить.

– Это как-то связано с твоей работой? – акцентировал Латынин.

– Напрямую.

– Так, если ты пришел рассказывать детектив – рассказывай. Я не намерен вытягивать из тебя слова.

– Помните, вы дали мне рекомендации п-по Кесареву?

– Нет, не помню. Припоминаю только, что ты должен был действовать самостоятельно.

– Так вот, на всякий случай я начал готовить операцию по ликвидации Кесарева.

– Ты что начал делать? – Латынин подался вперед. – Готовить операцию?

– Так точно, товарищ генерал! Я действовал самостоятельно, но согласно рекомендаций. Работа по поиску третьей кассеты идет п-полным ходом, но все вхолостую. Вдруг она всплывет после того, как Кесарев заговорит на следствии. Дело будет вести Генпрокуратура, а не мы. И если предпринимателя п-привезут с пометкой “груз-200”, никто, товарищ генерал, из его окружения не рискнет предъявить видеоматериал. Обычно адвокаты защищают живых, а на мертвых поглядывают с опаской.

– Что ты успел сделать?

– Многое. Во-первых, чтобы кончину предпринимателя не приписали нашему ведомству, подобрал команду из силовой структуры. Их на сегодня больше десятка <В России насчитывается четырнадцать силовых органов – ФСБ, МВД, ГУИН, ФПС, ФАПСИ, СВР, ФСО и так далее, включая ГУСП (Главное управление специальные программ при президенте России). Это против трех – Министерства внутренних дел, КГБ и Минобороны – в советские времена>.

В другой ситуации полковник Гришин мог бы порадоваться за бардак и легкость, с которой, как при левой бухгалтерии, можно без особых усилий списать любое преступление на любое из четырнадцати силовых ведомств.

– Я решил подставить бывших бойцов армейского спецназа.

– Ты решил подставить ГРУ, – внес ясность генерал. – У тебя с головой все в порядке?

– Я рассчитал все тонко, Юрий Семенович. Главный мотив – чеченские события месячной давности, когда бойцы п-подполковника Джаноева влипли в историю, грозящую трибуналом. Собственно, попали они из-за доверенного лица Кесарева, журналиста “Русского пути”, который спровоцировал обстрел машины. Я, повторяю, сделал многое, оставалось только обработать кандидата на главную роль, Джаноева: или трибунал, или конкретная работа на “контору”. П-после покушения я бы оставил его на произвол судьбы. Это мой профиль, товарищ генерал, все бы прошло гладко.

– Гладко – это я понял, давай шероховатости.

Латынин слушал подчиненного и все больше мрачнел. Вот полковник подготавливает липовый указ и арендует помещение в Кропоткинском переулке, сажает в контору по найму журналиста. Вот репортер наезжает (считай, по заданию Латынина) на Савицкую, а на него, в свою очередь, накатывает волна адреналина: в человеке, прибывшем рейсом Афины – Москва, он узнает знаменитого киллера, и киллер, влекомый красным огоньком на видеокамере, очень похожим на лазерный целеуказатель снайперской винтовки, устраивает за журналистом слежку и на следующий день является в контору.

И снова Гришин. Он привлекает к работе именитого террориста. А тот, погнушавшись тридцаткой, обращается к Савицкой с предложением предотвратить покушение на ее мужа за пять “зеленых лимонов”.

В действиях подчиненного Латынин нашел массу недочетов, зато Марковцев действовал безошибочно, на одном инстинкте он разобрался, что к чему, где можно срубить вилок белокочанной капусты, а где нарвать недозрелых “лимонов”. На месте Марка генерал действовал бы точно так же, читал с листа.

– Ты не контрразведчик, – вскипел Латынин, – ты долбозвон! Дал обвести себя вокруг пальца какому-то там наемнику!

– Он не какой-то там наемник, – пробовал защищаться Гришин. – Вспомните дело о захвате самолета в Новоградском аэропорту. Все требования, выдвинутые Марком, удовлетворили, и он ушел. П-по чистой случайности его удалось задержать.

– Только не говори, что сейчас ты тоже рассчитываешь на случайность. Что с Марком можно бороться одними случайностями. Для него случайно не изобрели набор случайностей? Так, на всякий случай. Вдруг у него снова случится желание угнать самолет.

И снова его слух терзают пробуксовки в голосе полковника. Вот, Савицкая, вся порочно-красная, пришла к нему, Николаю Гришину, и стала что-то выпытывать про евангелистов. Что делал Гришин? Вычислял всех апостолов по именам, пока не вычислил, прости господи, тезку Марковцева? Да, показал работу ума начальник спецканцелярии!

Савицкая... Желание ее законно, она хочет смерти своего старика Хоттабыча.

– Ты начал со смерти... какого-то агента, – с небольшой задержкой напомнил Латынин.

– Кто-то из нашей “конторы” заинтересовался набором легионеров и...

– Я заинтересовался.

Полковник от удивления даже приоткрыл рот.

– Я заинтересовался, – повторил генерал. – А ты думал, твои легионеры ходят в беспризорниках? – Он не знал целей, которые преследует его начальник отдела, не знал некоторых деталей, но вот сейчас все прояснилось. В частности, роль Марковцева, его двойная игра. Жаль, о личной инициативе Гришина он узнал поздно, практически в то время, когда полковник собирался закрыть контору по найму. Но доверял ли начальник управления своему подчиненному? Он вообще никому не доверял, даже себе и киношному Мюллеру.

Но в чем-то даже подыграл Гришину: агент, явившийся на собеседование, мог вселить в товарищей веру в прощение. Именно это лейтмотивом звучало в каждом абзаце документа. И генерал, четко разобравшись с этим, разрешил агенту воспользоваться легендой военного летчика. Не его специальность, а именно вера в него позволяла с большей точностью предположить, что Гришин не отметет его кандидатуру.

Конечно, Гришин мог преследовать и другие цели, о них опытный контрразведчик мог только догадываться, но он не мог придумать визит Савицкой, как не мог и подготовить его. Впрочем, на этот счет будет произведена проверка, и госпожа Савицкая еще раз повторит то, что прозвучало в кабинете Гришина. Один шанс из тысячи, что Латынин услышал что-то другое.

– Кто и почему убил моего агента?

– Марковцев. Именно сегодня он открыл карты перед легионерами. П-половина зароптала и не захотела участвовать в ликвидации бизнесмена. Марк хотел связаться со мной, но его остановил ваш агент: мол, еще пара шагов, и он п-переломает Марковцеву ноги.

– Идиот! – Генерал выругался. – А я считал его толковым малым. Если бы он не был трупом, я бы отправил его на фронт. Где сейчас наемники?

– Разбежались.

Направляясь по коридору в свой кабинет, Николай чувствовал на спине холод. Латынин, если бы увидел мокрую насквозь рубашку подчиненного, ставшую непогрешимым полиграфом, детектором лжи, усомнился бы в его искренности.

Афера, придуманная Марковцевым, принесла двойную выгоду, она дала товарищам деньги и спасла обоих, и Николай мысленно благодарил Сергея. Заодно искреннюю Элеонору. Что произойдет в ее доме на Соколе, полковник представлял отчетливо, ему же надлежало “прибраться” на базе. Топка в котельной достаточно широкая, чтобы туда свободно пролез труп незадачливого агента, фамилию которого он так и не узнает. Пусть он останется в памяти полковника ФСБ как лже-Сунцов, лжелетчик и лжегерой, наверное, так будет справедливо.

И последнее, что сделал Николай, это набрал номер Савицкой в надежде, что не она возьмет трубку, а один из ее телохранителей. Ему ответил мужской голос.

– Позовите Алексея, пожалуйста. – Короткая пауза, ив трубке прозвучал насыщенный баритон журналиста. – Леша, слушай меня и не п-перебивай, неукоснительно выполняй все мои распоряжения. Под предлогом звонка из редакции уходи из этой квартиры и больше туда не возвращайся. Никаких вещей с собой не бери, уходи налегке. Постарайся не выдать волнения, веди себя естественно. И в темпе: с минуты на минуту может быть поздно. Жду тебя у метро “Белорусская” со стороны Грузинского вала. Не п-перепутай – не с Бутырки, а с Грузинки. Все, отбой.

39

Уверенный в том, что разговор по душам окончится быстро и в его пользу, Марковцев чуть ли не с оторопью смотрел на товарищей. И снова первым выступил Резаный:

– Если бы ты раньше сказал... А теперь поздно. В ФСБ перестраховались – это их дело, правда? – продолжал он. – За себя могу сказать: я не в розыске. Да и Елена тоже. – Резанов кивнул на тройку товарищей. Беляев, Нагатин и Муромов сидели особняком. – Поговори с ними: им все равно, кого “мочить” и где “мочить”. Скажут в аэропорту, замочат в аэропорту.

До этого Марк отчетливо представлял себе, в каком ключе вести беседу с легионерами. Но вот случилась накладка с подсадной уткой, и он полностью потерял инициативу. И вдруг только сейчас внял совету Гришина и представил, как в самый последний момент их накрывают собровцы из ФСБ... Брр... Мороз по коже. Может, сегодняшнее происшествие – знак свыше? Все, что ни делается, к лучшему?

– Не ты, Марк, нанимал нас. Иди своей дорогой, а мы пойдем своей.

– “Оставивши прямой путь, они заблудились...”

– Чего?

– Ничего. Вам этого не понять.

– Конечно, мы же дураки.

Молчавший до сих пор Муромов поднялся с места:

– У меня есть другое предложение. Это из-за тебя, Марк, мы влипли в дерьмо. Я еще “пятерку” не отсидел; ладно бы там еще столько же намотали, только не намотают, а к стенке поставят. Вы все можете идти, а Сергей посидит со мной, пока не приедут эфэсбэшники. Я еще поторгуюсь.

– А ты сможешь заставить меня? – сощурился Марковцев.

Муромов спровоцировал остальных товарищей, дернувшись в сторону, и Марку сплоченность “гусей” показалась хорошо отрепетированной. Но он первым оказался на ногах. Выхватив из-за пояса “АПС”, выстрелил сначала под ноги Муромову, потом – Беляеву.

– Назад! В обойме еще двенадцать патронов, по паре на брата. Леша, сядь на место, мне не хочется убивать тебя первым. Ты еще не знаешь, что говорили про меня бойцы моей штурмовой бригады. “Ничто так не портит цели, как пистолет в руках подполковника Марковцева”. Пока сидишь – ты человек. Встанешь – превратишься в дырявую мишень.

Реакция Муромова была более чем естественна. Михаил хороший боец, характеристика на него приличная. Сдали нервы, с кем не бывает. И Сергей на сто процентов был уверен, что в спокойной обстановке нашел бы для бойца нужные слова.

Нет, “гусей” винить нельзя. Как нельзя сказать, совершают ли они ошибку. Сложилась такая ситуация, при которой любой выбор будет ошибочным. Может, они посчитали свое решение меньшим злом? Наверное. Наверное, они действительно заблудились и “лучше бы им не познать пути правды”.

Прежде чем закрыть дверь, Сергей заткнул пистолет за пояс, оглядел каждого легионера и жестко сказал:

– Что бы там ни случилось, вы теперь не на моей стороне.

40

Вадим Дьячков, увидев через дверной “глазок” искаженное лицо парня в меховой шапке, невольно поморщился и в очередной раз обозвал хозяйку стервой. Вокруг нее сплошь мужики. Старшие товарищи учили его: “Относись спокойно к личной жизни клиента, не лезь в нее. Иначе быстро разочаруешься, а потом сломаешься. Не привыкай к клиенту, не симпатизируй, не поддавайся эмоциям...”

Сплошные запреты. А у богатых их практически нет. Неплохо бы поработать на бедного.

Дьячков внимательно рассматривал парня, лицо которого показалось ему знакомым. А может, сыграла свою роль типичная для боксеров внешность Олега Никольского: широкоплечий, невысокого роста, с заметным шрамом на левой брови и вдавленной переносицей. Дьячков еще раз удивился выводу, сделанному им не так давно: боксерам, часто закончившим свою карьеру, идут строгие костюмы, сочетающиеся с белоснежной рубашкой и галстуком. Деловая одежда словно добавляла им авторитета, напоминала об их заслугах.

К такому типу относился и напарник Дьячкова Андрей Федоров, только он чуть повыше ростом. И вообще, свои выводы Вадим сделал именно на внешности партнера.

Оба расслабились, причем давно. И виной тому хозяйка. Несомненно, она – избалованная особа и заразила этим опасным вирусом своих охранников. Эта ситуация не в счет, все могло обернуться гораздо хуже и в первую очередь для Элеоноры, если бы капитан ФСБ Олег Никольский, обнажив ствол, пришел по ее душу. Просто напарники, забыв заповедь не поддаваться эмоциям, относились к объекту с долей пренебрежения.

– Меня зовут Олегом. Я к Элеоноре Давыдовне.

Дьячков еще мог воплотить в жизнь мечту и поработать на какого-нибудь бедняка: Никольский хорошо отработанным ударом в челюсть отправил телохранителя на пол. Второй незнакомец вырос как из-под земли и втащил его в прихожую. За ним появился третий.

Олег, держа пистолет в вытянутой руке, покачал головой и на американский манер посоветовал Федорову не дергаться:

– Даже не думай. – Сблизившись с противником еще на пару шагов, он распорядился: – Ствол на пол... На колени... Скрести ноги... – Потом наконец прояснил ситуацию, показав красные корочки. – Федеральная служба безопасности. Слава, – окликнул партнера Никольский, – поищи хозяйку.

Одетый в короткую пуховую куртку старший лейтенант Латышев забрал у Дьячкова мобильник и пистолет и подтолкнул его в спину:

– Двигай к своему товарищу.

Старлей безошибочно определил местонахождение Элеоноры и шагнул в спальню.

– “Стоят девчонки, стоят в сторонке”, – усмехнулся Олег, глядя на Савицкую, ставшую рядом с телохранителями. – Значит, это ты жена Кесарева?

Элеонора молчала.

– Тебе что, горло прочистить?

– Да, я, – разлепила рот девушка. От высокомерия не осталось и следа. Сейчас перед офицерами ФСБ стояло бесконтрольное, словами Бориса Кесарева, существо. Какое-то бесполое, бледное; натурщица, с которой впору писать агитпортрет: “Женщина и политика”. Или “Женщина и деньги”. Она хотела многого, но получила куда больше. На короткий миг перед глазами мелькнул расплывчатый образ Марка, которого она жаждала увидеть прямо сейчас. Немедля! Увидеть наконец его изменившиеся глаза, сжатые в нитку губы, стальные руки. И все отдать за это. Все! Даже расстаться Со словами Сергея, которые слезами вышли наружу: “Живым почувствовал себя только с тобой”. А до этого ему казалось, что он даже не существует. Его столько раз убивали... Но не убили.

Какая-то решимость пришла на смену испугу и безысходности. Какая-то киношная решимость: “Увидеть Марка и умереть!”

Однако очередная грубость Олега Никольского, заметившего перемены в настроении девушки, опустила Нору на землю:

– Тебя что, пучит? – Он рассмеялся, глянув на товарища. – Как в зоопарке: “Будьте осторожны! Бегемота пучит. Обход через левое крыло парка”. Ну ладно, – оборвал сам себя Никольский. – Мне наплевать, кто ты такая и что ты там думаешь про меня. – Капитан перевел взгляд на Федорова. – Теперь поговорим про Марковцева. Ну видел ты его пару-тройку раз, может, даже на заднем сиденье верхом на хозяйке. Что еще ты знаешь про него?

– Знаю, что он работает на хозяина, встречается с Виктором Христовым.

– Все?

– Да. Я не любопытный.

– Так я удовлетворю твое любопытство. Он убийца и террорист, находится в федеральном и международном розыске. И вот за связь с ним тебе грозят большие неприятности. Так что не рыпайся даже мысленно. Твоя хозяйка прогуляется с нами, а вам компанию составит мой товарищ.

Никольский подмигнул Латышеву и позвонил товарищу в машину.

– Витя, мы выходим. – После отдал команду Hope: – Одевайся, поедешь с нами.

Обычно Нору опекали два человека, и сегодня вроде бы ничего не изменилось. Впереди нее по лестнице ступал человек спортивного телосложения, позади раздавались шаги второго. Не изменилось количественно. Качественно – на двести процентов. Минус двести. Телохранители, оставшиеся в квартире, уже не те, сами готовы расправиться с хозяйкой.

Никольский спускался последним, неслышно, как тень. Он назвал Марка наемным убийцей, но сам больше походил на роль киллера: светло-серые, почти прозрачные глаза, через которые отчетливо можно прочесть его мысли; слабо очерченные губы говорят: “Нам плевать”; сломанный нос тоже кое о чем мог порассказать.

“Все шло к тому, – думала девушка, – что Марка скоро не станет, за нее, а значит, и за него взялись всерьез”. Ее визит к полковнику Гришину начал давать свои результаты. “У тебя есть условия?” – спросил ее Гришин. А она, испытав чекиста хищным взглядом, в упор изрекла: “Только одно: Марк”.

На него объявлена охота, и скоро его не станет. Да, она хотела освободиться от Марка, но только не таким образом. А когда это желание пропадало, ответа на свое поведение Нора не находила.

“Пришли шантажировать меня?”

“А вы посмотрите на меня еще раз. По-вашему, именно так выглядят шантажисты?”

Нет, они выглядят по-другому. Вот как Никольский, который услужливо распахнул перед ней дверцу машины и глумливо осведомился: “Ты где любишь, у стенки или с краю?” Как Латышев и какой-то Виктор, который занял место за рулем.

Грязный шантаж – вот главные правила любой их игры. Игру принимают – а куда деваться? – некоторые готовы на все, лишь бы заполучить копии видеопленок, негативы и фотографии, другие компрометирующие материалы; расстаются с деньгами, уходят с высоких постов – кто добровольно и прилично одетым, а кто силком и сверкая при этом голым задом. Не надо ничего изобретать, все давным-давно придумано, стоит лишь набраться смелости.

Как набрался ее Виктор Христов, “первый помощник” Кесарева. При случае тянет из девушки жилы, тянет в постель, мразь! Животное! Для Бориса Нора – минская студентка, провалившая экзамены и подыскивающая работу в Париже. Только на Пляс до ля Мадлейн предлагают услуги уже трудоустроенные барышни.

Ах какое было начало: “Разрешите вас ангажировать?” А продолжение прозвучало совсем уж загадочно: “Для моего босса”. А чуть грубоватый намек так или иначе вселял какую-то надежду: “Только не говорите ему, что вы с Пляс де ля Мадлейн. Он не любит этого”. Кто она и как очутилась в месте, где за один раз берут триста долларов? Студентка уже с высшим образованием и провалившаяся в местном университете?.. Какие же французы сволочи!.. “Вот так и скажите моему боссу”.

Она сказала так убедительно, что Кесарев сумел завалить ее лишь через неделю с лишним. Через десять дней. А подонок Христов разложил ее на сиденье своей машины в тот же вечер. Козырь, что ни говори, но Виктор имел масть покрупнее.

– Эй, ты, оглохла?.. – Никольский взял девушку за плечо. – Я спрашиваю: ты справа обычно сидишь или слева?

– Как сяду, – неожиданно грубо отозвалась Элеонора, вспомнив свое боевое прошлое. Усмехнувшись, пояснила капитану Никольскому более доходчиво: – Вот как сяду, так для меня и обычно. Ну, чего ты рот разинул? До аэропорта мы еще не доехали.

Никольский хлопал по-осеннему желтыми и редкими ресницами и молчал.

Нора щелкнула пальцами:

– Дай сигарету. Обычно в машине я курю.

– Мираж, – наконец-то выговорил Олег, угощая девушку легкой “Явой”.

41

Латынин прошелся по просторному залу своего загородного дома. Срубовой, похожий на терем, он отличался от соседних коттеджей. Атмосфера внутри всегда здоровая, девственно чистая. Пахнет сосновой смолой, кедром, чуть-чуть – дымом. Вместо камина, который испортил бы интерьер, у стены печка с изразцами, топится при открытой дверце, что в общем-то походило на камин.

Генерал поддерживал спортивную форму, каждое утро делал пробежки, вставал к всевозможным тренажерам, порой изматывал себя физическими нагрузками. Один раз услышал по телевизору язвительное замечание Артема Троицкого, который на дух не переносил качков. Для чего, вопрошал он, издеваться над собственным телом? Чтобы выхлопотать никчемный десяток лет – от восьмидесяти до девяноста – и прожить этот отрезок в старческих мученьях?

Рациональное зерно в его словах было. Занимаясь спортом, в пятьдесят ты выглядишь на сорок, а в семьдесят тебе неожиданно стукнет девяносто или сразу сто. Кувыркнулся с копыт на койку и начинаешь гнить. Десять лет неподвижного разложения, вонь, кровавые пролежни, мази, компрессы, ненавистные взгляды родственников, шепот, а когда и крик: “Когда он наконец сдохнет!”

Впору заранее возненавидеть своих родственников и назло им качаться, качаться и еще раз качаться, чтобы отравить им жизнь в конце своего долгого умирания. Да, умирания. Долгий процесс умирания, отлично сказано.

Постояв у потрескивающих в огне поленьев, хозяин прислушался к шуму в прихожей. Как подъехала машина с его агентами, он не слышал.

Юрий Семенович отпустил их, когда невозмутимая девушка без приглашения прошла к дивану и села, положив ногу на ногу. Она была в длинном ярко-зеленом пуловере от Армани и расклешенных джинсах “Ли”, на ногах стильные высокие ботинки на шнурках, волосы убраны под неизменную косынку. Генерал оценил гармоничное соединение семидесятых и начала нового века в одежде женщины едва различимым кивком и приподнятой бровью.

Когда Кесарев еще мог свободно передвигаться по России, на его спутницу завистники реагировали поднятым большим пальцем: “Класс!” Завистницы выставляли средний: “Сука!” Многие голосовали консолидирование: “Классная сука!”

“Классная сука” отлично разбиралась в драгоценных камнях. Сейчас ее безымянный палец венчал перстень с бриллиантом в три карата и диаметром без малого десять миллиметров. Ослепнуть можно и от блеска сережек.

Не одна она такая, есть тысячи привлекательных и сексуальных. Но те разобраны по своим местам и территориям, у каждой свой контингент обожателей и завистников. Вроде как в дикой природе, пришел к выводу генерал.

– Что ж вы, милая, – начал он иронично, – не обратились в милицию, когда узнали о готовящемся покушении на вашего мужа?

– Я подумала, что будет лучше, если я пойду вам навстречу. Сейчас жалею об этом: ваши люди хамы и грубияны, – отчеканила девушка. – Для чего они привезли меня к вам? Кстати, кто вы такой?

Генерал рассмеялся.

– Вы ведете себя как дома, а мне хочется видеть вас своей гостьей. Вина?

– Да, – легко согласилась Элеонора. – “Шато-Атик” урожая 94-го года, если вас не затруднит. Нет? Соглашусь на бокал “Мадам Клико”.

“Стерва, привыкла жить на широкую ногу”. Латынин, не замечая в руке кованую кочергу, шарил глазами по соблазнительной фигуре гостьи. Не ФСБ и полковник Гришин, в частности, планировали убийство ее мужа, а она сама и прекрасно понимала это. Играла в открытую, и другого варианта у нее не было.

– Так вы хотите пожаловаться на моих людей своему мужу или нет? Могу устроить и то и другое. За это вы должны, во-первых, повторить слово в слово вашу беседу с Гришиным.

– А во-вторых? – опросила Нора, досконально изучившая повадки не мужчин, а мужиков, самцов вроде этого деревенского кобеля, пыжившегося казаться светским львом. – Да перестаньте вы махать кочергой! Она может отлететь и попасть мне в голову!

Латынин будто впервые внимательно разглядывал тонкую работу кузнеца, граничащую с искусством. Например, таким кованым инструментом, который имел острую пику, легко отправить собеседницу на тот свет. И выход близко – через трубу. Он неторопливо отнес опасный предмет, родивший нездоровые мысли, к печке. И оттуда спросил у “ведьмы”:

– Поговорим про Марковцева?

– Я не хочу говорить о нем, он – пройденный этап.

Генерал снова рассмеялся. Эта барышня с ходу берет барьеры, как породистая гнедая. Пусть думает о своем муже как о покойнике, не догадываясь о главном, наверное, ключевом событии-сюрпризе в своей жизни: ей еще долго предстоит работать руками в постели со своим старцем. Если, конечно, она сама не отправит его на тот свет; вот, говорят синильная кислота убивает мгновенно.

Нору в это время занимало нечто схожее. С Марком она не переспала, с ним она провела настоящую работу. Жаль, не он покончит с Борисом, а кто-то неизвестный. Жаль... А было бы романтично представлять время от времени своего любовника, который... убивает ее мужа.

Элеонора рассмеялась пошлому каламбуру. Она давно отвыкла сравнивать одни руки с другими. Однако Сергей был больше нежен, напористо нежен, а генерал казался напорист торопливо. Его больше взволновала не она, а ее статус, положение жены очень известного человека, некогда звезды, а ныне черной дыры, которая согласно определению вобрала в себя столько чужой энергии, что перестала отражать свет. Через Нору генерал с кочергой поимеет Бориса. И пусть! И пусть Боре будет хуже. И пусть этот человек так и останется в памяти безымянным, просто человеком с кочергой.

Недавно она, преследуя свои цели, легко положила руки на плечи Сергея, сейчас так же не напрягаясь и с теми же мыслями решила повторить эксперимент...

Латынин, не отрывая взгляда от ее манящих полуоткрытых губ, мягко сказал:

– А ну пошла вон отсюда, сука.

Глава 15

В канун нового года

“Российские пограничники при досмотре пассажирскою поезда Новосибирск – Алма-Ата изъяли 436 единиц оптической техники и около 400 единиц оружия. Как сообщило 14 декабря РИА “Новости”, пограничники пункта пропуска “Рубцовск-железнодорожный” Юго-Восточного регионального управления при досмотре багажного отсека поезда обнаружили помимо прочего 300 оптических биноклей. 11 оптических прицелов, 364 пакета по 1000 капсюлей для патронов в каждом. Хозяин груза не установлен”.

42

Москва. 24 декабря, понедельник

Эта зима походила на затяжную холодную осень. Мелкий снежок сменился дождем, капли барабанили по крыше, стекали по стеклу стареньких “Жигулей”. Елена Гущина выбрала одну из сотен капель, решив: если в нее попадет другая капля, разговор не состоится, а если ее смоет ручейком, она тут же прекратит глупую игру.

Намеченный объект на лобовом стекле оказался стойким. Его огибали ручейки, обстреливали другие капли, но все мимо.

Девушка подняла глаза, оглядывая хмурое, не по-зимнему сырое декабрьское небо. Обложило. Однако нет тяжести в серых облаках, чуточку не хватает в них свинца, чтобы нависнуть над городом и пролить настоящий осенний дождь. Разом смыть все дурацкие капли, такие же мысли, настроение, чувства.

Елена опустила запотевшее стекло, поежилась от прохлады и сырости, которые не бодрили, вползая в машину, а заставляли думать о домашнем тепле и уюте. О камине и потрескивающих смоляных поленьях, об ухоженном саде, о замысловатых тропинках, вдоль которых растут цветы... Наверное, если у нее будет все это, она посадит массу осенних цветов, самых стойких; когда деревья зазолотятся и начнут ронять листву, сад покроется яркими островками цветов. Она бы жила среди зелени, растворилась в ней, чувствуя покой и уединение.

И вообще, ей было жаль букеты цветов, уже погибших. Киоски и рынки, заполненные цветами, всегда вызывали гнетущее чувство, будто проходишь мимо памятников или находишься в склепе. А новогодняя елка в квартире виделась покойницей, которую скоро вынесут вперед ногами.

Уйдя в свои мысли, Елена забыла и про каплю, и про наивную детскую игру. То ли смыло ее, то ли было точное попадание.

Она вышла из машины и легко взбежала на пятый этаж. Дверь открыл парень в майке с коротким рукавом и тренировочных штанах.

– Привет, – поздоровался он, ничуть не удивившись визиту Гущиной. – У тебя горячую воду отключили?

– Да, пришла отмываться. Позорно мы поступили, Резаный.

– У меня мать дома, – понизил голос Алексей, – называй меня по имени. У нее слух, как у старого филина. И голос такой же, сейчас начнет ухать: “Кого зарезали, где?” Проходи, чего стоишь?

– Я на минуту, думала, поможешь. Четыре адреса тебе, четыре мне.

– Леша! Не держи гостью на пороге, – раздался из комнаты женский голос. – Пригласи войти.

– Я говорил, – Резанов кивнул в сторону. – Я свист пули за пять метров слышу, а она за сто с небольшим. Акустик. – Он глянул на связку ключей в руках девушки. – Ты на машине? Жди меня, и я спущусь.

43

25 декабря: вторник

Марковцев взял в руки бланк заявления на сорок два пункта. “Прошу предоставить гражданство Российской Федерации в порядке регистрации. Ниже сообщаю о себе следующие сведения”.

– Заполняй, – сухо потребовал Гришин. – Фамилия, имя, отчество на твой выбор. Сделаю тебе паспорта – обычный и заграничный. Работай, работай, – поторопил он, – без официальных бланков сделать ничего не смогу. После сбегаешь сфотографироваться, принесешь четыре фото 5 х 6.

– Дай авторучку. – Марковцев почесал в затылке и начал заполнять форму. Изредка он улыбался и качал головой, что-то бормотал под нос. Через десять минут перед полковником лежал готовый бланк. Брови Гришина поползли вверх.

1. Фамилия, имя, отчество: Марковцев Сергей Максимович.

2. Наличие прежних фамилий, имен и отчеств, причины и даты их изменения: Гоман Марк Натанович, Земсков Сергей Михайлович...

7. Вероисповедание: православный (батюшка).

16. Привлекались ли к уголовной ответственности на территории бывшего СССР и за его пределами...: статьи: терроризм, организация преступного сообщества; подрыв собственного дома в Греции.

17. Отношение к воинской обязанности: подполковник запаса.

– Ты обалдел?! – вскипел полковник. – Шутки шутишь? У меня больше бланков нет. Будешь проходить паспортный контроль под именем Гомана. Или как там тебя еще? Земскова.

– Остынь, буян, я никуда не еду. В России дел невпроворот. Как обстоят дела в оперативной группе?

– Я написал подробный рапорт и передал его Ленцу, – нехотя ответил полковник, замечая, однако, несвойственные Марковцеву признаки возбуждения: глаза блестят, на щеках легкий румянец.

Вчера Гришин встречался с офицером 1-го направления ГРУ. Несколько офицеров этого подразделения, экстренно организованных в группу, были на постоянной связи с полковником ФСБ. В случае слежки за Гришиным сотрудниками Федеральной службы безопасности опытные агенты ГРУ немедленно дали бы знать об этом.

– План утвержден обеими сторонами, – продолжил полковник. – Самолет с подрывниками сядет на грузинском военном аэродроме “Северный”, это в тридцати пяти километрах от Тбилиси. Гражданские аэропорты во избежание пикетов и демонстраций решили исключить – возможна утечка информации. Хотя доля вероятности...

– Я знаю, – перебил Марк. – Вчера беседовал с Ленцем.

– И решил выяснить, не врет ли начальник ГРУ?

– Я не знаю, врет он или нет, но храпит он мощно. Ночью. А днем – эхо. Я двое суток без сна, – пожаловался на Спрута Сергей. Он своими “похождениями” напоминал “Генерала Диму”, который слонялся в одних трусах по коридорам Кремля и, обладая временной неприкосновенностью, плевать хотел на охрану президента страны.

– Короче, – начал Марк, – дела обстоят следующим образом. Попробую рассказать без бумажек, на память. Итак, военный аэродром “Северный”. Две взлетно-посадочные полосы – ВПП-1 и ВПП-3. ВПП-1 эксплуатируется без капитального ремонта еще с довоенных времен, как на Чкаловском. ВПП-3 давно не обеспечивает нормальный взлет и посадку самолетов всех типов. Что еще... Ее покрытия имеют шелушения и большие сколы. Взлет тяжелых самолетов производится только с неполной заправкой топливом. Чего ты так смотришь? Это точные сведения, выпеченные в ГРУ, точнее не бывает. Позже я тебе карты и всю документацию покажу.

– Ленц дал добро на операцию? – еще не веря, спросил Гришин. – На военном аэродроме?

– Не пеняй ему, он работает согласно твоим данным.

– А состав отряда?

– Об этом чуть позже. Вернемся к аэродрому. Удалось узнать, что ВПП-3 нельзя поставить на капиталку, пока идет работа на ВПП-1. Покрытие ее уже готово, но встал вопрос установки радиотехнического и светосигнального оборудования. Без них, разумеется, ВПП нельзя эксплуатировать в полном объеме. В Грузии нет производителя систем светосигнального оборудования аэродромов, а ССО обеспечивают взлет и посадку воздушных судов по метеоминимумам 1, 2 и 3-й категорий ИКАО <По материалам Михаила Ходаренка, “НВО”>. Есть какие-то фирмы, которые начали лепить отдельные элементы системы, однако без сертификации и серийного выпуска. В общем, бодяга затянется еще на пару лет. И вот огни высокой интенсивности для аэродрома “Северный” руководство ВВС Грузии решило заказать за границей и довести уровень аэродрома до уровня международного аэродрома. Теперь спроси, сколько стоит такое оборудование.

– Ну?

– Миллион триста тысяч долларов. Дальше. В проведенном тендере участвовали две фирмы – финская, не помню название, и немецкая “Сименс” – лидеры в производстве светосигнального оборудования. Победителями стали горячие финские парни, в контракте забили сумму в пару миллионов дойчмарок. Документ отправили на оплату в управление военного бюджета Минобороны Грузии, однако там нашли нарушения требований закона о конкурсах на размещение заказов, еще чего-то и оказание услуг для государственных нужд. Во как!

Марк демонстративно провел рукой по лбу.

– Полетели дальше. Раньше на аэродроме базировался авиаполк, а сейчас только частная авиакомпания “Север-Платинум”. В соответствии с распоряжениями и приказами Минобороны Грузии аэродром “Северный” называется аэродромом совместного базирования. “Север-Платинум” приняли в долю на условиях взимания с других авиаперевозчиков сборов за взлет и посадку, и эти средства намерены пускать на реконструкцию аэродрома. Однако коммерческих рейсов у “Север-Платинума” мало, и средств на реконструкцию аэродрома – условие договора – у “Север-Платинума” не хватает. Однако договор есть договор. Управление военного бюджета получило в свои руки запретительный документ на выделение средств для реконструкции аэродрома, а “Север-Платинум” оказался в положении, когда желание не совпадает с возможностями.

Видя нетерпение товарища, Сергей успокоил его:

– Я подхожу к концу. Пока шла работа над проектом установки оборудования и тратились деньги на проектно-сметную документацию, срок контракта с финской компанией истек, а предыдущий год закончился для “Северного” с нулевыми показателями. Теперь главное: “Север-Платинум” готов немедленно заключить контракт с той фирмой, которая поставит даже полевой вариант светосигнального оборудования “Луч-4М”, на условиях предоплаты. Я думаю, оборудование на “Северный” придет в день прибытия туда подрывников. Лучше с утречка. Пока суть да дело, мы займем аэродром.

– Тебе дают армию?

Марк посмотрел на товарища снисходительно:

– Для этого мне нужно десять человек. Хотя я брал схожие объекты и меньшим составом. Лишние жертвы не дают развернуться. Жаль, Николай, ты не увидишь, как я беру аэродромы... Хотя, если честно, ничего интересного. Работа как работа, не труднее, чем твоя или любая другая.

– Слушай, зачем ты учил эту фигню? – удивился полковник. – Не мог по бумажке прочитать?

– Я не просто учил, я учил наизусть, – пояснил Сергей. – И не одну фигню, а несколько. Потому что не далее как завтра я заключу договор о поставке ССО с директором “Север-Платинума”. Документы у меня уже есть, расчетный счет в банке открыт. Заодно осмотрюсь. Да за такую услугу меня директор по всем подвалам проведет, люки ливневых стоков покажет. Я говорил с ним по телефону: “Пока вы чешете задницу и копите деньги, мы пока поставим полевую цветомузыку”. Мужик там захрюкал от кайфа.

Гришин не мог сдержать улыбки.

– И какую страну ты будешь представлять? – спросил он.

– Ты не поверишь! Киргизию. Все, с этого момента счет пошел не на дни, а на часы. Послезавтра легионеров перебросят в Кара-Балт, я присоединюсь к ним в пятницу или в субботу. Девять человек, одного не хватает для ровного счета. Не знаешь, где взять?

Марк подмигнул товарищу и умчался с “малины” в Печатниках, где произошел этот разговор.

44

29 декабря, суббота

Директор частной авиакомпании “Север-Платинум” Эдуард Андриасов нервничал. Он столько сделал для аэродрома “Северный”... Считай, залил все шероховатости взлетно-посадочной полосы своей горячей грузинской кровью. Если бы не он, по бетонке безопасно могли ездить лишь внедорожники. Но нет, садятся и взлетают “тушки”, “аны”, “яки”; однажды, клятвенно заверял он, приземлился “Боинг-747”.

Кровь сдал, кипятился Эдик, а вот теперь кислород перекрывают! И кто! Даже не военные, таможенники и работники паспортного контроля, а кучка мозгляков из госбезопасности. На завтра после обеда отменили все рейсы, а их, родных, чартерных, три, они волею судеб сядут теперь в столичном аэропорту. Слава богу, не запретили рейс со светосигнальным оборудованием. “Из Бишкека? – пренебрежительно спросил комитетчик. – Пусть садится. И сразу рули его подальше”.

Благодетель! Это не про комитетчика, а про спасителя, симпатичного мужика лет сорока, который обещал украсить все летное поле “новогодними гирляндами”. Толковый мужик, пить умеет, в летном деле понимает лучше самого Эдика. Не грусти, говорит, Эдик, аккурат к Новому году зажжем здесь бенгальские огни, фейерверк устроим в честь праздника, откроем бутылочку “шимпанзе”.

Ох, сколько они выжрали в тот день! Эдик облевал всю третью взлетно-посадочную полосу, а Серега даже не рыгнул от немыслимой смеси, которая убивает наповал алкоголика любой нации: грузинское вино, армянский коньяк и русская водка. Правда, ели много. От барана, зажаренного за зданием радионавигационной службы, остались только обглоданные кости. Сергей произнес тост: “На полевое угощение я отвечу полевым огнем высокой интенсивности. За нас, за вас и за спецназ!”

Но прежде чем нажраться до поросячьего визга, Эдик показал себя высококлассным экскурсоводом. В первую очередь показал по случаю приобретенное списанное табло. Его место по замыслу директора над широкой центральной дверью зала. Марковцев смотрел и слушал очень внимательно.

Под общий зал вылета и прилета были реконструированы несколько смежных помещений. Снос стен и довольно низкого потолка (в ущерб второму этажу, который лишился целого крыла) превратили сложную анфиладу в просторный зал высотой в два света. Превратить еще и новоявленный железобетонный потолок в прозрачную куполообразную крышу не позволили финансы.

Собственно, почти все службы, способные обеспечить нормальную работу аэропорта, остались оттого ведомства, которое раньше называлось аэродромом совместного базирования. Сдавая в аренду площади военного объекта, чиновники в погонах преследовали несколько целей: не получая из бюджета средств для поддержания аэродрома, сохранить его в работоспособном состоянии, произвести капитальный ремонт взлетно-посадочных полос и снимать небольшой процент с арендатора. А если этому объекту более не суждено стать военным, то через подставное лицо выкупить его по бросовой цене и стать фактическим владельцем отремонтированного аэропорта.

А там хоть и бессистемно, но работал буфет и магазин, служба упаковки багажа, заняли угол продавцы видео– и аудиокассет. Был и скрытый обмен валюты – в кабинете директора частной компании “Север-Платинум”.

Самые горячие дни приходились на тот период, когда по каким-либо причинам столичный аэропорт не мог принимать все рейсы в полным объеме. Вот тогда “Северный” – один из резервных аэропортов Грузии, словами Эдика Андриасова, “включал все рубильники”. В работу включались таможня, отделение пограничного контроля, санитарно-эпидемический отряд и даже ветеринарная служба, сгоняли с себя вечный сон брандмейстеры.

Охрана? С охраной все просто. Охрану несет взвод охраны.

Зазвонил телефон. Андриасов снял трубку, и его широкое лицо озарилось улыбкой.

– Серго! Гамарджоба! Как здоровье?

– Лучше не придумаешь. – Марковцев звонил по спутниковой связи из аэропорта под Кара-Балтом. Аэропорта, где дыры в паспортном и таможенном контроле легко было заклеить денежными купюрами. Ему не пришлось оплачивать чартерный рейс: по договоренности с Андриасовым самолет “Ту-134”, принадлежащий “Север-Платинуму”, имея планы полетов в два конца, прилетел в Кара-Балт поздно вечером, а вылететь должен был рано утром.

– А как у тебя, мой друг? – осведомился Марковцев.

– Все готово, Серго. Для тебя ничего не пожалею: вино, коньяк, лучшие бараны. Лично буду встречать.

– Договорились. До встречи.

Марк отключил связь и сверился с часами. До того момента, когда шасси “Ту-134” коснутся бетона аэродрома “Северный”, оставалось двенадцать часов.

Командир экипажа разрешил пассажирам переночевать в салоне самолета. Откинув спинки кресел, часть диверсионной группы дремала. Все спокойны. Михаил Муромов и Нагатин рядом, по очереди прихлебывают из бутылки джин-тоник. Толик Беляев один, листает иллюстрированный журнал “Автомобили”. Машины – его конек. Мечта – почти несбыточная – “Ягуар”.

Игорь Пасюк – самый высокий из отряда, до двух метров не дорос всего восемь сантиметров, ровесник Марковцева, бывший боец 5-й бригады спецназа ГРУ, дислоцированной под Минском в поселке Марьина Горка. В 1996 году ушел из бригады в криминальную структуру Минска. Спустя четыре года был объявлен в розыск, скрывался в Подмосковье у знакомых. На вопрос Марковцева о прославленной бригаде ответил, что там сейчас вряд ли наберется три десятка “стариков”, а офицерской роты уже давно нет. “Недавно одна коммерческая структура подарила бригаде управляемый парашют”. Дальше некуда.

Дима Дубровский. На плече спецназовца татуировка: “Побеждают сильнейшие”. Такие же слова с волчьим оскалом можно найти на шевроне куртки, хранящейся у него дома. Рот “серого волка” чуть приоткрыт, и белые зубы действительно походят на волчьи клыки. Ему двадцать шесть.

Ваня Колпаков по кличке Сшит Колпак Не По-Колпаковски. Спит. Бывший кантемировец, классный снайпер. Угрохал из “СКС” какого-то бизнесмена. “Ищут пожарные, ищет милиция”. В руках спящего курительная трубка – бзик По-Колпаковски, так назвал пристрастие диверсанта Резаный. Ваня уснул с дымящейся трубкой. Резаного достал едкий дым, и он, тихонько подкравшись, плюнул в самое “сердце” бойца.

Гущину Алексей не отпускает ни на шаг. Ревную, говорит. И сейчас сидят вместе. Елена дремлет, Алексей бдит.

Марк присел на соседнее кресло через проход. Елена открыла глаза.

– Красивый у тебя был дом? – неожиданно спросила она.

– Да, – вздохнул Марковцев. – Мне он сразу понравился: просторный, много окон, слуховое оконце. Цоколь под “шубу”, крыша пологая, – Сергей изобразил ладонями домик, – крытая черепицей. Под ней солнечная терраса. Сосновое крылечко, лесенка без перил. Там я сидел вечерами. Во дворе много цветов. Я только-только начал разбираться в них. Думаю, там были жасмины...

Гущина грустно улыбнулась. Они с Марком были похожими людьми, и мечты их во многом совпадали. Еще, сказала она глазами, и Сергей продолжил рассказ, сопровождая его жестами – где и что стояло:

– Рядом с домом навес для машины. Южный фасад развернут к улице. Вдоль дорожки живая изгородь из кустов альпийской смородины. В центре клумба, в середине ее – куст чубушника. У забора я посадил саженец абрикоса и гортензии... Этот передний садик заканчивался еще одной живой изгородью из аронии. На солнечной стороне обеденный стол со скамейкой, еще одна клумба из многолетников. А еще была торфяная куча, я ее под досками замаскировал. Вот такой дом... Да, была еще газонокосилка – моя давняя мечта. Сломанная, правда. Но я ее починил. Купил инструменты, посидел пару вечеров, и все, готово. А мог бы купить пять, десять, сколько угодно новых газонокосилок. Просто пожалел старую.

– Расскажи еще, – попросила Елена, улыбнувшись. – Ты ничего не говорил о своих родителях.

– Мать умерла, когда я был на службе. Отца не стало, когда я сидел в колонии. – Меняя тему, он спросил: – Ты помнишь схемы сетей? Работа по твоей части. Один телефонный звонок может поставить крест на всей операции.

– Я все помню, Марк, не волнуйся. Если все пойдет по плану, про звонки никто не вспомнит.

Часть III

Время возвращать долги

Глава 16

Захват

“30 декабря 2001 г. ВВС США заявили о потере беспилотного разведывательного самолета RQ-4A “Глобал Хок”. Он выполнял задачу над Афганистаном и потерпел аварию при возвращении на свою базу. Сообщается, что инцидент не был результатом воздействия противника. Место аварии самолета не называется”.

45

Грузия, 30 декабря, воскресенье

“Ту-134” с диверсионной группой на борту приземлился на третью взлетно-посадочную полосу аэродрома “Северный”. Диспетчер руления отдал команду, и экипаж “тушки” поставил самолет в ста метрах от ангара. Он был одним из трех в ряду, возвышающихся на западном краю летного поля.

Ближе к контрольно-диспетчерскому пункту и так же по краю были разбросаны здания радионавигационной службы и техобслуживания самолетов. Перрон пуст, ни одного военного самолета. А в советские времена здесь можно было увидеть бомбардировщики, штурмовики, истребители, военно-транспортные самолеты.

Сейчас же на вооружении ВС Грузии насчитывалось 7 штурмовиков “Су-25”, 3 вертолета “Ми-24” и 4 “Ми-8”. И все. Не считая, конечно, ста восьмидесяти бронированных машин, семидесяти танков и самоходной артиллерии в количестве сорока штук.

Диверсанты поглядывали в иллюминаторы. На каждом теплая серая куртка с логотипами на спине и груди: “ССО”. С чужими не спутаешь, ярко-желтые буквы сразу бросались в глаза. Лишь Марковцев и Гущина одеты иначе. На командире группы черная кожаная куртка, серые брюки и теплые высокие ботинки. Елена облачилась в синий джинсовый комбинезон, поверх которого ярко-красный пуховик с капюшоном.

Когда экипаж заглушил двигатели и затих рев турбин, к самолету подъехал серебристый “Мерседес”, и из него вышел черноволосый мужчина представительного вида.

– Мой друг, – пояснил Марковцев, указывая на директора аэропорта. – Эдик Андриасов. Видите, как нас встречают?

– Ответ будет адекватным, – заметил Резаный, повернув утепленную бейсболку козырьком назад. Демонстративно внимательно вглядевшись в летное поле, он покачал головой: – Не вижу истребителя для легионера ВВС Пакистана.

– Если ты не заткнешься, он вылетит встречать тебя на реактивном помеле, – предостерегла болтливого товарища Гущина.

– Я лучше, чем моя репутация, – ответил Алексей.

– От Марка натаскался?

– От Иоанна. О, трап едет, – Резаный указал направо. Бортинженер тем временем открыл гидравлическую дверь и встал в проеме. Марк за его спиной обменивался приветственными жестами с директором частной авиакомпании. “Бедный Эдик”, – невинно сокрушался Марковцев.

– Как долетели? – спросил Андриасов, когда по трапу Сергей первым спустился на поле.

– Отлично, мой друг. – Марк, отвечая на приветствие, заметил, что Эдик смотрит поверх его головы и продолжает жать ему руку. “О, заклинило парня”. Ему не нужно было оборачиваться, чтобы выяснить причину, которая округлила и без того большие глаза грузина. Елена Гущина. Она спускалась по трапу и улыбалась, глядя на директора авиакомпании.

– Ты не сказал, что в твоей команде есть женщина, – наконец опомнился Эдик тихим голосом. – Я бы...

– Все нормально, Эдик. Знакомься: инженер моего ИЧП Лена.

– Лена – название твоего предприятия, – тут же нашелся многоопытный грузин, – или так зовут девушку? Эдуард, – представился он. – Называйте меня Эдиком. – В его глазах короткие волосы Гущиной были верхом сексуальности. Пока верхом. Под комбинезоном он угадывал высокую грудь небесной гостьи; а жесткая ладонь, сжавшая руку гостеприимного хозяина, вообще сказала все, что только можно. Еще ни одна женщина не жала ему руку так крепко, словом, сразу располагала к себе и буквально вкладывала надежду на сегодняшний вечер.

Андриасов продолжил рассыпать комплименты-намеки: он-де урежет рабочий день специалистов ССО до минимума, чтобы гостья осталась как можно дольше, и прочее. На Резанова и других “инженеров и рабочих” бросил лишь короткий взгляд.

– Как дела с таможней? – осведомился Сергей.

– Все нормально, – обнадежил Эдик, – сейчас подъедут. Я договорился, паспортный контроль пройдете здесь же, да? Документы в порядке?

– Конечно, – заверил Марковцев.

Андриасов вытащил сотовый телефон и нарочито гневным голосом обрушился на абонента:

– Сколько можно ждать, а?

Сергей заметил, что акцент грузина усилился. Работает на Гущину, без труда определил он, подчеркивает свою национальность.

Эдик, закончив разговор, кивнул на ангар:

– Таможенный склад. Сейчас подъедет тележка, перевезем оборудование. Когда проверят, сядем за стол. Сегодня никакой работы, – поставил он жесткое условие.

Пара хмурых таможенников с неизменными “дипломатами” в руках терпеливо дожидалась, когда загрузят автокар с прицепом. На нем уже высились ящики разных размеров. Таможенники автоматически отметили нарушение: они не были обшиты шинкой, металлической полоской, а это штраф. Их настроение повысилось.

Когда работа по выгрузке и проверке салона была завершена, к таможенникам присоединились офицеры паспортного контроля. Автокар тронулся с места, за ним выстроилась процессия, издали похожая на похоронную.

Ангар оказался почти пустым, эхо свободно бродило по огромному пространству. Чего не скажешь об отработанных газах моторной тележки. Водитель давно заглушил двигатель, а сизый туман пластом простерся над рядом ящиков, выгруженных на бетонный пол, и не двигался с места.

Таможенники и пограничники начали работу одновременно.

Резанов поддел гвоздодером крышку ящика. Таможенник с кипой бумаг, которые ему вручил Марковцев, шагнул ближе, чтобы посмотреть на содержимое.

Поверх древесной стружки лежало оружие фирмы “Найт Армамент”, известное как “мастер-ключ”. Собственно, комбинация его была создана на основе подствольного гранатомета: под стволом автоматического карабина “М16” расположено видоизмененное ружье “Ремингтон” 12-го калибра. Заряд такого калибра “открывает” почти все двери, отсюда и название: “мастер-ключ”.

Пока таможенник соображал, что все это значит и где светосигнальное оборудование, “мастерами” вооружились четыре диверсанта.

– Руки за голову! – скомандовал Марк.

Под прикрытием восьми стволов Михаил Муромов обошел офицеров, забрал у них табельное оружие и средства связи. После чего их сковали наручниками.

“Бедный Эдик”, – повторился Сергей, глянув на посеревшее лицо грузинского товарища.

Эдик и опомнился первым.

– Это налет? – произнес он синими, словно накрашенными губами.

Сергей рассмеялся.

– Хуже, Эдик, хуже. Ты присядь куда-нибудь, – посоветовал он, – ящики сейчас освободятся. Только телефон отдай. А мы пока переоденемся.

На пол полетели сразу несколько крышек, спецназовцы сбросив одежду, экипировались по-новому. Поверх курток – бронежилеты, которые, в свою очередь, скрывали забитые до отказа “разгрузки”.

Андриасов с ужасом наблюдал, как проверяют диверсанты ход огромных ножей в ножнах, как держатся гранаты на петлях... Смотрел так, словно вся вооруженная до зубов свора бросится на него одного, что он и есть цель дерзкого диверсионного акта.

К горлу подступила тошнота. Так он себя не чувствовал даже в тот знаменательный вечер знакомства с Сергеем, когда блевал на бетонном пороге аэровокзала.

ИЧП “Лена”. Не индивидуальное частное предприятие, а индивидуальное чрезвычайное происшествие, легко мог расшифровать Андриасов, если бы способен был соображать. Раньше его мозги “плыли” от вида женщины, сбрасывающей с себя одежду. Гостья из “поднебесной” на какое-то время предстала пред мутным взором Эдика в одних трусиках и майке, без бюстгальтера – подсознательно и безошибочно определил директор. Но быстро скрыла свои прелести еще и под черной униформой, красиво и так же безошибочно справлялась со шнуровкой на ботинках. Но не вызвала прежнего желания.

Специфические звуки разносились по ангару и усиливались эхом. Негромкий металлический лязг менялся на едва различимое шуршание одежды, им вторил мелодичный перезвон пряжек на спецформе, отскакивали от стен характерные сухие щелчки затворов на оружии. И все звуки механические, ни одного человеческого голоса; даже дыхание бойцов не выбивалось из общего, словно безжизненного фона.

Отозвались коротким попискиванием радиостанции, и прозвучала команда командира:

– Рации на прием.

После этого бойцы скрыли лица – кто под противогазами, а кто под масками. И вот странность: Андриасов, если бы его попросили описать внешность хотя бы одного из русских спецназовцев, не справился бы с этой задачей. Маски словно стерли из его памяти облик этих людей, Даже Елены; короткие волосы, трусики и темно-зеленая майка – вот и все, что мог сказать о ней директор частной авиационной компании.

46

Начальник таможенного контроля смотрел из окна на летное поле. “Куда едет этот кретин?” – хотел он задать вопрос дежурному смены. Но тот вышел и находился, скорее всего, у своего товарища из “Север-Платинума”.

Офис частной авиакомпании находился на втором этаже основного корпуса, лучшие кабинеты принадлежали этой фирме, лучший обзор из окон – тоже у них. Штат небольшой, считай, каждый сотрудник имеет отдельный кабинет. А про роскошные хоромы директора и говорить нечего. Овальной формы, с отделкой под дуб и высокими окнами прямо за рабочим столом шефа. На стенах всевозможные миниатюры и копии с картин старинных мастеров, а не так давно они были увешаны военными картами Грузии и ближайшего соседа – России, чьи войска продолжали дислоцироваться на территории суверенного государства: отдельный мотострелковый батальон и вертолетная эскадрилья в Гудауте и Ахалкалаке, штаб Группы российских войск в Закавказье и отдельный батальон охраны и обеспечения в Тбилиси...

Таможенник продолжал наблюдать за автокаром с прицепом, тот уже почти вплотную подъехал к зданию и, словно был самолетом, сделал разворот перед центральным входом. Интересно, что у него в кузове под брезентом. А под ним скрывалась диверсионная группа Марковцева. Брезент полетел в сторону, и десять вооруженных спецназовцев ворвались в здание через двойные двери.

И снова эхо. Сегодня оно было постоянным спутником диверсантов. В центре бокового зала с низким потолком и серыми стенами голос командира звучал неестественно громко.

– На КДП, – бросал короткие команды Марковцев, не успевая провожать бойцов глазами. А до того ленивую тишину здания нарушили автоматные очереди: не успев воспользоваться оружием, четыре охранника ткнулись лицом в пол.

Перепрыгивая через трупы грузинских военных, на командно-диспетчерский пункт устремился Дубровский. Пять метров по коридору, и “серый волк” круто свернул на лестницу. Несколько коротких секунд, и его шаги затихли где-то наверху “башни”. И тотчас прозвучали еще несколько коротких автоматных очередей.

– На погранконтроль.

Михаил Муромов, облаченный в противогаз, рванул в противоположную сторону. А командир едва ли не скороговоркой называет следующий объект:

– В пожарную часть.

Толик Беляев последовал по тому же коридору и по пути снес жестким ударом служащего аэропорта, появившегося из двери.

– В караульное помещение.

И снова в ту сторону устремился очередной боец с кличкой, на которой даже натренированный язык Резаного не отдыхал: Ваня Колпаков.

– На второй этаж – левое крыло.

Высоченная фигура Игоря Пасюка скрылась из виду в противоположном направлении.

– Административный этаж.

Его взял под контроль Резаный. Марк намеренно разбил неразлучную парочку. Гущиной предстояла едва ли самая ответственная работа, ее страховал Негатив.

– В зал – технический этаж. В зал – верхний этаж.

Пара секунд, и пара “гусей” скрылась из виду.

И только два человека остались на этом пустом пятачке: командир звена и новичок в диверсионном деле. Про него однажды подумали, что он покорно сидит в яме, а он со штык-ножом скрывался в траншее, занавешенной коврами.

Считай, без теории пехотинец Стеблин познавал на своей шкуре практику диверсионного дела. Только что он бежал в группе товарищей, и вот уже нет никого. Согласно плану “гуси” заняли свои объекты и приступили к делу. И слева и справа раздались взрывы гранат, мощно выстрелило ружье.

И только сейчас Марк отдал команду самому молодому бойцу:

– На КДП. – Сверху прозвучали еще несколько выстрелов: видимо, работы у “волка” хватало.

А сам занял место, позволяющее контролировать оба выхода. Один вел на летное поле, другой на парковочную стоянку с десятком легковых автомобилей, принадлежащих служащим аэропорта, и парой стареньких львовских автобусов.

Те двери, что не были открыты, спецназовцы, не тратя силы, открывали с помощью “мастер-ключей”: выстрел в район замка и удар ногой в дверь. Команда маленькая, но мобильная, такие называют иногда группами оперативного вторжения, и состоят они из нескольких команд диверсантов от двух человек. Почти всегда используемая группа прикрытия (а часто и подразделение материально-технического обеспечения) Марку была не нужна. Для задачи, поставленной перед ним, сил вполне хватало. И там, где обычно действуют два человека, сейчас работал один.

Муромов открывал уже вторую дверь в крыле погранконтроля аэродрома. В руках спецназовца “мастер-ключ”, у бедра висит на ремне гранатомет “MGL” фирмы “Мехем” с барабаном на шесть патронов. Тяжелый, зараза, долго его не потаскаешь. Но боец опускал к нему руку лишь для выстрела, а после он просто оттягивал плечо.

Заряд из “мастера” выбил кусок из двери. Муромов, шумно дыша в противогазе, двинул ногой в дверь. Успел только отметить, что окна забраны решеткой, а за стол повалилась чья-то фигура. И тут же в ту сторону с шипением полетела граната с пылеобразным “паралитиком” “си-эс”. Барабан гранатомета повернулся, и очередной патрон совместился со стволом. Михаил шагнул к следующей двери, а из прохода предыдущей уже повалило облако нервно-паралитического газа.

Лишние жертвы не давали развернуться, как правильно заметил в беседе с Гришиным Сергей Марковцев. В противном случае в здании аэродрома рвались бы боевые осколочные гранаты, что намного упрощало работу диверсионной группы.

Резаному на втором этаже достался контингент поживее. Едва он свернул с лестницы, уходящей на третий технический этаж, как в конце коридора увидел пять-шесть мужчин. Расстояние до них составляло порядка двадцати пяти метров, однако гранатомет позволял забросить гранату чуть меньше чем на четыреста метров. Красное пятно прицела дернулось по серому пиджаку служащего, и в тот же миг туда полетела граната. Вырываясь из удушающего облака, навстречу спецназовцу рванула вся группа.

Алексей выбрал оптимальный вариант: двумя ружейными выстрелами “распахнул” дверь справа от себя, отпустил гранатомет и снова взял ружье двумя руками. Поза и положение спецназовца не могли быть истолкованы иначе: он перегораживал дорогу прямо и указывал направление в сторону открытой двери. Но все же надеялся, что орава свернет в какой-нибудь кабинет раньше. Однако толпа неслась прямо на него. И теперь, чтобы остановить ее, Резаный стреножил головного – в этот раз пули вылетели из ствола карабина.

Вообще, “мастер-ключ” позволял снимать ружье и пользоваться им как самостоятельным оружием, то же самое относилось и к карабину. Но, в отличие от тяжелого гранатомета, смычка двух систем весила мало.

Раненный в бедро, мужчина упал. Через него, почти ничего не видя, повалился один, другой. Очередной, еще что-то различая сквозь слезящиеся глаза, решительно попер на спецназовца.

Резаный встретил его жестким ударом приклада в голову и, ориентируясь на следующего, сбил с ног подсечкой. Последний оказался на виду и также стал довольно легкой жертвой диверсанта.

Негатив взял под контроль верхний этаж зала. Он держал в руках компактный польский автомат “мини-берилл” калибра 5,56 миллиметра. Ствол на этом автомате настолько короткий, что дульный тормоз примыкает вплотную к спарке: мушка – газоотводная трубка. На полозе массивный электронно-оптический прицел.

Все оружие и снаряжение у диверсионной группы было зарубежного производства. Российское оружие ничуть не хуже (а зачастую – лучше), но его труднее достать и легче проследить его путь от изготовителя до покупателя.

Слезоточивый газ в большом зале быстро рассеялся, и Нагатин сменил противогаз на вязаную маску. Контролируя вход в подвал, он с минуты на минуту ждал по рации команду командира.

Он часто бросал взгляд на круто уходящую вниз лестницу, где скрылась Елена Гущина. Оттуда прозвучали лишь один взрыв гранаты и короткая автоматная очередь.

Минутой раньше Гущина показала охраннику коммуникационных сетей, что в совершенстве владеет комплексом ножевого боя. Военный появился перед ней неожиданно, из-за неприметной двери подвального помещения, но оказался на непростительно близком расстоянии от командира взвода спецназа. Сильный удар в пах, левый боковой в голову, и в руках Гущиной сверкнула сталь десантного ножа.

Надо отдать должное молодому охраннику, неплохому специалисту рукопашного боя, – он устоял на ногах после двух сильных ударов. Неотрывно глядя в обрамленные черной маской глаза диверсанта и понимая, что не успеет воспользоваться пистолетом, он выбросил ногу, целясь в колено противнику, чтобы через мгновение вынести ее на уровень плеч, нанося коронный удар в голову.

Елена как с листа прочитала его намерения. Во время второго удара она коротко и резко присела и тут же выпрямила колени, подбивая плечом ногу противника. В тот же миг десантный нож на всю длину вошел в паховую область охранника – самый удобный участок для атаки из такого положения. Очень жестокий, но эффективный прием, когда сталь входит снизу вверх, разрезая паховую вену и поражая мочевой пузырь. Собственно, Гущина не выбирала, а действовала механически, включая в работу одну из наработанных связок.

Во второй раз нож вошел стражу в спину под самое сердце.

Этот короткий поединок занял секунды. Не теряя больше времени, Елена освободила кармашек разгрузки от гранаты и бросила ее в проем комнаты. На ходу, пока не прогремел взрыв, прошила пространство автоматной очередью.

Очистив таким образом себе путь, Гущина сверялась по памяти с коммуникационными и кабельными сетями, проложенными в подвале. Подвал длинный, хорошо освещенный и сухой, по стенам проходят целые гроздья проводов и расшивки кабелей. У бывшего офицера отдельной роты, специализирующейся на электронике, одна из самых важных задач – вывести из строя телефонную линию и кабели, ведущие на антенну сотовой связи, не повредив при этом подачу энергии на командно-диспетчерский пункт. Иначе бы эту работу быстрее сделал тот же Резаный: по давней привычке просто резал бы, перегрызал и взрывал.

– Вот она, – сама с собой разговаривала Гущина, стоя перед распахнутой дверцей электрощита. – Одну нашла. – Елена, временно освободив себя от маски, сорвала чеку на гранате со срабатыванием запала через десять секунд, положила ее в щиток и отбежала на несколько метров. Запал сработал, и после яркой вспышки раздался взрыв. Искореженная дверца наискось отлетела к противоположной стене и рикошетом едва не задела бойца.

Когда Гущина обнаружила второй силовой щиток, “командирские” часы на ее руке показывали 9.48 местного времени и ровно четыре минуты с момента первой команды Марковцева.

Гущина, заложив гранату и, отбежав на порядочное расстояние, успела передать по рации:

– Тройка на связи. Дело сделано. – Она повернула плечо, на котором была закреплена радиостанция, в сторону взрыва. Хлопок означал конец связи.

– Негатив, ко мне, – коротко приказал Марк. И, когда Саня появился в проходе, командир поспешил на КДП аэродрома, отдав очередную команду: – Выстраивай всех и гони в подвал.

Поднявшись по лестнице, Марковцев увидел следы работы “серого волка”: два трупа в военной форме у раскрытой двери помещения и ноги третьего, скрывавшегося внутри. Все трое были вооружены, и спецназовцу ничего не оставалось, как стрелять на поражение.

КДП охраняли хорошо – вот еще одно тело, и еще – чуть дальше. Сергеи, направляясь к главной двери, поворачивал голову то влево, то вправо. По пути принял еще два сообщения, последних, от Пасюка и Колпакова. Объединившись на определенном этапе, они уже выводили караул и пожарную команду на летное поле, чтобы через наружную дверь загнать их в подвал.

У входа в командно-диспетчерский пункт командира встретил Игорь Стеблин.

– Как дела, пехота? – бросил Марк, отстраняя новичка плечом.

Дубровский действовал грамотно. Смена КДП сидела на своих местах, руки за головой, наушники диспетчеров на коленях, связь с находившимися в небе самолетами временно прервана. И таких судов было немало. За шесть минут, что проходила операция, “Северный” не потревожили ни одним сообщением. Дмитрий занял место у открытой двери, контролируя еще и коридор.

– Добрый день, – громко поздоровался Марк, убирая автомат за спину и приподнимая руку. – Прошу минуту внимания.

Вращающиеся стулья пришли в движение. Посмотрев на каждого, Сергей прошел в центр комнаты.

– К вам у меня только один вопрос, а просьбы я намерен высказывать в приказном порядке. Все ли понимают по-русски?

Диспетчеры интуитивно повернули головы на старшего смены.

– Достаточно, я все понял. – Марк прервал молчаливую процедуру, не дожидаясь согласных кивков. – Ровно через минуту вы продолжите работу в прежнем режиме. Если кто-то из вас додумается включить громкую связь с Тбилиси или шепнуть одно неосторожное слово, это будет последняя неразумная мысль в его жизни. Ровно через два часа сорок минут – в 12.30 по местному времени – на ваш аэродром сядет самолет, следующий рейсом из Москвы. При условиях плохой видимости я бы попросил вас завести борт прямо по курсу ангара техобслуживания. У кого возникнут вопросы, снимайте наушники, отключайте связь и спрашивайте.

Любое передвижение по КДП запрещаю. Ближе к названному мною времени вы получите дополнительные распоряжения.

Еще один взгляд на часы, и Марковцев отдал команду:

– Все, за работу.

Часть намеченных действий Марк выполнил: он захватил аэродром, парализовав работу всех основных и вспомогательных служб.

Однако впереди была не менее сложная работа, требующая от его бойцов таких же точных и скоординированных действий. Только теперь диверсантам предстояло разбиться на отдельные группы и действовать командами по два-три человека. А в самом конце вновь слиться в одно звено.

А пока командир спустился на первый этаж, чтобы лично побеседовать и дать инструкции начальникам караула, таможенной службы и паспортного контроля, которых могли вызвать на связь. Гущиной придется совершить еще одну ходку в подвал и наладить телефонную связь на трех парах.

47

Грузинские спецслужбы первые, опередив товарищей по военному цеху, начали американизацию своих секретных подразделений – и технически, и в плане обмена информацией с британской разведкой МИ-5 и американскими разведывательными службами ФБР и ЦРУ. В частности, они приняли на вооружение полноприводные машины “Транзак” от английской фирмы “Транзак Интернешнл”, оснащенные броневой защитой. Глядя на эту машину, верилось, что обмен информацией идет давно и удачно, ибо английский броневик здорово смахивал на автобус “Колхида”. Задний отсек оснащен амбразурами со смотровыми отверстиями, люком с турелью для пулемета, решетками на окнах, прожекторами и связным оборудованием.

Пара “Транзаков” выехала в район аэродрома “Северный” в 10.30, чтобы через час быть на месте. Один броневик был до отказа забит спецназом госбезопасности Грузии – двенадцать бойцов, вооруженных модными нынче американскими карабинами “М16”. В другом оставалось четыре места для прибывающей группы подрывников.

Оба водителя и командир подразделения, расположившийся на переднем сиденье головной машины, смотрели через зарешеченные окна. Команда в салонах хранила молчание. “Транзаки” ревели дизельными двигателями и неторопливо сокращали дистанцию.

Свободно передвигаясь по аэродрому, бойцы диверсионной группы изолировали персонал техобслуживания, поместив их вместе с томящимися в подвале таможенниками. На Эдика было больно смотреть, но в то же время его жалкий вид вызывал улыбку. Марковцев снял с него наручники и поманил за собой.

Прошли лишь какие-то дни, когда русского диверсанта и грузинского предпринимателя можно было увидеть вместе на этом летном поле. Но тогда на правах хозяина выступал Андриасов, а сейчас – его гость.

Резаный и Колпаков шли впереди с последними вещам, которые остались в ящиках: противотанковые гранатометы “РПГ-29” с тандемными выстрелами. Кроме тандемных спецназовцы запаслись фугасными и осколочными выстрелами. С ними “РПГ” можно смело считать многофункциональным оружием ближнего боя.

Эдик, исподлобья поглядывая на бойцов, сказал еще более комичное, чем “Это налет?”:

– Это война?

Сергей не стал отрицать, и губы его не тронула улыбка.

– Да, Эдик, настоящая война. Мы воюем с 91-го год. Захватываем заложников целыми домами и военными городками. Плохая привычка, но все мы привыкаем. Сейчас сюда вылетела группа подрывников, и, чтобы еще где-нибудь не грохнуло, я пожертвую и своими бойцами, и твоими соотечественниками. Заметь, я сказал – где-нибудь.

Андриасов заметил. Но масштаба не оценил. И еще отметил: “Я сказал, я пожертвую”. Только в одиночку не осуществить то, что проделала команда Сергея. Он выполняет приказы, и все его “я” – от лукавого.

У него нет крыльев, и физиономия отнюдь не ангельская, и вести речь об отряде ангелов-спасителей не приходится.

Да, не ангельская, но и не сатанинская. Однако есть в его взгляде что-то такое, что связывает все его слова воедино: чтобы где-нибудь не грохнуло, я пожертвую.

Странный человек, сложно понять его. А есть ли необходимость? Как понять, глядя на вооруженных гранатометами солдат?

– Куда мы идем? – спросил он.

– К тебе в кабинет. Скоротаем время.

– Я не хочу с тобой говорить.

– Посидим молча.

Кабинет овальной формы. Служащие аэропорта так и называли его “Овальный кабинет”. В нем Андриасов чувствовал себя очень большим человеком в своем маленьком государстве. Марк рассказывал, а “суверен” думал: “Я-то тут при чем?” И впервые в жизни задумался над своим вопросом, точнее, над ответом на него: ни при чем. Какой-то обидный ответ.

Нехорошие мысли, трезвые. Эдик потянулся к бутылке.

Русская водка обожгла гортань грузину, опалила желудок и согрела душу. Он усмехнулся мыслям, которым не было места еще пару часов назад.

Марк ответил на вызов по рации и поднялся с места. Указав глазами на бутылку, сказал:

– Ладно, развлекайся тут.

Эдик подошел к окну и увидел приближающиеся к аэропорту броневики. В руках бутылка, можно разбить одно стекло, второе, замахать руками, закричать в полный голос. Андриасов махнул рукой, отпил из горлышка и вернулся на свое директорское кресло.

И чуть было снова не вскочил с места, ибо хмель родил еще один, наверное, последний вопрос к Сергею: “А собой ты пожертвуешь? Если где-то что-то там?..”

Встал. Его как магнитом тянуло к окну. “Транзаки” остановились, из машины вылез знакомый офицер госбезопасности, отменивший чартерные рейсы. Наглый, бесцеремонный тип с нехорошим взглядом. “Ну и черт с тобой!”

Марковцев сдержал слово наполовину, пожертвовав соотечественниками Андриасова. Два гранатомета ухнули одновременно. Броня “Транзаков” защищала от попадания винтовочной пули 7,62 НАТО при выстреле в упор. Днище выдерживало взрывы гранат и зажигательных бомб. Но российские “РПГ-29” с тандемными выстрелами применяются для борьбы именно с бронецелями, оснащенными динамической защитой. Они позволяют обеспечить всеракурсное поражение танков типа “Леопард-2”. В том числе при стрельбе в лоб. Так что шансов выжить у спецназа госбезопасности Грузии не было. Два осколочных выстрела из гранатометов довершили начатое.

Глава 17

Последнее слово офицера

“В управлении федеральной службы безопасности РФ по Ставропольскому краю 19 декабря в торжественной обстановке была открыта мемориальная доска в память о Герое России старшем лейтенанте ФСБ Владимире Чепракове, который погиб 2 марта 2001 г., спасая жизни женщин и детей, при выполнении служебного задания в одной из республик Северного Кавказа. Руководство управления ФСБ и сослуживцы взяли под опеку семью покойного”.

48

Москва

До сей поры Латынина не отпускали мысли о Щедрине. “Где журналист? – думал генерал. – Почему он пропал?” Эта стерва, Элеонора Савицкая, сказала, что ему позвонили из редакции примерно за полчаса до того, как за ней приехал Никольский со своими парнями.

История с ляпом Гришина вроде бы закончилась, но что-то генералу не давало покоя. Ускользала какая-то мелочь. Не хватало показаний последнего свидетеля кампании по найму легионеров – Алексея Щедрина. Так всегда бывает: десяток свидетелей, девять подтверждают слова друг друга, но вот десятый... Это десять процентов из ста. Согласно постулатам об оперативной работе – очень много.

Возле редакции “Проспект власти”, где Щедрин тискал свои статьи и фотографии и имел отдельный кабинет, постоянно дежурил агент Латынина. Он приезжал на место в девять утра и покидал свой пост в конце рабочего дня редакции. Еще двое взяли под контроль 17-й подъезд Останкино и парадное дома журналиста. И до сих пор никакого результата.

Но он будет. Результат – это местонахождение репортера, мертвого ли, живого. Мертвого, конечно, таким способом не установишь.

49

Время, которое дали Щедрину на собственное расследование и на подготовку к новому проекту в одном лице, давно прошло. Уже завтра Гришин обещал отпустить его в редакцию, где не только сломали голову, но и обчесали задницу, думая о пропавшем журналисте. За делами, связанными с треклятым проектом, Щедрин совсем забыл об обязательствах, данных одному высокопоставленному чиновнику. Еще до встречи с Гришиным он три дня “облизывал” объективом сановника, готовя на него материал в журнал “Проспект власти”. По подсчетам Алексея, в свет вышли уже два номера журнала, а обещанной статьи с фотографиями все нет. Нужно только представить себе разъяренного депутата и такого же гневного редактора, уставшего отбивать атаки думца.

А фотографии вышли хорошие. На одной из них (готовящейся для обложки) Всеволод Борковский, опустившись на корточки, придерживает голову убитого им волка, другой рукой бережно сжимает отполированное цевье карабина, внешне напоминающего финскую спортивную винтовку “Петра” на базе стандартного автомата Калашникова. Вьющиеся с проседью волосы охотника курились на легком морозе. Однако придирчивый чиновник остался недоволен своим броским, не для охоты, облачением: яркий шейный платок, который больше гармонировал с сигнальными флажками, обложившими зверя, а не с вязаной шапкой-“презервативом”, сдвинутой на затылок, и синей пуховой курткой с желтым воротником. Он не хотел быть “ряженым”. И распорядился смягчить цветовую гамму, подкорректировать под коричневые тона. Однако они скрыли существенную деталь: лицо, теперь уже не исходящее паром, слабо передавало азарт, буквально испарились следы тяжелой работы; выпавший снег казался песком, охота просилась называться сафари, волк – львом. Но вот куртка... И эта дурацкая шапка. В Африке... Да, валенки – они и в Африке валенки. И на фотографии тоже. Хорошо, что галош на них нет. Вот если бы он не видел первого снимка... – прозвучало в телефонном разговоре без намека на сожаление и с таким упором, словно Щедрин был его имиджмейкером. И тяжело решал: оставить этот будто обезличенный снимок или же дать разрешение на публикацию первого, где он рядом с убитым волком смотрится попугаем.

– Леша! Ну нельзя же так! – Щедрин даже отстранил от уха трубку, которая возмущалась голосом главного редактора. – Где тебя носит?! Борковский нам все провода оборвал! Оббил все пороги. В райсобесе не такие зашарпанные. Кстати, с тобой все в порядке? – поздновато осведомился редактор. – Ничего не случилось?

– Нет, все нормально.

Лучше бы Алексею не говорить этих слов. Редактор обрушился на него с силой Ниагарского водопада: с ним все в порядке! надо же! мы тут... а он!..

– И где фотографии? – продолжилось давление. – Мы все обыскали.

– Они в моем ящике... – Алексей осекся. Да, они в ящике, только дома.

– В общем так, дорогой, или ты сегодня закрываешь свои долги, или можешь считать себя уволенным. И вообще я удивляюсь тебе.

“И зачем только я позвонил...”

Щедрин хотел было связаться с Гришиным, но точно знал, какой ответ ждет его. По словам редактора, с гранками Борковский уже ознакомился и сделал несколько существенных поправок, дело оставалось за снимками.

Я быстро. Алексей, пригладив перед зеркалом свою кудрявую шевелюру, надел куртку, ботинки, похлопал себя по карманам, проверяя, на месте ли ключи. Все на месте, и от машины, и от двух квартир, и даже от конторы. Зубы сводит от злости! Взгляд на часы: до обеда можно управиться, оставив Гришина в неведении о своей вылазке.

Латынин снял трубку и, выслушав подчиненного, коротко распорядился:

– Давай его ко мне.

Минутой раньше Алексей, нажимая на кнопки кодового замка, невольно вспомнил инструкции Марковцева: “На всякий случай запомни одну вещь: заподозришь что-то неладное, набери на подъездной двери неверный код”.

Пока все нормально. Дверь открылась с первой попытки. Ощущая себя опытным агентом, Щедрин оставил лифт без внимания и тяжело поднимался по лестнице на своих двоих. И чтобы не “светить” себя сразу в двух местах, нашел выход из трудного положения. Сейчас он позвонит в редакцию и попросит какую-нибудь девочку из отдела писем прийти к нему за фотографиями. Снимки есть, текст готов, пусть начинают верстать.

Одышка. Ключ пляшет в подрагивающих руках и не попадает в скважину. Второй тоже. Хорошо, что замков всего два. Он не успел распахнуть дверь, как позади него раздался голос:

– Алексей Сергеевич?

Да, это он, чего надо?

– ФСБ.

Перед глазами мелькнули красные корочки; и долго еще мешал нормально смотреть багровый туман, застивший глаза. Казалось, сейчас не утро, а вечер, кровавый закат опустился на столичные улицы, по одной из которых неслась машина с журналистом.

Николай не стал дожидаться, когда самолет с преступниками и старшим опергруппы полковником Аникеевым взмоет в небо. В буфете, расположенном рядом с консульским отделом, полковник выпил рюмку коньяку и бросил в рот жвачку. Сейчас он остро пожалел о том, что втянул в опасное мероприятие столько людей. Он по сравнению с ними ничем не рисковал. Так казалось ему еще и потому, что здесь, в зале вылета Шереметьево-2, как было, так и останется спокойно, ничто не потревожит размеренной работы туристических агентств, магазинов, почты, конторы по бронированию и оформлению билетов. А в другом аэропорту, куда с минуты на минуту вылетит “Ту-154М”...

Лучше об этом не думать. А о чем еще думать в такой ответственный момент? О работе? Вчера Николай много выпил, ходил, пошатываясь, по комнате, на вопросы жены отвечал, что у него неприятности по работе. Потом жестко добавил: “По сучьей работе”. Покрасневшие от спиртного глаза, тяжелая голова, плюющиеся губы: “Сучья работа!” Никто и никогда не слышал от него таких слов, и вот они прозвучали.

Расстояние от Шереметьево-2 до Московской кольцевой автодороги составляло примерно одиннадцать километров. Когда Николай доехал до кольцевой, экипаж “Ту-154М” получил разрешение на взлет и медленно выруливал на взлетно-посадочную полосу.

50

Человеку, который во время разговора часто отводит глаза в сторону, есть что скрывать. А Щедрин еще и прятал их, глаза его убегали от пронзительного взгляда генерала Латынина и нигде не могли скрыться. В общем-то, стандартная обстановка в кабинете начальника управления наводила на журналиста больший ужас, чем тюремная камера.

Алексей путался в показаниях. Сначала он ни в какую не хотел признавать “какую-то там Савицкую”. Латынин начал словами: “Ну как же так, Алексей Сергеевич...” А закончил:

“... ушли от нее после звонка из редакции. Ваш главный редактор носит фамилию Гришин?”

– За аферу с якобы готовящимся покушением на Кесарева вы можете уехать далеко и надолго. Где скрывается ваш подельник Марковцев?

Латынин легко и профессионально запутал Щедрина. С одной стороны, он обвинял его в афере, а с другой – налицо реальная подготовка к покушению. И Алексей, попав в тиски, тщетно пытался найти выход. А вопросы продолжали сыпаться:

– Сколько вам заплатил Марковцев? Сколько заплатил Гришин?

Генерал ответил на вызов по селекторной связи. Кабинет буквально наводнил голос секретаря:

– Юрий Семенович, к вам полковник Гришин. Латынин поджидал начальника отдела с докладом. Судя по всему, он только что вернулся из Шереметьево, где завершилась предпоследняя фаза передачи группы подрывников грузинской стороне.

– Пусть подождет, – распорядился генерал. Он продолжал всматриваться в лицо журналиста, которое стало белее наволочки.

Генерал применил широко известный прием: повернул стул спинкой к двери и усадил на него журналиста.

– Не поворачивайтесь. Любое ваше слово может быть истолковано против вас. – Латынин включил селекторную связь. – Проси Гришина.

Каждый шаг давался Николаю с трудом. Он не отрывал взгляда от затылка человека, которого узнал бы и в темноте на ощупь. Это было самое страшное, что мог себе представить Гришин. Он уже не контролировал себя, бросая откровенный взгляд на часы и переводя его на начальника управления. Самолет с подрывниками в воздухе, но его легко вернуть назад. Как ни странно, он не питал ненависти к Алексею. Наверное, не хватало времени; не хватало мужества и опыта у самого журналиста.

Собственно, сама встреча со Щедриным в кабинете начальника управления в то время, когда звено диверсантов приготовилось к основному этапу акции, а цель находилась в воздухе, могла навести только на одну мысль. И она была неверной. Измотанный, в последнее время неуравновешенный человек, которого, по словам Марковцева, надо лечить, в данную минуту совершал ошибку. Но она стоила того решения, которое стремительно зрело в голове полковника. Стоила затраченных трудов и последних нервов, бившихся под глазами офицера.

Сейчас Гришин верил не только в свой внутренний голос, но и в нечто, просящееся называться внутренним зрением. Он видел свой расплывчатый силуэт с того места, где стоял Латынин. Все как-то нереально и страшно одновременно. Но страх необходимо перебороть. Однажды, стоя на краю скалы, он сомневался в своих силах: не каждый сможет прыгнуть с пятнадцатиметровой высоты в море. Его товарищи уже совершили головокружительный прыжок и, возбужденно выкрикивая, выходили на берег.

“Слабак!” – донеслось до него. Кто-то из приятелей подтрунивал над его нерешительностью. А он отчетливо расслышал другое: “Трус!”

Тогда он прыгнул, инстинктивно и нелепо размахивая руками, чтобы удержать себя в горизонтальном положении и войти в воду ногами. Словно не сам шагнул в пропасть, а кто-то, подключившись к его мозгу, отдал команду: “Пошел!”

И здесь, в этом кабинете, могла прозвучать похожая команда – с издевкой и намеренно пропущенной воющей, протяжной буквой: “Пшел!” Сучья работа!

За спиной Гришина – только обернись – лужи крови на паркете, у вешалки, где висит шинель генерала, обезглавленный труп ребенка, пропитанные кровью детские гольфы, которые замели в угол. В ушах, как тогда, после взрыва, стояла пронзительная тишина. Николай не слышал слов генерала, резво шагнувшего за стол и отдававшего команды то полковнику, то адъютанту по селекторной связи:

– Стой! Остановись! Остановись, я сказал!.. Олег, быстро ко мне!

Может, еще не поздно. На пол полетела черная папка, правая рука полковника распахнула полу пиджака, левая потянула из наплечной кобуры табельный пистолет.

А за спиной Николая не только кровь и трупы, но и живые люди, масса людей, которые откликнулись на его сумасшедший крик.

Полковник передернул затвор “Макарова”, снял с предохранителя, держа пистолет двумя руками.

– П-предатель! – выплюнул он позорное слово. – Все вы п-предатели! Вас надо было взрывать!

Николай нажал на спусковой крючок, и генерал, вскрикнув, повалился за стол.

Мало, мало ему одной пули. Полковник шел к столу, а в спину ему целился адъютант Латынина. Но руки у него, как и у Гришина, дрожали, и пуля попала в голову полковнику.

Врач, наложивший повязку на руку Латынина, поджидал пациента в приемной. Пуля прошла по касательной, но рану необходимо было зашить. И чем быстрее, тем лучше. Рана хоть и несерьезная, однако генерал от вида собственной крови потерял сознание, и в чувство его привел нашатырь.

В управлении переполох, коридоры Лубянки превратились в многометровый коммуникационный кабель. По нему неслась весть: начальник отдела покушался на жизнь начальника управления. Тем не менее напряжение быстро упало, последнее время многие стали замечать в глазах полковника Гришина нездоровый блеск. Он разучился моргать, как это делают все нормальные люди, а резко, с движениями нижних век, закрывал глаза.

Через приоткрытую дверь кабинета до врача доносились обрывки фраз:

– Да, немедленно!.. Думаю, не меньше десяти человек... откуда я знаю!.. Могут проникнуть или уже проникли... показания одного журналиста...

Николай Гришин был прав, когда говорил Марку: “У нас любого обломают за пару часов – тебя, меня, фонарный столб...” Надломленного Щедрина окончательно сломали за считанные минуты.

Глава 18

“Зона отчуждения”

“Министерство обороны Грузии получило от европейского командования НАТО уведомление о том, что руководство альянса сочло целесообразным проведение в Грузии летом или осенью будущего года многонациональных военных учений “Бэст эффорд-2002”. (...) Их задача – подготовка легких пехотных подразделений в горных условиях с целью улучшения взаимодействия между силами государств НАТО и партнеров альянса”. (...)

“Сотрудничество США и Грузии с учетом военно-политической обстановки на Кавказе будет расширено и конкретно направлено на сокращение и реструктуризацию грузинских вооруженных сил. (...) Продолжится оказание американской помощи в модернизации 11-й мотострелковой бригады и развитии подразделений сил быстрого реагирования грузинской армии”.

51

Грузия

Помня об инструкциях, данных командиром диверсионной группы, диспетчер поднял руку и несмело повернул голову.

– Что у тебя? – спросил от двери Дубровский.

– Сообщение для вашего начальника, – с сильным акцентом произнес авиатор.

“Волк” вызвал по рации Марковцева и остался на месте. Его недвижимая фигура наводила страх на смену. Правда, некоторые исподтишка бросали на него взгляд: не сменил ли положение? Нет, стоит, “как мать поставила”: ноги на ширине плеч, автомат у пояса. Распахнутая серая куртка в сочетании с черной униформой и “разгрузкой” смотрится нелепо.

Марк появился в КДП через минуту и стал за спиной вновь поднявшего руку диспетчера.

– Что случилось? – спросил Сергей, вглядываясь в экран радара.

– Вы ждете рейс 148, борт 24711?

– Да.

– Его принимает столичный аэродром.

– Так, еще раз. – Марковцев тряхнул головой, ничего не понимая.

– Рейс 148 принимает столичный аэродром, – повторил диспетчер. – Экипаж только что получил команду.

– А до этого?

– До этого согласно флайт-плану его должны были принимать мы.

Марк обернулся на Дубровского. “Лучше бы я остался на КДП”. Ибо первая мысль: недоглядел боец, и с пульта ушла информация. “Волк” разобрался во взгляде командира, но остался непроницаем. А Сергей тотчас согнал подозрения. Если бы утечка произошла с пульта, то диспетчер, который вел именно этот борт, не стал бы докладывать об изменении в плане полета самолета. Правда, просигналить мог кто-то другой.

Как бы то ни было, но операция срывалась. Сорвалась! – в сердцах матюгнулся Сергей. Сейчас ему хотя бы пять минут нужно было провести одному и проанализировать кризисную ситуацию. Взгляд бойца и неподвижные фигуры диспетчеров мешали сосредоточиться.

“Что еще могло произойти?” – напряженно думал он, затягиваясь сигаретой и меряя шагами пустой коридор второго этажа. Что? И какие последствия могут ожидать отряд, если уже установлен факт диверсионного акта?

Так, не гони, посоветовал себе Марк, пока время есть – думай, думай.

Если утечка произошла из КДП, то аэродром скоро блокируют военные. Причем силами армейского спецназа, дислоцированными под Тбилиси, и спецназа МГБ. Как подготовлены и что умеют спецы из таких подразделений, подполковник знал хорошо. Максимум полчаса – и диверсионное звено трудно будет спасти.

Второй вариант. От Гришина, да и вообще от всей оперативной группы по экстрадиции подрывников держали в секрете истинные планы выдачи преступников. Для всех пункт назначения рейса 148 – резервный аэродром “Северный”, тогда как на самом деле он изначально планировался в столичном аэропорту. Выходит, не доверяли членам опергруппы? Выходит, последнее решение осталось не за средним звеном?

Латынин! Латынин, в бога мать! Переиграл вчистую! И как! На последнем рубеже, или вираже, раз все дело произошло в воздухе: борт вылетает с одним планом полета, а садится с другим.

Но так легче, так легче, снова начал подгонять себя Марк, пытаясь найти выход из безвыходного положения. Пока есть время, есть и надежда спасти диверсионную группу.

Он лишь на секунду представил себе болезненные глаза полковника Гришина, услышал его характерное заикание: “Хорошая работа. П-прими мои п-поздравления!” Пошел к черту! Не до тебя сейчас.

Впервые в своей практике подполковник Марковцев был вынужден возвращаться с задания пустым. Но дело не в этом, не в самолюбии – наплевать на него в данной ситуации, тем более операция сорвалась не по его вине. Но операция носит специфический характер, примеров не найдешь ни в учебниках, ни в специальной литературе. Нет аналогов ей. Как нет и результата. Отличный показатель. Все завернулось в бараний рог.

Сергей вернулся на КДП.

– Когда ты получил сообщение? – спросил он, снова вставая за спиной диспетчера и глядя на ненавистную зеленую отметку на радаре, обозначенную снизу цифрами: 148. Отметка медленно, едва заметно сползала вниз экрана, борт шел курсом север – юг. Но он не шел, а летел с сумасшедшей скоростью – восемьсот километров в час.

– Десять минут назад. – Диспетчер сверился с часами. – Одиннадцать.

– Экипаж борта знал об изменении плана полета?

– Думаю, нет. Мне показалось, что командир сам удивился решению изменить место посадки. Хотя для экипажа ничего сложного в этом нет. Они продолжат идти прежним курсом, не меняя эшелона.

Марк продублировал движение диспетчера, посмотрев на свои наручные часы. Время есть. Но его очень мало. Нужно немедленно, сию минуту принимать решение. Он перебирал очень важные мелочи, а такой весомый фактор, как группа спецназа на “Транзаках”, чуть было не ускользнул от его внимания. Они приехали за подрывниками, и трудно было предположить, что им дали задание проехаться впустую. Стало быть, утечка. И если не здесь, то в Москве.

– Оставайся здесь и жди команду, – приказал командир Дубровскому. – Задание прежнее.

Он бегом, через две ступеньки спустился на этаж и рывком распахнул дверь в “Овальный кабинет”.

– Много выпил? – Марковцев указал на бутылку. – Сможешь вести машину?

– Какую? – спросил Андриасов. Только что он видел Сергея с лицом уставшего на каторжных работах философа, и вдруг такая разительная перемена. Интересно, что с ним произошло?

– Я про твою машину говорю, про “Мерседес”.

– А при чем тут мой “Мерседес?”

– Дорогой я все объясню. Поедем в Тбилиси. Помнится, ты говорил, что твою машину свободно пропускают на летное поле. Как-никак директор резервного аэродрома. Все! – Марк выставил руку в перчатке. – Больше никаких вопросов. Или ты везешь меня добровольно, или поедешь под дулом автомата. Есть третий вариант – прокатиться в багажнике. Только мертвым. Подгоняй, Эдик, машину к воротам. Иначе я забуду, что пил с тобой на брудершафт.

Бойцы молча слушали командира, говорившего хриплым голосом. Надо уходить – да, это они понимали. Но не хотели понять, почему без командира. Гущина посчитала, что гордость, граничащая с безумием, не может стать оправданием поступку Марка. Резанов думал о напрасно потраченных силах, что тщательная подготовительная работа и проведенная акция по захвату аэродрома не принесли хоть каких-то результатов. Игорь Стеблин хотел помочь командиру, но не знал чем.

Помолчав и представив, какой трудный выбор его ждет, Сергей сказал:

– Мне нужен доброволец. Но он должен знать, что назад не вернется.

– Марк, так вопрос не ставят. – Гущина уже говорила эти слова на базе. Она ответила ими на вопрос Сергея: “Кто из вас хочет, чтобы подрывники снова оказались на свободе?” Немного позже прозвучало выступление Михаила Муромова: “Это из-за тебя, Марк, мы влипли в дерьмо!” И даже после этого грешно было винить “гусей”. “И лучше бы им не познать пути правды”.

– Так не ставят вопрос, – повторила Гущина. – Или ты хочешь, чтобы мы все шагнули вперед? Мы шагнем, но выбирать тебе. Я бы не смогла выбрать.

– Не надо ничего выбирать. – Навстречу командиру шагнул боец. И Сергей понял, что, наверное, это справедливо, вернее, логично. Для этого человека он в свое время нашел бы нужные слова, а сейчас не находил их. Он просто кивнул Михаилу Муромову, давая согласие.

– Гущина старшая. Отходить по отработанному плану. Рации выключить. И не медлите: с минуты на минуту здесь будет бригада спецназа. Пошли, Михаил.

Все надеялись, что Сергей обернется, но он, не поворачивая головы, сел на заднее сиденье “Мерседеса”, пропустив вперед Муромова.

– Отпелся Певец, – прокомментировал Алексей.

– Заткнись, Резаный! – прикрикнула Елена. По рации она связалась с Дубровским: – Уходим. Сворачивай работу на КДП и гони всех вниз. Ждем тебя. – Командир кивнула Стеблину: – Давай, пехота, топай на подмогу Дубровскому.

– Погоди, – остановил ее Резаный. Ему показалось, что командир звена не прокачал ситуацию до конца. Что, если это сбивка? Никто не знает о захвате “Северного”, просто в планы оперативной группы входит обычный прием дезинформации: не меняя курса самолета, они отдают команду на посадку в другом аэропорту, чтобы в конце полета снова изменить план на прежний. Хитрый ход, просчитать который невозможно, приходится только гадать.

– Прикинь, что будет, – прессинговал боец. – Мы выстрелим вхолостую и там, куда поехал Марк, и здесь.

Рациональное зерно в рассуждениях Алексея было, и Гущина мучительно принимала решение. Обидно уходить даже в том случае, если, дай бог, Резаный оказался не прав. Но настоящего бойца отличает одно очень важное качество: всегда выполнять приказ и не обсуждать действие командира. Чего-чего, а анархии в армии быть не должно. Все легионеры некогда относились к военному ведомству, а сейчас выполняли боевое задание по контракту. Деньги – это одно, но “крыло” их действующее военное разведывательное управление. Они получили приказ и должны выполнить его безоговорочно. Этого нельзя было сказать о спецах из госбезопасности, где по крайней мере какое-то время царила анархия. <К примеру, в августе 1991 года “Альфа”, созданная при 1-м главном управлении (ПГУ) КГБ СССР, отказалась выполнять приказ о штурме здания Верховного Совета России, где находились защитники Белого дома. В октябре 1993 года “Альфа” и “Вымпел” (создан 19 августа 1981 года) снова не выполнили приказа на штурм того же здания. Что интересно, приказ был отдан теми лицами, которых “Альфа” не сочла нужным штурмовать в 1991 году>

– Оставайся на месте. – Гущина передала по рации сообщение Дубровскому. Через минуту она уже была на КДП аэродрома. – Я задаю вопросы, ты отвечаешь, – разъяснила она диспетчеру. – Экипаж рейса 148 может получить повторную команду сесть на “Северный”?

– Может, – подтвердил диспетчер. – Только наша местность не подразумевает выкрутасов в воздухе. Мухрани – Гори – безопасная высота до 3300 метров. Мухрани – Ленингори – до 2700 и так далее. И условия посадки сложные, сегодня не исключение. Борту уже передали сообщение, что на предпосадочной прямой возможны повышенная турбулентность воздуха с нисходящими потоками и сдвиг ветра. Контроль по РВ затруднен. Думаю, борт сядет в Новоалексеевке.

– Где?

– Столичный аэропорт находится в Новоалексеевке. Авиагородок примерно в километре от поселка. Борт будет садиться по укороченному маршруту. Если интересуетесь?..

Гущина кивнула: рассказывай. Сейчас все зависело от нее. Уподобится она “анархистам”, пойдет на поводу у товарища, может загубить группу, но выполнить поставленную перед звеном задачу.

– ... уход на второй круг, набор 200, – пояснял диспетчер.

Задачу, поставленную перед звеном, вот в чем корень сомнений.

– ...поворот на МПУ 294 градуса с набором 1000...

В этом свете приказ Марковцева становился как бы второстепенным. Все ошибаются; возможно, Резаный прав, и Сергей не сумел просчитать все варианты.

– ...левый разворот на МПУ 135 градусов с набором 1300, к траверзу ДПРМ 1500...

– Достаточно, – перебила Гущина диспетчера. – Садись на место, ждем еще пятнадцать минут.

Пятнадцать минут – это предел. Если за это время на КДП не поступит очередная команда, нужно уходить.

Радиостанция у плеча, стоит только нажать клавишу и вызвать на связь командира. Но Марк мог лишь подтвердить ранее отданный приказ, и все бойцы понимали это. Он распорядился отключить рации, и сам подал пример. В противном случае, слушая переговоры в эфире, пресек бы “незаконную” деятельность своего отряда.

52

– Спокойно, не волнуйся, – успокаивал Сергей Андриасова. – Не надо вспоминать, как обычно ты проезжаешь через ворота. Думай о своей дорогой машине, например, как ты не вписываешься в поворот и ее бросает на столб. И все пройдет гладко.

У Марковцева не было другого выхода, кроме как играть в открытую. Скрывающийся в глубине машины или прикрывающий лицо человек естественно вызывает подозрение. И чтобы развеять сомнения караульных у ворот, ведущих на летное поле, он загодя пересел на переднее кресло, скрыв лицо под маской и открыто держа в руках автомат. Именно это противоречие позволяло избежать вопросов охраны.

И на руку русским спецназовцам играли их грузинские коллеги, высыпавшие из машины в непосредственной близости от прохода на летное поле. На руку играли усиленные наряды полиции – эти, в отличие от спецназа, без масок, но с оружием. Могли помочь и другие, те, кто уже занял места на летном поле и поджидал борт с подрывниками.

Вряд ли их протащат по залу прилета, минуя таможенный и пограничные барьеры, гораздо проще и эффективнее снять террористов буквально с трапа и посадить в машину. Обычно так и делают, если не преследуют цели демаскировки. С одним видным российским бизнесменом вообще устроили маскарад: надели плотный мешок на голову оперативнику службы безопасности и в ускоренном темпе проволокли по залу аэропорта, а настоящего предпринимателя тихо и спокойно провели другим путем. Опасались, конечно, за его жизнь.

Все так, но подобные операции требуют проработки деталей, а в данном случае времени на подготовку не было ни у кого. Все произошло спонтанно.

“Что же все-таки произошло?” Марк, как и Андриасов за рулем, пытался отвлечься от одних мыслей, но автоматически забивал голову другими, не менее беспокойными. И отмечал все действия директора “Север-Платинума”. Вот он, не доезжая пяти-шести метров до ворот, дважды просигналил, пальцы нажали на клавишу, и тонированное стекло уползло в полость двери.

– Миша, как ты? – Да, нормально спросил. От Миши скоро останется лишь дырявая униформа, а у него в лоб спрашивают, как он себя чувствует.

– Нормально, командир.

Не верится.

Однако всегда выходит так, что веришь в одно, а получаешь другое. Думает ли боец о смерти? Да. Еще и потому, что не знает, какая она. Никто не знает, и все боятся ее. Поэтому придумали загробный мир, переселение душ и прочие успокоительные вещи.

А вдруг и правда существует загробный мир? Откроет апостол Петр топку, чтобы погреть старческие ревматические ноги, и ухмыльнется: “Ты ли это там, Марк? Подбрось угольку! И иди ко мне. Покажу я тебе кущи, о которых ты мечтал. Посмотришь и будешь мечтать о них вечно... Посмотрел? Ну давай, значит, топай на место”.

Эх, старина-ключник! Доброй души апостол. Поспорить бы с тобой, да очаг стынет: задание вот получил: наплавить побольше свинцовых пуль, у каждой сместить центр, чтобы путь к сердцу лежал через желудок.

Бред, бред, бред...

– Здравствуйте, Эдуард Михайлович!

Что же произошло? Что могло случиться в Москве? Да, в Москве, теперь Марк не сомневался в этом, словно действительно получил телепатическую шифровку от Спрута. Подвел Ленца? Нет, просто не оправдал надежд. На самом деле “шифровку” – она же подтверждение утечки информации – получил по сотовой связи Эдик Андриасов. Он связался с директором столичного аэропорта из машины, едва выехав за пределы “Северного”, и передал слово в слово: “Диверсанты сели в самолет, а я на пути к вам. Подробности при встрече”. Директор нервическим голосом одобрил поведение коллеги: “Сейчас там такое начнется!..” – “Кончай разговор, – распорядился Сергей, – и на звонки больше не отвечай”. Он полагал, что вслед за ценной информацией об отступлении диверсионной группы последуют другие просьбы, причем не от директора. Это он, гражданский чиновник, мог не сообразить, почему Андриасов говорит с ним по-русски и сам машинально отвечает на этом языке, а более компетентный человек быстро бы разобрался в этом вопросе. А вести беседу на родном наречии Марковцев Эдику позволить не мог. Вот если бы он понимал по-грузински...

В другой ситуации Сергей поставил бы себе за оперативность высший балл, ведь он уложился в очень короткий срок, свернув операцию и получив зеленый свет на всех постах ДПС вплоть до Новоалексеевска. В штабах ушло бы гораздо больше времени на то, чтобы провести оперативное совещание, принять решение, доложить о нем и получить добро, потом отдать соответствующие приказы, дождаться их исполнения. Это “Скорая помощь” и пожарники выезжают немедленно, а здесь нужно привести в действие целый механизм, работающий порой тяжеловато, раскачать маятник.

– ...ждет вас. – Охранник, нагнувшись, посмотрел в салон, и... сработал один-единственный план, имевшийся у Марковцева: кивок стража походил на одобрение, когда он рассмотрел вооруженных людей в униформе спецназа.

– Что он сказал? – спросил Сергей, когда “Мерседес” на малом ходу проехал ворота.

– Сказал, что директор ждет меня.

– Я так и понял. – Марк в очередной раз отметил время: до прибытия рейса 148 оставалось пятнадцать минут.

– Слушай меня внимательно. – Марк поиграл желваками и заставил Андриасова на миг оторваться от дороги и посмотреть ему в глаза. – Ты жив только потому, что слушаешься меня. Жив потому, что я не увидел пока ни одного лишнего жеста. Ты умный парень, Эдик, и понял, что выхода с летного поля нет ни у меня, ни у моего товарища. Перед смертью не надышишься, понял меня? Я наплюю на лишние двадцать минут жизни и пристрелю тебя.

Сергей сделал паузу, всматриваясь в группу вооруженных автоматами спецов.

– Как только ты остановишь машину, сразу вылезай. Сразу, понял? Не медли ни мгновения. Торопись, но не беги. На меня внимания не обращай, словно меня не существует, понял? Я так же скоро, но не суетливо в отличие от тебя, выйду из машины. И мы вместе – ты чуть впереди – пройдем в зал аэропорта. Ничего не бойся, тебя ждут. А то, что тебя сопровождают, не вызовет подозрений. Тут братвы в униформе немерено, половина из них в масках. Все, глуши двигатель и выходи. Оставь ключи! – прошипел Сергей. – На выход!

Дверцы серебристого “Мерседеса” открылись синхронно. Молодец, хорошо идет, отмечал Марк, изо всех сил стараясь не замечать вооруженных спецназовцев. Вот если бы существовала, как акцент, грузинская походка... Или кавказская на худой конец. Он чувствовал на себе десятки взглядов, но они отмечали только его военную выправку, как он поддерживает автомат правой рукой, а левой по широкой дуге акцентирует свой шаг. Немыслимо заподозрить противника среди сотен своих и на своей же территории.

Андриасов с трудом справился с застекленной дверью. Тугой ход, как в метро, отметил Сергей, придерживая дверь свободной рукой.

Все, они уже в зале. За Певца Марк не беспокоился, почти не беспокоился. Его скрывают зеркальные стекла машины; а по осадке “Мерседеса” не определишь в нем одного человека.

Хорошая машина. Очень хорошая машина, все больше нервничал Марковцев.

Одним широким шагом он поравнялся с Андриасовым.

– Где здесь служебные туалеты?

– Зачем?

– Где у вас служебные туалеты? – сквозь зубы процедил Марк.

– Там. – Неопределенный кивок. – По коридору и направо.

– Пошли.

– Сергей...

– Пошли, я сказал! Двадцать минут посидишь связанный и с кляпом во рту, ничего с тобой не случится. Самое легкое, что я могу предложить.

В двери служебного туалета торчал, как во многих конторах, ключ. Он словно запрещал случайно попавшему в административное крыло человеку заходить внутрь. Непонятная логика того, кто первым додумался оставить ключ в двери.

Сергей осмотрелся. Все три кабинки открыты. Удача. Двери расположены низко, нет безобразного просвета, через который видны ноги. Марк закрыл за собой дверь и подтолкнул Эдика к кабинке.

– Руки назад. Руки назад!

Андриасов сделал еще один шаг и оказался стоящим над унитазом.

– Руки! – снова раздался голос Сергея.

Эдик снова помедлил. Но очередной окрик заставил его повиноваться. Когда он завел руки за спину, Марк выстрелил ему в затылок. И чтобы кровь не залила пол, поставил тело Андриасова на колени и поместил его голову в унитаз. После закрылся изнутри и покинул кабинку, перемахнув через дверь.

Жаль Эдика, но кто пожалеет Марковцева, его товарища, который тоже ожидал смерти в машине? А как поверить на слово? Да никак. Первое, что сделал бы Андриасов, оказавшись в кабинете директора, – указал на свою машину из широкого окна. В арсенале Марковцева было много способов сделать Эдика послушным, например, продемонстрировать минирование подвала, в котором находились служащие “Северного”, и сопроводить его словами: “Одно лишнее слово, и твои соотечественники взлетят на воздух”. Только разговор ему предстоял не с дилетантом, а с профессионалом, который, зацепившись даже за недомолвки Андриасова, мог за считанные минуты вытянуть из него правду.

Марк появился на летном поле так же уверенно и спокойно, как и покинул его, сопровождая Андриасова. Открыв дверцу, уселся на место.

– Проводил? – спросил Муромов.

Да, кивнул Сергей, чуть поворачивая голову.

– У тебя кровь на шее, вытри.

Марковцев глянул на себя в панорамное зеркальце: маленькая капелька крови на шее, чуть ниже маски.

– Сколько у нас времени?

– Минут десять-пятнадцать.

53

“Принять меры к задержанию всех подозрительных лиц предположительно славянской национальности в возрасте от двадцати до сорока лет. Они могут передвигаться группами до трех человек и поодиночке. Преступники вооружены и представляют угрозу безопасности Грузии. При задержании применять огнестрельное оружие и стрелять на поражение. Передать экстренное сообщение по всем радиочастотам, включая диапазон FM, телеканалам местного и государственного телевещания. Привлечь население к бдительности и содействию службам безопасности и полиции; не вступать в контакт с подозрительными личностями; о всех подозрительных случаях немедленно сообщать по телефону или обращаться в ближайший полицейский участок. Проверять весь автотранспорт без исключения. Преступники могут использовать поддельные документы граждан Грузии, включая паспорта, водительские удостоверения и удостоверения личности, справки регистрации и временного гражданства. Председатель чрезвычайной комиссии полковник Министерства госбезопасности Зия Селиани”.

Первыми к “Северному” начали стягиваться наряды полиции. Три “УАЗа” перегородили единственную дорогу, ведущую к аэродрому. Стражи порядка сместились к обочине и, оживленно жестикулируя в сторону серых строений и дымящихся останков броневиков, о чем-то переговаривались.

Оптический прицел на снайперской винтовке Колпакова позволял разглядеть каждого, находящегося от него сейчас на расстоянии двухсот пятидесяти метров. Полицейские рисковали, позволив себе показаться в непосредственной близости от аэродрома. Подразделения сил быстрого реагирования, которых ждали с минуты на минуту, могли последовать примеру коллег. И чтобы не дать им рассредоточиться так близко, снайпер расстрелял проблесковые маячки на головной машине и провожал взглядом фигуры убегающих людей. Еще один удачный выстрел в бензобак автомобиля, и вслед им полетели осколки стекол и обломки искореженного металла.

С противоположной стороны аэродрома – а это огромный по площади пустырь – противник мог появиться лишь на вертолетах. Незаметно, но довольно быстро кольцо вокруг диверсионной группы сужалось. Боем через плотную цепь бойцов спецназа им не выбраться, а пара штурмовиков “Су-25”, на бреющем полете пронесшихся над аэродромом, наверняка получили приказ сбивать любые самолеты, взлетающие с “Северного”.

Это хороший и поучительный пример, ведь неизвестно, куда развернется борт, возможно, возьмет направление на столицу Грузии.

Экипаж “Ту-134” к этому времени вырулил самолет на ВПП-3. Пилоты “сушек” могли наблюдать короткие моменты подготовки диверсантов к отлету: медленно ползущий к “Ту-134” трап. Когда он зафиксировался перед открытым люком, стало ясно намерение диверсионной группы. Разбившись на звенья в два-три человека, русские спецназовцы, петляя, спешили к самолету.

– Двигатели не глуши, – распорядился Резаный, – пусть работают, пока керосин не кончится.

Пилотов проводили в середину салона, где десантники приковали экипаж к стойкам кресел и заняли позиции у открытой двери. Осторожно, по одному они, едва касаясь поручней трапа, прыгали на бетон и скрывались в чернеющем люке ливневого стока. Последним покинул борт Алексей Резанов и, подвинув к себе чугунную решетчатую крышку, водворил ее на место.

А его товарищи, включив фонари, уже продвигались в низком и сыром тоннеле, который выходил на очистные сооружения химкомбината, обслуживающего и аэродром “Северный”. Подземный коридор был очень длинный, но по времени группа Гущиной успевала выйти на свет божий уже за спинами оцепления.

Выходной, работа на очистных сооружениях идет в дежурном режиме. Там не больше трех-четырех человек рабочих да пара охранников.

Диверсанты нередко работают без ПСО <Поисково-спасательная операция>, уходят разрозненными группами или поодиночке. На то он и диверсант, чтобы выживать в любых условиях. Тайга, джунгли, пустыня, горы – это не полный список из плацдарма для выживания, – в нем есть и каменные джунгли – города.

Алексей часто оглядывался назад, и в могильном пространстве все явственно слышали его неодобрительный голос:

– Мы бросаем их.

Но, как ни странно, лучше всего в этой непростой ситуации разобрался самый молодой член отряда. Морпех Стеблин также тяжело воспринимал порожняковый, словами Резаного, отход, но сумел справиться с эмоциями. Он уходил, но помогал командиру, который в свою очередь мысленно видел своих выполняющих приказ бойцов. Ему сейчас несладко, и он должен быть уверен в товарищах.

Чуточку по-детски наивно рассуждал молодой пехотинец, зато правильно. Именно сейчас он становился настоящим спецназовцем. Его грудь раздирала несправедливость, неравно поделенная между товарищами ответственность, но он глушил ее, в тысячный раз вспоминая слова казненного майора: “И ты, парень, все сделай...” И он, глотая слезы, делал такую работу, которая была в сто раз тяжелее той, что досталась командиру отряда Марковцеву и бойцу Михаилу Муромову.

54

“Ту-154М” сел на вторую посадочную полосу. Маленький, словно игрушечный, он развернулся и со звуком пикирующего бомбардировщика взял направление на аэровокзал.

“Как их встречают!..” Только сейчас Марк почувствовал знакомую предстартовую дрожь в коленях, которая отозвалась слабостью в руках, прогнала ледяную волну по спине, заставила вспомнить слова Михаила Муромова: “Знаешь, Марк, я сижу и не понимаю, зачем я здесь, для чего? Голова какая-то дурная, как после недельного запоя. Ну придет наш час, ну начнем мы стрельбу. Ничего нового, я сто раз стрелял – ив меня столько же. Вот она, пуля, просвистела над головой. Страшно, когда сам не стреляешь. А ответил – на другой стороне тоже кого-то перекорежило. Вроде как уравнял шансы”.

– Уравняем шансы? – Наверное, Марк этим нервным вопросом постарался удержать бойца в привычных для него рамках рассуждений, что ничего необычного для него нет, все привычно, как в открытом бою.

– Уравняем.

Оба спецназовца освободились от разгрузочных жилетов. Сейчас верхней одеждой для них служили, сливаясь с униформой, черные компактные бронежилеты. В руках убойные “бериллы” с пулями из очищенного урана. Темп стрельбы у этих автоматов достаточно высок, чтобы за несколько мгновений интенсивного огня изрешетить четверку подонков.

Их поведут по одному, но никак не кучей, размышлял Марк. На каждого подрывника один или два спецназовца. Короткая очередь в одного, ствол в сторону – и очередь в другого. Хороший стрелок справляется с такой работой за секунду.

Подойти к самолету вплотную не удастся, а там на какое-то время четверка бандитов могла оказаться именно в куче. Однако, если бы у Марковцева был выбор, он предпочел бы первый вариант, подразумевающий стрельбу по целям, которые они с Певцом распределили между собой, а не по толпе – свалится один, ненароком толкнет или закроет другого. А этих мгновений как раз хватало на то, чтобы грузинские спецы открыли огонь по диверсантам.

Самолет, плавно раскачиваясь на волнистых неровностях бетона, продолжал сближаться с аэровокзалом. Пришли в движение разрозненные наряды полиции, кто-то вытягивал шеи, словно мог заглянуть в кабину пилотов.

Чтобы не напрячь их резко распахнутыми дверцами “Мерседеса”, Марку с товарищем предстояло загодя выйти из директорской машины. Загодя – сильно сказано, Сергей определил “зону отчуждения”, она равнялась десяти-пятнадцати метрам. Как только последний подрывник войдет в ее невидимое пространство – все, пора выходить. Медленно откроются дверцы, из машины спокойно, не делая резких движений, появятся два вооруженных человека. Конечно, они привлекут внимание – и только, сразу по ним огонь не откроют.

Марк удачно сравнил спецов с кошками, которые молниеносно реагируют только на резко движущиеся объекты.

Профессиональный любитель животных Резо Хабурдзани – заведующий ветеринарным пунктом, повернул ключ и вошел в туалет. Наверное, он был единственным из персонала аэропорта, кто, выходя из туалета, не закрывал дверь на замок. За головку ключа, по его мнению, могли хвататься грязными после отправления нужды руками. Зато после обследования кошек и собак местный анималист мог схватиться за бутерброд.

Посвистывая, он стоял над писсуаром и читал любопытную фразу, сделанную фломастером на кафеле: “Не льсти себе, подойди поближе”. Ее стирали, но она появлялась вновь. Скорее всего, размышлял Резо, восстанавливает кулуарный шедевр уборщица. Ведь есть такие, которые действительно льстили себе, вставая за метр от писсуара.

Сегодняшняя шумиха в аэропорту не коснулась ветеринара. Он вообще старался абстрагироваться от любых проблем, которые не касались его работы.

Хабурдзани перешел к раковине и, поглядывая в зеркало, стал намыливать руки. Приоткрыл губы и остался доволен идеальными зубами. Открыл рот, чтобы посмотреть язык: отчего-то на нем в последнее время появился белый налет. Вот когда у кошки налет на языке, это означает...

Резо подался вперед. В зеркальном отражении он увидел красный ручеек, вытекающий из-под двери кабинки. Ветеринар резко обернулся: кровь! Наметанный взгляд напрочь исключал ошибку.

Запор – обычный оконный шпингалет – не выдержал напора, и дверь кабинки распахнулась. Перед ошеломленным ветеринаром предстала жуткая картина: словно обнимая унитаз, на полу лежал труп мужчины. Пропитанная кровью голова покоилась между унитазом и стенкой кабинки. Резо нагнулся и узнал в покойнике директора “Север-Платинума” Эдуарда Андриасова.

55

– Вот они! – Марк буквально выцарапал глазами фигуру сначала одного арестованного, потом второго. Оба находились за спиной офицера МГБ, шагнувшего на площадку трапа. Внизу их поджидала разношерстная представительная делегация; кто-то вооружен до зубов, кто-то скрывал оружие в заплечных кобурах и карманах деловых костюмов. Комитетчики хоть и были в гражданском, но выделялись одеждой – короткими коричневыми дубленками. И все как один были без головных уборов.

– Сука! – выругался Марковцев. – Смотри, они без наручников.

Вслед за офицером чинно спускались подрывники. Сергей, видя, как их встречают, не удивился бы их появлению в зале официальных делегаций. Но все же у трапа бандитов “разобрали” люди в гражданском. Невооруженным взглядом можно было приметить, как один из подрывников – скорее, арестованный в Питере сотрудник грузинских спецслужб, обменивается рукопожатием с коллегой, перебрасывается словами, кивает, улыбается. Два других – выпускник диверсионной школы Хаттаба и российский специалист-пиротехник – своих эмоций не показывают. Оглядываются, чаще всего посматривая в сторону застекленных дверей. В отличие от грузинских товарищей на них надеты “браслеты”.

Затворы автоматов давно передернуты, предохранители сняты, переводчики огня установлены на автоматический режим. Одна рука на автомате, другая на ручке дверцы. Только глаза обоих диверсантов смотрят в одно место. До “зоны отчуждения” метров тридцать. Сорок шагов окончательно расставят каждого на свое место, и станет понятно, как распределятся экстрадированные преступники между двумя русскими спецназовцами. Но вряд ли что-то изменится коренным образом.

Директор аэропорта не находил себе места. Андриасова ждут с профессиональным нетерпением, а он не торопится. Десять минут назад охранники сообщили, что он проехал на своем “мерсе” на территорию аэропорта. Пришлось еще раз наводить справки – ответ более чем убедительный: не только приехал, но еще и вошел в административное крыло в сопровождении бейка спецназа. Ну спецназовец-то мог заблудиться в коридорах, подняться не по той лестнице.

“Черт бы побрал все эти спецрейсы!” – ругался чиновник. Именно они чаще всего дестабилизировали работу аэропорта. Он бы с радостью поменялся местами с Эдуардом и недельку глазел из окна на пустыню аэродрома “Северный”.

Не радовали “маски-шоу”, устроенные на бетонке, не мог радовать цирк, устроенный в небе. А сообщение о диверсии на “Северном” поначалу вообще вызвало улыбку: как это – диверсия? И лишь телефонный звонок самого Андриасова заставил поверить и перевести столичный аэропорт в режим чрезвычайного положения. Сюда стягиваются войсковые соединения, на парковочной стоянке можно увидеть чадящие на всю округу БТРы...

Директор вскинул голову и увидел перед собой главного ветеринара аэропорта. Пьян – мгновенно определился хозяин кабинета: глаза нараспашку, рот приоткрыт, волосы всклокочены.

– Андриасов. В туалете. Убит. – В три приема выговорил Хабурдзани. – Скорее – выстрелом в голову.

В конце кабинета из кресла поднялся сухопарый человек в сером костюме. Не мешкая ни секунды, он поднес ко рту рацию:

– Внимание всем группам!..

Все, они пошли. Впереди группа вооруженных униформистов, сразу за ней, отставая на пару шагов, следует наш, русский подрывник, скованный правой рукой с человеком в дубленке. Марковцев видел его на фотографии, предоставленной Гришиным, впрочем, как и остальных.

Вот чеченец, одетый в черную кожаную куртку, гладко выбритый и, судя по всему, с чистой головой: курчавые волосы на легком ветру приходят в движение. Идет так свободно и с гордо поднятой головой, словно рекламирует “Тафт – три погоды”.

Здорово! – отметил Марковцев, не видя бреши между двумя парами. Идут довольно слитно, не растягиваются. “Рота, четче шаг! Не растягиваться!” Марковцев уже не нервничал, им овладело состояние, которому не находилось определения. Как не было предчувствия скорого конца. Он знал много случаев, когда бойцы идут на верную смерть. Прикрывать отходящих товарищей почти всегда означало гибель. Не даться в руки врагу – то же самое. А участь – она же честь командира – спасти бойца, отдав ему приказ уходить, а самому остаться один на один с противником. В такие моменты срабатывают, доселе неизвестные инстинкты. “Старики”, принимая бой, всегда ставят салажат позади себя.

Чечня. Грозный. 26 января 2000 года. Бой за площадь Минутка, 4-я мотострелковая рота заняла круговую оборону и в подвале, и на этажах четырехэтажного здания. По громкоговорителю выступает Шамиль Басаев: “Или вы сдадитесь, или командирам мы отрежем головы, срочников расстреляем, а контрактников замучим до смерти”. Ответ русских пацанов: “Отсоси!” И подготовка к рукопашной. “Старики” встали у оконных проемов и дверей, кто помладше – рядом. По приказу командира каждый оставил один патрон и гранату для себя.

По сравнению с ними “жертва” Марковцева, битого подполковника спецназа, по определению не могла стать рядом, а пряталась за его званием. Он всегда знал и был готов к тому, что найдет свой конец от пули противника.

Хорошо идут, левым боком к смерти, как по заказу. Еще с десяток шагов, и первый бандит вторгнется в “зону отчужденья”. Прозвучит команда Марка: “Внимание!” А когда последний перешагнет эту же черту, и Певец услышит последнюю в своей жизни команду: “Пошли!”

Вот и второй “отчуждился”, теперь очередь за третьим...

Но вдруг вся колонна разом замедлила шаг. Многие, склонив головы, слушали рации. А когда несколько голов повернулось к “Мерседесу”, Марку ничего не оставалось, как отдать команду:

– Пошли! Пошли!

Все же униформа сделала свое дело. Неважно, какую команду получили грузинские спецы, но в первые секунды они хоть и взяли оружие на изготовку, но не произвели ни одного выстрела. Мозг отчаянно не давал команду стрелять по своим. И лишь когда прозвучали первые короткие очереди из двух “бериллов”, запрет был снят.

Вскинув автомат на уровень плеч и чуть склонив к нему голову, Марк, делая шаг от машины, нажал на спусковой крючок. Оружие фыркнуло, ударяя в плечо складывающимся прикладом. Глаза привычно отметили точное попадание. Опасаясь, что на преступниках могли быть бронежилеты, Сергей стрелял в голову. Рискованно в данной ситуации, поскольку расстояние до цели было достаточно велико. Но одна пуля точно нашла свою цель: чеченец резко опустил подбородок.

И уже с места, без шага в сторону, Марковцев в очередной раз нажал на спусковой крючок, поймав на мушку голову русского подрывника.

И слышал справа от себя сухие выстрелы из автомата товарища. Певец стрелял с колена длинными очередями – самый оптимальный вариант для него, взявшего на себя грузинских подрывников. А они были от него на расстоянии тридцати метров. И Певец, поводя стволом, косил всех подряд: и тех, кто был рядом, и самих бандитов. И получал в ответ. По груди, защищенной бронежилетом, забарабанили пули, опрокидывая бойца. Упав на спину, он продолжал стрелять в том же направлении, пока ему под подбородок не ударила пуля. С Муромова будто сняли напряжение. Тело моментально расслабилось, и рука бойца, соскользнув с автомата, упала на бетон...

Рискуя получить пулю от своих, на Марковцева сзади набегал грузинский спецназовец. Он плечом врезался в спину стрелка, отбрасывая его на пару метров. И по инерции продолжал движение. Когда Марк, невероятным усилием сумевший перевернуться на спину, попытался вытащить десантный нож, громила навалился на него всем телом.

Впрочем, в Марковцева не стреляли потому, что видели отчаянный набег на него своего товарища.

56

Москва

Сегодня в этом доме произошло самоубийство. Или убийство – для кого как. Генерал Латынин тем не менее подумал, что перешагнул черту. Но, видит бог, признался он себе, не хотел видеть раскачивающийся на веревке труп женщины.

Нелегко на душе. Зато жене Николая Гришина уже не придется жить в страхе, сходить потихоньку с ума, не кричать: “Он все мне рассказал! Это вы его убили!”

Зачем, зачем она сказала эти слова?

Под вечер, когда ее привезли домой, глаза у нее стали и вовсе сумасшедшие, бессмысленные, дикие. Юрий Семенович даже отступил, боясь нападения. Однако женщина смотрела мимо него и мимо же прошла. Ее развернули в сторону дома, и она послушно поднялась по ступенькам. Ее направили в комнату, и она покорно подчинилась. На ее шею набросили петлю, а она, словно кутаясь в теплый шарф, повела головой и плечами. Воспротивилась лишь в тот момент, когда из-под ног выбили табурет. Замахала руками, схватилась за веревку-шарф, чтобы освободить горло и накричать на непрошеных гостей. Потом уже по-другому махнула руками: делайте что хотите – и опустила их вдоль туловища...

Латынин прошел в другую комнату, где также был проведен тщательный обыск, и опустился на стул. Усталость обрушилась на него сразу, как только он сел. День оказался тяжелым и длинным настолько, что события его вылезали наружу. Одни просились в завтра, другие настойчиво призывали отпустить их во вчера.

Генерал подчинялся законам времени. Кто сказал, что время – ничто, главное лишь жизнь? Нет, время – это все, а жизнь – ничто. Время, как легкий ветерок, балуется, покачивая труп в комнате. Труп, в котором нет никакой жизни.

А жизнь там, где время остановилось, где настоящий ветерок играет с зеленоватыми волнами, перекатывает с места на место песчинки на пляже. На собственном пляже, на берегу собственного клочка суши. Где жизнь заставляет думать о жизни. А здесь... Здесь смерть постоянно заставляет думать о смерти. Вот где неразрешимая проблема.

Заломило виски, задергался, как в конвульсии, нервный тик под глазом, дыхание стало горячим.

Пора, скомандовал себе Латынин и тяжело поднялся на ноги. Еще не все дела сделаны. Придется сегодняшнему дню потесниться, уплотниться, потерпеть. Он лопнет, этот сегодняшний день, в тот момент, когда голова генерала коснется подушки. Он уснет мгновенно. Но, как обычно, проспит только четыре часа. Только четыре. И проснется с такой же головной болью, которая пульсировала в висках сейчас и отдавалась в простреленной руке.

Но то будет завтра, а сейчас пора уплотнять, теснить. Что там еще? Ах да, терпеть. Терпеть противный бас заместителя директора ФСБ.

Глава 19

Из сердца вон

“...Согласно последним данным, основная группа боевиков по-прежнему блокирована в районе горы Сахарная Голова. Если боевики Дато Шенгелия могут мелкими группами или поодиночке еще как-то просочиться через кольцо окружения и рассеяться в своих селах, то для чеченцев и арабов дело принимает совсем худой оборот. До Панкисского ущелья, а тем более до Чечни далеко”.

57

Москва, 3 января 2002 года

Гущина навытяжку стояла перед начальником ГРУ и, не поворачивая головы, глазами следила за его передвижениями по кабинету. Она даже представить не могла, что когда-нибудь увидит рядом начальника военной разведки. Однако она не просто видела его, но и говорила с ним. И первые ее слова прозвучали с заметной хрипотцой: “Здравия желаю, товарищ генерал-полковник!”

Ленц не имел привычки начинать разговор издалека, но для Гущиной сделал исключение. Он с полминуты разглядывал ее обветренное лицо, остановился на слегка подкрашенных губах и ресницах, на которых не было ни тени туши. Игорь Александрович пару раз повторил про себя: “Ни тени туши” – все вроде как из одной косметички, и тут же забыл.

– Почему ушли со службы?

– По причине повышения и представления очередного звания, товарищ генерал-полковник, – отчеканила Елена.

– Не понял.

– Я проходила службу в офицерской роте спецназа.

Ленц покивал. Особые подразделения, состоящие из офицеров, эффективны в одном плане, но проигрывают в другом. На подготовку бойца (это пять-шесть лет) уходит ровно столько времени, сколько требуется ему, чтобы получить повышение. Во-вторых, получается дорого, а лишних денег на армию сейчас нет.

– Где вам предложили проходить службу?

– В отделе разведки штаба армии.

– Почему отказались? – ГРУ, как на трех китах, держалось на разведотделах и разведуправлениях в армиях, военных округах и подразделениях спецназа.

– Я боевой офицер, товарищ генерал-полковник, а не штабист. В строевой части на меня уже был готов приказ на прохождение службы в штабе армии.

– Выходит, вы не выполнили приказ?

– Так точно, товарищ генерал-полковник, – повинилась Гущина, не опуская головы, – не оправдала.

– Хотите вернуться на службу?

– Никак нет. Планирую обзавестись ребенком.

Ленц удивленно поднял бровь:

– Только ребенком? Садитесь.

– Уж я воспитаю его как надо, – чуточку рискованно ответила Гущина, замечая улыбку на лице Спрута.

– Так, шутки в сторону, докладывайте все по порядку. После напишете подробный рапорт. – “За отсутствием командира”, – нашлось мысленное дополнение. Мысленное и только. Ленц слушал Гущину и думал о Сергее Марковцеве. Все-таки сложил свою голову подполковник, не чая, наверное, найти конец во время проведения силовой операции. А ведь многое указывало на то, что настигнет его пуля такого же, как он, киллера или агента спецслужб. Что ни говори, а ушел он из жизни достойно, как воин, с оружием в руках.

В донесениях, которые получил Ленц, говорилось о двух убитых в столичном аэропорту Грузии диверсантах. Марк выполнил задание, и теперь его действительно придется забыть. Но вспомнить о том, что в соседнем государстве ждут не дождутся объяснений, ждут и боятся. Собственно, Спрут объяснил все: на каждую махинацию, связанную с террором, он будет отвечать в том числе и диверсией, держа наготове неопровержимые доказательства либо пособничества террористам, либо прямого или косвенного участия в проведении терактов.

Сейчас на руках у Ленца имелась обширная документация по развалу дела подрывников, которую ему предоставил полковник Гришин. Обнародование этих материалов грозило Грузии попаданием в список стран, поддерживающих терроризм. Считай, сами себя намотали на “ось зла”, и этаким чертовым колесом могли отпугнуть спешащих на помощь американских специалистов по борьбе с международным терроризмом.

Копии этих документов читают сейчас в МГБ Грузии и силятся найти выход из тяжелой ситуации. Впрочем, выход у них один, выгодный как для военной разведки, так и для России в целом: объявить нападавших чеченскими боевиками, скрывающимися, в частности, в районе горы Сахарная Голова, и окончательно признать факт нахождения незаконных вооруженных формирований на территории Грузии; второе: окончательно похоронить повторные планы вторжения в Абхазию “на плечах банды Гелаева”, который из друга превращался в смертельного врага. <В 1992 году грузинские власти предприняли попытку установить контроль над Абхазией. Используя вооружение и боевую технику 10-й дивизии ВС РФ (дислокация в Ахалцихе), переданные грузинской стороне, грузинские военные вошли в Сухуми; их наступление на Гагры предотвратили абхазские ополченцы. (По материалам Владимира Мухина, “Независимое военное обозрение”)> Мотив, движущий чеченскими бандитами, простой, как три рубля: избежание нежелательных показаний группы подрывников на источники финансирования чеченских бандформирований. Легче потерять четырех человек, какими бы профессионалами они ни были, чем лишиться денежного потока.

И Ленц не ошибся в своих умозаключениях. Вечером на экране телевизора он увидел человека с желтоватым лицом, говорящего с заметным грузинским акцентом. Его страна находится в шоке от террористических актов, которые предприняли чеченские боевики сразу в двух аэропортах столицы. Фактически Грузия объявила войну банде Гелаева. Но это лучше, чем необъявленная война с ГРУ.

Когда Ленц прощался с Еленой Гущиной, его так и подрывало напутствовать будущую мать словами: “Уж ты его воспитай!” И погрозить пальцем.

Генерал принимал Гущину на Старой Басманной, 17. “Жигули” Елены едва выдерживали здоровенных парней. Их в машине было четверо: Алексей Резанов, Дима Дубровский, Саня Нагатин и Игорь Стеблин, за которым закрепилась кличка Пехота. Приехали все вместе, но, разумеется, начальник ГРУ принял с докладом лишь командира группы.

Коллектор – очистные сооружения, прилегающие к территории аэродрома “Северный”, – звено покинуло легко, благодаря надежному тылу. В районе Коджори их подобрали машины 66-го узла связи и переправили в штаб ГРВЗ, где диверсионную группу поджидал начальник отдела разведки полковник Николай Баранов.

– Вот она. – Резаный даже подвинулся на своем месте переднего пассажира – так он ждал Гущину.

Елена заняла место водителя и коротко ответила на первый вопрос легионеров:

– Оба.

Оба – означало и командира отряда Марковцева, и бойца Муромова.

– Не по-людски, – хмуро заметил Резаный. Хотя понимал, почему тела погибших не выдают, да и не могли выдать российской стороне. Но все равно сидела в сердце заноза, что где-то на безымянном кладбище бросят в холодную могилу два безымянных трупа. Впору снова ехать в Грузию и выкапывать, прости господи.

– Ну что, разбегаемся? – спросила Гущина.

Резанову не привыкать разбегаться, это не первая его группа и, наверное, не последняя. Усаму бен Ладена еще не поймали, а по некоторым сведениям, “влиятельные племенные пуштунские вожди на юге Афганистана укрывают бывшего главу режима талибов муллу Мохаммада Омара и делают все, чтобы не допустить его ареста и предания суду”. И беспокойное сердце Алексея не могло позволить, чтобы Омар гулял на свободе. Он отдохнет пару дней и начнет всматриваться в объявления: не промелькнет ли где информация о наборе легионеров в частную армию?

58

Провалив дело, Латынин ежечасно ждал не наказания, а буквально расправы. Но что-то долго его не вызывают на ковер. А причина отсрочки – новогодние праздники. С одной стороны, хорошо попасть под хмельную руку – может выйти поблажка, с другой – нарвешься на пьяный беспредел. Вот так, во хмелю, отдавали “новогодние” приказы генералы в далеком 95-м году: “Кто первым ворвется в Грозный – тому Героя на грудь!”

Чапаевцы.

Одна отрада – Марка взяли. Отрада внутренняя, локальная. Действия военной разведки не позволяли открыть рот. А откроешь, будешь уже не изменником интересов службы безопасности, а предателем Родины.

“Предатель!” – стояли в ушах слова Николая Гришина и отдавались в заживающей руке. “Все вы предатели!”

Латынин нашел, на ком выместить злобу. Он дал Борису Кесареву достойно встретить Новый год, но испортил постпраздничные дни. Он отчетливо представлял себе бизнесмена, в глазах которого прыгали постельные сцены с его женой и ангелом-хранителем Марком. “Отличная работа! Отличная работа!” – хвалебные слова из уст Кесарева вылетали, наверное, со скоростью форсированных автоматных очередей – обязательно дважды или трижды.

Кесареву за глаза хватит материала, который он обязательно проанализирует с точностью математика и не без помощи какой-нибудь прикладной науки. Наука – вещь тонкая, но бесхитростная, и при анализе ему без астролябии и засаленных карт таро никак не обойтись: любит, поцелует, к сердцу прижмет, к черту пошлет.

Латынин радовался еще и оттого, что нагрузил беглого предпринимателя едва ли не при подлете к столице бывшего СССР, за неделю или две до финальной церемонии экстрадиции. И долго еще он, вспоминая приключения своей благоверной, будет маяться животом. Унавозит Лубянскую площадь, “пролетая над гнездом госбезопасности”, насрет на кремлевскую брусчатку. На всех дерьма хватит. А ведь кто-то думал: кишка тонка.

Глава 20

Секретная дисциплина

“Как заявил 14 января командующий ОГВ(С) в Чечне генерал-лейтенант Владимир Молтенской, в ходе спецопераций в республике за последние два с половиной месяца ликвидированы 30 полевых командиров бандформирований, а всего уничтожено более тысячи боевиков. В начале января российским военным удалось блокировать банду боевиков, в составе которой находился ближайший помощник Басаева. У него нашли послание Басаеву от Масхадова, карту с указанием основных баз ряда банд, а также другие важные документы. С их помощью оперативники надеются выйти на след Басаева или Хаттаба”.

“Владимир Путин провел 15 января рабочую встречу с директором ФСБ Николаем Патрушевым. В ходе беседы Патрушев, в частности, доложил главе государства о результатах своей встречи с министром госбезопасности Грузии. Контакты состоялись в рамках реализации договоренностей президентов России и Грузии о взаимодействии российской и грузинской спецслужб”.

59

Рустави, Грузия. 15 января, вторник

Смахнув со лба пот, Сергей Марковцев прислушался к слабому фону за дверью камеры. Он затихал только к вечеру и чем-то походил на гул в общем отделении бани. Вечные ахи, вздохи с мучительным астматическим присвистом. Шаги десятков людей тоже докатываются сюда, в подвальное помещение, в виде единых, соединенных вместе звуков, а стук открываемых металлических дверей, доносящийся сверху, походит на перезвон наручников, словно прямо за дверью выстроилась очередь заключенных; одетые в полосатые полусгнившие робы, они проходят мимо камеры, останавливаются на секунду-другую, выставляя руки, на которых замыкаются стальные кандалы, и идут дальше.

Конвейер...

Сергей посмотрел на свою руку: ладонь и пальцы в крови, лишь тыльная часть, которой он отирал пот со лба, просто влажная. А вторая рука будто одета в красную до локтя резиновую перчатку.

С потолка капает и капает, точит бетон, изъедает перекрытия ржавая вонючая вода. Пол в камере под уклон, по отполированному склизкому желобку смердящая жидкость проваливается в никуда – ибо, казалось Марковцеву, глубже и паршивее места на земле не найти, – проваливается в самый ад, вход в который открывался сразу же за метровой толщей стены.

Неизвестно, что там, за тонюсенькой щелкой между полом и стеной, но лучше попасть туда, чем терпеть этот зловонный склеп.

Труба, по которой днем и ночью течет, не переставая, тонким ручейком вода в унитаз, проржавела настолько, что от нее осталась лишь коррозия, ржа, с безобразными дырками; тронь ее, и она обвалится. И только проволока, опоясывающая полусгнившую резиновую муфту и терявшаяся в ее лохмотьях, оказалась единственным прочным предметом в камере. Ее, как стойкого оловянного солдатика, не тронула туберкулезная сырость подвала, и сделана она была из нержавеющего материала, скорее всего – нихрома. Тонкий – около миллиметра, обладающий крепостью стали и пластичностью меди, – прочный кусок проволоки, которым можно опоясаться и поддержать брюки, висящие на исхудавшем арестанте мешком.

Марк слышал о подвальных камерах, например, Лефортово, а убедился в их существовании, когда перешагнул порог одной из них. И первое, что услышал от единственного ее обитателя: “Когда ты уснешь, я тебя убью”.

Выходит, не врали заключенные. Как есть в некоторых тюрьмах особые коридоры – вроде знаменитого шестого, где расположены камеры с осужденными на пожизненное заключение, так есть и “сотые” корпуса, в которых содержатся убийцы, есть и карцеры и спецпомещения, как это.

И выход отсюда один: разложившейся массой протечь по желобу и кануть под стену. Но не сразу, а постепенно, во всей полноте чувствуя медленное гниение.

Так пропадают в тюрьмах арестованные. И не нужно ничего изобретать, прятать где-то пресловутый расстрельный пистолет.

“Когда ты уснешь, я тебя убью”.

Сокамерник находился на полпути к сумасшествию. Неопределенного возраста, он часами неподвижно сидел на жесткой койке, глядя перед собой в никуда. И только на некоторое время возвращался из сомнамбулического состояния. Такие периоды можно было сосчитать по пальцам – два раза в сутки, когда открывалась “кормушка”. Ел он всегда жадно, словно набирался сил действительно для того, чтобы ночью придушить своего единственного соседа. Тошнотворно отрыгивая вареной рыбой, заводил старую песню:

“Когда ты уснешь, я тебя убью”.

– Сколько ты здесь?

На этот вопрос арестант ответил поднятым пальцем: то ли один месяц, то ли год, а то ли целую вечность.

– За что?

– Когда ты уснешь, я тебя убью.

– Когда я захочу спать, я сам тебя убью.

Во взгляде арестованного проскользнула осмысленность, его губы пришли в движение, как если бы он протянул: “Ладно... Посмотрим...”

День здесь начинался с унизительной процедуры. Контролер открывал “кормушку”, снаружи опускал решетку размером с маленькое оконце – она как две капли походила на миниатюрные опускающиеся ворота старинного замка. Оба заключенных просовывали руки через прутья, и на них замыкались наручники. После чего дверь открывалась, подтягивая за собой закованную пару. Контролер проходил в камеру, осматривал прутья на окне, откидывал матрасы и внимательно обследовал “шоколадку” – стальные полоски, приваренные друг к другу и заменяющие панцирную сетку.

Конечно, обладая терпением, за несколько месяцев можно расшатать металлические полосы, сделать из них подобие холодного оружия, но дальше этого не продвинешься ни на шаг. Они слишком мягки и для рычага, которым можно расшатать прутья на единственном окне. Это окно походило на карман, верхняя часть которого находилась вровень с землей. Чтобы заглянуть в камеру снаружи, необходимо протиснуться в узкий отсек, нагнуться, что казалось делом невыполнимым; такое по силам разве что ребенку.

Такой же унизительной процедурой и заканчивался день. Ослушаешься – контролеры и слова не скажут, просто уйдут, чтобы вернуться с десятком товарищей, с “большими пацанами”, вооруженными киянками.

Марковцев отер окровавленные руки о рубашку сокамерника и прикурил сигарету. Одна пачка на двоих в сутки – большей радости и не придумаешь.

Он так и не получил ответа на свой вопрос: за какие грехи попал сюда его сосед. Попробовал догадаться сам, подолгу глядя в его водянистые глаза. Обросший, грязный, с полупустым взглядом и нервными движениями рук, он походил на душегуба. Более точного определения, как ни ищи, нет. Не убийца и, уж конечно, не киллер, а именно душегуб, как две капли походивший на покойного Иосифа Виссарионовича.

Маркоацев пришел к еще одному выводу: крыша этого убивца съехала еще на воле. А здесь он торчит не больше года – это Сергей выяснил позже, когда взглянул на ягодицу узника.

Марк, трогая обросший подбородок, пытался представить себе свой облик. И если до заточения в эти стены сединой отдавали лишь его виски, то сейчас, казалось ему, его короткие волосы сплошь покрыты не обычной сединой, а белесой краской с оттенком плесени.

Еще вчера подбородок Сергея топорщился щетиной, сегодня он выбрит, выбрит керамическим осколком от унитаза, который не выдержал сильного удара ногой. Очень острый осколок, его Марковцев выбрал из десятка разлетевшихся по камере кусков. Не жалея спичек, долго прокаливал его на огне – единственный способ дезинфекции, долго мыл под краном; после надолго склонился над раковиной, смачивая и смачивая лицо, горящее огнем после мучительного бритья.

Порезался, конечно; продолжительное время кровоточили щека и шея возле кадыка, капала кровь с поврежденного виска...

Сейчас Марковцев не был даже на полпути к свободе, но делал для этого все, понимая – чтобы победить, нужно хотя бы постараться. И он старался, снова вооружаясь острым осколком и склоняясь над трупом сокамерника. Штаны на душегубе спущены, лежит на кровати обескровленным лицом вниз. Любой нормальный человек, загляни он сейчас в камеру, почувствовал бы каждый волос на голове, ибо серое помещение походило на операционную, которая могла пригрезиться лишь в самом жутком сне, с перепою, навеянном посещением белой горячки. Ягодица оперируемого, или препарируемого, поскольку сосед Марковцева был мертв, глубоко разрезана, на кровати лежит проволока, которую Сергей снял с муфты; казалось, она для того лежит рядом, чтобы зашить ею страшную рану.

Пачкаясь в крови, доморощенный хирург двумя руками еще больше раскрыл рану, коленом подтолкнул недвижимые ноги трупа...

Пока ничего не получалось.

Сергей чуть передохнул, после еще немного поработал самодельным скальпелем. Затем зафиксировал мертвое тело в коленно-локтевой позе и опять раскрыл рану. Вот теперь стала видна бедренная кость, а после нескольких манипуляций, которые сопровождались треском хрящевых тканей, и то, ради чего Сергей Марковцев подвергал себя тошнотворному занятию.

“Когда ты уснешь, я убью тебя”.

Этот полуживой-полусумасшедший прихрамывал на правую ногу, а когда садился на унитаз – вытягивал ее, открывая на обозрение длинный – порядка двадцати сантиметров – и присущий перенесенной операции по сложному перелому бедренной кости розоватый шрам. В его некогда сломанном бедре находился титановый штифт, фиксатор, очень прочный и незаменимый инструмент в умелых руках. А для Марка, который не мог ошибиться, глядя на специфическую штопку хирургов и такую же типичную хромоту их пациента, – это награда за наблюдательность, умение делать выводы и принимать решения.

Он не раз слышал о таких довольно сложных операциях. Обычно штифт находится в кости до года, и ставят его, разрезая бедро. А вынимают, надрезая ягодицу и потихоньку выколачивая его при помощи похожей стальной петли, что находилась в руках Марковцева. Характерный шрам на бедре и отсутствие такового на задней части тела сокамерника со стопроцентной точностью указали Сергею, что железка все еще находится на месте.

На вопрос Марка, не трет ли соседу арматура в ноге, сокамерник вначале бережно дотронулся до бедра, потом погрозил пальцем: “Не твое дело. Когда ты уснешь...” Чем подтвердил выводы, сделанные Марковцевым.

Вот из раны, которая наконец-то перестала кровоточить, показалось ушко. Сергей сложил проволоку вдвое и, как нитку в иголку, просунул ее в отверстие штифта и сделал петлю.

Стоп. Сейчас просто необходим короткий отдых.

Сергей вымыл руки и подставил голову под тонкую холодную струю. Боль в затылке начала отступать.

Не вытирая головы и рук, он снова приступил к делу. В первую очередь перевернул тело на бок. Рана почти закрылась, но сейчас из нее торчала проволочная петля. Сергей взялся за нее и, прилагая максимум усилий, потянул раз, другой, еще, еще сильнее, но штифт надежно сидел в полости кости. Тогда он начал тянуть его рывками, обвязав руку рукавом рубашки покойника. Понемногу штырь начал поддаваться, по миллиметру, но выходил из кости...

Сергей застыл. Ему послышался шум в коридоре.

Но нет, все по-прежнему: и фон снаружи камеры, и шлепки капель, от которых можно сойти с ума.

Распорядок в этой части следственного изолятора пока еще ни разу не был нарушен, контролеры приходили дважды в день, и каждый раз с ними являлся “бык” из хозотряда – осужденный, отбывающий срок заключения в тюрьме, – с термосом, полным баланды, и пластмассовой корзинкой с хлебом и алюминиевой посудой. Пока один из охранников проверял камеру, “бык” покорно стоял в коридоре. Когда дверь закрывалась и с арестованных снимали наручники, он приступал к делу – разливал по мискам похлебку, бросал в нее куски рыбы и просовывал, как хищным зверям, в “кормушку”.

И если один из “зверей” был опасен, по причине своего буйного характера, то другой пугал списком диверсионных дисциплин, которым был обучен. Это и захват в плен военнослужащих противника, документов, образцов вооружения; организация партизанских формирований на территории противника из местного населения; борьба с терроризмом, направленная на предотвращение терактов, освобождение заложников, поиск и уничтожение бандформирований и криминальных организаций; проведение поисково-спасательных мероприятий с целью возвращения российских военнослужащих, оказавшихся на территории противника и в плену...

Тихо...

Неразлучная троица явится, как всегда, вечером, и до этого времени оставалось пять-шесть часов.

Сергей, возобновив работу, заканчивал список комплексом способов побега из плена – одна из главных дисциплин диверсанта. Двадцать минут, и он уже держал в руках прочный инструмент. Вымыв его и руки, спецназовец подошел к окну, сунул между двумя прутьями титановый штырь и начал методично расшатывать их. Кирпичная кладка отсырела, потеряла былую крепость за десятилетия, и, чего нельзя было сделать голыми руками, начало получаться при помощи инструмента.

Час – и прутья стали свободно ходить в увеличившихся отверстиях. Еще полчаса – и Сергей сумел просунуть штырь в отверстие и, пользуясь им как рычагом, потянул на себя. Он едва не потерял равновесие, когда кирпич подался вместе с ним, прихватывая и средний прут решетки.

Второй кирпич, третий...

Второй пруток... четвертый и – пятый, последний.

Дело осталось за “ресничками”, металлическими пластинами в виде жалюзи, пока они на месте – не позволят обходчикам рассмотреть, что происходит внутри. Пластины также крепились к стене каркасом из металлического уголка, но кирпичи сейчас вынимались легко, однако не без помощи рычага: сейчас Марковцев обладал шестью хорошими прутками, и работа кипела в его руках. Два часа – и метровая стена по ширине пары кирпичей пройдена, “реснички” держатся на честном слове, убрать еще пару кирпичей – дело минуты. Но то должно произойти вечером, когда принесут ужин.

Сигарету в зубы – лучшей пищи в данной ситуации не найти. Горький дым обострял мысли, настраивал на предстоящие действия и... кружил голову.

“Когда ты уснешь, я тебя убью”.

Посмотреть в тот момент со стороны – сдали нервы у Марковцева, однако он рассчитал и время, и движения: взяв душегуба за горло, диверсант не отпускал его до тех пор, пока позвоночные мышцы жертвы не обмякли. В этот промежуток времени, занявший на удивление много – больше минуты, Сергей свободной рукой отбивался от беспорядочных подергиваний узника – тот сучил ногами, впивался длинными и грязными ногтями в руки убийцы...

Кто-то из них должен был попытаться выбраться на свободу, и Марковцев, первым проголосовав, поднял руку и сомкнул свои сильные пальцы на шее соседа.

И снова отдается в голове тихий фон за дверью камеры, мучительные ахи, вздохи, произведенные на свет сотнями голосов узников, за дверью выстроилась призрачная очередь в полосатых робах, из рукавов которых торчат руки, негромкий шелестящий щелчок, и на запястьях замыкаются стальные кандалы...

60

Сменив на посту напарника, Петрович – один из немногих русских, работающих в этом СИЗО, – после двухчасовой полудремы в комнате для отдыха долго не мог принять свою обычную сутулость: два года работает он контролером в этой тюрьме и никак не может привыкнуть к жестким топчанам. Ему пошел пятьдесят второй год, сутулиться начал едва ли не со школьной скамьи. Диски в позвоночнике щелкали, когда он ложился на кушетку и когда вставал с нее. Исправлять что-либо в своей фигуре в его годы поздновато; но вот ведь подлость, думал Петрович: выходило, он не на работу устроился, а, как заключенный, поместил себя на исправление.

Нацепив на нос очки, он устроился за столом, застланным клетчатой, порезанной в нескольких местах клеенкой, поправил провод телефона и положил перед собой журнал со сканвордами – их он щелкал как орехи.

Эту тюрьму многие справедливо называли исполнительной. Еще давно кто-то подметил, что этап “вышаков” в этот следственный изолятор есть, а обратно – нету. Стало быть, остаются они здесь. Остался и патронаж над СИЗО Министерства госбезопасности Грузии. Его подопечных обычно размещали в старом здании, прозванном заключенными “Кресты-2”.

Петрович оторвался от любимого занятия, глянув на коллег по работе: два контролера сопровождали осужденного – небольшого роста чернявого мужичка, одетого поверх телогрейки в грязный халат, – он разносил пищу для заключенных, томящихся в подвальных помещениях.

Томящихся – именно так думал Петрович о десятке бедолаг. За что попала половина из них в этот отстойник – никому не известно, разве что начальнику тюрьмы и его заместителю. А может, даже их не спрашивают: привезли и приказали спрятать. Но долго они здесь не сидят, максимум – год; при Петровиче один умер, двоих отправили этапом в неизвестном направлении.

Он поднялся и шагнул к зарешеченной двери, через которую просматривался длинный мрачный сводчатый коридор с тусклыми светильниками. Метров тридцать – не меньше – по проходу, и глазам представала первая камера, остальные за поворотом, в другом коридоре; всего семь камер, более-менее пригодных для содержания, другие закрыли лет десять-пятнадцать назад. Сидеть в них – врагу не пожелаешь. Впрочем, в верхних этажах “Крестов” сидеть лучше, нежели в новом здании. Его построили словно с расчетом на постоянную влагу. Ну все там новое – кирпич, бетон, окна, решетки, – ан нет: буквально потеют стены, не вбирают, как положено, в себя влагу: Арестованные харкают кровью, кашляют, зарабатывают себе туберкулез.

Петрович отомкнул дверь своим ключом, хотя по комплекту их имелось у каждого контролера.

Недавно по велению свыше в каждом коридоре установили хитроумные приспособления. С виду – обычная металлическая урна, но только с виду. На самом же деле – это не что иное, как ловушка на случай бунта среди арестованных. Если бунтари каким-то образом выскочат из камер, контролер обязан бросить ключи в эту самую ловушку, намертво присобаченную к стене и полу. Она, значит, автоматически захлопывается и до ключей хрен доберешься.

Ловко, конечно, посмеивался Петрович, – но вот каково контролеру... Растерзают; или его же башкой начнут открывать хитроумное приспособление. А вот в тбилисских тюрьмах, поговаривают, такие ловушки внутри снабжены мини-лифтом, то есть ключи уезжают в самое что ни на есть недоступное место. Чудаки, ей-богу! И тут американизация, что ли, не поймешь, качал головой страж, подгонка нашей реальности под их действительность?

Он проводил шагнувших в подвал и занял прежнее положение. Но снова поднял голову на шум: “бык” выронил связку кружек, нанизанных, как баранки, на цепочку с карабином, за что тут же был облаян конвоирами:

– У тебя под что руки заточены?.. Собирай, чего пялишься!

Петрович усмехнулся и нацелился ручкой на свободную клетку сканворда. Так... Монгольский земледелец. Постоянно втыкают его, но название из головы вылетело. Вспоминая, Петрович покусывал колпачок шариковой авторучки. Вспоминал долго, отвлек его от этого занятия знакомый звук раскатившихся кружек, только слабый – из-за поворота вообще мало что слышно, потом до охранника долетели приглушенные шлепки. “Мялок дают, – равнодушно подумал Петрович, – нарвался-таки разносчик пиццы”.

61

В мучительном звуковом сопровождении прошло много времени, эфемерный фон сменился на реальные шаги, отчетливо раздавшиеся за дверью; возня со щеколдой, и дверца “кормушки” с громким стуком дала начало очередному этапу побега.

Тишина. Долгая, невыносимо долгая тишина, которую нарушил возглас одного контролера и усугубил негромкий вскрик другого. Сергей отчетливо представлял, что видят они: одну пустую кровать, другую с неподвижным телом, накрытым одеялом; видят развороченное окно и не видят на нем привычных прутьев и “ресничек”, которые “опали”, едва подполковник спецназа заслышал знакомый шум в коридоре. Что сделают они? Обязаны войти в камеру, поскольку один из заключенных, голова которого торчит из-под одеяла, на месте и не подает признаков жизни; рядом с кроватью комковатая лужица свернувшейся крови, похожая на кровавую рвоту. Обязаны войти, поскольку им ничто – действительно ничто не угрожает: один мертв, а второго словно всосало в окно смерчем.

В скважине заворочался ключ, дверь ударилась в стопор, в камеру вбежал сотрудник СИЗО; Ноги его приросли к полу, когда он склонился над телом, распростертым на койке. А когда он откинул одеяло, колени его подогнулись...

И снова в камере раздался глухой вскрик, а перед этим вязкую тишину нарушил звон упавших с плеча “быка” кружек – он тоже заглянул внутрь, нарушая все правила. Контролер кинулся к окну. Его напарник шагнул в камеру и остановился возле мертвого тела.

Пока они, кроме невнятных восклицаний, не проронили ни одного отчетливого слова. То, что предстало перед их глазами, не поддавалось определению и казалось невозможным – оттого, наверное, не последовало ни одного даже коротенького комментария.

Пора. Для Марковцева наступил самый благоприятный момент для атаки, он словно вдохнул его, вобрал в легкие и резко выдохнул.

Лежа под кроватью и видя только ноги контролеров, подполковник снес ближайшего к нему, вошедшего в камеру вторым, сильным ударом под колено. И, не мешкая ни мгновения, выбрался из своего временного убежища. И если чуть раньше контролеры не могли подыскать слов произошедшему, то вид арестованного спецназовца, который появился словно из-под земли, вообще лишил их дара речи. На какое-то время. Которого Марковцеву вполне хватало.

Контролер номер один, выглядывая в окно и подсознательно надеясь разглядеть за ним беглеца, резко повернулся. Так же молниеносно действовал и Сергей. Сближаясь с противником, он коротко подпрыгнул и сильным ударом ноги вколотил контролера в стену. Развернувшись, с ходу ударил номера второго в голову. Тот к этому времени успел встать на колено, но снова упал, получив сильнейший удар. Марк снова метнулся к первому. Короткое движение правым плечом, и левая рука сорвалась с места, ударяя по печени и сбивая противнику дыхание. Мгновение – и правый кулак Марковцева врезался в челюсть контролеру. Ударившись о стену, тот медленно сполз вдоль нее.

Безликий осужденный, лицо которого цветом не отличалось от его грязно-белого халата, стоял не шелохнувшись.

– Зашел в камеру! – прошипел Сергей. – Быстрее, бычара!

Марковцев, пугая осужденного своим спокойствием, надевал на себя форму одного из сотрудников следственного изолятора, который оказался одного роста с ним, вот только сапоги были маловаты: подполковник носил сорок пятый, а у контролера оказались на размер меньше. Но сапоги хорошие, настоящие хромовые, а не яловые, они достаточно легко наделись, словно растягиваясь по ноге и приобретая ее форму.

Обычно контролеров вооружают парой наручников, дубинками и аэрозолями “Черемуха”. Эти же, имея дело с особо опасными преступниками, против всех правил, но во имя безопасности, были вооружены российскими служебными пистолетами “грач”. Марковцев сунул их в карманы брюк, предварительно заслав патроны в патронник и снимая их с предохранителя. Что дальше – он пока не знал, сейчас жил только вдохновением от дерзкой вылазки.

Одного контролера он сковал наручниками, заткнул ему рот разорванной рубашкой. Второго привел в чувство хлесткой пощечиной.

– Встать! – Сергей ожег охранника взглядом. – Пойдешь со мной. Один лишний звук или движение, и я влеплю тебе пулю в голову.

Прежде чем выйти из камеры, в которой он просидел десять суток, подполковник привычно проверил, ровно ли сидит фуражка: приложил внутреннее ребро ладони к переносице и касаясь пальцем околыша. Сидит ровно.

Сергей пожалел о том, что через окно во двор тюрьмы не выберешься, нужно быть гуттаперчевым и сложиться минимум пополам, чтобы попасть из окна в узкий карман. Ни к чему стараться выглядеть непринужденно и покручивать на пальце тяжелую связку ключей, – Марковцев шел полутемным коридором позади контролера, держа руку на рукоятке пистолета; возглавлял шествие тюремный официант. Его Марковцев не стал предупреждать, согласие на все намертво застыло в его обоих привыкших подчиняться глазах. Вот он завернул за угол. Следом за ним – двое в форме.

За поворотом Сергей увидел скрытую наполовину небольшим подъемом решетчатую дверь, а за ней – более яркий коридор. По мере приближения к двери все больше открывалась ее нижняя часть, а когда подполковник преодолел три ступени и взошел на площадку, дверь и сама показалась полностью, и показала слева от себя стол, за которым сидел тюремщик неопределенного возраста, скорее – ближе к пятидесяти: без головного убора, в руках авторучка, голова склонена к газете – видимо, разгадывает кроссворд. На шаги и металлическое бряцание – ноль внимания.

Заключенный в халате дал дорогу охраннику. Руки его задрожали, когда он вставлял ключ в скважину. А когда дверь чуть приоткрылась, Сергей, стоя сзади, ударил его рукояткой пистолета чуть пониже темечка.

И только этот звук, который был для Петровича чужим и которого он никогда не слышал, отвлек его от любимого занятия. Он поднял голову. На него смотрел ствол пистолета и глаза незнакомца.

– Сидеть! Поднимешь шум, убью. Мне нечего терять. Не знаю, выберусь ли я из тюрьмы, но, кроме тебя, отправлю на тот свет ровно столько твоих товарищей, сколько патронов в пистолетах.

Сергей говорил тихо, но внятно, интонации в его голосе звучали более чем убедительно. А Петрович в силу объективных причин никак не мог прийти в себя. Плюс возрастное – запоздалая реакция. Которая все же дала знать с себе: охранник медленно поднял руки.

Марковцев освободил контролера от его “табельного оружия” – дубинки – и смягчил тон:

– Садись, отец, на место, и расскажи, что мне делать дальше. Куда идти, кого ждать, сколько дверей на моем пути. Я вижу, ты русский. Эй! – Беглец обернулся на местного подавальщика и указал пистолетом на тело охранника. – Тащи его назад в камеру и оставайся там, пока за тобой не придут. Сука, не дай бог ты поднимешь шум! Я расчленю тебя и сварю в котле, понял? Давай двигай. – И снова сосредоточил свое внимание на Петровиче. – Ну, отец, куда мы с тобой пойдем?

Узловатыми пальцами Петрович указал за спину, потом согнул руку в локте:

– Так короче – всего два прохода.

– Отлично. Пошли.

В Лефортове Марковцев отсидел всего несколько дней, зато на Матросской Тишине провел под следствием чуть больше года и точно знал, что большинство контролеров не в состоянии дать верный ответ, сколько подопечных находится во вверенных им камерах; не знают всех сотрудников в лицо, по именам. Ведь штат следственных изоляторов очень большой. Это сравнимо с клиникой, где полно врачей, медсестер, нянечек, обслуживающего персонала. Все это играло на руку Сергею, потому он с видимой легкостью, но все же с ощутимым волнением в груди шел рядом с охранником и казался совершенно спокойным; для стража же предстал, наверное, в роли проверяющего, контролера, что прозвучало в голове тюремным каламбуром.

Сидя в своей камере, Марковцев думал о том, что его, лишь дважды допрошенного следователем и не проронившего ни слова, намеренно прячут в провинциальном СИЗО, подальше от слухов и сплетен. Оптимальный вариант – тюрьма в глухом поселке. А в столичных следственных изоляторах вести распространяются молниеносно: что становится известно внутри тюремных стен, тут же становится достоянием гласности вне их пределов, то бишь в самой столице Грузии, этом информационно-силовом гнезде. А тут провинциальные контролеры, которым достаточно дать определенные инструкции. До бога высоко, до царя далеко. Так, наверное. Лучшего места, чтобы спрятать человека, и не сыщешь.

– Ты не ошибся, отец? – переспросил Марковцев. – Точно этот ключ подходит к входной двери?

– Да, – кивнул Петрович, бросив взгляд на связку в руках своего конвоира, один ключ из которой был зажат в его пальцах. – У него бородка мудреная.

– Хорошо. Приготовь свои ключи, я чуть отстану. – Сергей действительно отстал и еле слышно – поскольку за очередным поворотом обнаружилась типовая решетчатая дверь и силуэт охранника – еще раз предупредил: – Спина у тебя широкая.

В паре с ним Марковцев не “выпадал из кадра”: в форме, выше ростом, верхнюю часть лица скрывает околыш фуражки. Очередной охранник, сидя без дела, даже не напрягся, когда Петрович своим ключом открыл дверь и отошел в сторону, давая дорогу совсем незнакомому человеку...

62

На свиданку со своим приятелем Левон Автандилов всегда приезжал во время ужина. Начальство тюрьмы к этому часу разъезжалось, а знакомый дежурный помощник начальника следственного изолятора выводил кореша когда в комнату для свиданий, а когда разрешал уединиться в камере для допросов. Хорошо – никто не мешает, вполуха не прислушивается, время почти неограниченное, за спиной не сопят в две дырки очередные, буквально жаждущие поговорить по телефону и насладиться видом арестованного через толстое оргстекло.

Сегодня он припас для приятеля бутылку коньяка, закуску, хороших сигарет. Посидят, выпьют, поворкуют о делах на воле и в заточении.

Левон глянул на часы: начало девятого. Вот-вот должен выйти к нему ДПНСИ.

Похоже, сегодня не один он блатной в этом вопросе: напротив КПП на маленькой парковочной площадке стояли еще три легковушки. За рулем “десятки” насыщенного зеленого цвета сидит классная телка. Левон, которого в определенных кругах называли Людвигом, и сигналил ей, и махал рукой, наполовину опустив боковое стекло своего “БМВ”. Бесполезно, сидит и смотрит прямо на дверь тюрьмы, словно та манит ее к себе. А самому вылезать из машины неохота – он первым проявил инициативу, теперь дело за подругой. Не хочет, как хочет.

Людвиг, отклонившись в сторону, посмотрел на свое отражение в панорамном зеркальце, взъерошил короткие волосы, поправил золотую цепь под расстегнутой рубашкой. Он еще помнил те времена, когда, отбоксировав свое, устроился на работу в приемный пункт стеклотары, после – в пивную. И сколько ни уговаривали его друзья по клубу, так и не возглавил ни одну спортивную бригаду. Завел свой бизнес – никто не трогает, сам тронет кого хочешь, с одноклубниками по сей день связан деловыми отношениями. Так, держит под рукой пару молодых ребят – время такое, что порой кое-кто ходит и выпрашивает.

А в приемке хорошо работалось, вспоминал он, весело, клиентов дурил как хотел, часто просто ради забавы. Постелет на пол под прилавком телогрейку и вертит бутылки, проверяя их на брак; только клиент нагнется за очередной бутылкой, Людвиг бросает ту, что в руках, на телогрейку (падает совершенно бесшумно), берет следующую. Клиент после хлопает глазами: как же так, вроде ровно двадцать штук приносил. А Людвиг ему: “Мужик, я не знаю, сколько у тебя дома было, но донес ты ровно семнадцать штук”. Хлоп костяшками на счетах – шестьдесят копеек в копилку.

Или другой прикол. Наложит разбитую посуду в ящик и ставит его под ноги. Сует под нос клиенту абсолютно целую бутылку со словами: “Брак, видишь?” И – бух ее в ящик. На всю приемку звон разбитого стекла. Только бутылочка не бьется, а просто осколки звенят. Порой за день по полтиннику “набивал” и больше.

Про пивнуху и говорить нечего, пиво бодяжил только так. И работалось так же весело. Чуть шум какой в очереди, Людвиг открывает дверь и показывается во всей своей спортивной красе. Очередь сразу в одну нитку становится и молчит, со стороны кажется, мужики стоят за похоронными венками, но все почему-то с трехлитровыми банками и канистрами.

“Ну где этот кум?” Людвиг в очередной раз бросил взгляд на часы.

Марковцев по-хозяйски закрыл дверь карцера и, оставляя в нем охранников, поспешил к выходу. Он вышел из бокового прохода и оказался на краю огромного зала прямоугольной формы, пол которого был выложен коричневой керамической плиткой. Над головой хитросплетения металлических маршей, которые вели на тюремные этажи – второй и третий, в ушах отдаются мерные шаги контролеров, и вместе с ними обитатели камер создают те звуки, которые и составляли фон, еле долетавший до подвальных помещений.

Была одна странность, которая отложилась в подсознании: в коридоре, где Марковцев запер в карцере двух незадачливых контролеров, эти звуки по какой-то причине оказались недоступны уху, словно шумы, воспроизводимые в этом мрачном подобии концертного зала (амфитеатр, ложа, балкон), нашли выход совсем в другом месте.

Держа ключ наготове, Сергей смело спустился по ступенькам и, не обращая внимания на охранника, прохаживающегося в пятнадцати метрах от двери, уверенно отомкнул замок и вышел наружу.

Все, теперь время терять нельзя. Последний контролер, не узнав в вышедшем из центрального здания тюрьмы своего товарища, мог поднять тревогу.

КПП в сорока метрах впереди, там своими ключами двери не откроешь, они снабжены электрическими замками; там, кроме олухов, вооруженных пистолетами, находятся более бдительные служаки с автоматами.

Не снижая скорости, подполковник в форме сержанта толкнул первую дверь. Еще пара шагов, за которые он успел бросить взгляд на двух вооруженных охранников, – и он уже касается рукой холодной штанги турникета.

Громкий лязг подтвердил его выводы относительно более подготовленной охраны: турникет застопорился изнутри, одновременно с ним взвыла сирена. Но чуть запоздали служащие. Марковцев опередил их, разворачиваясь и вынимая оба пистолета. Стреляя, думал о том, что бесполезно прыгать через высокий, почти неприступный турникет, – главная, входная дверь уже была заблокирована.

Отстреляв по охранникам, он молил бога только об одном: чтобы дверь в забранную решеткой комнату с пультом не оказалась так же застопоренной. Но нет, она поддалась. Хотя и с трудом, но поддалась.

Слева щит с множеством кнопок. Марк нажимал все подряд; качая головой, сквозь рев сирены пытался различить лязг замка на входной двери. Но разве сквозь такой грохот различишь...

Он нажал все кнопки и, выходя, глянул на охранников, лежащих в луже крови.

Турникет натужно скрипнул, пропуская беглеца, входная дверь, ставшая выходной, дала возможность Сергею второй раз за день глотнуть свежего воздуха.

Часы показывали четверть девятого. Кто-то из водителей, опустив стекла, вслушивался в тревожные звуки, а некоторые, оставив кресла, стояли возле открытых дверей своих автомобилей.

– Что там случилось, командир? – спросил парень, похожий на братка из криминального спортобщества: легкая ярко-красная с синими полосами куртка, бритая голова на мощной шее, свободные брюки, до блеска начищенные ботинки. Спросил по-русски, различая славянские черты лица “командира”.

– Я расскажу тебе все, – пообещал Марк, в очередной раз угрожая оружием. Но теперь уже веря, что главная опасность осталась позади. – Прыгай за руль, – хриплым голосом скомандовал он, – и не задавай лишних вопросов. Надумаешь газануть...

– Садись, – перебил Людвиг, если и не поняв всего, но ухватив самую суть.

Марковцев повел стволом в сторону водителей и кивнул головой вправо:

– Я ушел в ту сторону. Не дай вам бог назвать марку и номер машины – из-под земли достану!

Людвиг вел свой “БМВ” легко, словно ничего не произошло и рядом не сидел вооруженный человек, которого начало потихоньку подтряхивать: заметно подрагивала его голова, руки... Левон постукивал пальцами по баранке и частенько поглядывал в боковые окна, вроде как с ленцой. Его, в отличие от беглеца, не трясло. Он будто бы и приехал за тем, чтобы подобрать сбежавшего из тюрьмы преступника.

– У меня коньяк есть в бардачке, будешь? – предложил $Людвиг. – Там и стакан найдешь.

Сергей механически открыл отделение для перчаток и достал плоскую бутылку. Открутив крышку, сделал несколько обжигающих глотков.

– Полегчало? – спросил Людвиг, мало обращающий внимание на дорогу и дорожные знаки. – Ты меня не бойся, – сказал он вооруженному двумя пистолетами пассажиру. – Скажешь, где остановить, я остановлю. Если некуда пойти, я приючу. Меня Левоном зовут, – представился он не без намека.

– Сергей, – отозвался Марковцев, почувствовав вдруг, что сил у него осталось не так уж и много, короткий побег сожрал значительную их часть.

Но все это от относительной безопасности. Бежал бы он сейчас через какой-нибудь пустырь и чувствовал бы прилив сил.

Левон опустил стекло со своей стороны и непрозрачно намекнул:

– Тебе бы дезодорант сменить. Ты случайно не канализационным стоком выбирался?

– Вроде того. – Издали Людвиг выглядел моложе, а с близкого расстояния Марковцев довольно точно определил его возраст – тридцать пять.

Людвиг покачал головой:

– Да, брат, тебе плакать, но со мной ехать. Тебя по запаху найдут.

– Только не к тебе домой. Машина у тебя приметная, да и номера наверняка запомнили. Не пройдет и часа, как очевидцев расколют.

– Не бойся, не первый год замужем. Кстати, ты какую статью нагулял? – Левон твердо решил, что поможет, даже если его попутчик сорвался из камеры для обиженных; как говорят на “малолетке”, своим достойным поведением “закапал” прежние грехи. И вообще, святое, блин, дело, оказать помощь в такой ситуации. Сам Людвиг “нагулял” криминальных понятий, частенько вращаясь в этих кругах, “новый грузин”, одним словом.

Запоздало, но Левон все же отшутился, держа в голове долю истины:

– Может, ты не переодетый арестант, а охранник?.. – Он покачал головой. – Не знаю, может, у тебя фишка такая с работы уходить.

На глупый вопрос беглеца: “У тебя есть сотовый?” – Людвиг ответил: “Не-а”. И протянул Марку мобильник. Сергей набрал длинный номер и ждал, когда ему ответят. Наконец по прошествии минуты он услышал знакомый суховатый голос, не вопрошающий, а утверждающий:

– Да!

– Игорь Александрович?

– Да! Кто это?

– “Я заповедей Твоих не забыл”.

– Тьфу, ети твою мать! – выругался Ленц.

63

Тбилиси, 16 января, среда

Старший оперуполномоченный Каха Паничишвили внешностью и повадками походил на гестаповца: косая челка, тонкие усики, темные пронзительные глаза; длинными тонкими пальцами он барабанил по столу, сидя на нем же. Это он вел допрос Марковцева, с которого “откатал пальчики” и быстро выяснил, что его подопечный находится в международном розыске; заполучить на него розыскное досье было плевым делом.

– Ты сказал ему – садись! – упорствовал майор, сверля Людвига проницательным взором. – На то есть показания очевидцев.

– Нет, я должен был сказать ему – пошел в жопу! – кипятился бывший боксер, одетый, как и оперативник, в строгий костюм и галстук. – У него “дура” в руках была! И смотрела она на меня, между прочим. А в салоне он и вторую “пушку” продемонстрировал. Испробовал бы на мне стрельбу по-македонски.

– Как-то подозрительно быстро ты скис, – не сдавался Паничишвили, шаря глазами по фигуре кандидата в мастера спорта.

– Нет, я должен был ждать, пока он снесет мне башку. Интересный ты такой!

– Почему именно на тебя он наставил ствол? Левон пожал широченными плечами:

– Спроси у него. Может, я в его вкусе. Или машина ему моя приглянулась?

– Ладно, – оперуполномоченный махнул рукой, слез со стола и прошелся по кабинету с наглухо запахнутыми шторами и включенными лампами дневного освещения. Усевшись на скрипучий стул, он одернул штанину и продолжил допрос: – Ответь мне на следующий вопрос. Время позднее, прием передач закончен, свидания тоже – что ты делал у ворот СИЗО в этот час?

– Мимо проезжал. Смотрю, телка красивая на зеленых “Жигулях” к тюрьме завернула, я за ней. Спроси у нее: я сигналил ей, свистел, ждал. Ее-то ты спросил, чего она забыла в этот час около тюрьмы? – начал прессинговать Левом.

– Спросил уже, не беспокойся.

– Мне нечего беспокоиться, опасность осталась позади.

– Где, говоришь, высадил его?

– Надо место показать – поехали покажу. И вообще, не наезжай на меня, я – пострадавший. А будешь наезжать...

– И что будет? – сощурился оперативник.

– Да ничего, – Людвиг снова пожал плечами, – долго искать меня придется – в Испании, Греции, Португалии. Я, наверное, имею право на отдых. Скажи спасибо, что я разговариваю с тобой один на один, без своего адвоката.

– Ну-ну, – все так же щурясь, Паничишвили покивал головой и решил зайти с другого боку: – Давай я расскажу тебе, кого ты вчера подвез, и, может, ты развяжешь язык.

– Напугать хочешь? – осведомился Людвиг. – Да я лучше фильм ужасов посмотрю. Давай протокол, я распишусь разборчиво и поеду – дел полно: машину проветривать, чехлы стирать. И вообще, теперь придется продавать тачку. Купи – за канализационный запах уступлю пятерку.

– Нет, ты послушай. Вчера ты подвез русского подполковника, бывшего комбрига спецназа, который переквалифицировался в террориста. На его счету захваты самолетов и заложников, заказные убийства и вот уже третий побег из мест заключения.

Левон развел руками и поднял брови:

– Ну плохо стережете, я-то тут при чем?

– Да стережем-то мы нормально, просто его военная профессия напрямую связана с диверсионно-подрывной работой. Его, кроме выполнения задач по разведке, захвату и уничтожению военных объектов, учили способам побегов из плена, выживанию в любых условиях.

– Ну молодец он, этот спецназовец, что еще я могу сказать? Выжил, убежал – и слава Вооруженным силам. Ну возьмете его снова в плен, а он опять убежит. Бросайте тренировать его на выживание.

– Ладно, Левон, – устало вздохнул майор, – подписывай протокол и иди. Только из города постарайся не выезжать.

– Вот ни фига себе! – снова вскипел Людвиг, но быстро успокоился. Вытащив из барсетки визитную карточку с золотым тиснением, он бросил ее на стол. – Короче, держи номер телефона моего адвоката, все вопросы к нему.

Паничишвили смахнул визитку в ящик стола.

– Может, я и позвоню твоему защитнику, но повестку выпишу на твое имя. И только попробуй не приди.

– Имею право явиться на третий вызов.

– Тут тебе не мобилизационный пункт. Не явишься по первому вызову, тебя привезут в казенной машине и в наручниках. И твои спортивные дружки не помогут.

– Спорта не касайся, – мягко попросил Левон. – Ты мало чего понимаешь в нем. Болей, если нравится, только не занедужь окончательно.

Проводив Людвига и закрыв за ним дверь, майор вернулся за стол и начал тупо думать, поверил он бывшему боксеру или нет. Лучше поверить, решил он, чем не поверить. Не поверишь, подпрягут к поискам беглеца.

Глава 21

Сборная Украины

“Штаб по координации военного сотрудничества СНГ подготовил проект договора о разработке и реализации межгосударственных программ ВТС государств – участников Содружества. В соответствии с документом, предполагается установить особый регламент сотрудничества, отличающийся от общего порядка внешнеторговой деятельности государств. 17 января проект должен был рассматриваться на заседании Военно-технического комитета (ВТК) при Совете министров обороны Содружества”.

64

Москва, 16 января, среда

Генерал-майор Латынин обмяк в кресле и, продолжая держать в руке телефонную трубку, пытался осмыслить страшную для себя весть: Марк бежал из СИЗО. И не нужно гадать, на что бросит он все свои силы, узнав о смерти Гришина и вытекающих из нее последствиях. Он не попрет, как разъяренный носорог, на обидчика, в его жилах течет кровь иного качества и с другой точкой кипения. Уже сейчас, когда трубка продолжает перхать грузинским акцентом, генерал слышал где-то вдали неторопливую поступь вендетты.

Брать на измор – тоже не метод Марковцева. Равно как не станет он уповать на случайность встречи. Чтоб отомстить, ему потребуется столько времени, сколько необходимо для тщательной проработки деталей предстоящего акта возмездия. Эта фраза, лишенная всякого смысла, говорила о том, что жизненный путь Латынина фактически уже отмерен, и измерительный инструмент держал в руках Марковцев. И когда он совместит отметку жизненной шкалы с отметкой на оптическом прицеле...

Латынин оборвал свои мысли: хватит! Он всеми силами настраивал себя на то, что поддался минутной слабости. В его распоряжении целое управление, целый штат сотрудников. Но снова обмяк. Ни к чему полезному суета даже всех сотрудников его подразделения не приведет. Он не сможет во всеуслышание заявить о побеге Марковцева, поскольку связан с коллегами из соседней республики не только словом, но и кровавыми делами, сулящими беспросветное будущее за крепкой решеткой.

Марк и так в розыске, но нет причин форсировать его поимку. Можно за десять секунд состряпать оперативную информацию о скором визите в страну наемного убийцы, но, во-первых, он обойдет все кордоны, во-вторых, в розыске на данный момент находится около ста тысяч преступников из стран СНГ, а если точно, то девяносто шесть тысяч, причем все они скрываются в России. Информация на Марковцева потонет в стотысячном списке, а его лицо сольется с остальными разыскиваемыми и приобретет образ расплывчатого пятна. Так что в этом деле придется рассчитывать только на помощь проверенной делами четверки агентов, которые исполняли конфиденциальные поручения босса вплоть до поставок шлюх на дачу.

Кроме них, в распоряжении начальника управления была пара выходцев из 9-го главного управления КГБ. Они исполняли при начальнике роль физической защиты.

Да еще наживка, вспомнил Латынин, на которую Марк должен клюнуть, – Алексей Щедрин. А если хорошенько подумать, то рыбаков, желающих вытянуть разрешенную к лову рыбу, всегда найдется в нужном количестве. Латынин, руководитель управления по пресечению деятельности преступных организаций, как никто другой знал, где и кому в последнее время Марковцев перешел дорогу.

В сложившейся ситуации генерал похвалил себя за то, что не пришел к единому мнению насчет будущего журналиста. Сегодня борзописцы всех мастей вызывают жуткий скандал, едва их находят мертвыми у порога своей квартиры либо не дошедшими чуть-чуть до машины. До определенного дня Щедрин справедливо рассчитывал на помощь Марка, поскольку работал с ним в тандеме по облапошиванию доверчивых дам и беглых бизнесменов. А теперь он мог положиться только на себя, ибо на воле чувствовал себя гораздо хуже, чем в подвале Лубянки.

65

Греция, 18 января, пятница

Михась Соловчук до сей поры не потерял надежды увидеть человека, который отправил на тот свет двух его боевиков. Он слыл авторитетом не только на Украине, но и в Греции мог “на мизинцах развести любой базар”. Причем на украинском; и неважно, понимали хоть слово те же греки, главное, они разгадывали красноречивую распальцовку бывшего дзюдоиста.

Соловчук за пару месяцев собрал на обидчика своей бригады полное досье и искренне недоумевал: “Марк русский?!” По всем параметрам он – настоящий украинец. Михась даже называл его на украинский манер: Марко.

Михась своими глазами увидел руины, на краю которых лежали два мертвых тела. Он и раньше видел их лежащими: на берегу моря, рискующими получить солнечный удар, в шезлонгах во дворе собственных домов, наконец, просто в кроватях – подыхающими с похмелья и с раскрытыми пересохшими пастями.

Наконец они сдохли. Как и предвиделось: один от удара камнем по голове, другой хапнул открытым ртом порцию свинца – похмелился раз и навсегда.

Покойный Вадим Иваненко был единственным сыном в семье, его похоронили на родине, под Львовом. Церемония обошлась в сотню тысяч американских долларов. Братва, снявшая головные уборы, и прическами, и стройностью шеренги походила на новобранцев, дающих присягу: “Клянемся найти ту падлу, которая...”

Николая Ратмана похоронили под Киевом, на кладбище “типа городского поселка”.

Телефон с адским номером (666-00-00) разрывался на части, и Михась подумывал сменить номер, дабы старший брат Николая Василий Ратман не надоедал бывшему дзюдоисту. В свое время Василий метил в профессионалы от бокса, но, возглавив одну из криминальных бригад (двенадцать человек, включая бригадира), забыл всех будущих соперников по именам: и Майка Тайсона, и Эвандера Холифилда с Льюисом. Двухметровый шкаф жил одним лишь русским именем Сергея Марковцева, которому объявил вендетту.

За два месяца это была вторая встреча Соловчука и Ратмана. Они сидели в просторной гостиной на вилле Михася, пили коньяк и отказывались понимать друг друга. Ратман по сравнению с Соловчуком мелок, обыкновенный бригадир. Однако претензий у него к Марку больше, о чем он, начиная заводиться, повторял в сотый, наверное, раз.

– Николай мне брат, понял? – Василий с тупым упорством не хотел говорить о покойном брате в прошедшем времени. Месяц назад Ратману-младшему должно было исполниться двадцать девять, старший же хранил память о покойном: исполнилось, пошел тридцатый.

Поначалу Соловчук не обращал внимания на сопливые инсинуации Ратмана, пока они не стали резать слух. И Михась взорвался с присущей ему прямотой:

– Да ему не тридцатый год пошел, а третий месяц! Думаешь, он вылезет из могилы?

– Когда я загоню в могилу Марка, тогда...

– Тогда что? – в тон собеседнику спросил Михась. – Пойдет обратный отсчет? Брось заниматься херней! И вообще, Марко – это моя головная боль.

Соловчук искал Марковцева только для того, чтобы выставить ему счет за базар в городке Всех Святых. Кто куда вперся – решать только двоим – Марко и Михасю. С одной стороны, в косяк вперлись украинские парни, с другой – сам Марковцев, пустивший слюни до полу и пожалевший девчонку-проститутку.

Михась даже таксировал: по пол-“лимона” за каждый труп и пол-“лимона” за двух контуженных. Безналом на счет в лондонском банке “Барклайс” – дороже. Они бы поговорили как два авторитета, веря друг другу на слово, отдавая себе отчет, что если вдруг один из них самостоятельно выйдет из “протокола”, другой тоже сидеть сложа руки не станет. У одного целая бригада братков, прочные связи с различными украинскими диаспорами, а у другого опыт улаживать дела когда при помощи пистолета, а когда и гранатомета.

Когда денежки придут на счет, придет и очередь Ратмана-старшего. “Две разные вещи, – объяснял он земляку, – понятно с первого раза”.

И, похоже, все к тому и шло.

– В Москву один ты не поедешь, – поставил жесткие условия Соловчук. – С тобой поедут Дима Бекетов и Корней Приходько. Они видели Марка – это во-первых. Погоди, дай сказать до конца! Думаешь, у Корнея меньше претензий к Марковцеву? Он ему пулю в грудь положил, до сих пор кровью харкает. А у Бекетова посейчас с головой не все в порядке, глючит парня, без транков уснуть не может. И вот они, забыв про свои контузии, поведут разговор за бабки.

“Ну все, поехало!” – скрипел зубами Ратман, в чем-то соглашаясь с более авторитетным товарищем. Тот, наверное, внял совету Марка и, запоем глядя в телевизор в поисках хороших новостей, набрел на популярную программу “Цивилизация”. Все вопросы теперь решает цивилизованно. И боится, не может не бояться Сергея Марковцева, который за полминуты расставил все акценты: кому в голову, кому в грудь, а кому переломал ноги.

За Марком нет ни одного авторитетного лица, он одиночка, потому и опасен. Его проблемы – это его проблемы, единственный человек, с кем он советуется, – он сам. А тут приходится выбирать между личной семейной кухней и котлом в криминальной “общаге” Соловчука. Официально же Ратман со своей бригадой входил в ОПГ, объединившуюся под похоронным бизнесом Киева. То есть за младшего брата Василия его киевские боссы не могли требовать с Соловчука ни компенсации, ни тщательного расследования. Единственно, разрешили своему бригадиру уладить свои дела по понятиям.

– Значит, я повезу в Москву сборную? – спросил Ратман.

– Сборную? – Михась почесал в затылке. – Правильно, сборную. Будешь защищать честь нации.

– Тебе все смехуечки! Ты не знаешь, что такое хоронить брата.

– Поплакал? – с нажимом спросил Соловчук. – Короче, Василь, ты или соглашайся со мной, или я решу этот вопрос без тебя. Мне надоело лаяться с тобой. И не дай тебе бог сыграть со мной в рулетку, – предупредил Соловчук, – в момент лишишься места в похоронном бюро. Об этом я позабочусь.

Спорить бесполезно, понял Ратман. Тем более Михась перешел на угрозы.

– Я согласен.

– Вот и добре, – сказал Соловчук и стал похож на запорожского казака. – В Москве тебя встретит человек – у него весь расклад на Марко.

– Ты узнал, что за интересы у него?

– Контора, – коротко пояснил хозяин дома. За день до приезда Ратмана он встретился с человеком, на репе которого были выбиты три большие буквы: ФСБ. Лет тридцати с небольшим, выражение лица праздное, улыбка тем не менее скупая. На вопрос: “Не потерял ли Михась интереса к Марковцеву” – Соловчук ответил отрицательно, кивнув головой: “Нет, не потерял”. Прошли те времена, когда сотрудничать с конторой было верхом неприличия. Все они, по мнению бывшего дзюдоиста, занимающие любые посты в управлениях по борьбе с оргпреступностью, мало чем отличались от последних. Чаще их методы на порядок превосходят и изощренностью, и беспределом. В своей работе они сочетают то, что лежит за пределами спортивно-воровских понятий.

Вот и в случае с Марковцевым они, видимо, умывая руки, сдавали своего потенциального клиента. Может, думал Михась, он им оказался не по зубам, невыгоден за решеткой или еще что-то, но факт остается фактом. И не берут за это ни копейки. Продают бесплатно, одним словом. Если бы не срочность вопроса, не его актуальность, Соловчук хорошенько подумал бы, прежде чем дать согласие на сотрудничество, или отказался бы от предложения, послав продажную рожу очень глубоко.

Михась позвал Приходько. Корней сбросил лишний вес так же быстро, как и нагулял его. Сейчас его водоизмещение приближалось к тому, когда ему не было равных на татами. Вот только бледность не соответствовала габаритам дзюдоиста. Корней, избавившийся от куска свинца в груди, как в насмешку, моргал тяжелыми, со свинцовым оттенком веками. Остаточное явление, что ли, вроде как свинец в осадок выпал. Только сами глаза остались чистыми, в них, как у Василия Ратмана, искрила месть. Но Корней, в отличие от Ратмана, настроился вначале на чисто деловые переговоры с Марковцевым, а там будет видно.

Он до сих пор не забыл ошеломляющей своей стремительностью обороны Марка в своем саду, которая с такой же быстротой сменилась на громовую атаку. Начало он видел из окна машины, конец застал на полпути к арене боевых действий. А мог бы застать полный конец, если бы бывший комбриг спецназа был поточнее. Но нет, в меткости ему не откажешь, он просто стреножил, остановил несущуюся на него груду мышц. Что подтвердилось в его пассивных действиях: он не стал упражняться в стрельбе из пистолета и на расстоянии, и вблизи, чтобы “проконтролировать” тяжело раненного. Точнее, двух, считая Диму Бекетова, которого Марк развез по всем правилам рукопашного боя. Что теперь, благодарить его за милосердие?

– Готов, Корней, к перелету? – спросил Соловчук.

– Сезон настал? – сострил Приходько, присаживаясь к столу. Он был одет в полушерстяной спортивный костюм “Адидас”, бейсболку, которую снял, и барабанил пальцами по козырьку.

С Василием они уже виделись. Если честно, Корней недолюбливал старшего Ратмана: больше гонора, чем действительно класса. Ему не по плечу даже связка из трех-четырех ударов. Обычно на ринге он действует прямолинейно: держит своей полутораметровой ручищей соперника на расстоянии, а другую хранит наготове. И сам при этом в атаку не идет, стоит пнем на середине ринга. Это, конечно, не бокс, а пародия. Ему даже кличку дали – Жираф.

Вот его покойный братан смотрелся получше, и ростом поменьше, и техники побольше.

Что-то неприятное шевельнулось в простреленной груди Корнея, когда он начал сравнивать двух братьев, повязанных одним русским именем. Вот и второй рвался в бой...

Вообще Приходько понимал, что едет в Москву отчасти в качестве силы сдерживания, выступает в роли няньки Жирафу. И вся затея целиком виделась ему наспех спланированным актом возмездия. Издали можно показать раздутые от воспаленных желваков щеки, но вот сближаться с опасным соперником и выставлять ему счет за морально и материально нанесенный ущерб чревато последствиями.

Один раз он представлял себя в роли филёра, когда ехал искать малолетнюю проститутку, нынче же ситуация почти повторялась. Пока он не знал, как и где состоится встреча с Марком, только не хотел быть ни загонщиком, ни выжлятником. Привычней виделась обычная стрелка: договорились о месте, приехали вовремя, поговорили, попугали. А тут может случиться так, что придется караулить, куда-то там ломиться...

Один раз уже вломились.

Тем не менее, понятия не позволяли сказать боссу: “Бросай-ка ты этого Марка”. Пока что все усилия Соловчука соответствовали настроению всей бригады: ищут, суетятся, недобро щурятся. Как у ментов: выискивают преступников десятилетиями; разве не работают, не проявляют усердия?

На себе понял, что такое бояться лишь одного человека. А раньше откровенно насмехался над коллегами, которые тряслись от одного только имени Солоника, Саши Македонского, бывшего мента. Он, как и Марк, был вольным человеком, шел на риск и держал воровскую элиту в страхе одним лишь фактом своего существования. Она его породила, она же, следуя классике, его и убила. Он настолько врезался в сознание, что легенды о якобы убитом двойнике Македонского до сей поры бередят многие умы и души.

– Короче, – поставил условие Приходько, неотрывно глядя на Ратмана, – нянчиться с тобой я не буду. Есть мусор в голове, выбрасывай его тут.

– Не зарывайся, Корней, – предупредил Жираф тихим недобрым голосом.

– Ты не зарывайся. Мы не в бирюльки играем, обсуждаем серьезную тему. Ты рискуешь за деньги или за кураж? Это сейчас ты глазами сверкаешь, – продолжил Приходько, все больше ненавидя собеседника, который настроился на встречу с Марком как на “развод” двух бригад.

Приходько бросил тренировать голубые глаза Ратмана и перевел взгляд на Соловчука:

– Решать тебе, Михась. Но я предупредил тебя честно. Если что, будешь спрашивать с него, – Корней кивнул на Жирафа. – А вообще, мой тебе совет: не связывайся с ним.

– С Марко?

– Нет, с Ратманом.

Соловчук так и не понял, прямо ответил на вопрос Корней или съязвил. Во всяком случае, в его голосе прозвучали нотки сарказма.

Михась принял решение на той основе, что не совсем соответствовала планам Латынина: генералу больше подошла бы бригада Ратмана.

– Полетит сборная, – отрезал Соловчук. – Сегодня же. Берите мой чартер.

Первым встал Приходько и пожал плечами: “Тебе виднее”. Была еще одна причина, которая принудила Михася принять именно это сложное решение: он не хотел иметь никаких трений с земляками, подмявшими под себя похоронный бизнес в столице Украины. Потому и использовал этакий двойной стандарт.

66

Москва, 19 января, суббота

К встрече с московским эфэсбэшником сборная бригада Корнея Приходько подготовилась как положено. Редко кто выезжает на разборку целым гуртом, обычно хватает двух компетентных братков – кулаками на таких встречах не машут, главное – по теме подвешенный язык и авторитет за плечами. В этот раз команда состояла из пяти человек. Пятый – безликий, полноватый мужичок, одетый в коричневую кожанку и кепку. В Киеве он возглавлял группу в отделе по борьбе с оргпреступностью.

Встреча состоялась у трех вокзалов, напротив гостиницы “Ленинградская”. Мужичок отвел московского коллегу в сторонку и в течение всего двух минут о чем-то поговорил с ним. Потом он вернулся к землякам и кивнул:

– Все чисто. С этим человеком можете говорить открыто.

Собственно, на этом миссия киевского чекиста заканчивалась. Живой детектор за руку попрощался с земляками и растворился в многолюдной толпе у Ярославского вокзала Олег Никольский приступил к делу:

– Если готовы, сегодня же можете и встретиться с Марком. Возможно, сегодня вечером.

– В смысле – готовы? – не понял Дмитрий Ткачук, с отталкивающей внешностью зверек, которого впору показывать в программе “Диалоги о животных”: водянистые глаза, тонкие губы, мозолистые костяшки на кулаках, короткие сильные пальцы.

– В том смысле, что я не могу пригласить его в кафе или ресторан для беседы. Я только могу забить “стрелку”. Только Марк на “стрелки” ходит всегда с оружием. Возможно...

– Посмотри на меня, – перебил Корней Никольского. – Возможно, ты видишь меня последний раз. У вас свои интересы, у нас свои.

Олег по работе встречался и с авторитетами из крупных преступных сообществ, и с отщепенцами из небольших банд, на которых висели десятки трупов. Выступление очередного из них не произвело на оперативника управления по разработке преступных организаций особого впечатления. Его не раз и не два запугивали, предлагали деньги. И Никольский молча ждал, когда Корней выскажется до конца.

Накануне вечером состоялась ключевая беседа генерала Латынина со своими подчиненными. В процессе разговора Латынин уже подумывал взять украинцев при разборке с Марком с поличным и записать на свой счет огромную оперативную работу, которая позволила нейтрализовать киллера и взять украинскую банду в столице России. Рассчитал все точно, даже, казалось, колебания Приходько. “А здесь не пахнет подставой?” – хотел спросить Корней, но воздержался. Игра честная, свой парень из комитета подтвердил. Однако все эти шпионско-розыскные мероприятия ему не понравились.

– На счету Марка два побега из СИЗО и колонии строгого режима, – еще раз предупредил Никольский. – Он столько трупов за собой оставил... – Капитан выразительно замолчал, намекая на потери, которые понесла бригада Михася. – Вы берете Марка и таким образом покрываете свои долги за нашу информацию.

– Погоди, – остановил его Приходько, – поговорим про деньги. У Марка точно есть бабки?

– Да, недавно ему заплатили два с половиной миллиона долларов.

– Он что, уже успел поработать?

– Нет, старые долги, – ушел от правдивого ответа Никольский. Скажи он, что Марковцев успел “пристреляться” на два с лишним “лимона”, парни могли развернуть лыжи. А скажи он всю правду, что деньги эти пошли на подготовку диверсионного акта, который Марк осуществил в Грузии, его бы убили на месте.

Глава 23

Параллакс

“За период с 14 по 21 января экстремисты 74 раза подвергали обстрелу позиции федеральных сил и отделов милиции. Нападения зафиксированы в Грозном, Ведено, Шалинском, Курчалойском, Урус-Мартановском, Ачхой-Мартановском районах. Боевики за неделю семь раз подрывали автомобильную и бронетанковую технику. Подразделения федеральных сил провели ряд спецопераций, в ходе которых были уничтожены 23 боевика, девять складов с оружием и боеприпасами, а также четыре базы, три лагеря, три узла связи и три ретранслятора сепаратистов. В 11 населенных пунктах Чечни по подозрению в участии в бандформированиях задержаны 34 человека. По информации агентства “Интерфакс”, саперы федеральных сил обезвредили более 200 взрывных устройств, разминировали 17 зданий. С 14 по 21 января федеральные силы в Чечне потеряли убитыми 14 военнослужащих”.

67

20 января, воскресенье

Алексею Щедрину минимум два раза в день давали нюхать нашатырь. Обычно Никольский не рассчитывал силы удара своей левой, который всегда приходился в печень. И Алексей, широко открытым ртом хватая воздух, падал на пол. Не стал исключением и сегодняшний день.

– Все помнишь? – Олег еще раз хищно прищурился на жертву. – Говори спокойно, не дрожи. – Он считал, что, например, ствол у виска уступает острому лезвию у шеи. В стволе лишь дырка, некоторые “комплексуют”, глядя в нее и не понимая, что в ней спрятана смерть. Или, во всяком случае, боль. А вот острое, обнаженное лезвие ножа красноречиво говорит само за себя. Не мозг жертвы реагирует на нее, а кожа, нервные окончания, они заранее чувствуют острую нестерпимую боль. И еще глаза. Это они дают команду мышцам сжаться, словно для того, чтобы нож не проскальзывал на отдельных мягких участках, а резал, не встречая сопротивления.

Все это полно испытал на себе Щедрин, и глядя на синеву стали, и чувствуя ее на своей коже.

Никольский не разделял уверенности шефа, и каждый день начинался с сомнений, с ожидания звонка в квартире журналиста. Марковцев захочет выяснить источник утечки информации, благодаря которому диверсионное мероприятие едва не сорвалось, а сам он едва не погиб. И первый, о ком он мог подумать, – это Щедрин. Точнее, мог заподозрить журналиста либо в предательстве, либо в слабости, что, по сути, одно и то же. И только на одном человеке, находящемся наверху пирамиды, сходились все грани дела о подрывниках. На генерал-майоре Латынине. Который боялся звонка Марковцева и рассчитывал на него.

И он прозвучал в 19.30 ровно.

– Алло, Сергей?.. Это ты?! Откуда?

Хорошо, одобрил Никольский кивком головы. И голос, и выражение лица журналиста выражают искреннее удивление. Но Марка бесполезно удивлять, он не клюнет на приглашение зайти в гости, а назначит встречу в месте, которое наверняка определил. “Давай дальше”, – глазами приказал Никольский.

– Да, нам нужно встретиться, ты прав. Приезжай к Триумфальной площади. Я тоже подъеду на своей машине... Через час... Что?

Убрав наушник с прослушки, напарник Никольского тихо шепнул:

– Просит назвать номер мобильника. Говорит, что перезвонит через полчаса и назовет свое место встречи.

Никольский мысленно одобрил действия Марковцева, который играл по своим правилам. Хотя, подумал Олег, он усложнял их напрасно: оставлял время неизменным, но менял место встречи.

– Уравнивает шансы, – снова шепнул напарник, – и получает полчаса форы.

Полчаса форы, повторил про себя Алексей, сердце которого билось намного быстрее обычного, но голос был все так же спокоен.

Полчаса. Что может сделать Марковцев за полчаса? Алексей давно привык представлять абонента в той или иной обстановке. Звонил на домашний номер – одно, на рабочий – соответственно. Труднее с сотовыми телефонами, собеседник мог находиться в пути, далеко от места работы и дома. Где в это время может находиться Марковцев? Однажды он сказал, что самое безопасное место у Элеоноры, до этого счел самой безопасной трехкомнатную берлогу журналиста...

И тут Алексея прострелило. Он не мешкал ни секунды, желая лишь одного: только бы не задрожал голос от возбуждения. Ибо то, что он задумал, было гениально, но очень и очень рискованно.

– Сергей, твои вещи остались у меня. Нет, я тебя не выгоняю, – торопливо добавил Щедрин, не давая Сергею вставить ни слова. – Если надумаешь забрать – приезжай. Только жми на кнопки кодового замка два раза, понял? С первого раза не срабатывает. Ну все, до встречи.

Никольский поведением журналиста остался доволен. К концу разговора Алексей разговорился на отвлеченную тему, что должно успокоить Марка, если вдруг ему что-то показалось подозрительным.

Оказалось – ничего. В назначенное время прозвенел звонок, и в трубке раздался голос Марковцева:

– Алексей? Ждешь? Через полчаса не успеваю, попал в пробку на Москворецкой набережной. Частник тупорылый попался. Через час, годится? Встречаемся на Стромынке. Свернешь на Бабаевскую и встанешь. Дверь пассажира сними с блокиратора, двигатель не глуши. Пока.

– Он наш! – Никольский подмигнул товарищу.

А Щедрин недоумевал. Марковцев получил сигнал об опасности и, вместо того, чтобы объезжать журналиста за версту, все же соглашается на встречу. Выходит, ничего не понял.

– Сядешь за руль своего драндулета, – приказал Никольский. – Все как обычно, понял? Обещаю: мы берем Марка и отпускаем тебя на все четыре стороны. Слава, а ты первым езжай на место встречи. Оглядись там. Хлопцам я сам позвоню, встречай их. Передай инструкции Марка, мол, велел снять дверь с блокиратора, двигатель не глушить. Ясно, что появится он внезапно, прыгнет практически в отходящую машину. И еще: если хлопцы замешкаются, свали Марковцева на ходу, когда потянется к дверце. А я продублирую изнутри.

– Понял, – кивнул Латышев.

68

Бригада Приходько появилась на Бабаевской без четверти восемь на микроавтобусе, позаимствованном у коллег из московской украинской диаспоры: “Пежо Боксер” серебристого цвета. Они разделились на пары, причем Корней взял в напарники Василия Ратмана, а Дима Бекетов – “зверя”, своего тезку Ткачука.

Жираф в предчувствии близкой расплаты начал успокаиваться, даже поймал себя на мысли, что вспоминает брата в прошедшем времени. “Да ему не тридцатый год пошел, а третий месяц!” – вспомнились слова Михася. Обидные, сейчас они прозвучали в ушах не судьбоносно, но в преддверии последних, окончательных: дело сделано. Он снова глянул на западню, видавший виды “Опель”, в который должен был сесть Марк. Если это не машина времени, то Марковцеву никуда не деться.

Но нет, рано успокаиваться, надо представлять его и мысленно рвать зубами.

Братва в основном толкалась в полутора десятках метров от иномарки, поглядывая то на машину, то в сторону Стромынки. Уже устали слоняться, жевать хот-доги и резинку, слепо, как шпики царской охранки, смотреть в газеты, которые стали влажными в потных ладонях. Во всяком случае, они потели у Жирафа.

Приходько бросил взгляд на часы: без пяти минут восемь. Посмотрел прямо перед собой и метрах в двадцати увидел человека, лицо которого показалось ему знакомым. Подсознательно внимание Корнея сосредоточилось на его обуви. В прошлый раз он был обут в стоптанные ботинки – их Приходько видел у своего лица. Тяжело раненный, но не потерявший сознания, он заглянул в бездонные карие глаза киллера, склонившегося над своей жертвой, сумел разглядеть его сильную руку, потянувшую из кармана мобильный телефон, услышал его жесткий, к концу короткого разговора ставший ироничным голос: “Михась, включи телевизор: на свете столько хороших новостей”.

Корней толкнул локтем Ратмана и тихо сказал:

– Он здесь. Только не дергайся.

– Где?

– Не дергайся, – повторил Приходько, добавив ошеломляющую фразу: – Идет прямо на нас.

И проявился вдруг нездоровый интерес к нему: как поведет себя легендарный киллер, когда окажется в крепких объятиях? Корней уже приготовил фразу; “Волк в капкане не так страшен, правда?”

Интересно, но опасно. Корней вдруг почувствовал себя обычным человеком, середнячком, не имеющим к преступной деятельности никакого отношения. Может, оттого, что казался мелок по сравнению с более именитым коллегой? Вряд ли бы он нашел ответ на этот вопрос, он лежал глубоко в психологии человека, а Приходько знал лишь часть этого слова: часто психовал и всегда был в курсе причин своего бешенства.

– Это он, что ли, Марковцев? – Корней, как через толщу подушки, услышал голос товарища. – Я-то думал...

Ратман мог думать о многом, но высказывал свои мысли нервическим, будто сорванным голосом. Его рука нащупала в кармане куртки рукоятку “грача”, такой же пистолет был у Димы Ткачука, Корней и Бекетов из принципа не взяли оружие. Хотя земляки предложили им целый арсенал.

– Не дергайся. – Для Ратмана это предостережение прозвучало во второй раз. – Дай ему занять место.

Марку осталось пройти с десяток метров, Корней сумел непринужденно отвернуться, а Ратмана человек, сокращавший дистанцию, в лицо не знал.

Марковцев подходил к машине в темпе, которому Никольский дал всеобъемлющее определение: “Торопится”. И оглядывается. И ничего подозрительного не замечает. Братва готова к работе и внимания не привлекает. Стоят на удалении от машины и обозначат себя лишь в тот момент, когда выпадут из обзора киллера, когда Марк перешагнет невидимую черту и окажется чуть позади них.

А пока он впереди. Шаг ровный, можно сказать, красивый. Не строевой, конечно, но сродни ему; так обычно военные начальники сближаются с подчиненными, чтобы принять доклад. Некоторые репетируют, чтобы походка не казалась строго военной, но чуть вальяжной, слегка подволакивают ногу. Это “чуть” очень важно, вызывает уважение и подчеркивает ранг.

Да, бывший подполковник идет красиво, хотя и малость торопливо. Без головного убора, серая куртка застегнута наглухо, рукава чиркают по широким карманам, клапаны которых заправлены вовнутрь.

Прохожих в этот час немного. Несколько человек столпились у коммерческого ларька, курят, потягивают пиво, перебрасываются шутками, смеются в основном густо накрашенные девицы.

А Марк был не только настороже, но еще и отвечал на непредсказуемые действия противника. В противовес их жесткому мастерству Марк выставил свой инстинкт. Для него в этом вопросе темных пятен не осталось, слова Алексея Щедрина сплелись в предупреждение: “Жми на кнопки два раза”. Он сам наставлял журналиста: “Заподозришь что-то неладное, набери на подъездной двери неверный код. Если все нормально, входишь с первого раза, если нет – со второй попытки. Я все увижу”. В тот же вечер Сергей спросил Алексея: “Знаешь, что такое прозелитизм?” Алексей кивнул: обращение в свою веру.

Вот тебе и безвольный толстый журналист. Наверняка у него перед носом болтался ствол пистолета, а он, рискуя, пытался спасти жизнь фактически чужому человеку. На это Марк не мог не откликнуться. Но окончательное решение принял, когда оказался на месте и, говоря языком оперативников, прокачал ситуацию.

На стоянке, расположенной на 3-й Автозаводской, неподалеку от дома журналиста, Марковцева ждал “Ауди”. В бардачке машины остался фотоаппарат Алексея, в спинке сиденья спрятаны водительские права, “вальтер” с глушителем и громогласный армейский “стечкин”, некогда принадлежавший лже-летчику. Но немного не хватало времени. И, чтобы записать себе в актив еще полчаса, Марковцев позвонил из машины и предупредил Алексея, что застрял в пробке.

Примерно по пятнадцать метров отделяло Марка от двух украинских пар. Их он вычислил десять минут назад, глядя в видоискатель фотоаппарата с мощным длиннофокусным объективом. Они выпадали из немногочисленной толпы и сразу бросались в глаза по той причине, что Марк знал, кого и в каком месте нужно искать.

Он долго всматривался в огромного парня, но все же узнал его. Каким образом вышла на него бригада Михася, времени гадать не было. Запомнив расположение братков, он снова сосредоточился на машине журналиста. Ему помогла проехавшая мимо машина, брызнув дальним светом выехавшей на встречную полосу “Газели”. Салон “Опеля”, затемненные стекла которого не позволяли рассмотреть, кто находится внутри, слабо осветился. Но Сергею хватило нескольких мгновений, чтобы определиться. На месте водителя – Алексей Щедрин. Рядом с ним никого. А вот на заднем сиденье кто-то притаился.

Заранее отработав маршрут отхода, Сергей поставил “Ауди” на Матросской Тишине. Пришлось расстаться с фотоаппаратом, который стеснял движения. Выйдя из подъезда, откуда он вел наблюдение, расположившись у окна между вторым и третьим этажами, Марк остановил пацана лет десяти – миниатюрную копию Щедрина: толстого, с черными кудрями, выбившимися из-под шапки, в очках. В руках футляр от скрипки.

– Надо фотоаппарат, пацан?

– У меня денег нет, – мгновенно отозвался молодой скрипач, словно ждал этого вопроса всю свою жизнь. А глаза за толстыми стеклами очков намертво приклеились к дорогому “Никону”.

– А на скрипку поменяешь?

– Да вы что?! – Юное дарование вцепилось в футляр и чуть тише добавило: – Меня родители убьют.

– Ладно, бери так.

– Вы не шутите?

– Бери, бери. Тебе не Лешей зовут?

– Нет, Сергеем.

– Бери, тезка. – Марк сунул в руку будущего Паганини “Никон” и пошел прочь.

“Маньяк”, – решил пацан и со всех ног понесся домой. И чтобы дома его не убили за фотоаппарат, набросал в голове этюд: на сэкономленные от “Шока” средства дал какому-то ханыге на бутылку. Ворованный? Откуда ему знать? Чего?! Ну правильно, давайте, идите в милицию. Там ему найдут применение. Скрипку прихватите – мне она больше не нужна! Ноты вот отдайте. А как же еще с вами разговаривать?

На руку Марку играла его напряженность, которая, не вызывая подозрения у братвы, позволяла ему бросать взгляды по сторонам. Быть настороженным, но следовать намеченным планам. Один план читал с листа Никольский, еще раз предупредивший Щедрина: “Не вздумай газануть. Убью!” К осуществлению другого уж приступил Марковцев, сунув руки в карманы куртки и тут же вынимая их. В левой “стечкин”, в правой “вальтер”. Пистолеты надежные. Один готовил для себя агент ФСБ, другой подбирал лично Марк. Осечки практически исключались, но если один все же даст сбой, второй исправит положение.

Не останавливаясь, Сергей направил оба ствола на Ратмана, реакция которого притупилась о непредсказуемые действия его будущей жертвы. Он в списке Марка значился первым, поскольку не нервничал. А вот Бекетов буквально излучал волнение, которое прошло через объектив и отпечаталось в глазах Марка. Волнуется сейчас, значит, засуетится позже.

Марковцев умел стрелять с двух рук. Спускал курки не одновременно, а по очереди. Четыре выстрела, и Ратман упал, так и не успев воспользоваться своим оружием. Еще пара выстрелов по Корнею, и Сергей выбросил правую руку в сторону. С шести метров ему предстояло произвести слепой выстрел в окно машины и “испортить” цель, но так, чтобы не пострадал Щедрин. Он не видел никого через затемненные стекла, но отчетливо представлял, как к этому моменту должен расположиться затаившийся в машине человек.

“Вальтер” дернулся в руке Марка, и пуля пробила стекло правее задней стойки.

Попал, не попал?

На боковые стекла “Опеля” изнутри была наклеена коричневатая пленка, и пуля оставила в окне лишь аккуратную дырку, от которой во все стороны пошли трещины.

Сергей проделал часть дерзкого рейда на приличной скорости, а стреляя в машину, всем своим видом – чуть склоненной к плечу головой и слегка прищуренным нацеленным взглядом – показывал, что видит цель в машине. Задавил безупречной стрельбой при обоих открытых глазах, что подтверждало класс стрелка. Глаза Марка в данный момент представляли собой коллиматорный прицел, обеспечивающий широкое поле зрения, “третий” глаз, который видел цель через прицелы пистолетов, и задача параллакса отпадала.

Стреляя в Бекетова, Сергей приостановил свой шаг. Видимо, смелая вылазка произвела на Дмитрия сильное впечатление, поскольку Марк стрелял ему в спину. Бекетов, с точки зрения стрелка выглядевший суетливым, опроверг все выводы, сделанные Марковцевым за время наблюдения: за четыре коротких секунды, неравно поделенные на семь выстрелов, Бекетов сумел развернуться. Что творилось в его смертельно напуганных мозгах, неизвестно. Бежал от пули? Скорее всего – да. И они догоняли его: одна, две, три. Четвертая и пятая попали в Ткачука.

Не опуская рук, Марк стремительно сближался с машиной. Невозможно было заподозрить, что он не видит пространства иномарки, поскольку оба ствола, с какой стороны ни смотри, смотрели именно на жертву.

Когда до “Опеля” осталось два шага, Марк произвел выстрел почти наверняка. Куда бы ни отклонился Никольский, все равно пуля попадет ему в нижнюю часть туловища.

Сунув “стечкин” в карман, Сергей распахнул дверцу...

Обездвиженный двумя точными попаданиями под левую ключицу и правое предплечье, Никольский сидел не шелохнувшись. Ухватив его за рукав куртки, Марковцев рванул опера из машины и занял его место.

Алексей сотни раз слышал про контрольный выстрел, видел, как стреляют в голову жертве киношные киллеры, а вот вживую увидел впервые. Прежде чем захлопнуть за собой дверцу, Марковцев опустил руку с пистолетом. Выстрел. И пуля вошла под правую бровь Никольского.

Сергей все сделал так быстро, что Алексей не успел предупредить его об опасности. Да, украинская братва была на виду, но за ней скрывались опытные оперативники ФСБ. Но они не шелохнулись в своей машине. Только что на их глазах, в которых высветились оценки, Марк откатал короткую убойную программу.

– Разворачивайся, Леша, – распорядился Марк, хлопнув дверцей. И дальше отдавал короткие команды. – Прямо... Налево на Барболина... Еще раз налево... – В перерывах задавал Щедрину вопросы, призывая того отвечать коротко и по существу.

“Значит, их осталось двое, – прикинул он. – Двое из команды Латынина”.

– А ну-ка, разворачивайся, Алексей.

– Зачем?

– Придержимся аксиомы: преступник всегда возвращается на место преступления. Буря для того, кто ее не боится.

Иной картины Сергей себе не представлял. Возле трупа Никольского стояли двое в гражданском, милиция, разумеется, была еще в пути. Щедрин, выполняя распоряжения Марка, резко затормозил впритирку с эфэсбэшниками. Оба разом повернули головы. В одну из них тотчас ударила пуля. Второго чекиста Марк ухватил за куртку и рывком втащил на заднее сиденье.

– Разворачивайся, Леша, и – прежним маршрутом.

Сильный удар в висок, и капитан ФСБ Салогубов обмяк на сиденье.

Прямо...

Сергей вытащил табельный пистолет капитана и положил его в свой карман.

Налево на Барболина... Еще раз налево...

Когда “Опель” выехал на Матросскую Тишину, Сергей указал на свой “Ауди”:

– Тормози. У моей машины хоть все стекла целы. – Он похлопал по щекам Салогубова, приводя того в чувство. – Приехали. Выходим. И если ты, тварь, ослушаешься меня...

69

Латынин сидел молча, с прямой спиной. Глаза генерала смотрят в одну точку. В руке горсть спичек. Легкое движение пальцев, и две половинки полетели на пол. Следующая спичка, еще одна, еще...

Борьба была красивой, беспощадной. Правила – никаких правил. Может, поэтому он потерпел поражение? Да, конечно. Потому что правилом без правил пользовался не только он, но и его противник. И если начинать анализ с самого начала, то Марковцев выиграл там, в конторе по найму, только не догадывался об этом.

Двадцать минут назад Юрий Семенович ответил на телефонный звонок. Сообщение Салогубова ничуть не удивило генерала, словно он заранее знал исход неравного поединка с Марком, злоба на которого внезапно перестала переполнять кровеносные сосуды.

Перестрелка в центре столицы не очень обеспокоила Латынина, ее легко списать на гастролеров из Украины, с которыми разобрались местные авторитеты. У начальника УРПО был самый большой список в стране, позволявший варьировать в этом направлении. Можно не впутывать местных братков, а взять, к примеру, такую же гастролирующую в Москве банду из Казани. Разумеется, списать на них труп преданного душой и телом, а через пару дней – только телом и только земле – капитана Никольского.

Пока же подробности очередного провала Латынина не интересовали. Просто любопытно было взглянуть на опытного чекиста Салогубова, послушать его с минуту и прервать на полуслове: “А ну-ка, пошел вон отсюда”. Сказать усталым голосом и с теми же интонациями, что услышала здесь же, в гостиной его дома, госпожа Савицкая.

Вот уж кто плохо кончит, переметнулись на новый объект мысли генерала. Почти угадывая ее будущее, Латынин представил себе недавнюю гостью возле чугунных ворот особняка в Сен-Дени, на которых висит табличка: “Продается с аукциона”. Может, ей в голову придет сумасшедшая мысль: на аукцион выставлены чугунные ворота. Что ни говори, лот хороший, за него могут отвалить кучу денег.

Она тронет цепь, пудовый, до неприличия огромный замок, затравленно оглянется и, не достучавшись в двери собственного дома, на глазах уходившего с молотка, выругается: “Достукался, старый идиот!”

Она побежит прочь от проклятого дома. И, словно проверяя себя, бросит водителю первого попавшегося такси: “Отель “Риц”. Расплатится последними наличными, оставит немного для гарсона, который примет от нее шубку. Официант бара “Хемингуэй” выполнит заказ и извинится, вернувшись с кредитной карточкой постоянной клиентки: “Пардон муа, мадемуазель, но на вашем счету ничего нет”. А когда перед ней вырастет элегантный мсье возраста Бориса Кесарева, она снимет с пальца перстень с бриллиантом. После коротких объяснений администратор кивнет: “Я посмотрю, что смогу сделать для вас”. В туалете Элеонора оглядит свое порозовевшее лицо в зеркале, проведет по нему рукой и найдет, что серьги без перстня смотрятся нелепо...” А через неделю ее снова приютит улица с чарующим названием – Пляс де ля Мадлейн.

Еще одна сломанная спичка полетела на пол. И еще одна, последняя.

Пост охраны находился на съезде с Таманской улицы на линию Хорошевского Серебряного бора. Щедрин сбросил скорость, дав постовым прочитать номер на машине, затем остановился. Охранник подошел к машине и взял из рук Салогубова, сидящего на переднем сиденье, удостоверение. Ознакомившись, вернул и разрешил ехать дальше. В таком же неторопливом темпе Алексей довел “Ауди” до “терема” генерала.

– Выходи. – Марковцев вышел из машины первым и контролировал каждое движение капитана. Поднялся вслед за ним на крыльцо и встал сбоку. – Звони.

Латынин был одет в белую рубашку, широкие брюки и теплые тапочки. С первого взгляда Марк определил в нем не спортсмена, а физкультурника. Такие выглядят мощно, могут согнуть подкову, но что толку от этого, если не можешь держать удар? Позорно, когда груда накачанных мышц летит на пол от одного удара левой в челюсть.

Дорога до дома генерала была неблизкой, и Щедрин успел рассказать Марку и о своей ошибке, которая привела к трагическим последствиям, и о решительных действиях Николая Гришина.

Сергей отчетливо представил себе вымотанного на нет полковника, ценой собственной жизни предотвращающего не одну трагедию. Страшно, тяжело думать об этом. И ничуть не становилось легче от жалкого вида Латынина, потирающего вспухшую скулу.

Он был жалок, но мысли его не соответствовали виду и настроению. Генерал думал о паре впечатляющих сединой и опытом выходцев из 9-го управления КГБ. За несколько лет работы на Латынина те превратились в цепных псов, но не потеряли при этом врожденного интеллекта. Для них главное лакомство – вовремя брошенная кость, а до “пищи богов” им не было дела. Однако и они бились над проблемой: “Раб мечтает не о свободе, а о своих рабах”. Подобие раба они могли увидеть в присевшем на стул бывшем подполковнике ГРУ и показать ему, как любить свободу.

Примерно час назад они получили задание отвезти жену с сыном в город и с минуты на минуту должны были вернуться.

Не все еще потеряно, и Марк, убравший пистолет, не так страшен.

Латынин буквально чувствовал дыхание “старейшин” за спиной Марковцева. Который, судя по его виду, прокручивает в голове текст обвинительного заключения. Не зная Марка, он полагал, что тот опустится до дешевых комментариев к своим действиям.

Только Сергей, поглядывая на генерала, видел рядом с ним Николая, проработавшего под началом этой гниды несколько лет. Одного из немногих в ФСБ, кто не продал свою совесть. Он думал о том, что, кроме судьбы, есть и справедливость. Латынин, роя яму Марковцеву, фактически готовил могилу для себя.

– Где кассеты? – наконец нарушил молчание Сергей. – Не надо, я все равно не поверю, что их нет в этом доме. Не молчи, генерал, я все равно найду их, даже если на это у меня уйдет вся жизнь. Ну?

– Там, – генерал мотнул головой в сторону. – В платяном шкафу на нижней полке.

Сергей вставил одну кассету в деку магнитофона и включил телевизор. Он увидел Николая. Уже тогда, в 1996 году, с нервным лицом. Но его еще не тронули те черты, которые навсегда запечатлелись в глазах Сергея. И он, глядя на Николая по телевизору, все же хотел оставить в памяти последний облик полковника ФСБ: вымученного в борьбе с беспределом и до срока поседевшего.

Кассеты можно было хранить лишь как память о друге, но нельзя использовать против ФСБ. Лубянка сделает то, чего требует простая логика: повесит все преступления на покойного полковника Гришина, передающего деньги за свободу милиционера Дроновского.

Любая из этих кассет могла принести Сергею Марковцеву целое состояние: Борис Кесарев, не задумываясь, заплатил бы за нее любую сумму. На пленке запечатлена – ни больше ни меньше – его свобода и возможность перейти в контрнаступление. И ему плевать, в чьем она обличье – честного офицера или продажного.

А Латынин морщился от боли все сильнее и сильнее. Он трогал свой подбородок так, словно смотрелся в зеркало. Глядя на этого лицедея, Марк усмехнулся. И вдруг услышал резкий ответ:

– Чего ты усмехаешься, педераст?

Наверное, Латынин этим словом и поднимал боевой дух своих охранников, положенных ему согласно занимаемой должности начальника управления. Они появились за спиной Марка неслышно, как тени, пользуясь тем, что Сергей ушел в свои мысли, сосредоточившись на экране телевизора. Бревенчатые стены поглотили и звук подъехавшего автомобиля, и удар в висок, который получил журналист, стоя в прихожей над телом капитана Салогубова.

Оба были в отличной физической форме, могли дать фору любому инструктору по рукопашному бою. Они взялись за Марковцева действительно как за педераста, осквернившего их естественную ориентацию одним лишь своим присутствием. Один рывком приподнял его, схватив поперек груди. Другой – амбал за сто килограммов, одетый в мятый пиджак, бритый наголо, с устрашающими складками на затылке – припал на полусогнутые ноги, коротко замахнулся и ударил подполковника в живот. Вроде бы безболезненное место, однако он бил с умом, натренированно, и Марку показалось, что его мочевой пузырь лопнул, распространяя по всему телу страшную боль.

Вышибала знал силу своего удара и кивком головы спросил у босса: “Хватит?”

Это он знал о силе, о боли, которая взорвалась в утробе жертвы, а Латынину показалось этого мало. Очень мало. Что такое один удар? Наверное, он и не знал, что его “шкафы” одним ударом могут отправить на тот свет быка, не то что человека.

– Еще, – кивнул он, решив отыграться.

Сергей сумел разобраться в природе этого сукиного сына, такие любят поиздеваться над слабым, унизить беззащитного, не пройдут мимо бродячей собаки, чтобы не пнуть ее, насладиться ее жалобным повизгиванием.

А Марк не скулил, он в голос выл от боли, проклиная садиста, который давал ему дышать полной грудью. Ведь если бы его ударили в солнечное сплетение, самое уязвимое место, он бы задохнулся, чем ослабил бы боль, а тут гонял кислород с удвоенной энергией и прибавлял мучений.

Нестерпимая боль при ясной, незамутненной голове – что может быть хуже?

“Тварь!.. – тяжело дышал Марковцев. – Баклан по жизни”.

Может, ему показалось, но у амбала, который бил его, в глазах просквозило что-то отдаленно похожее на сожаление. Для него это что-то было проявлением самого доброго, наверное, на что он был способен.

Латынин кивал еще два раза. Потом отошел к своему любимому месту у печки.

– Да... Юрий... Семенович... – в три приема выговорил Марк, продолжая находиться в объятиях вышибалы. – Тебе за каждого охранника... положено по десятке... строгого режима. Судить тебя надо было давно, по твоему окружению. Но ты хорошо устроился, живешь в стране слепых. Никто не замечает твоего роскошного дома, зверей, которыми ты окружил себя.

Сергей, почувствовав соль во рту, сплюнул на ковер и покачал головой, увидев кровь.

Латынин присел на валик кресла. В руках кочерга. Ее он, возможно, использует не по прямому назначению. Хотя почему не по прямому? Она словно выкована для таких недоносков, как Марковцев. Он и сейчас смотрится смелым, сильным, несломленным, чем продолжает наводить не страх, конечно, но легкий трепет.

“Личность?” – сам себя спросил Латынин. И не ответил. Приказал охраннику:

– Что-то он разговорился.

Амбал шагнул к Марку в тот момент, когда Сергей, чувствуя на спине ритмичное сердцебиение второго охранника, резко согнул ногу в колене, ударяя того в пах. И тут же провел очередной удар затылком в лицо. Он не сомневался, что даже после двух очень болезненных ударов вышибала останется стоять, как скала, потому тотчас же, опираясь на него, двинул ногами подступившего вплотную амбала.

И еще одно резкое движение головой, после которого Марк, высвободив правую руку, обвил ею шею охранника, впился зубами в его щеку и вместе с ним, ускоряя темп, пробежал до печки. Хороший прием, охранник даже не сопротивлялся, он сам бежал за страшной болью в прокушенной щеке, как глупый осел бежит за привязанной впереди него морковкой. Мощнейший удар головой в край кирпичной кладки, и “старейшина” с раскроенной черепной коробкой обмяк окончательно. Но Сергей, шагнув ему за спину, опускался вместе с ним, избегая получить пулю от второго, вставшего на ноги. Опускался и высвобождал пистолет из наплечной кобуры охранника. Выстрел. Еще один.

Лишь с третьего раза ему удалось остановить живучего амбала.

Сильный, хорошо сложенный, с кочергой в руке Латынин все же выглядел смешно перед бывшим комбригом спецназа, который в течение коротких секунд показал ему технику рукопашного боя. Сейчас Марк действительно походил на боксера-профессионала после одиннадцатого раунда: усталый, с болезненной маской на лице... получивший указание кончить противника в последнем, двенадцатом раунде.

Кочерга – это, конечно, несерьезно. Вот “Иж” – модификация “люкс”, приклад “Монте-Карло”, деревянная “револьверная” рукоятка, – висевший на стене – совсем другое дело. Но до него не успеешь добежать – пуля догонит.

И Латынин, совершив одну глупость, продолжил череду ошибок, крутанув в руках для устрашения кованую кочергу.

– Убью, – не совсем уверенно и не очень громко выкрикнул он. И мог бы загибать пальцы, считая и ошибки, и секунды, отпущенные ему подполковником. Который подходил все ближе и ближе.

– Убью!

Нервы генерала не выдержали, и он ринулся в атаку, широко замахнувшись кочергой, как клюшкой для гольфа.

Сергей молниеносно развернулся вдоль линии этого бесшабашного наскока, поймал пробегающего мимо генерала за руку, развернулся на сто восемьдесят градусов и рванул противника на себя, отпуская руку и подставляя локоть под дернувшуюся к нему голову генерала.

Получив удар на противоходе, Латынин остановился как вкопанный и словно раздумывал, стоять ему или падать.

Сергей взял из безвольных рук генерала холодное оружие и отбросил его к печке. Чуть присев, он вернул Латынину очень болезненный удар, которым по приказу хозяина дома потчевал гостя бритый вышибала.

– Больно? – Марк без особых, казалось, усилий поднял Латынина и швырнул его на стену. Не спеша приблизившись, снова поставил его на ноги и еще раз проверил на прочность живот противника. – Ну как, Юрий Семенович, самочувствие?

Марк напоследок продемонстрировал Латынину прием, который в просторечии называется плюшками рождественской выпечки: синхронный удар по ушам открытыми ладонями.

– Вот и все, господин генерал. – Марк снова взял в руки оружие.

Латынин не мог слышать его, даже собственный крик заглушала адская боль. Она в клочья рвала внутренности и разрывала голову. И наконец разорвала окончательно. Он стоял на коленях и сжимал виски руками, когда пуля из “макарова” вошла ему точно в середину головы...

Сергей удивился живучести одного из охранников, пускающего изо рта кровавые пузыри. Это он бил его, в его глазах промелькнуло сожаление. Все же проявил человеческие чувства, пожалел его Марковцев и выстрелил амбалу в голову.

Перед съездом на Таманскую Щедрин сбавил скорость и переключился сначала на ближний свет, а когда на дороге появился постовой, оставил лишь габаритные огни. У милиционеров на этом посту хорошая память, и они всегда придерживаются инструкций: получили приказ пропустить машину в одну сторону, так же беспрепятственно должны выпустить транспорт из привилегированной зоны.

Скорость двадцать в час. “Ауди” еле плетется. Щедрин готов притопить педаль газа, если постовой прикажет остановиться.

Нет. Все. Пропустил. Алексей с облегчением выдохнул и включил указатель поворота.

– Куда ехать, Сергей? – спросил он.

– Куда? – переспросил Марковцев. – Не знаю. Подальше, Леша. Просто вези меня подальше.

Но вскоре попросил Щедрина остановить машину. В багажнике нашлась пластиковая бутылка с маслом. Облив видеокассеты, Марковцев поднес к ним спичку и стоял до тех пор, пока они не выгорели дотла.

Эпилог

Казнить нельзя помиловать

“Делегация Федеральной службы безопасности РФ во главе с первым заместителем директора ФСБ Владимиром Проничевым 4 марта посетила Тбилиси. Целью однодневного визита было обсуждение подготовки к проведению в Грузии в мае текущего года совещания руководителей спецслужб стран СНГ, а также рассмотрение перспектив дальнейшего сотрудничества с грузинским Министерством госбезопасности, в частности по розыску международных террористов”. (...)

“Секретарем Совета безопасности Грузии станет Тедо Джапаридзе, грузинский посол в США, Канаде и Мексике. Эдуард Шеварднадзе уже принял решение о его назначении, хотя соответствующий указ еще не подписан. (...) Прежний секретарь Совбеза Нугзар Саджая 25 февраля покончил жизнь самоубийством”.

* * *

4 марта, понедельник, семь недель спустя

Марковцева везли на многофункциональном бронированном “Бонесчи”. В просторном салоне свободно могли разместиться двенадцать-шестнадцать человек. Сейчас в спецмашине находилось пятеро: четыре вооруженных бойца спецназа и Сергей. Смотровые отверстия располагались высоко, за толстыми – порядка сорока миллиметров – стеклами брезжил рассвет; Марка разбудили среди ночи, дали чашку крепкого кофе, сигарету, позже принесли пару бутербродов, но Марковцев отказался от раннего завтрака.

На крутом повороте машина накренилась, баул с вещами Сергея, упав с сиденья, откатился к пустующей стойке для оружия. Спецназовец нагнулся, поднял вещмешок и поместил его на соседнем сиденье. На ухабе броневик снова тряхнуло, и голова Марка резко наклонилась. А боец, видимо, приняв этот невольный жест за знак благодарности, кивнул. Марковцев улыбнулся в ответ.

Так или иначе, думая о своей судьбе, он отмечал достоинства бронированной машины: под оконцами и в задней двери – амбразуры, оружейная стойка, ящики для оборудования, фильтры, поглощающие слезоточивый газ. Такие броневики, приспособленные под инкассаторские машины, можно увидеть и в городе.

А пока “Бонесчи” наматывал на спидометр загородную дорогу. Уже около получаса за окнами мелькают зеленые верхушки сосен и елей, корявые, неоперившиеся ветки берез и кленов. Еще пара недель, и сосны вспыхнут бесчисленными ярко-зелеными свечами молодых побегов. Жизнь, которую можно запить березовым соком; чего еще надо человеку для полного счастья? Совсем недавно Марк думал по-другому: счастье – это покой и деньги. А когда ни того ни другого у него не стало, поменял свои взгляды. Он приобретал нечто другое, состояние, вкус которого давно забыл и не чаял когда-нибудь снова обрести его.

Сергей отпустил усы. Привыкая к ним, он часто приглаживал их пальцами. На висках прибавилось седины. Прежним остался лишь его мрачновато-жесткий взгляд и усталый блеск глаз.

Еще он думал о том, как же тяжело ему будет первое время.

Боец, словно приставленный реагировать на каждый жест подопечного, протянул пачку сигарет. Сергей прикурил и разогнал дым рукой.

Какое-то время машина неслась по пустынной местности, затем снова за окнами встала стена густого леса. Один поворот, другой, прямая дорога, снова повороты, и так около часа. Наконец “Бонесчи” замедлил ход, остановился, сдал назад. Приехали. За открывшейся задней дверцей показался высокий забор с “егозой” и карнизом из колючей проволоки, металлические ворота, каменное строение контрольно-пропускного пункта.

Марк вышел, прихватив баул, прищурился на утреннее солнце, глянул заслезившимися глазами на солдата в камуфлированных брюках и бушлате цвета хаки, прохаживающегося по ту сторону ворот.

Из КПП появился, по-видимому, офицер – в камуфляже без знаков различия, лет двадцати трех – четырех. Приняв от старшего наряда бумаги, ознакомился с ними. Его явный интерес к вновь прибывшему проявился своеобразно: лейтенант избегал глядеть на Марковцева, и все свое внимание он сосредоточил на спецназовцах: приглашал на КПП попить чаю, угощал дешевыми сигаретами.

После всех неудачных попыток он поманил Марковцева за собой. Спецы прошли следом. Когда Сергей оказался по ту сторону пугающего своей величиной турникета со стопором изнутри комнаты, оглянулся. Парень, проявлявший к нему внимание во время пути, махнул рукой: “Удачи”.

Лейтенант не называл Сергея ни на “ты”, ни на “вы”, просто говорил: туг у нас столовая, тут баня, а вон там – футбольное поле. Оказалось, прошлой зимой обитатели закрытой зоны гоняли мячик, а в эту зиму – играли в водное поло. Офицер заглянул в глаза Марка: дошла ли до него шутка. Вроде бы дошла. А может, нет. Просто болит зуб у человека, вот он и скривился.

Пока Сергей мылся в бане, лейтенант принес одежду – совершенно новый комплект, и большое банное полотенце. И покуривал, поджидая нового обитателя.

О нем он знал немного, поговаривали, что бывший подполковник спецназа. Все документы на него лейтенант передал в штаб. Куда и должен был отвести его после помывки.

Невысокий, крепкого телосложения майор поднялся со своего места и за руку поздоровался с Сергеем.

– Слышал, слышал о тебе, Марковцев. К завтраку ты опоздал, а вот на развод успеешь как раз. Так что рассиживаться не будем.

– Много у вас таких, как я? – поинтересовался Марк, в ногу вышагивая рядом с командиром.

– Порядка пяти процентов. Личный состав – три роты, одна учебная <Формирование по типу первых отдельных рот специального назначения (ОРСпН), когда каждая рота делится на три боевых подразделения, в том числе – одно учебное, и взвод спецрадиосвязи>. Неполный батальон, одним словом. Сразу начинай привыкать к командировкам, почти все короткие – не больше недели, но частые.

– Чечня?

– Весь Северный Кавказ. Заброска, операция и снова на базу. Жизнь не сахар, но все лучше, чем на зоне, правда?

Марковцев находился в закрытом центре антитеррора, который курировали начальник ГРУ генерал-полковник Ленц и его первый заместитель. Правительство страны подготовило секретный указ, который был подписан внутри кремлевских стен. И кто знает, не оттуда ли почерпнул Николай Гришин складные термины для липового указа ООН. Во всяком случае, некоторые из них давно нашли применение, а для подполковника Марковцева стали освобождающими, дали путь туда, где Марк и не чаял оказаться – среди солдат и офицеров, в той жизни, которая ему часто снилась:

“Использование (привлечение), а в случае необходимости – освобождение из мест лишения свободы специалистов по борьбе с терроризмом, исходя из соображений их искреннего и доказательного участия, с наделением их иммунитетом от уголовного преследования, когда они по оперативной необходимости внедряются в террористические группировки и вынуждены участвовать в их деятельности; или участвовать в проведении подобных острых оперативных мероприятий”.

“Лучше всего дорогу к стаду знают волки”.

Их, “волков”, в этом центре пять процентов, – сказал майор. Каждый двадцатый – легионер.

На плацу, приняв доклад от начальника штаба и отдав команду “вольно”. Командир батальона сделал шаг назад, встав на одной линии с Марковцевым – знак уважения и равенства.

А Сергей, не веря глазам, смотрел на первую шеренгу первого взвода третьей учебной роты. Незаметно от комбата ему посылал недвусмысленные жесты один из бойцов: “Я здесь, видишь?”

Вот уж действительно настырный морпех. Теперь Марк вправе был предположить невероятное, что Стеблина принял сам начальник ГРУ. Хотя бы для того, чтобы раз и навсегда избавиться от назойливого “каспийца”. Единственного из “звена негодяев”, кто принимал участие в диверсионном акте не за деньги. “Он мне историю про пленного майора спецназа рассказал”, – припомнились слова покойного полковника Гришина. А теперь пехотинец знает историю про погибшего полковника ФСБ.

Все правильно. Однако эту “дурь” из головы морпеха придется выбить.

Марковцев также незаметно покачал головой, отвечая Пехоте: “Не повезло тебе, братишка. На тебя я обращу особое внимание”.

– Командиры рот и взводов ко мне! – раздался голос майора. Когда офицеры приблизились, комбат представил им нового товарища: – Сергей Марковцев, бывший инструктор по тактико-боевой подготовке, в прошлой жизни – командир батальона особого назначения ГРУ. Все, Сергей Максимович, вставай в строй.

– Батальон... р-равняйсь!.. Смир-рно! – раскатил комбат букву “р”, как Понтий Пилат, выкрикнувший в толпу имя помилованного преступника.

Content

Михаил Нестеров
Легионеры
(Марковцев #4)

Пролог Капкан

1

2

Часть I Время совершать ошибки

Глава 1 За месяц до основных событий

3

4

Глава 2 “Каждый день как на войне”

5

6

7

Глава 3 “Между ангелом и бесом”

8

9

Глава 4 “Рога и копыта”

10

Глава 5 Беглецы

11

12

13

Глава 6 “Пятый элемент”

14

15

Глава 7 Последний в списке

16

17

18

19

Глава 8 Честь и совесть

20

Глава 9 “Кесарево сечение”

21

22

23

24

Глава 10 Санитары леса

25

26

Глава 11 Спрут

27

28

Глава 12 “За стеклом”

29

30

31

32

Часть II Время исправлять ошибки

Глава 13 “Дикие гуси”

33

34

35

Глава 14 За того парня

36

37

38

39

40

41

Глава 15 В канун нового года

42

43

44

Часть III Время возвращать долги

Глава 16 Захват

45

46

47

Глава 17 Последнее слово офицера

48

49

50

Глава 18 “Зона отчуждения”

51

52

53

54

55

56

Глава 19 Из сердца вон

57

58

Глава 20 Секретная дисциплина

59

60

61

62

63

Глава 21 Сборная Украины

64

65

66

Глава 23 Параллакс

67

68

69

Эпилог Казнить нельзя помиловать