Юрий Никитин.

Откровение.

* ЧАСТЬ ПЕРВАЯ *

Глава 1

В ближайшем лесу спешно рубили деревья. Пахло свежей зеленью и древесным соком. Из деревень гнали скот, на широких телегах везли разделанные туши. Во дворе королевского замка всю ночь перестукивались топоры, ветерок гонял ажурные кольца сосновой стружки. При свете костров плотники сбивали просторный помост для знатных рыцарей. Из подвалов королевского замка загодя выкатывали бочки самого старого и дорогого вина. Доблестный рыцарь сэр Томас Мальтон торопился отпраздновать свадьбу.

Два дня тому на военном сходе рыцари провозгласили его королем. И хотя самые старые и опытные предлагали сперва провести церемонию коронации, а уж потом жениться, но Томас был непреклонен.

Его невеста, гордая и сильная женщина из северных земель, которая прошла с ним дальний и опасный путь, уже освоилась в странном для нее королевстве, распоряжалась дворцовой челядью, как собственными слугами. А рыцари научились произносить ее имя полностью, уважительно трактуя его смысл.

Гости на свадьбу молодого короля, пусть еще не коронованного, начали съезжаться на третий день после его победы над демонами Стоунхенджа. Крижана, бывшая невеста, после недолгих колебаний все же на свадьбу не осталась, к великому облегчению Томаса. С нею отбыла почетная охрана наемных воинов под началом старого рыцаря МакОгона.

Отец и дядя Эдвин не спали ночами, ошалелые, счастливые, готовили и свадьбу, и будущую коронацию, и тревожились о землях, что теперь попадали под руку последнего из рода Мальтонов, который не только вернулся живым, но и сумел добыть на развалинах горящего Иерусалима святыню христианства — Грааль, привезти в Британию...

Венчание готовил старый рыцарь Макдональд, большой знаток геральдики, обычаев королевских дворов, главный распорядитель на больших охотах. Суровый и неутомимый даже в свои годы, он мог сутками не слезать с седла, рубиться в первых рядах, на пирах пил и ел за троих, а если чего и избегал, то разве что соленых огурцов, потому что голова в бочонок не пролезала, а если и пролезала, то очень щипало глаза. Сейчас он остановил молодых воинов, оруженосцев, наставлял строго, но по-отечески:

— Меч при церемонии ставьте на колено правой руки... Пальцы согните в локте, на лице должен быть восторг и обожание, перед вами король... Эй, оруженосец, не делай умное лицо, ты все-таки в будущем отважный рыцарь! И вы двое, чего спите, стоя на ходу?.. Грудь вперед, не сутулиться! В вашем возрасте я себе уже сапогами ноги до задницы стер, а вы со ступеньки на ступеньку тащитесь как три дня... Вспомните о будущем! А сейчас что вас больше занимает, что говорю вам я, Макдональд из клана Макдональдов, или тот дохлый голубь, что летает над двором?.. Вот так, плечи шире... Теперь видно, что молодцы. С такими мальчиками, будущими рыцарями, наши прекрасные дамы могут спать спокойно.

А на другом конце коридора дядя Эдвин торопливо наставлял челядь:

— Ладно, не надо мыть полы ежедневно, но хотя бы каждый день надо!.. Это ж не свинарник, теперь это родовой замок короля... Кто сказал, что гусей подавать на стол потом, когда поедят свиней? Гусь свинье не помеха. Эй, кто там ходит с красным носом, как огурец? Напиваетесь и ползаете вокруг себя на четвереньках, будто свадьба уже в разгаре!..

К полудню начали съезжаться гости. Слуги разбирали коней, гостей вели в комнаты, где те могли стряхнуть пыль и даже умыться.

Старый Макдональд предложил Томасу облачиться в королевские доспехи: покрытые золотом, с роскошными рисунками, украшенные лучшими мастерами Британии. Томас метнул на раззолоченные доспехи взгляд, полный неимоверного презрения:

— Это?.. Тонкие листки металла, которые проткну пальцем?

— Это парадные доспехи, — объяснил Макдональд значительно. — В них не воюют, а изволят являться простому народу. Дураки падки на все блестящее. Потому таким доспехам у нас цены нет! У меня вон как сияют? Да и пировать в парадных легче...

Томас непреклонно покачал головой:

— Я в своих тяжелых латах могу бежать за конем, прыгать через копье и накрытый стол. Я не опозорю себя этой дрянью. К тому же, хоть король не был ребенком, на меня это не налезет.

Макдональд смерил молодого рыцаря уважительным взором. Последний из рода Мальтонов удался ростом, шириной плеч, руки длинные, как весла, и толстые, как бревна. Грудь выглядит так, словно уже одел доспехи под вязаную рыцарскую рубашку. Лицо дерзкое, в глазах огонь, сила и нетерпение в каждом слове и жесте. Если бы такие остались в Британии, они разнесли бы ее в щепки. К счастью, мудрые головы, спасая покой страны, придумали крестовый поход в дальние страны, где почти все герои и сложили головы...

— Как скажете, мой король, — сказал он, впервые называя Томаса королем, хотя коронация была назначена через неделю, когда прибудут епископы и посланцы от соседних королевств. — Но король может венчаться и вовсе без доспехов.

Томас буркнул с неудовольствием:

— Без доспехов я как голый. Мы там, в песках Сарацинии, в доспехах и спали... иначе бы не выжили. Ладно, что-нибудь придумаем.

К вечеру перед гостями распахнулись двери главного королевского зала, больше похожие на ворота. Огромное помещение блистало, Томас велел повесить все оружие королевской коллекции на стены, а из ближайшего монастыря привезли две телеги толстых, как годовалые поросята, свечей. Сейчас горели ярко и весело, отражаясь на блестящих клинках, широких лезвиях мечей, топоров, на поножах, дорогих шлемах, на позолоченных и посеребренных панцирях.

Сверху, где обычно располагались арбалетчики, торжествующе грянули трубы. Гости входили, переглядываясь многозначительно, этот Томас Мальтон торопится жениться больше, чем заполучить корону из рук властителей церкви.

Макдональд, помолодевший от осознания какой важной церемонией руководит, орлиным взором поглядывал, как зал заполняется, оставляя свободным середину, как знатные рыцари и просто знатные люди располагаются у стен сообразно их рангу, родословным и размерам угодий.

Пара оруженосцев носилась по залу, выполняя его распоряжения, с середины зала гостей потеснили, место для короля, а когда трубы звонко и торжественно протрубили трижды, Макдональд медленно и неспешно вышел вперед. Все взоры были на нем, голоса утихли, только в задних рядах шикали друг на друга.

Макдональд оглянулся на Томаса, тот в нетерпении бьет землю сапогом как конь копытом, глаза дикие, вот-вот все испортит, и Макдональд поспешно вскинул руку:

— Дорогие гости!.. Сейчас...

Под ногами, в глубинах земли, негромко предостерегающе заворчало. Пол слегка дрогнул, ворчание стал громче, донесся треск, словно некто незримый пробирался наверх, ломая слежавшиеся пласты земли. Разговоры стали умолкать, гости встревожено посматривали на Томаса. Томас растянул губы в успокаивающей усмешке.

Макдональд снова набрал в грудь воздуха, сказал громче:

— Дорогие...

Гул стал громче. С потолка посыпалась труха, тяжелые каменные плиты в самом центре зала вздыбило, будто из-под земли в них ударило тараном. Из щелей вырвались струйки черного дыма. К аромату ладана примешался запах гари, серы и горящей смолы. Гости в страхе бросились под защиту стен. Женщины визжали пронзительно и некрасиво.

За струйками дыма с шипением выстрелило оранжевыми искрами. Пол ногами дрогнуло снова. Плиты тяжело рухнули, в середине развороченного зала открылся страшный дымящийся зев, взвился столб черного дыма. В дыму из красно-черного ада как на ладони подняло человека в обгорелых доспехах.

Томас ощутил, как гадливая тошнота подступила к горлу. Лицо выходца из ада было в струпьях засохшей крови и волдырях от ожогов. Шлем разрублен, а с ним и голова. Страшный багровый шрам прошел через все лицо, шею, а заканчивался на середине груди. Обе половинки лица были сложены небрежно, правая на палец выше. Крики ужаса и отвращения стали громче.

— Гудвин! — услышал Томас чей-то крик.

Томас задержал дыхание. Кровь бросилась в голову. Несмотря на страх, он ощутил и дикую ярость. Неделю тому этот молодой наглец оскорбил его в присутствии множества рыцарей. За что и получил такой удар мечом, что только силы ада смогли слепить его из двух половинок!

Он ощутил множество взглядов, все-таки уже назван королем, до коронации — один шаг, и, собрав волю в кулак, вопросил грозно и с придыханием:

— Разве я приглашал... оттуда?

Из обугленного рта Гудвина, в запекшейся крови, в язвах, вырвались хрипы. Он пытался заговорить, но криво сросшийся рот дергался в судорогах. Наконец остатки нижней губы лопнули, брызнула ядовито желтая кровь, тут же почернела и взвилась иссиня-черным дымком. На мраморных плитах появились мелкие язвочки.

С нечеловеческим усилием он прохрипел:

— Я... за своим...

В мертвой тишине Томас спросил неистово:

— За своим? Я тебе что-то должен помимо еще одного достойного удара?.. А то и двух? Эй, подать мой острый меч и моего коня!.. Э-э, коня не надо, а меч неси, да побыстрее, пока это пугало не удрало. А ты, святой отец, чего пятишься как небольшая красная рыба? Брызни пока что святой водой! Да не скупись, это не вино.

Священник, дрожа как осиновый лист, воздел кверху крест и толстую книгу:

— Изыди!.. Изыди, именем Девы Марии...

Голос его прозвучал как блеянье заблудившегося ягненка в ночном лесу. Исчадие ада вперило в него грозные очи. Багровый огонь в них разгорелся, словно угли костра на ветру, стал пурпурным, как зарево пожара:

— Что бяшешь?..

— Тебе, — пролепетал священник, — нет власти над чистыми душами...

— Здесь нет... чистых, — ответил обгорелый рыцарь. Он тужился, страшно гримасничал, в зале слышались частые шлепки, будто кипы белья равномерно бросали на каменный пол: жены рыцарей падали без памяти, а мужья с готовностью подхватывали и уносили на свежий воздух. — Вы из трюма... А я пришел... за своим...

В дверях слышались крики. Как грецкие орехи трещали рыцарские панцири. Гости выскакивали, топтали друг друга. Томас вскрикнул с нарастающей яростью:

— Сам ты скот из Ноева трюма! Кто тебе обещал?

— Ты, — ответил выходец из ада.

— Я?.. — изумился Томас. — Что я обещал?

Обгорелый вытянул руку с указующим перстом. Рыцари расступились. В глубине зала стояла Ярослава в подвенечном платье. Она была как никогда прекрасна в белом, женственная и чистая, ее розовый рот приоткрылся в изумлении и испуге.

Томас набрал в грудь воздуха для страшного вскрика, после которого выходец оттуда наверняка рассыплется, а рыцари почувствуют узду... но что-то заставило умолкнуть. Во взглядах рыцарей прочел нечто, что послало по спине неприятный холодок. Этот болван тогда спьяну или сдуру крикнул при всех рыцарях, что отдает свой голос за Томаса, если тот отдаст ему Яру. Томас тогда ответил «Да» и тут же разрубил наглеца от кончика шлема до середины груди. Тогда все восторгались таким мощным ударом, такими рубят вепрей на охоте, а сейчас смотрят... осуждающе?

— Отдать тебе свою невесту? — крикнул Томас. — Скорее в аду снег пойдет!

— Разве твое слово стоит дешевле одежды раба? — проскрипел Гудвин. — И такого человека хотят в короли?

В зале осталось не больше двух дюжин рыцарей. Эти обнажили оружие, смотрели сурово и с достоинством, Выходец из ада не поколебал их верности сюзерену, который еще до свадьбы велел отворить подвалы с вином для знатных и благородных. За их спинами шуршали платьями две-три бесстрашные до глупости женщины. И рыцари, и женщины ожидающе смотрели на Томаса. Тот вскипел:

— Что смотрите? Как будто это обгорелое говорит... говорит... я даже и не знаю, что такое для вас важное!

Старый Макдональд сказал с усилием:

— Сэр Томас... Мы назвали тебя королем. Уже созывают епископов для твоей коронации. Но ежели для рыцаря любое обещание свято, то для короля — вдвойне.

Томас вскрикнул в изумлении и страхе:

— Какое обещание? Вы с ума сошли! Этому... этому разрубленному и осмаленому в аду кабану... да где там кабану — гнусному подсвинку?

Рыцари отводили взоры. Макдональд развел руками, голос старого рыцаря, был полон достоинства и печали:

— Ты — король. Мы готовимся присягнуть тебе в верности. Но и ты присягнешь нам! Ты принесешь присягу защищать, вершить суд праведный и скорый, быть верным слову, блюсти заветы рыцарства и чести... А этот обгорелый, как ты его назвал, он все еще рыцарь.

Томас сцепил зубы. Да, он однажды даже лесному черту всю ночь пояс шил, потому что на вопрос за спиной: «Кому шьешь»?, брякнул сдуру «Черту»! и вынужден был держать рыцарское слово, но одно дело отдать пояс, другое — любимую женщину!

Он в отчаянии огляделся. Калики нет, пьянствует с челядью. Хотя понятно, что посоветует: да пошли, мол, этого смаленого в то место, где черное солнце светит, только и всего! Какое еще слово? Да еще перед мертвяками? Побывал бы в рыцарской шкуре... Хуже того — в королевской.

— Я обещал, — проговорил он с трудом, — хоть и несколько опрометчиво... рыцарю, но за обещанным явилась какая-то осмаленная свинья из преисподней. Пусть рыцарь и приходит, тогда и поговорим.

Он перевел дух, огляделся. Все сгрудились у стен, женщины прятались за спины могучих рыцарей. Гудвин, черный, как ночь, проскрежетал страшно:

— Разве... меня... кто лишал... рыцарского звания?

Томас отпарировал:

— Сейчас соберем совет и лишим! Только и всего.

— Не... сможешь, — ответил Гудвин. — Я... я... рыцарь.

Щека лопнула, мясо вывернулось багровыми краями, но кровь потекла черная, как смола, а запах горелого мяса стал густым и едким. Женщины вскрикивали, выглядывали из-за спин мужчин. Макдональд кашлянул, покосился на благородного Эдвина. Дядя Томаса стоял бледный, губы вздрагивали. Он ощутил на себе взгляды, в лице было отчаяние, страстное желание помочь племяннику, но лишь вздохнул и сказал хрипло:

— Даи...De mortues aut bene, aut nihil...

А Макдональд, приободренный поддержкой ученого рыцаря, добавил с неловкостью:

— Да и не просто мертвый, умереть можно и от обжорства, а убитый. Благородным мечом, а не мельничным жерновом простолюдина, как стряслось с... запамятовал имя, помню только кличку... гм...

Он умолк, Томасу показалось, что толстая дубленая кожа старого рыцаря чуть изменила цвет, словно бы престарелого боевого рака окунули в кипяток, но кличку назвать вслух не решился, Гудвин же развернулся в сторону сгрудившихся мужчин:

— Я вынужден... обратиться к... рыцарству...

Он скрежетал, пытался выговорить что-то еще, но из рассеченного рта вылетали только хриплые звуки. Потекла зеленая слюна. В зале послышался вскрик, еще одну женщину четверо мужчин торопливо понесли к выходу.

Старый Макдональд оглянулся на молчащих рыцарей. Лицо старого воина было суровым, но спина гордо выпрямленной, грудь широка, от всей фигуры веяло знатностью и благородством:

— Я думаю, что выражу общее мнение... Да-да, мы ведь живем сообразно чести, а не простой целесообразности. Будь ты простолюдином, то должен дать по ушам этому обгорелому и забыть о нем, но согласно чести, обязан сдержать слово! Ибо этот обгорелый является правопреемником прав рыцаря, которого мы знали. К тому же, как видим, он и в аду помнит о рыцарском слове, о наших обычаях и обетах. Так неужто ж мы, рыцари Пресвятой Девы Марии, забудем о наших клятвах верности и чести?

Томас скрипел зубами, смотрел с ненавистью. Ну да, как он забыл, что обгорелый Гудвин по материнской линии в дальнем родстве с этим трухлявым пнем! А какая верность королю, это все слова, если на другой чаше весов — кровные узы?

Примчался оруженосец с мечом Томаса. Запыхавшийся, красный от усилий, он упал на одно колено, попытался красиво подать королевское оружие на вытянутых руках, но не удержал, меч с таким жутким грохотом обрушился на каменные плиты, будто упал с башни.

— Ваше Величество!..

Томас зарычал от бешенства. Он сам не помнил, как меч очутился в его руке, да мало кто заметил, настолько стремительно двигался молодой рыцарь, который королем не родился, а успел побывать на коне и под конем, умел держать удары и наносить их сам.

— А вот теперь посмотрим!

Рыцари, вельможи, самые отважные из женщин, что не покинули главный зал, прижались к стенам. Томас встал у края ямы, загораживая выходцу из ада дорогу обратно. Гудвин прохромал, страшно припадая на левую ногу, к Ярославе. Она дрожала и смотрела жалобными испуганными глазами. За последние дни она из отважной воительницы превратилась в робкую овцу, какой и надлежит быть приличной британке.

Томас выругался, бросился вдогонку. Гудвин оглянулся, жутко захохотал. Внезапно он ухватил Ярославу за руку и, чего Томас не ожидал, под обгорелым и Ярославой дрогнул пол, плиты провалились, оба исчезли во мгновение ока. Взметнулась белая фата, пронесся отчаянный крик: «Томас»!, гулкий скрежещущий хохот. Из провала выметнулся дым, а запах серы заглушил аромат фимиама.

Томас в два прыжка очутился возле новой ямы. Сильные руки рыцарей ухватили за плечи. Сзади ударили под ноги, свалили, оттащили. Он яростно вырывался, но те же руки держали крепко, священник поливал святой водой, пугливо бормотал латынь. Он трясся как былинка под ударами ветра, вода лилась мимо, священник в ужасе оглядывался на зияющий провал, где трещало, слышался рык, глубокий рев, затем наверх выдавило землю и каменные плиты. Разбитые, с оплавленными краями, будто обжигали в неведомом горне, но все-таки прежние плиты его замка.

— Убрался, — пролепетал священник. — Вы видели? Видели как святая вода отогнала?..

Томас поднялся на ноги, мокрый, как рыба, прорычал страшно:

— Ты на кого воду тратишь?

Его цепко держали, заломив руки за спину. Священник пугливо пятился. Лик молодого короля ужаснее, чем у выходца из преисподней!

Томас повел плечами. Держат почтительно, но крепко. Не враги, в глазах сострадание.

— Оставьте меня, — выдавил он, — я должен посоветоваться...

Рыцари переглянулись, отодвинулись, но когда Томас пошел вниз по лестнице, сзади слышал их шаги, звон доспехов и стук тяжелых сапог по каменным ступеням. Пару раз рассерженно оглядывался, но рыцари старались держаться за пределами видимости, что в замке с его крутыми поворотами, узкими ходами, просто.

Стены шатались, его бросало от одной к другой. Как утопающий, он набрал в грудь воздуха и тащил себя через отчаяние и страх вниз к людской, а потом чутье заставило свернуть в сторону конюшни.

Из раскрытых ворот вкусно пахло свежим сеном. Конские ясли уходили двумя рядами вдаль, посреди пролегла солнечная дорожка от дальней двери напротив. Ближайшие кони смотрели добрыми коричневыми глазами, потом повернули головы в сторону целой копны сена в углу конюшни.

Калика возлежал лохматый и все в той же варварской безрукавке из волчьей шкуры. В красных, как закат, волосах запутались оранжевые соломинки, а зеленые глаза сонно закрывались. В правой руке был кувшин, в еще два пустых лежали у ног. Вид у калики был задумчивый и неспешный.

— Что, — сказал он с вялым беспокойством, — еще и не начиналось?.. Томас, я не пойду, и не уговаривай. Я вас поздравил, а в королевский зал не пойду, это ж тебя только опозорю!

— Сэр калика, — прошептал Томас.

Олег сказал с пьяной усмешкой:

— Удивлен, что я не исчез, когда все закончилось?..

— Ох, сэр Олег...

Калика объяснил с пьяной обстоятельностью:

— Я еще здесь, ибо не решил, как мне удалиться... отсель, из Оловянных Островов. Пойти ли пешком, аки странник, либо сесть на Змея, а то и вовсе... гм... В первом случае лучше мыслится, во втором двигаешься быстрее, а в третьем вовсе за один миг р-р-р-р-раз и со всеми удобствами сразу в нужном месте, но совсем не мыслится... Не мыслится, зато приятственно. Как мыслитель, я хочу идти пешим, но как человек, навроде простого дровосека или там короля, хотел бы лететь... и чтоб не дуло...

Томас сказал мучительно:

— Сэр калика...

— Беда в том, — рассуждал калика, — что во мне два человека. Оба тянут в разные стороны! И такую драку затевают, что ребра трещат, а голова гудит, будто сижу в колоколе, а по нему твои монахи лупят со всей дури. Или от церковного усердия, что одно и то же... Гм, все же пойду, видать, пешим. Только вот как ноги не замочить в проливе...

— Сэр калика, — проговорил Томас с болью, — Ярослава исчезла.

Калика поднял усталые глаза. Томас видел в них, как сэр калика ловит ускользающую мысль, затем огонек погас, перед Томасом было лицо смертельно усталого человека. Эти двое, понял Томас потрясенно, что живут в сэре калике, оба обладают неимоверной силой, и оба бьются яростно и до конца. А сам калика — лишь оболочка, поле боя двух могучих Олегов!

Томас сказал тихо:

— Прости...

В оружейном зале перед его глазами поплыла стена с мечами, боевыми топорами, кинжалами, палицами... С ними воевали и умирали его славные предки. Так неужто ж он, Томас Мальтон, станет цепляться за ныне бесполезную жизнь?

Пальцы потрогали рукоять меча его деда, с которым тот воевал и погиб под Хортом. Славный меч, он не подвел деда, да и дед его не опозорил.

Томас упер рукоять в стену, холодное острие прорвало рубашку на груди против сердца. Он задержал дыхание, шепнул едва слышно: «Яра, я иду...» и расслабил мышцы, чтобы лезвие вошло легко и высвободило душу. Он качнулся вперед, острие прорвало кожу и плоть, но тут сильные руки ухватили за плечи, грубый голос заорал над ухом. Его свалили, ухватили десятки рук, держали как крестоносцы богатого иудея. В голове был туман, в мыслях он уже встретился с Ярославой. Но запах солдатского пота, грубые голоса и холодный каменный пол привели в чувство. Его все еще держал Макдональд, теперь уже кастелян королевского замка, воины спешно связывали Томасу ноги. В распахнутую дверь врывались, привлеченные криками, новые воины. Пахло горящим деревом, смолой.

— Как вы посмели... — прошептал Томас. — Я — ваш король...

— Еще нет, — ответил кто-то.

А другой голос добавил:

— И не будешь, если дурак!

Запруда век не удержала слезы. Хлынули двумя потоками, оставляя на щеках широкие дорожки. Макдональд, раскрывший рот для злого окрика, для него Томас все еще не король, а мальчишка, которого он учил ездить на коне, медленно сомкнул челюсти, тяжело перевел дыхание.

Глава 2

Олега едва не сбила с ног визжащая женщина, а потом за нею тяжело прогромыхал орущий благим матом мужик в железе пудика на два и с перьями на шлеме. Сперва Олег решил, что мужик готов измордовать жену за пересоленный суп, потом услышал его вопли, что уже все кончилось, можно возвращаться в банкетный зал, столы как раз накрыли, и Олег подумал одобрительно, что Томас молодец, церемонию бракосочетания провел быстренько, пока что не по-королевски.

Ворота распахнуты настежь, народ из окрестных сел и замков еще прибывает, но стражей на воротах впятеро больше обычного, оружие только в зубах не держат, суетятся, орут сорванными голосами. Олег ощутил, что выныривает из глубоких дум, и тут только заметил, что весь королевский замок взбудоражен как муравейник, куда бросили сочную лягушку.

— Что-то стряслось? — спросил он в пространство.

Народ не отвечал, почему-то шарахался, а кто-то даже брызнул на него из крохотной баклажки. Олег понюхал, но ничем не пахло. Он повернулся к стражам, те в полном вооружении, трезвые и злые, орут и расталкивают народ в воротах.

— Какие-то у вас свадьбы странные, — сказал Олег с недоумением. — Больно на собачьи смахивают. Все-таки короля жените, не простого кобеля.

Старший страж поглядел с отвращением:

— Ты из леса вышел, что ли?

— Из леса, — подтвердил Олег, подумал, добавил задумчиво, — Давно, а будто вчера... Сейчас какой век? А страна какая? Гм... Слушай, пикт, чего все орут и мечутся? У вас ритуалы такие?

Страж нервно огрызнулся:

— Сам ты... пикт. В самом деле из Леса! Да не простого — дремучего. Тут дьявол уволок невесту короля. Ухватил как волк овцу, и в лес. В нору, то есть. Потому мечутся, святые мощи собирают. Уже пронесли по всему замку гвоздь из Гроба Господня, две левых руки Иоанна Крестителя, детский череп Фомы Неверующего... Огромный дьявол такой явился, весь красный, как вон ты, только от него серой воняло, а от тебя... даже не пойму чем.

Олег вздрогнул, ощутил, как под натиском тревоги разом очищается взор, по телу пробежала холодная волна. Он ощутил свое тело, и стражник невольно отступил, когда Олег распрямился и раздвинул плечи.

— А Томас? — спросил он.

Стражник дернулся, вытянулся. Этот голос... или похожий, он слышал тридцать лет тому, когда в славной битве англы и саксы разгромили наголову норманнов, тогда хрипло и страшно голос герцога МакИтры вывел к победе.

— Стерегут!

— От чего?

— Дабы не бросился на меч! Двенадцать лучших рыцарей королевства стерегут!

— Благодарю за службу, — бросил Олег коротко.

Он помчался в замок, а осчастливленный страж кричал вдогонку:

— Рад стараться!.. Служу Британии!.. Боже, храни короля!.. Бей Мордреда!

Томас как зверь в клетке метался по малому залу, откуда уже вынесли все оружие, ревел как дикий зверь в лесу, и кричал так страшно, что за окном в испуге взлетали голуби. Вдоль всех четырех стен зала блистало железо. Сперва Олег подумал, что прибавилось рыцарских статуй, но у двенадцати железных исполинов были подняты забрала, суровые лица смотрели с глубоким сочувствием и полной беспомощностью.

— Томас, — сказал Олег торопливо, — возьми себя в руки.

Томас разъяренно гаркнул:

— Еще чего! Стану я всякую мерзость брать в руки!.. Да, я — мерзавец, позволивший увести невесту прямо из-под венца! Я не только королевского меча, даже простой булавы недостоин, разве что палицы, как у тебя...

— Ну-ну, зачем уж так... Пусть сплоховал, ты такой от природы, но как же другие? У тебя ж народу, все ищут с кем бы подраться!

Томас ответил с едкой горечью:

— Отдали. Без спора.

— Почему? — изумился калика.

— Потому что мертвый. А к мертвым уважение надо иметь.

— Мертвый, — изумился калика. — А по мне, так дохлый, а не мертвый. И ты дохлому отдал невесту? Что-то я, видать, слишком долго в пещере просидел. Сложные вещи понимаю, а простые — хоть кол на шлеме теши.

Томас, не слушая, грохнул кулаком о стол. Слезы оросили лицо, он взвыл как раненый зверь, потерявший детенышей:

— Но почему?.. Ведь она чиста! В рай, еще понимаю, хотя в задницу этот рай, но как могли в ад?

В зеленых глазах калики было глубокое сочувствие. Когда Томас ухватился за горло, будто пытался удушить себя собственными руками, калика толкнул молодого короля прямо на ложе. На лице калики отразилась горькая насмешка:

— Понять хочешь? Веру? Разве не ваш отец церкви изрек: «Верую, ибо нелепо»? Ишь, понять... Это еще почище, чем понять Русь.

— Но, — простонал Томас, — где же справедливость?

Он поперхнулся и умолк, лицо калики было таким, что вот-вот разверзнется потолок, и его поразит божий гнев за богохульство даже только в мыслях. Но калика перевел дыхание, вздохнул, могучая грудь опустилась. Все еще гневным голосом сказал сдержанно:

— Пора взрослеть, сэр Томас. И довольно искать справедливость на свете. Ее нет, понимаешь?

— Но как же...

— Она есть только в нас самих. И остается там, куда приносим, — похоже, калика понял, что хватил через край, поправился: — Иногда остается. На некоторое время.

— А потом? — спросил Томас убито.

— А потом суп с котом. Грош цена той справедливости, за которую не бьются ежечасно. А вообще-то, ты зря так рвешь жилы в крике, а сердце в плаче. Нет-нет, потеря в самом деле велика, но убиваться не надо. Прими с христианским смирением...

Томас вскочил, как подброшенный катапультой. Лицо побелело, кожа натянулась так, что желваки едва не прорывали кожу.

— Да пошел ты...

— Ага, — сказал калика со злым удовлетворением, — поскреби англа, отыщешь ли христианина?

— А что? — выкрикнул Томас. — При чем тут христианин?

— А то. Чего на меч кидался?.. Ваша рабская вера учит смирению. Гордость и честь для вашей веры — смертельный грех. Кто кинется на меч, того даже хоронят не на кладбище, где люди! А за оградкой, где собак закапывают...

Томас пробурчал, отводя взор:

— Ну, уж и собак...

— Ничего, — сказал Олег насмешливо. — Не думаю, что всех можно превратить в рабов. Всегда найдутся люди, которые предпочтут кровью смыть позор, бесчестье. Даже своей, если чужую пустить не сумеют.

Томас поспешно оборвал разговор, смутно чувствуя какую-то правоту язычника, но не желая с нею соглашаться:

— Но ты-то презренный язычник? Как бы поступил ты?

Калика произнес задумчиво:

— Мы еще живы, а значит жива возможность вырвать Яру из рук адских сил. Но главное, ты не должен так уж молотиться головой о стены. Хоть камни здесь на совесть, но и голова у тебя... Особенно лоб...

Томас подпрыгнул. Глаза были дикие:

— Как? Она в аду!.. Ее уволок обугленный мерзавец в адское логово к чертям собачьим!

— Да, но она — красивая женщина.

— И что? Говори, и что с того?

— На красивую женщину и злой пес не гавкнет. Не зря говорят: не родись счастливой, а родись красивой. Счастье, как и богатство, может уйти, а за красоту всегда будут биться как рыцари, так и драконы, великаны, гномы — и эта мелкота туда же! — Змеи, Кощеи... А девка только сиди у высокого окошка да поплевывай семечки на дерущихся. Кто бы ее ни завоевал, все одно не обидит. Это богатство можно отобрать, а девку под зад коленом, но с красивой так не выйдет! Любой мужчина скорее богатству даст под зад коленом.

Томас ощутил, как сведенная болью грудь чуть расправляется. Во тьме забрезжил сла-а-а-абенький лучик надежды:

— Ты хочешь сказать...

Калика удивился:

— Я уже сказал яснее ясного. Красивых женщин не трогают даже волки в лесу. Ты зря терзаешься, представляя, как ее там мучают. Голову наотрез, что и пальцем не тронут. Кто ворует жемчужину, чтобы стучать по ней молотком? Поверь, Яра в безопасности. Наоборот, к ней приставлены всякие, чтобы ненароком пальчик не прищемила, красоту не попортила.

Томас на миг посветлел, но тут же брови сшиблись на переносице снова:

— Кто это всякие? Хвостатые?

— Хвостатые тоже люди, — возразил калика. — Ты с сарацинами якшался? Ну, представь, что эти хвостатые тоже сарацины. Другой веры, но тоже... гм... что-то умеют.

Томас тяжело вздохнул, но Олег видел, как сгорбленная спина чуть распрямилась, а плечи раздвинулись. Только голос все еще оставался встревоженным:

— Но как бы ее... ну, понимаешь, не вздумали... силой.

Олег ахнул:

— Томас, ты в своем уме? Ее ж не плотник похитил, который не чует разницы между кухаркой и женой хозяина? Ее уволок хоть и мерзавец, но все же рыцарь! А то не для себя, а кого повыше.

— Повыше?

— Ну да. Ворон ворону глаз не выклюет, а кус мяса отберет. Мужчины друг другу уступают замки, земли, даже коней иногда, но не женщин. Женщин отбирают, выкрадывают, уводят. Так и твою Яру уже мог отнять у твоего мерзавца какой мерзавец повыше рангом. А раз выше, то еще больше знает разницу между женщиной, которую берут силой, и женщиной, которую надеются уговорить... Так что Яра сейчас в безопасности. Ее накормили, напоили, переодели. Перед ней пляшут шуты, а адские барды поют адские песни.

Томас все яснел лицом, словно тучка сбежала с утреннего солнышка:

— Спасибо, ты меня успокоил. Но я должен поспешить вырвать ее из гнусных лап злодеев.

— Да, — согласился калика, — спешить надо. А то с этими нарядами, песнями да плясками еще и голову задурят. Все-таки женщина! Тем более, красивая. Да и драгоценностей могут надарить полные сундуки, каких ни у одного короля не найдешь...

Рыцарь вскочил, поспешно напяливал сапоги. Брови снова сшиблись на переносице. Похоже, вспоминал, успел ли подарить своей невесте хотя бы колечко.

Калика наблюдал с любопытством:

— И куда ж ты?

— Спасать! — огрызнулся Томас.

— А куда?

— Не знаю. Потом придумаю. Мне в седле моего боевого коня только и думается. За столом дяди Эдвина я засыпаю, как жаба в болоте, а когда трясет, то в голове как бы взбалтывается... Такое всплывает!

Калика брезгливо поморщился:

— Представляю. Лады, собирайся. Поглядим, вдруг да мне по дороге. Вот только пролив...

Томас отказался от королевских доспехов, из тонкого, как пергамент, листа, покрытого золотом, и теперь тяжело поворачивался в толстом железе, похожий на окованный металлом таран, которым пробивают ворота крепости.

Калика оглядел его с головы до ног оценивающе, зябко передернул плечами, будто это железо предложили одеть ему:

— Люблю молодца и в половце. Да ты хоть дорогу в ад знаешь?

Томас остановился на миг, но тут же с помощью оруженосца одел через плечо широкую перевязь с двуручным мечом.

— Откуда?

— Так как же попадешь туда?

Томас принял из рук верных рыцарей щит, одел на локоть:

— Ты подскажешь.

— Я? С какой стати?

— Ты, — ответил Томас со сдержанной яростью, — где только не побывал, а в аду как раз полно твоих дружков. И в котлах, и среди тех, которые под котлы дрова подкладывают да вилами несчастных тыкают, как ты меня, когда будил ни свет, ни заря. Да и разве святой обет рыцарства...

Он осекся, ибо зеленые глаза горели откровенной насмешкой. Оруженосец молча застегнул на поясе Томаса толстый ремень с кинжалом в дорогих ножнах. Лицо юноши было торжественное и суровое, а на человека в звериной шкуре смотрел с нескрываемым отвращением.

— Ну ладно, — сказал Томас раздраженно, — из тебя рыцарь, как из... Но просто дружба? Ладно, мы так и не сдружились. Ну просто христианское участие... А, черт! Или чисто мужское сочувствие? Наше мужское понимание?

Оруженосец прожигал варвара в звериной шкуре ненавидящим взором. Калика подумал, отмахнулся с небрежностью.

— Бред мелешь, как дурная мельница Сампо, что все море засолила. К тому же я не знаю туда дорогу. Раньше можно было пролезть через дупло Прадуба... иные звали его Ясенем, было такое Мировое Древо неизвестно какой породы. Вершиной достигало небес, даже выше, а корни висели в подземном мире. По дуплу как-то раз... гм... Но уже в тот раз дупло было такое агромадное, что я натрясся, когда лез. Вот-вот, думаю, свалится. Такое упадет на голову, даже рыцарю прическу испортит.

Он умолк, а Томас спросил жадно:

— И что же?

— А недавно я проле... проходил в тех краях. Гляжу — нет Дерева. Только холм, но какой! Да еще тлением тыщалетним отдает. Рухнуло, значит. Стояло-стояло, а потом зачем-то рухнуло. А я так и не поглядел, что за червяки его точили. Сколько хотел поглядеть, да все время не хватало.

Томас не понял, как могло не хватить времени человеку, который зачем-то годами сидел в пещерах, но спросил о своем:

— Может быть, обознался? В благородной рассеянности, свойственной святым людям... ну, для чертей святым, перепутал пустыни Аравии со снегами Имира?

Калика вяло пожал плечами:

— Да вроде бы место то. Гора, что торчала на востоке, так же и торчит, разве что чуть осела, а озеро, что было слева — так и видно, что было озером, только теперь там лес. Даже река, что гордо несла корабли, осталась на прежнем место. Только уже без воды, но русло угадать можно, если присмотреться как следует.

— А ты присмотрелся?

— Да, было любопытственно. Так что там не пролезть. На месте пня все завалилось, заросло, сплавилось, слиплось, а деревянный пень обратился в камень...

Томас буркнул зло:

— Магия? Дерево само себя превратило в камень?

— Ага, — согласился Олег. — Я видел, как целые рощи обращались в камень. Не сразу... постепенно.

По лицу пробежала легкая тень, и Томас поверил, что деревья в самом деле могут превращаться в камень. Но только постепенно.

От стены донесся прерывистый вздох. Оруженосец, испугавшись, что привлек к себе внимание, вытянулся и замер, став неотличимым от ярких фигур на коврах.

— А какие-то другие пути? — спросил Томас с надеждой.

Калика морщил лоб:

— Я слышал, ваши попы наловчились вызывать демонов, души распродают косяками. Если попробовать заарканить такого демона, чтобы отнес в преисподнюю? Думаю, сделает такое с радостью.

Томас стукнул кулаком по столу:

— В моем королевстве нет чернокнижников!

— Думаю, — сказал калика суховато, — сейчас ты сам об этом жалеешь. Но не обольщайся, что выкорчевали ересь всюду. На твердолобии мир держится, а на ереси развивается. Будешь королем — на всякое непотребие прикрывай один глаз. Чересчур много нельзя, сгинете, но малость оставить надо. А этого достаточно, ибо для любого королевства одного-двух умных людей хватит с лихвой!.. Что я такое слышал по дороге, что мать того хлопца, которого ты расколол, как гулящая девка богатого щеголя... ну, от макушки и до задницы... что его мать — ведьма?

Томас вздернул брови. На лице проступило сильнейшее отвращение:

— Мать Мангольда?

— Ну и что?

— Да я ни за какие... — начал рассерженно Томас. Его грудь выгнулась и раздалась в размерах. На скулах выступили красные пятна.

— Хорошо сказано, — одобрил калика. — Красиво, гордо. Я думал, ты за Ярославой бросишься, сломя голову. А ты выбираешь, чтобы ножки не испачкать.

Томас поперхнулся, смотрел дико. Тряхнул головой, пробормотал:

— Прости. Но почему она станет нам помогать?

— Если она ведьма, то еще и доплатит, только бы отправить в преисподнюю такого верного сына церкви.

Томас подумал, нехотя кивнул. Но лицо разгладилось, в глазах заблестело радостное нетерпение:

— Вулф, вели седлать моего коня!.. Сэр калика, а может быть ты съездил бы со мной к этой проклятой ведьме? Тебе все одно где баклуши бить, то есть, предаваться благочестивым размышлениям, а мне в разговоре с ведьмой лучше бы иметь рядом ведьмака. Еще страшнее и гаже, чем она сама, чтоб уж напугать, так напугать...

Тяжелый грохот взорвал утреннюю тишь. За Томасом и каликой грузным галопом неслись две дюжины тяжеловооруженных рыцарей. На двух дюжинах настоял Макдональд, король всюду должон являться лишь в сопровождении богатой и могучей свиты, иначе будет умаление королевского достоинства. Тогда Томас съязвил зло, а не надо ли брать все две дюжины и в то место, куда даже короли пешком ходят, но Макдональд, поразмыслив, решил, что туда достаточно и одного оруженосца, дабы расстегивал многочисленные крючки и пряжки. Да и времена ненадежные, в разбойники подались, обеднев, даже бывшие герои крестовых походов.

Замок Мангольда поднялся из утреннего тумана мрачный и недобрый, злобно грозил небу остроконечными крышами с копьями флюгеров. Он высился на холме, насыпанном среди равнины, основание холма утопало в тумане, и рыцари невольно придержали коней.

— Вперед, — велел Томас нетерпеливо, — там всего лишь туман.

Он пришпорил коня, даже пригнулся вперед от нетерпения. Рыцари сгрудились сзади, переговаривались встревоженными голосами. Туман здесь постоянно, но это не простой туман, а туман вокруг замка колдуна, что продал душу нечистому!

Томас заставил коня двинуться через вязкую белую стену. Торчащие уши еще слабо виднелись впереди, но с боков раздавалось жутковатое уханье, топот, вроде бы и не родной конский, зловеще звякало, лица сразу покрылись капельками влаги, а потом и вовсе водяной пленкой, под ногами чавкало как в болоте, а оглянувшись, трудно было рассмотреть даже свой хвост, то есть, хвост своего коня. Лишь далеко впереди раздавался настойчивый голос, что звучал словно из-за дальнего леса, хотя молодой король должен был ехать всего на два-три конских корпуса впереди.

Олег слышал за спиной шепот множества голосов, что бормотали одну и ту же молитву. Судя по всему, никто дальше трех первых слов не знает, рыцари тоже люди, но зато все чувствуют себя как бы под добавочным

доспехом.

— Вперед, вперед, — слышался голос Томаса. — Нас ничто не остановит.

Олег сказал негромко:

— Да туман-то обыкновенный. Ничего чародейского.

— Правда?

— Чем хошь поклянусь.

— Знаю я твои клятвы! Но спасибо, утешил. А то уже мороз по шкуре пробрал.

Олег покачал головой:

— А мне кажется, ты только рад, что кто-то пытается встать у тебя на дороге.

Томас оглянулся по сторонам, понизил голос:

— Сэр калика, признаюсь честно. Король из меня, как из сарацина священник. Не рожден я править, моя рука привычна к мечу. Но сейчас взялся, ведь остальные еще хуже. Ты погляди на их рожи! Да и надо свой родовой замок поправить! А там поглядим.

В тумане копыта стучали совсем глухо, конские фигуры расплывались. Наконец белый мрак стал таким плотным, что Томас уже не различал даже уши своего коня. Впереди слышались растерянные голоса рыцарей, в плотном тумане не видно даже конских копыт, не то, что дороги, и тогда послышался властный уверенный голос старого Макдональда. Судя по радостным голосам, он взялся вести отряд напрямик без всякой дороги.

Томас успел подумать, что странновато это, как это выведет без дороги, даже птицы в тумане сбиваются с пути, но впереди уже загрохотали копыта, а рядом калика чему-то загадочно усмехнулся и тоже послал коня вперед.

Когда туман начал рассеиваться, Томас с облегчением увидел, что не потерялись, едут плотной группой, а вдали из редеющего тумана уже проступают крыши замка. Под копытами прошмыгнул юркий зверек, Томас бросил:

— Деревня близко... Хорек явно за курами охотится.

Кто-то из рыцарей поправил почтительно:

— Это суслик.

Томас не успел буркнуть, что ему все равно, как раздался грозный окрик Макдональда:

— Король сказал «Хорек»!. И никаких сусликов.

В ответ Олег услышал только невнятное бормотание, рыцарь оправдывался, объяснялся, а строгий голос Макдональда приобрел отеческие нотки:

— И вообще, доблестный рыцарь, голова у рыцаря, чтобы думать, а мозги, чтобы соображать. Поправлять короля, это вам чревато боком, а мне неловко, все-таки я сам отбирал отряд сопровождения... Эх, вывести бы вас в чистое поле, поставить лицом к стенке да зарубить к чертовой матери, чтобы на всю жизнь запомнили!.

— Да я...

— Молчать, когда вас спрашивают! Я тебе руки оборву, чтобы не болтал когда попало.

Над замком колыхалась странная черная туча. Ее заносило то вправо, то влево. Время от времени от нее отрывались и падали вниз темные точки. Когда подъехали ближе, кто-то из рыцарей громко ахнул, узнав невиданную стаю черных воронов.

— К добру ли? — прошептал он. — О, Езус Кристос...

Томас зло бросил:

— Конечно, не к добру! Но для тех, куда едем.

Мост был поднят, а над воротами блестели шлемы. Томас сорвал с луки седла боевой рог, громко и страшно протрубил, могуче раздувая щеки. Рев пронесся долгий и грозный, в нем были свирепость дикого зверя, жажда крови.

Однако со стены крикнули достаточно нагло:

— Кто такие?

Томас сказал люто:

— Ваш король! И если сейчас же не откроете ворота во всю ширь, то клянусь святым гвоздем в рукояти моего меча, разрушу ваш замок, смету холм, а на этом месте велю вырыть озеро, где поселятся жабы!

Олег ощутил, как вздрогнули и застыли рыцари за его спиной. Томас был страшен как бог англов прошлых лет, свирепый и грозный, а ладонь его уже метнулась к грозному мечу.

Он напомнил:

— У тебя ж давно того гвоздя нету.

— Да ладно тебе, — огрызнулся Томас. — Что за мелочный человек!

На воротах уже задвигались, началась суета. Вниз крикнули торопливо:

— Сейчас откроем! Сейчас...

Послышался хрип, Томас увидел, как высокий воин ударом кулака в железной рукавице вогнал шлем говорившего в плечи. Воин повернулся к пришельцам, лицо было грозное, с пылающими очами, крикнул громовым голосом:

— Никто не смеет...

Томас и его рыцари видели, как в слабом рассвете за спиной великана блеснули острые копья. Воин выгнулся от предательского удара, быстро повернулся и ухватил одного за горло, но второй налег на копье, и дерзкий рухнул с высокой стены, увлекая жертву.

Конь Томаса вздрогнул, когда два тела с металлическим звоном грохнулись в вытоптанную землю. Наверху была суета, снова торопливо крикнули: «Сейчас, сейчас...», ворота начали открываться. Заскрипело, загремели цепи, подъемный мост пошел вниз как гигантская челюсть. Вход открывался темный, тесный.

— Не западня ли, — пробормотал Макдональд. — Пусть сначала проедут люди, потом поедем мы.

Томас поколебался, но перед глазами встала Ярослава, он ощутил такую острую боль в сердце, что стиснул челюсти, чтобы не выдать себя криком. Выдавил сквозь зубы:

— Гадать некогда. Идем.

Бревна моста глухо вздрагивали под конскими копытами. По обе стороны

ров был глубок, заполнен водой, со дна просматривались сквозь мутную воду острые колья. Над воротами в башнях были узкие отверстия для арбалетчиков, а немного погодя виднелись еще одни ворота. Томас нахмурился, подозревая предательство, но створки тех ворот медленно пошли в стороны.

Когда миновали ворота, вороний крик стал оглушительным. Черные тени мелькали над головами, перечеркивали ясный свет солнца. Больше всего ворон вилось над угрюмой башней, что одиноко высилась на темной стороне замка. Таких башен было четыре, но от южной веяло злом, могильным холодом.

За воротами дорогу перегородил коренастый немолодой воин. Лицо суровое, в шрамах, глаза бывалого и опытного рубаки — холодные, прицельные. Рядом с ним и за его спиной маячили еще с десяток, все в неплохих доспехах и с боевыми топорами, но Томас обращал внимание только на этого человека, в глазах которого были достоинство и верность своему сюзерену.

— Я — сэр Малькольм, — сказал он Томасу. — Брат Клотильды и дядя Мангольда. Замок вверен в мое распоряжение.

— Я Томас Мальтон из рода Мальтонов, — ответил Томас резко. — На всеобщем воинском сборе я провозглашен королем. Со мной лучшие из рыцарей, достойнейшие представители знатнейших родов королевства. Я приехал повидать Клотильду. Сам Сатана не сумеет мне помешать сделать то, ради чего я приехал.

Сэр Малькольм поклонился, но в голосе его прозвучала насмешка:

— Боюсь, сэр король, что это невозможно.

Макдональд бросил, набычившись, предостерегающее:

— Если вам, сэр рыцарь, не нравятся ваши гости, мы вам устроим более другие!

А Томас вытащил меч, луч солнца жутко блеснул во всю длину лезвия размером с потолочную балку. Голос его был свиреп как у сарацина перед боем за торжество веры ислама:

— Да, ты не был на сборе. Но отныне это мое королевство. И всякий, кто противится воле короля, умрет!

Сэр Малькольм, не двигаясь с места, сказал невозмутимо:

— Я не был на собрании воинов, но это не значит, что не признаю волю знатнейших рыцарей. И хотя я сам предпочел бы другого короля, но сейчас говорю: добро пожаловать во владения Мангольдов, где неделю тому прекратился древний род этих великих воинов!

Он слегка поклонился, отступил, давая дорогу. Расступились и другие, хотя смотрели зло, угрожающе, позвякивали мечами и топорами. Томас слез с коня, швырнул поводья в лицо Малькольму. Часть рыцарей спешилась вслед за королем, другие зорко посматривали по сторонам, выискивали засевших арбалетчиков. Макдональд с высоты седла критически оглядел сэра Малькольма:

— В каком вы виде, рыцарь? Перед вами целый король стоит!.. А вы и ухом не моргнули! И не трясите мордой лица, если хотите и дальше сохранить какую-то власть и влияние.

Томас, не слушая дальше, бегом бросился в черную башню. Олег догнал уже на ступеньках. Сзади топали трое или четверо рыцарей. Томас бросил через плечо встревожено:

— Одного я не понял... Он сказал, что невозможно поговорить с Клотильдой, мерзновеннейшей из ведьм, но пропустил меня свободно!

Олег крикнул вдогонку:

— Ты что, ворон не видел?

— Видел...

Томас осекся. Смертельная бледность залила лицо, он как ветер понесся по винтовой лестнице. Олег, хоть и не тащил на себе два пуда железа, едва поспевал: Томас как горный козел прыгал через две ступени. Рыцари сразу отстали так, словно шестой день взбирались на Мировое Дерево.

На верхней площадке была только одна дверь. Возле нее виднелась сгорбленная фигурка священника, тот сидел на корточках. Обе руки бережно прижимали к впалой груди толстую книгу в латунном переплете. Увидев взбегающих вооруженных людей, испуганно вскочил, побелел лицом.

— Еще жива? — крикнул Томас, задыхаясь и хватая ртом воздух, как глубокодонная рыба.

— Еще... — пролепетал священник, его трясло, он с ужасом оглядывался на дверь. Олег уловил слабый запах серы, горелой смолы. — Но она... гонит меня...

Томас спросил быстро:

— Тебя или твою книгу?

Не дожидаясь ответа, рывком распахнул дверь. По ушам стегнул злобный крик ворон, пахнуло дымом, донесся далекий сдавленный хохот, слабый стон, скрежет. Потом в полумраке прорисовалось окно, но по ту сторону так часто мелькали черные тени, что Томас не сразу разглядел широкое ложе с роскошными звериными шкурами, расшитыми подушками. Олег вошел следом в тесную комнату, стены круглые, окна забраны железными решетками. На ложе, только сейчас разглядел, иссохшая безобразная старуха с крючковатым носом, щеки впали, выпученные глаза с ужасом смотрят в потолок. Руки дергаются, пальцы мнут шкуру с такой силой, что слышится скрип.

Олег сказал быстро:

— Закрой дверь!

Томас послушно притянул за собой дверь. Пальцы старухи сразу затихли, а из высохшей груди вырвался глубокий вздох. Веки начали закрываться. Томас вскрикнул:

— Погоди!.. Я приведу священников, дабы отмолили твои грехи, но ты за это...

Ведьма прошептала тихо, но ее свистящий шепот был похож на шелест ползущей гадюки, и Томас умолк на полуслове.

— Поздно... Меня ужасает вид Книги... меня терзают слова Откровения... меня сжигает...

Томас перебил:

— Все равно! Что-то всегда можно сделать. Давай договоримся.

Ведьма прошептала, не поднимая век:

— Ночами я творила черное... кровь младенцев... крылья упырей... кости самоубийц из чужих гробов... за что не найду покоя в своем...

— Ну-ну, — перебил Томас с гневным отвращением, — наш прелат говорит, что раскаяться можно и в последний миг жизни.

Ее шепот был едва слышен:

— Брехня... Что натворил, то натворил... Но я прошу... Святой водой обрызгайте мой труп, тогда мне будет нипочем... И гроб мой окропите... И саван... и черный весь покров... А гроб из толстого свинца, семью толстыми обручами оковать... внести во храм и пред алтарем прибить к помосту на штырях железных... еще и цепями приковать толстыми, как змеи... И цепи тоже окропите... И пусть священники три дня и три ночи кряду читают заупокойные о моей душе... чтоб сорок на хорах... и свечи чтоб горели...

Рыцари за спиной Томаса начали переговариваться, ведьма совсем обнаглела, хоть это и ее замок, но такие почести разве что епископу, да и то не всякому, а разве что близкому друге папе...

— Чтоб во все колокола, — продолжала ведьма угасающим голосом, — чтоб заперта во храме дверь была... Чтоб воскуряли фимиам во славу бога... чтобы все двери и окна крепкими запорами... до восхода солнца... Всех священников одари... пусть поют трое суток... И тогда все — твое! Земли Мангольдов, замок, подвалы...

Шепот оборвался. Лицо исказилось, она с ужасом смотрела в потолок. Томас хмуро кивнул, отступил на шаг, указал калике взглядом на ведьму. Олег покачал головой, брезговал или боялся покойников, и тогда из-за спины Томаса выступил неустрашимый Макдональд, провел ладонью по лицу ведьмы. Ее веки опустились.

— Видите, — прошептал Томас своим рыцарям укоряюще. — Старик, а не боится ведьмы.

Рыцари мялись, только один пробормотал:

— Так то Макдональд... Она ему еще и не то позволяла.

— Опустить ли, задрать ли, — бросил второй, оправдываясь. — Потому он и дорогу в тумане... Ваше величество, вы в самом деле проявите такую неразумную щедрость?

Томас сказал надменно:

— Почему нет? Все-таки мы отбираем в свое распоряжение... э-э... принимаем под свою милостивую длань немалые земли с селами, лугами, мостами, дорогами, лесом и двумя озерами. Да один этот замок чего стоит! Сэр Макдональд, ты возьми на себя заботу выполнить последнюю волю усопшей. Не скупись на священников, колокола пусть не умолкают, не оглохнем, свечи доставить самые толстые из чистого воска, кузнецы пусть спешно куют цепи... Да увидит весь народ и все знатное рыцарство, что король не хранит зла на мерзавца, который пытался убить его так подло!

Глава 3

Церковь высилась из массивных каменных глыб, между камнями зеленел мох, узкие окна забраны толстыми железными гратами. Колокольня, высокая и тоже великолепно приспособленная для обороны, примыкала слева. По винтовой лестнице можно подниматься только по одному, защитить легко, а стрелки за верхним парапетом могут держать под прицелом весь двор.

Замок висел на воротах пудовый. Священник ключ отыскал нескоро, а когда пытались открыть ворота, то лишь усилиями трех могучих рыцарей сдвинули вросшие в землю створки.

Томас покачал головой:

— Не похоже, чтобы здесь заботились о слове Божьем!

Священник съежился, будто ждал удара. Он не был, на взгляд Олега, похож на пьяницу или бабника. Скорее, как раз и был истинным приверженцем новой веры, наивно верил в то, что проповедовал, пытался делать то, что говорил, а оказался чужим в этом жестоком мире, где Бога начали изображать на иконах, что запрещено, Пречистую Деву одели в доспехи и усадили на коня, а святые в рыцарских латах бросились совершать воинские подвиги.

— Господь не в церкви, — пробормотал он. — Господь в сердцах...

Томас перехватил насмешливый взгляд Олега. Тот смотрел как на покойника, мол, такой долго не проживет в мире, где от имени молчаливого Бога говорит всезаграбастывающая Церковь. Макдональд, оглядевшись, сообщил:

— Забор вокруг храма как год тому упал, так до сих пор и стоит! Мерзость запустения всюду... Эй, ответствуй, почему здесь, как я вижу, водятся крысы и другие насекомые?

Священник втянул голову в плечи. Голос был тонкий:

— Это все козни врага рода человеческого...

— Козни, — прорычал Макдональд свирепо. — А ты чего хромаешь? Рожать что ли собрался? У тебя целибат, вот и ходи с прямой спиной как боевой гусь.

Ведь день в кузницах горели все горны, звонко и часто били молоты. Калика отыскал тайную комнатку с награбленными сокровищами, Томас велел взломать, и теперь щедро рассыпал золотые монеты в руки работников.

Гроб изготовили из свинца, двенадцать рыцарей из клана Мангольдов, не доверяя работникам, с трудом втащили его в храм. Обвязав веревками и цепями, подняли на помост перед алтарем. Когда принесли старую владелицу замка, в помост уже вогнали шесть толстых железных штырей с длинными цепями в руку толщиной.

Сэр Макдональд взмахом длани велел опустить умершую в гроб. На лице было беспокойство, поместится ли, делали без мерки, но затем складки на лбу разгладились. Он довольно щелкнул языком: точно по росту.

Томас обернулся, поискал глазами:

— Где священники?.. Я же велел собрать их всех по всем землям, откуда успеваем до вечера!

Дядя Томаса выволок за шиворот трясущегося человека в черной монашеской одежде:

— Прости, Томас, но они еще не слышали, что их ждет и добавочная плата.

Томас бросил коротко:

— Окропи святой водой. Не жалей. За каждую ночь, проведенную в храме с мертвой, каждый получит по сто золотых!

Священник ахнул, подался вперед, волоча вцепившегося в его ворот дядю.

— Конечно, конечно!.. Богоугодное дело!

Он торопливо брызнул святой водой на лицо умершей. Томас услышал, как все ахнули. Лицо ведьмы страшно исказилось, веки медленно начали подниматься. Кто-то из рыцарей попятился, двое вовсе бросились из церкви. Старый Макдональд недрогнувшей рукой надвинул веки снова, придержал, и лицо ведьмы медленно расслабилось.

Когда кропили саван, покровы, там вздымались дымки, а на плотной материи оставались дыры с обугленными краями. Вторично лицо умершей исказилось, когда священники хором запели панихиду. Томас украдкой и с тревогой косился на калику, не потерять бы друга, но тому все как с гуся вода, только морщится от чересчур усердных воплей. А потом и вовсе предложил:

— Неплохо бы гроб приковать цепями.

— К чему? — не понял Томас.

— К помосту.

— Да нет, я не о том. Зачем?

— Да так... Не хотелось бы, чтобы начал летать по церкви. Стены обобьет — не жалко, пусть хоть все иконы порушит, но если такая махина саданет в спину, синяком не отделаешься.

Томас ахнул, даже отступил на шаг:

— Ты что? С чего бы гробу... да еще свинцовому!.. летать?

Олег развел руками:

— Не знаю. Предчувствие. Как будто такое со мной уже было. Хотя знаю, что нет. Ложные воспоминания? Но висит же гроб Мухаммада в воздухе вот уже сотни лет?

Томас возразил:

— Так то Мухаммада! Хоть и неверный, но все же святой. Для сарацинов. А это тварь, предавшая веру Христа. Сарацины тоже не жалуют предателей. Нет, это не бабочка, порхать не станет.

— Ну гляди, — ответил Олег. — Твой гроб, твоя церквушка, твое королевство.

Грохот сотрясал церковь. Со свода сыпалась пыль, мелкие камешки. Шестеро дюжих кузнецов оковали гроб семью широкими полосами железа, а потом еще наложили массивные цепи, прижали ими к полу и закрепили намертво на штырях.

Томас качал головой:

— Надо ли столько всего?

Священники один за другим брызгали святой водой на гроб, цепи, штыри. Все блестели сперва в крупных каплях, потом с гроба на пол натекла большая лужа.

Олег оглянулся на раскрытые врата. Тени легли резче, длиннее. Небо окрасилось красным. Слышался конский топот, скрипели телеги. Громкий голос Макдональда гремел как раскаты грома, в церковь поспешно вбегали священники, испуганные монахи, срочно привезенные из дальнего монастыря. У всех в руках были книги, священные реликвии, запахло фимиамом и благовонными смолами. При виде Олега шарахались, кое-кто тут же начинал творить молитвы.

Местный священник деятельно загружал всех работой, нанесли связки толстых монастырских свечей, приклеивали перед всеми иконами, в каждой нише и к каждому выступу, к аналоям и образам. Наконец церковь засияла нестерпимо ярким светом, которого не знала со дня основания. Однако вверху чернота стала угрюмее, злее, свод исчез, оттуда веяло холодом, словно открылось черное беззвездное небо.

Томас чувствовал, как мурашки бегут по коже. При контрасте света и тьмы иконы ожили, глаза святых сверкали, следили за каждым движением молодого короля, а черты и без того аскетических лиц стали резкими как вырубленные топором.

Послышались грубые шаги, в церковь вошел Макдональд. Негромким голосом произнес:

— Ваше величество, солнце зашло.

Томас быстро оглядел церковь:

— Народу вроде бы довольно... Но на всякий случай замани еще пару дюжин монахов. Заплачено будет хорошо. А сейчас накорми, если надо — напои, но чтоб через пару часов все были здесь и начали читать молитвы.

— Ваше величество, — осторожно сказал Макдональд, — Нечистая сила появляется вроде бы только с полночи...

— Знаю, но рисковать не стоит. Да и споются к тому времени, осмелеют. Ты уже сказал про сто золотых каждому?

— А разве сумел бы столько привезти народу? Стены монастыря крепче, чем у этого замка. А так и настоятель прибежал, подобрав рясу.

Когда поздно вечером, плотно поужинав, подходили к церкви, на колокольне раздался звон, а от приоткрытых врат уже доносилось пение. Оно становилось все громче, по мере того как Томас и Олег подходили ближе, увереннее. Когда переступили порог, двое рыцарей молча закрыли за их спинами ворота и слышно было как лязгают массивные железные запоры.

Церковь была залита нещадным светом, слишком сухим и выжигающим, на хорах громко и уже слаженно пели монахи. Около дюжины священников стояли перед гробом, у каждого в руках книга, что-то бормотали. Массивный гроб придавил помост, тот словно бы присел под неимоверной тяжестью. Томасу почудилось, что алтарь погружается в землю под тяжестью грехов Клотильды.

— Вроде все, — сказал Томас озабоченно.

— Подождем, увидим, — ответил Олег.

Макдональд бросил на него острый взгляд, вздрогнул, чувствуя себя так, будто оказался голым в чужом лесу среди ночи, и вернулся к рыцарям у ворот. Воздух был теплый, быстро пропитался ладаном и фимиамом, свечи наполняли еще и запахом расплавленного воска. Медлительные голоса певчих сливались, колыхались, взмывали к черным сводам храма, и там тьма как будто отступала, хоть и ненадолго, бледные лица были удлиненные и строгие, а голоса чистые и сильные.

Фигуры священников перед свинцовым гробом колыхались и подрагивали, Томас сперва встревожился, потом понял, что волны фимиама проделывают то же, что горячий воздух в сарацинских пустынях, где показывает даже несуществующие города.

Олег видел, как один из попов упал на колени, был поклоны и обливался слезами, громко умоляя простить прегрешения усопшей, а другие в рясах громко и мощно гудели как огромные шмели, шелестели страницами книг.

Томас ерзал, ночь слишком тянется, вдруг плечо калики отвердело, а дыхание стихло. Скосив глаза, Томас видел, как напряженно вслушивается красноволосый друг, затем и сам услышал далекий волчий вой. За окнами метнулись гигантские тени, скрывая звезды. Неожиданно и страшно за решетками раздался крик, визг, скрежет.

Стройное пение на миг сбилось, но тут же, словно ища спасения, монахи запели громче, истовее, запрокидывая лица. Священники пали на колени как один, били земные поклоны, громко молились, взывали к своему богу.

— Сэр калика, — прошептал Томас пересохшим горлом.

— Взгляни, — посоветовал калика.

Томас осмотрел себя:

— Что не так?

— На гроб глянь!

Цепи подрагивали, будто их перебирали невидимые руки. Донеслось едва слышное звяканье. Томас с содроганием видел, как железные кольца тряслись, словно пытались рассоединиться. Священники вздымали к своду руки, молились громко, но все заглушал мощный хор монахов.

Томас то бросал ладонь на рукоять меча, то поспешно снимал, вспоминая где находится. Калика вслушивался в дикие вопли за окнами, взгляд стал отстраненный. Хрипло и страшно выли волки. Казалось, они окружили церковь со всех сторон, заполнили весь замок.

Кто-то вскрикнул в ужасе, Томас быстро повернулся к воротам. Створки подрагивали, засовы тряслись в широких железных скобах. Рыцари вытащили мечи, глупо и бесстрашно встали у двери.

Настоятель монастыря, толстый круглый аббат, метался от монахов к священникам, подбадривал, тряс крестом, брызгал во все стороны святой водой. Вой за окнами не умолкал, только больше стало жутковатого скрежета, словно хищные клювы старались перегрызть железные прутья.

Томас чувствовал, как от жаркого воздуха лоб покрылся потом, а затем и спина взмокла, будто целый день рубился с сарацинами. Запах фимиама лез в ноздри, забивал грудь, там першило, он уже не верил, что ночь когда-то кончится...

...как вдруг сквозь дикий рев, вой и жуткий хохот явственно прорезался чистый звонкий крик. И следом наступила гремящая непривычная тишина, только хор разом запел еще громче, победнее. Томас понял, что вой и сатанинские крики продолжались долго, он весь мокрый, трясется как осиновый лист. Калика изумленно качал головой.

— Кто бы подумал, что в нем такая мощь...

— В ком? — прохрипел Томас.

— В петухе.

— Это... был петух?

— Не узнал? А кто у вас еще такой же гордый и драчливый, как рыцарь? И такой же умный?

— Сэр калика, — сказал Томас и не узнал своего голоса, — мы выстояли?

— Вроде бы, — сказал калика с сомнением. — Правда, еще две ночки... Только на петуха и надежда. Гм, а с виду дурак дураком. Вот так и суди по внешности

Рыцари послушали у дверей, потом двое сняли запоры, а остальные обнажили мечи. Ворота открылись со скрипом, свежий утренний воздух пахнул с такой силой, что Томас пошатнулся, ноги сами понесли к выходу, грудь колыхалась, жадно хватая чистую свежесть.

Двенадцать рыцарей, что ночевали в церкви, весь день пировали в главном зале, окруженные жадным вниманием. Им смотрели в рот, наливали в кубки, шикали на тех, кто пытался перебить или заорать песню в другом конце зала.

Если кто из них и подумывал о второй ночи с тревогой, то молодой король раздраженно поглядывал на солнце, что двигалось медленнее крестоносца, которого послали штурмовать крепость, где не было добычи. Старый Макдональд велел привезти из монастыря еще свечей, заранее прилепили рядом со старыми, те непривычно быстро сгорели до половины.

Лишь когда солнце клонилось к закату, лицо Томаса стало несколько озабоченным. Судя по складкам на лбу, молодого короля посетили тревожные думы, а то и неясные страхи. Олег видел, как несколько раз Томас раскрывал уже рот, желая что-то сказать ему, но в последний миг сдерживался, лицо снова становилось суровым и надменным.

Когда стемнело, и на черном небе высыпали холодные колючие звезды, они снова направились к церкви. В темноте зловеще кричали вороны, шумно хлопали крыльями. Томас ежился, невольно пригибал голову. Ночью все птицы спят, даже вороны, а если какие и летают, как совы, к примеру, то бесшумно, перед мордой пролетит не заметишь, если крылом не ляпнет.

Старый Макдональд пробормотал:

— Кровли под ними гнутся, проклятые!

— Это вороны, — бросил Томас..

— Да, но...

— Всего лишь вороны, — повторил Томас настойчиво. Он поймал внимательный взгляд калики, повторил с некоторым раздражением. — Ночные вороны! Только много.

— И только крупные, как индюки, — пробормотал Макдональд в сторону. — И то и как кони. Только по весне старый Мангольд ремонт делал, столько денег угрохал. Всю истопчут! На башнях вовсе заново кровлю перестилал...

Ворота церкви открылись с такой неохотой, будто их удерживали невидимые руки. Изнутри пахнуло могильной сыростью. Воздух был холодный, промозглый, словно внутри церкви был другой мир и другое время года.

Рыцари с горящими факелами зашли первыми, их гулкие шаги сразу потерялись, едва отошли на пару шагов. Красный свет очерчивал трепещущий круг, Томас видел, как рыцари поспешно разошлись к стенам, там вспыхивали один за другим жалкие огоньки свечей, такие трепетные и слабые.

За спиной ругался Макдональд, орал, и вслед за рыцарями в церковь почти вбежали черные, как вороны, монахи. Высокие капюшоны скрывали их бледные лица. Томасу на миг померещилось вовсе невесть что, но за монахами тесной стайкой вошли священники, их белые одежды казались серыми, потерявшими блеск, а сияния у книг Томас к своему страху не обнаружил.

— Начинайте, — велел Томас, его губы подрагивали. — Что-то свечи горят слабо...

Монахи, стуча сандалиями и оскальзываясь на ступеньках, торопливо взбирались на хоры, священники с опаской приблизились к гробу. К удивлению и страху Томаса тот стал совсем черным. В тиши и недвижимости он ждал зловеще и угрожающе.

Макдональд внезапно заорал:

— Да зажгите же, мать вашу, все свечи!.. За них уже заплачено!

Он сам смутился своего крика, вздрогнул, а из группы рыцарей крикнули:

— Все вчерашние горят!

— Еще и новые зажгли!

— Все зажигаем!

Макдональд пробормотал:

— Черт-те что мерещится. Только что Моргану видел с Мордредом.

Сзади Томаса вялый голос калики посочувствовал:

— В темноте, а хуже того — в полутьме, всегда всякое чудится...

По спине Томаса пробежала огромная холодная ящерица. Калика вперед не лезет, по сторонам поглядывает быстро, цепко, словно уже примеряет сколько кому отвесит. Конечно, в чужой костел с языческими богами не попрешь, но раньше за ним избыточной осторожности Томас не замечал.

Ворота захлопнулись гулко и, как показалось Томасу, чересчур легко, быстро. Словно деревянная калитка, которую толкнула детская рука. Но загрохотали тяжелые засовы, заскрипели, а двое рыцарей задвинули железные бруски в широкие уши и снаружи, обнажили мечи и встали рядом. Лица их были бледными и мученическими.

Макдональд вскинул руку, словно перед сигналом к рыцарской атаке, но монахи на хорях уже и так шелестели псалтырями, тянули сперва вразнобой, торопясь от усердия, постепенно выравнивались, голоса звучали громче, мощнее. Священники у гроба раскрыли книги, бормотали молитвы, их монотонные голоса ослабили натянутую тетиву нервов Томаса.

— Наконец-то, — сказал он с облегчением.

— Темновато, — сказал Олег озабоченно.

— Свечей пожалели, — бросил Томас. — Сейчас велю зажечь до единой!

— Разуй глаза, — посоветовал калика тихо. — Да что там... сам знаешь, что только иконы еще не зажгли.

Воздух был странной смесью теплых струй ладана с могильной сыростью. Лики на иконах потемнели, лица заострились как у покойников, только глаза наблюдали за людьми с неприкрытым недоброжелательством.

Томас сжал челюсти, стараясь не выдать дрожь во всем теле. Несмотря на свет от свечей, странно тусклый, на лицах монахов, священников и даже его рыцарей был желтый цвет, как будто только что поднялись из могил. От надбровных дух падали густые темные тени. Глаз Томас не видел, только чудилось, будто там иногда поблескивают красные дьявольские искорки.

— Ничего, — сказал он с натужной твердостью, — половину срока уже перевалили...

Истошный вопль раздался над самым ухом с такой неожиданной мощью, что Томас отпрыгнул как ужаленный, повернулся, выхватывая меч. Сверху звякнуло, вниз брызнули цветные осколки. Стекло звякнуло на каменных плитах, а сверху пахнуло вонью. Окно заслонила темная крылатая тварь, Томас рассмотрел только мохнатую когтистую лапу... Медные когти ухватились за решетку и пытались ее согнуть или выломать.

Один из рыцарей быстро поднял что-то из угла, приложил к плечу. Щелкнуло металлом, за окном страшно вскрикнул получеловеческий голос, полный боли и разочарования. Тень исчезла, блеснуло звездное небо. В помещение пахнуло свежим ночным воздухом.

Макдональд рявкнул:

— Кто нарушил мой запрет проносить в церковь оружие?.. Ты, Георг? Благодарю!

Рыцарь с облегчением отнял от плеча арбалет, двое тут же бросились помогать ему крутить ворот, а еще один услужливо подавал пучок коротких металлических стрел.

Наконец Томас сквозь шум крови в ушах услышал странный крик, тонкий и далекий, но исполненный скрытой мощи. И тут же в яростном визге, зубовном скрежете, воплях нечистой силы послышалось разочарование, ярость побежденных,

Он тряхнул головой, отступил шатаясь, и ощутил, как стал слышнее хор перепуганных монахов. Их трепещущие разрозненные голоса взмыли ввысь, слились в победном гимне, в нем была радость победителей, а у гроба священники поднимались с колен, бледные и трясущиеся, но лица оживали на глазах.

Рядом голос калики произнес озадаченно:

— Во как все меняется...

— Что? — не понял Томас. Он чувствовал как по лбу текут горячие струи пота, щиплют глаза. — Что меняется?

— Да, грю, простой петух заменил всех жар-птиц, фениксов, рухов... До чего дожили! Петуху рады... Что ж, иная нечисть, иные герои.

Оруженосец вытер Томасу лоб шелковым платком. Томас чувствовал, как дрожат пальцы мужественного мальчика. Глаза очистились, вся церковь озарилась радостным светом: пламя свечей приподнялось, тьма с писком поднялась под самые своды, да и там схоронилась лишь за толстыми балками. Только сейчас Томас рассмотрел, что страшные космы, что тянутся оттуда — это просто толстый слой сажи на могучей паутине, которую раскачивают теплые потоки воздуха.

День отсыпались, ели и пили, слушали рассказы челяди о страшных случаях, когда ведьмы утаскивали с собой несчастных, посмевших помешать их обрядам. К вечеру, суровые и мрачные, полные недобрых предчувствий, облачились в доспехи. Монахи и священники, отрабатывая щедрую плату, уже ушли в церковь.

Томас со вздохом одел через плечо широкую перевязь с мечом:

— Пора.

— Что-то у меня недоброе чувство, — сказал Макдональд.

Томас сказал угрюмо:

— Две ночи выстояли? Кто говорит, что не выстоим и третью? Видно, проклятая бабка много напылила, если вся нечистая сила боится ее потерять.

— Это первый раз трудно, — поддакнул дядя Эдвин. — А потом человек привыкает. На третью ночь все будет привычно, знакомо. Как будто вы всю жизнь так прожили!

— Да, — согласился Олег, — такая битва за никчемную, по сути, душу! Хорошие времена настают.

Томас не понял, но переспрашивать не стал. Тесной гурьбой вышли, на той стороне двора угрюмо вырастало здание церкви. За двое суток оно стало страшнее, потемнело, камни сплавились в единую стену, щелочки не отыскать, а решетки на выбитых окнах в закатных лучах выглядели совсем рыжими.

Макдональд покачал головой:

— Неделю тому поставили, а вся поржавела. От слюней их поганых, что ли?

— Или грызли, — предположил другой рыцарь.

— Да, зубы у них еще те.

Прозвучал дикий волчий вой, огромная стая выла прямо за стенами замка. По эту сторону начинали бесноваться собаки, но не бросались к стенам, а пытались забиться поглубже в щели, прятались под крыльцо, старались проникнуть в покои и затаиться под столами среди людей. Над головами почти неслышно пролетали гигантские нетопыри. Когда Томас вскидывал голову, всякий раз видел красные угольки глаз, устремленных прямо на него.

Макдональд опередил, и когда Томас с рыцарями догнали, старый кастелян задумчиво рассматривал врата, качал головой. Томас смолчал, боялся выдать себя дрожью в голосе. Церковные врата будто опалил язык гигантского пожара. Почернели, медные рукояти расплавились и оплыли будто воск на солнце. Черная нагар закрыл сцены из жизни святого семейства. Томас отмахнулся, уже поздно что-то делать.

Когда переступили порог, холодок страха пробежал по коже у каждого. Томас искоса оглянул лица рыцарей, увидел посеревшие, вытянувшиеся лица. Гроб на помосте стал вроде еще массивнее, выше, а иконы совсем почернели, оттуда сверкали только красные искорки, похожие на глаза нетопырей.

— Зажечь все свечи! — раздался властный голос Макдональда.

Рыцари с поспешностью простолюдинов расхватали факелы и бросились вдоль стен. Один носил огромный пучок новых свечей, их ставили рядом с огарками, сразу поджигали, и когда уже факелы бросили под ноги и затоптали, у Томаса в груди стало холодно, будто ведро воды превратилось в лед.

Священники в белоснежных одеждах выглядели серыми тенями и едва-едва маячили в полумраке гнетущего зала. Свечи горели, освещая только себя, воздух был с тяжелый запахом ладана, горелого дерева и... серы.

Томас нервно оглянулся, крикнул сорванным голосом:

— Макдональд! Огден!.. Где монахи? Пусть начинают петь.

— Но... еще рано. Голоса сорвут, поди... Охрипнут. Да и, правду сказать, некому уже петь. Трое-четверо ушли еще после второй ночи, никакие деньги им не нужны, трусы, а на эту ночь не пришло больше половины. Вон двое оставшихся пытаются взобраться на хоры... Да, накачали их, но иначе бы вовсе не пришли. А так даже не знают, где они. Остальные ушли. Заставить не удастся...

Томас зарычал:

— Я король или не король?

— Но, ваше величество, все страшатся силы, что превосходит мощь земных королей. Я не думаю, что их можно заставить.

Томас в отчаянии огляделся:

— Сэр Винстон! Сэр Чосер! Вся надежда на вас. Вы должны заменить тех трусов.

Олег видел, как отшатнулся рыцарь по имени Чосер, а сэр Винстон сделал шаг назад. Чосер воскликнул:

— Ваше Величество! Да ежели я запою, да еще в церкви, то мне уж точно в аду гореть!.. Томас, ты ж знаешь, что я кроме похабных песен никогда и ничего... Да и то, когда надирался так, что домой за ноги приволакивали.

— Выучишь, — бросил Томас зло. — А ты, Винстон, я слышал твой рев на поле брани! Да неужели ты струсишь?

Винстон пробормотал:

— Я не трушу, но ослиный рев благозвучнее моего пения. Не будет ли это оскорблением небес?

Томас взорвался:

— К черту небеса! Нам надо, чтобы дьявол не утащил эту бабку к своей матери. Видишь, той подруга понадобилась. Главное, чтобы мы держали оборону. Я не думаю, что дьявол такой уж знаток пения. Если надо, я велю прикатить бочку вина. Но только чтобы вы пели церковное, а не солдатское!

Чосер все еще колебался, а Винстон почесал в затылке. Похоже, к бочке вина хотел запросить и гулящих девок, но все же пересилил себя, вздохнул и сказал твердо:

— Сделаем. Только не забудь, ваше Величество, насчет пустующих земель за Верхними Мхами...

— Твои будут, — пообещал Томас твердо. — Хоть они и не совсем пустующие, но... освободим. Только продержитесь, как держался ты в битве за знамя при Гусьярде.

А Чосер сделал последнюю попытку:

— Ваше величество, тогда бы и тебе с нами, а? Пели бы вместе.

Томас содрогнулся, железо на нем мелко зазвенело:

— Ни за что!.. Я хотел сказать, что мой долг с мечом в руке охранять гроб. Там будет самая рубка, как за знамя.

Олег видел, как два рыцаря, обнявшись словно перед последним боем, полезли на хоры. Петь начали еще на ступеньках, чело Томаса чуть разгладилось. Правда, пение вскоре оборвалось, монахи совали рыцарям псалтыри, те, судя по их жестам, с негодованием объясняли, что они — благородные рыцари, им грамота вообще до этого места, затем Олег ревниво заметил, что нашли разумную середину, как водится у англов, после чего все четверо заревели мощно и громко, как водится на Руси.

Поблизости прошел суровый Макдональд, внезапно вперил грозные очи в коренастого воина, широкого в плечах и с выпуклой, как бок бочки грудью, которую закрывала роскошная бородища:

— Ты почему ходишь с таким веником?

— Хочу быть похожим на героя битвы под Гусьярдом МакОгона!

Макдональд рявкнул:

— Чтобы к вечеру... ладно, к утру был похож на кастеляна Макдональда!

Глава 4

Ворота затрясло. За окнами возник и распространился во все стороны дикий волчий вой. Донесся металлический скрежет, словно зубы или клювы грызли железные решетки. В церкви стоял такая мгла, что Томас не мог отличить в самом ли деле вдруг заметались крылатые тени, или же усталые глаза видят то, что подсказывает воображение.

— Надо держаться, — процедил Томас с ненавистью. — Ему нас не сломить, мохнатому!

Ворота сотрясались, словно в них били океанские волны. Начали вздрагивать стены, мелькнул во мраке и прочертил светящуюся дугу слабый огонек упавшей свечи. От постоянного неумолчного грохота начало ломить в висках, в ушах появился настырный комариный звон. Томас ощутил, как заныли зубы, будто рядом водили по стеклу гигантским ножом.

Колокольный звон доносился все слабее. И грохот в самом храме, и, Томас боялся даже представить, что творилось за крепкими стенами церкви. Камни вздрагивали, свечи одна за другой, а то и целыми светящимися заборчиками, отлеплялись от стен и падали на каменные плиты. Расплавленным воском пахло все сильнее, но волосы зашевелились на загривке Томаса, когда ноздри уловили усиливающийся серный запах.

Он видел, как упал ниц священник, как другой распростерся перед гробом, остальные в ужасе пятились, похожие на призрачные тени. С хор слышалось пение, надсадное и хриплое, Томас различил голоса сера Чосера и сера Винстона, который стойко зарабатывал пустошь за Верхними Мхами. К удивлению Томаса слышались и голоса двух монахов, не в меру веселые.

Земля дрогнула, он едва удержался на ногах. Церковь зашаталась, ее будто ухватила огромная лапа и тряхнула. Со стен звездным дождем посыпались свечи, на миг стало светлее. На полу фитили горели во всю длину, Томасу они показались светящимися червями..

Взвились и умолкли голоса монахов. Священники лежали лицами вниз, никто не смел поднять в ужасе глаз. Гроб начал подрагивать, цепи натянулись, от них пошел нестерпимо тонкий звон. На помощь рыцарям у врат бросились другие. Вместе налегли на створки, удерживая напор снаружи, а двое изо всех сил цеплялись за железный засов: подрагивая, он медленно выползал из железных дуг.

— Да не спите же! — закричал Томас бесстрашно.

Священник лежал на полу, накрыв голову толстой книгой с изображением креста. Томас подхватил с пола его чашу со святой водой, на бегу наступив на книгу, добежал до ворот в тот миг, когда засов уже почти покинул железные уши.

Томас с разбега плеснул из чаши. Засов задымился, замер, даже словно обвис обессилено. Рыцари со стуком засунули его обратно. Лица их были бледные, глаза как блюдца:

— Спасибо, Ваше Величество!

— Держитесь стойко, — велел Томас. — Вот вам чаша.

Бегом вернулся, по железной голове сверху что-то щелкнуло, потом по плечу. Он успел заметить как из мрака выныривали страшные птицы с зубастыми пастями, от них мерзко пахло, а гадили белыми ядовитыми струями. Где попадало на камень, там взвивались дымки, а воск вспыхивал нехорошим бледным пламенем.

Он дважды поскользнулся как на льду, нелепо замахал руками. Чтобы удержаться, пробежал дальше, чем рассчитывал, с разбега ударился грудью о гроб. Раздался звон, Томас ухватился обеими ладонями за края гроба, чтобы оттолкнуться, и замер, прикованный неземным холодом. В гробу словно бы лежала глыба льда, которая осталась еще со дня творения, когда Господь разбил вдрызг тело инеистого великана Имира...

— Томас, — слышал он предостерегающее, — сэр Томас!

Он с трудом толкнулся ладонями, но и отступив на шаг, чувствовал, как внутри все заледенело, а сердце превратилось в кровавую сосульку.

В сознание пробился грохот, визг, по голове и плечам что-то ударило. Затем раздался страшный лязг, в дверь храма словно ударили тараном. Ворота затряслись, выгнулись и вдруг слетели вместе с петлями. В квадратном проеме раскрылся страшный лик ночи с ее бледным туманом, где жутко ходили огромные хищные тени.

В церкви полыхнуло багровое пламя. Запах серы стал сильным, торжествующим. Воздух накалился, Томас ухватился обеими руками за тесный ворот, он задыхался, ибо вся церковь стала внезапно жерлом адовой печи, а стены запылали жаром.

Через проем двигался в церковь огромный полыхающий факел. Раздались крики ужаса, проклятия. Кто-то из рыцарей метнул в огненное чудовище нож, тот растаял голубым дымком. Томас смутно видел очертания огромного человека, но вот факел остался посреди церкви, а из него как из огненного кокона вышел пышущий жаром двуногий зверь, весь красный как будто с содранной кожей, с огромной головой и устрашающей пастью.

— Смертные! — взревел он страшно, и со стен посыпались изразцы. — Падите ниц перед Хозяином!

Томас тщетно пытался вытащить меч, тот словно залип в ножнах, а демон подошел к гробу, не обращая внимания на отползающих как черви священников, властно вытянул руку:

— Сгиньте!

Цепи звякнули, кольца со звоном раскатились по каменному полу. Демон повел дланью над обручами, те рассыпались серым пеплом, его тут же смахнул ветер от летающих тварей. Крышка медленно начала сдвигаться. Демон пошевелил пальцами в нетерпении, крышка поднялась и встала столбом.

Мертвая лежала восковая и неподвижная, но Томас даже издали видел, как ее лицо исказилось в диком ужасе. Демон сделал властный жест:

— Восстань, тварь!

На мертвом лице проступили крупные капли пота. Вздулись и задрожали жили на шее, а ноздри затрепетали.

Демон покачал головой:

— Противишься? Мне?

От его страшного гласа холод пробежал по жилам Томаса и проник в самом сердце. Мертвая вздрогнула, и Томас увидел, как ее тело медленно поднимается, словно все еще противясь чужой воле. Вскоре она уже стояла в гробу: сгорбленная, страшная, с отвратительной ухмылкой на жестоком коварном лице.

— То-то, — прорычал демон, — начала песню — пой до конца! Разве достойно в последний момент пытаться спастись чужими усилиями? Следуй за мной, тварь!.. Прямо в ад.

Он повернулся и, Томас даже вздрогнул от неожиданности, едва не столкнулся лицом к лицу с каликой. Озаренным багровым пламенем, он стоял как будто вынырнувший из кровавой купели, куда язычники сливают кровь христианских младенцев. Красные волосы, и без того как адово пламя, стояли дыбом, нечеловеческие глаза полыхали угрозой. Он чуть пригнулся и развел в стороны руки, став едва ли не страшнее демона.

— Оставь ее, — велел калика напряженно.

— Что? — прорычал демон, в жутком рыке было больше недоверия, чем ярости. — Ты, мерзкая тварь...

Он выбросил вперед огромную волосатую лапу, норовя то ли ударить калику в лицо, то ли ухватить за горло. Калика молниеносно выбросил вперед свой кулак, сам чуть дернул головой. Послышался сочный удар, будто молотом ударили по сырому бревну. Демон дернулся и отступил на шаг, чтобы не упасть на спину.

— Ах ты... смертный...

— Ты тоже... не бог... — ответил калика так же сквозь зубы.

Демон взревел, церковь затряслась до основания, ринулся вперед, наткнулся на могучий кулак, его же руки ухватили воздух, снова бросился и снова промахнулся, а с четвертой или пятой попытки захватил святого отшельника в жуткие нечеловеческие объятия, сжал изо всех сил, свирепо взревел. Томас видел, как выгнулся от боли его друг, как в свою очередь ухватил врага, сомкнул руки на красной спине в замок, тот вскинул голову к сводам храма и взревел так, что затрещали и прогнулись балки, посыпались комья голубиного помета. Он начал давить в свою очередь, демон умолк и напрягся, так они стояли молча, упирались один в другого, пыхтели, каменные плиты под их ногами начали вдавливаться в землю.

Томас наконец высвободил меч, бросился к схватке. Из дымящейся мглы выныривали рыцари. Суровые, хоть и бледные, как призраки, они обнажили кто меч, кто кинжал, молча смотрели на короля, ожидая приказа. С хор кубарем скатились сэр Чосер и сэр Винстон. Винстон знаками показывал, что охрип и петь уже не может, но готов послужить и дальше.

Демон внезапно дал калике подлейшую подножку, оба грохнулись, и храм вздрогнул до основания, а крышка гроба с сочным свинцовым лязгом упала по ту сторону алтаря. Мертвая ведьма стояла недвижимо, лишь блестящие, как слюда, глаза не отрывались от боя за ее душу.

Томас занес меч, противники покатились в сторону, он отпрыгнул, чтобы не быть раздавленным, снова поднял меч, забегал то справа, то слева, пробовал и с головы и с ног, и даже когда наконец разобрался, что ноги как ноги — это его друга Олега, а с конскими копытами — это посланец ада, все равно не удавалось нанести удар: и катались чересчур быстро и, если правду, страшно было поразить друга вместо врага, так как руки у обоих волосатые, могучие, покрытые красноватой шерстью, к тому же на обоих налипло столько воску, что скоро Томас вовсе перестал их отличать одного от другого.

— Томас, — услышал он хриплый голос, — рази...

— Не могу! — ответил Томас с мукой. — А вдруг тебя?

— Все равно рази...

— А потом этот утащит меня в ад за убийство друга?

— То...мас...

И тут все услышали самый прекраснейший из воплей, какой доводилось слышать: дурацки бодрый крик петуха! Ободренный Томас наконец собрал все свое мужество, вдруг услышал, как среди борющихся промелькнуло слово «павук», их клубок сразу же распался, оба вскочили на ноги, один торопливо начал стряхивать что-то с плеча, а второй ухватил ведьму за руку, гикнул, свистнул, по церкви пронесся смерч, выдул дым...

В зияющем проломе видно было как промелькнул багровый, как заря, всадник на красном коне, а на седле рассмотрели горбатую фигурку. Вслед со зловещим свистом и шумом унеслись вихри, вихрики, внутри можно было рассмотреть вертящиеся с огромной скоростью злобные лица, крючковатые руки, когти.

Запоздало прогремел второй крик петуха, убивающий любую нечисть во мгновение ока. В мертвой тишине калика поднялся, скривился, ухватившись за поясницу:

— Черт... Он мне кости поломал!

Сплюнул со злости, но даже Макдональд смолчал, что в святой церкви. Томас дрожал от разочарования и ярости, смотрел то на пустой гроб, то в зияющий пролом:

— Все?.. Он ее забрал?

— Говорил же тебе... — бросил калика зло. — Руби!

— Мог промахнуться, — огрызнулся Томас.

— Курей крал?

Их голоса становились громче, озлобленнее, и старый Макдональд на всякий случай вклинился между королем и его странноватым другом:

— Ваше величество... Почему вы так зачем орете? Все равно умнее получиться стать не выйдет. В ином смысле много ума хуже, чем если бы его вовсе не было. Ну опять пролопоушили, ясно же... Впервой ли? Все устали, надо отдохнуть. Здесь работа для святых отцов... Освятят, почистят, мусор уберут, а завтра за дело возьмутся уже люди. Каменщики, плотники. Нам же пора в замок.

Измученные, с красными от усталости глазами, они оглядели разгромленную церковь. На залитом воском полу в слабом рассвете блестят осколки алтаря. На иконах свисают зеленые потеки плесени, похожие на плевки, а если где проглядывал лик святого, то страшно было встречаться с его сатанински горящими глазами.

Священник опасливо косился на обратном пути на отшельника, так похожего в своей звериной шкуре и с всклокоченными красными волосами на дьявола, старался чтобы между ним и собой всегда оказывался кто-то из рыцарей. Олег заметил, скривился, потом неожиданно поинтересовался участливо:

— Святой отец, ваши священные коровы, случайно, не возжигают благовония?

Священник онемел от неслыханной наглости. Рыцари посматривали ожидающе. Он пролепетал сдавленным от негодования голосом:

— Варвар, ты совсем дурак? Или тебе здесь Индия? У нас не бывает священных коров!

— А-а-а-а, — протянул Олег, — ну, тогда... горит твой храм.

Священник в панике обернулся. Из церкви валил густой жирный дым, словно там коптились и подгорали мясные туши. Остроконечная крыша лопнула, оттуда вырвался острый, как клинок, язык пламени. Торжествующе загудело, а черное воронье снялось с окрестных деревьев, носилось вокруг, оглушительно каркая и роняя перья.

Томас равнодушно отвернулся. Синие глаза горели холодным огнем, брови грозно сшиблись на переносице. Макдональд кивнул:

— Хорошее место для кузницы. Я думаю пригласить еще пару неплохих оружейников. В замке я уже проверил: мечи старые, смешно думать, что на что-то годятся, хотя все же годятся. А храм можно построить потом, за оградой. Все равно церковь никто не тронет, так что нечего ей место занимать за крепостными стенами!

Глава 5

Томас со злостью прислушался к грохоту в нижнем пиршественном зале:

— Веселятся, будто самого Сатану отогнали!

— Если человек в наше время поет, — заметил калика глубокомысленно, — он либо пьян, либо придурок.

Он лежал под стеной на широком ложе. Сапоги в отшельческом рассеянии не снял, пачкал белое белье с нежнейшими кружевами. Одну могучую длань в великой задумчивости закинул за голову, другой с треском драл крепкими когтями волосатую грудь:

— Что с воза упало, то и пропили...

— Что упало? — рыкнул Томас.

— Две тысячи золотых монет. Столько ты отсыпал от щедрот? Теперь средь шумного быдла случайно... гм... А в самом деле явился не простой чертик, не простой...

— Ну да, — сказал Томас язвительно, — так и признаешься, что тебе простой черт кости переломал!

— Ну, простого и ребенок задавит. Простой — это так... дым, пар, напоминание. Здесь же был кто-то из таких, кто мог бы уйти без драки, ан нет — не утерпел! Если бы петух не помог... подумать только!.. то не знаю, не знаю...

Томас поморщился от воплей, рыцари били железными кружками по столу и орали похабную песню о старушке, что уехала вместе с чертом. От грохота вздрагивали даже стены.

— Сэр калика, — сказал он измученно, — ты видишь, я совсем раздавлен. У меня были все надежды, что либо как-то увяжемся с этой парой, либо проклятая ведьма из благодарности — как будто ведьмы знают благодарность! — укажет нам туда дорогу. Но что делать сейчас?

Олег с кряхтением поднялся, Томас видел, как он бережно ощупывает бок. Похоже, калика в самом деле схлестнулся с непростым чертом.

— А чего, — вдруг вспомнил Томас, — вы там о пауках рассуждали?

Калика от двери отмахнулся:

— Проведал, гад, что я в детстве пауков боялся. Да и сейчас не больно... Гавкнул врасплох, я вздрогнул, а он тут и саданул меня так, что я... Словом, ему удалось, а нам нет. Ладно, что с воза упало, того не вырубишь топором. Пойдем, хорошо бы пошарить в ее колдовской комнате.

Томас бурей вылетел за ним в коридор. В залах и на лестницах слышались песни. Мужественные рыцари праздновали победу над Сатаной и его войском.

— А ты хоть знаешь, где она?

— А что знать, — отмахнулся калика, — у халдеев всегда в самом высокой башне. Чтоб, значит, до звезд дотянуться.

— А она разве халдейка?

— Все мы халдеи.

Четверо рыцарей тут же встали из-за стола. Макдональд кивнул одобрительно, и они, громыхая железом, довольно твердо пошли за своим сюзереном.

В башню вела обычная витая лестница, подниматься можно только по одному, простой воин сумеет оборонять башню от тысячного войска, пока не свалится сам от усталости, каменные ступени, стертые посредине, будто по ним ходили не только легкие женские ноги, пусть и старушечьи. Олег чувствовал чье-то присутствие, словно за ним присматривал кто-то огромный и невидимый, а Томас непроизвольно ежился, поглядывал на стены.

Наконец Томас остановился перед металлической дверью. На ней были намалеваны колдовские символы, хвостатые звезды, странные знаки. Томас зябко передернул плечами:

— Проклятая ведьма! Тут еще и заклятия...

— Да ладно тебе, — сказал калика равнодушно.

Он коснулся двери, подергал за ручку, хмыкнул, стукнул ребром ладони повыше рукояти, а потом в низ двери, и та распахнулась.

Томас ахнул:

— Ты знаешь и христианское... э-э... противохристианское колдовство?

Калика буркнул:

— Какое, к черту, христианское! Так еще гиксосы своих чертей вызывали.

Он шагнул через порог, а Томас, чувствуя на спине взгляды рыцарей, выпрямился и вошел с достоинством подлинного христианина. На всякий случай он прошептал «Ave Maria» и сложил пальцы крестом.

В тесной комнате стоял старый медный котел на чугунной треноге, на столе пустыми глазницами зияли три черепа, высушенные кисти рук, крылья летучих мышей, блестящие камешки, на стенах висели пучки трав, листьев, ветки омелы и проклятого христианами бедного дерева осины.

— Ага, — сказал калика удовлетворенно, — это от халдеев, это от халдуев, это от хохлов, а это и вовсе от хеттов... Станьте у стен. По-благородному станьте, на меня не обращайте внимания.

Томас спросил с надеждой:

— Ты берешься вызвать демона?

— А ты против?

— Как король — да... но, сэр калика, прошу тебя, не останавливайся и ни о чем меня не спрашивай! Делай свое богомерзкое дело.

Калика бросил коротко:

— Тогда проследи, чтобы не приперся тот дурак со святой водой. Хоть и трус, но дурное рвение может подвигнуть...

Он что-то бурчал еще, все тише и тише, раскладывал травы, присматривался, начертил на полу пятиконечную звезду, оглядел с удовлетворением, поправил линию, наконец отступил и еще раз сказал уже совсем строго:

— Ни звука, ясно? Не шевелиться.

Томас сказал серу Винстону строго:

— Никого сюда не пускать! Ни-ко-го!

— Но, мой лорд, — осмелился сказать Винстон, — то, что мы творим, не слишком ли... э-э... противозаконно установкам Господа нашего...

— Не слишком, — ответил Томас твердо. — Мы шли на священную войну с неверными сарацинами, воевали, не щадя жизней за Гроб Господень, но когда было нужно — заключали с ними перемирие, даже покупали у них еду, нанимали в проводники! И все это было разрешено святыми отцами Рима!

Винстон просветлел, отступил вниз, вскоре слышно было как он остановил кого-то на лестнице, там слышались раздраженные голоса, даже звякнуло железо. Наконец оттуда доносилось только сопение кучки здоровых мужчин, зажатых в тесном пространстве. Томас поглядывал с нетерпением и

страхом, только бы никто не вмешался, не нарушил, не поломал.

Калика властно поднял обе ладони. Лицо его было торжественное. Все замерли. Внутри звезды словно бы пронесся ветерок, потом Томас понял, что это сквозняк из единственного окна.

Калика нахмурился, сказал что-то на незнакомом наречии. Опять в торжественном страшной тиши все ждали, затаив дыхание. Наконец Томас прошептал, еще не веря:

— Ничего...

— Сам вижу, — огрызнулся калика.

— Но ты ж говорил...

— Ну и что? — ответил калика еще рассерженнее, — раз на раз не приходится. Что-то сорвалось. Не так повернулся, не с тем ударением... Хоть и воруете друг у друга, но иной раз что-то добавляете, а то и само за столетия меняется незаметненько для вас самих. Но я знаю, что кто с ничем пришел, тот от ничего и погибнет...

Он повторил заклинание еще и еще, всякий раз чуть меняя интонацию, и вдруг в середине звезды на мгновение вспыхнул свет. Калика сам посветлел лицом, кивнул довольно, пошел бубнить дальше, свет мерцал, усиливался, наконец там вспыхнул оранжевый огонь, брызнул искрами, повалил дым. И в столбе дыма поднялся во весь немалый рост багровый зверь. Он раскрыл пасть, пахнуло смрадом, рыкнул, раскинул в стороны огромные руки, почти упираясь в противоположные стены. В правой лапе держал боевой молот размером с наковальню.

— Сгинь, — велел калика.

Демон моментально исчез, как пропал и дым, только сизая струйка поползла под ноги Томасу. Тот не дрогнул, только спросил напряженно:

— Зачем прогнал?

— Это Черный Слуга, — объяснил калика. — Только для боев. Даже разговаривать не умеет.

Томас покосился на замерших у двери рыцарей. На их лицах можно было

бы писать как на беленых стенах домов простолюдинов.

— Какой же он черный? — только и нашелся что спросить.

— А хрен его знает, почему так зовут...

Взвился синий дым, в его облаке предстал живой, как ртуть, оранжевый демон, весь блестящий и переливающийся. Калика спросил подозрительно:

— Как зовут?

— Тхожей, господин.

— Сгинь, — велел калика, и демон исчез с радостным воплем. — Ишь, никто работать на человека не хочет. Да и то, кто лучше человека сделает?.. Томас, не горячись. Это демон, что умеет становиться быстрым как молния... ну, не как молния, но все же быстрым конем. Но ты знаешь, куда нам скакать?

По взмаху ладони появился крохотный демон, размером с котенка, только стоял как суслик на задних лапах. Калика протянул руку, демон послушно запрыгнул на ладонь. Между крохотных рожек проскакивали голубые искорки. Калика бросил:

— Как зовут, козявка?

— Асмодей, господин!

— Асмодей? — не поверил калика. — Слышал о тебе, но думал, что ты побольше... Что ж, ты умеешь побольше других олухов.

Демон пропищал тонким быстрым голоском:

— Да, я умею многое! Но ограничения есть: бессмертия не даю, теорему Ферма не решаю, на небеса не вхож...

— Погоди, — прервал Томас. — Какая теорема? Я что тебе, иудей? Или какой-то еще засушенный книжник? Я король, и мне изволится...

Демон перевел взгляд крохотных, как бусинки, глаз с калики на Томаса:

— Король?.. Да еще свеженький? Понятно. Золота, замки, войско. Дам войско, дабы побить соседа...

— Мне не то надо, — прорычал Томас.

— Не то? — удивился демон. — Ага, тогда бессмертие? Всякий, дорвавшись до власти, хочет, чтобы никогда не кончалась. Бессмертие, правда, дать никто не волен, зато какие-то гарантии неуязвимости на некий срок и на определенных условиях...

— К черту бессмертие, — рявкнул Томас. — Мне нужна женщина.

Демон подпрыгнул, щекоча крохотными ножками ладонь Олега:

— Это просто! Проще пареной репы. Могу любого цвета, возраста и положения. Даже монашенку... Монашенки особенно...

Томас рыкнул:

— Мне нужна моя женщина! Она сейчас в преисподней...

— А где ей еще быть? — удивился демон. — Все женщины там... Одни уже, другие потом, но все будут там. Могу посодействовать с Еленой Прекрасной, Сафо, Умилой, Авдотьей Рязаночкой... гм, нет, с Авдотьей не получится, зато Гвеньевера, Моргана, Далила...

— Нет, — отрезал Томас. — Мне нужна моя единственная. Ее зовут Ярослава. Ее недавно уволок один такой обгорелый.

Демон скорбно покачал крохотной рогатой головкой:

— Это будет трудно.

— Трудно? — не поверил Томас. — Труднее, чем Елену Прекрасную?

— Всяк знает, где Елена, — объяснил демон. — Всяк знает, где Сафо, и на какой козе к ней подъехать. А где искать женщину не столь именитую? Ну-ну, пока не столь именитую. Вы можете пересмотреть всех женщин на белом свете? То-то. А в аду женщин в десятки раз больше. Они ведь все там, начиная с самой первой, Лилит. И второй — Евой.

Калика покачал головой:

— Врешь... Никакой ты не Асмодей. Всяк знает, что Лилит — лучшее творение бога, и свободно бывает везде, где хочет. Хоть в аду, хоть на земле. А Еву с Адамом вывел их праправнук, когда на кресте кончился. Ни хрена не знаешь, мелочь пузатая, а щеки дуешь!.. Ладно, тогда последний вопрос... Кто из чертей волен явиться в наш мир и украсть... или послать кого-то, чтобы для него украли...

Томас напряженно замер. Демон всплеснул короткими ручками:

— Только сам Сатана! Остальным не в их власти. Разве что поневоле, как я сейчас. Но Сатана не явится, у него своя гордость...

— И все?

— Н-нет... — ответил демон, колеблясь.

— Кто еще?

— Ну... говорят, в этот мир отлучается Вельзевул. Это правая рука Сатаны, он силен и грозен... но он еще и умеет обходить все ловушки, что на него ставят те, что наверху. На самом верху! А больше... нет, больше почти никто. А если кто и выберется, то всю добычу тащит Вельзевулу.

Олег буркнул:

— Это все, что знаешь?.. Брысь.

Он перевернул ладонь тыльной стороной вверх, даже большой палец опустил вниз обрекающе, и демон исчез с пристыженным воплем. Томас тяжело вздохнул, слышно было как нервно переступали с ноги на ногу рыцари. Оба крестились торопливо, шептали молитвы, но умолкали всякий раз, когда в их сторону оглядывался страшный язычник с красными, как огонь, волосами.

— И что же? — спросил Томас, когда калика некоторое время безуспешно вздымал длани, творил заклятия, швырял пучки травы в середину звезды.

— Что-то больше никто не идет, — признался калика. — То ли бабка больше не умела, то ли звезда такая слабенькая.

— А ты?

— Что?

— Ты разве не можешь?

Калика искренне изумился:

— Я что, чернокнижник?

Томас поперхнулся готовым ответом, успел подумать, что калика в самом деле из другого мира, ибо чернокнижники — это христиане, отрекшиеся от Спасителя, предавшие его, а калика чернокнижных мерзостей не знает, с демонами не водился, могил не раскапывал, а младенцев невинных если и убивал, но не из подлости, а по убеждениям своей веры.

— Так ты, значит, — спросил он без надежды, — в этой магии не разберешься?

— Больно она подлая, Томас. От тайного предательства! А я Христу твоему открытый противник.

Рыцари нервно дергались. Их ладони то прыгали как лягушки на рукояти мечей, то отдергивались, будто отброшенные ударом копыт боевого коня: помнили, как этот диковатый разделался с колдунами Стоунхенджа.

Томас взмолился:

— Тогда почему бы тебе не прибегнуть к своей магии? Как ее... волшбе! Пусть я буду за это проклят и гореть мне в аду, но лишь бы спасти ту, которой я так мало уделял внимания и ласки!

— Тебе гореть в аду?

— Разве не я тебя подтолкнул? Так что и отвечаю я.

— Магия, — пробурчал Олег с тоской. — Дело даже не в этике, хотя без этики человек еще не человек, а так... всего лишь разумное нечто. Просто я давно ею не пользовался. А с нею как с музыкой... Один сказал, что если день не поиграет на своей проклятой дуде... или не на дуде?.. то мать замечает, что начал играть хуже. Если не поиграет три дня, замечают и друзья. А не поиграет неделю — замечают все.

— Кто сказал?

— Не помню. Или еще не сказал... а скажет. У меня от этой дурной попойки все путается. Одно наползает на другое как жаба на жабу по весне. В магии, сэр Томас, слишком много от дикой силы. А я всегда ненавидел силу. Любую. Даже добрую.

Томас недоверчиво смерил взглядом могучую фигуру калики. Скалы бы ломать, а не гнуть спину над поисками Истины в темной пещере. Сто лет, говорит, просидел в пещере! Да одна его ночка в половецком стане перечеркнет любую святость.

— И что же мне? — прошептал он беспомощно.

— Не знаю, — ответил калика с досадой. — Я ведь чужой в этом христианском мире!

Глава 6

В своих королевских покоях Томас велел слугам подать крепкого вина — горе заесть нельзя, а запить можно, — но калика притронулся только к головке сыра. Челюсти его двигались медленно, взгляд был устремлен на стену так пристально, что Томас то и дело оглядывался, но стена как стена, никакая харя не выступает из серых камней.

— Олег, — сказал он горячо, — мне дядя рассказывал, что однажды Одиссею боги предложили на выбор: прожить долгую счастливую жизнь на своем маленьком островке в безвестности, или же прожить коротко, но с великой славой? Одиссей выбрал короткую жизнь, но чтобы со славой. Тогда боги, восхищенные его мужеством, даровали ему жизнь со славой, но и долгую. Увы, это были времена гнусного язычества, а сейчас законы иные... Но я все же хочу прожить славно... а не как Мафусаил, о котором священник чуть не рыдает от умиления. Ну, который прожил девятьсот с лишним лет, но таким пустоцветом, что никаких великих деяний за собой не оставил!

Олег задумчиво смотрел на раскрасневшееся лицо молодого рыцаря. Вздохнул, тряхнул головой, словно отгоняя вьющиеся над ним как мухи думы:

— Ну, это ваша церковная брехня, что Мафусаил прожил бесполезно. Это выгодно так церкви рассказывать... На самом деле даже имя его значит «убивающий мечом». Он доходил до пределов земли, чтобы узнать у своего деда Эноха о предстоящем потопе, а умер перед самым потопом. Кстати, сам потоп был отсрочен на неделю из-за траура по Мафусаилу... Такие почести пустоцветам не оказывают! Но я понял, что ты хотел сказать. Готов рискнуть не только жизнью, но и душой, только бы вызволить... вызволить Ярославу. Или хотя бы попытаться вызволить. Так?

— Так! — выкрикнул Томас. Лицо его было бледным, — разве не видишь, что мне жизнь без нее не жизнь? Она... сама чистота, сама святость! Недаром же Непорочная Дева так помогла тогда, ибо чуяла и в ней непорочность...

Олег раздраженно отмахнулся:

— Да брось ты о непорочности, о своих чудесных зачатиях!.. Подумаешь, чудо.

Томас подскочил, словно вместо тяжелого железа обнаружил на своих плечах старую волчью шкуру:

— Ты думаешь, что говоришь? Такое никогда и нигде...

— Да ну?.. — сказал калика саркастически. — Гильгамеш был зачат и рожден девой, запертой ее отцом в башне, Заратуштра родился от стебля травы, Конфуций — от драгоценного камня, Яо — от красного дракона, Шэн-нун — от горного духа, а все Рамзесы, Аменхотепы, Саргоны? В Греции вовсе боги так шкодили с земными женщинами, что половина тамошних царских домов ведет род от... непорочного зачатия! Да что там какая-то вшивая Эллада... У нас на Руси все девки, от царевны до простой рыбачки, то и дело зачинают то от съеденной рыбы, то от зернышка, то от купания в воде, то от ветра, от лучей солнца... Рассвирепевших родителей это, правда, не убеждает, тут же за кнут, а еще и ворота в дегте, так что корзины плывут по всем рекам, заморишься вылавливать, но куда против правды?

Томас ошарашено пробормотал:

— Ну тогда... это... прости, я ж не знал! Так у вас прямо святая страна...

— Ее так и зовут, — подтвердил Олег, — Святая Русь! Потому столько юродивых и дураков.

— Даже жаль, что я так мало там побывал, — сказал Томас с сожалением.

— Конечно. Умному в стране непуганых дураков только и показать себя. Правда, ты тоже этот... ну, рыцарь. Зато вон как сверкаешь в доспехах, а у нас и люди, и вороны любят все блестящее!

— Ну... у нас тоже, — сказал Томас осторожно. — И чтоб перья, перья на шлеме... Яркие! А что?

Калика внезапно хлопнул ладонью по столу:

— Да ладно, перья так перья. Больше тянуть — все потерять. Вели седлать коней. Выступаем сейчас же.

Томас дернулся, глаза испуганно прыгнули за окно на заходящее солнце:

— Уже вечер...

Калика от удивления переменился в лице:

— Что с тобой? Разве не за Ярославой едем?

Томас сказал несчастным голосом:

— Сэр калика... Тебе все равно гореть в огне, а я христианин! Сегодня день святого... черт, как же его... но сегодня нельзя садиться на коня, обнажать оружие, нельзя начинать какие-то дела, а можно только заканчивать.

Калика смотрел, раскрыв рот. Когда опомнился, сказал почти враждебно:

— Ты что, иудей?

— Почему вдруг? — оскорбился Томас. Он брезгливо оглядел себя, чем это он, благородный англ, похож на презренного иудея.

— Это им вера запрещает работать в субботу. Ах да, ваша вера тоже иудейская.

Томас оскорбился еще больше:

— Наша вера — христианская!

— Как будто Христос и все его пророки не иудеи! А во всех молитвах нынешние англы не поют: «Славен наш бог в Израиле»! Черт бы побрал вас, христиан. Тогда считай, что мы лишь заканчиваем. Свадьбу заканчиваем!

Томас чуть повеселел, в глазах появилась надежда, но опомнился, вздохнул так, словно поднял своего коня вместе с седлом и попоной:

— Но нельзя и садиться в боевое седло.

— Пойдем пешком, — предложил Олег.

— Да, но... далеко ли уйдем? Я ведь не дикарь в волчьей шкуре, я человек. А человек должен быть в железе! Я без него что голый. Век на дворе железный, если ты еще не заметил за поисками Истины. А утром на конях все равно наверстаем.

Калика плюнул ему под ноги, ушел вконец рассерженный. Томас, чувствуя себя одновременно и виноватым, и исполненным гордости за cтойкость в христианских добродетелях, велел коней усиленно кормить отборной пшеницей и поить ключевой водой.

Томас отослал рыцарей, а сам, оставшись один, снова ощутил такое отчаяние, что как воочию увидел свои руки, вонзающие острый меч себе в грудь. Нельзя бросаться словами, как нельзя произносить клятвы или обещания всуе. Не подумав, брякнул, ибо звучало хорошо, красиво, и удар меча вслед за ответом «да» был хорош настолько, что рыцари со смехом пересказывали друг другу трое суток...

И вот теперь расплата...

За дверью слышалось негромкое позвякивание, даже легкое царапанье, словно с той стороны кто-то пытался приложиться к двери ухом, не снимая шлема. Томас подумал горько, что на этот раз не помешают... Но калика сказал, что все еще можно попытаться освободить Ярославу!

Он подошел к двери, рывком распахнул. Рыцари отскочили, вытянулись. Томас спросил тревожно:

— Что с доблестным сером Олегом из Гипербореи? Он не уехал?

Рыцари переглянулись, один ответил, опустив глаза:

— Я только что видел его во дворе.

— Что он.... делает?

Рыцарь ответил с достоинством:

— Ваш странный гость хотел было перековать коня перед дорогой... но я объяснил, что в день святого Боромира нельзя заниматься никакой работой.

Томас поморщился, спросил с опаской:

— Что он сказал?

Рыцарь переступил с ноги на ногу, покосился на других. Те сделали каменные лица.

— Ну... не очень много.

— Да? — переспросил Томас недоверчиво.

— Но выразительно.

Томас поспешно отступил и закрыл дверь.

Рано утром Олег с насмешливым одобрением наблюдал, как одевают Томаса. Он уже был похож на металлическую статую, но на него одевали еще и еще, скрепляли, уже и лица не видать, только синие глаза поблескивают в узкую щелочку. Что ж, человека, который готов таскать на себе такую тяжесть, можно уважать уже за то, что готов к нелегкой дороге.

Макдональд собирал сюзерена деловито, умело, с достоинством старого бывалого воина. Цыкнул на священника, тот робко заглянул в комнату:

— Мой король, на вас креста нет... А я принес освященный в купели!

Томас движением длани заставил замолчать. Макдональд все же смотрел вопросительно, христианский рыцарь без креста, что черт без рогатины, и Томас нехотя ответил:

— У меня свой. Невеста подарила... Вульф, подай из ларца!

Оруженосец принес массивный крест, размером с ладонь, толстый, из

отполированной стали. Томас бережно принял обеими руками, благоговейно поцеловал, но было видно, что думает в этот миг о потерянной невесте, а не о самом кресте. Олег скривился, будто хлебнул вместо вина уксуса, но смолчал. Томас перестал замечать на его шее обереги, не заметит и он оберег новой веры.

Макдональд сказал твердо:

— Мой сюзерен, вы не должны ехать один.

Томас возразил:

— Я не один.

Макдональд с сомнением посмотрел на Олега. Дикарь в звериной шкуре, с длинными рыжими волосами, что падают на плечи, неопрятная бородка. Дикарь не выглядит достойным спутником молодому королю. Пусть даже, как говорят, помог доблестному Томасу в битве с демонами. Хотя такой больше навредит, чем поможет.

— Пусть вдвоем, — сказал он упрямо, — но и двоим опасно...

— Нас не двое, — ответил Томас звучно. Он выпрямился, молодой и красивый, хлопнул железной ладонью по рукояти меча. — Со мной Шлеморуб, а также мой боевой конь, которому нет во всей Британии соперника. Нас четверо, а если считать и дубинку сэра калики, он ее зовет посохом, то нас пятеро. А это уже боевой отряд!

Макдональд смотрел с прежним сомнением. Дядя Эдвин сказал с великой печалью, рвущей сердца:

— Я знаю Томаса. Он возьмет всех, если на пир, но если в самом деле впереди огонь и кровь... Томас, мальчик мой, ты — единственный в роду Мальтонов! Мы жили честно, за чужими спинами не прятались, боевой клич Мальтонов звучал во всех битвах. Но железный град сражений выбил все наше поле... И теперь ты — последний.

Томас обнял отца и дядю. Он прятал заблестевшие глаза, в горле стоял комок. Он отправлялся туда, откуда еще ни один воин Христа не вернулся.

Из конюшни вывели его коня, укрывали попоной, седлали. Конюхи были серьезны и молчаливы. Рыцари обнажили мечи и ударили рукоятями о щиты. Над двором пронесся глухой звон железа, предвещающий кровь, боль и смерть вне надежных стен замка.

Конь калики шел легко, помахивал гривой, на ходу норовил ухватить клок травы, листья с куста. Сам Олег сидел в седле неподвижный, погруженный в думы. Конь Томаса двигался тяжело, ровно, сам рыцарь весит не меньше калики, да еще тяжелые доспехи, щит, длинное копье, которое держит острием вверх, а нижним концом упер в стремя.

Замок постепенно удалялся, а впереди вырастала стена темного леса. И хотя дорожка вела к деревьям широкая, утоптанная, Томас внезапно ощутил, что мир все еще дик, неустроен, всюду чудища и дикие звери. До отъезда в Святую Землю был уверен, что здесь середина белого света, но когда побывал там, узрел руины древнейших городов, увидел храмы, которым тысячи и тысячи лет — подумать о таком страшно! — когда не нашел ни единого дикого дерева, все высажены людьми, то ощутил с потрясающей ясностью, что живет не в центре, а на краю отвоеванного у дикости мира, а за краем — тьма, неведомое...

наполнило гордостью. Только на краю мира, на острие цивилизации можно совершать подвиги во славу Пречистой Девы! Нести свет огнем и мечом язычникам, истреблять чудовищ, которых в Старом Свете давно перебили герои подобные Персею и Гераклу: там даже в древнюю эпоху Ахилла и Гектора чудищ уже не осталось, и героям пришлось истреблять друг друга, после чего перевелись вовсе, а здесь самое время геройских подвигов...

Деревья сомкнулись сзади, нависали с боков, сразу потемнело. Божий свет остался там, по ту сторону крон, а здесь пахло гнилью, муравьями, старым перепрелым мхом. На дорожку с обеих сторон напирали кусты, деревья опускали ветви пониже, дабы никто не смел здесь пройти кроме диких зверей. Лес знал своих, а человека впускать не хотел.

Калика ехал молчаливый. Томас косился на его прямую спину с развернутыми совсем не по-отшельчески плечами, порывался вступить в ученую беседу, можно бы поговорить и об устройстве мира, но почему-то робел. Вдруг да калика в самом деле как раз сейчас отыскивает ту самую Истину, узнав которую все люди враз запоют от счастья. Хотя, по чести говоря, сейчас куда нужнее философский камень или меч, который не выщербится и не переломится в трудный час.

— Мне внутренний голос говорит, — сказал Томас, — что с Богом в сердце и верой в душе мы, если и не достигнем цели, то погибнем достойно...

Калика хмыкнул с пренебрежением:

— Внутренний голос! И это говорит железный рыцарь, завоеватель Сарацинии, героя штурма башни Давида!

— Внутренний голос не обманывает, — сказал Томас твердо.

— Да, конечно, — согласился калика. Ехал молча, вдруг оживился: — Помню как-то... Совсем я был молод, зелен, неопытен. Шел по лесу, вдруг вижу — навстречу прут человек пять разбойников. Здоровенные, как медведи, злые, свирепые. Я едва успел шмыгнуть в кусты. Затаился, дрожу как заяц. Они не заметили, идут мимо. Так бы и обошлось, как вдруг внутренний голос говорит: да что ты сидишь, счастье теряешь? Выйди из кустов, подойди к вожаку, дай в морду! Я в ответ: сдурел? Да они меня размечут на клочья! А голос настаивает. Решился я, хоть душа тряслась как овечий хвост. Разбойники уже прошли мимо, а я тут вылез из кустов, крикнул: погодите!

Он скривился, как от острой зубной боли. Томас спросил жадно:

— И что дальше?

— Ну что... Подошел я, ноги трясутся, сердце колотится как овечий хвост. А они стоят как огромные волки на задних лапах, смотрят ожидающе. Ну, подошел я, дал вожаку в морду...

Он опять замолчал, спина его сгорбилась. Ехал насупленный, похожий на лопух под дождем. Томас спросил нетерпеливо:

— И что дальше?

Олег бросил нехотя:

— Тут внутренний голос и говорит: ты как хочешь, а я пошел...

Томас раскрыл рот, вот тебе и поговорил о мудрости, пыхтел и пытался сообразить как же калика вывернулся, расспрашивать нехорошо, явно же не хочет рассказывать, а сам Олег, словно бы чтобы отвести от себя разговор с преувеличенным неодобрением начал коситься на огромный, с ладонь, крест на груди Томаса. Тот болтался на толстой цепочке, гнусно звякал по стальному доспеху. Чересчур тяжелый, без привычной филигранной резьбы или позолоты...

— Выходит, ты тоже с оберегом, — сказал он насмешливо.

Томас ощетинился, прикрыл ладонью крест, оберегая от дурного глаза:

— Я ж говорил, Яра подарила!.. В твоей стране делали ваши умельцы.

— То-то что-то знакомое, — буркнул Олег с неудовольствием. — Наши умельцы что хоть переиначат... Не тяжело-то? Вон у меня оберег из черепашьего панциря, он же и застежка на перевязи: и легко, и польза. Ты ж почти король, тебе бы поменьше, но из чистого золота! А то и чтоб камешки по всему кресту, как бородавки на большой старой жабе.

Томас огрызнулся:

— А мне булатный даже больше нравится! А что тяжелый, так я ж не слабая девица, чтобы выбирать полегче!.

Олег отвел взор, ощутив неловкость. Томас что угодно скажет, только бы защитить от нападок подарок любимой женщины. А вообще-то за ним не было припадков благочестия. Это изделие неуклюжего деревенского кузнеца носит лишь потому, что его касались руки любимой...

Солнце опустилось за деревья, и когда проезжали широкую полянку, калика сказал:

— Здесь и заночуем.

Конь Томаса взглянул влажными благодарными глазами. С удил падали желтые клочья пены, а брюхо было в мыле. Хотя вскачь не пускались, но и шагом везти рыцаря в полном вооружении мог далеко не всякий конь, не всякий.

Томас слез нехотя, злое нетерпение дергало во все стороны. Он ждал, что калика расседлает коней, разожжет костер, но тот сказал наставительно:

— Ты давай... Обустройство любого королевства идет с очага. А то у нас рассуждают, как обустроить Русь, а сами с печи не слезают. Я же пройдусь, погляжу.

— Что-то случилось? — спросил Томас настороженно. — Если по нужде, то давай, не стесняйся. Только отойди вон к тем кустам, чтоб ветер был отсюда.

Калика загадочно усмехнулся, отступил к деревьям и бесшумно слился с сумерками. Томас выругался. Попробовал бы, дикарь лохматый, ходить так, чтобы веточка не хрустнула, когда на плечах доспехи весом с наковальню!

Стреноженные кони мирно щипали траву, почти невидимые в темноте, Томас их ощущал только по здоровому запаху. Сам он разогревал у костра ломти мяса, насадив на тонкие прутики, предавался размышлениям. Когда за деревьями послышался треск, он уже знал, что калика топает нарочито, чтобы он сдуру не выстрелил из арбалета. Забыл, видать, что арбалета не захватили.

— Что-нибудь отыскал? — спросил он.

Из темноты послышалось:

— А разве я что-то потерял?

Он вышел к костру, огромный и взлохмаченный, словно в глубине схватился с баньши или хотя бы с троллем, сел прямо на землю. Томас протянул прут с ломтиками жареного мяса.

— А чего ж уходил так далеко?

— Да так... Подумать надо было.

Томас фыркнул:

— А здесь?

— А здесь то ты, то кони. А там тишь, животного тепла не чуешь. Мыслится лучше, чуется, вчувствывается...

— И что... начуял?

Олег долго жевал, а когда в руках остался только голый прутик с еще горячими капельками жира, хладнокровно ответил:

— А ничего.

Томас взвыл от разочарования:

— Стоило ли ходить так далеко? Ничего не чуять можно и здесь.

Олег взглянул коротко, легкая усмешка коснулась губ и сразу исчезла.

— Ты прав, герой. Но я схожу позже. Не все птицы заснули, крот шел

под землей слишком близко, какой-то дурной барсук вышел из норы, что-то копал. Когда все утихнет, пойду пощупаю что и как течет по свету

Когда за ним снова без звука сомкнулись кусты, Томас поспешно отогнал мысли о колдовских деяниях, с обнаженным мечом на коленях приготовился бдить до его возвращения. Костер полыхал жарко, оранжевые языки пламени плясали над багровыми углями, что еще сохраняли очертания поленьев, но уже жутко и багрово светились насквозь, Томас вздрогнул, когда из пламени внезапно выглянула перекошенная харя, взгляд был ненавидящий, тут же все исчезло. Томас сидел с бешено бьющимся сердцем, приходил в себя, а языки огня стали багровыми, угли трескались и выбрасывали искры, те зло шипели, затем в пламени снова промелькнуло чужое лицо. Томас начал всматриваться, подавив дрожь, лица сменяли друг друга с такой быстротой, что не успевал рассмотреть, это не то, когда смотришь в облака и видишь неспешных чудовищ, замки, подъемные мосты, верблюдов, сарацинские шатры — в пламени метались злобные твари, толкались, спеша рассмотреть его, запомнить, а то и дотянуться прямо оттуда... и Томас с жутким холодком осознал, что сквозь этот костер он зрит пламя ада, а там видят его, сидящего на земле у простого честного костра!

Он отодвинулся, пробормотал молитву Пречистой. Руки вздрагивали, по спине поползла струйка пота. Губы похолодели, едва выговаривали трудные слова молитвы, хотя этих слов было всего три, дальше Томас всякий раз забывал.

Красное полено, с треском рассыпалось на горку светящихся изнутри камней, оглушительно хлопнуло, багровые угольки как рассерженные пчелы метнулись со злым шипением. Вспышка ослепила, он на миг закрыл глаза, даже под опущенными веками плавали широкие красные пятна. Поспешно протер глаза, не подожгли бы разлетевшиеся искры траву, как вдруг услыхал негромкое покашливание.

В двух шагах стоял не то горбун, не то гном. Лохматый, грязный, с грубым лицом простолюдина, он пытался выглядеть доброжелательным, но Томас ясно видел подлость во взгляде и низость в перекошенной роже. Даже одет странно: кожаные портки, добротные сапоги, но жилет из толстой кожи наброшен прямо на голое тело. Грудь настолько заросла черными волосами, что в ней наполовину затерялся амулет, явно нечестивый. Уши острые, почти нечеловеческие, глаза навыкате смотрят нагло, а в шапке черных, как смоль, волос можно свить гнездо. Или спрятать рога. Томас с отвращением смотрел

на длинный горбатый нос, что нависал над верхней губой, а та в свою очередь карнизом нависала над нижней, ибо подбородка почти не было.

— Хороший костер, сэр Томас, — проговорил горбун осторожненько.

Томас рассматривал его хмуро, отвечать не спешил. То, что его знают, не удивительно: не так уж и далеко отъехал. К тому же простолюдин должен знать знатных рыцарей. А если это черт, все равно раздражение при виде наглой хари подавляет чувство беспокойства. Никто не смеет смотреть так нагло, с затаенной усмешечкой, как будто знает, что у собеседника что-то расстегнуто, но сообщить не спешит, пусть увидят и другие.

— Неплохой, — буркнул он.

Синие глаза смотрели холодно, к костру не приглашал: сам напросится, по роже видно. Из земли ли вылез, или же из костра: уж больно вспыхнуло... Томас потянул ноздрями, от горбуна попахивало серой.

Горбун переступил с ноги на ногу:

— Сэр Томас, когда под рукой нет меча — рыцарь хватается и за простую палку! Я мог бы подсказать то, что ищет и не находит твой друг... довольно знающий, надо признать.

Сердце Томаса подпрыгнуло. Он быстро взглянул в ту сторону, куда ушел Олег. Вот бы в самом деле поднести подарочек этому зануде: возвращается, а Томас спокойно так указывает дорогу, по которой можно пробраться в глубь преисподней!

— И что взамен? — спросил он сдержанно. — Душу, конечно?

Горбун всплеснул руками:

— О, зохен вей, зачем так сразу? Игру начинают по маленькой.

Томас огрызнулся:

— Сам знаю. Но что у вас, чертей, считается маленькой?

— О, сэр Томас...

— Ну-ну, говори.

— Я ставлю дорогу против вон того великолепного коня...

— То чужой конь, — предупредил Томас. — Можно играть только на белого.

— Тем лучше, — приятно изумился горбун. — Настоящий королевский конь. Я о таком даже помыслить не смел...

Он умолк, глаза выжидательно следили за Томасом. Томас после минутного колебания указал место у костра в двух шагах от себя, где ветер дул от него. Горбун, часто кланяясь, разом потеряв наглый вид, смиренно приблизился, осторожно сел.

— Доставай костяшки, — велел Томас.

Горбун послушно сунул руку под полу жилета, а когда вытащил, пальцы сжимали такую огромную кружку, выточенную из слоновой кости, что Томас невольно изумился, как там помещалась, и почему не оттопыривалось. Горбун потряс стакан, собирался выбросить содержимое на землю, но Томас властно протянул ладонь:

— Дай-ка сюда!

— Как будет угодно рыцарю...

Стакан оказался тяжел, как только его и поднимает этот с пейсами, а кости, которые высыпал себе на ладонь, были горячие и тяжелые, будто их недавно выхватили из адского горна. Грани светились оранжевым светом. Томасу почудились смутно просвечивающие колдовские знаки. Он трижды перекрестил эти гнусные сарацинские штучки, которые немало головной боли доставили крестоносцам, прошептал начало молитвы Пресвятой Деве, лишь тогда ссыпал обратно, потряс, глядя на странного горбуна, рывком высыпал на каменную плиту.

Костяшки с сухим пощелкиванием разбежались по всему камню. Томас удовлетворенно улыбнулся. Он знал, что верная рука не подведет и на этот раз, как не подвела в день жаркой и кровавой битвы за Антиохию, когда за час до сражения он выиграл коня у сэра Дугласа, доспехи у сэра Тревера Болотного, золотую уздечку у сэра Триптонома, а доблестного, но неудачливого сэра Крис де Бурга оставил вовсе голым.

— Две пятерки и шестерка, — заявил он. — Что значит верная рука и верность Пресвятой Деве. А что покажет твоя сторона?

Горбун угрюмо собрал кубики в стакан, долго тряс. Глаза его тревожно поблескивали. Томасу почудились страх и колебание. Наконец ночной гость решился, кубики с прежним веселым стуком разбежались по камню, замерли, уставившись в звездное небо белыми боками с черными точками.

— Две пятерки.... И шестерка, — проговорил он с облегчением. — Фу... Выходит, удача тоже может помочь бедному иудею.

Томас уязвлено нахмурился. Удача существует лишь для слабых, ленивых и неумных. А сильные презирают удачу, предпочитают успех, что достойнее мужчин.

Он метнул кости. Две шестерки и пятерки! Улыбаясь, он жестом пригласил черта, а это наверняка он, вон какие пейсы, повторить попытку. Хмурясь, горбун нервно жевал губу, длинный нос подергивался как у суслика. Наконец решился, осторожно высыпал кости на середину камня.

У Томаса дернулось сердце. Две шестерки и пятерка!

— Ну, — сказал он, — трижды такое чудо не повторяется. Поглядим, что даст судьба в этот раз...

Но на душе было холодно, он чувствовал ледяное дыхание беды. На всякий случай перекрестил кости, перекрестил стаканчик, еще бы святой водой сбрызнуть, на всякий случай подержал над рукоятью своего меча, где был гвоздь из креста Господня... когда-то был, и, под пристальным взглядом незнакомца — держись, нечисть! — со стуком опрокинул кружку на камень. Звонко щелкнуло, мелкий осколок просвистел по воздуху. Горбун даже отпрянул, слышно было, как во тьме щелкнуло о дерево.

Томас не успел поймать взглядом раскатившиеся кубики, как горбун просветлел лицом, уже окрепнувшим голосом сказал укоризненно:

— Ты великий воин, но зачем же стаканчик ломать?.. Вот и выпало по силе, а не по...

Томас застыл. Все три кости замерли, на белых квадратиках сиротливо чернело по одной черной точке. Уже обречено смотрел как черт небрежно встряхнул костяшки, неспешно высыпал, с гадкой улыбкой превосходства глядя рыцарю в глаза. Какая бы мелочь не выпала, все равно будет больше...

Челюсти Томаса стиснулись так, что превратились в одно целое. Черту мало победы, еще и поглумился напоследок: все три шестерки!

Горбун поднялся, стаканчик и кости мгновенно исчезли. Томас успел подумать в бессильной ярости, что наплевать бы на все условности, схватить эту мразь за тонкую шею, давануть так, чтобы сладко захрустели кости, а то и шмякнуть с размаха о дерево...

...но лишь вздохнул, только эти условности делают человека человеком, как повторяет калика, а горбун тем временем отступил к коням, в глазах было все еще опасливое выражение, явно читал рыцаря по глазам, и даже когда нащупал уздечку коня, лицо еще дергалось от страха.

— Какая удача, — сказал он торопливо, — теперь я поскачу вперед...

— Скачи, — сказал Томас с ненавистью, — скажи, я иду.

— Да уж... предупрежу. Чтобы встретили...

Из-под ног горбуна вспыхнул адский огонь. На Томаса пахнуло запахом горящей смолы и серы, и чужак вместе с конем исчез в этом пламени. Томас успел услышать жалобный крик коня, только сейчас понявшего, что хозяин его предал, подло проиграл в презренные кости.

Когда огонь исчез, Томас тупо уставился на черное обугленное место. Чувство вины сдавило грудь, дыхание остановилось. В середине круга лежали обугленные кости, конский череп. Пустые глазницы смотрели с немым укором.

Он не знал, сколько так простоял в оцепенении, очнулся только от треска кустов. Олег ломился напролом, как сытый медведь. Его конь, ломая кусты, ломанулся навстречу, слышно были сочные хлопки в темноте, калика что-то бормотал, успокаивая, а конь, похоже, жаловался на знатного рыцаря.

Олег вышел в слабо освещенный круг, лицо было сумрачное. Покосился на груду костей:

— Да, перед дорогой надо набить требуху... Неизвестно, покормят ли там, куда лезем... Но все-таки коня зря сожрал.

Томас съежился, чувствуя себя распоследним подлецом на свете. С трудом удержался от желания опустить забрало, чтобы не видеть пронизывающих зеленых глаз. Калика свистнул, его конь осторожно приблизился, обойдя Томаса по большой дуге. На его железную фигуру косился с опаской и осуждением.

— Это был черт, — проговорил Томас глухо. — Заморочил, напустил искушение, ввел в... э-э... искус. И выиграл нечестно.

Калика потянул носом, прислушался, веки опустились, отгораживая глаза от мира. Проговорил медленно:

— Не чую магии... И колдовства нет... Увы, сэр Томас. Нечестивые чары ты бы рассеял своими молитвами. Тот, кто с тобой играл, выиграл честно.

Томас вспыхнул:

— Это был старый такой иудей! Они все к старости чертями становятся.

— Пусть черт. Но играл без колдовства. Обидно, да?

Зубы скрипнули, с такой силой Томас стиснул челюсти. Лучше бы черт выиграл колдовством, не так унизительно. Нет стыда честному игроку продуть обманщику. А так... И слабое утешение, что черт мог обучаться игре больше лет, чем жили все Мальтоны вместе взятые.

Он все еще ожидал занудной проповеди о пагубности игры в кости, осужденной даже церковью, но калика лишь сдвинул плечами:

— Ладно. Легко пришло, легко ушло. Пора двигаться, уже рассветает.

— Почему легко, — проворчал Томас. — Я за этого коня заплатил...

— Разве короли платят?

С той же неспешностью он взгромоздился на коня, спокойный и отрешенный, конь тряхнул гривой и мерным шагом двинулся через поляну, будто знал дорогу. Томас остолбенело смотрел вслед. Не то, что ожидал, что калика уступит коня, но все-таки как-то должно было иначе. Даже то, что приходит легко, уходит довольно тяжко, а за своего коня он платил настоящими золотыми монетами, ибо боевому коню цены нет, ему жизнь вверяешь в бою!

Однако калика не оглядывался, конь равнодушно помахивал хвостом, словно заметал след, и Томас, сцепив зубы, двинулся следом. Он заставил себя забыть, что на нем добротные доспехи, выкованные лучшими оружейниками Британии, что его меч не каждый мужчина поднимет и двумя руками, что спину трет треугольный щит, окованный широкими и тяжелыми пластинами железа.

Деревья смутно серели в рассветном полумраке, коня калики Томас слышал по стуку копыт и всхрапыванию, да еще пару раз растоптал конские каштаны, еще теплые, судя по запаху. Потом стволы вырисовались четко, дальше был свет, и когда Томас поравнялся с последними деревьями, прямо от его подошв разостлалось как ковер чистое от деревьев поле. Земля еще была черной, как смола в аду, но восток светился ровным матовым светом, а самый краешек виднокрая осторожно алел, робко наливаясь красками.

Калика не оглядывался, а Томасу самолюбие не позволяло спросить, что он начуял за ночное бдение. Если в самом деле чуял, а не спал, забравшись в дупло как филин. Еще подумает, что он заискивает, просит уступить коня.

Воздух посвежел, а когда впереди показалась ровная линия густых кустов, Томас уже почуял, хоть и не колдун, что впереди. Дорога пошла чуть вверх, потом конь калики вломился в кусты. Запах реки стал сильнее, а когда кустарник кончился, впереди расстилалась водная ширь знаменитого Дона, на берегах которого пикты некогда разгромили кельтов, потом бритты побили пиктов, а затем англы вчистую истребили самих бриттов. Ученый дядя говаривал, что и норманны именно здесь разбили наголову англов, после чего англский язык уцелел только в глухих деревнях, а вся знать заговорила на французском...

Калика, не оглядываясь, направил коня к воде. Когда тот вошел почти до колен, Томас не выдержал:

— Сэр калика! А не проще ли поискать мост?

Олег оглянулся, Томас увидел в зеленых глазах великое изумление:

— Сэр Томас, как можно? Когда это герои искали мост... или даже брод?

Томас снова стиснул зубы. Конь осторожно входил в темную воду, фыркал, поглядывал на далекий берег, распределял силы, ибо калика, похоже, покидать седло не собирался. Река была чересчур широка, Томас со злостью вспомнил разговоры стариков, что Дон уже не тот, мелеет так быстро, что у правнуков козы будут скакать с берега на берег, не замочив копыта...

Олег нетерпеливо похлопал коня по шее, тот послушно двинулся в воду... Когда вошел по брюхо, Олег хлопнул себя по лбу, обернулся:

— Сэр Томас, я совсем забыл!.. Ты в этом железе плаваешь вряд ли лучше хорошего плотницкого топора... Прости, двуручного рыцарского меча. Я понимаю, переплывешь и сам, но лучше возьмись за хвост моего коня. Могут нацепляться раки, а коня жалко, хвост больно пышный, он сам гордится...

Говорил он чересчур серьезно, убедительно, и Томас, пряча взгляд, поклялся жестоко отомстить, а сейчас, смирив гордое сердце, ухватился обеими руками за хвост. Меч и щит болтались за спиной, а великолепное рыцарское копье вовсе осталось на месте злополучной игры в кости.

Холодная вода хлынула в доспехи. Томас задержал дыхание, как будто окунулся в прорубь. Конь неспешно продвигался, дно уходило из-под ног, вода злобно хлынула во все щели. Двигаться становилось труднее. Когда вода поднялась калике до сапог, он лишь покосился удивленно, словно раздумывая: не поднять ли ноги повыше, но поленился, а конь вскоре поплыл. Сильный зверь, он резал волны, течение почти не сносило, но Томас почти ничего не ощущал, ибо железные доспехи тянули на дно со страшной силой.

Вода плескала в лицо, ноги утратили твердое дно, его медленно тащило над темной бездной. Конь перестал пытаться дергать хвостом, Томас уцепился крепче клеща. Вода плескала в лицо, он захлебывался, терпел изо всех сил, когда-то река кончится, когда-то ноги коснутся твердого, найти бы только силы самому выбрести на берег...

Калика сидел недвижимый, задумчивый. Сапоги его загребали воду, мешая коню плыть. Томас только и видел широкую спину, даже конский зад погрузился в воду. Внезапно калика с натугой повернулся, на лице было задумчивое выражение:

— Сэр Томас, а не скажешь ли, в какие дни положено стричь ногти?

Томас сначала решил, что ему почудилось в плеске волн. Но калика смотрел вопросительно, ждал ответа. Томас прохрипел, выплевывая воду:

— Что?

— В какие дни, говорю, положено обрезать ногти?

— Какие ногти? — простонал Томас. Он выплюнул воду, закашлялся. — Что за ногти?

— Да свои, — любезно сказал Олег. — В день Боромира наверняка нельзя, в великий пост — грех, по выходным — непристойно. Разве что в праздник обрезания... Томас, когда у вас обрезание?

Томас с водой выплюнул и злой ответ:

— Обрезание... не у нас...

— Гм... Когда же, странно...

Томас, озябший и синий от холода, который заморозил кожу и пробрался в глубины плоти, прошипел со злостью:

— Да когда хочет, тогда пусть и стрижет!

Калика удивленно вскинул рыжие брови, но голос был явно обрадованным:

— Да? А я боялся, что и на это есть запреты... Тпру!

Он остановил коня, тот перестал бить ногами, шумно дышал, отдыхал. Течения не было, Дон постепенно превращался в холодное мерзкое болото, и конь держался в воде почти на одном месте, лишь высунул умную морду с красиво вырезанными ноздрями. Томас остановившимися глазами смотрел, как калика поднял ноги, сидя на седле, неспешно разулся, пошевелил покрасневшими пальцами. Осмотрел критически, неодобрительно покачал головой. Его ладонь похлопала по седельной сумке, на свет появился короткий острый нож. Неспешно, наморщившись, начал срезать ноготь на большом пальце. Бережно, неторопливо, подравнивая края, подчищая омертвевшую кожу.

— Да-а, когти отрастил, как у орла. Хоть по деревьям лазай.

Холод пробрал Томаса уже до костей. Калика закончил с большим пальцем, перешел к остальным. Работал неторопливо, старательно, со знанием дела, любовно. Морщился, похмыкивал, покачивал головой. Наконец вытянул босую ногу, полюбовался:

— Любо... А то, словно у волка, уже по земле стучат.

Губы Томаса свело, даже свистнуть не удалось бы, даже положи сейчас перед ним всех женщин половецкого стана. А калика неспешно взялся за другую ногу. Крепкий ноготь поскрипывал, поддавался плохо. Томас слышал от дяди Эдвина, что кончики ногтей крепче самой лучшей стали, а у калики, судя по тому, как медленно скоблит ножом, крепче даже алмаза.

Холод пробрал уже до мозга костей. Калика бережно срезал желтые кусочки кожи, крохотные как блохи, от удовольствия намурлыкивал песенку. Томас ощутил, как промерзают и мозги, а застывшие пальцы начали разжиматься. Не поддамся язычнику, поклялся он в затуманенном сознании. Не дам насмеяться над воином, что освобождал Святые Земли. Надо продержаться и выйти на берег как ни в чем не бывало...

Калика закончил стричь, начал натягивать сапоги. Конь уже вздрагивал от холода, смотрел с удивлением. Насвистывая и напевая, Олег обулся, посмотрел на рыцаря. Тот висел на конском хвосте, неспешные волны перекатывались даже через голову. Он задерживал дыхание и делал вид, что рассматривает снующих рыбок.

— Трогай, — сказал Олег благожелательно коню. — К берегу, неча за рыбой гоняться... Впрочем, волосы подровнять, что ли?.. А то такие патлы отросли...

Он покосился на Томаса. Тот тащился как огромный рак, вцепившийся в конский хвост. Его шатало из стороны в стороны, он уже ничего не видел, а держался не столько на конском хвосте, сколько на рыцарской гордости. Калика спрятал усмешку:

— Ладно, как-нибудь позже.

Когда Томас выбирался на мелководье, из всех щелей хлестали струи, а из-за железного воротника выпрыгнула, напоследок ударив по лицу, довольно крупная рыбина. Оставляя глубокие следы, он с трудом выбрался на сушу. Калика уехал вперед, поглядывал по сторонам. Томас слышал, как он сказал коню благожелательно:

— Погоди, сейчас сэр рыцарь натаскает хвороста, у костра и согреемся. А травы-то, травы сколько! Хоть епископа корми. Всю ночь пасись, а это — вечность.

Томас намек понял, и хотя задубелые пальцы совсем не слушались, но сумел собрать сухих веток, а когда калика одним ловким ударом высек огонь, и тот сразу безо всякого колдовства охватил клочья березовой коры, душа Томаса тоже начала отогреваться.

Глава 7

Когда он очнулся от короткого сна, Олег сидел все в той же позе, только багровых углей на месте костра была целая россыпь. Красные волосы волхва выглядели совсем пугающе, подсвеченные снизу.

— Проснулся? — сказал он вяло. — Мне порой кажется, что в каждой искорке успевают возникнуть целые миры... и тут же погаснуть в холодной ночи. Для нас это миг, а для них — целая вечность...

Томас спросил сиплым со сна голосом:

— Что-нибудь надумал?

— Вот я и говорю, — кивнул калика, — что в малом мире могут таиться великие тайны и возможности. Это для нас искорка, а для них — солнце с множеством планет, настоящий Мегамир... Ах, ты не об этом? Да что там надумывать, надо искать дороги. Коня придется оставить, ведь он не Слейпнир, не Бзоу, не Ал-Кула, даже не Араш или Гром, хотя Гром не подошел бы, нам бы Пегас или Арион, а то и сам Сивка-бурка... Тебя можно бы на Конька-горбунька...

Угли раскатились, Томас с проклятием отпрыгнул. Калика в задумчивости смотрел на ровный слой пепла. На нем проступили очертания, и Томас потрясенно понял, что перед каликой образовалась рельефная карта. Такую видел лишь в шатре императора, когда умельцы создали такое для руководителя похода в Сарацинию. Но перед каликой пепел сам сползался в кучки, строил горные хребты, оставлял ниточки черных провалов, ущелий, выравнивался в местах, где показывал равнины. Томас различил даже массивы, занятые лесами, там пепел слегка кучерявился.

Однако калика пребывал в задумчивости так долго, что Томас наконец решился потрогать его за плечо:

— Что-нибудь придумал?

— Что? А? — опомнился калика. Он тряхнул головой. — Да вот все думаю, сколько земля велика, а для правды нет места... Гм... Сейчас присмотрю, куда можно бы... Кто-то да остался из старых. Что бы в мире ни происходило, всегда находятся сумасшедшие, что цепляются за старое.

Томас посмотрел на него выразительно:

— А разве за ними надо далеко ехать?

— За некоторыми — очень далеко, — ответил Олег просто.

Томас сбегал к ручью, вымылся, разогрел взятые из дому ломти копченого в вишневых веточках мяса, а калика все бормотал, рассматривал горные хребты и долины, крохотные озера, леса и реки, губы шевелились, а брови сшибались с таким усилием на переносице, что Томасу дважды слышались высоко в небе глухие удары, после чего к западу мелькнули падающие звезды.

Томас сказал со стоном:

— А почему так далеко? Разве Гудвин не уволок ее сразу в ад? Да и черт проклятую ведьму поволок, думаю, не в кусты, а в самый большой котел... Говорят, сразу за церковью земля лопнула как череп сарацина под мечом крестоносца, они туда и шмыгнули.

— И сейчас там дыра? — осведомился Олег.

— Нет, — пробормотал Томас, — затянулась как пенка на горячем молоке. Но где-то ж есть норы... Вон те геродотовы муравьи до самого ада докапываются, ты сам говорил! Может быть, из ада и таскают? Не зря наш прелат говаривал, что золото — от дьявола. А муравьи везде живут, ты сам говорил! Английские муравьи.

Олег слушал, высматривал:

— Когда-то потусторонний мир был рядом. В соседнем лесу, за рекой, за горой... Можно было к обеду сходить туда, навестить умерших родителей и вернуться... Увы, те времена прошли. Попасть в загробный мир все труднее. Разве что у простых племен он все еще рядом...

— А зачем нам их мир?

— Из него легче перейти в нужный нам, — объяснил Олег. — Ты не больно умничай, Томас! У тебя и так лоб покраснел. Расплавится! Будь рыцарем без страха и упрека, весь в железе, а не только снаружи!

Солнце уже поднялось над лесом. Поляна пока еще оставалась в тени. Томас не сразу заметил, что губы калики шевелятся уже не расслабленно, лицо стало строгим как вырезанное из камня, на лбу выступили крупные капли пота, а на висках вздулись жилы. Зеленые глаза неподвижно уставились в одну точку. В них был страх, Томас с запоздалым холодком вдоль спинного хребта вспомнил страшные рассказы о могучих колдунах, что в самомнении неправильно произносили заклятие...

Он раскрыл уже рот, чтобы позвать калику, бог с ней, нечестивой магией, не было б хуже, но страх еще сильнее ухватил за горло. А если именно он и напортит?

Настороженные чувства уловили далекий шорох крыльев куда раньше, чем он заметил бы в другое время. Резко вскинул голову... и с размаха сел на землю.

С востока высоко по небу неслись, круто снижаясь, два крылатых коня. Оба одинаково оранжевые, с такими же оранжевыми крыльями, они выглядели не крупнее уток, но Томас рассмотрел до мельчайших подробностей их худые жилистые ноги, могучие крылья, длинные гривы и роскошные хвосты, что красиво стелились по ветру.

Он прошептал, боясь нарушить заклятие Олега:

— Сэр Олег!.. Два коня... С крыльями!

Олег спросил, не отрывая взора от горной гряды под ногами:

— Сюда?

— Похоже...

Калика поднял покрасневшие глаза, где повисли темные мешки:

— Так что ж ты молчал?

— Да я вроде не...

— Мог бы раньше. Думаешь, легко их было заловить и вести под облаками?

Кони сделали круг над поляной, пронесся ветер, взвились сухие листья и стебли. Серебряные кузнечики в испуге брызгали во все стороны. Неуклюже отпрыгнул и Томас. Кони пронеслись над головами, у края поляны успели развернуться, одного занесло боком, кусты затрещали, а второй легко коснулся копытами земли. Прогремела частая дробь, конь пробежал через поляну и остановился перед Олегом.

В глазах калики была скрываемая радость.

— Получилось, — выдохнул он. — А ты седлай того, что в кустах валяется как медведь в малиннике.

Томас не мог оторвать зачарованных глаз от чудесных коней. Второй выбрался из кустов, подбежал, в нем чувствовались легкость и сила. Крылья на бегу складывал, блестящие, как солнце, глазам больно, Томас рассмотрел длинные плотные перья, туго прижатые одно к другому, от коней вкусно пахло слабым конским потом. Темные умные глаза смотрели вопрошающе. Ему стало неудобно, он кивнул на Олега:

— Это сэр калика вас вызвал... Он и скажет, что дальше.

— Седлать и ехать, — сказал калика сварливо. — Они исчезнут с заходом солнца.

— Сэр калика!

— Даже если будем выше облаков, — закончил калика.

Томас суетливо накрыл спину крылатого коня потничком, а затем и попоной, мучаясь, что такую нежную кожу покрывает грубой тканью, хоть и расписной, а когда взвалил еще и седло, тяжелое и с прилипшей грязью, чуть не взвыл от стыда. Рядом калика оседлал коня быстро и сноровисто, умело пропуская подпругу под крыльями, Томас косил глазом, повторял, запоминал, вдруг да еще когда придется вот так... Если бы душа не терзалась стыдом, что сам своими руками отдал Яру... когда ляпал дурным языком как корова хвостом, то возликовал бы даже от чудесности происходящего, а сейчас угрюмо взобрался на спину крылатого, калика свистнул, и кони тут же взяли в галоп.

Томас задержал дыхание, когда по сторонам распахнулись мощные крылья. Калика унесся вперед, но Томас видел только своего коня, земля под ними уносилась назад все быстрее и быстрее, наконец замелькала так, что слилась в серо-зеленую полосу. Крылья начали равномерно бить по воздуху, стук копыт на миг прервался, затем снова копыта застучали быстро и сухо, Томас ощутил под собой толчок, топот оборвался, только крылья сильно и часто били справа и слева, могучие мышцы спины потряхивали седло, Томас увидел как земля уходит вниз, впереди угрожающе быстро вырастала стена деревьев...

Спина под ним подпрыгнула, и деревья внезапно ушли вниз, конь пронесся над самыми вершинками. Копыта поджал, то ли чтобы не задевали за деревья, то ли чтобы не мешали в полете. Томас чувствовал страх и восторг, пошевелиться боялся, это не широкая надежная спина Змея, где лежишь как на крыше сарая, да еще и привяжешься, дабы не сдуло, здесь спереди и сзади пустота, а по бокам часто как у летящей утки хлопает, оранжевые перья блестят так, что глаза щуришь как монгол...

Калика несся далеко впереди, Томас судорожно перевел дух. Конем пока управлять не надо, он скачет... или летит, за своим крылатым братом. Иначе он бы науправлял!

Калика оглянулся, умело придержал коня:

— Ну как тебе?

— Неплохие кони! — крикнул Томас, он надеялся, что голос не слишком дрожит. — Чем их кормят?

— А кто знает. Тебе не дует?

— Пока нет.

— Замерзнешь, скажи.

— С чего бы? — удивился Томас, ибо в голосе калики чувствовалась нешуточная забота.

Калика пришпорил скакуна, а Томас внезапно ощутил, что от доспехов в самом деле идет холод, будто вытащил их из сугроба. Да и встречный ветер, что сперва лишь приятно холодил, сейчас выстуживает до костей.

Он напрягся, согревая себя мышечными усилиями, задержал дыхание. Конь шел воздушным галопом, скачки были плавные, длинные, но и проваливался, правда, глубже, потому что удерживался не на копытах, а на крыльях, отчего у Томаса всякий раз неприятно дергалось внутри, а желудок карабкался к горлу, чтобы сразу же, отяжелев, плюхнуться обратно.

Калика нетерпеливо выкрикнул, Томас видел, как конь под ним вытянулся как утка и суматошно заработал крыльями. Калика пригнулся, пряча лицо за роскошной гривой. Томас старался не смотреть на прижатые к брюху копыта коня калики, было в этом что-то страшноватое, сам робко начал поторапливать своего скакуна.

Крылья коня Олега сперва часто били по воздуху, теперь же за ними нельзя было уследить глазом, только что не жужжали как у мухи, зато калика несся по прямой как стрела, и Томас прятался за конской шеей, молился только об одном, чтобы не сбросило встречным ударом ветра.

Он скосил глаз вниз, кровь захолодела. Под стременем, куда надежно всажен его сапог, на жутком удалении проплывает зеленый ковер леса, река видна как узенький ручеек, а впереди открывается страшный необъятный мир, какого никогда не узришь с поверхности!

— Вывози, конячка, — взмолился он. Как ни прятался за конем, ветер ухитрялся врываться и в узенькую щель опущенного забрала, холодил и как холодное острие мизерикордии колол лицо. Воздух уплотнился как стена, конь проламывался с усилием. Томас чувствовал, как все силы крылатого зверя уходят не на то, чтобы не упасть, а чтобы нестись вперед очень быстро.

Впереди чуть слева начала вырастать гигантская черная гора. От нее веяло несокрушимой мощью и чем-то недобрым, Томас не успел понять, когда заметил словно бы тонкую стену, протянувшуюся от горы. Стена уходила в неизвестность, но кони мчались и мчались чуть ниже облаков, и постепенно показалась другая черная гора, двойник первой. Калика направил крылатого коня через плотину, Томас ахнул.

С той стороны простиралась необъятная долина. Томас не увидел ни земли, ни травы — только люди, плотно стоящие люди. Они как бушующее море наваливались на плотину, передние вынимали из-под нее корзины с землей. Их тут же передавали над головами дальше, слышались исступленные крики, рев. Взамен передавал пустые корзины.

Калика чуть придержал коня, Томас догнал, кони летели крыло в крыло.

— Подкоп? — крикнул Томас с дрожью в голосе.

Калика кивнул. Лицо его было недвижимо, он глядел вперед. Встречные ветер трепал его красные волосы.

— Что за люди? — прокричал Томас ему в ухо. — Они ж великаны! Я никогда не видел таких здоровяков.

— Йаджудж и Маджудж — буркнул калика.

Томас подождал, но калика явно был уверен, что все объяснил. Плотина осталась далеко внизу и позади, но Томас все еще видел огромное пространство земли, заполненное людьми. Они задыхались от тесноты, и страшно было представить, что случится, ежели они сумеют разрушить плотину.

— Плотина выдержит? — ,крикнул он.

Калика ответил с глубокой и неожиданной горечью:

— Сэр Томас, на земле ничего не вечно. Волк Фенрир порвет цепь, собака Амирани истончит цепь, Антихрист явится, Гог и Магог приведут войска, Брахма проснется, Басаврюк выберется из-под земли... Помолчи, я не слышу, что говорит конь.

Томас, глубоко обиженный, конь ему важнее, нашем себе собеседника, умолк. И пусть беседуют, они как раз пара: язычник и безбожный конь.

Калика то уносился вперед, то подпускал Томаса, сам что-то высматривал внизу. Лес кончился, земля пошла бугристая, вся в холмах, потом сменилась ровными долинами, но теперь на горизонте встали синие горы.

Конь калики пошел быстрее, Олег заставил его снизиться, Томас с ужасом смотрел на горные вершины, что проносились прямо под копытами. Воздух был чист и немыслимо прозрачен, хотя Томас предпочел бы густой туман: он мог разглядеть каждый камешек на дне ущелий, каждый выступ, о который так легко раздробить все кости.

Калика обернулся, показал ладонью вниз. Томас пытался кивнуть, но голова примерзла к плечам, и вообще боялся шевельнуться, чтобы не соскользнуть с седла, такого узкого и как намыленного. Да и стремена что-то ерзают, подпруги ослабли. Он не раз ужасался, как на поле брани обезумевший конь волочит вскачь хозяина, застрявшего ногой в стремени, но какой тот счастливец в сравнении с тем, кого конь так же потащит вниз головой над облаками!

Конь бил крыльями реже, горная вершина пронеслась на уровне копыт слева, потом острые каменные пики замелькали по бокам, ушли вверх. Конь несся между двумя каменными стенами, пугающе отвесными, словно неизвестный великан рассек их исполинским мечом. Ветер здесь набрасывался то справа, то слева, Томас судорожно цеплялся за седло.

Конь расправил крылья, провалился вниз. Томаса подбросило, звонко застучали копыта, оранжевые крылья повернулись против встречного ветра. Конь бежал, откидываясь назад, едва не садясь на круп, а последние футы Томас слышал только скрежет и даже запах горящего камня.

Когда конь замер, бока ходили ходуном, брюхо в мыло, а с удил капала пена. Передние копыта стояли в двух дюймах над краем массивной плиты. Томас невольно заглянул, что там впереди, отпрянул и закрыл глаза. Так и слезал с седла, жмурясь, старательно отворачивая лицо от бездонной пропасти.

Могучий голос калики, ненавистно жизнерадостный, произнес со значением:

— Вот оно то место...

— Какое? — спросил Томас, только бы показать, что он не потерял сознание от ужаса.

— Где один наш предок сделал первое в мире кольцо. Да не простое, а с камешком! Не в ухо, не в нос или в пуп, как некоторые и доселе носят, а для ношения на персте. Его так и стали называть — перстень...

Черт бы тебя побрал, подумал Томас ненавидяще, с твоими умничаниями. Ну повидал, ну побродил, ну знаешь много... Так не тычь же постоянно в глаза, озвереть можно.

Калика что-то шепнул одному коню на ухо, другому, они переглянулись, соржались, подбежали к краю пропасти и разом бросились в провал. Сердце Томаса ухнуло, но вскоре увидел, как с той стороны ущелья взметнулись две оранжевые стрелы. Гривы и хвосты развевались по ветру, кони походили на крупные наконечники из золота.

Томас перевел дух, но в сторону пропасти старался не смотреть. Калика оглядывал скалы, на лице его было задумчивое выражение. Не буду спрашивать, мстительно подумал Томас. Не дождешься. Ишь, похвастать знаниями хочется! На что мне лишние знания? Мне Ярославу спасти надо, а не дознаваться, как и почему первопредок сделал первое в мире кольцо...

— Вот тут он и был прикован, — объяснил Олег со значением, так и не дождавшись Томаса, — да-да, вон даже дырки в скале... Потом Таргитай, когда забрел в эти края, разбил палицей его оковы, долбанул по башке ястреба: отклевался, дескать, освободил. А тот, в память о пережитом, одно звено цепи одел на палец, а в него вставил камешек из этой проклятой скалы... Ага, вон там видна узенькая тропка вдоль скалы. Смотри, сколько веков, а не сгинула! Правда, ветры дуют с той стороны, там за это время гору изгрызли как мыши голову сыра...

Томас качнулся, правой рукой придержался за стену. Тело превратилось в сосульку, он слышал, как внутри звенят, перекатываясь, обледенелые сердце и прочие внутренности. Или это его пот замерз так, что свернулся в шарики размером с голубиное яйцо.

Калика недовольно оглянулся:

— Опять спишь как конь, стоя?

— Да запомнил я, запомнил, — сказал Томас тоскливо. — Первое кольцо с камнем было сделано здесь. Тебе бы его в нос вдеть!

Удовлетворенный калика двинулся по узенькому карнизу, что едва выступал из отвесной стены. Идти приходилось боком, прижимаясь животом к стене, но и так Томас чувствовал за спиной бездонную пропасть, ноги становились ватными, а пальцы отказывались хвататься за неровности.

Голос калики впереди показался Томасу злобным карканьем:

— Ага, все-таки выветрилось... вот здесь вовсе ухватиться не за что! Я ж говорил, не бывает вечных дорог...

Чтоб ты сгинул, подумал Томас в бессилии. Чему радуется! Прав он, видите ли. Да лучше бы сто тысяч раз неправ, но чтоб дорога как дорога.

Пот заливал глаза, шипел, попадая на железо. Томас смутно подивился как быстро разогрелся, прямо от ледяной глыбы в пар, еще чуть — и сплавится в литую железную болванку. А калика все идет, дикарь в звериной шкуре, никто не может заставить его скинуть эту волчовку. И волосы отросли, красной волной закрывают плечи...

— Передых, — донесся голос издали. Томасу показалось, что голос донесся из-за тридевяти земель, но оказалось, что калика остановился в трех шагах впереди. Зеленые глаза смотрели сочувствующе.

— Я... могу... идти, — прохрипел Томас.

— Да-да, — согласился калика вяло. — Это мне отдых требуется. Что-то уставать начинаю.

Томас с ненавистью смотрел в безмятежное лицо, что даже не порозовело. Дышит проклятый язычник так же ровно, но посмотрел на него, рыцаря-крестоносца, и тут же сел под каменной стеной, подпер плечами, чтоб не упала. Томас, сдерживая стон, осторожно опустился на другом конце площадки, стараясь сделать это легко как бабочка, но загремело железом, будто с вершины горы сбросили баллисту.

Дрожащими руками снял шлем. В глазах плыло и расплывалось, соленый пот стекал широкой полосой, щекотал шею, промочил вязаную рубашку под доспехами, а когда Томас украдкой посмотрел вниз, на камне из-под него вытекала теплая лужа. С яростью поглядел на Олега, поклялся свирепо, что если этот гнусный колдун сострит по этому поводу, то вот-те крест, он тут же поднимется и отправится в преисподнюю сам, без всяких попутчиков.

Шлем был в грязи, а когда кое-как стер, из блестящей поверхности на него взглянуло настолько измученное лицо, что хоть сейчас в святые, что занимаются умерщвлением плоти.

Как сквозь густой туман услышал язвительный голос калики:

— Хорош, красив... Да, красота — страшная сила...

— С чего бы? — огрызнулся Томас. — Да мы, рыцари, как звери бьемся за торжество красоты! Сколько уже городов сожгли...

— В чем согласен с вашим христианством, — продолжал калика неспешно, рассудительно, — что вера Христа всякую красоту телесную в грязь топчет. Еще и плюет сверху. Уроды и неумытые для вашей религии самые лучшие люди.

Томас с подозрением поднял налитые кровью глаза на калику:

— Ты чего?

— Да вспомнил одну, — вздохнул Олег. Он полузакрыл глаза. — Как она заиграла, когда ей дали флейту! Понимаешь, с первого же раза заиграла!.. Другому хоть кол на голове теши, а эта сразу... А если бы малость поучилась, то вовсе бы лучшего музыканта на белом свете не было бы. И мир стал бы другим, ибо искусство улучшает мир, облагораживает.

Томас спросил еще настороженнее, чувствовал подвох:

— И что случилось? Почему мы все еще в дерьме по уши?

Калика разочарованно махнул рукой:

— Увидела как безобразно раздуваются ее щеки. Мол, из-за спины видно! Разозлилась, выбросила флейту вовсе... Ее потом подобрал Марсий. Играл намного хуже, но все равно на это время прекращались войны, ворье забывало красть, а мужья меньше лупили жен. А если бы играла она?

Он печально качал головой. Томас спросил осторожно:

— Она очень красивая?

— Краше не было, — ответил калика убежденно — Ни на земле, ни на небесах. Да и сама знала, к несчастью. Из-за этого даже рожать не решилась. Да что там рожать, вовсе осталась яловой.

Он сказал с такой горечью, что у Томаса сердце защемило от сочувствия к другу. Как переживает за человечество!

— Ничего, — попытался как-то утешить, — Пречистая Дева тоже... яловая, как ты говоришь.

— Яловая, а какого сына родила, — огрызнулся калика. — Мир перевернул! А эта все безукоризненность берегла. И добереглась. Хоть краше не было, но говорили о других, восхищались другими. Сам знаешь, яблочным цветом любуемся по весне, но ждем яблок... Она сильнее самого Ареса, но славили других... Так и прожила пустоцветом. То бишь, девственницей.

— Гм... ага... — пробормотал Томас. Он смутно догадывался о ком это калика. Волосы на затылке начали приподниматься — Так детей... гм... и не было?

— Ни одного, — ответил калика с горечью, — а как я только не улещивал! Эх... сколько будешь сидеть? Скалу просидишь.

Не дожидаясь, когда Томас возденет себя, прямо из лежачего положения оказался на ногах, изогнувшись в спине как гадкая кошка, что помощница черта, подхватил посох и побрел себе, страждущий за человечество. Томас поспешно поднялся, сперва на четвереньки, чуть было не пошел в этой позе — совсем не позор для рыцаря ходить как лев, — но руки больно коротки, а зад высоковат, тоже подхватил меч, щит не снимал, и снова скала поплыла справа, а каменная тропка пошла круто вздыматься выше и выше.

Калика поджидал его в узком месте, помог перебраться через завал, а Томас сказал, не сдержавшись:

— Не печалься. Мы все упускаем какие-то возможности. У нас это зовется остроумием на лестнице.

— А у нас, после драки кулаками... Да ладно, чего других винить? Сам сплоховал. Сдуру подарил ей свой браслет с левой руки! Мол, на ее тонкий стан. Она одела вместо пояса, гордилась. А потом сообразила, что ежели забрюхатеть — какой там браслет, разве что обруч для бочки подойдет...

Перед глазами Томаса замедленными рывками уходила вниз покрытая каплями его пота, как дерево грибами, гранитная стена. Он прижимался щекой так, что обдирал кожу. Калику боялся и слушать, это хуже, чем опустить голову и посмотреть вниз. Такие бездны раскрываются, что уже не оторопь берет, руки-ноги немеют.

— А может дозналась, что подруг обрюхатил раньше? — Доносился рассудительный голос. — Эх, эта безрассудная молодость!.. Знать бы где упасть, соломку бы подстелил. У подруг ни кожи, ни рожи, только и того, что все сорок стерегли сад с молодильными яблоками...

Голос отдалился, затих. Томас рискнул воздеть взор. Подошвы из свиной кожи как раз исчезли наверху за краем. Карабкается, язычник проклятый, гореть ему в огне, как муха по стене. Это ж какое племя вышло из того сада, спросить при случае. Только не здесь, тут пошатнись — враз уподобишься гордым орлам, сложившим крылья. А пошатнешься точно, когда ответит!

Глава 8

Что-то хрипело, рычало, он дважды хватался за меч, пока сообразил, что сам дышит как Змей, что из поднебесья рухнул брюхом на эти скалы. Невольно вспомнилось раннее детство, когда он с отцом зимой шел через перевал. Ему тогда было лет восемь, если не семь. Ночь застала в пути. Легли прямо на снег. Он тогда скатал ком снега, положил под голову. Отец

увидел, пинком выбил из-под головы: «Не разнеживайся, сынок»! Теперь он снова ощутил себя тем же изнеженным ребенком, ибо на взгляд калики, оказывается, спать можно не только на камнях, не снимая доспехов, но и стоя как конь, разве что прислонившись к скале, а то и вовсе на ходу.

Он шел, как в забытьи, заставляя себя переставлять ноги, хвататься за выступы скал, держаться, идти, не плакать и не выть от усталости и боли в растертых подошвах. Впереди то расплывалось мутное пятно: серое посредине, красное сверху, то исчезало. Наконец начало увеличиваться, словно калика остановился, ждал. Томас вяло позвал:

— Сэр калика!

Пятно сдвинулось, вместо красного появился оттенок темнокоричневого. Томас горстью смахнул пот, вытер лицо и глаза, а когда посмотрел на калику, тот уже выглядел как никогда рельефным и четким, но...

Впереди, загораживая дорогу, стояли трое горных великанов. Ростом всего на две головы выше, они однако были настолько широки, что каждый мог бы загородить ворота в любом замке. Все трое в звериных шкурах, только явно сшитых из туров, в руках по дубине из цельного ствола дерева, ноги голые, но Томас разглядел какая толстая подошва у каждого, конь позавидует, а жилы на ногах и руках выглядят как змеи, что нажрались и лениво перекатываются под кожей.

— Ребята, — проговорил Олег громко, — мы с вами не воюем.

Великаны переглянулись, средний из них проревел:

— Гр... Мы... воюем... со всеми!

Голос его был полузвериный, огромный, как и они сами, такой же мохнатый, но говорил великан так медленно, что Томас успел остыть и вытащить свой двуручный меч.

— Я вижу, — сказал калика убеждающе, — что вы прямо-таки странствующие рыцари!.. Тем тоже только бы удаль показать да силой померяться. Но с нас ничего взять, заранее предупреждаю. Моя шкура вам мала, да и железо моего друга... зачем?

— Мы... убивать, — заявил второй великан.

Он без торопливости шагнул вперед. Исполинская дубина начала подниматься. Олег оглянулся на Томаса:

— Ты как?

— Беру левого, — прохрипел Томас.

— А я — его соседа, — сказал Олег.

Дубина великана взвилась над головой, он торжествующе взревел и со страшной силой обрушил свое оружие. Олег без спешки отступил. Дубина ударила в камни, плато подпрыгнуло, а Олег очень быстро ударил острым концом посоха великана в живот. Тот охнул, отступил на шаг, замахал руками, оказавшись на краю пропасти...

Томас одновременно с каликой ударил мечом своего великана по коленям. Он чувствовал, что даже измученный и в тяжелых доспехах, двигается быстрее неуклюжего великана. Великан только протянул в нему огромную ладонь размером с рыцарский щит, на которой могла бы поместиться дрофа, как Томас ударил снова, а когда великан пошатнулся, с боевым кличем толкнул его в грудь.

Оба великана замедленно как во сне, валились в пропасть На широких звериных лицах не было даже удивления. Они удивятся, успел подумать Томас, когда грохнутся внизу о камни. А лететь долго, вон облачко проползло на этом же уровне...

С обнаженным мечом он повернулся к оставшемуся великану. Над головой тонко свистнуло, Томас ощутил, как брызнуло слизью и кровью, а в глазу великана появилось длинное перо. Он медленно повалился на спину, и тогда лишь Томас, соображая со скоростью великана размером с эту гору, понял, что перо укреплено на пруте толщиной в палец. Стрела вошла в глаз и пробила череп как спелую тыкву.

В двух десятках шагов со скалы торопливо спускалась, прыгая с камня на камень, рослая девушка, сильно потемневшая на солнце, с длинной косой, в легкой охотничьей одежде и голыми коленями. В руке у нее был лук, а из-за плеча торчали оперенные стрелы.

— Э..э... спасибо, — сказал Томас, — Это было приятно, хотя нам и самим бы не трудно...

Девушка оглядела обоих коричневыми глазами, в них были тоска и глубокое отчаяние. Губы чуть дрогнули, но совсем не в усмешке:

— Я просто не люблю, когда схватка неравна. А так трое — на троих!

Калика подошел к краю, долго смотрел вниз. Покачал головой, а затем спросил вдруг, не поворачиваясь:

— Как тебя зовут, красавица?

Девушка ответила нехотя:

— Камари. Мое имя в этих краях не знают.

Калика повернулся, его зеленые глаза внимательно пробежали по ее смуглому лицу. Томасу почудилось, что в глазах безбожного друга промелькнула такая же печаль, как в глазах этой странной девушки.

— Да, — ответил калика, — ты в самом деле не любишь, когда на одного... вдвоем или втроем. И у тебя есть на то причины. Верно?

Девушка тряхнула головой, взгляд стал дерзким, но губы вдруг напухли и задрожали:

— Да. Я это ненавижу.

— Камари, — сказал калика, Томас изумился голосу калики, он не предполагал, что тот умеет прикидываться таким сердечным, — когда-то это имя знали... Еще как знали! Теперь забыли. Но придет время, надеюсь, твоим именем будут называть девочек. Да что там девочек! Даже коз будут так звать, а это уже признание... Ты все еще ждешь?

Она насторожилась:

— Ты о чем?

— О нем, — ответил Олег, голос его потеплел. — Боги, это ж сколько веков ты бродишь в этих местах?

Томас в изумлении увидел, как вдруг холодная и невозмутимая женщина задрожала как осиновый лист на ветру. Тоненьким голоском вскрикнула жалко:

— Ты о нем знаешь?

— Кто не знает Амирани? — ответил Олег вопросом на вопрос. — Когда я видел его в последний раз, сил у него хватало, ярости — тоже. Его пса держит на земле преданность хозяину, Амирани не хочет умирать, пока не отомстит богам, ты просто хочешь дождаться... Всех нас что-то держит... какое-то время.

Он впал в задумчивость, почти забыл про невесту неведомого Томасу плененного богами героя, забыл про Томаса, смотрел в землю, брови сдвинулись, губы шевелились. Томас сложил пальцы крестом и про себя прошептал молитву Пречистой Деве. По крайней мере первые три слова, которые знал.

— Спасибо, что помните, — ответила Камари просто.

Она проводила его тоскующим взором, но калика, похоже, уже забыл о ней, и Томас почти возненавидел его за такую безучастность с людским мукам. Стена постепенно отодвигалась, а каменная площадка раздвинулась, превратилась в каменистое плато. Встретили стадо горных козлов, те подпустили совсем близко, мохнатые и могучие, калика погрозил им пальцем, они нехотя отодвинулись.

Томас наконец рискнул спросить:

— Те великаны... они здесь охотятся?

— Вряд ли, — буркнул калика.

— Тогда что?

— Кто-то их послал встретить нас, — сказал калика равнодушно.

Томас сурово улыбнулся:

— Да? Я так и думал. Но этот неизвестный убедился, что и мы чего-то стоим.

— Гм... Думаю, ему просто передали нас остановить. Но не предупредили, что мы, как ты говоришь, что-то стоим.

Томас спросил в спину:

— Значит, попробуют еще?

— Конечно. И в другой раз мы так просто не отделаемся.

Голос его был равнодушный, отстраненный. Томас зябко повел плечами. Ладно, они вдвоем в самом деле чего-то стоят. Уже доказали по дороге из жарких земель Сарацинии, подтвердили в Британии.

Впереди раздался сухой треск, словно переломили дерево. Красная стена вздрогнула, по ней пробежала трещина. Посыпался щебень, а у основания вывалился камешек размером с быка. Калика даже не сбавил шаг, шел, мерно постукивая посохом. Красные волосы трепало ветром.

Томас прибавил шаг. Сердце клонилось в ожидании опасностей. Калика обошел камень, Томас видел, как он пригнулся и шагнул в полумрак. Мелькнули и пропали красные волосы. После паузы послышались удаляющиеся шаги.

— Мог бы и подождать, — вскрикнул Томас. — Я ж не знал...

Он бегом вдвинулся в узкий ход, натыкался на камни, железо звякало. Впереди в полной тьме то начинал светиться камень на верхушке посоха, то пропадал, и Томас в бессильном отчаянии стукался о стены, искал дорогу наощупь. Губы шептали молитву Пречистой Деве, но когда в рот попал комок такой гадостной пыли, словно это было окаменевшее дерьмо летучей мыши, он прервал молитву такими словами, что почувствовал, как даже спина покраснела, а весь низ съежился.

Наконец спереди послышалось нетерпеливое:

— Ты там не спишь?

— Сэр калика!

— А что там, не могу понять.

— Я ж не вижу в темноте!

— Эх черт, — сказал калика сокрушенно, — как я мог забыть? Прости, сэр Томас.

На этот раз он пошел всего в двух шагах, заботливо оглядывался, и Томас начал верить, что калика не знал или забыл, что люди не видят в темноте, они не совы и не летучие мыши. И не ведьмаки проклятые!

Он прислушался, почудились далекие удары. Калика двигался с осторожностью, пригибался, поворачивался боком, с трудом протискивался в узких местах.

Далекий стук превратился в тяжелые бухающие удары. Земля под ногами начала вздрагивать. Калика чуть ускорил шаг, исчез, Томас увидел как впереди открывается огромная мрачная пещера. Спотыкаясь, он почти бегом выскочил, ахнул.

На той стороне слабо освещенной пещеры чернел другой такой же ход, калика шел к нему вдоль стены. А в середине пещеры огромный потный гигант пытался вытащить из земли кол. Под мокрой от пота кожей вздувались толстые мышцы, передвигались как бобры под шкурой, воздух был пропитан потом, тяжелым смрадом.

У ног гиганта лежал тощий облезлый пес. Увидев чужаков, он угрожающе раскрыл пасть. Плечи Томаса передернулись от жалости и отвращения. Беззубые десны сочились кровью, от зубов не осталось даже пеньков. Передними лапами держал цепь, устало и исступленно лизал ее, и Томас потрясенно увидел, что толстое железо звеньев истончилось как сосулька на солнце, будто пес лижет их уже не одно столетие. Гигант не оборачивался, весь багровый от чудовищных усилий, и кол хоть и медленно, со скрипом, но выдвигался из земли, твердой, как сама скала.

Калика обернулся:

— Сэр Томас, пойдем. Не могу смотреть...

— Что с ним?

— Не помню, то ли кол сам войдет в землю, то ли этот бугай его сам ненароком вобьет, вон какой неуклюжий, то ли еще чего... Иначе бы давно освободился, а Сизиф вкатил бы свой камень!

Томас сказал дрожащим голосом:

— Похоже, он поссорился с мужиком покрепче себя.

Олег вдвинулся в щель, исчез, только доносились осторожные шаги в темноте. Томас крикнул ему в спину:

— Неужели это тот, кого она ждет?

— Да, — был затихающий ответ.

Томас, повинуясь вдруг вспыхнувшему чувству, обернулся:

— Амирани! Она ждет.

Плечи гиганта застыли. Он все так же держал кол, не давая погрузиться обратно. Томас сказал громче. настойчивее:

— Ее зовут Камари. Она научилась стрелять из лука. Она живет здесь в горах. Теперь я понимаю, почему все скалы окрест с округлыми краями! Она все время ждет, что ты вытащишь этот проклятый кол, и потому хочет быть рядом, когда выйдешь.

Гигант взревел, мышцы спины вздулись еще страшнее. Пещера наполнилась скрипом и скрежетом. Кол пополз все выше и выше, медленно истончаясь, и Томас уже мог вычислить, какой он длины. Со свода посыпались мелкие камешки. Томас попятился, кол пошел вверх быстрее, пес с изумленно радостным визгом попятился, и тут выступ закрыл пещеру с прикованным героем. Томас повернулся и бросился догонять калику.

Олег заворчал, когда рыцарь ткнулся ему в спину, спросил недовольно:

— Что там за рев?

— Амирани...

— Я знаю, как его зовут. Чего ревет?

Томас прислушался, губы его раздвинулись в усмешке. Потом сообразил, что калика не видит, пояснил с радостным изумлением:

— Он тоже ее не забыл.

— Ну?

— Иначе бы не стал так... Откуда и силы взялись.

Сзади грохот и треск не ослабевали, а будто бы даже стали громче. В спины толкнула волна спертого воздуха. Снова был треск, будто трещала раздираемая надвое скала.

Калика наконец пробормотал с недоумением:

— Чего это он разбушевался?

— Скалу ломает, — определил Томас.

— До скалы не дотянуться, — хмыкнул калика.

Томас сказал победно:

— Дотянулся! Он вытащил этот чертов кол!.. А сейчас проламывается к выходу. Только бы собаку не забыл взять, здоровяк...

Калика даже остановился, прислушиваясь. Лица его Томас не видел, но голос в темноте прозвучал явно озадаченно:

— Не понимаю... Столько веков не мог, а сейчас вдруг... Что его так зацепило?

Томас смолчал с чувством жалости.

Слабый свет от головки посоха осветил стену. Сплошную, без единой трещины. Подземный ход кончился, Томас чувствовал, как варится в собственном поту. Дышать стало тяжко, он понял, что дышит собственным воздухом, который перегнал через себя несколько раз.

Калика постучал посохом в стену. Томас слышал, как в голосе калики послышались несвойственные мудрости нотки:

— А, была ни была!

Томас зажмурился, отступил подальше. Калика мощно ударил острым концом в стену. Свет вспыхнул ярче, затем из-под ног послышался далекий рокот. Стены шевельнулись, затрещали. Посыпалась каменная крошка. Томас слышал, как вся гора содрогается, постанывает.

Внезапно впереди затрещало, блеснула полоска света. Калика вскрикнул:

— Быстрее!

Томас бросился за ним, к ногам будто привязали крылья. Они выбежали на свежий воздух, следом заворчало, грохнуло, и устрашенный Томас увидел, как их проход завалила огромная глыба. Сверху рухнула целая скала, а камни продолжали валиться, образовывая широкую каменную насыпь.

Пришлось подобно горным козлам скакать через валуны, у Томаса начали подгибаться колени. Сзади затихал грохот, но тяжелое пыльное облако по-прежнему стояло недвижимо, как красноватая стена гранита.

Томас спросил хрипло:

— Что значит «была — ни была»?

— Заклятие, — ответил калика странным голосом. — Я не знал, помню ли еще... Мы либо выскочили бы, либо нас бы задавило.

Томас зябко передернул плечами. Железо звякнуло. Дрогнувшим голосом спросил:

— Надо ли было так...

— Ты ж сам сказал, что без Яры тебе не жить.

— А тебе зачем рисковать?

Калика уже брел между камнями, ответил не оборачиваясь, голос прозвучал с прежней странной беспечностью:

— Не знаю. Просто иной раз: а, пропади оно все!

Томас огляделся по сторонам. Горы вздымались как заостренные мечи, калика кивнул на едва заметную тропку, что вела вниз:

— Уже близко.

Томас спросил удивленно:

— А чего мы ломились сквозь гору, как два кабана через хлебное поле? А перелететь эти горы?

— Пока это никому не удавалось, — ответил калика.

— А ты пробовал?

— Нет, — ответил калика, не заметив оскорбительного для мужчины подозрения в трусости. — Да и зачем? Умный гору обойдет.

— Гм...

Он шагнул за каликой, далеко-далеко послышался грохот обвала. Оглянулся, вроде бы ничего не обычного: только и того, что стена дальнего ущелья пошла паутиной трещин, вспучилась, словно гигантский нарыв. Беззвучно огромные куски камня, целые скалы, обрушились вниз, а в темном проходе возникла сгорбленная фигура. Человек отшатнулся, закрыл лицо ладонями, ослепленный, попятился в темноту. Запоздало донесся тяжелый грохот, глыбы рушились на дно, раскалывались в щебень.

Калика уже спускался, Томас успел еще раз увидеть в темном проходе гиганта. Теперь тот бережно прижимал к груди собаку, лицо прятал в ее шерсти, двигался вслепую.

Донесся слабый крик. В долине мелькнула легкая фигурка. Женщина неслась в сторону расколотой горы как стрела, коса расплелась, черные волосы трепало ветром, а руки женщины едва не отрывались, пытаясь обогнать хозяйку.

Выступ закрыл их, но улыбка еще долго не сходила с сумрачного лица рыцаря.

— Хоть они, — прошептал он.

Калика услышал, буркнул:

— Ты что там шепчешь?

— Пусть хоть они, говорю.

— Нашел сопереживальцев, — проговорил калика с издевкой, но Томас слышал, как голос друга потеплел. — Странно, что ничто и никто ему не мог помочь, а ты вон... одним словом.

Томас сказал счастливо:

— Зато каким! Твоими заклинаниями только сапоги вытирать такому слову! Да оно и не ходит в сапогах.

— Уже близко, — подбодрил Олег. — Вон по той тропке опустимся вниз. Там, в благодатной долине, нас ждет ответ.

Томас, изнемогая под тяжестью доспехов, назло поддал ходу, даже обогнал, благо дорога вот-вот пойдет наконец вниз. Калика слышал лишь тяжелые шаги, пыхтение, громыхание железа. Затем грохот затих, слышалось только надсадное сопение, а когда калика свернул за угол, услышал голос рыцаря:

— Этого парня зовут Ответ?

Дорога круто пошла вниз, среди зелени виднелись кусты и ручей, но дорогу загородил тяжелый воин в полтора человеческих роста. Справа поднималась отвесная скала, слева в двух шагах от края каменной плиты открывался обрыв. Воин в отличие от горных великанов был в тяжелом доспехе странной ковки, как отметил Томас, издали чувствуется их невероятная прочность, рогатый шлем надвинут на глаза, глаза круглые, как у орла. В одной руке держит меч, длинный и с голубоватыми знаками по лезвию, а в другой руке щит — огромный, в половину роста воина, целиком из металла.

Что-то насторожило Томаса именно в щите, хотя сам воин выглядел настоящим зверем.

— Я думаю, он нас не пропустит.

— Похоже, — согласился калика сухо.

Томас подобрал камень с куриной яйцо, быстро и без размаха швырнул в сторону воина. Тот не повел глазом, оставался недвижим, но в последний момент щит с непостижимой скоростью дернулся вверх, звонко стукнуло. Томас успел увидеть брызнувшие в стороны осколки.

— Ну и что? — поинтересовался калика.

— Чересчур быстро, — сказал Томас. — Давай попробуем вместе.

Они подобрали по камню, калика взвесил на ладони настоящий валун, Томас видел как он примеривается, оценивает взглядом расстояние.

— Бросим разом, — предложил Томас. — Ты в ноги, я в голову... Бросили!

Два камня вылетели из их рук с шуршанием, будто неслись по верхушкам пшеничного поля. Томас зря опасался, что калика не добросит: его камень даже чуть опередил, но воин по-прежнему стоял недвижимо, в круглых глазах была насмешка. И опять лишь в самый последний миг щит рванулся вниз, затем в неуловимое мгновение поднялся вверх, треск камня Томаса слился с гулом, который прокатился от удара булыжника. Осколки сухо ударили в каменную стену, а воин опустил щит краем к ноге, стоял надменно и вызывающе, загораживая дорогу.

— Не могу поверить, — прошептал Томас со страхом в голосе. — Он двигает щитом со скоростью молнии!

— Шустрый, — согласился калика.

— Только и всего?

— А чего тебе?

Голос отважного рыцаря дрогнул:

— Я слыхивал про меч, что сам двигается, охраняя хозяина. Может летящую стрелу перехватить, падающее перышко рассечет, только бы не упало на хозяина! Но то меч, а это — щит. Как-то глупо.

Калика смотрел с удивлением. Вздрогнул, словно вынырнув из океана воспоминаний:

— Меч?.. Ах да, который потом в орало... Ну, меч и щит всегда ноздря в ноздрю. Как только начинают ковать мечи покрепче, тут же в другом месте совершенствуют и щиты. Это и есть прогресс.

Томас проговорил тоскливо:

— Это ж магия.

— Она, — сказал калика несчастливым голосом, — будь неладна.

Томас прошептал осевшим голосом:

— Ты что же... сам не поволшбишь? Тебе ж все одно гореть в аду!

— Да и ты, — огрызнулся Олег, — вроде бы сам туда рвешься.

— Я лучше паду как дохлый, но гордый конь, чем вернусь как живой, но трусливый бобер! Или даже сверну с дороги.

Калика вытянул шею, заглядывая за край пропасти:

— Да, сворачивать не стоит. А вернуться можно. Мудрый разве прет напролом?

Томас сказал сердито:

— Разве я похож на мудрого?

— Да с тобой и я уже не похож, — вздохнул калика. — Иначе разве бы пошел?

Томас настороженно посмотрел на топор в руке калики. Топор невелик, средний такой, лезвие блестит на солнце, на длинной прямой рукояти нелепый крюк, свою ж руку можно поранить. Глупое оружие диких русов.

— Его так не достать, — объяснил Олег. — Сколько не кидай, хоть скалы из катапульты, хоть быстрые молнии, щит все отобьет.

Томас спросил с надеждой:

— Так ты его... магией?

Олег сурово покачал головой:

— Тогда нам вовсе туда не добраться.

— А как?

— А по-деревенски.

Он примерил топор к руке, подбросил, поймал за рукоять, затем отступил на шаг, глазом заметил расстояние до воина:

— А это отобьешь, хлопец?

Взмахнул широко и мощно, топор вырвался как брошенный пращей камень. На миг Томасу почудилось, что воин либо не успеет вздернуть щит, ибо топор летит в голову, либо топор прошибет щит насквозь...

Но щит неуловимо быстро, глазом не увидеть, дернулся на вершок выше. Глухо стукнуло. Томас застонал от досады. Олег удивился:

— Ну, чего стоишь? Примерзнешь.

Он буднично пошел по тропке навстречу страшному воину. Тот как башня загораживал путь. Исполинский щит дрогнул и медленно заскользил вниз. Спина калики загораживала воина, но когда тот как груда железа рухнул ему под ноги, Томас с воплем бросился вдогонку. Калика на ходу выдернул топор, вытер окровавленное лезвие о спину павшего, там была короткая накидка. Томас догнал, когда калика переступил павшего и брел дальше.

Череп воина до самой переносицы был разрублен. Калика уходил все дальше, а Томас поспешно старался понять принцип действия славянского оружия: топор на лету ударяется рукоятью о край щита, зацепляется и... с размаха с удесятеренной силой достает лезвием укрывшегося за ним воина!

— Да, — сказал он с почтительным уважением, — это еще почище того приема! Ну, когда ты поразил стрелами людей Шахрая! Помнишь, укрылись за передвижным щитом, мерзавцы?

— Это когда ты отдал Яру, а еще и доплатил?

Томас яростно засопел, но умолк.

Глава 9

Томас жадно устремился к зелени, верхушки деревьев колыхались всего в полусотне фунтов. От земли тянуло свежестью, благодатной влагой. Истомленное жаждой тело чувствовало близость ручья с чистой холодной водой...

Внезапно калика сказал удивленно:

— Ты куды?

Томас кивнул молча, не в силах разжать спекшиеся жаждой губы. Уши вздрогнули как у зверя, он уловил слабое журчание воды.

— Чего? — спросил калика подозрительно. — А, искупаться восхотел... Нет, рыба задохнется. Да и некогда.

Он свернул в неприметную щель, оттуда несло таким жаром, словно там был вход в ад. Томас брел, натыкаясь на стены, но к счастью, проход почти сразу вывел в долину, которая показалась Томасу вырубленной внутри горы гигантской пещерой. Под ногами был камень, даже не плиты, а умело вырубленный ровный пол, сглаженный молотами, затем отшлифованный множеством ног. На той стороне прямо из горы выступал языческий храм. По крайней мере высокие арки входа, каменные драконы, звери, воины-великаны, а сам вход пугающе зиял чернотой.

Томас дивился, а калика махнул рукой:

— Старые горы...

Вид у него был такой, что этим все сказано, и Томас спросил почти враждебно:

— Ну и что?

— Здесь все источено как червяками. То мрамор ломали для царских дворцов, от них ныне песка не осталось, то целыми племенами прятались от чужаков, то опять же что-то рыли, искали, выгребали... Эти пещеры только дурак или ленивый не приспособлял для чего-нибудь нового, своего.

Дыхание Томаса чуть выровнялось, но пот все еще заливал глаза. На подгибающихся ногах он тащился за Олегом, считал шаги. Вот еще пять шагов, и упадет. Вот еще три — и рухнет. Вот два — и грохнется как куча железа... Он видел словно сквозь пелену дождя, как из темного входа храма вышли двое. Один тут же метнулся назад, а затем к отчаянию Томаса оттуда как муравьи начали выплескиваться воины в бронзовых доспехах, одетых прямо на голое тело. Они не выглядели особо опасными, но их десятки, а потом уже и сотни, а Томас чувствовал, что не отобьется даже от воробья.

Воины выстроились в три ряда, загородив вход. Их острые копья смотрели прямо в лица чужаков. Навстречу вышли двое в длинных одеждах, Томас признал в них жрецов, хоть и языческих. Что-то роднит, хоть он и раньше не любил признаваться, христианских священников и сарацинских мулл, а теперь еще и всевозможных языческих жрецов.

— Нам не пройти, — сказал он тихонько.

— Сурьезные ребята, — согласился калика.

Он не сбавил шаг, будто подозревал, что Томас просто устал и хочет отдохнуть. Томас сказал предостерегающе:

— Они нас как жуков насадят на свои палки.

Калика подумал, сказал:

— Да, острые.

Но шагу не сбавил. Томас опустил ладонь на рукоять меча. Он чувствовал, что не только махать им, даже вытащить из ножен не сумеет, но спросил уже безнадежно:

— Опять будет рубка?.. И алой кровью своей вспоим ненасытных пьяниц: железо, сталь и свинец... Гм, почему свинец...

Калика бросил с отвращением:

— Тебе бы все драться, петух в железках.

— А как же ты надеешься...

Он не договорил, копья уже почти упирались Олегу в грудь, когда оба жреца, всмотревшись в него, внезапно пали ниц с восторженно-отчаянными воплями:

— О, великий Маудгальяна!

— О, сотрясший одним пальцем дворец Шакры!

— О, победивший Нандопанонду, царя нагов!

— О, имеющий махапурушалакшану!

— О...

Калика благословил их небрежным движением длани, миновал с той безучастностью, с какой верблюд проходит мимо христианского храма. Копья опустились, Томас с трепетом стал свидетелем удивительного зрелища, когда сотни воинов разом опустились на колени, затем простерлись по земле, будто стараясь как ящерицы раздвинуть песок и уйти вглубь. А жрецы, видя, что странствующий мудрец не желает быть оторванным от благочестивых размышлений, остались на месте, лишь воздели руки вдогонку.

Томас ошарашено оглядывался:

— Чего это они?.. Какой-то мауда... тьфу!.. и не выговоришь.

— Обознались, — буркнул Олег безучастно.

Погруженный в свои благочестивые думы — знаю твое благочестие, подумал Томас сварливо — он вошел в темный ход. Вдали горели светильники, пахло растопленным бараньим жиром. Просторный зал освещен слабо, в глазах после яркого солнца поплыли светлые круги. Вокруг двигались тени, Томас не мог отличить какие из них настоящие, а какие нечестивые призраки.

Чувствуя себя не в себе, он спросил лишь затем, чтобы слышать человеческий голос, пусть даже свой, и не потерять калику:

— А зачем дворец сотрясал? Это ж целая гора — не дерево со спелыми грушами!

— А Шакра больно щеки дул, — ответил калика отстранено, глаза были отсутствующие, он мыслями был далеко, — надо было щелкнуть по носу... А скажи, сэр рыцарь, тебе ничего странного не показалось, когда мы сюда шли?

Томасу казалось странным все, даже чудовищным, особенно то, что калика когда-то сотрясал чей-то дворец, да еще как сотрясал — видно по этим, распластанным, но калика явно ждал другого ответа. И Томас сделал вид, что ушел в глубокое раздумье. Жалел только, что под шлемом да еще в темноте не видно как морщится его лоб, а брови сходятся на переносице.

Калика исчез, Томас видел только раскоряченную тень, что шарила по алтарю. Грюкнуло, звякнуло, ближайшие к алтарю светильники вспыхнули ярче. Калика, огромный и косматый, угрожающе навис на алтарем, перебирал что-то, ворчал, хмыкал, наконец с треском выломал крышку, а когда вынул руку из внутренностей алтаря, на ладони лежала золотая веточка, от которой шел чистый трепетный свет.

— Во, — сказал он удовлетворенно, — сколько лежит, а все как новенькая!

Он спрыгнул со ступенек, там их было целых три, Томас видел в зеленых глазах радость. Калика словно помолодел, встретившись со своими былыми деяниями. Томас не решился спрашивать, в прошлом ли году тряс несчастный дворец или в позапрошлом веке.

— Грабить храм нехорошо, — сказал он укоряюще.

— Так это ж языческий, — сказал калика язвительно.

— Тебе нехорошо, — уточнил Томас. — А мне можно. Мне даже нужно! Ибо я должен попирать реликвии дьявола, тем самым умножая славу Пречистой Девы. Что это у тебя?

— Всего лишь золотая ветвь, — сказал калика задумчиво. — Странно, как много значения люди придают... предметам. Что ветвь, когда у каждого в душе цветут роскошные сады?

— Сады? — спросил Томас с подозрением. — Да еще роскошные?

Калика поглядел на него, глаза в полумраке блестели как у филина, вздохнул. Плечи опустились:

— Да, — сказал он совсем другим голосом, — сады... гм...

Он спрятал золотую ветвь под полу, кивнул, и они вышли навстречу свету, что больно ударил по глазам, привыкшим к полутьме. Воины снова простерлись ниц, жрецы поспешили к Олегу. Он бросил им несколько слов, повелительно-благожелательных, они поклонились и проскользнули мимо в храм.

— Поспешим, — сказал Олег. — Надо идти.

Томас часто оглядывался, а когда спустились в долину, не вытерпел:

— Ты их ограбил!.. Но почему отдали так просто? У них такая охрана?

Олег буркнул:

— Это мой храм.

— Твой...

Томас ощутил, что начинает заикаться. Спина калики мерно колыхалась перед глазами, рыжие волосы слиплись от пота и грязи, став похожими на большое воронье гнездо. Он выглядел как никогда раньше диким человеком.

— Мой, — повторил калика с досадой. — Чего глаза вытаращил? Человеку всегда хочется кому-то кланяться. Я все пытался отучить... но раз уж не могут без этого, то пусть хоть... Да и не ограбил, я им там взамен оставил другую штучку. Нечто новое!

Томас спросил дрожащим голосом:

— А что?

Калика буркнул, не оборачиваясь:

— Да нечто в духе времени. Мир меняется, им надо меняться тоже.

— Покажи, — попросил Томас.

При солнечном свете золотая веточка выглядела поблекшей. Золото не сияло, Томасу почудилась вовсе не золото, а тусклая медь. Веточка короткая. Листочков всего три.

— И это все? — спросил он разочарованно.

Калика бросил раздраженно:

— Мы в квесте, забыл? За что и не люблю эту дурь. Туда пойди — возьми это, туда — то, в третьем месте — еще какую-то мелочь, а потом еще и ломай голову как сложить, чтобы дверь открылась, решетка поднялась, или какой-нибудь пустяшный засов отодвинулся. Так и жизнь пройдет, а ты все драконов бьешь по головам, принцесс спасаешь, совсем будто от безделья на стенку лезешь.

Томасу почудился камешек в его суверенные владения:

— А что делать, если другое не умею?

Внезапно из-под ног раздался дикий вопль. Томас отпрыгнул, дико посмотрел по сторонам. Стояла звенящая тишина, даже калика остановился, вокруг только голые камни, стены.

— Что только не чудится, — пробормотал он испуганно. На лице выступили капли пота. Калика смотрел внимательно, в зеленых глазах было странное выражение. Томас ступил снова, крик раздался прямо из-под сапога.

Томас подскочил, хотя вроде бы уже готов к неожиданностям. С мечом в руке огляделся, в глазах страх:

— Сэр калика! Демоны, да?

— Какие демоны...

— А что же?

— Обыкновенный базланит.

Томас вытаращил глаза:

— Что?

Олег с неохотой поправился:

— Ну, не совсем и обыкновенный... Вообще-то ему цены нет, но сейчас нам не до редких камней. Ну, ты знаешь, смарагд излечивает от ядовитых пауков, медянок и желтопузиков, изумруд лечит боли в печени, а базланит испускает такой радостный вопль...

— Ничего себе радостный, — пробормотал Томас, он вытер мокрое лицо.

— ...всякий раз, когда на него наступает настоящий король.

Томас обошел каменную плиту, наполовину вдавленную в землю, подозрительно посмотрел на Олега:

— А вы с ним не сговорились?

— Томас...

— А что? От тебя всего ждешь.

— Мне-то что, король ты или нет? Наоборот, из тебя бы неплохой калика получился. Со временем, конечно.

Томас отшатнулся. И лишь много погодя, когда спустились в долину, а калика разжег огонь на берегу ручья, Томас внезапно вспомнил, что сам калика обошел этот самый базланит по широкой дуге.

Томас сам не помнил, как освободился от доспехов. Калика разжег костер, а он все сидел в ручье. Ледяная горная вода нагрелась от его тела так, что шел пар, а ниже по течению рыбешек уносило кверху брюхом. Что ж, не каждая речная рыба выдержит аромат благородного рыцарского пота. Морская, разве что...

Он пошевелил, растопырив, пальцами ног. Ледяные струйки ласково щекотали кожу, очень медленно — калика там уже ест! — охлаждали раскаленное как в горне тело. Когда он с трудом выбрался, ноги все еще подкашивались, калика лежал у костра, зеленые глаза пристально всматривались в небо. Снова Томасу почудился гнетущий взгляд кого-то неслыханно огромного, мороз пробежал по все еще разгоряченной коже.

Калика небрежно повел дланью:

— Там мясо. Я завернул в листья, дабы не слишком остыло.

— Рыцари не перебирают, — сказал Томас бодро, ибо калика оставил ему кус, которого хватило бы и на его коня, если бы конь ел мясо. И если бы коня не продул в кости.

Помрачнев, он уже с безучастностью поглощал еду. В желудке довольно рычало, там внутри жадно набрасывались на каждый ломоть, Томас чувствовал, как усталость медленно испаряется из тела, а мышцы наливаются молодой силой.

— Ладно, — сказал он оживая, — мы еще добудем и коней, и любимую женщину, и богатства... А о наших подвигах будут петь песни. Не так ли, сэр Олег?

Олег лежал на спине, могучие длани были закинуты за голову. По широкой груди бродил крупный кузнечик, чесал лапки, длинными усиками исследовал странное пространство.

— Подвиги, богатство, — сказал он с тоскливым недовольством. — Это мечта голодных. Но так как человек почти никогда не успевает добыть хотя бы часть того, что мечтает... Но когда успевает...

Он задумался. Томас спросил враждебно:

— И что же?

Калика с таким усилием повернулся на бок, словно переворачивал гору, на лице отразилось брезгливое сострадание. Томас вскипел, но держал себя в руках. От этого заносчивого язычника пока что слишком много зависит.

— И что же? — повторил он ядовито.

Калика поискал глазами, указал пальцем на широкую гранитную плиту. Изъеденная временем, щербатая, ничем от других не отличимая. В середке едва заметная выемка, не поместится даже кулачок ребенка. Рыцарь вскинул брови:

— И что же?

— Здесь умер калика. Странник, дервиш... зови как хочешь. Он оперся о посох, задумался и так умер. Трое суток простоял, пока люди заметили, что он мертв. Привыкли, знаешь ли, что всегда в мыслях, отвечает не всегда...

Томас буркнул, все еще сердясь:

— Святой человек, значит. Но трое суток...

— Кто знает, сколько бы простоял, — заметил Олег, — но червяк подгрыз посох, и мудрец упал.

Томас сказал наставительно:

— Святой человек! Наш прелат говорил, святые мощи не поддаются тлению. Еще при жизни от святости и умерщвления плоти на них жира остается меньше, чем на лесном таракане, так что провоняться нечем. А тут еще такая жара! Но к чему ты приплел, когда мы говорили о подвигах и богатстве?

— А этот калика раньше был царем, у которого было все. И горы злата, и кольцо непростое, все демоны слушались, да и самого не даром звали Премудрым... У него уже было царство, богатство, а уж жен больше, чем у кого-либо на земле.

Томас прервал:

— Даже больше, чем у тебя?

Калика поперхнулся, задумался, сказал с неуверенностью:

— Я, собственно, никогда этим не увлекался... Тьфу, конечно же, у меня никогда не было столько жен! У него ж они все жили в одном таком дворце, двенадцать дверей, четыреста стражей, пять тысяч служанок, драконы на дверях, только с крыши и можно было... Ты не сбивай, не сбивай!

Томас зябко передернул плечами. Он уже догадывался о ком речь, ученый дядя рассказывал одно, прелат — другое, ведь если не хочешь умереть от жажды — пьешь из одной кружки даже с сарацином:

— Хочешь сказать, что когда нахватаешь всего-всего, то дальше один путь — в калики?

Олег пожал плечами, уже потеряв интерес к разговору. Глаза его стали отсутствующими:

— Разве он один?

Томас подумал, поморщил лоб:

— Нет, еще есть ты!.. А что, таких больше?

— Томас, знал бы ты, сколько народу уходит в пещеры, леса, пустыни, горы... не спасаясь от врагов, а спасаясь от друзей! Все нажитое оставляют, ибо вдруг понимают, как это мало... даже если это горы злата. Эх, да ладно... Давай спать.

Томас тоскливо посмотрел на звездное небо. Чувство вины сжало сердце. Не уснуть, понял он. Тысячи и тысячи глаз смотрят укоризненно и осуждающе. Калика говорит: одно слово глупое скажешь — навек в дурни попадешь, а он не просто в дурни... Расплачивайся за гордое словцо, сказанное красиво, но бездумно...

— Расскажи что-нибудь, — попросил он жалобно. — Перед сном. Ладно, о подвигах не любишь, тогда хоть о походах, набегах... Ладно-ладно, и о походах не нужно. Тогда о женщинах прошлого, ты их тоже знаешь, хотя не могу понять, как это не выходя из пещеры... Правда ли, что самая красивая женщина на свете была Елена Прекрасная, из-за которой греки истребили скифов?...

Калика зевнул, его косматая голова на звездном небе казалась головой лохматого чудища:

— Бред... Самая красивая — Лилит. Говорят, она же и самая совершенная из всех женщин. Ни одна из рожденных человеком не может сравниться с единственной, созданной богом! Он вообще создавал ее для себя, не для сопливых, но затем спохватился, переломил себя — дело всей жизни страдать не должно от чувств! — и предназначил Лилит для первого на земле человека, Адама. Ну, сам знаешь как пошло. Взял ком глины... хотя здесь для меня неясность, слепил Адама. А потом велел Лилит поклониться Адаму. Она, понятное дело, возмутилась: почему? С какой стати? А твой бог и объявляет, что это, дескать, муж твой. А Лилит уперлась как коза, которую ведут на базар: не стану и все. Он мне муж, а я ему жена. Но я из той же глины. Почему должна кланяться, если мы равны?

Он умолк на миг, Томас тут же нетерпеливо поторопил:

— Ну-ну! Что ты на самом интересном засыпаешь!

— А? — вскинулся Олег, и Томас в негодовании понял, что калика в самом деле заснул или почти заснул. — О чем я? Ах да, тогда твой бог подумал и определил, что то, что делает Лилит, отныне будет зваться гордыней, а саму гордыню причислил к самым великим грехам... будут именоваться смертными, и так будет для всего живого на свете. Хотя нет, звери невинны, только для человека. Так что, дорогой мой гордый рыцарь, гм...

Томас спросил с еще большим нетерпением:

— А что же эта, как ее... Лилит? Про Адама и Еву я слышал, а что сталось с Лилит?

Калика зевнул, почесал волосатую грудь:

— Хрен ее знает. Она ведь ни человек... как остальные, ни ангел, ни демон. Даже самая совершенная из женщин — бог творил ее в свои лучшие минуты лучшего дня! — но кто знает, что сделало с нею время?

Он зевнул, зубы жутко клацнули. На миг он показался Томасу похожим на большого волка, что умеет оборачиваться человеком. Но в следующее мгновение жестокое лицо расслабилось, стало умиротворенным, глаза полузакрылись.

Томас промолвил зачарованно:

— Как чудесно... Расскажи что-нибудь еще... такое же божественное.

Калика снова зевнул с подвыванием, почесался, заговорил медленно, уже укладываясь на сон:

— Но как это было на самом деле, сейчас никто не упомнит. Другие маги, знающие как было на самом деле, говорят, что бог, создав Адама, велел ангелам слепить еще десяток таких же мужиков. Ну, ангелы устроили целый цех: один лепил головы, другой руки, третий ноги, четвертый — туловище... А одному досталось лепить то, чем все размножаемся. Ну, ему выпало легче всего: подвигал меж ладоней ком глины, вот тебе и штучка. Лепит себе и лепит. А когда собрали девять новых людей, оказалось, что глина кончилась, потому что последний налепил этих штук уже на целое войско крестоносцев. Ну, ту глину снова смешали, из нее и слепили десятого. Так что каждого десятого теперь как называют, сам знаешь...

Он заснул на полуслове. Томас подбросил веточек в костер. В голове вертелись неясные образы, но сложен путь мысли мудрого человека, в рыцарской голове философские понятия вязнут, он все никак не мог понять, что имел в виду сэр калика, хотя иногда казалось, что вот-вот ухватит мысль за хвост, поймает, и разом сгинет непреодолимая пропасть, разделяющая книжную мудрость и молодую отвагу.

Рассвет застал Томаса с такими же красными глазами, как угли костра, над которыми нахохлился. Лицо осунулось и вытянулось как у его боевого коня, который сейчас возит чертей в преисподней. Олег поднялся свежий, как умытый ночной росой месяц:

— Да ты никак не спал вовсе? Зря. Не убивайся так. Я ж говорю, на красивую женщину даже пес не гавкнет. Ладно, пошли.

Ему показалось, что Томас все порывается что-то спросить, но о чем может спрашивать молодой рыцарь, как не о потерянной невесте? И Олег все ускорял шаг.

Впереди показался продолговатый холмик. Томас назвал бы его могилой... будь это близ селения, но откуда могила среди голой степи? Правда, калика твердит, что женских могил нет в поле, значит — здесь лежит странствующий рыцарь...

Чем ближе подходили, тем сильнее холод сковывал Томаса. Ноги словно примерзали к земле, он с трудом заставил их двигаться. Могила приближалась, в воздухе появился запах, от которого мурашки страха пробежали по всему телу. Он узнал запах крови. Свежепролитой крови, но никогда еще не видел такой древней могилы.

От нее пахло древностью, возле нее умирала трава, земля покрылась пылью старости. А на самой могиле что-то пузырилось, Томас рассмотрел что-то вроде красного шевелящегося ковра. Оттуда шел запах крови, он усиливался, и волосы встали дыбом на затылке. Запах крови был силен. От нее шел жар, в ней чувствовалась ярая мощь, вместе с тем Томас с ужасом ощутил, что это не простая кровь. Совсем не простая.

Кровь вскипала на могиле, пузырилась, издали похожая на толстый алый ковер. Томас перевел потрясенный взор на калику. Тот выглядел угрюмым и постаревшим. Томас сказал тихо, страшась нарушить священную тишину:

— Здесь... похоронен бог?

Калика покачал головой. Губы были плотно сжаты.

— Нет.

— Прости... я понимаю, кто-то из твоей родни... Но как он может нам помочь? Если сейчас выкопается, то я — вот те крест! — рубану мечом. Я покойников боюсь, меня один как-то во сне давил...

— Здесь могила первого кочевника на земле. Его убил землепашец, который защищал свои поля. Этот вот, что лежит здесь, своими стадами уничтожал его посевы.

Томас прошептал, чувствуя потребность стоять на стороне справедливости всегда и во всем:

— Прости, но землепашец поступил верно... Но что это за кровь?

— Вопиет, — объяснил Олег. — То есть, взывает. К отмщению, естественно. К несчастью, кочевник был братом землепашца! И, хуже того, к еще большему несчастью, их бог.... теперь и ваш, христианский, тогда предпочел дары кочевника — тот зарезал целого барана, — а подношение землепашца отверг... Еще бы, тот положил на жертвенный камень что-то вроде пучка морковки. Но теперь видно, чью правоту доказало будущее, то есть, наше время. Увы, слово не воробей... Первый убийца был проклят и осужден вечно скитаться по земле. А здесь кровь все еще вопиет, взывает, напоминает, требует крови за ту кровь...

Томас долго смотрел на пузырящийся ковер из вечно вскипающей крови. Кровавые пузыри надувались, лопались, кровь была горяча, свежая кровь первых людей, с запасом жизненной силы для всего человечества...

— А что может напомнить?

Калика остро взглянул на молодого рыцаря:

— Ощутил? Даже бог только предполагает. Хоть и лучше большинства людей. В те времена можно ли было предугадать все эти народы, арбалеты, огромные корабли, начисто заселенные земли? Последних кочевников истребляют как диких зверей! И по праву, если на то пошло. Ведь кочевники что могут создать? Только рыцарский кодекс чести.

Томас обиженно дернулся. А калика уже рвал траву с могилки, нюхал, буднично совал в сумку. Велел деловито:

— Вон там выдери с корнями. Только не повреди.

Томас оскорблено дернулся:

— Я тебе, что, колдун?

— Ну, на колдуна, конечно же, не тянешь, — согласился Олег, — даже на подметальщика в его хижине, но с паршивой овцы... Землю с корешков стряхивай бережно, в них вся целебная сила.

Томас сопел зло, но копал, стряхивал, сдувал песчинки, бережно складывал в мешок, расправляя корешки, а калика уже без всякого почтения взобрался на могилку сапожищами, приложил ладонь козырьком к глазам, оглядывал дали.

— Кажись, все, — сказал он наконец. — Пошли.

Когда отошли на десяток шагов, Томас вдруг оглянулся:

— Постой! За сотни лет дождь и ветер даже горы стесывают так, что кочерыжки торчат, а тут могилка хоть и простая, но землю не разметало...

Калика даже не оглянулся:

— Следят.

— Кто?

— Не знаю, — буркнул он. Похоже, вопрос ему не нравился. Он, как заметил Томас, вообще не любил рассуждать о смерти. — То ли ученики... хотя он, как известно, никакой школы не основал... гм, если не считать школой ту резню, начало которой положил он... то ли родня, что вернее. А то и сама мать... ну, ты ее знаешь... приглядывает. Вот только цветы не носит. И венка я ни разу не видел.

Глава 10

Плато заметно поднималось, вдали в синеве проступила темная гряда гор, только вершины сияли холодно и предостерегающе. Олег на ходу шептал, разводил руками. Воздух вокруг него начал потрескивать.

Томас терпеливо ждал, но когда среди безжизненной степи прямо над головой раздалось мощное хлопанье, кровь застыла в жилах. Обрушилась волна тугого воздуха, Томас в испуге пригнулся, а калика раздраженно замахал руками:

— Туда!.. Левее!.. Дурень, чуть на головы не сел.

Впереди по длинной косой дуге рухнуло огромное, как сарай, зеленое, пробежало, часто перебирая толстыми неуклюжими лапами. Перепончатые крылья были выставлены навстречу ветру и едва не лопались, их выворачивало наизнанку. Томас едва успел отпрыгнуть от толстого, как бревно, хвоста, усыпанного острыми шипами.

— Змей! — ахнул он. — Это его ты вышептывал?

— Да вот сам прилетать никак не научится... Залезай, надо торопиться.

Змей уже лег, крылья встащил на спину, и Томас поспешно покарабкался по лапе, выбрал место на спине между шипами, каждый в половину человеческого роста. Шипы белесые, обветренные, концы затупились, а иные и вовсе торчат как гнилые пеньки, то ли обломанные, когда Змей валялся на спине, то ли сбитые в драках за самку.

Калика уже с загривка Змея оглянулся:

— Готов?

— Поехали, — сказал Томас, стараясь чтобы голос не дрогнул. — Я ж уже летал на похожем сарае с крыльями. И даже управлял! Тот был покрупнее.

— Нам сейчас перебирать некогда, — огрызнулся калика уязвлено. Он похлопал Змея по шее, тот повернул голову, посмотрел долгим взглядом в лицо калики. Олег отрицательно покачал головой. Змей вздохнул, поднялся на ноги и побежал.

Томас вцепился в шип, задержал дыхание и напрягся. Поднялся встречный ветер, спина под ним запрыгала, потом был мощный толчок, его прижало книзу, доспехи стали вдвое тяжелее. По бокам крылья хлопали часто и гулко, словно по ветру трепало сорванные паруса. Теперь Томас в прорезь шлема видел только синеющие вдали вершины. Холодные ветер врывался в щель, холодил кожу, глаза начали слезиться.

Красные волосы калики трепетали как пламя, раздуваемое ветром. Томас видел только спину, но представил себе, как сурово и напряженно, лишь чуть прищурившись, Олег озирает проплывающие внизу вершины гор, высматривает то самое место, откуда можно пытаться пройти в ад...

Томас напрягал мышцы, заставляя застывающую кровь согревать ноги, задерживал дыхание, так становится теплее, наконец доспехи стали весить легче, он понял, что Змей снижается.

Горы приблизились, одна вершина прошла на уровне Змея, затем Змей влетел в широкое ущелье, далеко внизу виднелись крохотные деревья. Все было в зелени, Томас увидел приземистые древние храмы, домики прислуги, стадо коров на лугу. Змей снизился еще, Томас взялся за шип обеими руками, изготовился к тряске: Змей садится еще хуже, чем взлетает, однако по бокам мощно ляпнуло по воздуху, доспехи стали такими тяжелыми, что он взвыл, задержал дыхание, чувствуя, как глаза вылезают из орбит.

— Что... — прохрипел он, — что... стряслось?

— Неладное, — откликнулся Олег.

— Со Змеем?

— Внизу, — крикнул Олег. Ветер срывал слова и уносил, Томас едва слышал, а калика говорил словно нехотя, чувствовалось, как напряженно думает над чем-то другим. — Там нечисто. Не пойму что, но чутье... да, чутье предостерегает...

Томас вскрикнул, чувствуя, как начинает сразу превращаться в сосульку:

— Ты ж против чутья!

— Пусть не чутье, — поправился Олег, — а опыт... Там нас ждут совсем не друзья.

Томас сказал зло:

— А тебе не чудятся враги за каждым камнем? С чего стали бы захватывать этот монастырь, будто знают, что ты явишься сюда?

Олег слегка повернул голову, их взгляды встретились.

— Может быть, — сказал Олег медленно, — знают. Может быть, зная меня, могут просчитать мои поступки наперед. А может быть, что меня пугает больше всего, мы столкнулись с чем-то, что намного сильнее Семи Тайных...

Томас изумился:

— Что может быть сильнее? Разве что Господь Бог.

— Я этого не исключаю, — проговорил Олег глухо..

Он отвернулся, а Томас ощутил, как новая волна холода, уже изнутри, прокатилась по внутренностям. Олег богохульствует, Бог должен быть за них, а если что, то Пресвятая Дева замолвит слово. Всякое ворье спасает, а они ж не ворье... Правда, калика — язычник, но Дева его не трогает. Может и правда, после того, как он сказал довольно громко, что она молодая и красивая, Пресвятая Дева и к нему стала относиться теплее... Неужели проклятый язычник прав, любой женщине — даже Пресвятой Деве! — нравятся похвалы, даже грубые? Ведь этот грубиян похвалил тогда не ее святость, а прямую спину, молодость, длинные ноги...

Спина под Томасом внезапно провалилась, он на миг завис в воздухе. В желудке появилось странное ощущение пустоты. Тело сковало страхом, он чувствовал себя падающим, затем шлепнулся на твердое, раскрыл рот для вопля...

По шлему ударило с силой, будто обрушился раскаленный молот. В глазах замелькали оранжевые искры, он ударился лбом о костяной шип, спина снова ушла вниз, в уши прорезался запоздалый крик:

— Держись крепче!

Змей круто свернул, навстречу понеслась высокая каменная стена. Над головой треснуло, мимо пронеслась невиданная стрела: Томас видел только, как за ней сгорает воздух, оставляя длинный дымный след. Сзади треснуло, Томас непроизвольно пригнулся, над головой прошипело, пахнуло серой, второй дымный след ушел далеко вперед. Стена приближалась со страшной быстротой. Дымный след достиг ее, в том месте вспыхнуло красным, посыпались камни, затем до ушей Томаса донесся далекий грохот, гул.

Змей несся прямо на стену. Томас сцепил зубы, только бы не заорать, убьются же, мокрое пятно останется, а Змей, дурак с крыльями, летит так, будто спешит разбиться, только бы не служить перевозчиком.

Над головой пронеслись еще два разряда молний, Олег умело бросал Змея из стороны в сторону, заставлял проваливаться, иногда резко вздымал выше, и Томаса придавливали собственные доспехи.

Стена стремительно вырастала, Томас готов был зажмуриться, как вдруг глаз ухватил тонкую щель, даже трещину, больше похожую издали на тень. Змей с разгона влетел, царапнул камни и тут же сложил крылья, начал падать по дуге, но щель расширилась, Томас перевел дыхание, все еще мокрый, как мышь в половодье.

Они неслись между двух отвесных стен, что уходили к небесам, а земля лишь угадывалась далеко внизу. Томас едва не слетел, когда Змей резко свернул, калика быстро поворачивал его то влево, то вправо, и Змей послушно огибал острые углы.

Калика оглянулся, лицо было багровое от усилий:

— Держись! Сейчас начнется!

Что начнется, мелькнуло у Томаса паническое. Неужто будет еще хуже?

Непроизвольно оглянулся, так оглядывается чуткий лесной зверь, и как раз перед новым поворотом увидел, как за ними следом в узкое ущелье ворвался другой Змей: быстрый и злой, из пасти пламя, а глаза как два костра. Уступ закрыл их, но мурашки ужаса продолжали бегать по спине Томаса. Калика даже подался вперед, так напряженно всматривается в щель между стенами. Ущелье навстречу неслось ровное, и Томас содрогнулся, представив, как быстрый и злой Змей догоняет их в этой западне. А люди, что бьют в них молниями, под стать Змею. Другим бы с таким зверем не управиться...

Олег воткнул острый конец посоха в шею Змею. Томас видел, как блестящее острие мучительно медленно погружается между щитков, ветер срывал капли крови, а потом уносило целые струи. Змей кричал, суетливо бил крыльями, но погоня, хоть и очень медленно, но настигала. Калика оглядывался, вздрагивал и втягивал голову в плечи даже тогда, когда молнии распарывали воздух высоко, но Змея держал крепко, тот едва не разбивался о стены, когда на полном лету прижимался то к одной стене, то к другой.

Томас услышал хриплый крик:

— Железо! Да развернись же к ним рылом, наконец!..

Томас спохватился, привстал, держась за спицу гребня, спину под ним качало как палубу крохотного корабля, и он со страху просто молниеносно, не помня как, перебрался лицом к преследователям. Теперь перед ним была уходящая вдаль спина с уменьшающимся гребнем, вытянутый хвост этой исполинской ящерицы, а всего в трех полетах стрелы за ними стремительно несся легкий быстрый Змей.

— Их четверо! — закричал Томас. Он сглотнул, подавляя тошноту. — Двое вот сейчас поднимают что-то блестящее...

Спина под ним провалилась. На долгий страшный миг он завис в воздухе, с ужасом понимая, что не просто висит, а падает камнем. Да что там камнем, в этих доспехах он обгонит даже скалу, упавшую с неба. Желудок покарабкался к горлу. Томас с трудом повернул застывшую шею в сторону правого крыла, оно подтянулось к туловищу, похожее на скомканный ковер из толстых кож, подрагивало, а потом как будто его отбросили пинком: развернулось во всю ширь, застонало от напора воздуха снизу, а внизу зашипело, оттуда пахнуло жаром сгораемого воздуха. В зад пребольно ударило, Томас сразу ощутил вес доспехов, зашипел от боли, внизу защемило гребнем, если бы не доспехи... Сзади снова зловеще треснуло, калика закричал зло:

— Говори!.. Что они делают!

Ущелье стало еще теснее, но дальше стены шли на таком же удалении одна от другой. Томас вскрикивал:

— Снова поднимают это оружие... Готовятся... Стреляют!

Преследователи наконец поняли, что так достать беглецов не могут, их быстрый Змей захлопал крыльями чаще, некоторое время почти держался зубами за хвост их Змея, но с его спины уже не стреляли. Томас с жутковатым чувством понял, что при попадании могут врезаться в раненого Змея сами, и тогда все вместе упадут на далекое дно, усеянное острыми камнями.

— Что? — вскрикнул калика.

В голосе были напряжение и страх. Не оборачиваясь, он вел Змея на большой скорости по ущелью, согнулся как перед прыжком. Томас вскрикнул:

— Начали обходить справа!

Калика на миг повернул голову, Томас увидел его сосредоточенное злое лицо, и тут же впереди ущелье начало слегка загибаться влево. Преследователи сделали рывок, крылья их Змея звучно били по воздуху, Томаса едва не сбрасывало тугим ветром.

Некоторое время шли рядом, Томас рассмотрел всех четверых, но никто из них не бросался молниями. Их лица были торжествующими, черный Змей медленно обходил их тяжелого грузного Змея.

— Олег! — закричал Томас. — Берегись, впереди поворот!

— Вижу, — гаркнул калика.

— Пусть летит тише!.. Мы не сумеем свернуть!

— Да!

— Тогда это... гибель?

Он снова услышал в шуме ветра и хлопках крыльев:

— Да...

На лицах четверки появилось встревоженное выражение. Первый, что сидел на загривке Змея, резко подался назад, навалился на вбитый в шею кол, Змею вскрикнул от боли, выставил в стороны крылья парусами вперед, даже лапы выпрямил, упираясь во встречный ветер.

К удивлению Томаса враги не отстали, на лицах троих успел увидеть ужас, успел понять, что Олег тоже в этот же момент остановил Змея...

Как две огромные скалы они пронеслись вперед, на повороте зеленый Змей волей-неволей ударил черного собрата правым боком в левый, того швырнуло на каменную стену, а зеленому толчка хватило, чтобы успеть свернуть перед поворотом. Красноватый камень пронесся так близко, что едва не оцарапал Змею бок, он даже крыло загнул под брюхо. Опустились ниже, едва не падая, затем Змей суматошно замолотил крыльями.

Черный Змей, как успел увидеть Томас, ударился о стену, вдогонку донесся хруст крыла, треск. По каменной стене брызнуло мокрой полосой, а Змея бесформенной кучей швырнуло по крутой дуге вниз, вперемешку со сбитыми камнями.

Ущелье впереди расширялось, высокие стены начали понижаться. Олег оглянулся, лицо было злое и веселое, крикнул мощно:

— Теперь держись крепче!

Томас не понял зачем, все уже позади, но старый ворон зря не каркнет, послушно уцепился, и тут Змей внезапно нырнул вниз, будто утка за рыбой на дно. Сердце Томаса остановилось, он не мог оторвать глаз от приближающихся камней внизу. Затем эти камни ушли вовсе, он увидел небо совсем не там, где ему быть, в животе стало холодно и гадко, его качало и трясло, крылья хлопали со всех сторон, он цеплялся онемевшими пальцами, пока не ощутил, что снова на том же месте, они в том же ущелье, но только летят в обратную сторону.

— Ну как? — донеслось веселое.

— Плохо, — ответил Томас мужественно, стараясь не выдать дрожи в голосе.

— Почему?

— Мой пот был раньше только на пояснице, — крикнул Томас, — а теперь, когда твой дурной сарай вздумал порхать кверху брюхом... то заливает глаза!

Калика хмыкнул с издевкой:

— Да ладно тебе — пот! Знаю, какого он цвета.

Змей торопливо и как-то суетливо снижался. Томас ощутил, что бедный зверь дрожит — то ли от пережитого страха, то ли от удара в бок, благодаря которому как раз и уцелел, а собрата с двойной мощью бросил на каменную стену.

Земля стремительно побежала навстречу, Змей выбросил в сторону крылья, упираясь в плотный воздух. Их подбросило, Томас стиснул зубы, железо на нем звякало, словно за этот полет потерял с десяток фунтов доброго англского мяса.

Змей с облегчением упал брюхом, крылья раскинулись от стены до стены. Калика соскочил, Томас позавидовал легкости, ему же из-за доспехов спускаться долго, а когда ощутил под ногами землю, калика уже суетился у останков черного Змея. Троих выбросило, четвертый лежал придавленный, костяная пластина распорола его как острый нож вскрывает устрицу.

Один еще пытался уползать, а когда калика подбежал, выхватил из складок одежды нож с зеленым лезвием. Томас ахнуть не успел, как нож словно лучик сам выскользнул из ладони, но калика, не замедляя бега, поймал в воздухе, словно брошенное ребенком яблоко. Раненый с рычанием сорвал с шеи талисман, Олег с разбега прыгнул на его кисть. Томас слышал как хрустнули тонкие кости.

— Кто? — спросил калика жестко.

Томас подбежал, тяжело дыша. Если бы не видел калику, то по голосу принял бы за герцога Крис де Бурга, свирепого и лютого, безжалостного даже к своим лютого воина. На лице была дикая ярость, и лишь чуть позже Томас запоздало понял, что отшельник напускает на себя свирепость для устрашения.

— Гореть тебе в аду... — прохрипел чужак.

Он откинулся, затылок ударился о камни, но глаза оставались яростными, ненавидящими.

— Да, — ответил калика жестко, — но мы потом, а ты — сейчас.

Он перенес вес на одну ногу, повернулся на пятке. Кости хрустнули снова, пальцы чужака перестали скрести ему сапог, бессильно и медленно раскрылись как бутон расцветающей розы, такой же красный и заметный. Раненый стонал, лицо покрылось крупными каплями.

— Все равно...

Томас подобрал из безжизненной ладони треугольный камешек. В середине проскальзывали тени, но на ярком солнце рассмотреть больше не удалось. Он сунул в сумку на поясе, калика потом займется, оглядел остальных. Один торчал в такой же луже крови, распластанный и раздавленный, Томас прошел к остальным. Их выбросило в момент удара, а летать без Змея явно не умели.

За спиной послышался страшный вскрик. Томас не оборачивался. Даже цивилизованные народы, дабы получить важные для христианского мира сведения, вольны применять все средства, а уж от варвара тем более нельзя ждать, чтобы возлюбил ближнего, как себя самого...

Когда вернулся, калика с озабоченным видом рассматривал нож с зеленым лезвием. Томас поинтересовался:

— Колдовство?

— Оно, — подтвердил калика лаконично.

— Тогда ты как рыба в воде, — сказал Томас с облегчением.

Калика покачал головой:

— Увы...

— А что не так?

— А этого не знаю, — ответил калика.

Томас вздохнул с облегчением:

— Наконец-то! А то уж думал, что тебя убивать пора. Все знаешь, все видел, все понимаешь... И жить незачем. А что не так с этим ножом?

— На белом свете таких нет, — ответил калика сдержанно.

Томас молча смотрел в прямую спину человека, прозванного Вещим. Тот прошел по распластанному крылу Змея, как по огромной шкуре, подпрыгнул, в одно с виду легкое движение вскинул себя на загривок чудовища. Змей все еще лежал распластанный, как жаба под колесом, шею вытянул, кожистая перепонка закрыла глаза. Бока раздувались, правда, уже медленно, без прежней натуги. Из огромных вывернутых ноздрей струйки пара увлажнили гладкий валун перед мордой, из-под него тут же выбрались сороконожки, жадно припали к этим каплям.

Зеленые глаза волхва снова обрели прежний насмешливый блеск:

— Ну как, портки сменил? А то пот твой что-то пахнет...

Змей грустно вздохнул, когда Томас с надменным лицом, не отвечая на гнусные намеки, умостился среди шипов гребня. Калика похлопал по длинной чешуйчатой шее:

— Да ладно тебе, зеленый! Будто тебе самому не понравилось!

— Что? — переспросил Томас.

— А ты видел, как он саданул того черного?

Томас передернул плечами.

— Да-да, видел, — сказал он осевшим голосом. Перед глазами пронеслись страшные мгновения, мелькнула ужасная стена. — Да-да, он умело...

— А главное, в последний миг! — сказал калика. — Ты заметил? Еще бы чуть, от нас самих бы одни лепешки... Сочные такие, отбитые. От нас со Змеем. А от тебя — лепешка в жестянке.

По спине Томаса пробежала мерзкая струйка пота. Сдавленным голосом попросил:

— Поспешим, а?

— Нравится летать, — согласился калика понимающе. — Да, человек создан для полета, как птица для счастья. А я когда-то ох, как боялся...

Костяные щитки под ногами Томаса задвигались, послышался легкий хруст, будто между жерновами перемалывались мелкие камешки. Змей вскинул голову, оглянулся с упреком, калика похлопал успокаивающе:

— Ничего! При удаче еще кого-нибудь размажем.

Стены качнулись и побежали назад. Крылья шуршали, разворачиваясь на бегу, звучно хлопнуло, а когда по бокам все слилось в сплошные полосы,

Томаса подбросило, земля ушла вниз. Крылья хлопали по воздуху как порванные паруса в бурю, стены опускались, внезапно ушли вниз, и с обоих сторон возникло страшное пугающее небо, пустое и безграничное.

Томас скосил глаза вбок и вниз. За округлым боком удалялись острые вершины гор. Сесть бы чуть дальше, подумал он тоскливо. Крыло бы не давало смотреть вниз, а то кровь стынет, когда толстая подошва его сапога распарывает воздух, вместо того, чтобы упираться в надежное железное стремя. Такое приснится — за ночь охрипнешь от вопля, а если вдруг в самом деле сорвется — долго ли? — то можно еще ухватиться за крыло. Правда, Змей размахивает крыльями, как пьяный рус в драке...

Томас представил, как соскальзывает по этим скользким костяным щитам, в ужасе хватается за кожаное крыло, Змей продолжает молотить по воздуху, он в отчаянии пытается удержаться, пальцы вцепились в самый край, а под ногами проплывают далекие-далекие горы...

Его передернуло в черном ужасе, только бы калика не увидел как по нему крупной стаей бегут мурашки размером с откормленных в закромах епископа мышей, а кровь превратилась в лед. В груди все замерзло, вместо сердца болтается непрочная ледышка. А калика все покрикивает, понуждая Змея лететь шибче. Ему что, язычник. Ему привычно в жутком мире страшилищ и чудовищ. А ему, рыцарю Христова воинства, предначертано очистить мир от скверны этих Летающих Змеев, великанов, львов и тигров, колдунов и ведьм... но сколько же впереди странствий, жертв, пожаров и казней во славу Христа!

Он уже чувствовал, как будет просыпаться с криком в своем королевском дворце... если доживет, что будет куда большим чудом, чем непорочное зачатие, и как испуганная Яра будет дуть ему в лицо, отгоняя дурной сон. Яра, ты даже представить не можешь, но мы идем... нет, ломимся всем чертям назло, к тебе!

Сквозь свист ветра раздался спокойный голос, немного удивленный:

— Ишь ты, нешто сезон?

Томас приоткрыл глаз, с содроганием увидел далеко слева серо-зеленое пространство. Не сразу понял, что там твердь обрывается, а дальше тянется нескончаемое море. Они летели над сушей, море удалялось, спокойное и угрюмое, волны катили медленными, ровными холмиками, без барашков и пены.

— А что не так? — прокричал он в ответ.

— Море должно бурлить, — ответил Олег, не повышая голоса, но Томас услышал. — Правда, сейчас Алконост как раз опускает яйца в море. Потому успокаивается... Правда, всего на шесть дней, но этого даже нам бы хватило.

— Опускает яйца в море? — переспросил Томас с удивлением. — Зачем?

Змей чуть снизился, руки Томаса сами вцепились в толстую иглу гребня, побелели даже железные суставы рыцарской перчатки.

— Не знаю, — признался Олег честно. — Слыхал, а не задумывался. Опускает яйца в море и поет, поет!

Томас смотрел недоверчиво:

— Он еще и поет? В такой позе?

— Томас, — сказал Олег укоризненно. — Алконост — это такая птица. Вещая... Или сладкоголосая. Я сам определить не смогу, мне медведь на ухо наступил, я даже песни одного друга не выносил, но птица поет, это как пить дать. Все говорят, что поет, хотя я сказал бы, что чирикает громко и

противно. А яйца опускает в воду птичьи, понимаешь?

Томас покачал головой:

— Честно говоря, не совсем.

Олег с раздражением хлопнул себя ладонью по лбу. Томас позавидовал, с какой легкостью язычник ухитряется отрывать руку от Змея.

— Ну, не опускает... а сносит, так вернее! Откладывает. Я, пока не научился для заклятий подбирать точные слова, такого наколдовывал... гм...

Лицо его из злого быстро становилось совсем другим. Пару раз хихикнул, скривился, как от дикой зубной боли, замычал, снова хрюкнул от удовольствия. Похоже, подумал Томас со смешанным чувством злорадства и зависти, прежде чем научиться заклятиям, дров наломал, наломал...

Режущий ветер проникал под опущенное забрало как холодное жало мизерикордии. У Томаса заломило зубы, словно после бешеной скачки жадно припал к горному ручью. Он часто закрывал глаза, ибо ветер пытался вывернуть веки, вымораживал глазные яблоки.

Голос калики звучал изредка, Томас не отзывался, не зная, обращается ли язычник к нему или к Змею. Голос калики не меняется, словно и рыцарь, и поганая ящерица с крыльями для него на одной доске.

Одна только мысль теплилась в черепе: не разжать руки, не свалиться с летящего крокодила. Не смерть страшна, рыцарь готов к гибели — правда, красивой, — но калика скажет с сожалением, что переоценил англа, жидковат в коленках железнобокий, кто ж спит в походе...

Когда вроде бы потеплело, он сперва не поверил, решил, что сам себя согрел, собравшись в комок меньше кролика, осторожно открыл глаза... и ахнул.

Они неслись в блистающем оранжевом мире песка, нестерпимо яркого неба, синего и без единого облачка, а встречный ветер был не то, что теплый, а горячий, будто здесь начинается то самое преддверие ада.

— Олег, — вскрикнул он, но из горла послышалось лишь простуженное карканье, — где мы?

Олег услышал или догадался, ибо ветер срывал слова с губ Томаса и уносил в далекую туманную Британию, страну болот и туманов.

— Сарациния!

— Не... может... быть...

— Почему?

— Будто я не был в Сарацинии...

— Ты видел только краешек! Сейчас видишь другой краешек...

Томас ощутил, как холодная, но гордая кровь англа проламывает корку льда, а голос от возмущения окреп:

— Ты хочешь сказать, что какая-то там Сарациния... больше моего королевства?

Калика оглянулся, Томас увидел в его зеленых глазах странное выражение, словно отшельник хотел предположить какую-нибудь нелепость вроде того, что Сарациния даже больше всей Британии, но проглотил оскорбление, когда увидел пышущее благородным гневом лицо мужественного рыцаря.

— Здесь возьмем еще одну вещичку, — объяснил он. — Квест, есть квест. Потому я предпочитаю другие игры.

— Какие?

Олег уже отвернулся, пробормотав что-то вроде, что не здесь же объяснять, все испортит, как-нибудь в другой раз, если доживут до того времени. Ветер трепал его рыжие волосы, все равно грязные, подумал Томас недоброжелательно, пытался содрать безрукавку из волчьей шкуры. Калика сидит ровно, как вбитый в лавку гвоздь, за его спиной ошалевший воздух скручивается в жгуты, Томас ясно видел полупрозрачные воронки, жуткие водовороты из плотного вихря. На кратчайший миг мелькнуло страшное искаженное лицо с сумасшедшими глазами. Томас охнул, потянулся к мечу, но в воронке лишь со страшной скоростью метался по кругу горячий ветер, будто ошалевший пес, что ловит свой хвост.

Змей летел ниже, всего в полумиле внизу уже не проплывали горы песка, а выныривали из-за горизонта, быстро вырастали и уносились под брюхо Змея, где исчезали где-то под хвостом настолько одинаковые, словно их из года в год надувал один и тот же отупевший ветер. Далеко слева проплыло светлозеленое пятно, но Томас не был уверен, оазис ли, или же демоны пустыни пытаются сбить их с пути нечестивым миражем.

Томас чувствовал, как спина сама распрямляется, в теплом воздухе он стал вроде бы крупнее, осанистее, а когда кровь пошла по всему телу, согрела даже ногти на ногах, ощутил, что встречный ветер не просто сухой и теплый, а горячий, накаленный, без капли привычной влаги. Во рту начало пересыхать, и Томас снова опустил забрало. Что за человека создал Господь, подумал он с раздражением. Зимой ему холодно, летом жарко, весной и осенью грязи много, от дождя прячется, в снежную бурю вовсе из замка не вылезает...

Спина под ним дернулась, Змей чуть свернул, голова его ушла вниз. Томаса наклонило, он ухватился обеими руками за гребень. Змей несся прямо на быстро вырастающие барханы. Томас задержал дыхание, эти моменты не любил, вдруг да глупый Зверь не успеет свернуть, или же калика чересчур глубоко войдет в нечестивые раздумья, забудет где он и что с ним, и крылатый дурак со всей дури воткнется в песчаную гору... А на такой скорости только кончик хвоста останется торчать как у тушканчика.

Над самыми барханами Змей выровнялся, понесся так стремительно, что у Томаса замелькало в глазах, хотя знал, что Змей летит даже медленнее, только слишком близко к земле. На зубах захрустело, в лицо ударило горячими песчинками. Он зажмурился, стиснул губы, сжался. Снизу чувствительно ударило, спина Змея дважды подпрыгнула, костяные плиты скрипели и жутко терлись, затем Томас ощутил, как Змей побежал, вздымая тучи песка.

По железу доспехов злобно шелестели горячие песчинки, словно по нему ползали тысячи крупных раков, снизу толчки становились слабее. Наконец Томас ощутил, как костяные плиты под ним перестали хрустеть и ерзать, грозя прищемить... доспехи.

Он открыл слезящиеся глаза. Змей распластался между двумя песчаными горами, крылья разбросал, шею вытянул так далеко, что она стала тонкой, как у гуся, точнее — с бревно тарана, костяные щитки разошлись, открывая нежную розовую кожу. Морда лежала на песке, пасть раскрыл, а длинный красный язык выпрыгивал тугой трубочкой.

Калика соскочил, зарывшись в желтый, как золото, песок по колени, огляделся с великим удивлением:

— Ты гляди, как все изменилось!

Был он отвратительно бодрым, полным сил, солнце блестело на голых плечах, рыжие волосы стали еще ярче. Томас начал медленно сползать по раздувающемуся боку, цепляясь за щитки как за выступы в скале. Доспехи тянули словно наковальни, подвешенные к ногам пленного сарацина.

— Да? — прохрипел он саркастически. — Неужто эти барханы сдвинулись на целый шаг?

Калика оглянулся, и Томас, не желая выглядеть старушкой, сползающей с постели, прыгнул, когда оставалось три-четыре фута. Ноги погрузились не до колен, а ушли как в трясину. Он отчаянно забарахтался, раскинул руки, так и застыл, погрузившись до середины груди.

— Если бы только сдвинулись, — ответил калика тихо, словно самому себе. — А то бегут как ящерицы за тараканами...

— Уф... — прохрипел Томас, струйки горячего песка отыскали щели в доспехах, начали просачиваться вовнутрь, — уф...

— Вот тебе и «уф», — продолжал калика, взор его стал печален и светел, как всегда, когда задумывался о высоком, — разве все мужчины ушли в крестовый поход?.. Сколько громких рыцарей предпочли, так сказать, жить да поживать в тепле и уюте своих захолустных поместий! Но ведь нашлись же сумасшедшие вроде тебя, что пошли глотать сарацинскую пыль? Вас жгло нещадное солнце, ваши кости оставались непогребенными в песках, вы срывались с высоких башен, и алой кровью своею... ишь, уже и я заговорил как менестрель!.. Вас, молодых и горячих, вели чистые и честные сердца, но за всеми походами — а они еще будут! — стоит могучий и очень старый мозг. Я хочу сказать, что некоторые люди не уходят, а дожидаются развязки... Правда, дожидются — не то слово. Иные просто убивают время. Это я о команде некоего призрачного корабля, что вечно плавает по морям, пугая придурков, есть такие, что из века в век разносят чуму, вроде Агасфера, кто-то вроде Еноха наблюдает из норки и ябедничает... Правда, его вроде бы недавно взяли на небеса. Живым. Словом, каждый при деле.

Томас в бессилии стискивал зубы, калика даже не подумал подать ему руку, рассуждает, мыслит вслух, воспаряет в эмпиреи, что ему песок по колено, если голова в облаках?

— А чем... занят... ты? — пропыхтел он, растопыренные ладони уперлись в песок как широкие весла о воду, натужился, начал выдвигаться, но руки еще быстрее погружались в горячее месиво.

Олег светло улыбнулся:

— Есть у меня мечта...

Томас, уже из гордости не желая просить помощи, барахтался, пыхтел, выползал, горячий песок набился во все щели, потное тело страшно зудело и чесалось, будто туда проникло сто тысяч злых муравьев.

— Какая? — выдавил он через силу. Задержал дыхание, спросил на выдохе — Восстановить поганые веры? Людей в жертву идолам?

Калика с легкостью прошелся вдоль бархана, доспехи не вгоняют в песок как гвоздь в растопленное масло:

— Да ладно тебе, Томас. По всей Европе костры до неба, все людей истребляете. Только называете их ведьмами, вурдалаками, вампирами, колдунами, а когда не остается — то своих же, кто не так помыслил или чуть слова в молитве переставил. Диссидентов, еретиков... Вылезай, неча в песке сидеть. Конечно, там прохладнее, к воде ближе, но идти надо.

Змей задвигался, пополз, потом поднялся на дрожащих лапах, сделал несколько неуверенных шагов. Томас видел, что измученный зверь еще не готов к полету, но и убраться бы как можно скорее от двуногого зверя, пока тот не передумал и не восхотел полететь обратно. А когда оглянулся, то вздрогнул и побежал тяжелой грунью, переходящей в рысь, распростал крылья, хлопнул раз-другой, с усилием подпрыгнул, Томас слышал, как пыхтит, когтистые лапы с трудом оторвались от земли, задел брюхом вершинку бархана, пошел над землей как тяжелая грозовая туча, тяжко поднимаясь все выше.

— Тут близко, — успокоил Олег. — Всего пару верст... с гаком.

Томас спросил подозрительно:

— А сколько в гаке?

— Да ерунда, не больше пяти. Конечно, если по прямой как ворона летит. Но мы не какие-нибудь вороны, мы — люди, верно? Ты вон даже не человек, а вовсе рыцарь. Так что пойдем человеческими дорожками. То есть, кривыми.

Томас сцепил зубы, чтобы не сказануть такое, за что и Пресвятая Дева не спасет от кипящих котлов. С усилием пожал плечами, дескать, что для рыцаря даже миля, а не то что какая-то там поганая верста. Пусть даже с непонятным гаком.

Олег уже уходил, легко ступая между огромными горами песка. Томас потащился следом, уже молча, берег дыхание. Яростное солнце начало накалять доспехи как болванку в горне. Скоро он ощутил себя в железном панцире как пескарь в котле с закипающей водой. Пот скатывался со лба, шипел и взметывался легкими струйками пара, если попадал на железо снаружи, но в самом панцире горячий пот пополам с горячим песком...

Он смутно помнил, что вроде бы среди барханов торчали древние, рассыпающиеся от натиска времени башни, стены замков сказочной красоты, остатки величественных статуй, полузасыпанные песком площади из мраморных плит невероятной белизны...

Калика, на вопрос что за дивный город, нехотя пробормотал что-то об эйнастии. Томас не понял что за напасть погубила такую красоту, но калика потемнел, огрызался, ушел вперед так быстро, что Томас отстал и больше не спрашивал.

Потом сквозь кровавую пелену в глазах Томас видел, как Олег взобрался на вершину бархана, приложил ладонь козырьком к глазам. Ветерок трепал красные волосы, калика осматривал пески настороженно и придирчиво. Томас заставил себя вслушаться, на миг почудилось мэканье, но снова шум крови в ушах заглушил любые звуки.

Опомнился, когда обнаружил себя сидящим прямо на раскаленном песке. Олег двигался в сторонке какой-то рогатый, двоился, потом Томас с трудом рассмотрел, что это не Олег, а старый козел, а сам Олег в тени бархана тщетно пытается развести костер. У козла рога были непомерные, загибались как у барана, белесые от старости, в трещинках, но все еще крепкие, блестящие, со следами жестоких ударов. Козел посмотрел на него человеческими глазами, что-то спросил на своем языке, Томас выругался и закрыл глаза. Он хорошо знал, что в виде козла на белом свете часто появляется сам дьявол.

Потом донесся участливый голос Олега:

— С той поры так и бродишь? Или кто-то неподалеку все еще... Гм, ленточки на тебе совсем свежие.

Томас простонал, не открывая глаза:

— Сэр калика, это дьявол?

— Тю на тебя, — донесся удивленный голос Олега. — С чего ты взял?

— Ну, вы как раз пара... Он враг небес и зло природы, а ты — язычник. Значит, тоже враг небес, хоть и друг природы...

Голос Олега прозвучал брезгливый, словно отмахивался от глупой мухи:

— Когда же ты поймешь, что для меня все равно: твой Бог или твой Дьявол? Мне они оба одинаково чужие.

— А козел?

— Что козел?

Томас открыл один глаз, Олег уже сидел у костра, жарил на нем убитую ящерицу размером с толстого кролика.

— Козел не от дьявола?

— Ну, если бы ты сказал, что для дьявола, я мог бы наполовину согласиться... Почему наполовину? Потому что два козла приносились в жертву. Один — Яхве, другой — Азазалю. Первого просто резали, а второго называли козлом отпущения, отводили в пустыню и там отпускали. Яхве — это твой бог, он же Иегова, Саваоф, Цебалот и прочее, а Азазель... гм... не спеши обзывать его дьяволом, ибо это он научил мужчин воевать, создал рыцарство, создал оружейников и обучил ковать мечи и доспехи, а женщин обучил наряжаться и краситься. Азазель, вместе с двумя другими ангелами, Узой и Азаелем, сближался... скажем так... с земными женщинами, а те родили от них исполинов. Гм, вот тут нелепость... Или нет? У греков, когда от богов рождались у земных женщин дети, то этим годились, называли их полубогами... ну, Персей, Тезей... а тут такое же считается нечестивым, гадким...

Голос калики жужжал как надоедливая муха. Томас дважды переставал его слышать, перед глазами снова встала кровавая пелена, на этот раз не ушла, а заволокла весь мир. Потом что-то мягко ударило его в лицо.

Глава 11

Лоб жгло холодным, он застонал и открыл глаза. Над ним чуть колыхнулось и застыло звездное небо... В стороне вспыхивало багровым, Томас скосил глаза, калика с задумчивым видом сидел у костра. Поймал взгляд рыцаря, подошел, прохладная ладонь легла на лоб. Глаза были встревоженными, губы дрогнули, но калика смолчал.

— Я здорово болен? — прошептал Томас слабеющим голосом.

— Нет-нет, — успокоил Олег, — я просто задумался... налезут на меня твои сапоги или нет? С плащом проще, на любые плечи горазд, а сапоги бросить здесь в пустыне будет жалко...

Томас застонал, бессердечие язычника ранило как нож. Едва не плача от жалости к себе, кое-как поднялся. Доспехи лежали горкой, полузарывшись от тяжести в оранжевый песок, от них все еще несло жаром знойного дня. Томас внезапно ощутил их неимоверную тяжесть, и остро позавидовал язычнику, чья волосатая грудь всегда распахнута как навстречу зною, так и прохладе.

Калика тут же бодро вскочил на ноги:

— Отдохнул? Тогда пойдем.

— Ночь же, — сказал Томас робко. — Заблудимся!

— По звездам, — подсказал Олег. — Финикийцы по звездам до Египта ездили.

— Я не какой-нибудь финикиец, — отрезал Томас с достоинством. — Я англ! Благородному рыцарю звезды знать без надобности.

— Почему?

— А твои финикийцы на что?

Олег помог напялить панцирь, Томас застегнул ремень, ощутил свои просыпающиеся мышцы. Щит и меч заняли свои места за широкими плечами. Политые лунным светом барханы снова поплыли по сторонам.

— Похоже, — пробормотал Томас в спину Олегу, — мне даже ад покажется раем... сэр калика. А что нас ждет там, в том мире?

Не оборачиваясь, Олег ответил угрюмо, с горечью, даже плечи опустил еще ниже:

— Это тьма, это...дочеловечность. Пусть даже там люди, пусть именно люди и сотворили! Не понимаешь?.. Да что там, я сам себя не всегда понимаю. А чуять не хочу, унизительно.

— Все равно не понял, — признался Томас. — Но ты ведь не боишься?

— Боюсь, — признался Олег. Он вздрогнул. — Ведь столько сил было потрачено, дабы вытащить человечество из этой тьмы, вечной ночи! Сколько светлых душ угасло... И тут снова нырнуть в сладостную тьму, ночь, где гаснет разум, а набирают торжествующе мощь тайные страхи, подспудные желания! Мы ведь еще не знаем дня, мы только-только увидели слабую полоску рассвета разума, где чуть заалел краешек земли! А позади страшная бесконечная ночь магии, колдовства, кровожадных богов, узаконенного зверства...

— Замолчи, — попросил Томас. — Я о самом главном: какие они, черти, что за оружие, строем ли дерутся или поодиночке, по чему их лучше лупить... а ты порешь какую-то хренятину!

Звезды едва успели рассыпаться по небосводу, как с востока посветлела полоска, вверх потекло алое, и Томас едва не заплакал при мысли, что его ожидает с восходом солнца. Когда полоска виднокрая заискрилась, словно горящая заготовка для меча, он к своему удивлению наткнулся на ямку среди песка, мокрого на два шага в любую сторону. Там клокотала вода, будто кипела. Томас тем не менее протянул руку, хотел зачерпнуть, губы пересохли как после попойки, но Олег оглянулся строгий и нахмуренный:

— Не пей. Козленком станешь.

— Что? — не понял Томас. — Каким козленком?

Калика буркнул:

— Это так говорится. Какой из тебя козленок? Такой козлище будет, что и верблюдов распугаешь до самых до окраин. Это гадкая вода, Томас. Здесь наружу пробиваются воды Стикса. Подземной реки мертвых, если слыхал... Здесь Александр Македонский, тоже был рыцарь хоть куда, напился, хоть и предупреждали. А он: я-де сам бог, меня египтяне признали за сына Амона, храброму никакой яд не страшен... Да забыл, что даже боги страшатся вод Стикса. Так что отбросил копыта, только левой ногой подергал. А войско вернулось...

Томас отступил, облизал пересохшие губы. Калика уже уходил, Томас побрел следом, а когда оглянулся, горы песка уже закрыли черный источник.

— Все ли знают? — спросил он. — Какой-нибудь дурень напьется... Не только же Македонским из него пить!

Калика отмахнулся:

— Не напьется...

— Почему?

— Еще год-два, и его засыплет. Думаешь, Македонский по барханам разгуливал? Здесь такие сады были...

Он отдалился, голос его звучал глухо в голове Томаса. В ушах стоял шум, кровь едва не кипела, стучала в виски, а своим хриплым дыханием он распугивал ящериц на полмили, а то и на милю. Сбоку что-то мелькнуло такое же оранжевое, как песок, он ощутил легкий толчок, бедро пронзила короткая боль, словно в голую ногу всадили длинную колючку, он раздраженно хлопнул там ладонью, ощутил мягкое, скользкое, даже холодное.

Наклонил голову, с тупым удивлением смотрел на свой кулак, откуда бешено хлестал во все стороны тонкий хвост, похожий на хвост ящерицы, только желтый, длинный. Железная ладонь раздавила несчастной голову, рука Томаса брезгливо дернулась как сама по себе, змейка отлетела за десяток шагов. Томас ругнулся, поспешно двинулся за каликой, тот уже огибает бархан, а в ноге быстро нарастало жжение, словно в ранку засунули стручок перца. Он начал хромать, нога быстро занемела, наконец сообразил, что змейка каким-то образом отыскала щелочку в доспехах, ее ядовитый зуб достал его живое тело, а сейчас яд уже вгрызается в его плоть.

— Олег... — просипел он. — Олег...

С пересохших губ слетел сиплый шепот. Оранжевые холмы стали раскачиваться как горбы бредущих верблюдов. Земля под ним задвигалась, будто стоял на палубе идущего к Константинополю корабля, или хуже того — сидел на горбу летящего по ущелью Змея. Пот, что заливал глаза, внезапно стал холодным как будто выступил уже на мертвеце.

— Олег...

Боль стегнула острее, в глазах залило красным, над миром опустился страшный багровый занавес. Грохот в черепе стал нестерпимым, железные молоты разламывали изнутри. Томас со стоном опустился на одно колено, постоял, собираясь подняться, но горячая земля под ним качнулась, он пытался удержать равновесие, наклонился в другую сторону, но почему-то во все стороны брызнуло оранжевым, железо противно заскрежетало по горячему песку.

Почти сразу же он ощутил, как его переворачивают, в глаза ослепительно полыхнул брызжущий белыми искрами диск, а в голове лопнула накаленная в огне каменная плита. Он застонал, услышал сквозь шум в ушах голос калики:

— Ты чего лежишь? Разлежался тут... Идти надо, а он лежит!

— Олег, — проговорил он с огромным усилием, ничего не видя из-за бьющего в глаза солнца. — Змея... Меня укусила змея..

Голос калики донесся будто из-за облаков, гулкий и рокочущий, больно бил по голове:

— Змея? Да откуда здесь змеи?

Томас прикрыл глаза ладонью. Сквозь растопыренные пальцы видел огромный силуэт, красные волосы сами двигаются как живые змеи, а калика навис как великан, грубо тормошил, ухватил за ногу, хрустнуло, скрежетнуло, будто голыми руками содрал или отогнул стальную пластинку. Присвистнул, Томас услышал в грохочущем голосе тревогу пополам с удивлением:

— Ничего себе... Это еще та змея!

Томас сделал усилие, чтобы не провалиться в забытье:

— Ка...кая?

— О, не простая, — в голосе калики было удовольствие, будто отыскал редкий цветок, что исполняет все желания. — Когда-то ими здесь кишело. Но как эта дожила, ума не приложу. Вороны, черепахи, но чтоб змеи... Говорят, еще попугаи долго живут. Гм, но не столько же...

Томас сцепил зубы. В глазах стояло озеро крови, силуэт калики словно плавал в кровавом закате. Свой голос Томас скорее угадал, чем услышал:

— Прекрати искать... свою Истину. Раскали на огне лезвие моего меча, выжги рану.

— Поздно, — донесся сочувствующий голос, — этот яд расходится быстрее сплетен.

— Тогда отрежь ногу, — выдавил сквозь зубы Томас. — Одноногий король — тоже король.

Калика, не отвечая, в глубокой задумчивости пошел вдоль барханов. Томас чувствовал, как жжение идет от колена по бедру вверх, оттуда вгрызлось в живот, пошло кусать внутренности, вгрызлось в печень, ребра, запустило злые когти в само сердце. Он стиснул зубы, стараясь не терять сознания. Калика все бродил по барханам, поглядывал на солнце, слюнил палец и подставлял ветру, замирал в задумчивости, будто высчитывал сколько песчаных гор нанесло за века, и как они расположились, лицо становилось отрешенным, будто снова вернулся на путь поисков Истины.

Последнее, что Томас видел, это как Олег разрывал песок как ящерица, что пытается уйти от зноя. В глазах потемнело, со стоном опустил лицо в горячий песок. Перед глазами возникло розовое свечение, что стало белым, ослепляюще белым, выжгло сознание...

Грубые руки встряхнули за плечи:

— Ну-ка, раскрой глаза!

Томас прошептал:

— Дай умереть...

— С удовольствием! Только сперва взгляни на то, что я выгреб. Должен похвастаться, верно? Успеть похвастать.

Томас со стоном поднял тяжелые веки. Мир был кроваво-красным, затем проступил странный силуэт, нечто подобное желтой змее. Томас решил, что чудится от яда, с отвращением отвернул голову, но калика ухватил за волосы.

— В старину умели делать, — прогремел в ушах грохочущий, как гром, голос. Каждое слово вбивало в череп гвозди размером с арбалетные стрелы.

На Томаса смотрела массивная медная статуэтка, в самом деле изображающая толстую гадюку. Пустые глаза твари все еще горели злобой. Тем больше Томас смотрел на проклятую змею, тем в глазах становилось светлее, а боль отступала.

— Подействовало, — заметил калика. — Старые вещи служат долго. А сейчас как делают? Чуть что — развалится.

— Что это? — прошептал Томас в великом удивлении. — Что за гадюка?

— Это медный Змей, а не гадюка, — пояснил калика, Томасу почудилась обида. — Тот самый, который одним видом исцеляет укушенных... Тут было такое гадючье местечко, что половина бы племени померла. Пришлось Моисею сделать это страшилище. Не представляю, как ковал, когда на всех один молот остался. Разве что вместо наковальни использовал голову Навина... был такой помощник, но и тогда только подковы разве что...

Он с видимым сожалением отбросил Медного Змея. Песок взлетел от удара, наполовину прикрыл медную голову, словно Змей пытался уползти от зноя поглубже к влажным пескам.

— Ладно, — сказал он без сожаления, — что было, то было. А что будет, то будет.

Только нас не будет, подумал Томас тоскливо. Даже лежать было тяжело, он с ужасом думал, что надо подниматься и тащить себя, а это, как говорит калика, шесть пудов мяса и костей да два пуда раскаленного на солнце железа. Можно было бы и в фунтах, но в загадочных пудах звучало колдовски таинственно и казалось настолько больше, что Томасу стало себя до слез жалко.

А калика оглянулся через плечо, удивился:

— Ты все еще лежишь? С чего бы? Ишь, разлежался... Бока отдавишь, лежун...

Томас уперся растопыренными ладонями в горячий песок, начал с усилием отрывать себя, поднимать, мышцы трещали, он вспомнил загадочные слова калики, что самая трудная борьба — это борьба с самим собой, ибо победить себя бывает труднее, чем сарацина, вторая часть души сопротивляется отчаянно, уговаривает лечь, отдохнуть еще малость, поспать, а работу другой сделает, работа дураков любит...

Он не помнил, как сумел подняться, но когда по бокам закачались оранжевые горбы, а ноги начали попеременно зарываться по щиколотку в песок, он со смутным удивлением понял, что сумел подняться и что уже бредет, на нем железные доспехи, за спиной щит и меч, не бросил, даже в бреду не потерял, рыцарство уже в крови...

Солнце накалило доспехи так, что на них можно было жарить яичницу. Похоже, калика уже подумывал о таком, не зря осматривается, словно ищет яйценосных ящериц или черепах. Оторвался от Томаса довольно далеко, потом Томас увидел, как фигура в звериной одежде остановилась на одном бархане, и Томас решил, что в звериной душе калики наконец-то пискнуло нечто человеческое, потому и решил подождать спутника. Не совсем потерян для христианского спасения...

Когда Томас дотащился до подножья бархана, калика как ящерица грелся наверху, он уловил в накаленном воздухе едва слышные запахи, странно знакомые, хотя явно никогда не слышал. Калика помахал рукой, Томас нехотя поднялся, дважды падал и остаток пути проделал, как гордый лев, на четвереньках.

За четверть мили к югу виднелись крохотные пальмы. Худые облезлые верблюды паслись по самому краю, ветер трепал ветхое полотнище двух шатров. Людей Томас не рассмотрел, наверняка лежат в тени у ручья. В голове снова застучали молоты, все тело невыносимо зудело. Он едва сдерживался от неистового желания сбросить все железо, раздеться донага и драть себя когтями как дикий зверь дерет дерево, помечая места охоты.

Лицо калики было странное. Томасу почудилось, что у отшельника вздрагивают губы, а в глазах поблескивает нечто похожее на слезы. Таким Томас даже представить не мог всегда занудного и рассудительного искателя Истины, испугался сам:

— Что-то случилось?

— Да нет, пустяки... — ответил калика прерывистым голосом, словно после долгого плача. — Просто дивлюсь, как давно я не был здесь.

Томас удивленно окинул взором далекую кучку верблюдов. Толкаясь, горбатые звери общипывают уцелевший куст чертополоха, названного здесь верблюжьей колючкой. В оазис их не допускают, клочок зеленой земли сужается с каждым годом.

— Ну и что? Вот уж не думал, что зрелище этих бедуинов исторгнет у тебя такие вздохи!

Калика кивнул, взгляд его потух. Томас непонимающе смотрел, как он с обвисшими, как от невыносимой тяжести, плечами начал спускаться с бархана. Не оборачиваясь, сказал потвердевшим голосом:

— Ты прав. Нечего распускать нюни. Мало ли, что в прошлый раз здесь

я с нею ловил рыбу.

Томас с трудом догнал, сейчас выкладывал все силы, даже занимал из завтрашнего дня, ибо видел, как растет зеленое пятно, где снимет, разденется, будет чесаться вволю и долго...

— Рыбу?

— Да.

— Какую рыбу? Черепах?

— И черепах, — откликнулся калика, он уходил, не оглядываясь. — Я нырял на самое дно моря, доставал для нее раковины с жемчужинами. Она им так радовалась! Это было как раз вот здесь, где мы идем. Тут стояли огромные морские корабли с тремя рядами весел. А исполинский дворец царя Амика возвышался вот там, где теперь другие корабли, двугорбые... Корабли пустыни!.. Шапка падала, когда пытался посмотреть на покрытую золотом крышу!

Томас обалдело смотрел в широкую спину, что сейчас сгорбилась, стала поменьше. Каркнул пересохшим голосом:

— Ну да, море!.. Скажи еще — горы, покрытые льдом!

Калика ответил тихо, не оборачиваясь:

— Горы? Нет, по горам здесь я бродил еще раньше. Тогда шагу нельзя было ступить, чтобы пятки не подпалить на лаве... Голова трещала от грохота: эти жерла били в небо камнями, будто воевали! Столько выбрасывали камней и пепла, что неба не было видно вовсе...

— Еретик, — прошептал Томас. — Что ты мелешь... Перегрелся... Лучше уж шлем на голове, чем так заговариваться... Рыбу он ловил!

— Рыбу, — подтвердил Олег с печалью. — Большую, кистеперую. А то и вовсе панцырную. Как вон ты, только в костяном доспехе, вроде рака... Спокойную такую, не суетливую, не наглую...

Они уже слышали шелест пальм. Ветер снова донес запах верблюжьего навоза, но вместе с ним и аромат холодной воды, зеленых листьев, влажного песка. Оазис был невелик, два десятка пальм, крайние торчат из песка, наполовину засыпанные, а еще одну Томас увидел скрытую барханом почти до вершинки. Пески наступали несокрушимо, мощно, песчаные горы передвигаются медленнее, чем морские волны, но с такой же пугающей неотступностью.

У крохотного родника лежали четверо бедно одетых бедуинов. Ключ выбивался бурно, вода будто кипела, но сил у ручейка хватало лишь шагов на двадцать, а там он полностью растворялся среди надвигающийся песков.

— Салям алейкум, — поприветствовал Олег.

— Салам, — буркнул Томас.

— Алейкум салям, — ответили вразнобой и без настороженности бедуины. Трое поднялись, все настолько закутаны в тряпки, что оставались узкие щели для глаз, а на железного рыцаря посмотрели с явной насмешкой. Томас молча взвыл от страстного желания тут же сбросить все и голым прыгнуть в родник.

— Хорошо ли спали верблюды? — сказал Олег традиционную формулу вежливости для этого племени, он уже все понял по их одежде, манере завязывания поясов. — И широки ли их копыта?

Бедуины расплылись в сдержанных улыбках:

— И тебе крепких копыт, странник, знающий пути Аллаха. Как и твоему железному спутнику. Отдохните с нами, разделите нашу скудную трапезу.

Томас уже сдирал с себя железо, рычал от злости, когда пряжки и ремни не спешили расставаться с хозяином, а калика степенно опустился на зеленый коврик, скрестив ноги по-восточному. О чем они говорили, Томас не слушал и слышать не желал, вода шипела на его руках как на раскаленной сковороде, вскипала, взвивалась легкими облачками пара. Наконец он пал как лев на четвереньки, сунул лицо в кипящий бурунчик ледяной воды, застонал от наслаждения, ради которого стоило пройти пешком через все сарацинские пустыни.

Калика вел степенные беседы, обсуждали обустройство мира, осуждали падение нравов, молодежь пошла не та, а Томас плескался до тех пор, пока не свершилось неслыханное, во что час назад не поверил бы, а скажи такое, обозвал бы лжецом и вызвал бы на смертный поединок: продрог, кожа пошла «гусиками», губы посинели и распухли как сливы, и зубы начали пощелкивать как у голодного волка.

Он намочил одежду, пусть хранит холод, натянул под ироническим взглядом четвертого бедуина, старого, как мир, иссохшего подобно торчащим из песка костям. Остальные с каликой ушли к верблюдам, кто-то обсуждали, размахивали руками. Старик по-прежнему возлежал в тени пальмы, отдыхал, глаза его не по-старчески острые осматривали Томаса. За спиной возвышался массивный камень в полтора человеческих роста, на нем что-то высечено, Томас отсюда не видел, но чувствовал, что камень однажды возвышался и над пальмами, теперь же постепенно уходил в землю. Старик внезапно спросил трескучим голосом, похожим на ветер пустыни самум:

— Что дает это железо здесь в песках?

Томас скривился, сарацинам не понять рыцарских ценностей, поспешил перевести разговор:

— Что это за демон?.. Ведь ислам, как мне кажется, не допускает других богов. Он даже Христа считает лишь одним из пророков...

Старик уклонился от ответа:

— Что тебе, франк, в наших ценностях?

Томас ощутил, что задел больное место:

— Я заметил, что вы все четверо кланялись этому камню, когда бы ни проходили мимо. А как же ислам?

— Аллах милосерден, — ответил старик коротко.

Он насупился, а Томас, чувствуя тайну, дожал, прикинувшись простаком:

— Но Мухаммад велел признавать только Аллаха! Или вы не признаете ислам?

Старик начал сердиться, однако взглянул на Томаса острыми, как буравчики, глазами, перевел дыхание и сказал уже спокойнее:

— Взгляни сам. Возможно, тебе самому захочется ему поклониться.

Томас обошел ручей, камень оказался перед ним отесанной стороной. Неведомые художники прошлых веков умело высекли изображение какого-то божества, грозного и лютого. Под ним проступала почти полностью изъеденная ветрами надпись. Томас покачал головой:

— Что-то нет желания кланяться. Кто это?

Старик сказал:

— Если меднолобый франк даст золотую монету... я отвечу.

— Золотую? — удивился Томас. — За что?

— Я отдам ее нашему богу, — ответил старик просто. — Да простит он тебя.

Томас плюнул в сердцах, но у него в самом деле три золотыее монеты, тяжелые и бесполезные, и он вытащил все три:

— На. В жертву, говоришь?

Старик молча принял золото и, даже не взглянув, швырнул монеты в родник. Они исчезли без плеска, а старик повернулся к Томасу:

— Это очень древний бог нашего племени. Даже сейчас, когда мы приняли истинную веру, мы чтим его, ибо явился в тяжкий час, когда мы были на грани истребления. Он пал с небес в страшном грохоте и блеске молний, развеял врагов как могучий ветер уносит сухие листья. Он накормил сирых, вылечил больных, покрыл всех наших женщин и девиц, отчего в нашем племени появились сильные телом дети, а утром отбыл так же мощно в блеске могучего бога.

— Демона, — поправил Томас.

Он благочестиво перекрестился, плюнул через плечо и оглянулся на возвращающегося Олега. Тот шел босиком, с задумчивым видом держал в руках растоптанный сапог с оторванной подошвой. Томасу сказал мирно:

— Я уже все узнал. И взял. Пошли. Теперь уже близко.

Он распрощался с бедуинами, Томас кивнул благожелательно, солнце обрушилось с яростью, как будто кто-то сыпанул на плечи жаровню раскаленных углей. Томас, освеженный купанием, шел бодро, воспринимал мир ярким и чистым, запахи улавливал за сто миль, а когда в ноздрях защекотало, сказал саркастически:

— Ну и нажрался же ты! Что за бедуины, если пьют вино? Или аллах в пути позволяет вольности?

— Мне достаточно одного кубка, — сказал Олег кротко. Заметив недоверчивый взгляд Томаса, пояснил: — Но, выпив этот кубок, я становлюсь совсем другим человеком!.

— Ну и что?

— А то, что этому человеку тоже хочется выпить.

Томас хохотнул, в калике живет даже не два человека, а множество, судя по тому, сколько может выпить, оглянулся на удаляющийся оазис:

— А чего таким страшилищем тебя изобразили?

Он думал, что Олег на шутку ответит шуткой, но отшельник за время странствий хоть и обучился почти всему на свете, но только чувства юмора так и не обрел:

— Как умеют... Не всегда же пешком и с палочкой. Куда-то торопился.

Томас отшатнулся. Волосы встали дыбом. Он ощутил, как затряслись руки, а голос сорвался на жалкий писк:

— Так это был... ты?

— Ты ж сам заметил, что похож.

— Ну... — прошептал Томас, земля под ним шатнулась. Он ощутил как барханы снова закачались как волны, а воздух задрожал. — Это я так, подразнить! Я ж не думал, что в самом деле! Хотя у того чудища руки-крюки, морда ящиком... похож. Значит, ты? Торопился? Торопился, но всех женщин...

Олег объяснил равнодушно, только взгляд чуть потеплел:

— А я тогда пробовал путь всяческих излишеств. В том числе и, ну, этих. Понимаешь, учений как правильно жить на свете — до чьей-то матери, но где-то наверняка есть ценное зерно. Однако отрицать, не глядя, это все равно, что бранить вино, ни разу не попробовав. Настоящая мудрость приходит, когда все узнаешь на своей шкуре.

— А если на чужой?

— Тогда это ученость.

Томас оглянулся. Даже на расстоянии он различал, что неведомым резчикам удалось выразить мощь и свирепость древнего бога. Томас прошептал:

— Бедный калика... Сколько же тебе гореть в геенне огненной! Может быть, прямо сейчас просить деву Марию о заступничестве?

Калика с сомнением поднял брови:

— Женщину?

— Ну и что, — возразил Томас горячо, — она ж мать нашего бога! Матери даже крокодил не откажет, а наш милосердный Господь не крокодил какой-нибудь с берегов Стибра!.

— Все-таки женщина, — проговорил калика с сомнением. — Не совестно? Может, это и по-рыцарски, но не совсем по-мужски. Когда сирые да увечные молят о помощи, понятно. Заступница, мол. А мы? Мы сами заступники.

— Гореть тебе в огне, — повторил Томас. Он вздохнул. — За гордыню, за волшбу, за всех баб, которых по дороге, не снимая лыж... И за то, что все учения пробовал на своей шкуре... на шкуре пробовал, так и поверю! Про эти все сатанинские учения, гнусные и растленные, нам полковой прелат та-а-а-акое рассказывал жаркими сарацинскими ночами. Потом рыцари на стену лезли, от тоски выли, все с искушениями боролись. Да и мне перепадет на орехи, что с тобой, язычником гнусным общаюсь!

Калика сказал равнодушно:

— Лучший способ преодолеть искушение — это поддаться ему. Сразу потом понимаешь, что не искушение оно вовсе, а так — видимость. Что бороться с ним легко, что зазря время потерял, и тебе это вовсе не нужно.

— Правда? — спросил Томас с надеждой.

— Проверено, — уверил калика. — Много-много раз!..

Томас сожалеюще оглянулся на исчезающие шатры кочевников. Похоже, золотые монеты мог бы с такой же пользой и сам выбросить в песок.

Глава 12

Впереди вздымалось плато. Не слишком высокое, но у пустыни сил не хватило, чтобы победно идти горячими волнами оранжевого песка. Дальше тянулось твердая земля, кое-где зеленели клочья травы, хотя земля была сухая, выжженная, готовая перейти на сторону песка. А его массы, в отличие от морских волн, разбившись о твердыню, не отступили, не растворились, а угрюмо накапливали силы, ветер неспешно наметал барханы выше, и оранжевые волны настойчиво поднимались, уже видя, что окончательная победа будет за ними.

Калика мрачнел, рыжие брови нависли над зелеными глазами злыми кустиками. Глаза сверкали недобро. Томас попробовал утешить:

— Да что тебе? Меньше будет на свете сарацин, зато больше христиан.

— Как будто песок остановится, — огрызнулся Олег. — Нет, песок — это уже все, конец. После Болота — Лес, после Леса — Степь, после Степи — Пески, а после Песка... Надо что-то придумать. Мне песок пятки печет, а в сапогах по пустыне — только дикие франки могут.

Томас ахнул:

— Да когда это будет?

— Оглянуться не успеешь, — заверил Олег. — Вроде вчера здесь рыбину поймал, во размером! От рыла до хвоста в полсажени, а от хвоста до морды и вся сажень...

Он впал в глубокое раздумье, шагал почти как деревянная кукла, морщины на лбу стали глубокими, как ущелья. Томас злился, идут спасать Яру, не в соседний замок на пир, а в преисподнюю, а этот ломает голову как остановить песок, как будто кто-то может остановить кроме Господа, а пути того неисповедимы, что хочет, то и делает...

— Чертов мир, — выругался Олег внезапно. — Был бы я богом, все же сотворил бы получше!

— Не богохульствуй, — бросил Томас строго. — Господь знал, что творит.

— Да, но мог бы посоветоваться... Я бы ему подсказал.

Томас не понял, так странно шутит калика или же всерьез, сказал еще строже:

— Господь знал, с кем советоваться!

— С кем же?

— С ангелами, конечно, — бросил Томас победно. — Они носились всюду над хлябями, все видели, обо всем докладывали как верные стражи.

Земля звенела по сапогами, Томас чувствовал твердь, и это наполняло душу уверенностью. Стали попадаться даже кустарники, калика заметил один попышнее, свернул, и Томас догадался, глядя на темнеющее небо, что там и заночуют.

В сторонке два оленя и три козы что-то жадно лизали из ямки, размером в две человеческие ступни. На приближающихся людей косили испуганными глазами, но их розовые языки шлепали по мокрой земле до последнего мига, когда оставаться стало уже совсем страшно.

Томас даже взялся за рукоять меча, остро сожалея, что нет арбалета. Была бы свежая оленина к той снеди, что поделились с каликой бедуины. Животные разбежались, но когда Томас оглянулся, снова осторожно приближались к ямке, поглядывая вслед испуганно настороженными глазами. Он покосился на ямку, фыркнул. Меду туда им налили, что ли...

— Или соль рассыпали, — буркнул Олег равнодушно. — Козы больно соль любят лизать. Я знавал охотников, что ленились за оленями бегать, а клали глыбу соли и прятались за кустами.

Томас возмутился:

— Какие же это охотники? Странные ты речи ведешь, сэр калика.

— Ты прав, — согласился Олег. — Мерзавцы.

Куст зеленел лишь один, гордый и красивый, а сухих торчало в обе стороны на милю. Как и среди людей, успел подумать Томас. Он собрал сухих веток достаточно, чтобы сжечь всех красивых ведьм Британии, а калика умело развел костер. Когда Томас вернулся с последней охапкой, на прутьях уже жарились широкие ломти мяса.

Небо выгнулось угольно черное, такое не увидишь в туманной Британии, зато звезды высыпали яркие, крупные, как яблоки, синие и голубые, попадались даже красноватые. От их зловещего подмигивания у Томаса вставали волосы на загривке. Он складывал пальцы крестом и, стараясь делать незаметно для калики, поплевывал через левое плечо.

Случайно он перехватил пытливый взгляд калики. Тот тотчас же взглянул в сторону, но Томас уже ощутил ту незримую дрожь в теле, что говорит о затаившемся вблизи звере, готовом к прыжку.

— Олег, — сказал он настойчиво, — мы — мужчины. И не должны скрывать друг от друга. По крайней мере, здесь. Когда одной ногой уже в могиле, а вторая... почти тоже там.

Олег ответил вяло:

— О чем ты?

— Я же вижу. Ты смотришь на меня как-то странно. Скажи, что ты увидел?

Олег буркнул:

— Тебя вижу. Злого и потного.

— Олег, — сказал Томас предостерегающе. — У тебя такие глаза становились дважды. Оба раза заглядывал в грядущее. А сейчас ты заглянул... а затем на меня. И в твоих глазах было... я бы сказал, что жалость, если бы хоть на миг подумал, что тебе такое чувство знакомо... Что ты увидел?

Олег отмахнулся:

— Да ерунду всякую.

— Что именно? — настаивал Томас.

— Да ерунду, — повторил Олег.

— Что?

— Я ж говорю, ерунду.

— Олег, скажи. Иначе я буду считать себя оскорбленным до конца дней.

Олег с неохотой выдавил:

— Когда говорю, ерунду, то она и есть ерунда. Не увидел я такого короля, как Томас Мальтон. Ни в Британии, ни во Франции, ни вообще где-то... Заглянул даже к сарацинам, но и там твои следы песком занесло. Правда, там вообще от крестоносцев даже костей не осталось... Пока голова не разболелась, я просмотрел императоров, царей, султанов, магарадж... это что-то вроде падишахов... микадо... то же самое, что и магараджи... падишахов, это нечто похожее на микадо...Хотел еще среди фараонов, хоть тебя только в фараоны... но мысли спутались, ясность ушла... Можно бы еще среди царей, в той стране чужих на престоле перебывало как гусей на базаре...

Томас прошептал:

— Магия ушла?

— Ясность, — повторил Олег. — Это не магия. Я вижу грядущее... как ты видишь огромную яблоню, если при тебе сажают отводок, как видишь статного боевого коня, хотя перед тобой провели годовалого жеребенка... Но, Томас, жеребенок может издохнуть через неделю, и твое видение рыцарского коня может оказаться ложным. Так что не больно доверяй таким видениям. Я сам на них не слишком полагаюсь!

Томас прошептал мертвым голосом:

— Пока что ты не ошибался.

Он силился улыбнуться, губы как замерзли, пока не тряхнул головой и не сказал себе яростно: лишь бы добраться до Яры! А там, будь что будет. Останется ли с нею в аду, погибнет ли как рыцарь или как невольник... но с пути не свернет.

— Томас...

— Все хорошо, — сказал Томас. К собственному удивлению ощутил, что голос снова звучит сильно и мужественно... — Может быть, это враг насылает ложные видения! Страшится, что ворвемся в его логово и схватим за глотку!

— Да-да, — поспешно, слишком поспешно согласился Олег.

Они не смотрели друг другу в глаза. Калика невесело помешивал прутиком уголья, багровый свет подсвечивал снизу, делая лицо особенно жестоким и мрачным. Но зеленые глаза были мудрыми и кроткими. Крупные угли рассыпались на куски, обнажая пурпурные бока, подсвеченные изнутри, искорки выпрыгивали и пытались ухватиться за стебельки сухой травы.

Томас вытащил меч и рассматривал кое-где зазубренное лезвие. Рукоять блестела, отполированная частой хваткой. Шершавая ладонь стерла некогда затейливый узор, надо бы заново, чтобы не скользнуло в потной ладони...

Олег внезапно упал на спину, в воздухе мелькнули подошвы сапог, и в следующее мгновение он, перевернувшись через голову, вломился в темноту... Послышался треск ветвей, далекий вскрик. Томас с мечом в руке встал спиной к костру, ругая себя последними словами, что смотрел в пламя, а теперь перед глазами пляшут огненные мухи размером с индюков. На всякий случай пригнулся, чтобы не служить мишенью невидимого стрелка, если такой отыщется.

Потом послышались шаги, калика топал нарочито громко, чтобы рыцарь сдуру не рубанул сперва, а потом не начал рассматривать. Томас видел, как с той стороны в освещенный красным круг вдвинулся лохматый Олег, за собой тащил невысокого тщедушного человека. Лицо несчастного было перекошено ужасом, одна рука болталась, из локтя сочилась кровь.

Олег встряхнул его за шиворот:

— Подсматриваешь?

Человек вскричал жалобно:

— Я еще ничего не успел!.. Я только-только приблизился!.. Пощади! У меня семья, дети... У меня три дочери, которых надо пристроить, выдать замуж. Одна не совсем удалась... мне надо заработать ей на приданое...

Томас слушал сочувствующе, калика тоже. Потом калика вздохнул печально:

— Нужна была подработка?

— Да, — кивнул человек преданно, — да!

Калика вздохнул еще печальнее:

— Ох, эти вечные противоречия между «хочу» и «надо»...

Он взялся другой рукой за шею пойманного, Томас успел увидеть быстрое движение, послышался хруст, а калика, выпустив безжизненное тело, переступил и сказал буднично:

— Как там, не подгорело?

Томас нервно сглотнул:

— Нет-нет, ты вернулся быстро... Ты... убил его?

— Всего лишь сломал шею, — успокоил калика.

— Э-э... ты не слишком... жесток?

— Больше денег — больше риска. Ты ж не смирился с потерей, идешь?

Томас вздохнул, зябко повел плечами:

— Иду, но чую такие же добрые пальцы на своей шее.

Он выгреб прутиками мясо, а калика, зашвырнув тело неудачника далеко в темноту, выбрал ломоть побольше, снова уставился в огонь добрыми печальными глазами.

В ночи хрипло и рассерженно прокричал петух. Томас не успел удивиться, откуда в степи домашняя птица, как в воздухе начало что-то меняться. Сильнее стал запах сырой земли, дохнуло запахом свежей травы, затем под ногами дрогнуло, в глубинах прокатилась легкая дрожь. Что-то заворчало, послышался далекий шорох, будто из глубин земли, как со дна озера, всплывает смытое с берега паводком огромное дерево.

Олег зябко передернул плечами. Томас чувствовал как отшельник подобрался, словно готовился без разбега вскочить на скачущего мимо коня. Дыхание стало прерывистым. Взлохмаченная голова на фоне блекнущих звезд казалась головой чудовища.

— Я слышу... — начал Томас.

В полете стрелы земля взвихрилась, словно песок на дне реки. Бесшумно поднялась голова, плечи, возделся недвижимый человек, он продолжал расти, и вот уже из земли поднялись настороженные конские уши...

Томас затаил дыхание. Там высился залитый светом луны и звезд огромный всадник. Конь — воплощение дикой мощи, всадник чем-то похож на Олега: в звериной шкуре, широк в плечах.

Он выглядел чудовищно мощной монолитной глыбой, но Томас со страхом видел, как на краях исполинской фигуры просвечивают звезды. А одна, особенно яркая, светила прямо через его грудь. Всадник что-то сказал, словно выдохнул, в голосе было страстное нетерпение, счастье, и Томас понял, что сейчас они с конем сорвутся с места и ускачут в степь.

Калика кашлянул, негромко сказал что-то на странном языке, которого Томас никогда не слышал даже у сарацин, но чем-то смутно знакомом.

Глаза всадника, яркие, как звезды, отыскали неподвижные фигуры Томаса и Олега. Пальцы задержались на поводе, а конь нетерпеливо фыркал и рыл копытом яму.

— Кто вы, — спросил всадник, — и что делаете на моем кургане?

— Скиф, — сказал Олег, — это я, Вещий Олег.

Всадник кивнул замедленно. Томасу почудилась в голосе всадника настороженность:

— Узнаю. А кто с тобой?

— Храбрый англ по имени Томас. Он почти не знает нашего языка... ну, сам понимаешь, сейчас никто уже не знает, как говорили скифы. У меня к тебе просьба, Скиф.

Всадник протестующе помотал головой:

— Нет, Олег. Всего лишь раз в году меня отпускают наверх, чтобы я мог потешить душу в бешеной скачке!.. Я успеваю... я многое успеваю увидеть, я чувствую запахи, успеваю увидеть все цвета жизни... а ты и без моей помощи все сделаешь.

Томас видел, как лицо Олега омрачилось. Ему показалось, что калика готов, но из ложного стыда не решается сказать, что чувствует себя беспомощным, что столкнулся с силой, которая только сейчас вошла в мир и весь перевернула, и что на этот раз терпит сокрушительное поражение.

Олег коротко взглянул на Томаса, под кожей вздулись рифленые желваки. Прорычал совсем не по-отшельнически:

— Скиф... Когда-то для тебя вкус крови и запах пожаров был слаще всего на свете!

Всадник покачал головой:

— В том мире никто не знает вкуса горячей крови.

— И ничто не горит?

Скиф обратил к нему темные очи, Томас застыл, видя как вместо глаз блещут две звезды. Гулким голосом, словно говорила сама ночь, всадник ответил медленно:

— Спрашивай, если я смогу ответить... Мой конь тоже ждал весь год, он сейчас сорвется с места.

— Ладно, — ответил Олег, Томас с болью увидел, что калика не сумел получить того, на что надеялся. — Скажи хоть, проход возле Рипейских гор уцелел?

— Нет, — ответил Скиф.

— А щель под Авзацкими?

— Нет.

— А возле...

— Олег, — прервал всадник, — все закрыто. Мир изменился! Увы, люди стали слабыми и мягкими. Наш мир теперь закрыт даже для героев.

Конь заржал, поднялся на дыбы, яростно замолотил передними копытами воздух. Всадник отбросил в сторону могучую длань с раскрытой ладонью и растопыренными пальцами, Томас уловил жест прощания, через миг раздался тяжелый, но частый грохот, который быстро удалился и пропал. Вдали в лунном свете мелькнула серебряная искорка.

Олег потерянно опустился у костра. Томас потоптался рядом, в горле стоял комок. Сказал шепотом:

— Не скорби так... Он смог, что мог...

Калика молчал долго, глаза неотрывно следили за гаснущими искорками. Когда багровые уголья стали почти черными, сказал, словно очнувшись от обморока:

— Что ж, будем хоть знать, что там искать не стоит.

— И что теперь?

— Спать, — ответил Олег мрачно. — Утро вечера мудренее.

— Да, — поспешно согласился Томас. — После такого вечера любое утро покажется райским!

Алая заря разгоралась медленно, робко, застенчиво. Темная часть неба отодвигалась, словно ее тянули к себе из-за темного края земли. Впереди румянца полз рассвет, еще сонный, скукоженый от утреннего холода, но распрямлялся, теснил тьму, из серого превращаясь в светлый, блистающий.

Хворостины щелкали в огне, игриво бросались мелкими искорками, угольками. От родника донесся плеск, калика разделся до пояса и обеими ладонями зачерпывал студеную воду, бросал себе в лицо.

Что-то заставило Томаса повернуться. По спине побежали нехорошие мурашки. В сотне шагов стояла странная белая фигура. Ему показалось, что это женщина, таинственная и неподвижная, но очертания были сглаженными, он не был уверен, не мерещится ли и, схватив меч, осторожно пошел к таинственной гостье. Она появилась ночью, а ночью, как известно, творятся только нехорошие дела. Кроме любви, конечно, на этот счет Томас не был уверен в мудрости церкви.

Из зарослей травы шарахнулась крохотная козочка. Остановилась, отбежав и глядя на него через плечо, готовая в любой миг сорваться стрелой в стремительный бег.

Томас замедлил шаги. Утренний холод сковывал мышцы, но нечто властно взяло его сердце в ладонь, от которой веяло холодом могилы. Он чувствовал, как подгибаются колени. Фигура приближалась с каждым его шагом, он чувствовал необъяснимый страх, но не страх перед противником, этому страху не мог назвать причину.

Фигура была не то высечена из белого мрамора, изъеденного временем, не то изваяна из соли, что вернее, недаром же коза так и не ушла, смотрит жадно и сердито, заметны сероватые вкрапления, желтые пятна.

Томас обошел вокруг, с мечом в руке чувствовал себя глупо. Женщина прекрасна, хотя и заметно, что не первой молодости, тяжеловата в задней части, живот раздобрел как у часто рожавшей, лицо пухлое, но милое, мертво смотрят белые глаза, нос безукоризненно ровный, губы пухлые, скулы приподняты, во всем девственная чистота и аристократизм, но не теперешний, а некий древний, хоть тогда и не было аристократов, библейский, что ли...

Калика уже сидел у костра, рот блестел от жира, а глаза сыто щурились. Волосы на голой груди топорщились, высыхая.

— Готов? — сказал он вместо приветствия. — Собирайся. Надо идти.

— Сэр калика, — раздраженно огрызнулся Томас. — Я еще не завтракал! И даже молитву не сказал перед едой. Не скаль зубы! Важно не знание молитв от начала до конца, а желание их сказать. Знать могут и лицемеры. Лучше скажи, что это за дивное создание. Мы ж проходили там вчера вечером, почему не заметили?

Калика вытер рот тыльной стороной ладони.

— Да? — удивился он. — Так ничего и не заметил? А ямка с соленой землей?

Томас опешил:

— А это при чем? Там ямка, а здесь чудесное творение природы...

Калика довольно хлопнул его по колену:

— Это по-моему! Так и надо объяснять. Пусть молодые народы не забивают себе головы всякими чудесами да легендами. Это просто соляной столб, сэр Томас. Козы да олени, ты ж знаешь, как любят соль. Отовсюду чуют по запаху, сбегаются как ошалелые, лижут так, что все слизывают... Вон даже соленую землю грызли. Чего-то в организме не хватает, как думаешь?

— Соли не хватает, — ответил Томас раздраженно. — Соли! Люди еще дальше за солью ездят. Воюют!

— Знаю, — ответил Олег насмешливо, — Даже вон та россыпь звезд, что протянулась через все небо, знаешь, как зовется?

— Как?

— Чумацкий шлях, — сказал Олег наставительно. — Чумаки за солью ездят на край света, а за тыщи лет нарассыпали из мешков...

Томас торопливо глотал ломти разогретого мяса, запил вином. Калика уже был на ногах. Томас кое-как проглотил последний кусок, чуть не удавился, подхватился на ноги. Чувствовал себя виноватым, ибо все-таки его невесту, уже почти жену, ищут, а он вроде как медлит.

К соляному столбу пугливо подбежали дрожащие от страха дикие козочки. Умоляюще глядя на больших и грозных людей, торопливо лизали белую фигуру, отскакивали, дрожа всем телом, снова подбегали, их красные языки часто-часто шлепали по белому камню Из кустов нерешительно приближались олени. Большие глаза тревожно следили за людьми, но уши повернулись в сторону соляного столба.

Томас оглянулся, хлопнул себя по лбу:

— А как же... откуда взялся этот столб? Вчера вечером его ж не было. Я запомнил место. Стоит на той же ямке!

Калика шел, задумавшись. Томас дернул за локоть, спросил громче, прямо в ухо, как глухому. Калика удивился:

— Разве я не сказал?.. В прошлое нельзя оглядываться, сэр Томас. Особенно, когда сжигаешь все мосты за собой. Надо смотреть только вперед, думать о грядущем. А эта дура оглянулась! Вот и превратилась в соляной столб. Уже и пламя там погасло, и городов тех нет, но она все стоит и смотрит. Посланцы Сатаны, козы, слизывают до основания, то ли из жалости, то ли он не хочет, чтобы люди вняли предостережению... Ну, а твой бородатый не хочет, чтобы жертва была напрасной. Вот и вырастает за ночь соляной столб снова и снова.

Томас перестал оглядываться, только много спустя сказал с потрясением в голосе:

— Это ж сколько веков стоит и смотрит! А вокруг — пустыня.

Калика равнодушно буркнул:

— Кто знает, что она зрит? Может, все еще видит, как с неба сыплется огонь, как горят дома, люди, скот, вся прошлая жизнь идет голубым дымом. Потому никак не опомнится в прежнюю бабу.

Томас окинул статую жены Лота сожалеющим взором:

— Как жаль, что тупые скоты еще до обеда залижут это прекрасное произведение до неузнаваемости!

— Со скотами так всегда, — согласился Олег. — Либо растопчут, либо забодают, либо в слюнях утопят. Но настоящее искусство, как видишь, не гибнет. Возрождается.

Говорил чересчур серьезно, надувал щеки как епископ, Томас на всякий случай нахмурился и пораздувал ноздри. У язычников нет в душе святого, над чем только не глумятся! Потому и должна святая церковь железной дланью искоренить все не свое, истребить, а что не удастся сжечь и пустить по ветру, то растащить по камешку. Чтобы даже соблазна не осталось.

Пот заливал глаза, Томас смахивал его горстью. Случайно вскинул лицо, взгляд зацепился за нечто блеснувшее в небе, от чего по всему телу прошла странная волна свежести и непонятного возбуждения. В то же время он чувствовал, как страх вздыбил волосы на руках и по всему телу. Кто-то могучий и властный смотрел на него, как ему показалось, с недоумением и насмешливой жалостью. Томас ощетинился, ладонь метнулась к рукояти меча.

Ощущение чужого взгляда пропало, но Томас чувствовал, что неизвестный гигант просто потерял к нему интерес, как он, Томас, не слишком интересуется заботами муравьев, через которых перешагивает ежечасно. Калика шел неторопливо, давал ему поспевать в его железе.

— Ты видел? — спросил Томас.

— Чего?

— Кто-то смотрел на нас.

Калика повел плечами:

— А что? Мы мужики видные.

Томас рассердился:

— Кто-то огромный! И сильный, как... как ураган, как землетрясение.

— Да ну, — сказал калика спокойно, и на Томаса сразу пахнуло ледяным ветром Гипербореи. Калика отвел глаза, но Томас уже знал отшельника, тот наверняка ощутил опасность много раньше. И сейчас держится так, будто уже давно заметил, как кто-то поглядывает на них время от времени.

— Кто это? — спросил он сдавленным голосом.

Калика не замедлил шага:

— Не знаю.

Томас благочестиво перекрестился, даже испустил глубокий вздох облегчения:

— Славе тебе, Господи!.. Хвала Пресвятой Деве!.. Виват сорока мученикам!..

— Что с тобой, — буркнул Олег удивленно. — Такой прилив благочестия! Хоть сейчас в монастырь. Опять воздух колыхнул?

— Да нет, я уж боялся, что все на свете знаешь. А с таким спутником от тоски удавиться разве что. Да и всякое знание от Сатаны, всяк знает!

Ноги все труднее отрывались от земли, подошвы шаркали, как у старика. Калика остановился лишь на короткую трапезу, снова безжалостно поднял, и так навстречу заходящему солнцу, распухшему и багровому, уже небо запылало как сарацинская крепость, а они все шли, даже когда на темнеющем небе высыпали звезды. Томас стискивал зубы, молчал, калика в языческих размышлениях перепутал день с ночью, но пусть дьявол придет за его душой, если калика услышит мольбу об отдыхе!

Луна поднялась по-южному крупная, сразу залила мир серебряным светом, мертвым и призрачным, в котором все знакомое стало непривычным, пугающим, но вместе с тем загадочно красочным. Даже калика, что все так же шагает впереди, выглядит не человеком, а существом из другого мира, где живут по своим законам, странным и причудливым, но привычным для тех людей... если они люди.

Он зябко повел плечами, хотя все еще не остыл от дневного жара. Сейчас некогда, а когда все закончится, он сядет и все вспомнит, о чем говорил и что делал калика. Да и дядя Эдвин, жадный на странности мира,

вытащит подробности как клещами.

От шагающего калики внезапно упали две тени. Одна полупрозрачная, другая чернее самой ночи. Где она двигалась, там исчезало все, а потом выныривало как будто из бездны. Бесшумно носились летучие мыши, и чем дальше продвигались в ночи, тем луна становилась огромнее, а мыши пролетали как летающие кабаны, волна воздуха едва не сбивала Томаса с ног.

Он догадывался, что калика неспроста не остановился на ночь, и что с каждым шагом вторгаются в странные земли, где ночью совсем другой мир, другие звери, другие законы, и куда свет христовой веры не проник и, возможно, никогда не проникнет.

На всякий случай перекрестился, пробормотал хвалу Пречистой. Пусть летают, хоть головы себе поразбивают о его железные плечи. Все-таки ущерб нечистой силе, а христианскому воинству меньше махать топорами, когда и сюда придут с огнем, мечом и крестом.

Глава 13

За ночь дважды останавливались на отдых, поспали по очереди, а когда звезды начали блекнуть, уже шагали по утренней свежести быстро и напористо. Когда начала приближаться полоска деревьев, что растут обычно по берегам рек, Томас уже мог примерно сказать, что за река, хоть и меньше калики скитался по белу свету.

Однако, когда нетерпеливо взбежал на берег, то замер, будто наткнулся на стену. Олег поднялся неторопливо, без охоты.

Река катила волны крупные, светлые, а лучи полуночного солнца упырей и мертвых пронизывали до самого дна. Подводные камешки и снующие рыбки видны не только возле берега, но и дальше по реке. Томас, присмотревшись, готов был поклясться, что видит всю реку насквозь от берега до берега.

— Какая чистая вода, — сказал он с восторгом, что смешивался со страхом. — Так именно эта река совсем близко к царству мертвых? Невероятно...

— Придется поверить, — сказал Олег угрюмо. — Оно на том берегу.

Томасу померещилось, что на том берегу реют в клочьях грязного тумана, странные уродливые птицы.

— Наконец-то, — прошептал Томас. Сердце его застучало чаще. — Как переправимся? Вплавь или найдем лодку?

Калика спустился к самой воде. Томас шел следом, глаза не отрывались от рук калики. Олег подобрал сухой прутик, зачем-то понюхал. Томас проследил за ним настороженным взглядом, когда калика вдруг бросил в реку.

К удивлению Томаса, легчайший прутик плюхнулся как будто его сто тысяч кузнецов ковали из железа. Калика вопросительно осмотрел на Томаса. Тот хмыкнул, мало ли какое колдовство прицепил к несчастной хворостинке, подобрал другой сам, небрежно бросил. Он чувствовал легкость, это даже не прутик, а высохший стебель чертополоха, пустой внутри, наполненный воздухом... но его хворостинка пошла ко дну с такой поспешностью, будто пыталась догнать и удушить прутик калики.

— Ничего не понимаю, — пробормотал Томас.

— Жошуй, — ответил Олег.

— Что-что?

— Оглох, сэр рыцарь? Жошуй, говорю. Придется поискать мост.

Томас смотрел то на прут, что просвечивал со дна, то на калику:

— Жошуй?.. А... гм... да. Если Жошуй, то тогда конечно... Жошуй — это понятно, раз уж Жошуй... Никуда не деться. А ты уверен, что где-то есть мост?

Калика буркнул:

— Человек такая тварь, что обязательно постарается перебраться на ту сторону. Надо или не надо. Особенно, если не надо.

Томас побрел за ним следом, на бегущие волны косился недоверчиво и зло. Теперь видно, что чересчур быстро несутся, слишком легко плещутся, брызги взлетают и падают очень медленно. А потом у самого берега над водой пролетела птица, Томас понаблюдал за ней, вздрогнул, догнал калику:

— Сэр Олег! Я зрел, как легкокрылая птица, изящная, как молодая лань, изронила перышко...

— Из хвоста? — спросил калика, не оборачиваясь.

— Не из хвоста, в том все и дело! Если бы из хвоста или крыла, где перья толстые, грубые... Нет, изронила с груди, где не перья даже, а нежнейший пух. И этот пух упав на воду...

— Пошел ко дну как каменюка, — закончил калика.

— Вот-вот. Ты как это объяснишь? Или это гарпия? Я слыхивал, у тех перья вовсе из булата. Один показывал нож, клялся, что перековал из гарпячьего пера, но я засомневался, ибо враль отменный, хоть и рыцарь отважный и полных всяческих достоинств...

Калика покосился с некоторым недоумением:

— Аль запамятовал? Или я не сказал, забыл? Это ж Жошуй. Тот самый.

— Ага, — пробормотал Томас несчастливо. — Жошуй, эта река мертвых, чьи воды так легки, что не держат даже перышка... А как же нам перебраться, ежели...

Калика подумал, хлопнул себя по лбу:

— Я ж не говорил, забыл! А ты молодец, сам допер... Не выпала б тебе нелегкая в рыцари, даже в короли... бедолага... мог бы в самом деле стать каликой.

Томас проговорил сквозь зубы:

— Сэр калика, что это за нестерпимый блеск впереди?

Калика повернулся в ту сторону, куда указывал Томас. Клочья тумана разъехались как пьяные простолюдины с ярмарки, на краю видимости заблистала яркая полоска. Калика с досадой прищурился, посмотрел в кулак:

— Час от часу не легче! Это Сират.

Томас кивнул, уже не спорил:

— Сират? Тот самый, верно?.. Ну, который... Который...

— Который тонок, как паутинка, и остер, как бритва, — закончил калика. — Думаю, ты тоже догадался. По этому мосту могут перейти на ту сторону только праведники. А грешники... Только тебе чего тревожиться?

Праведнее тебя не найти на всем белом свете! Недаром же Дева за тебя вон как хлопочет.

Томас сказал дрогнувшим голосом:

— Конечно-конечно... Но чего нам переть по такому высокому мосту? Я уверен, есть дороги и короче.

— А как же Дева? — удивился Олег.

— Что Дева, — пробормотал Томас, — по своей доброте за какую только дрянь не заступалась! Подумать противно. Даже за разбойника, который тря дня в петле провисел...

Олег развел руками:

— Ну, как скажешь, как скажешь. Я хотел как лучше. Что ж, поищем другую дорогу.

Томас спустился к самой воде, зачерпнул в обе ладони воды. Олег смотрел с интересом. Рыцарь не сушит голову над последствиями. Если жаждет пить, то пьет. А что будет дальше, пусть епископ думает, а то и его боевой конь, у того голова еще больше, никакая тиара не налезет.

Томас пил изысканно, с лучшими манерами благородных: стоя на коленях, зачерпывал обеими ладонями и хлебал из такого ковшика. Не так, как его пращур Англ, который падал у ручья на четвереньки, припадал алчущим ртом, лакал как дикий зверь, не выпуская из рук меча и щита. А тех, кто пил вот так, как его дальний потомок Томас Мальтон, велел гнать из своей дружины, как недостаточно свирепых и быстрых.

А Томас вдруг замер. Вода медленно струилась между пальцами.

— Корзина! — воскликнул он. — Корзина плывет по течению!

— Ну и что?

— А почему не тонет?

— Ну... должно быть приток впадает с водой потяжелее...

— Клянусь, я слышал... кряхтение или плач. Там ребенок!

Олег сказал тоскливо:

— Опять? Гильгамеш, Гвидон... нет, Гвидон был в бочке... Брось, сэр Томас. Эти плоды тайной любви плывут по рекам десятками тысяч. Всех не переловишь.

— Но ребенок же...

— Без нас выловят, — сказал Олег, но Томас уже вошел в воду по колено, всматривался. Вскоре из-за поворота выплыла широкая корзина. Олег недовольно смотрел, как Томас подтянул ее к себе, вытащил ребенка вместе с тряпками, корзину оставил плыть дальше, но та тут же пошла ко дну.

Когда Томас, шумно разбрызгивая воду, выбрел на берег, Олег спросил саркастически:

— Ну и что с ним делать?

— Не знаю, — ответил Томас, он неуклюже укутывал младенца в тряпки, тот негодующе дрыгал крохотными ножками. — Встретим село, отдам людям. Кто-нибудь да воспитает.

Калика буркнул:

— Чего вмешиваться? А вдруг это второй Саргон, который зальет кровью полмира?

— А вдруг второй Моисей? — отпарировал Томас. — Да и этих... основателей Рима тоже в корзинке сплавили с глаз долой... Мне дядя рассказывал, как их мать была непорочной жрицей, обряд безбрачия и невинности давала, но какой-то мерзавец обольстил... Ты чего засмущался? Не опускай глазки. Так что, если бы этих рекоплавателей не вылавливали добрые люди, кто знает в каком бы мире теперь жили?

Калика посмотрел с удивлением. Рыцарь живет не разумом, а простейшими чувствами, но иногда высказывает такое, к чему он, Олег, приходил после многовековых раздумий. Правда, рыцарь тут же забывает нечаянно найденные истины, на другой день опять дурак дураком, а еще не простым, а меднолобым, что еще дальше круглого, стоеросового, непуганого. Но все-таки в таких озарениях что-то есть...

Он снова с горечью ощутил себя чужим в этом мире, где и людьми, как животными, правят чувства. А он, единственный, пытается строить все по уму, по разуму, исходит из правила, что дважды два должно равняться

четырем и днем и вечером, зимой и летом, в дождь и вьюгу, и даже тогда, когда у тебя трещит голова, когда изменила любимая женщина, когда вокруг только гады и сволочи...

Томас пошел вдоль берега, спотыкался, ибо заглядывал в личико ребенка. Тот плакал тише, крохотной ручонкой пытался ухватить рыцаря за железную грудь. Олег потащился сзади, в затылке стало холодно. Не оглядывался, но жестокий взгляд чувствовал всей кожей, сердце застучало чаще, кровь вскипела, но не для драки, драк не любил и избегал всегда, просто при виде опасности мысли бегут как испуганные олени, мечутся как искры в костре, и в такие минуты успеваешь передумать больше, чем за предыдущие дни...

Томас со смесью негодования и жалости подумал, что отшельник слишком много видел жестокости, крови, бессмысленной гибели не то, что невинных детей, целых народов, потому сердце покрылось корой потолще, чем на старом дубе, что растет в их старом саду во дворе родового замка.

— А как орет, — сказал он с неудовольствием. — Томас, дай ему что-нибудь.

— Что?

— Ну хоть покажи. Козу сделай...

Томас сделал пальцами козу, ребенок заревел громче. Томас сердито посмотрел на калику, но смолчал. Сам дурак, что послушал. Откуда тому в пещерах знать как обращаться с детьми? Морда такая равнодушная, идет и света не видит, весь не то в возвышенных мыслях, не то вовсе где-то в другом мире...

Он сглотнул комок в горле. Калика и так делает для него столько, что скажи кому — не поверят, а если поверят, то заподозрят невесть что. Так просто даже благороднейший из рыцарей не пойдет в страшную и жуткую преисподнюю.

— Сэр калика, — сказал он торопливо, — Олег! Я же вижу, как тебе трудно. Ты скажи как, я сам опущусь в преисподнюю! А тебе надо искать эту... великую Истину.

Калика сгорбился еще больше. Глаза ввалились, а голос сел, стал хриплый от душевной муки:

— Сэр Томас... Я просто не хочу в прошлое.

Томас вскинул брови, ребенок беспокойно кряхтел и хватал его за железо.

— Как это?

— Сейчас другой мир, сэр Томас. Я счастлив... или почти счастлив. Чудеса исчезают, вместо колдунов все больше шарлатаны. Мир — наконец-то! — предсказуем, вычисляем, понятен. Почти предсказуем. Еще сотня-другая лет... ну, тысячонка-две, пусть даже три-пять, и о колдовстве забудут. А прошлый мир темен... Не в том смысле, что солнце не блистало. Еще как блистало, но по земле бродили чудовища, маги делили мир, герои истребляли друг друга чаще, чем драконов, сын убивал родителей, брат жил с сестрой, мать спала со взрослыми сыновьями и рожала от них детей, правая рука человека не знала, что делает левая, потому что жили не разумом, а чувствами. Да не так, как ты, а сиеминутными. Простыми! Как у червя или хищного зверя, что одно и то же. Тот мир загнан вглубь, но он жив, напоминает в жутких снах о своей мощи.

Томас заторопился, мало что поняв из глубокой речи, разве что там, в преисподней, встретят всех этих чудищ, магов, что делят мир, драконов, и людей, что не отличают правую руку от левой, хотя для этого можно не покидать родную Британию.

— Ты только пальцем укажи. А я сам. Это же моя война, не твоя. Хоть ты и язычник, но что тебе христианские черти?.. Правда, твоих уже перебили...

— Да нет, благородный Томас, — ответил калика тяжело. — Хочется или не хочется, а делать надо то, что надо. Иначе уподоблюсь тем... что остались там, внизу. Я пойду с тобой. В свое прошлое, страшное и... стыдное. Только не остаться бы там...

Томас вздрогнул, озноб пробежал по всему телу, ушел через ноги в землю, и он увидел, как на пять футов вокруг выступил иней.

— Если я останусь, — заявил он, чувствуя в сердце сладкую боль, — то буду с нею... Это бесчестно, что она в царстве Тьмы, а я, здоровый и сильный мужчина, остался жить и наслаждаться божьим светом!

— Пойдем. Надо пристроить байстрюка.

Томас брезгливо держал ребенка на вытянутых руках. Тряпки намокли, от них гадостно пахло, капало желтым.

— Героем будет, — утешил Олег хладнокровно. — Вишь, как воняет.

Томас покачал головой:

— Это девочка.

— Тогда красивой, — решил калика. — Пойдем, ниже по течению должно быть селение.

Томас потянул носом:

— Дымом пахнет. Близко люди.

— Либо костер забыли охотники, — проворчал Олег, — либо сожгли чей-то дом...

Томас торопливо взбежал на пригорок, впереди открылось за леском распаханное поле, а дальше под солнцем блестели оранжевым соломенные крыши десятка бедных хаток. Слева на лугу паслось стадо коров, а по берегу важно шли белые гуси.

— Туда, — сказал Томас с облегчением.

— Туда так туда, — равнодушно согласился Олег. Он о чем-то напряженно думал, за Томасом шел как во сне. — Так они и примут... Будто своих голодных ртов не хватает.

Томас чувствовал правоту отшельника, но лишь стиснул зубы и шел дальше. Тряпки намокли и потеплели, даже стали горячими, а запах усилился. Калика издевательски хмыкал, приотставал, отодвигался, наконец брякнул:

— Как воняет, а?..

По тропке из деревушки брела, загребая стоптанными башмаками пыль, закутанная в тряпье нищенка. За плечами виднелась старая котомка, голые ноги в ссадинах, расчесанные до крови. Когда сблизились, Томас сперва рассмотрел над ее головой колышущееся облачко, а еще чуть погодя понял, что это стая кровожадных комаров. От усталости она даже не отбивалась, сморщенное лицо было обращено к земле.

Калика скользнул по ней равнодушным взглядом, а Томас, повинуясь порыву, спросил:

— Скажи, женщина, ты из этой деревни?

Нищенка подняла на него усталые глаза, лицо было изможденным, беззубый рот собрался в жемок.

— Нет, благородный рыцарь... Как я могу жить в такой деревне?

— Но ты шла через нее, — спросил Томас настойчиво, — ты могла знать, кто там добрее, кто богаче, кто мог бы...

Ребенок завозился, заревел тоненьким противным голосом. Калика поморщился, отступил на шаг. Нищенка впервые обратила внимание на сверток в руках Томаса:

— Ребенок?.. Он голоден, благородный рыцарь.

— Сам знаю, — огрызнулся Томас.

Он сделал движение идти, но нищенка протянула обе руки:

— Дай его на минутку мне... У меня еще осталось молоко... может быть.

Олег видел, как поморщился Томас, но ребенок возился, орал и дрыгал всеми четырьмя. Сквозь тряпки проступило желтое, закапало через пальцы рыцаря на ноги. Томас с неохотой сунул ей вопящее существо:

— Ну-ну, попробуй.

Нищенка ловко приняла ребенка одной рукой, другой раздвинула тряпье на груди. На миг Томас увидел дряблую сморщенную кожу, и тут же ребенок жадно задвигал такой же сморщенной мордочкой, послышалось торопливое чавканье, будто маленький поросенок хлебал из корытца. Томас с облегчением перевел дух, калика кивнул с ленивым одобрением: мол, замолк гадкий свиненок, не будет верещать всю дорогу.

Когда ребенок наконец отвалился, опузыревший, толстый и сразу же заснул, нищенка с видимой неохотой протянула его в железные руки:

— Он сыт, благородный Томас. Зайдите в третий дом от начала. Там бездетная пара, будут счастливы...

Она отвернулась и быстро пошла, сгорбившись и прихрамывая, укутанная в тряпки так, что не видно было ни волос, ни плеч. Калика присвистнул озадаченно, нищенка назвала рыцаря по имени, а Томас остолбенело смотрел на ребенка. Тот мирно спал, толстый и мордастый, но теперь от него гадостно не пахло, тряпки были совершенно сухие, и... пальцы Томаса перебирали нежнейшую ткань, чистую и благоухающую, словно ребенка только что выкрали из королевского дворца. Кончики пальцев нащупали твердые кругляши, будто среди дорогих пеленок кто-то засунул золотые монеты.

— Это она, — прошептал Томас.

Он влюблено смотрел вслед нищенке. В глаза бил яркий свет, силуэт нищенки расплывался, двоился, и когда Томас мигнул, смахивая слезу, на дороге, где только что прошли, было уже пусто.

— Не похожа, — сказал Олег с неуверенностью. — Как за неделю постарела... Что дороги с человеком делают! Вот так и состарюсь с тобой...

— Олег, — сказал Томас восторженно. — Ты не понимаешь, нам снова выпало счастье лицезреть Пречистую Деву!

— Больно часто, — усомнился Олег. — Куда не пойдем, всюду на нее натыкаемся. То ли нарочно попадается, то ли мы такие хилые, что без женской помощи шагу не ступим...

Томас всхрапнул оскорблено, он все еще оглядывался через плечо, но впереди вырастали дома, и он, вздохнув, направился к третьему дому. Руки заняты, ногой распахивать дверь не стал, хоть и простолюдины, но все-таки сама Пречистая указала на их дом, и пока стоял в затруднении, Олег удивился:

— У тебя что, языка нет, постучать?

Он взбежал на крыльцо, бухнул в дверь кулаком и, дождавшись отклика, распахнул для Томаса с его ношей. Женщина в глубине комнаты горбилась за прялкой, та мерно жужжала, а мужчина у подслеповатого окошка стругал ножку для табуретки. Мужчина и женщины, оба уже немолодые, битые жизнью, были похожи как брат и сестра, так годы притирают к себе разных людей, в глазах было радостное удивление. Мужчина сказал торопливо:

— Давно у нас гостей не было...

— Мир дому сему, — сказал Томас звучным рыцарским голосом. Он огляделся, куда положить ребенка, не отыскал, все для жилья двух бездетных, видно, решил не затягивать и решительно сунул сверток женщине. — Вот! Это ваш ребенок.

Женщина держала ребенка дрожащими руками. В глазах сразу заблестело, а рот начал кривиться:

— Грешно такому рыцарю так говорить...

Томас широко развел освобожденными руками:

— Ваш! В мире чудес мало, потому что они все сыплются на нас с сэром каликой. Мы по чудесам ходим, чудесами утираемся. Вы посмотрите в его рыльце! Вылитый, поросенок, в вас обоих... Небеса знают, что делают. А нам надо идти.

Мужчина вскочил, табуретка с грохотом полетела на пол. Расширенными глазами заглядывал то в безмятежное личико ребенка, то с таким недоверием смотрел на Томаса, что у того засвербило в носу, а в глазах защипало. В глазах и лицах бездетных супругов было отчаяние и страстная надежда, что вдруг да это не окажется бессердечной шуткой со стороны богатого рыцаря.

Томас попятился, мужчина опомнился:

— Хоть перекусите чуть! Мы только что обед приготовили...

Томас поколебался:

— Мы в самом деле проголодались, но сожрем все, вплоть до скатерти. Вам придется после нас либо голодать, либо просить у соседей.

Мужчина сказал умоляюще:

— Мы сготовим себе еще! А ребенку... сейчас жена сбегает к соседям за молоком, а я...

— Не стоит, — бросил Томас небрежно. Заметил мелькнувший страх в глазах мужчины, добавил торопливо, — он жратаньки захочет не скоро. Сама Пресвятая Дева только что покормила, а ее молоко должно быть сытное. А вот мы, в самом деле, ели еще вчера...

Женщина стояла у окна, ребенка не выпускала из рук, лицо было безумно счастливое, слезы безостановочно катились по исхудавшему лицу, но губы кривились в улыбке. Прозрачные капли падали на белоснежные пеленки, оставляя мокрые следы. Мужчина метнулся к печи, вытащил горшок с парующей кашей, а Томас с облегчением снял шлем, волосы прилипли ко лбу, он чувствовал свежий воздух, в груди стало легче.

Калика был задумчив, мысли витали далеко, а Томас ел быстро, косточки трещали на крепких зубах, но вдруг сморщился, выплюнул на середину стола крохотную щепочку.

— Что за мясо?

— Собачатина, — сообщил Олег злорадно. — В этих землях едят собак.

Томас отрубил, не дрогнув лицом:

— Мне плевать, что собака. Почему в мясе щепки?

— Торопились для знатного гостя, — пояснил Олег. — Рубили вместе с будкой.

— Тогда ладно, — решил Томас. — Когда из великого почтения делают ошибки, это простительно. В хороших руках оставляем ребенка.

Он запил квасом, со стуком поставил кружку на стол:

— Счастья вам, добрые люди!

— И вам, посланные самим небом...

Мужчина стоял на крыльце и махал им вслед рукой. Женщина не вышла, словно страшилась, что в последний момент необычные странники передумают, оглянутся, и бесценное сокровище растает как утренний туман.

К вечеру дорога вывела к каменной стене, там потерялась. Томас долго осматривался, пока не заметил торчащие пеньки. Недавно тут еще был лес, люди его вырубили, а дальше никто не ходил. По ту сторону, как Олег объяснил, уже другой мир. Так и называется, потусторонний. Но ни перелететь через стену, что упирается в небеса, ни подкопаться, ибо стена уходит вглубь до самого ада...

Калика долго ходил вдоль стены, щупал, смотрел в небо. Лицо постепенно мрачнело. Томас сам попробовал осматривать каменную гору, но от нее веяло такой несокрушимой мощью, давящей и страшноватой, что даже простолюдин понял бы, что в таком монолите, словно упавшем с неба, не окажется пещеры и для муравья.

— Да что там муравью, — возразил Олег с досадой. — Не протиснуться даже ангелу. Ну, которых по десять тысяч штук на острие каждой иглы... Что твой прелат говорил о ангелах? Раньше Адама были созданы или позже? В ваших книгах неясно.

Томас оскорбился:

— Зачем их было создавать? Ангелы — это божьи мысли, чувства. Они никогда не были созданы.

Он не понял, почему глаза калики внезапно расширились, словно услышал откровение, но на всякий случай приосанился с небрежностью, королю мудрые мысли высказывать привычно, он натаскался еще в Сарацинии, когда гонял новичков перед штурмом какой-нибудь захудалой крепости.

А Олег привалился спиной к стене, закинул голову, коснувшись затылком гранита, почти такого же красного как его волосы, веки тяжело отгородили пронзительно зеленые глаза от синего неба. Лицо было обреченное. Он молча смотрел невидящими глазами в небо, дышал тяжело, с нехорошими хрипами.

— Все? — спросил Томас обречено.

— Должон быть, — ответил калика упрямо.

После короткого отдыха разбрелись в стороны, Томас тяжело тащился вдоль стены, ощупывал и осматривал, как вдруг краем глаза уловил движение. По-звериному быстро повернулся, а сердце вскрикнуло в страхе, уже чувствуя, что на этот раз безнадежно опоздал...

Прямо из каменной стены выступил невысокий человек весь в зеленом. Даже лицо было слегка зеленоватым. Томас увидел мгновенное смазанное движение, и в смертном страхе понял, что лесной эльф — а они умеют пускать стрелы со скоростью молнии, натянул лук, а острый наконечник стрелы направлен ему прямо в лицо.

— Олег... — выдохнул он.

Он успел увидеть, как половинка лица эльфа вспыхнула, он отшатнулся от слепящего солнечного зайчика, над ухом Томаса вжикнуло, больно дернуло за клок волос. Лицо эльфа исказилось гримасой ярости. Рука снова молниеносно метнулась к колчану за спиной, вторая стрела легла на тетиву...

Но так же быстр оказался и меч Томаса. Голова эльфа разлетелась как гнилой орех, лезвие прошло наискось, срубило плечо и со звоном ударило в стену. Блеснул сноп искр, руки Томаса едва не вывернуло, а мышцы онемели по самые плечи.

Он остановился, дыхание рвалось из груди хриплое, надсадное. За спиной затопало, калика вскрикнул:

— Зеленый?

— Сейчас уже покраснел, — буркнул Томас. Он с трудом вложил меч в ножны, руки дрожали и не слушались, он несколько раз промахивался.

Олег осмотрел разрубленного эльфа:

— Не могу понять, как ты успел... двигаешься, как брюхатая корова.

— Если скажу, — ответил Томас, — ты, гнусный язычник, не поверишь.

— Скажи. Может быть, поверю.

— Меня спас вот этот святой крест!

— Да пошел ты...

Томас молча смотрел, как отшельник, равнодушно переступив через эльфа, побрел вдоль стены, затем отпихнулся, сердце все еще колотится как у зайца, потащился следом. Он чувствовал, как нарастает напряжение. Это было как ощущение лесного пожара, как приближение страшной грозы, которую еще не видно, не слышно, но муравьи уже спешат домой, закрывают щелочки в муравейнике, ласточки спешат наловить мошек, трава затихает, растопыривает под землей корешки, готовясь ловить поступившую влагу.

— Плохо? — спросил он наконец в звериную спину.

Олег двигался все медленнее, наконец остановился. В зеленых глазах были боль и поражение. Медленно двигая губами, словно переставлял скалы, произнес бесцветно:

— Ничего не получилось, Томас.

— Но... получится же? — прошептал Томас. — Неужели отступим?

Калика покачал головой:

— Все закрыто. Я ж говорил, раньше герои захаживали в подземный мир как в соседнюю деревню. Те времена кончились.

— Сэр калика, — прошептал Томас умоляюще, — Олег! Ну как же все? Ну такого быть не может! А если может, то мы ж люди! Мы должны суметь, нас такими создал Господь.

В зеленых глазах волхва было сострадание. Томас переступал с ноги на ногу, заглядывал ему в глаза, губы вздрагивали, а на глазах вот-вот выступят слезы.

— Все, — сказал Олег. — Возвращаемся.

Томасу почудилось, что мир дрогнул и качнулся от этих страшных слов. Олег повернулся и пошел прочь. Томас, как привязанный, медленно двинулся следом. Все тело налилось горячим свинцом, в груди была боль, а горло стискивала чужая рука.

Потерянно, он двигался, все еще не веря, что пришел конец. Под ногами дрогнуло, ему почудилось, что земля качнулась, словно ее кольнули. Негромкий гул докатился из глубин, но его перекрывал шум в голове. Каменная стена, что загораживала дорогу дальше, звонко щелкнула, будто раскалили в огне. Томасу почудилось, что там подобно зловещей черной ящерице пробежала трещина, оставляя расколотый след. Калика уже ушел далеко, Томас позвал дрожащим голосом:

— Сэр калика! Это не нам предзнаменование?

Калика покачал головой, но в зеленых глазах промелькнуло странное выражение. Все чувства Томаса были подобно ветке ивового куста со снятой корой: он ощущал все необычно остро, сейчас почудилось, что калика ждал чего-то подобного. Но голос отшельника прозвучал буднично:

— Да какое предзнаменование... Камень на солнце накалился, лопнул. Хочешь, погляди.

Все железо Томасу показалось легче звериной шкуры, с которой не расставался язычник. Побежал, заглянул, протиснулся дальше, едва не задавившись в узком проходе, закричал во весь голос:

— Там вдали свет!.. Похоже, выход в какую-то долину!

Он слышал приближающиеся сзади шаги. Сердце замерло: шаги калики

выдали то, что уже ощутил он сам. Тот, кто пытался их погубить здесь, в мире живых, намеренно открывает дорогу!

* ЧАСТЬ ВТОРАЯ *

Глава 1

Из щели веяло холодом и сыростью, словно вела не в ад с его кострами и огненными озерами, а в болота родной Британии. Плечи Томаса опустились. Во всей фигуре было столько печали, что голос калики потеплел, потом Томас ощутил, как на плечо упала широкая ладонь, легкая, как перышко, и теплая, как нагретое перед камином одеяло:

— Что скажешь?

Томас глубоко и прерывисто вздохнул, как ребенок после долгого плача:

— Не для пиров создал Господь человека, не для пиров. Как думаешь?

— Ну, почему же... — ответил Олег уклончиво. — Разве не дал свободу выбора?

— Дал ли?

— Можешь вернуться.

Рыцарь по-волчьи улыбнулся. Железо противно скрипело, когда полез в щель, а Олег, оглядевшись, покачал головой. Меднолобого друга, понятно, что заставляет лезть в саму преисподнюю. Любовь, одухотворенная часть животного совокупления, еще долго будет вертеть людьми, как водоворот щепками. Но что заставляет идти с ним его, мудрого, повидавшего, разочарованного?

Томас протискивался с усилием, скрипел, звякал, а в голосе тоже прозвучало железо:

— Ты хочешь сказать, что наш противник... следит за нами и сейчас?

Голос за спиной был полон ядовитой горечи:

— Я этого не сказал. Это ты сказал.

Воздух был прохладный, Томас выпал из узкой щели в сумрак, пораженно оглянулся. Калика шел следом, за его спиной блеснули яркие лучи жгучего полуденного солнца. От одежды калики пахло зноем, горячей пылью, на лбу блестели капельки пота. Он перевел потрясенный взор на странную долину.

Солнце, опускаясь за горы, поранилось об острые клыки вершин и залило темнокрасной кровью горы. Томас видел, как кровь стекает в долины, но распухший от боли шар багрово исчезал за частоколом гор, и кровь темнела, ее поглощала зловещая чернота, что победно поднималась снизу. Он чувствовал, как сердце сжалось от тревоги, грудь стеснилась страхом и смятением.

В трех полетах стрелы грозно шумел лес. Ветви уходили прямо в темное небо, сливались. Томас угадывал движение, что-то проносилось, нагибая ветви: то ли плотные тучи, то ли неведомые ночные звери, складывая крылья, садились на верхушки.

Стволы все в три-четыре обхвата, чудовищные, с огромными наростами, наплывами, черными впадинами, откуда злобно сверкают желтые глаза неведомых тварей.

Калика отряхнулся, по сторонам не смотрел. Томас спросил шепотом:

— Это уже... не наш мир?

— Ты вроде бы сюда и хотел, — отозвался Олег. — Пошли.

— Хотеть одно, — пробормотал Томас.

— Пойдем?

— Олег, скажи еще... ты уже чувствуешь, что наш противник... который следит за нами... не человек? Ну, не маг из Семи Тайных? Или какой-нибудь могучий маг, которого не знают Тайные? И ты не знаешь?

Олег поколебался, но мужчину не следует оскорблять ложными утешениями, и он, покачав головой, молча пошел вдоль леса по крутому косогору. Томас почти сразу услышал злобное мяуканье, огляделся в недоумении и страхе, никого не узрел. Когда же прошли еще с сотню шагов, навстречу вышла рысь — огромная, пятнистая, с торчащими волосами на ушах.

Томас свернул левее, но и там прогремел грозный рев. Раздвигая ветви, вышел массивный лев, тяжелый и грозный. Он зевнул, распахнул чудовищную пасть, до Томаса докатилось смрадное дыхание. Глаза льва горели желтым огнем. Томас сделал движение обойти справа, но из кустов вышла худая и с оскаленной пастью волчица. Шерсть висела клочьями, ребра торчали, натягивая кожу, живот присох к спине.

— Придется сражаться, — пробормотал Томас. Он потащил меч из ножен. — Сэр калика...

Калика очнулся от дум, дико огляделся:

— А?.. Что?.. Где...

— Звери, — объяснил Томас, он изо всех сил сдерживал дрожь. — Трое! А нас только двое.

Калика посмотрел на зверей, отмахнулся:

— Да ладно тебе. Они что-то означают, из-за чего наверх не пройти. Во всяком случае, тебе. Лев означает гордость, а это смертный грех.

Томас сказал с досадой:

— Тогда рысь означает пороки! Думаешь, я забыл тех половецких дев?

Ночь была темна, да еще и странные волны черного тумана исходили из недр земли, но Томас все же рассмотрел на фоне звездного неба высокую фигуру. Человек медленно перемещался, почти не касаясь ногами земли, а кое-где по рассеянности и не касался вовсе. Одежда Томасу показалась странной, не по-мужски свободная, похожая на халат, только снежнобелая и с красной полоской внизу. Ноги до колен голые, волосатые, в деревянных сандалиях, а на голове вместо шлема шевелит острыми листиками лавровый венок.

— Эй, — крикнул калика, — где вход-то?

Человек повернул голову, мгновение всматривался. Осанка его, и без того величавая, стала царственной. Он красиво закинул одну руку за спину, чуть запрокинул голову и сказал нараспев:

— Ты должен выбрать новую дорогу...

— Это я знаю, — сказал Олег нетерпеливо, — где вход?

— Цепь горных высей, возбраняя вход, — сказал человек красивым певучим голосом, — в свой город мне, врагу его устава...

— Ты не умничай, — посоветовал Олег, — ты пальцем покажи!

Томасу показалось, что благородный певец обиделся, но плебс есть везде, обижаться на него, что плевать против ветра, и человек, надменно ткнув пальцем влево, величаво воспарил, медленно помовая дланями, красиво и загадочно растаял в клубах тумана.

— Ага, — сказал калика довольно, — так я и думал. Но за спрос не бьют в нос. Так надежнее. Теперь не отставай.

— Грубый ты, сэр калика, — посетовал Томас ему в спину. — Как я с тобой общаюсь, ума не приложу. Меня наверняка возьмут на небеса вместе конем. Как великомучеников.

Калика сбежал по косогору. Каменная стена надвинулась, закрывала половину мира. Томас едва поспевал, вполуха слушал, как Олег пробурчал:

— Он сам напросился. Тут спешим, а ему стихи приспичило. Вдохновение называется! Тебе что, а я их уже слышал. Ну, когда он живой был.

— Что ж тебя не узнал? — спросил Томас саркастически. — Ты в своей зверячьей шкуре мужик заметный.

— Зазнался, — буркнул Олег. — Да и давно было... Тогда умничающие дурни за ним толпами, как овцы за козлом. А сейчас, сам понимаешь, без слушателей, что дурню без дудки, а рыцарю без железок.

Томас зябко передернул железными плечами:

— Да, ему тяжко.

На черном небе вспыхивали, будто появлялись ниоткуда, непривычно яркие, как глаза зверей, звезды. Томас привык к их россыпи, когда на каждую яркую звезду приходится по три десятка мелких, как на одного славного блистающего рыцаря десятки тусклых, обыкновенных, но здесь небо усеяно звездами одна другой ярче!

Когда он наконец догнал Олега, тот присел за массивным обломком скалы. Впереди зиял широкий вход в пещеру, на конях можно въехать по двое, оттуда тянуло сильным запахом псины, сырого мяса, спертого воздуха. Калика по-волчьи нюхал воздух, брови его сшиблись на переносице. Лицо в лунном свете стало желтым, худым, пугающе недобрым..

— Что там? — спросил Томас шепотом.

Калика не оглянулся, глаза его прикипели к темному зеву:

— Вход.

— Туда?

— На тот свет, — уточнил калика. — Хотя, если честно, мы уже сейчас не совсем на этом. Но там настоящая преисподняя. Слушай, ты как-то бахвалился, что собак любишь?

— Я не бахвалился,, — ответил Томас настороженно, чувствуя подвох, — а что?

— Но говорил, что собаки тебя не трогают? Говорил, я помню.

— Говорил, — ответил Томас еще настороженнее. — Собаки чуют доброго человека, чуют и злого. Кому хвостом машут, а кого и кусают. Тебя вон, помнишь, чуть не в клочья... Теперь вижу, какого дурака свалял, когда не дал им поглодать твои кости. Пировал бы сейчас в своем замке...

Калика прислушался с удовлетворением:

— Ага, там они. Ну, прочти на всякий случай молитву и топай. Хоть и не трогают, но молитву прочти. Вон в ту темную пещеру.

— А что там?

— Там проход.

— А что в проходе?

Луна вышла из-за облачка, серебристый свет упал на площадку перед пещерой, осветив и ее переднюю часть. Томас увидел, как из тьмы выдвинулось нечто огромное, похожее на медведя, затем раздался страшный скрежещущий звук, от которого кровь застыла в жилах. И лишь потом понял устрашенными чувствами, что услышал лишь слабенькое рычание.

— Кто там? — прошептал Томас, боясь поверить в свою догадку.

— Сирама, — объяснил Олег. — Собака Индры. Она же мать двух псов Шарбаров, те охраняют вход чуть дальше. Вот те уже в самом деле зверюги... Но тебе чего страшиться? Уж кого собаки любят, того не тронут.

Томас ощутил, что на нем доспехи из гнилой коры дерева. Зябким голосом спросил:

— А... Цербер?

— Тот еще глубже, — объяснил калика охотно. — Мимо него потом пойдем. Он вовсе света не выносит. Даже лунного. Когда Таргитай его как-то выволок, да еще днем, у того пошла ядовитая пена от ужаса. Где на землю капала, там дурная трава выросла, которой можно так задурить голову, что вовек не отвыкнешь...

Томас сказал просительно:

— Кто знает, что здесь за собаки? Во тьме, света божьего не зрят... Прыгнет от радости, чтобы полизаться, свалит, затопчет. Они ж от радости себя не помнят! Слюнями всего обмажет. Ты ж знаешь, у больших собак слюней больше, чем у монахов!

— Это точно, — согласился Олег.

— А нет ли поблизости других дыр?

— Слюнявые, говоришь... В собачьей слюне лекарство! Любые раны лечит. Потому и говорят, что заживает, как на собаке. Это я говорю. Как волхв-лекарь.

— Я еще не ранен, — возразил Томас нервно. — Пока еще!

— Ладно, пойдем вдоль стены. Кто ищет, тот всегда найдет. Либо на свою голову, либо на свою... гм...

Серая стена с красными прожилками гранита тянулась в бесконечность, дорогу загораживали камни, упавшие так давно, что наполовину вросли в землю. Калика заглядывал в каждую щель, они влезали в узкие проходы и пытались продвинуться вглубь, но всякий раз натыкались на сплошные стены.

Томас пал духом, воздух в долине плотный, как в могиле, сырой. Вязаная рубашка под доспехами взмокла, хоть выжми, все тело зудело и чесалось, будто в щели панциря снова забрались сто тысяч злобных муравьев, по пятам за ним идут, что ли. Калика снова завел в щель, их тут как трещин на коре столетнего дуба, но и там в конце-концов уперлись в стену. Томас стиснул зубы, попятился, развернуться трудно, на стенах выступили крупные липкие капли, сверху капало, под ногами журчал невидимый ручеек.

Ему почудился далекий гул в глубине, потом в самом деле под ногами слегка вздрогнуло. Каменная стена, о которую Томас на ходу придерживался, внезапно с треском лопнула. Трещина пробежала как черная ветвистая молния, похожая на грязный корень дерева. По железной голове глухо щелкнули мелкие камешки.

— Олег, — крикнул он в спину.

Голос прозвучал глухо. Воздух был плотный как, болотная вода. Калика не оглянулся, лишь донесся слабый голос:

— Индрики...

— Что?

— Индрики, говорю. Под землей бродят. Их еще мамонтами зовут почему-то. Махонькие такие рождаются, меньше мух, потом по деревьям лазают как белки. Всю жизнь растут. Когда земля уже не держит, опускаются в недра...

Томас со страхом прислушивался к гулу, но тот, кажется, начал удаляться. Попытался представить себе удивительных зверей, но невольно вообразил, как они опускаются все ниже... а что там?.. Вламываются в преисподнюю?

Калика предостерегающе крикнул. Томас услышал далекий гул, треск, стук. Стены затряслись, на голову плеснула холодная струя. Томас выругался, по плечу больно ударил крупный камень.

— Назад! — внезапно вскрикнул калика.

— Что...

Стены затряслись, а та, в которую уперлись, внезапно распахнулась, будто из комьев сухой глины. Некто огромный, Томас не рассмотрел в темноте, шагнул в их щель, шумно вздохнул, Томас отшатнулся от смрадного запаха, и тут же калика крикнул быстро:

— Посторонись! Да быстрее, железяка!

Огромный, что проломил стену, слепо двинулся по щели. Даже когда протискивался боком, он как комья рыхлой земли сбивал выступы, сбивал гранитные глыбы, и Томас с быстротой белки метнулся в ближайшую нишу, вжался. Сильно пахнуло немытым телом, жаром, свалявшейся шерстью. В полумраке возникла гигантская фигура, одни глыбы мышц, крохотная голова втиснута в плечи, а толстые руки с грохотом сбивают перед собой обломки скал.

Томас застыл, кулак такого зверя сомнет с железом как перепрелую шкуру, вжался еще больше, распластался по стене как водяная пленка, закрыл глаза и вознес хвалу Пречистой Деве. Мимо тяжело прошло огромное, нечистое, грохот удалился в сторону выхода.

Издали донесся голос вечно недовольного отшельника:

— Не спи, сэр король. Это не военный совет! Быстрее!

Томас поспешил за каликой, а когда сердце перестало биться как у перепуганного зайца, пролепетал:

— Что за чудище?

— Чудище? — удивился Олег. — Сказал бы ты это ему!

— А что, разве не чудище?

— Ну, взгляды со временем меняются. Когда-то он считался стройным красавцем. Правда, за эти какие-нибудь пару тысяч лет... или пару десятков

тысяч, оброс, раздался...

— Он выберется?

Калика отмахнулся в нетерпении:

— Надеюсь, нет. Первый раз, что ли, пробует? Как только вкатит камень на гору, то спешит к выходу. Но настолько отвык от солнечного света, что... словом, возвращается. Да он не один, кстати.

— Как Цербер?

Калика буркнул:

— А что? Собака, как собака. Тихо!

Вдали был грохот, рев стал громче. Томас едва успел отшатнуться, когда огромная туша пронеслась в обратную сторону. Пахнуло немытым телом, паленым волосом, словно солнечные лучи сожгли шерсть, тут же рука калики выдернула Томаса из укрытия:

— За ним! Надо успеть!

Томас ринулся со всех ног, в полной тьме спотыкался, падал, хватался за стены, из темноты выныривала мощная длань, подталкивала, направляла. Томас бежал вслед за отвратительным запахом, железо звенело, как бы чудовище не почуяло, в темноте у него преимущество, но калика уверен, что ему не до них, да и отвыкло от людского запаха, не поймет...

Впереди возникло смутное пятно света. Мелькнула, загораживая выход, приземистая человечья фигура. Томас с содроганием рассмотрел непомерно широкие плечи, приплюснутую голову, руки чуть ли не до пола, но выход очистился, Томас ощутил в воздухе запах тления, гнили, словно в полном воинском доспехе упал на трухлявое дерево, а оно развалилось под его тяжестью.

Сзади он услышал сдавленный голос Олега:

— Добрались...

— Это и есть тот свет?

Томас уже видел выход, как вдруг впереди, загораживая дорогу, взвились языки багрового пламени. Пахнуло жаром, но вместо привычного аромата березовых дров Томас ощутил сильный запах горящей смолы и отвратительный запах серы. Медленно проступила желтая, словно выкованная из старой меди, отвратительная рожа размером с рыцарский щит, рожа то ли змея, то ли демона. Жуткий голос пророкотал могуче:

— Смертные... Вы слишком далеко забрались. Готовы ли умереть?

Томас ухватился за меч. По спине пробежала ледяная лапа с острыми когтями. Олег отряхивал колени, равнодушно буркнул:

— Брось. Пугает.

Томас попросил умоляюще:

— Ты там пошепчи или попрыгай.

— Зачем?

— Ну, на колдовство своей волшбой... А я посмотрю, чья возьмет. Мне нельзя, не рыцарское это дело.

Калика отмахнулся:

— Да пошел он. Не опасен.

Томас поинтересовался чуть взбодрившимся голосом:

— А если по роже?

— Хорошо бы, да не получится. Это так, призрак.

Рожа через пару долгих мгновений растаяла. Исчезли и языки огня, впереди открылся проход. Когда ступили через, Томас оглянулся:

— А ты откуда знал? Обереги подсказали?

— Хаживал, — откликнулся Олег равнодушно. — Не здесь, а в похожих местах. Или не хаживал, не упомню... Просто новое создается редко. Все эти монстры целыми стаями кочуют из одного в другое...

Томас осторожно выдвинулся, как заяц из норки. Воздух был затхлым, как в склепе. Небо нависало низко, грязно-серое, быстро неслись черные тучи с рваными краями, грозно блистающими. Когда сталкивались, задевали одна другую, устрашенный Томас слышал металлический скрежет. Равнина тянулась унылая, безжизненная, заполненная странными тенями, от которых рябило в глазах. Он не знал, день или ночь, потому что мир был сумрачным, тусклым, безрадостным и пугающим, словно во время солнечного затмения.

Он спросил почему-то шепотом, хотя вблизи не было живой души:

— Это и есть... тот свет?

— Его сени, — согласился Олег.

— Что есть сени?

— Прихожая, холл, предбанник. Вроде бы и повернуть уже нельзя, но вон там написано, что вроде бы можно...

Томаса трясло, он пытался удержаться, но голова подпрыгивала, руки дрожали, он жалко улыбался, внутри стало холодно как зимой на перевале, губы одеревенели, только и сумел пролепетать жалко:

— Прости... Я все еще не верил, что доберемся...

— Все добираются, — подбодрил Олег.

— Да, но... мы ж еще живые!... мы живые, да?

— Это пройдет, — утешил Олег..

— Я не трушу, — прошептал Томас, — просто во мне все трясется как овечий хвост. Я немножко отойду... Никто из рыцарей... даже из рыцарей Круглого Стола...

— Дети должны идти дальше родителей, — сообщил Олег.

Он хлопнул Томаса по плечу, сбежал вниз, дальше равнина тянулась без единого камешка, бугорка, а даль терялась в стене грязно-серого, как весенний снег, тумана. Оглянувшись, Томас увидел на каменной стене грубо высеченные письмена. Знаки выглядели незнакомыми, в книгах священника были совсем другие.

Когда с трудом догнал калику, тот нетерпеливо дернул плечом:

— Знаки? Входящие, оставьте упованья. Это нам.

— Я слышал об этих словах, — прошептал Томас. — Страшных и обрекающих... Но там, вроде бы, намного больше буковок! Или остальное читать не умеешь?

— Вся соль в последней фразе.

Он склонил голову на бок, к чему-то прислушиваясь, и Томас вскоре

уловил в воздухе шепот, вздохи, затем — далекие крики, вопли, проклятия, жалобы, просьбы, и все а разных языках, голоса звучали мужские и женские, молодые и старые.

Калика указал пальцем. Томас всмотрелся, ахнул. Смутные тени, что раздражали и мешали видеть далеко, оказались полупрозрачными человеческими фигурами, легкими, как ветер, сквозь которые просвечивали сотни и тысячи таких же бестелесных, жалких, не способных поднять даже пустые ножны.

— Пресвятая Дева Мария, — ахнул Томас. — Это ж сколько народу померло!

— Человечество состоит больше из мертвых, чем из живых, — произнес Олег, и Томас понял по его тону, что калика изрек мудрую мысль. — А это еще только середнячки... Те, что хотели остаться над схваткой, вне схватки.

— Когда шел великий бой с Сатаной?

— Да. Те, которые ни рыба, ни мясо, и в раки не годятся. С точки зрения рыцарства. Хоть небесного, а хоть ныне уже не небесного. То ли хотели переждать, а потом встать на сторону победителя, то ли пацифисты. Это такая религиозная секта, что против войн вообще.

Томас вскипел:

— Господь больно мягок! Я бы таких вовсе в ад.

Но спина калики маячила уже далеко. От Томаса его отделяли десятки полупрозрачных тел. Устрашенный, он бросился вдогонку. По дороге все яснее видел в сумерках огромные фигуры с крыльями, что уныло реяли в нечистом воздухе. У некоторых по четыре крыла, как у летучих муравьев, и летали так же неуклюже. Следом развевались длинные хитоны, настолько длинные, что Томас не разглядел ног.

— А это кто?

— Ангелов дурная стая, — ответил Олег протяжно, — что не восстав, была и не верна...

— Ты не умничай, — прервал Томас. — Тоже мне, пиит. Это те, которых называют серыми ангелами?

— Да. Мотивы их неясны. Может быть, они видели третий путь. Путь, так сказать, третьего мира, но теперь уже не угадать. Они осуждены. Закон вашего христианского мира прост: кто не с нами — тот против нас.

Глава 2

Внизу в долине разглядели кишащее месиво из людей, что задыхались от тесноты, но куда-то спешили, бежали, и было их столько, что Томасу верилось с трудом, ужели смерть столь многих истребила?

Олег потрясенно оглядывался. А где то дикое место, где по фиолетовому небу грозно неслись багровые облака, страшно светило черное солнце, а мир был дик, кровав, горяч, раскален? Остроконечные скалы сравняло злым ветром, да и толпы народа, постоянно растущие, истоптали местность так, что ни травы, ни куста, одни голые камни, да и те вбиты в землю по самое темечко.

Томас тащился позади, калика вздрогнул, когда рыцарь обрадованно заорал:

— Вспомнил!.. Там... то есть тут, река должна быть. Я слышал, в подземном мире течет река. Спик... э-э... Спикс... нет, Сникс...

— Стикс? — предположил Олег.

— Вот-вот, Стикс! — обрадовался Томас. — Надо идти к ней.

— В подземном царстве, — сказал калика, — кроме Стикса текут еще реки Кокит, Ахеронт и Пирифлегетон, есть Стигийское болото, Ахерусейское озеро...

— Какое-какое? — переспросил Томас подозрительно.

— Ахерусейское, — повторил Олег.

Томас долго шел молча, с недоверием посматривал на Олега. Калика выглядел очень серьезным, и Томас наконец предположил недоверчиво после долгой паузы:

— Так и называется?

— Точно!

— Гм... Это от слова «рус»?

Теперь уже Олег сказал «гм», почесал в затылке, признался:

— Был бы я патриотом, сказал бы «да». Но, думаю, что от другого корня. Как и Ахеронт.

Томас наморщил лоб, старался проломиться через дебри звуков, а Олег, хоть и жалел усилия друга, но почему-то уточнять не стал.

Томас снова долго думал. Калика слышал, как скрипят могучие рыцарские мозги. Впереди из тумана медленно выступил пологий берег. Сильнее потянуло смрадом. Здесь туман рассеивался, Томас увидел, что это не туман, а головы и плечи, плотно стиснутых друг с другом людей. Глаза были устремлены в ту сторону, откуда тянуло смрадом. Из темноты возникали новые фигуры.

Томас спросил с недоумением:

— Чего это они?

Олег смотрел почти со страхом. Томас впервые видел сэра калику таким растерянным.

— Что-то стряслось? — спросил он осторожно.

Сэр калика с трудом выдохнул воздух, запертый в груди. Мертвенное бледное лицо дрогнуло, медленно пытаясь вернуться к жизни, но в глазах оставалась великая растерянность.

— Еще бы...

— Что?

— Столпотворение, — прошептал Олег. — Сколько народу, сколько народу!.. Умом я понимал, но все равно — такое узреть своими глазами...

Томас удивился:

— Ты ж сам говорил, что человечество состоит не столько из живых, как из мертвых!

— Гм... Все равно это как кувалдой по голове. В прошлый раз было совсем пусто. Одна-две души промелькнет, а снова камни, камни, камни...

Томас удивленно воззрился на калику. А тот, собравшись с духом, двинулся вперед, постукивая посохом, словно проверяя прочность дороги.

Расталкивая души, благо толкаться с бестелесными нетрудно, они пробились к самому берегу. Томас едва не падал от зловония. Река текла, если текла вообще, желтым гноем. Он видывал на своем веку реки, что выглядели такими же желтыми, но там несли ил и глину, а здесь зловонный гной, и этого гноя столько, что не просматривался другой берег.

В ушах звенело от стонов, плача, криков. Томас стоял бледный, как полотно. Калика тоже посерел, затравленно оглядывался. Похоже, вспоминал уединенную пещеру.

— Орк, — пробормотал Олег.

— Орк? Что-то знакомое.

Олег с недоверием покосился на Томаса:

— В самом деле?.. Это римляне так зовут, а для греков он Аид. Кроме названия различий нет.

— Гм, — сказал Томас в затруднении. — Тогда я подумал о чем-то другом. А что там блещет... такое прекрасное?

— Потала. Потусторонний мир ариев. А тот огромный город и все дворцы намного превосходят красотой и совершенством все, что есть на небе. Странный народ, да?

Томас подумал, буркнул:

— В Индии жарко. Потому они свой рай и загнали в подземный мир. Прохлада как в погребе.

Из тумана над рекой медленно выступил загнутый нос челна, потом показалась высокая костлявая фигура. Человек, лохматый и длиннобородый, неспешно орудовал коротким веслом с широкой лопастью. Он был в грязной хламиде, что смутно напомнила одеяние римского пиита, указавшего дорогу, только у лодочника от одежды остались одни лохмотья. В широкие дыры просвечивали изъеденные ржавчиной доспехи. Под коростой болезни, что жрет металл, Томас не рассмотрел ни герба, ни девиза, к тому же лодочник, судя по доспеху, из простых, человек благородного сословия и с веслом в руках бы не горбился... Облепленная слизью лопасть опускалось в воду попеременно то с одной стороны, то с другой, лодка двигалась так медленно, что Томасу невыносимый смрад начал влезать уже и в уши.

Гребец сделал последний гребок, застыл, угрюмый, как скалы, а лодка еще медленнее ползла к берегу, наконец ткнулась в берег. Томас не услышал привычного скрипа, днище словно бы всползло на груду гниющего мяса.

Души кинулись к перевозчику с криками и плачем, на ходу протягивали что-то мелкое, блестящее, Томас догадался, зачем покойникам кладут на глаза медные монеты. Тех, кто не платил, лодочник свирепо бил веслом. Несчастные кричали, падали, многие скрывались в смрадных волнах.

Томас проговорил дрогнувшим голосом:

— Это что ж... все на этой лодке?

— Дурость, да? — предложил Олег, но Томас проигнорировал предложение язычника охаять христианство, и Олег добавил, — нет, есть и другие дороги... Какие-то забыты, какие-то исчезли, но здесь ты не увидишь ни славян, ни германцев... Англ, может быть, разве что...

Томас вздрогнул, когда косматый лодочник повернул к ним лохматую голову, грязную и смрадную. Лицо, как старая груша, что побывала в костре, багровые веки с лиловыми жилками, как раздутые слизни, а белки пожелтели и стерли радужную оболочку, так что глаза лодочника выглядели слепыми. Томас ощутил, как холод пробрал до мозга костей.

— Смертные? — проговорил лодочник хрипло, и от его скребущего голоса сердце Томаса остановилось вовсе. — Давно такого не было!.. Но вам не пройти.... И даже не уйти!

Он медленно и обрекающе начал поднимать костлявую длань. Рука была темной, с мозолями, язвами от частых брызг зловонной воды. Длинный темный палец, весь в наростах, нацелился в грудь Олега. Томас выхватил меч, готовый обрубить эту руку, раз уж калика снова впал в глубокие раздумья о смысле жизни, но Олег лишь брезгливо отодвинулся:

— Да тихо ты, бес.

— Кто? — грозно вопросил лодочник.

— Бес, — повторил Олег с отвращением. — Был богом, демоном, духом, а стал теперь бесом... Кому служишь? Томас, это Херон, он же Ур-Шанаби, Исто Биз, Остап Синяя Рука... Знаю и другие имена, что и произносить неловко... Впрочем, здесь не храм богини Лады, здесь все ловко.

Херон всмотрелся, Томас видел, как лицо страшного лодочника дрогнуло.

— Кто ты?

— Разуй глаза, — посоветовал Олег. — Или поплюй и протри.

Херон прорычал люто:

— Кто ты, осмелившийся не пасть ниц?

Олег посмотрел под ноги, они стояли по щиколотку в зловонной жиже, покачал головой:

— Херон, да будет тебе. Ну служил одним, теперь служишь другим. Чего стыдиться? Лодочники везде и всем нужны. Христиане, если присмотреться, тоже вроде бы в чем-то люди... местами.

Херон посмотрел на Томаса, перевел взор недобрых глаз на Олега. Томас уже начал дышать чаще, готовый броситься на помощь другу. Однако лодочник отшатнулся. В нехороших глазах мелькнул гнев, изумление и, как показалось Томасу, искорки страха:

— Опять ты? И опять за бабами?

— Да ладно тебе, — сказал Олег с неудовольствием. Он покосился на Томаса. — Откуда только эти слухи берутся!

Херон смотрел с отвращением:

— Я еще понимаю того троянца, ему никак не обойти было наш мир, или, скажем, храбрый шумер, что спускался сюда ради своего дикого друга, но ты? Опять ради какой-то ерунды! Либо как в прошлый раз, когда зашел, потому что по дороге было. Или позапрошлый, когда хотел куда-то там дорогу сократить... как, ты говорил, срезать...

— Да ладно тебе, — возразил Олег. — Разве я один такой? Вон сладкоголосый эллин ради жены спускался, два могучана тоже ради бабы... помнишь, хотели жену подземного царя увести? Разве не ради ерунды? А один вовсе ради собаки!

— И что? — возразил Херон. — Жену вывести не удалось, из богатырей один сам там остался, собаку тоже пришлось вернуть, а тебе все как с гуся вода! Ну, уж на этот раз не минется, не минется...

Мороз побежал по спине Томаса. В словах страшного лодочника звучала уверенность. Он что-то знал такое, о чем пока не догадывался калика.

А Олег морщил нос, кривился, с отвращением смотрел на неподвижные воды. Волны желто-коричневого гноя уходили далеко, терялись в нездоровом тумане. Томас ощутил, как от смрада кружится голова.

— Какая мерзость.

Херон огрызнулся:

— А ты чего хотел?

— Будто не помнишь, — напомнил Олег невесело, — какая река была! Скалы срывала, вековые дубы выдирала как траву и несла в преисподнюю... гм... а в самом деле, куда несла? Кто рисковал переправиться вплавь, того уносило на сто верст по течению! А то и вовсе... уносило.

— Вспомнил, — протянул Херон с насмешкой, в которой Томас уловил горькое сожаление. — Это когда было?.. Простые реки за это время не только в болота превратились, но и высохли, а потом на их местах вырос лес, который сожгли и пустили под пашни... Да и пашни за века выдуло ветром. Теперь там один песок горячий... А эта все еще течет. Хоть и медленно. Правда, течет! Стигийское болото придвинулось, но здесь еще река, не болото.

— По запаху так болото, — сказал Олег с отвращением. — Неужто и здесь высохнет?

Херон зевнул, отмахнулся с пренебрежением:

— Это будет нескоро. Придут другие боги, другие обычаи. А я привыкну... И к этому запаху притерпелся. Он же не сразу так взялся! А сейчас мне его как и нету.

— Ладно, — бросил Олег, — надо думать о сегодняшнем. Нам надобно на ту сторону.

Херон смерил его недобрым взглядом:

— Ты потяжелел. А мой челн только для бестелесных.

— А ты сам бестелесный?

— То я. Для тех, кто правит, всегда есть исключения. А по реке правлю я, вишь весло? Да и за эти века мой челн обветшал. Возить приходится... Куда больше, чем в старое время. А они все прут и прут. Где твоя золотая ветвь? Сам знаешь, смертного могу переправить, если тот покажет золотую ветвь.

Калика скривил губы:

— Один челн... Как во времена, когда на всей земле была кучка людей, так и сейчас, когда народу больше, чем песка в пустыне. Даже у богов не всюду руки доходят. Херон, ты перевезешь нас двоих! Исключения бывают двух

родов. Для тех, кто правит, и для тех, кто не признает правил.

Взгляд Херона стал пронизывающим:

— Не признают многие. Ты знаешь, сколько их толпится здесь?

Олег отмахнулся:

— Подождут. У них в запасе, как говорится, вечность. Правда, мы-то знаем, что вечностью тут и не пахнет... Но ты, Херон, бывал на коне, бывал и под конем, а все еще не чуешь, с кем надо считаться, а от кого можно отмахнуться!

Он говорил спокойно, легко, но взгляд Херона стал осторожным,

прощупывающим. Томас в поддержку друга с железным звоном бросил ладонь на рукоять меча, выпятил грудь и выставил ногу. Он чувствовал, что выглядит внушительно, и в подтверждение своего бесстрашия сплюнул в гадкую реку. Плевок взвился легким дымком, едва коснувшись поверхности.

— Ладно, — проговорил Херон зловеще. — Помни, сам так захотел. Назад не повезу, клянусь водами Стикса!

Томас вздрогнул, он слышал от ученого дяди, что даже для богов клятва водами Стикса является нерушимой. И если этот лодочник клянется, что не повезет, то не повезет.

Бледный, он просяще взглянул на Олега:

Потрясение тогда не испугало, как случилось бы со слабой душой, а Ярославы. Я виноват... и я искуплю своей славной гибелью. А тебя пещеры ждут.

— Да-да, — сказал Олег рассеянно.

Томас обнял друга, шагнул через борт лодки. Челн качнулся, Томас поспешно присел, чтобы не сверзиться через борт в зловонную жижу. Сзади слышались шаги, а когда оглянулся, Херон уже отталкивался от берега длинным веслом, а Олег неспешно опустился на среднее сидение лодки.

— Олег, — вскрикнул Томас, на душе сразу стало радостно и чуточку неловко, — ты-то зачем?

— Понять хочу, — вздохнул Олег.

— Что?

— Кто и зачем заманивает нас в преисподнюю.

Томас воскликнул:

— Ты ж говорил, что во многих знаниях много горя!

— Сейчас ты прав как никогда. Херон, Стикс теперь везде таков?

Лодочник бросил через плечо угрюмый взор. Весло в жилистых руках опускалось в тяжелую воду неторопливо, без плеска. Лодка двигалась сильными рывками, но вскоре застывала недвижимо, словно снизу хватали и удерживали незримые руки.

— Стикс, — ответил он недовольно, — течет... течет-течет!.. гноем, пока не превращается в реку кипящей крови. Теперь в ней казнятся насильники... Всякие там крестоносцы, что сарацинок насиловали...

Томас вздрогнул:

— Как можно? Они ж неверные!

— Видать, Господь не больно различает как вы обзываете друг друга.

Олег видел, как Томас побледнел, задумался. Даже губами шевелил, вспоминал, прикидывал, не было ли в его пылкой жизни чего-либо через край, не по согласию. Не уверен, вон даже на лбу капли вздулись, каждая с желудь.

— Флегетон называется, — выговорил Херон трудное название, сплюнул через борт. Там сразу вспыхнул огонек, взвился легкий пар. — Потом огненным ручьем пересекает лес самоубийц... вот это надо посмотреть, а затем кровавым водопадом низвергается в ледяное озеро Коцит...

Весло пошло вгрызаться в недвижимую воду чаще, но по-прежнему ни капли не сорвалось с лопасти. Лодка шла без плеска, только и слышно было завывание ветра в тучах, металлический грохот, жуткий хохот. Из воды время от времени показывались чудовищные морды. Их становилось все больше. Томас встревожился, а когда увидел, как напрягся и побледнел лодочник, ощутил холодок ужаса.

Херон проговорил с дрожью в голосе:

— Чего это они?

— Что-то не так? — спросил Олег быстро.

— Это же ракшасы!

— Ну и что? — вяло сказал Олег. — Ты с ними еще не сдружился?

— С ними никто не сдружится. Но они никогда сюда не заплывали...

Томас вытащил меч, звучно поцеловал рукоять меча, сплюнул, ибо губы ощутили брызги гноя, залетевшие от весла, гордо выпрямился и вызывающе посмотрел по сторонам.

— Впервые, значит, — протянул Олег медленно.

От его неторопливого голоса мурашки на спине Томаса превратились в крупных жуков. А Херон возразил сдержанно, хотя в голосе проступал страх:

— Я встречал их и раньше... давно, правда. Меня не трогали, а души им вовсе ни к чему. А вот вы... У вас горячая красная кровь, на каждом из вас не меньше, чем по восемь пудов живого сладкого мяса, нежного, как у придонных раков.

Томас заставил голос не выдать дрожи:

— Не знаю, что такое пуд, но один из этих раков прячет свое сладкое мясо в крепкий панцирь. А клешни у него длинные и острые.

Он приготовил меч и, когда злобная морда высунулась рядом с бортом, метко ткнул острием в глаз. Хорошо бы показать свой коронный удар с размаха, да еще двумя руками, но в этом челне только шелохнись не так. Негромко хлопнуло. Слизь из лопнувшего глаза брызнула на борт. Чудовище взревело, скрылось под водой так стремительно, словно его дернули за ноги. Или за хвост.

— Ну как мои клешни? — поинтересовался Томас уже живее.

Олег подумал, что рыцарь в самом деле похож на металлического рака, который под железным панцирем прячет свое нежное уязвимое сердце.

— Красиво, — согласился Олег. — Будут петь... если узнают.

— Ракшасы? — не понял Томас.

— Барды, железный ты... Вон еще слева!

Томас нанес разящий удар, сказал напряженно:

— А почему подкрадываются слева?.. Не оттого ли, что всякое зло, как говорил наш прелат, исходит с левой стороны? Черт сидит на левом плече, нашептывает в левое ухо, Господь создал Еву из левого ребра, ты норовишь

налево...

— Богослов, — буркнул Олег с неприязнью. — Не видишь, у них глаза как у камбалы, с одной стороны.

— Что такое... — он разрубил череп еще одному ракшасу, — камбала?

— По сторонам смотри, — отозвался Олег.

Глава 3

Херон высадил их на берег, тут же широкая лопасть вонзилась в желтую слизь, лодка пошла обратно и пропала в тумане. Берег был невысоким, но крутым. Олег пошел наверх, его красная голова ярко пламенела на темном, как грех, небе. Томас зло оглянулся на челн с угрюмым лодочником:

— Флегетон, Коцит, Ахерусейcкое... Тогда и Херон тоже этот... рус! То-то рожа знакомая.

— Уже бывал здесь? — откликнулся Олег сверху.

— Да нет, через Днепр перевозил такой же. Брат, наверное.

— Все люди братья, — откликнулся Олег невнимательно. — Как вон Каин и Авель, которым больно тесно было на земле.

— Прелат рассказывал не так...

— Давай вон к тем скалам побыстрее, — велел Олег.

В спину тянуло смрадом, и Томас, выбиваясь из сил, как можно быстрее карабкался на крутой берег, а затем бежал за Олегом к торчащим скалам, похожим на окровавленные пальцы. Самая высокая задевала за низкие тучи, там трещало, на землю брызгало красным. Вокруг скал земля поблескивала, Томас догадался измученно, что из земли выступает на поверхность камень, добрый надежный камень.

Калика добрался первым, сел, деловито стащил сапог, перевернул кверху подошвой, потряс. Выпали два мелкие камешка, размером с вишневые косточки. Калика принялся их рассматривать с таким удивлением, будто это были куриные яйца.

Томас, гремя железом, без сил повалился под скалу рядом. Ветер завывал над головами, а в низких тучах скрежетало, слышались тоскливые голоса, жалобы, плач.

Камень был горячий, как накаленный сарацинский песок. Почему-то пахло горелой кровью. Томас с отвращением отодвинулся от блестящей, словно отполированной стены. Она вздымалась на высоту столетней сосны, за верхушку цеплялись тучи, алые потеки крови ползли вниз, быстро сворачивались в темнокоричневые шарики.

— Только бы пройти, — прошептал он. — Кто мог помыслить... Здесь не ступала нога человека! Живого человека...

Он с проклятием отодвинулся еще дальше. Оказалось, раздавил с полсотни червей, что питались, несмотря на жар, спекшимися сгустками крови. Скала была в мелких трещинках, так показалось вначале, но на всякий случай спросил:

— Это не магические ли знаки?

Калика сумрачно смотрел вдаль. Томас потряс за плечо, калика вздрогнул, оглянулся на рыцаря, потом на скалу. Зеленые глаза прищурились:

— Какие знаки? Ах да, у вас там даже короли неграмотные, как и медведи, с которыми короли живут.

— Короли с медведями не живут, — ответил Томас, задетый. — У нас королевы, куда там твоим медведицам! А чего ж знаки такие разные?

Калика хмыкнул:

— Не все твою латынь знали.

— Демоны, значит, — сказал Томас убежденно.

— Почему демоны?

— Латынь — язык священный, — объяснил Томас покровительственно. — А демоны боятся латыни. Как услышат церковное пение, так на стены от злости кидаются!

Это и понятно, подумал Олег, любой здоровый на стену кинется. Он вспомнил отвратительное пение бесполых холопов нового бога, с отвращением передернул плечами:

— Сомневаюсь, чтобы твой Христос знал латынь. Может быть, он вовсе был неграмотный, хоть и иудей. Богу, как и королям Европы, зачем грамота?.. Погоди, эта вот зарубка... гм... знакомая. И эта... А здесь значок клинописью. Что значит: «Здесь побывал Гильгамеш», это вот Энкиду отколол, здесь след от дубины Геракла, Тезей оставил свой знак рода... ух ты, что делал здесь Громобой?.. Какой скромный значок у Заратуштры! Не то, что его царственный покровитель Виштаспа: на треть скалы размахнулся. Такой бы ему размах в битвах да делах царcтва... Это ж сколько пота пролил, пока вырубил «Здесь был Вашя», гранит — порода крепкая. Так, это хитроумный Одиссей... Ага, вот и ваш прародитель латыни, только тогда еще не знал, что женится на дочке Латина, а его народ победителей примет язык и название побежденного племени... ну как же, отдыхал, вон как ты...

Томас поспешно подтянул ноги и принял более достойную позу. Калика с интересом рассматривал скалу, где наряду со значками попадались рисунки, часто непристойные с точки зрения христианина и крайне сдержанные на взгляд вишнуиста, были криптограммы, над которыми морщил лоб и усиленно двигал бровями, попадались тамги, обрядовые символы, из которых Олег кое-что узнал и новенькое, а Томасу сказал с усмешкой:

— Иштар тут вовсе прошла без отдыха, только знак свой оставила. А на латыни здесь только один оставил имя... Да ты его видел, он нам еще сюда дорогу показывал! Тот, что правую руку от левой отличить не умеет. Видать, сильный поэт. Они такие: чем гениальнее, тем...

— Это худой такой?

— Он самый. Гм, только одна женщина побывала здесь ради сына... Мать Лемминкейнена. Но знака не оставила. Сил не было, да и спешила. А это Ван Лунь... Гм, сколько героев, а только один Мулянь отправился в преисподнюю, чтобы спасти свою мать. За собаками даже шли, а за матерью — один... Мало мы ценим родителей.

Томас поморщился, калика часто бывает занудным и нравоучительным, видно так на людей пещерство действует, а в странные значки всмотрелся с недоверием:

— Ты и это понимаешь? Тут черт ногу сломит!

— Ничего подобного, — сказал Олег с обидой. — Это совсем понятные иероглифы. И красота в них есть, если присмотреться внимательно. Да не так, как ты смотришь бараньим взором, а вроде бы как внутренним взором под углом на плоскости в две шеренги. Не такой уж я был пьяный, когда помогал мудрому... черт, забыл имя... придумывать эти значки! Разве что дурман-травки малость пожевал, но только чтобы горечь настойки мухомора заглушить, ибо утром целое ведро сомы выхлестал, больно в груди горело после... гм... Хочешь, вот тут рядом, только чуть-чуть ниже, тебя высеку? Да не дергайся, я говорю про имя. Мол, здесь был сэр Томас.

Томас поерзал, лицо от удовольствия порозовело. Калика взял обломок острого камня, но рыцарь неожиданно опомнился:

— А может, не надо?

— Стесняешься?

— Да нет, сэр калика. Лестно, конечно, увековечить свое имя на скале, где Геракл отметился, но все-таки как-то... Геракл сюда за собакой явился, а я все-таки за любимой женщиной! Как-то неловко.

Калика задумался:

— Гм... В чем-то ты прав. Верней собаки нет на земле человека. Но, по правде, сюда не только за собаками перли. Вон Орфей как и ты, всего лишь за женщиной... Да только ли Орфей! За века здесь прямо как цыгане топтались. Проходной двор.

Томас со вздохом поднялся, повел усталыми плечами. Железо заскрипело. Окинул на прощанье коротким взором скалу, начал отворачиваться, но вдруг спохватился:

— А то что за значок?

— Где?

— Во-о-он!.. Да не туда глядишь!.. Левее! Еще левее!

Калика поднялся, он выглядел смущенным. Сразу начал собирать мешок, промямлил:

— Знакомое нечто, но сразу так не скажу, надо припоминать.

Томас смотрел то на скалу, то на друга, вдруг ухватил его за обереги на шее:

— А это что? Ты говорил, что это твой знак!

— Говорил? — удивился калика.

— Клянусь!

— Гм, это когда же...

— А в монастыре, где ты взял золотую ветвь. Кстати, ты даже не показал своему русу. Там я видел твой знак, монахи указывали. Олег, ты зубы не заговаривай. Говорил! Я еще подумывал, что неплохо бы так же научиться предвещать свою дорогу. А потом раздумал. Не рыцарское это дело.

Калика поспешно поднял мешок, вдел руки в лямки. Лицо было смущенное, словно рыцарь указал на расстегнутые портки:

— Пойдем. Неча в глаза тыкать детскими шалостями. Ну, пусть не детскими, но сила приходит много раньше мудрости. Или мудрость весьма отстает от мощи рук. По тебе видно. Мало ли, что отметился! Всего-то разок.

— Два, — уличил Томас. Присмотрелся, заорал радостно, — три!

Калика раздраженно отмахнулся, но как-то излишне поспешно, направился в сторону стены тумана. Не объяснишь, что кто-то взрослеет быстро, а кто-то еще долго живет в детских мечтаниях, взрослеет медленно, даже с седой бородой уже, умен и степенен, а детскость проглянет то в одном, то в другом... Но шел чересчур быстро, словно не хотел, чтобы рыцарь увидел скалу и с той стороны.

Томас догнал, спросил заинтересованно:

— Так говоришь, здесь уже проходил?

— Здесь... и не здесь, — ответил калика, не оборачиваясь.

— Как это?

— Здесь было по-другому. Пустыня, а теперь народу тьма. Где стояли высокие горы, теперь черт-те что... Чудовищ было больше, но я их знал. Это не то, что новые, из христианского мира... Правда, и те чудища были не мед. Помню, как достала та хищная тварь, что, как свихнутая, металась над пылающим озером! Ну, вроде птицы, только еще больше летучей мыши... так, с индюка. Оранжевая, нет, желтовато-песочная вся. Верещала, я застывал, молодой был. А еще и плевалась огнем. Да так мощно и метко, что куда там даже призрачным гусям! Я сколько пытался в нее попасть из-за скалы, но носилась, как угорелая, к тому же живучая, как не знаю кто! Я уж и не знаю, сколько на нее магии потратил, совсем обессилел. И не всегда ж промахивался. Чувствую, скоро простые мухи затопчут... Тогда плюнул на все, не останавливаться же из-за такой гадкой твари, ну и...

— Ну и?

— Ну и применил кое-что из т е х заклятий.

Он скривился, и Томас понял по его лицу, что то ли не так уж, чтоб совсем запрещенные заклятия, у этих проклятых язычников ничего святого нет, а как бы не совсем этичные. Кто к ним прибегает, старается помалкивать, чтобы не терять уважения других магов. Иначе выгонят, еще и по шее надают. Разве что совсем уж пропащие говорят о таком.

Томас сказал настойчиво:

— Какие?

— Не знаешь? — удивился тот. — Я уже нетвердо помню, это давно было... да и воспользовался только разок... что-то вроде айдэбучер... или айдэсатан...

На лице калики выразилось отвращение. Томас понял, что его друг еще не совсем пропащий язычник. Но с другой стороны, как же пройти, уповая только на свою силу, отвагу и ловкость?

— Торопился, видать, — сказал он сочувствующе.

— Работать надо было, — ответил калика раздраженно. — Когда с каждым драться по отдельности, ключи искать... а добраться до конца хотелось. Ты присматривайся к тучам, ладно? Что-то с ними неладное.

Томас ощущал неимоверную тяжесть над головой, там в самом деле двигались каменные громады, а когда задевали друг друга краями, грохотало, как будто незримый великан скреб гигантским ножом по исполинской сковороде. От туч падали угольно черные тени, бежали быстро как стадо скачущих зверей, хищных и злобных, подминали камни, скалы.

— Только что-то? — пробормотал он. От страшного скрежета волосы вздымались по рукам и ногам, щекотали. — Чего ты только не навидался...

Олег головы не поднимал, все знакомо, зеленые глаза тревожно всматривались в недобрую стену тумана. Томас вскрикнул:

— Что за тварь...

Калика недовольно поднял голову, глаза округлились, он ударил в железное плечо:

— Падай!

Томас рухнул, и еще не коснулся земли, когда по спине скрежетнуло, словно пытались зацепить сарацинским крюком. Он ударился оземь, с проклятием вскочил, в руках очутился меч. Огромная тварь, похожая на багровую летучую мышь, трусливо нырнула в тучу. В просветах мелькнуло в двух местах красное, донесся злобный крик летающих зверей, пронзительный и страшный, от которого кровь превратилась в ледяные комочки.

Калика растерянно озирался. Глаза были круглые:

— Как она сюда попала?

— Что это?

— Она здесь не должна быть, — сказал Олег напряженно. — Слишком рано... Кто-то выслал навстречу. Хорошо, что ты, ротозей, вовремя заметил. Я не ожидал, на небо не смотрел.

Из туч внезапно вынырнули уже две громадные твари. Быстро и нацелено ринулись на них: красные, с темными когтями. Томас с содроганием успел увидеть в раскрытых клювах мелкие острые зубы. Олег бросил раздраженно:

— Не отстают!

— Мы ж в аду, — напомнил Томас, его била дрожь, но меч держал крепко.

Твари падали так, будто готовились вбить их в землю. Томас успел увидеть, как Олег лишь шире раздвинул ноги, его посох поднялся острием вверх. Тварь в последний миг свернула, но калика угадал, Томас услышал треск распарываемой плоти, жуткий крик, хлопанье крыльев.

Сам он, подражая калике, изготовился бить в бок, не станет же летучая тварь расшибаться насмерть о его железные доспехи, тварь в самом деле круто свернула, но в другую сторону. Томас ощутил сильный удар в плечо, пошатнулся, свободной рукой непроизвольно попробовал ухватиться за воздух... под пальцы попалось мягкое, горячее.

Тварь, что бросилась на Олега, билась в трех шагах в сторонке. Пробовала взлететь, трепыхала сломанным крылом, из распоротого бока хлестала зеленая кровь. А справа летучая тварь орала, клевалась, била крыльями, пробуя взлететь. Под ней блестело железо, Олег не сразу понял, что Томас цепко держит за лапу, меч выронил, другой рукой хватает за клюв.

— Дави и пойдем, — сказал он раздраженно. — Не рыцарское это дело — птиц изучать.

Томас прохрипел, продолжая драться:

— Дядя мой... полеты...

— Летать — не рыцарское дело, — снова сказал Олег убежденно. — Тоже мне — летун. Клювом не вышел!

Рука в железной перчатке наконец ухватила за клюв. Олег услышал хруст, птица вскрикнула. Томас с наслаждением перехватил выше, сломал шею. Крылья обвисли, он с размаха отшвырнул крылатое чудовище. Блестящие доспехи теперь были во вмятинах, будто на нем молотили железный горох с орех размером.

— Уходим, — сказал Олег напряженно. Он быстро оглядывал небо, взгляд цеплялся за каждый разрыв в тучах. — Что-то здесь не так.

— Это уж точно, — сказал Томас саркастически.

— Да нет, даже в аду свой порядок. Эти твари должны напасть позже. Там их целые стада. Стаи, то есть.

Томас поклонился:

— Спасибо, утешил.

— Не за что.

— Если эти вылетели навстречу, то представляю, что дальше.

Калика сказал медленно:

— Нет.

— Что нет?

— Не представляешь.

Он покарабкался через каменную насыпь, почти задевая красными волосами низкие тучи. Небо почернело, тучи ползли тяжелые и громыхающие, будто разом рассыпались небесные Авзацкие горы, и теперь по небосводу катится нескончаемая каменная лавина. Когда тучи задевали одна другую, скрежетало, сухо взламывалось, мертвенно белые искры недобро озаряли неподвижные края темных, почти фиолетовых глыб.

Слева доносилось зловонное дыхание Стикса. Берег закрывал реку гноя и слизи, но Томас чувствовал ее близость по своему желудку. С правой стороны несло сухим жаром, там коричневело каменистое плато, высохшее и выжженное. Три огненных ручья бежали резво, плескались искрами, поверху плыли корочки темнобагрового шлака. Дважды, пока Томас смотрел с опаской, вспыхивали быстрые огоньки, тут же исчезали с легким дымком. То ли птица какая роняла перо, то ли чья-то душа приблизилась чересчур близко.

Но прямо между Стиксом и плато огненных ручьев простиралась обычная долина, Томас видел кусты, редкие деревья, невысокую траву, проплешины вытоптанной земли. В глазах рябило, и, всмотревшись, различил сотни, тысячи женщин, что бродили стайками и поодиночке, качались на ветвях деревьев, сидели на траве. Всматриваясь, он видел их все яснее, словно наливались живой плотью. Не сразу понял, что некоторые выглядят странноватыми, хотя он не противился бы, если бы у женщин в самом деле была грудь такого размера, такие вот бедра, а волосы ниспадали до пят.

Олег остановился, вертел головой. Томас понял с недоумением, что калика выбирает между берегом Стикса и каменным плато. Там загремело, из черной тучи ударила молния. На ровной, как турнирное поле, плите вспыхнул огонь, взвился красными наконечниками и погас, на камне осталось медленно тускнеющее багровое пятно размером с круглый стол короля Артура. В небе загрохотало, будто катилась горная лавина. Страшно и слепяще вспыхивали молнии, ветвистые, как светящиеся корни невиданного древа. Одним концом упирались в тучу, другим с шипением вгрызались в камни. Вспыхивали огни, камень плавился, тут же остывал, оставляя оспины размером с миску для большой собаки.

Томас не понял, почему калика остановился в нерешительности. Дыхание вырывалось с хрипами, он переводил взор то на берег, покрытый слизью, то на огненное плато. Там гремело, редкие молнии превратились в огненный лес, что вершинами упирался в низкое небо, а корнями взрывал каменистую землю. Этот лес постоянно двигался, молнии ядовито шипели. Когда ветер подул с той стороны, пахнуло горящей землей.

Томас оглянулся:

— Там опять птицы!.. Вперед. Я не вижу опасности!

Олег сказал сиплым голосом:

— А это?

Томас в недоумении поглядел в ту сторону, куда указал калика.

— Все равно не зрю. Одни женщины!

— Так какой опасности тебе еще?

— От женщин? — изумился Томас.

Калика покачал головой:

— Мало тебя били.

Томас негодующе фыркнул. Если бы столько били по каменной скале, то раздробили бы в песок, а по железной — вогнали бы в землю так, что виднелась бы на дне глубокого колодца. Но язычнику что объяснить, если он ни разу не грамотный. Однако присмотрелся, женщины не все выглядят обычными, а у одной вовсе в полупрозрачном теле нечто темное, словно сгусток мрака...

— Только там и можно пройти, — сказал он настойчиво. — Ежели слева — слизь Стикса, где нас из воды достанут те зубастые, справа — вон что творится... даже на Змее не пролетишь — молнии спину издолбают как дятлы... Только здесь.

Олег сказал измученно:

— Ну и что, зубатые? Что храброму рыцарю жалкие ручейки с огнем? Да и молния не обязательно попадет в спину. Авось, промахнется...

Голос его был настолько решительным, в нем прозвучало столько страха, что Томас стиснул челюсти, но смолчал. Он знал, когда калику не сдвинуть с места ни пряником, ни обухом по голове. Вместо этого он побежал вперед сам, стараясь держаться по самому краю долины, почти по краю огненного плато. Земля гудела и стонала, под ногами тряслось как будто встряхивали как шкуру, от слепящих молний болели глаза, и плавали красные пятна.

За спиной тяжело бухало в землю, словно тараном вбивали камни. Калика пересилил необъяснимый страх, не отставал. Томас на бегу оглянулся, Олег отстал всего на десяток шагов, но плечи и голову закрыл полой волчовки, бежал почти вслепую.

Они почти миновали долину, дальше поднимались старые скалы, виднелись уютные гроты. Томас разглядел бегущий с высоты ручей, вода красиво прыгала по камням. Немногие женщины обратили внимание на бегущих, но одна внезапно всмотрелась, Томас видел, как на изумительно красивом лице взлетели брови. Женщина распахнула рот в удивлении:

— Кто вы, странники, облик одного из вас мне странно знаком?

Олег ускорил шаг, Томас подождал друга, бежал рядом, поддерживая за локоть. Женщина вскрикнула громко:

— Олег?.. Это ты, Олег?

— Не отставай, — бросил калика свистящим шепотом. Он перестал прятать голову, Томасу почудилось на лице друга смущение, будто его уличили в чем-то непотребном. До черной скалы, что загородит от них луг, оставалось несколько шагов. Томас сделал рывок, вкладывая в него остаток сил. В локоть Олега вцепился как охотничий пес, тащил, взрывая землю подкованными сапогами. Тяжелый меч звонко бренчал на железной спине.

Вдогонку раздался пронзительный вопль:

— Опять бежишь?.. Как в обитель вкрадываться, так ты прямо медом истекаешь, а как...

Они забежали за скалу, голос затих. Томас тяжело дышал, во все глаза смотрел на калику. Тот посерел лицом, глаза бегали как у кота, своровавшего рыбу. От Томаса отмахнулся:

— Ты им верь! Такое нагородят...

— Да, конечно, — поспешно подтвердил Томас. Чересчур поспешно, калика посмотрел недобрым взором. Томас торопливо поправился. — Конечно, я не верю. На святого отшельника таких здоровенных собак вешать!.. Не думаю, что ты ходил тайком в ее обитель. Скорее, сама бегала к тебе в лес, в пещеру. Хотя с такими роскошными телесами... я рассмотрел, рассмотрел!.. не набегаешься. Разве что ты проездом, проскоком, на ходу, не снимая лыж... А что такое обитель? Разве уже тогда были женские монастыри?

— Томас, — прорычал калика.

— Да молчу-молчу, — заверил Томас. — Я ж знаю, ты — святой аскет. Сам видел, в каком виде ты тащился из Святой Земли. Какие там бабы, борщу б горячего, сам говорил... Правда, потом вроде бы у половцев проповедовал что-то языческое...

Гнусный скрипучий крик, от которого застыла кровь и заныли зубы, пронесся как выпущенный из пращи камень. Томас инстинктивно пригнулся, в руки прыгнул меч. По железному затылку скрежетнули когти. Он взмахнул мечом, но не достал, лезвие со звоном ударило по камню. Сверху обрушилась волна смрада. Томас закашлялся:

— Черт бы их...

В трех шагах три твари истошно орали и набрасывались на Олега. Томаса шатало от ветра, крылья хлопали резко и оглушительно, будто кнутом били по Круглому столу. Томаса едва не сбивали с ног волны гнусного запаха. Он ударил одну в спину, плевать на правила, пусть не портит воздух, и без того мерзкий, острие вошло на глубину ладони, но тварь лишь вскрикнула, обернулась, на Томаса взглянули горящие дикой злобой круглые глаза. Похолодев, он выдернул меч, но тварь набросилась, Томас споткнулся и рухнул на спину. Тварь насела, крупная, как здоровенная бойцовская собака. Да еще с крыльями, он слышал скрежет когтей по железу, тварь ударила острым клювом в опущенное забрало. Томас вскрикнул от боли: железо прогнулось и больно прижало нос. Он ощутил на губах соленое. Только бы не сопли, подумал в диком страхе. Калика узрит, засмеет...

С усилием перекатился на бок, ухватил, подмял, кости слабо хрустнули, но тварь все еще клевалась, царапала, била крыльями, он с наслаждением сдавил гнусную шею, повернулся, услышал сладостный хруст, лапы твари задрыгались и начали вытягиваться.

Томас с трудом возделся, забрало скрипело, скрежетало, но оставалось на месте. Слезы выступили от боли, он шипел и постанывал, а рядом калика с остервенением бил оземь крылатую тварь, ухватив за короткие, как у гуся, лапы. Вторая тварь разбросала крылья по земле, не двигаясь, в воздухе стояло облако коричневой шерсти. Земля вздрагивала от ударов, а когда тварь перестала даже шипеть, калика отшвырнул ее Томасу под ноги.

— Что с тобой? — осведомился он. — Нашел, когда чесаться!

Слезы заволокли взор Томаса. Спину щемило, жгло губу, одна вмятина пришлась на нижнюю часть шлема. Томас почти не мог раскрыть рот, только шипел сквозь стиснутые челюсти.

— Чего? — допытывался Олег. — Говори громче.

Томас знаками показал, что не может, калика подошел, сочувствующе присвистнул. Томас ощутил его сильные грубые руки, его рвануло, прищемило сильнее, потом на лицо хлынул воздух, показавшийся свежим, боль в лице почти исчезла. Он смахнул слезы, губы показались чересчур вздутыми.

Когда взор прояснился, увидел на земле обезображенный шлем. По нему как будто били не только топорами, но и здоровенным молотом деревенского кузнеца, что не знает благородной работы оружейника.

— Ничего, — утешил Олег хладнокровно. — У тебя голова что валун. Любой меч затупится. Медный лоб, это все-таки...

— У тебя самого, — огрызнулся Томас. — То-то с непокрытой головой, как блудница иерусалимская. Нехристь!

— Точно, — согласился Олег довольно, и Томас запоздало вспомнил, что калика чтет за доблесть быть не во Христе, а во тьме со старыми богами.

Глава 4

Он с великим сожалением оглянулся на брошенный шлем. Глаза защипало, словно прощался со старым надежным другом. Без него гол и беззащитен, воздух непривычно овевает со всех сторон разгоряченную голову, мигом выпивает мелкие капельки пота. А если еще потерять доспехи, то просто уму непостижимо как ходит калика. Ветер всего лишь шевелит волосы, а ему чудится, что чужая рука тянется к голове! Сейчас даже слабая стрела, пущенная рукой неумелого оруженосца, поразит насмерть, если попадет в ухо или в глаз...

Донельзя настороженный, он крался за каликой, тот начал надолго затаиваться в тени, там исчезал, Томас чувствовал его только по запаху и совсем редко — по дыханию. Однажды нырнул за ним в эту черноту, перевел дыхание, начал продвигаться в ту же сторону, куда и шли, высунул голову как из черной воды, похолодел.

Калики след простыл. Томас даже попятился, пошарил руками по стене, но ни дыхания, ни запаха отшельника, только мертвые камни, подрагивающая земля, громадные звери бродят в толщах земли...

В отчаянии, потоптавшись на месте, он вытащил меч и, взяв обеими руками, начал пробираться в ту сторону, где, как ему чудилось, должен быть этот пещерник, переоценивший его силы и прыть в железе.

Он был уверен, что уже не выберется, когда в сторонке послышался тоненький свист. Из-за скал показалась рука, поманила. Томас пригнулся, перебежал, пригибаясь за камнями.

Калика сидел сгорбившийся как церковная мышь, что выбралась из бочки с вином. Влажные космы волчьей шкуры свисали на каменный пол, словно вспотела и она. Однако обхватил себя обеими руками за плечи, вздрагивал, губы посинели. Томас и сам ощутил, что холодные мурашки бегают по телу, несмотря на горячий воздух.

— Куда ты пер? — спросил Олег шепотом. — Еще бы малость, заметили бы. Там за этим гребнем, их как муравьев в старом пне.

— Кого? — спросил Томас. Он чувствовал, что спросил глупо, но так устал, и был так счастлив, что отыскался звероватый друг.

— А кого ты надеешься встретить в аду? — ответил Олег вопросом на вопрос. — Ангелов, конечно. Ну, тех, которые с рогами и хвостами. Зато с крыльями! Правда, волосатыми...

Томас вслушался в неясные звуки. Впереди слышались голоса, глухие удары металлом по камню. Калика сделал знак Томасу, но рыцарь, искушенный в воинских уловках, уже крался как ящерица, неслышный, как клок тумана, и смертоносный, как большой Змей. Гряда понижалась, калика последние шаги проделал вприсядку, там упал и осторожно высунул голову.

Дальше голая, как ладонь, долина, прижатая непривычно низким небом. Она упиралась в эту гору, и теперь Олег понял, почему под ним предостерегающе вздрагивает гранит, в глубине камня нарастает напряжение, рвутся незримые каменные нити. Внизу как муравьев полуголых людей, изможденных, в цепях, которые рубят, откалывают, тащат массивные глыбы, и несокрушимая гора тает как затвердевшая глыба меда в горячей воде.

Томас тихонько присвистнул. Вся долина — дело рук каторжных душ, как и все изменения в царстве Тьмы, которым так дивится калика. Из долины медленно поднимается как тесто в квашне тяжелый запах пота, мочи, разлагающейся крови. За кишащей массой измученных людей видна цепочка неподвижных фигур, при виде которых у Томаса сами собой передернулись плечи. Железо зазвенело, калика яростно шикнул.

— Это же... черти! — прошептал Томас оправдываясь.

— Ну и что? Чертей не видел?

— Да вообще-то видел, — пробормотал Томас. — После пиров, что мы закатывали в Сарацинии, одному рыцарю... являлись всякие... синие, голубые, пятнистые, с рогами и без... только мелкие, не больше кошек.

— А ты откуда знаешь?

— Я сам их видел, — обиделся Томас, — и даже помогал ему ловить! Чтоб я другу не помог? Плохо же ты обо мне думаешь...

Лунный свет выхватывал их красноватые тела только на вершине гребня, потом черти снова исчезали в тени, но Томас успевал видеть блестящие, словно политые маслом тела, толстые и мускулистые, ноги короткие и кривые, руки едва ли не до земли, а на маленьких головах, что сидят прямо на плечах, тускло поблескивают кончики коротких рогов.

Почти у всех трезубцы, калика их обозвал вилами, хвостов Томас сперва не разглядел, уже хотел было спросить не родня ли лягушкам, потом все же увидел...

Олег посматривал на чертей и на Томаса. Рыцарь едва не вываливался из укрытия, страха на лице нет, скорее — дурацкий восторг, что вот наконец-то сразится с врагами своего бога, к тоже же похитившими невесту. Когда к высоким мотивам добавляются корыстные интересы, лучшего воина не отыскать.

Благородный рыцарь задрал лицо к луне и втягивал воздух подобно охотничьему псу, правда, тоже благородных кровей, дергал носом, наконец пробормотал недоумевающе:

— Что-то кровяной колбасой с чесноком пахнет. Как будто караван рахдонитов на привале.

— А почему и нет?

Томас пренебрежительно фыркнул:

— Так рахдониты ж все — иудеи! Скупают всякую дрянь, а потом перепродают где-то в глубинах Востока.

Олег посоветовал:

— А ты присмотрись, присмотрись.

Тучи сползли с мертвой бледной как смерть луны. Призрачный свет залил

мир светящейся дрянью, резче выступили скалы. Томас хмурился, стискивал зубы. Здоровенные черти, толстые и неуклюжие, с кожаными крыльями за спиной, другие черти помельче, но у всех, теперь глаза притерпелись и видят все мелочи — вислые носы, толстые губы, пейсы...

— И здесь иудеи, — сказал Томас с отвращением. — А кого ж они там в котлах, а? Уже и не орут, охрипли... Глотки посрывали.

— Крестоносцы, — невинно сказал Олег, но видя, как рыцарь вскипел и начал нащупывать рукоять меча, ухватил за локоть. — Постой! Не только, конечно. Всякий там народ, разный. А сперва только своих сажали... ты позаглядывай в котлы, которые тут с самого начала! Одни иудеи.

Томас зашипел как змей:

— Издеваешься?

— Клянусь, — ответил Олег. Томас по тону понял, что на этот раз калика не врет.

— Ну тогда ладно, — проворчал он, все еще не остыв. — Если своих, то... пусть чуточку и наших... которые преступили законы рыцарства и чести. Правда, не понимаю: у них же свой должен быть ад! Иудейский! Какого черта они и в нашем аду, христианском?

Олег невинно заметил:

— А где их нет?

— Но все-таки, это же ад, не ихняя чесночная колбаса!

Калика сказал серьезно, зеленые глаза стали узкими как щели, высматривал проход:

— А они перешли из своего ада в ваш. Хотя, по сути, это тоже их, только порядки здесь малость другие. В филиалах надо применяться к местным обычаям... но интересы блюсти свои... Вон там тень лежит всегда, даже когда луна светит вовсю. Там переждем, когда та тучка приползет...

— Думаешь, наползет?

— Если какой-нибудь дуралей не вздумает отогнать. Эх, с каким бы я удовольствием связал всех колдунов и магов спина к спине... да забросил в самое глубокое место в океане!

Томас сказал саркастически:

— А ты чтоб остался один?

— Ах, Томас... Магом нравится быть первые сто-триста лет, ну, триста-четыреста. Так же, как хочется быть непобедимым воином в первые сто лет от рождения. А потом, когда приходит мудрость, когда начинаешь жить умом...

Он вздохнул, а Томас, перед которым распахнулась бездна веков, о которых калика говорит так равнодушно, с торопливостью в голосе сказал:

— Замолчи, я уже и так вон холодный камень!.. Кровь застыла... Скорее отсюда, а то я и не знаю...

Он выскользнул из щели, удары тяжелых молотов сотрясали землю, и чем ближе пробирались к гряде скал, где можно укрыться, тем сильнее там вздрагивала земля.

Олег поднял руку, Томас застыл с поднятой ногой. Между камней брел, освещенный слабым лунным светом, изможденный человек. Плоть на нем висела клочьями, ребра торчали наружу, как голые прутья орешника. Его шатало, он тащился медленно, загребая голыми ногами землю. Когда приблизился, Томас с содроганием разглядел обезображенное лицо. Под расколотой бровью темная пустая впадина, а глазное яблоко болтается на щеке, удерживаемое темными жилками и сосудами.

Томас в нетерпении выступил из тени:

— Погоди, добрый человек... Ты здесь, как по тебе видно, свой. Подскажи, как пройти к дворцу Вельзевула?

Человек посмотрел тупо, его шатало. Затылок, как только теперь рассмотрел Томас, был когда-то снесен могучим ударом, в открытом черепе что-то копошилось белое, склизкое.

— Вы, — проскрипел он, во рту темнели беззубые десны, — вы.. должны знать...

— Не получается, — сказал Томас. Его корчило от жалости и сострадания, он отводил глаза, но взгляд как зачарованный поднимался то к болтающемуся глазу, то к шевелению на черепе. — Подскажи, ты наверняка знаешь!

Человек посмотрел одним глазом, но Томасу почудилось, что и второй глаз тоже повернулся и смотрит на него недобро, с непонятной злостью.

— Как можете... не знать... Это знают все...

— Но не мы, — сказал Томас быстро и умоляюще. — Помоги, мы только что пришли из мира живых!

Человек отшатнулся:

— Нет!

Томас вскрикнул тихо:

— Кто бы ты ни был, ты же человек был!

— Нет, — ответил человек, обезображенное лице задергалось, на нем к изумлению Томаса отразилась злобная радость. — Не скажу... Пусть и вам достанется...

Он прошел мимо, даже ногами загребал не так сильно. Томас ошеломленно уставился вслед:

— Что с ним?

— Пойдем, сэр Томас. — сказал Олег нехотя. — Это и есть тот, которого слепили десятым.

— Этот? — не понял Томас.

— Или его потомство.

— А-а-а-а, — наконец сообразил Томас, — таких людей больше, чем хороших. Размножался, мерзавец, чересчур быстро, теперь понятно почему...

Почва вздрагивала, Томас услышал далекий полурев-полустон, от которого ужас сковал все тело. Земля дрогнула снова. Будто неведомый подземный великан пытался выбраться из могилы. Олег бежал с суровым лицом, Томас, задыхаясь, осмелился спросить:

— Никто не выскочит... из-под земли? Нам только оттуда не хватает.

— Из Тартара? — переспросил Олег, — да пока еще никто не выбирался...

Уверенности в его голосе не было, Томас сжался в комок, прибавил шагу, хотя уже купался в ручьях рыцарского пота. Олег поглядывал по сторонам, бежал как белка по дереву, на замученного рыцаря внимания почти не обращал. В голове Томаса стучали молоты, он даже калику видел смутно, а когда тот на ходу обратился с вопросом, Томас не услышал, переспросил:

— Что?

— Впереди говорю, нарака, а слева от нараки диюй. Как думаешь, проще через нараку? Или через диюй?

Томас прохрипел, качаясь от усталости:

— Через диюй...

— Понятно, — согласился Олег, — значит, через нараку.

Томас зло просипел:

— Так чего ж спрашивал?

— А чтобы не ошибиться, — ответил Олег убежденно. — Тут один шаг в сторону — и костей не соберешь. Обязательно надо с тобой советоваться.

Томас прошептал про себя, что когда-нибудь рассчитается за все эти штучки.

Он смутно помнил, что, пройдя половину мили, оглянулся, а на том месте, где был диюй, взметнулись фонтаны огня, и все плато рухнуло в темную бездну.

Олег сказал в сомнении:

— Не поспешили мы? Нам все равно туда спускаться...

— Куда?

Олег кивнул, Томас сквозь завесу пота усмотрел, что дальше дорога вроде бы обрывается. Шатаясь, он подошел к краю, а дальше, прямо за сапогом открывалась бездна. Он отшатнулся при мысли, что придется спускаться Из провала, до краев заполненного ядовито-желтым туманом, поднимался едкий и густой смрад. Олег поморщился:

— Переведи дух... Пусть к вони привыкнет нутро.

— Неужели к такому можно привыкнуть? — простонал Томас.

— Человек ко всему привыкает, — утешил калика с хмурой бодростью. — А потом и замечать перестанешь. Другие заметят, что в дерьме сидишь, а ты — нет.

Отдыхать не дал, торопил, крылатые твари потеряли на время, но если постоянно не двигаться...

Томас двигался как железная кукла, почти не понимая, что делает. Руки механически цеплялись за выступы, ноги нащупывали опору, иногда чувствовал руку калики, тот что-то орал в ухо, толкал, Томас послушно сдвигался, тело как одеревенело, но вниз все же легче, чем наверх, он спускался и спускался, затем ноги перестали нащупывать выступы, что-то вроде площадки, он рискнул повести затуманенными глазами по сторонам.

Он стоял у подножья отвесной стены, дальше расстилалась безрадостная выгоревшая степь, покрытая серым пеплом. Красное, как объятое заревом пожара, небо нависало по-прежнему низко, тяжелые громады туч бежали как стада туров, оттуда шел неумолчный грохот, не оглушающий, но от которого мурашки бежали по коже. Томас чувствовал, что над ним двигаются каменные лавины, и что в любой миг могут обрушиться вниз.

В трех сотнях шагов был огонь, извилистый и подвижный, Томас не сразу понял, что там страшная огненная река. Ветер пахнул с той стороны, кожа вскрикнула в ожидании ожога: пахло не только огнем, но и почему-то горелым мясом.

Вдали по берегу неслись три крохотные фигурки. Томас сперва решил, что к ним скачут всадники, но нечто странное было в их скачке, пока не понял потрясенно, что к ним спешат люди-кони, до пояса люди, а дальше — лошади! На скаку быстро стреляли в реку, Томас всмотрелся, теперь и ему показалось, что изредка мелькают головы, кто-то пытается выбраться на берег, но безжалостные стрелы сбрасывают обратно.

Олег, оставив Томаса, пошел навстречу. Томас с сильно бьющимся сердцем и мечом в руке спрашивал себя, почему не бросается на помощь, сейчас же убьют дурака, вон уже луки натянули, целятся, а все трое громадные, как быки, хоть и наполовину кони.

Олег обернулся, помахал Томасу. Кентавры опустили луки, Олег сказал торопливо:

— Томас, нас перевезут через огненную реку. Нет, они тоже сгорят, ежели вплавь, но ниже по течению есть брод... Хилон, перейти сможем?

Самый старый из кентавров бросил хмуро:

— Там едва по копыта. Несс перенесет обоих.

Кентавр, самый молодой и с дерзким лицом, словно взорвался:

— Опять я? Прошлый раз перевозил этого... как его, пиита, копыта обгорели, до сих пор хромаю. Ну, почти хромаю. Пусть Фол, ему все непочем.

Хилон в сомнении посмотрел на третьего:

— Если не уронит...

— Да он сегодня не так уж и пьян! — возразил Несс.

— Гм... Ну да ладно, уронит так уронит.

Подхватив луки, они снова помчались по берегу, тетивы щелкали звонко, Томас слышал частые щелчки по задубевшей коже рук, крики несчастных, что падали обратно в огонь. Фол кивнул:

— Пойдемте. Тут близко.

Он слегка раскачивался на ходу, от него несло ароматом хорошего вина. Вид у кентавра был благодушный. Томас понял, что здесь многих чудищ прошлых времен приспособили к делу, ибо если рождены до Христа, то нельзя сказать, что обязательно были бы его врагами. Но и в рай таких пускать нельзя...

Томас от усталости даже не очень-то удивился, что едут на таком странном звере. Фол часто поворачивал голову, завел разговор с каликой об устройстве мира, едва не сверзился в огонь. От него несло вином, Томас вяло подумал, что наверняка сам свалится в огненный поток, либо их уронит, но сил не было спорить, равнодушными глазами смотрел, как кентавр выбрал самое широкое место, огонь полыхает так, что не видно другой берег.

— Держитесь крепче, — предупредил Фол.

По железу звякнуло, Томас ощутил, что панцирь сминается под ладонью калики, их прижало друг к другу, пахнуло огнем. Оранжевая стена надвинулась, вокруг запылало.

Копыта гремели, кентавр все же успевал увидеть торчащие из огненной лавы камни, раскаленные и обугленные. Однажды вскрикнул, явно копыта попали в кипящее, или же волна плеснула выше, но могучие мышцы ходили под Томасом как сытые удавы, тугие как старое дерево, кентавр сопел, почти рычал, огонь бросался в лицо уже не оранжевый — красный. Томас обеими руками закрывал голову. Волосы мигом высохли, трещали, он уловил запах паленого, и тут впереди в красной ревущей стене огня мелькнуло на миг коричневое, они влетели в эту щель, впереди раскинулась безжизненная каменная россыпь с почти черной стеной впереди. Копыта простучали уже медленнее, могучий голос прохрипел:

— Слезайте... Фу, старею.

Томас покачивался, одуревший от жара, скачки, грохота. В спину все еще пекло, страшная река еще близко, а Олег спрыгнул, Томас услышал голос:

— Да нет, Фол. Это у моего друга задница тяжеловата.

Томас всхрапнул от оскорбления как кентавр, поспешно соскочил следом. Колени подогнулись, спина кентавра выше чем у рослого боевого жеребца, Томас уперся ладонями в каменистую землю, разогнулся с достоинством высокорожденного.

Река страшно горела в десятке шагов, ветерок относил жар, но Томас чувствовал, как продолжают накаляться доспехи. Калика и Фол беседовали, Томас уловил насмешку в голосе кентавра, калика раздраженно оправдывался, промелькнуло что-то о бабах, затем Олег звучно шлепнул по лоснящемуся боку кентавра:

— Знаешь, когда начинается старость? Когда все молодые женщины начинают казаться красивыми.

Кентавр почесался, хвост его мерно шелестел по бокам. Какие мухи, подумал Томас, вместо веера...

Олег толкнул, Томас поспешно попятился от реки, успел поклониться их перевозчику с достоинством, хоть и наполовину человек, но зато другая половина — не какая-нибудь корова, а благородный конь, Томас разбирался в конях достаточно, чтобы оценить стать, красоту и мощь ног этого Фола, высоту бабок, подтянутый пах и ширину костей груди.

Навстречу дул злой пронизывающий ветер. Доспехи быстро остыли, Томас чувствовал как узкие струйки врываются в щели. Рубашка быстро высохла. Холодные струи неприятно холодили кожу.

Олег гнал почти бегом, камень гремел под тяжелыми сапогами. Каменная гряда приближалась, и только когда вбежали в тень, такую же черную, как деготь, Томас слышал как волхв перевел дух:

— Ты голый без доспехов... а я — на этой равнине, где и спрятаться негде.

— Я не только голый, — признался Томас, — но и со снятой заживо кожей.

Олег метнул быстрый взор, Томас поспешно отвел глаза. Если он дважды ощутил чей-то недобрый взгляд на себе, то калика с его чутьем, мог ощутить и нечто больше.

Запыхавшись, они взбирались по скалам, надо уйти как можно дальше от места, где их заметили, когда Олег насторожился, вскинул ладонь. Томас

мгновенно замер. Некоторое время слышал только свое хриплое дыхание, надсадное, как у старого Змея, затем донеслись далекие удары железа о камень.

Олег хмуро бросил:

— Знакомо, не так ли?

Дальше была неслыханно огромная яма с круглыми краями. До противоположного края с полсотни верст, яма опускалась в бездну мелкими уступами. На каждом уступе черно от копошащихся фигурок, а стук кирок и молотов сливался в неумолчный шум, словно шел нескончаемый дождь. Марево пыли закрывало ту сторону, как и глубь, видно только, как на ниточках канатов выныривают комочки камня.

Томас проговорил ненавидяще:

— И тут каменоломня!

— Глядишь, — добавил Олег, — все тот же барон Оцет строит себе замок. А почему в аду должно быть что-то иначе? Как будто не люди его строят!

— Ладно, — прохрипел Томас, — как обходить будем?

— Зачем?

— Это тебе везде тепло, — бросил Томас раздраженно. — Думать, Истину искать, всякую хреновину придумывать на головы простых честных рыцарей...

— Простых королей, — добавил в тон Олег. — Простых, как твой конь.

— У меня не было простых коней, — огрызнулся Томас оскорблено.

Ветерок качнул марево пыли, среди человеческих фигурок яснее проступили нечеловеческие, в полтора раза выше, с плетьми в длинных руках. Томас услышал окрики, свист рассекаемого воздуха, крики боли. Плети врезались в плоть каторжников с резкими хлопками, и в шум дождя часто вплетались эти щелчки, будто часть капель щелкала по туго натянутому бараньему пузырю в окне.

Олег присмотрелся, начал спускаться, выбрав узкую тропку слегка наискось. Томас оглядывался, держа меч наготове. Мокрые от пота изможденные фигуры каторжников приближались. Олег пробрался над их головами, присел на корточки.

Каторжники с усилием втаскивали на толстых пеньковых канатах огромные глыбы с уже обтесанными краями. Каждый камень поднимали по восемь человек, жилы натягивались так, что едва не рвались от натуги. Под тонкой кожей, изорванной бичом, ребра ходили ходуном, а сиплое дыхание вплеталось в общий мерный шум каменоломни.

Олег всмотрелся, позвал тихонько:

— Фагим!.. Эй, Фагим!

Один каторжник вздрогнул, дико огляделся. Томас видел, как вздрогнул, когда поднял голову, и глаза нашли Олега. Красноволосый отшельник выглядел в самом деле страшновато, но Томас считал, что он-то привык, а другим может стать не по себе даже в аду.

— Ты... — прошептал невольник. — Ты тоже здесь...

— Судьба, — ответил Олег.

Невольник, которого Олег называл Фагимом, выпустил из рук канат, опасливо оглянулся, сделал шаг в сторону, оказавшись прямо под Олегом. Вдруг глаза расширились:

— Ты... ты во плоти?

— Да, — ответил Олег, — потому мне труднее, чем тебе.

Фагим отшатнулся. На лице отразилась хищная радость, потом недоверие, снова радость, что перешла в ликование. Он оглянулся, поискал глазами здоровенного беса, тот в двух десятках шагов нещадно стегал кого-то так, что летели клочья.

— Надо быть безумным... — прошептал он крепнущим голосом.

— Ты мне это уже говорил, — напомнил Олег. — И не один раз. Подскажи, как добраться до Вельзевула?

Фагим отшатнулся. Круглые глаза стали как у ястреба:

— Я?

Олег развел руками:

— Больше спросить не у кого.

— Что... что дает тебе думать, что помогу злейшему врагу?

Олег посмотрел на Томаса, на красного гиганта с бичом:

— Да просто... просто в самом деле спросить не у кого.

Фагим задергался изо рта пошла желтая слюна. Голос стал хриплым от ненависти:

— Ты... ты, который меня убил... Ты такое... мне? Ты, который всегда был всезнайкой...

Олег тяжело поднялся, колени хрустнули. Томас тревожно поглядывал на красного гиганта с бичом. Тот ощутил непорядок, подозрительно всматривался в их сторону. Фагим ударил обеими руками по каменной стене, едва не дотянувшись до сапог Олега, захрипел, а когда сполз, на стене остались кровавые следы.

— Фагим, — сказал Олег просительно, — ты же знаешь, я не был всезнайкой... Потому столько ошибался, получал по голове. И сейчас я знаю намного меньше тебя! В наш старый добрый мир, где мы... словом, ворвалась нелепая рабская вера христиан. И культура, и цивилизация равно сметены и втоптаны в грязь! Все мои знания, умения, даже магия — бессильны перед миром, где правит не разум, а слепая вера, где восхваляются не герои, а лакеи-угодники!

Томас разрывался от сочувствия, Олег никогда не говорил с такой тоской и болью, чувством поражения, обреченности. Фагим вскинул голову, в запавших глазах была слепая ярость. Он снова бросился на стену, пытаясь ухватить за сапог Олега, на этот раз пальцы царапнули почти за подошву.

— Ты... враг...

— Жгут библиотеки, — сказал Олег тоскливо, — зверски убивают ученых, мудрецов, исследователей... Разрушают школы, а строят монастыри...

— Враг...

— Эх, Фагим!.. Томас, пойдем, — сказал Олег.

Красный гигант направился в их сторону, как вдруг донесся переполненный ненавистью голос:

— На шестом уровне внизу... есть ход...

Олег спросил быстро:

— Куда?

— Не знаю, — донесся шепот, в котором ненависть клокотала как кипящее масло в котле. — Это подкоп... Его делают уже сто тридцать лет... Вчера пробили, но пока никто...

Красный гигант рванулся в их сторону. Невольники падали под его ударами как стебли травы под острой косой. Двое с жуткими криками исчезли за краем, из бездны донесся удаляющийся крик. Олег с Томасом отступили за камни, пригнулись. Слышен был рев, звонкие удары бича, стоны несчастного. Лицо Олега было мрачное, глаза отводил, на Томаса не смотрел.

— Ты его знаешь? — спросил Томас шепотом, тут же устыдился глупого вопроса. Поспешно спросил: — Доверяешь?

— Нет, конечно, — ответил Олег тихо. — Ты же слышал...

— Ты убил его, надеюсь, не в спину?

Олег раздраженно сдвинул плечами:

— Да какая разница? Для магов не важно, как убил. Важнее, как жил.

Щелкающие удары пошли удаляться, словно надсмотрщик по дороге раздавал удары направо и налево. Или же, подумал Олег хмуро, но Томасу говорить не стал, чудовище погнало несчастного для допроса с пристрастием. Что-то здесь многое не вяжется. Слишком уж на каждом шагу ждет засада, ловушки, словно многое предусмотрено.

Томас сердито сопел. Убить глаза в глаза или подло в спину — большая разница. И какими бы высшими ценностями не бахвалился калика, но никакой мир не будет миром, никакая вера не победит сердца, если можно будет бить в спину, лежачего, или втроем одного.

Глава 5

Олег шел торопливо, часто оглядывался. Красное небо блекло, темнело, словно горячая кровь свертывалась в коричневые комки, медленно проявилась громадная, как таз цирюльника, луна. Хотя бы желтая. как покойник, или пурпурная, как туша с содранной шкурой, но луна засияла настолько мертвенно бледным светом, холодным и серебристым, что плечи Томаса сами собой передернулись как у большого пса, что выскочил из ледяной воды.

В лунном свете Томас видел только темные впадины вместо глаз Олега, но по всей фигуре было столько напряжения, что наконец ощутил, как под доспехами побежали мурашки:

— Опасность?

— Кто-то идет по следу, — бросил калика.

— Уверен? — спросил Томас, а руки уже сами потащили меч из ножен. Он начал прислушиваться, оглядываться, сразу же ударился головой о камень так, что в черепе зазвонили все колокола Британии, а перед глазами вспыхнул настолько яркий свет, словно Господь творил мир заново. Ругнулся, помянув всех святых настолько крепко, что у тех кожа от стыда слезет как у линяющих змей, пошел по-рыцарски вперед и без оглядки: волхв на то и волхв, чтобы чуять, а он, рыцарь, чтобы защищать простой люд с мечом в руке, а не выполнять работу воина-лазутчика.

Вскоре чуткое ухо уловило быстрый цокот крепких когтей. Камень отзывался звучным щелканьем, Томас непроизвольно определил размер когтистой лапы, по спине пробежала дрожь. Он приотстал, пропуская Олега вперед:

— Я встречу первым.

Олег на ходу оглянулся:

— Успей выставить перед собой меч.

— Зачем? — спросил Томас оскорблено. — Пусть ощутит на себе мой удар.

— Не успеешь... — сказал Олег сожалеюще.

Но охотно прошел вперед, поставив рыцаря между собой и настигающим чудовищем. Они торопливо пробирались вдоль отвесной стены, Томас чувствовал, как Олег отчаянно ищет хоть малую щель, из которой могли бы тыкать в страшную морду остриями меча и посоха, но выемки были от сколотых глыб, кулак поместится с трудом, а стук копыт... если бы копыт, а то когтей!.. чаще, зверь уже почуял, а то и увидел, помчался галопом...

Томас, теперь снова оглядываясь, успел увидеть в лунном свете блеснувшую спину массивного зверя. Тот мчался за ними гигантскими прыжками, быстро сокращая расстояние. Томас молча развернулся и вскинул меч над головой. Был соблазн выставить прямо перед собой, как и советовал мудрый калика, сейчас Томас и сам понимал, что так надежнее, но что-то возмущалось против постоянно правильных решений, он — рыцарь, а не монах! — и теперь весь превратился в комок нервов, вглядывался в темноту, прыжки все слышнее...

Когда внезапно оборвались, Томас ощутил, что зверь в гигантском прыжке падает по дуге на него, и, еще не видя, он со страшной силой нанес удар в сторону ожидаемого врага. В следующее мгновение страшный толчок обрушился с такой силой, что смял вместе с доспехами, расплющил, уничтожил, выбил дух и расплескал по всей преисподней...

Кровь шумела в ушах, в кровавом тумане что-то мелькало, он слышал сдавленный звериный рев, клекот, сопение, треск, начал приподниматься, еще не веря, что в состоянии чем-то двигать, рядом под серебристым светом тяжело боролись две мохнатые фигуры, два зверя. Томас шатнулся в их сторону, поскользнулся, успел даже смутно удивиться откуда столько... ага, кровь, руки его, оказывается, все еще сжимали рукоять меча.

— Олег, — воззвал он хрипло, — какое из них ты?

Краешек луны ушел за тучу, во тьме рядом хрипели и дрались двое. Томас хотел было отбросить меч и броситься в схватку, наощупь определит, какое из двух чудищ калика, а какое не калика, но, к счастью, в щелочку на миг проглянул узкий лучик, прямо перед ним оказалась голая мускулистая спина, где из-под лопаток торчали узкие хищные крылья. Томас торопливо ткнул мечом, размахиваться не было времени, лезвие с трудом вошло на ладонь, зверь впервые взревел, начал разворачиваться. Томас вскрикнул предостерегающе:

— Олег!.. Отпусти...

Ему почудилось, что темные крылья начали быстро светлеть. Обозначились крупные чешуйки, как на большой рыбе или ящерице, в тот же миг от зверя отделилась темная фигура, коротко взмахнула рукой. Удара Томас не видел, посох слишком тонок, к тому же сам, шатаясь от собственного богатырского замаха, нанес страшный удар на зверю. Тот успел качнуться в сторону, но лезвие достало его в плечо. У Томаса занемели руки, словно ударил по суховатому дубу, но тело и руки помнили, как прорубывали толстые доспехи на поединках, и он замахнулся снова.

Зверь на глазах преображался, наливался светом, но в той стороне была пропасть, Томас услышал сдавленный крик калики, он словно бы метнулся за зверем, там была возня, сопение, потом донесся горестный вскрик Олега. Свечение исчезло. Томас бросился к Олегу, ударился, едва не сшиб в пропасть. Олег придержал шатающегося рыцаря. Томас дышал тяжело, но даже сквозь хрипы в груди услышал тяжелый удар далеко внизу.

С трудом видел в полутьме как темная фигура опустилась на камень. Калика тоже дышал тяжело, а голос прерывался:

— Томас... спасибо...

— На том свете сочтемся, — буркнул Томас, ругнулся. — А, черт... Сейчас мы на каком?..

— Молодец, что не послушал... Ты его почти разрубил с первого же удара...

— Но какой живучий! Еще как трепыхался!

— Да... И последний удар был хорош. Ты перебил хребет.

Томас спросил с осторожностью:

— А сейчас оно... издохло?

— Да... Не понимаю только, зачем из последних сил ползло к пропасти?

Томас посмотрел в темноту, где угадывался край:

— Не хотел, чтобы сняли шкуру?

— А ты собирался? — ответил Олег вопросом на вопрос.

— Вообще-то нет, — признался Томас. — Я ж не дикий рус, что шкурами убитых врагов накрывает коня, из черепов делает чаши, а кожей с рук обтягивает колчаны! С другой стороны, снимал же с убитых оленей, кабанов, медведей, а в Сарацинии — с ихнего зверья... Хотя нет, не до шкур! При чем тут шкуры? Даже если золотая, как у того барана, за которой святой Язон плавал с двенадцатью монахами. Мы не за шкурами пришли, сэр Олег.

Край тучи медленно светлел, а внизу смутно проступили сперва вершины острых, как зубы, скал, затем засеребрились круглые валуны. Олег сидел, весь залитый неприятным мертвенным светом. Томас заметил, что калика морщится, зажимает ладонью правое плечо. Между пальцами проступило темное. Томас сглотнул комок, молча взмолился, чтобы у калики хватило языческой нечестивой мощи, дабы заживил раны с той же быстротой, как и на земле, когда мог пользоваться своей богопротивной магией. Дыхание из груди калики вырывалось все еще сиплое, словно там раздували мехи.

Томас ощутил вину, что он, молодой и полный сил, встречает опасность, весь закованный в сталь... сейчас уже сильно измятую, а отшельник дрался со зверем грудь в грудь, такой же как и у него голой... ну, пусть такой же волосатой, сражался голыми руками на равных.

Из-под ног сильно пахло убийством. Сапоги чавкали в застывающей крови, а когда Томас рассмотрел под ногами нечто блистающее, он нагнулся и постарался подцепить блестку, надеясь втайне, что вышиб зуб чудовища, можно взять с собой, а ежели уцелеет, то будет хвастаться перед другими рыцарями.

Пальцы подняли из темной крови длинное жесткое перо. Самый кончик блистал, там не было крови.

— Олег, а такого зверя знаешь?

Олег взял перо, стер пальцами кровь, помял, понюхал. Из под крови и грязи проступила белизна с серебристым оттенком. Ноздри тревожно дернулись, запах от пера не просто чужой или враждебный, а такой, что мышцы напряглись, а в горле само зародилось грозное рычание. Рыцарь не учует, он слишком благороден, а это уже наполовину слеп, а он сохранил лесную привычку улавливать даже самые слабые запахи. По запаху любой охотник определит матерость зверя, стать, силу, возраст... Олег чувствовал как шевелятся, понимаясь, волосы на затылке. Он знал, что уже повидал всех зверей на свете. Они не берутся ниоткуда. Но с этим зверем еще не сталкивался.

Томас видел, как лицо Олега потемнело. Рыжие брови сдвинулись на переносице, глаза посуровели.

— Что-то знакомое? — спросил он с тревогой.

— Нет, — ответил Олег медленно.

— Слава богу!

Олег покачал головой:

— Меня незнакомые пугают больше.

— Да ладно, — возразил Томас. — Справились же. А перья... что ж, значит, черти бывают не только в шерсти как наш полковой прелат, но в и перьях. Только и все! Скажу ему, ахнет.

Он говорил беспечно, но в голосе угадывалось страшное напряжение. Олег отвел взор. Рыцарь чувствует, что он недоговаривает что-то важное. Но пусть пока не догадывается, насколько важное. И насколько важно то странное превращение, которое успели прервать!

Они прошли всего несколько шагов, когда Томас внезапно метнулся в темноту. Олег услышал жалобный крик. Вскоре рыцарь вытащил низенького человека, вовсю пинал ногами, свободной рукой бил по затылку. Когда подтащил ближе, Олег разглядел что человек странноват: слишком темен, из курчавых волос торчат короткие рога, а те побелели от старости. Под истрепанным лапсердаком на спине вздувается уродливый горб.

— Мерзавец! — орал Томас. — Наконец-то я тебя поймал.

— Ясновельможный рыцарь...

— Я ж говорил, и в аду отыщу?

Олег услышал жалобный крик:

— Да-да, конечно... Только вы говорили про себя, потом, ой-ой!.... конечно, я обязан был слышать!

— Да я шкуру спущу! Чучело набью... Раздеру... Нет, лучше в геенну зашвырну, а то без грешников и не геенна вовсе...

Олег наблюдал с любопытством. Гордый рыцарь не часто бывал в такой ярости. Разве что когда обгорелый утащил Ярославу. Не иначе как что-то столько же важное.

— Сэр калика, я изловил мерзавца, который подлым обманом, хоть и без колдовства, признаю, выиграл коня. После чего я как распоследний простолюдин тащился, как и ты, пешком.

Он разжал пальцы. Горбун рухнул Олегу в ноги:

— Смилуйтесь, господин! Замолвите слово перед грозным рыцарем. Это же дракон, а не рыцарь! Я сам искал вас.

— Ах, искал! — проревел Томас. Он дал пинка в бок. — Что, еще и на мой меч глаз положил?

— Зачем бедному иудею меч?

— Ах, так ты и без меча обдерешь как русский медведь липку?

Горбун ухватил Олега за ноги:

— Замолви слово, у него ж ноги железные, как и лоб!

Олег кивнул Томасу, тот видел напряжение и тревогу в зеленых глазах. Да и сам, несмотря на ярость, ощутил недобрый холодок. Почему горбун бросается искать защиты от могучего рыцаря к простолюдину, да еще такому неприметному: в старой звериной шкуре, нечесаному, неухоженному. Знает о них больше, чем они показывают?

— Погоди, — остановил Томас Олега. — Пусть сперва признается. Ты все-таки черт?

Горбун умоляюще посмотрел на Олега, но, видя, что защиты пока нет, искательно и с некоторым укором поднял взор на грозного рыцаря:

— Ай-яй-яй, ясновельможный рыцарь, а рассуждает как простой йемен. Это для простого люда мир прост как их коровник, а рыцари... тем более — короли, знают о разных тайных службах, о другой жизни вроде бы привычных явлений...

Томас гаркнул, бешено раздувая ноздри:

— Ты мне голову не морочь! Я не строю из себя умника, того бы ты уже обвел вокруг пальца, а сейчас вот мой меч — твоя голова с плеч. Посмотрим, у черта вырастет ли другая?

Он зловеще выпростал меч, широко замахнулся. Горбун в диком страхе обхватил колени Олега:

— Неужто рыцарь ударит в спину?

Олег предостерегающе протянул руку:

— Томас, погоди. А то ненароком и мне обрубишь... хоть я и отшельник, но все же. Что-то мне его гнусная рожа кого-то напоминает. Ты случайно не сын Исхамона?

Горбун вскрикнул, растирая по лицу крупные, как капли нефти, слезы:

— Сын. Но почему случайно?

— Такая рожа могла получиться только случайно. Говори, кто послал? Зачем? Что велел? Сбрешешь — умрешь не от меча. Я не рыцарь. Ты у меня издохнешь так, что ваш Сатана примчится перенимать опыт.

Горбун пролепетал:

— Да-да, наслышан. Я могу отличить рыцаря от... не рыцаря.

Томас насторожился, видел, как Олег метнул в его сторону огненный взор:

— Наслышан? От кого?

— Ну, о великих героях, как и великих злодеях, все почесать язык любят. Я уж не упомню, кто и что говорил, но говорили... Не то у тебя шубу украли, не то ты украл... А шел я, чтобы повиниться перед рыцарем. Все равно конь мне не достался.

Томас онемел от такой наглой лжи. Его могучий кулак взлетел над головой черта, тот втянул ее в плечи, а калика сказал быстро:

— Говори, что слышал о женщине из мира живых?

— Какой... женщине?

Олег сказал раздраженно:

— Не прикидывайся. Не каждый день, даже не каждый век из мира живых уволакивают человека. Кто?

Томас ухватил черта за черную шею, сдавил. У того глаза полезли на лоб, посинел, пасть открылась, высунулся лиловый язык. Оба едва расслышали слабый сип:

— Ры... царь... Гудвин...

Томас чуть разжал пальцы, черт уже закатывает глаза, а Олег сказал нетерпеливо:

— Это своей чертовой бабушке скажи. Гудвин — тля, мальчик на побегушках, как и все рыцарство. Кто послал Гудвина?

Томас, дернувшийся при оскорблении рыцарства в лице Гудвина, снова сдавил шею черта, а другой рукой прищемил ему нос:

— Говори.

Черт просипел, из лиловых глаз выкатились две крупные слезы:

— Меня прибьют...

— Разве ты смертен? — удивился Олег.

— Или сошлют, — прошептал черт.

— А что может быть дальше ада?

— Это... цветущий сад... в сравнении... что ждет вас...

Томас поежился, но голос держал рыкающим, нагоняя на иудея ужас:

— И туда придем... за правом первой ночи! А ты, если не скажешь сейчас...

Черт дрожал, из глаз ручьем катились крупные слезы, с шипением шлепались на землю, исчезали, оставляя выжженные круги. Калика, гадко ухмыляясь, взял его за хвост и начал наматывать на кулак. Черт побледнел, скосил умоляющий взор на рыцаря, но тот уже побывал в Сарацинии, насмотрелся, лицом не дрогнул, слыша как скрипит кожа, а потом уже и трещит. Черт взвизгнул:

— Ее... увели... к Вельзевулу!

— Врешь! Вельзевул о ней и не слышал. Кто еще мог приказать такое?

— Не знаю... не смею... Тогда только сам...

Олег внезапно ухватил горбуна за ворот, рванул. Томас едва удержал добычу, ветхая ткань затрещала, он заранее задержал дыхание и сморщил нос, но на месте отвратительного горба зашевелилось грязное тряпье, лохмотья перепрелых кож, выпростались, и Томас от изумления едва не выпустил пленника.

Горб расползся в стороны старыми кожаными крыльями, похожими на крылья огромной летучей мыши, потертыми, с трещинками на суставах. Остатки шерсти сохранились только на внутренней стороне, а сухожилия от старости выцвели, сухие, словно выбеленные ветрами кости.

— Так он и летать может? — ахнул Томас. — И ему понадобился мой конь?..

Он люто тряхнул пленника. Тот бросил быстрый взгляд на Олега, лицо посинело, из перекошенного рта вырвалось причитание:

— Разве это крылья? Вы бы видели мои крылья, когда я был молодым! То были крылья! А сейчас всяк норовит пнуть старого иудея...

Олег кивнул Томасу на край пропасти:

— Сбрось. Проверим, в самом ли деле здесь горячий воздух не возносится... или только глазам мерещится.

Черт взвыл, его затрясло:

— У вас же говорят, что если смолоду ворона не летала в поднебесье, то не полетит и под старость!

— Самое время научиться, — подбодрил Олег. — Ты ж не ворона, а орел!

Томас подтащил черта, тот вопил и упирался, падал ниц и хватался за железные рыцарские колени. Томас с превеликим удовольствием стукнул железным кулаком между ушей. Олег посматривал по сторонам, но пока лишь голые скалы.

— Я не смогу, — вскрикнул черт.

— До дна далеко, — сказал Олег ободряюще, — успеешь.

А Томас добавил злорадно:

— Или успеешь вспомнить всю свою нечестивую жизнь, покаяться.

Он поднял его за пропастью. Черт зажмурился, завопил тонким голосом:

— Все-все, я понял! Вам нужно добраться до самого Сатаны, так понял? Если не так, меня можно поправить.

— Так, — ответил Томас. Он поднял его на головой повыше, словно пропасть казалась ему недостаточно глубокой. — И что ты понял еще?

— Что только я смогу провести вас к нему, — почти прошептал черт упавшим голосом, он всячески отворачивал голову от огненной пропасти, на шее вздулись сухие старческие жилы. — Только я знаю, где он трудится, где развлекается...

Томас отпустил на землю, сунул под нос железный кулак:

— Понюхай, чем пахнет? Вздумаешь обмануть, я тебя расплющу на милю в длину.

А Олег спросил заинтересованно:

— А чего ты... дело прошлое... так страшишься пропасти? Все равно, клочья сползлись бы обратно, кости бы срослись... постепенно.

Черт вытер дрожащей рукой лоб, ответил быстрым испуганным голосом:

— Ты боишься боли... я боюсь высоты. У меня все обмирает, когда подхожу к краю пропасти. Боюсь до свинячьего писка, но так и тянет туда броситься. Внутри все леденеет от ужаса, а ноги все равно просятся шагнуть...

Он вздрогнул, обеими горстями смахивал крупную испарину. Олег не подал виду, что уловил зловещий подтекст. Черт, а он такой не один, знает о нем слишком много. Знает слабые места, как будто здесь кто-то уже готовится к его приходу.

— Веди, — разрешил он, — где твой Сатана обитает?

— Если ангелы на облаках, — ответил черт, — то наши — в пропасти. И чем главнее, тем глубже.

Томас хмыкнул, черт отшатнулся, вдруг да снова начнет свои сарацинские штучки, Томас же поправил перевязь, рукоять меча торчала над левым плечом, гордо выпрямился. Лицо светилось молодой отвагой, в глазах были боль и отчаянная решимость:

— Надо идти, Олег?

— Запомнил, — сказал Олег с глубоким удовлетворением. — А говоришь, от философии голова пухнет. Эй, тебя как зовут?

— Иаред, достойнейший...

— Ого! Не тот ли?

— Меня назвали в его честь, — ответил Иаред скромно. — Очень был великодушный и добрейшей души человек. Мухи не обидел!

Олег сказал предостерегающе:

— Потому и вымер весь. А потомство пошло от его брата Ноя, тот не был добрейшей душой. Все понял?

— Понял, — ответил Иаред упавшим голосом, вздохнул, — а как было бы хорошо, если бы Ной утоп, а ковчег построил Иаред...

Через несколько шагов впереди послышались голоса. Осторожно выглянув, они с Томасом рассмотрели три широкие ямы с оплавленными краями. Возле одной лежал старый хромой черт, сонный и вроде бы даже пьяный, там было тихо, возле второй ямы стоял ряд молодых чертей. Время от времени оттуда пытался вылезли человек, черти с удовольствием втыкали к него трезубцы, Томас слышал отвратительный хруст, когда острое железо втыкалось в плоть, и несчастный с криком летел вниз.

Возле третьей творилось что-то дикое. Черти стояли в три плотных ряда. Из норы постоянно выскакивали люди. Иные с помощью других ухитрялись перескакивать через головы первого, а то второго ряда, но их доставали трезубцы третьего. Черти в мыле, мокрые, запыхавшиеся, мускулистые тела лоснились от пота. Все лупили трезубцами, не переставая, передохнуть никому не удавалось.

Томас ахнул:

— Что здесь творится? Отвечай!

Иаред проблеял услужливо:

— Не извольте гневаться, ясновельможный! В этой яме казнятся согрешившие иудеи. Подлые, гадкие, вы ж знаете! Ну, они народ дружный, помогают друг другу. Когда один приподнимется на ступеньку, сразу других тянет...

— А во второй?

— Там европейцы, ясновельможный. Всякие там рыцари... э-э... доблестные рыцари, наделенные всяческими добродетелями. Но гордые европейцы каждый сам по себе, потому выкарабкиваются в одиночку.

Томас указал на старого черта, что дремал возле первой норы:

— А почему оттуда не лезут?

— Там славяне, — ответил Иаред.

Он умолк, словно уже все было понятно, но Томас грубо тряхнул его за шиворот:

— Ну и что? Не поверю, что славянам нравится в дерьме сидеть!

— Кому нравится? — удивился Иаред. — Просто у славян, особенно у русских, тоже одна особенность... Как только один начнет вылезать, другие тут же за ноги стаскивают обратно.

Томас покосился на помрачневшего Олега, сказал грозно, скрывая смущение:

— Ладно, пошли дальше. Да не вздумай пикнуть! Враз зашибу.

Глава 6

Внезапно быстро потемнело, Томас успел увидеть, как огромная темнолиловая туча наползла на край луны, серебристый свет мерк с каждым мгновением. Олег сказал с досадой:

— Привал. На всю ночь.

— Олег, надо идти...

— Не видишь, туча надолго?

В молчании, раздраженные и голодные, они выбрали место почти наощупь, легли. Олег связал пленного Иареда, повозился, устраиваясь, везде камни, там давит, тут колет, сказал еще раздраженнее:

— Давай, сэр рыцарь взглянем с этого утеса.

— Ты ж сам сказал, что ни черта не видно!

— А там звезды падают...

Томас не понял, при чем тут звезды, но поднялся, заинтересованный против воли. Калика взобрался на скалу, все равно хоть глаза выколи, Томас готов был взорваться бранью, он не звездочет, к тому же и звезд нет, одна сатанинскаяя темень, но калика вдруг сказал негромко:

— Ничего, тот пернатый рассказал достаточно... Хорошо, что ты не дал мне его прибить сразу. Я еще малость кожи посдираю, все скажет! И так всего пару ребер сломал, да глаз выбил, а он уже почти всех выдал!.. Правда, зубы уже повыламывал и ногти с пальцев посрывал... Сегодня к утру узнаем, кто за нами начал охоту...

Томас раскрыл рот, калика заговаривается, но ощутил предостерегающий толчок в бок, поперхнулся:

— Гм... Да... Ты такой...

— Правда, с какой целью, — продолжал калика, — вряд ли такая тля знает, но нам главное узнать, кто...

— Точно, — промямлил Томас, уже начиная понимать, что Олег говорит для ушей пленника. Правда, непонятно, зачем. — Ты, язычник, любишь мучить...

— Надо, — вздохнул калика лицемерно. Томас чувствовал в темноте, как он со смирением сложил ладони, будто собирался помолиться. — Ох, нам это очень надо.

Томас прошептал одними губами:

— Что ты хочешь?

— Я связал его так, — прошептал Олег, — чтобы смог распутать узлы.

— Так он же сбежит?

— А он тебе нужен? Пусть бежит, зато тот, кто стоит за всем этим, до утра должен успеть...

— Что успеть?

— Не понял? — удивился Олег. — Какой же из тебя король, ежели коварства в тебе меньше, чем на жабе перьев? Тот, главный, явится добить нашего пленника. Того, в перьях. Пока мы не успели узнать имя главаря.

Томас с осуждением покачал головой:

— До какой подлости додумался, надо же... И пленника добил, и новую добычу на дохлого живца ловить хочешь. Думаешь, этот горбатый такой дурак?

— А что делать, если мы двое такие умные?

— Умные? — удивился Томас.

— А разве не мы сами полезли в ад? — в свою очередь удивился Олег. — Это ж какими умными надо быть! Тихо, кажется, развязался... Дурак, еще и выжидает. У меня уже шея затекла отворачиваться.

Он с усилием выломал голыми руками острый выступ, подкинул камень в руке. Голос был довольный и громкий:

— Вот этим я сейчас вспорю ему брюхо... Люблю кишки наматывать на свой посох!

За их спиной послышался вскрик, шорох камешков, топот ног. Томас обернулся, засвистел как гончим псам, заорал:

— Лови!... Стреляй!.. Выпускай собак!.. Цербера!

— Куси! — вскричал Олег.

Топот ног стал таким частым, словно по камням застучал град, и тут же утих, быстрая тень мелькнула в остатках лунного света вдали на перевале. Томас не поверил глазам:

— Чтоб так бегать... Как же он свою жалкую жизнь ценит!

— И простолюдины жить хотят, — пояснил Олег. — Чудно, да?

Когда в ночи послышались шаги, Томас запоздало потянулся к мечу. По последней минуты не верил, что калике удастся его дикая затея, рассчитанная разве что на последнего дурака. Успел подумать смятенно, что и здесь хватает олухов, не только в Британии.

Ночь была черна как деготь, глаза трещали от напряжения, Томас вглядывался в темень так, что глазные яблоки вылезли вперед как у рака. Единственный свет, багровый и почти затухающий, шел от углей костра. Разглядеть удавалось только на два шага от костра, и Томас едва не проглядел, как из темноты высунулась длинная рука. В ней блеснуло, проступала темная фигура, что осторожно наклонилась над грудой камней, заботливо прикрытой нижней рубашкой Томаса. Нож быстро опустился. Звякнуло. Фигура быстро выпрямилась. Похоже, неизвестный мгновенно все понял, со сдавленным криком прыгнул обратно в темноту.

Томас преодолел оцепенение. Метнулся прямо через горящие уголья следом. Вломился во тьму, наткнулся на живое, ухватил в железные объятия, тут же в ухо проревел задыхающийся голос:

— Кого... давишь?

— Олег, — воскликнул Томас. — А где... это?

— Подо мной...

Томас выволок слабо сопротивляющееся тело, для верности ударил железным кулаком, а когда притащил к костру, тот уже полыхал ярко, калика еще и еще подбрасывал заготовленные черные камни. Яркий пурпурный свет упал на лицо пленника. Томас едва не выпустил из рук.

На земле лежала, со страхом глядя в его грозное лицо, миловидная женщина. Даже красавица, хотя из-под иссиня черных волос выступали короткие кокетливые рожки. Лицо было тонким и благородным, исполненным изящества, на удлиненной шее испуганно билась жилка. Из одежды лишь широкий пояс и короткая юбочка, но из-за красного цвета кожи не выглядела обнаженной, к тому же от шеи через грудь шли синие полосы цветной глины, исчезали под поясом, чтобы вынырнуть уже на длинных стройных ногах, где красиво выпячивались продолговатые мышцы.

Калика грубо повернул ее, женщина вскрикнула от боли. Томас хотел было вмешаться, рыцарь обязан защищать женщин, но умолк в затруднении, видя как отшельник деловито наматывает на кулак длинный гибкий хвост.

Затрещала кожа, женщина снова вскрикнула. Ее круглые от ужаса глаза обратились умоляюще к Томасу. Он кашлянул, сказал в нерешительности:

— Неужто она... гм... была послана? Может быть, просто случайно наткнулась...

— На цыпочках, с ножом к руке, — согласился Олег. — Видать, здесь все ходят по ночам. Кстати, почему по ночам? Здесь тоже ночью спят.

Женщина все еще продолжала смотреть умоляюще. Томас начал отодвигаться в тень:

— Надеюсь, ты... будешь.... Как-то не слишком?

— Что ты, — изумился Олег, — только шкуру сдеру, глаза выколю, кости переломаю, и жилы повытягиваю... но убивать не буду, нет!... По крайней мере, сразу. Разве что попозже, но и тогда медленно, я ж не зверь! — если еще будет жива...

Томас сказал зябким голосом:

— Я пошел собирать уголь.

— Давай, — поощрил Олег, — ее ж надо будет на чем-то поджаривать.

Томас скрылся с поспешностью, а Олег повернулся к пленнице. Его зеленые глаза сузились, верхняя губа зло изогнулась:

— Ну?

Она прошептала в страхе:

— Что ты хочешь?

— Имя, — потребовал он.

— Ченнир, — прошептала она. — Он могучий маг! Его нельзя ослушаться.

— Верю, — согласился он. Его зеленые глаза ловили малейшие изменения в ее лице, трепет ресниц, застывающие на миг жилки, трепещущие ноздри. — Где он?

Она прошептала:

— Вам до него не добраться.

Он сильнее намотал хвост, наступил на спину, потянул:

— Уверена?

Затрещало, она вскрикнула:

— Доберетесь, доберетесь!.. Он близко, совсем рядом! Если пройдете вдоль этой стены, там будет спуск... А внизу нужно отыскать щель, из которой идет желтый дым. Он там, внутри...

— Все-таки женщины понятливее, — сообщил ей Олег.

Когда Томас вернулся, калика сидел у костра, задумчиво смотрел в уголья. На Томаса поднял печальные глаза:

— Хворост принес?

— Какой хворост, — огрызнулся Томас. — Ты ж сам говорил, что здесь только уголь!

Он вывалил возле костра груду черных камней. Глаза ищуще пробежали по россыпи багровых углей, калика жарил ломти странно белесого мяса, прислушался. Олег наколол ножом ломоть мяса:

— На. Очень вкусно.

Томас отшатнулся:

— Ни за что!

— Тю на тебя, — удивился Олег. — Ну, как хошь... Я думал, у тебя от голода уже бабочки в глазах порхают.

Он преспокойно съел и этот ломоть, остальное мясо присыпал пеплом:

— Пойдем. Надо отыскать спуск, а потом щель, откуда желтый дым.

Они отошли на несколько шагов, когда Томас не утерпел:

— И как она...

— Не знаю, — отмахнулся Олег. Наконец, поняв беспокойство рыцаря, буркнул. — Там вблизи яма. Я связал, заткнул рот и спихнул. Развяжется не раньше, чем через пару дней, а мы будем уже далеко...

Они прошли еще с сотню шагов, когда Томас спросил замедленно:

— А мясо... чье мясо ел?

— Ящерицу прибил, — ответил Олег равнодушно. — А что? Я ж не рыцарь, чтобы перебирать... Я все ем. А ее мясо прямо нежнейшее, сочное. Твари всюду приучились жить, даже здесь. Только у здешних ящерок мясо белее. Что значит, солнца не видели...

Томас поперхнулся слюной. Сожалеюще оглянулся на оставленный костер. Угли приглашающе багровели под серым пеплом, но калика, сытый и освеженный, шел быстро, почти бежал, и Томас лишь покрепче стиснул зубы.

Еще одна туча пронеслась, обгоняя других и рассыпая искры. Там, где эти горящие блестки падали, слышались сухие удары, на горных камнях вспыхивали короткие злые огни. Луна сияла огромная, мертвенная, с убийственным холодом свысока взирала на мир смерти.

Теперь свет был ярче, Томас рассмотрел подле камня, на который на миг опустился перевести дух, отпечатки гигантских копыт. В голове еще гудело от удара, а тело ныло, медленно отходя от боли, но плечи зябко передернулись, когда представил себе коня, чьи копыта оставляют в камне следы, как в мокрой глине. Он сперва даже так и решил, что кто-то проскакал по глине, которая потом застыла, а то и превратилась вовсе в камень, к тому же отпечатки не подков, а именно копыт, словно скакал степняк, но что-то сбивало с толку, он все рассматривал, пока калика не поднялся:

— Все. Долго сидеть на месте опасно.

— Думаешь, — пробормотал Томас, осматриваясь, — он успел позвать на помощь?

— Какая помощь... Он сам старался прибить нас втихую. Если бы заорал, сюда бы сбежались все черти, а ими кишит вокруг, сам видел. Но дрался молча!

Томас потащился, стискивая зубы, ибо в боку колет как ножом, одно-два ребра сломаны, на ногу хоть не наступай, калику слушал вполуха, сам разбирайся с загадками, к тому же пошли вдоль гигантских следов копыт, Томас невольно всматривался, наконец Олег озабоченно оглянулся:

— Не отставай, следопыт.

— Не пойму, — пробурчал Томас тоскливо, — не галоп, не рысь, не иноходь... Я думал, что в конях разбираюсь.

— Может быть, грунь, — предположил Олег, он даже не смотрел под ноги.

— Какая к дьяволу грунь! Копыта слишком разные. Я насчитал восемь! А конь все равно один.

Калика наконец изволил опустить взор, скользнул по отпечаткам:

— Так это Хермод скакал. Торопился освободить своего брата Бальдура. На Слейпнире, понял?

Томас озадаченно кивнул:

— Ага, ясно. На Слейпнире. За братом, тоже ясно. Но почему восемь копыт?

— Потому что восемь ног, — удивился калика.

— Степняк?

Калика пожал плечами:

— Вообще-то да... Их племя вышло из-за Дона, только не британского, а другого, азиатского. Но когда перекочевали на север... через всю Русь прошли!.. то из степняков стали настолько оседлыми, что на коней не научились садиться вовсе. Разве что Один все еще иной раз ездил на своем Слейпнире, да сыну Хермоду позволял изредка... А вот старший сын уже вовсе — не поверишь! — на двух здоровенных козлах.

Глава 7

Далекие удары тяжелых молотов раздавались справа и слева. Томас чувствовал, что не сколько разыскивают дворец Вельзевула — у дьявола обязательно должен быть дворец с множеством слуг! — сколько бредут наугад. Калика часто останавливался, а если делал движение рукой, Томас послушно нырял в щель, затаивался с мечом наготове.

Лунный свет был все так же слаб, но в этот раз темные фигуры чертей шли так близко, что Томас мог бы дотянуться до любого. Все в черных доспехах, настолько закопченных, что ни единого блика, вооружены топорами на длинных рукоятях. Только у двоих щиты, простые деревянные. Обтянутые кожей. Впрочем, он помнил из рассказов дяди, что у славного англа Спартака, который поднял восстание в Риме, щит был из ивовых прутьев, покрытых корой дерева, как и у всего его войска. Но сумели победить римские легионы, так что простое вооружение чертей-латников еще не говорит об их слабости.

Томас проводил долгим взглядом массивные фигуры. Шлемы тоже только у двоих, простые, без личин или бармиц, конечно — без гребня и перьев. У остальных настолько лохматые головы, будто рога торчат во все стороны.

— Не могу поверить... — прошептал Томас.

— Во что?

— Что эти мерзкие рожи некогда были гордыми ангелами в блистающих доспехах. Которых Господь низверг за гордыню сверкающим копьем на землю. Неужто хоть час терпел подле себя эти морды? Вон у того страшнее, чем у МакОгона!

В темноте пробурчало:

— Низвергли, может быть и светлого... разве что с пятнышком размером с маковое зернышко, а здесь во злобе и жажде отмщения такое наплодишь... Да и сами низвергнутые... Злоба да жажда расквитаться могут еще и не в таких чудовищ превратить! Помню, один мудрец... его считали мудрецом, когда возжаждал отомстить одному из владык, в такое превратился... Человек и то опускается, а что хочешь от черта?

Когда дробный перестук копыт удалился, Томас предложил:

— Рискнем короткими перебежками от меня до следующего дуба?

Калика чему-то хмыкнул, сказал загадочно:

— Люблю людей в доспехах. Такое от них слышишь... Ладно, только по краю котлована.

Снизу поднимался тяжелый запах пота, испражнений. Стук превратился в неумолчный грохот, почва постоянно тряслась. Лунный свет серебрил вершины камней, а в самом котловане было темно. Они долго лежали, всматриваясь до боли в глазах, уже плавали цветные пятна от напряжения, наконец медленно стало проступать копошащееся месиво человеческих тел. Тускло поблескивали кирки, молоты, часто вспыхивали короткие багровые искры. Томас заметил, что калика вслушивается в доносящийся снизу шум, выуживая крики, слова, жалобы, стоны.

— Что-то понял?

— Ерунда, — отмахнулся Олег. — Это тритонисты, пальписты, левоходники...

— Что-то? Говори по-человечески.

— Я и говорю, разве не понял? Здесь собрали тех, кто поклонялся тритону, когда надо было поставить жертву протею. Еще тех, кто обошел храм Аспы слева, когда надо справа, кто небрежно затесал кол перед статуей Теплакенапа...

Голос рыцаря в темноте прозвучал так рассерженно, что Олег на миг увидел багровое свечение:

— Черт бы побрал... Какой тритон, какая Аспа? Этих несчастных все еще терзают?

— Как видишь.

— Но уже нет никакой Аспы!

— Как видишь, — повторил Олег, — никому не нужно прошлое. Как бы высокопарно о нем не говорили. Эти люди заброшены. Мир изменился, законы и мораль изменились... Их грехи даже ваша злая церковь не признает грехами, но они все еще терзаются в муках... И так будет.

— Но почему? — прошептал Томас возмущенно.

— А никому не нужно прошлое, — ответил Олег мертвым голосом. — Что бы ни говорили. Как и мы будем не нужны новому поколению. Как и те не будут нужны следующим...

Томас покачнулся от волны горечи:

— А как же, мол, без знания прошлого нельзя понять будущего?

Калика отмахнулся:

— Умничают. Жрать-то всем хочется. В прошлом не было тех проблем, о которые расшибаем головы сейчас, так что опыт прошлого неприменим. Так, всего лишь история... Собрание анекдотов.

Грохот молотов то приближался, то уходил в сторону. Луна иногда пряталась надолго, в эти мгновения они проскакивали открытые пространства, иной раз едва не сталкиваясь с деловитыми чертями. На кольях висели отрубленные головы, кровь темными струйками бежала по дереву, лица дергались в судорогах, в выпученных глазах стояла боль. Они провожали двух людей покрасневшими белками, губы кривились, но не хрипа не вылетало из перекошенных ртов, лишенных глоток...

Дальше лунный свет выхватил из тьмы ряд высоких кольев, белесые, как придонные рыбы, тела на вершинах. Чем ближе подходили, чем больше холодела кровь от хрипов и стонов несчастных, что постоянно чувствуют, как заостренное дерево разрывает им плоть. Олег шаг не прибавил, лишь чуть отвернул голову, а Томаса трясло, он схватил себя обеими руками за голову и сжал, пытаясь заглушить страшные звуки рвущегося мяса, и только страх, что уже отстал от калики заставил ослабевшие ноги двигаться быстрее.

В одном месте Томас успел увидел прикованного к стене огромного человека. Широкие плечи и могучая грудь говорили о его великих достоинствах, как могучие руки — о исполинской силе. Томасу почудилось, что тело прикованного словно бы струится, лишь потом понял с содроганием, что тот с ног до головы покрыт полчищами злых ос.

Калика кивнул привязанному великану:

— А, Керсасп... Прости, но за нами и так погоня.

Когда ушли далеко, Томас шепнул, косясь через плечо на оставленного гиганта:

— За что он здесь?

— Загасил огонь ударом палицы, — буркнул Олег. — Как видишь, в старину за что только не карали.

Томас удивился:

— Я сам видел как сарацины бросили одного в костер только за то, что тот плюнул в огонь. Справедливо! Разве в огонь можно плевать?.. А тут ему еще и добавят.

Воздух был сухой и горячий, вскоре увидели впереди страшное багровое зарево. Только горело не само небо, а земля. Осторожно приблизились, закрывая лицо руками от жара, там текла огненная река. В ней несло людей, что страшно кричали и пытались выбраться, но берег был крут, руки несчастных не доставали до края.

Томас с содроганием смотрел, вздыхал, спросил сдавленно:

— За что их так?

— Откуда я знаю? — огрызнулся Олег. — Это тебе знать лучше. Ваш ад, христианский!

Несчастные горели, но не сгорали, страшно было смотреть, как пытаются выскочить из сжигающего жара, но от усилий уходили в горящую тяжелую массу с головой. Томас шел по краю, стараясь не смотреть на казнимых, но все же бросал взгляды украдкой, вдруг остановился, всматриваясь в человека, которого несло вдоль самого берега, тот молча хватался окровавленными руками, на голове чудом сохранился шлем, сейчас докрасна раскаленный, пышущий жаром.

Его упорно тащило вдоль берега, он стонал сквозь зубы, но всякий раз пытался ухватиться, хотя ему приходилось из-за железного шлема хуже других: срывался и погружался с головой, а выныривал намного ниже по течению.

Томас наклонился с криком:

— Кто ты, доблестный?

Человек, которого несло уже мимо, хрипло прокричал:

— Эдвин Торнхейм... из рода Белунгов...

Томас упал животом на берег, протянул руку и, вскрикнув от боли, успел ухватить за скрюченные пальцы обреченного. На долгий страшный миг показалось, что течение и тяжелый Эдвин увлекут в огненную реку, ухватиться не за что, а калика уже убрел далеко, но Томас боролся изо всех сил, рвал жилы, кряхтел, стонал и плакал от ожогов, но устоял, а сэр Эдвин ухитрился ухватиться другой рукой за край берега, с усилием подтянулся. Томас ухватил его за голое плечо, горячее и с бегущими язычками пламени, подтащил, и Эдвин тяжело перевалился на берег.

Мгновение он лежал, дыша хрипло. Огоньки медленно гасли по всему телу, потом с натугой перекатился в сторону от реки. Томас с облегчением поймал вдали взглядом калику. Освещенный красным пламенем, тот стоял на излучине, махал рукой. Томас помахал в ответ, спросил жадно:

— Доблестный сэр Торнхейм, знаете ли здешние места?

— Нет, — прозвучал хриплый ответ. Обгорелое лицо казнимого рыцаря было страшным, — меня занесло издали... и я никогда не покидал реки... Кто ты, доблестный рыцарь?

— Томас Мальтон из Гисленда, — ответил Томас с достоинством. — Прости, благородный рыцарь, но я должен спешить... Ты уж, если попытаешься выбраться, выбирайся. А мы... у нас свой квест.

Он повернулся догонять Олега, как услышал потрясенный вскрик:

— Благороднейший сэр Томас... у вас есть тень?

Томас с недоумением оглянулся. Тень за ним следовала, как следовала всю жизнь:

— Ну и что?

— Но ведь... — прошептал спасенный рыцарь, — тень бывает только у живых!

— Ну и что? — повторил Томас с некоторым благородным раздражением. — Я и есть живой. А что тень... Так вон у сэра калики их две!

Он поспешил к Олегу, оставив рыцаря с отвисшей челюстью и распростертыми руками. Успел подумать, что надо не забыть спросить, почему за ним ходит одна, а за каликой две, но когда увидел Олега, красного, подсвеченного снизу багровым огнем, тот показался порождением адского огня, только зеленые глаза горят холодным пламенем, и все посторонние мысли вылетели, как легкая зола из печи под ударом брошенного полена.

— Крестоносцы, — проговорил Олег насмешливо, — братство... Как спешишь освободить земляка!.. Но, может быть, это и есть самый закоренелый преступник на свете?

— Не думаю, — буркнул Томас.

— Почему?

— Чую.

Олег с той же насмешкой развел руками:

— Ну, это довод... А как же тогда о всеобщей справедливости?

Томас огрызнулся:

— Сэр калика! Разговоры о справедливости далеко заведут! А доброе дело надо творить немедля. И не по расчету... по расчету доброе дело не сделать, а подчинясь самому великому владыке!

— Кому же?

— Сердцу.

Олег скривился. Владыка, который должен править миром — это ум, а не суматошное сердце. Хорошо, рыцарь не сказал, что самый великий владыка — Христос... Впрочем, обиняком сказал. Ведь Христос — это любовь, как там у них сказано, а любовь идет не от ума.

— Ладно, пойдем, спасатель.

— Олег, — сказал Томас уже в спину, — неужели не чувствуешь, что есть нечто даже выше справедливости?

— Ничего нет, — бросил Олег, не оборачиваясь.

— Есть, Олег, есть.

— Что?

— То, чего в языческих верах не было.

— Так что же?

— Милосердие.

Луна медленно опускалась к закату. Томас предположил, что после нее взойдет солнце, но калика хладнокровно заметил, что это раньше тут ходило черное солнце, а теперь и его нет, одна луна вместо него. А когда луна опустится, то настанет Великая Тьма. Глаза хоть выколи, звезд здесь нет, в преисподней везде станет темнее, чем в трех подвалах, запертых на три засова.

Тяжелые ноги почти не отрывались от земли. Томас чувствовал, что пусть наступит Самая Великая Тьма, только бы копытные по нему не топтались в потемках, когда заснет как пес прямо на дороге, если тут есть дороги.

Он слишком отстал от Олега, и еще от усталости поздно услышал частый перестук копыт. Когда рука запоздало ухватилась за рукоять меча, впереди на дорогу высыпало с десяток чертей в простых доспехах, но со щитами и боевыми трезубцами. Лунный свет холодно и недобро блестел на отточенных кончиках, а глаза чертей были багровые, в них плясало адское пламя.

Томас отступил на шаг, все-таки вытащил меч, увидел, как Олег обернулся, вскинул руки в горестном жесте и бросился обратно. Томас коротко оглянулся, туда тоже сбегались черти, отрезая отступление.

Он покрепче сжал рукоять меча, от усталости чувствовал, что держит целое бревно, но калика не успевает, надо жизнь продать дороже, черти медлят, и лишь когда земля начала вздрагивать от тяжелой поступи, он повел глазами по сторонам, спина напряглась, волосы на затылке зашевелились.

Со стороны скал к ним неспешно двигался гигантский пурпурный черт. На

голове блистал царственный шлем, на котором развевались пышные перья, забрало скрывало лицо, доспехи отливали червонным золотом. Шаг его был неспешен, во всей фигуре чувствовалось врожденное достоинство. Томас разглядел на локте левой руки небольшой щит, стал пристально всматриваться, спеша понять.

Щит, как и ожидалось, черного цвета, центральную часть занимает лев, так сперва показалось, затем рассмотрел, что лев представлен идущим, а не стоящим, как принято, на задних лапах, хвост падает не на спину, а напротив, поднят кверху и откинут. Так что это не лев, а львоподобный леопард, что сразу дало Томасу полное представление о рыцаре. Тот в свою очередь внимательно разглядывал Томаса. Оглянулся на подбежавшего калику, тот готов с ходу ворваться в схватку, но рыцарь остановил небрежным движением длани, снова всмотрелся в Томаса, уже с интересом, сказал грохочущим голосом:

— Так... это все тот же рыцарь...

Томас проговорил с достоинством:

— Назовите ваше имя, сэр маркграф, владетельный барон трех городов и предводитель конного воинства... Здесь темно, я не различаю ваш девиз... И если не соблаговолите поднять забрало, я вынужден буду по законам рыцарства вступить в бой.

Рыцарь оглянулся, сделал знак своим воинам отодвинуться. Калика подошел, мрачный и злой, встал рядом с Томасом. Незнакомый рыцарь, да видно же что за рыцарь, вон рога по обе стороны шлема как у викинга, всего на голову выше Томаса и Олега, но в груди шире почти вдвое, могучие руки похожи на узловатые стволы деревьев. Багровые пластины груди, выкованные адом, отливают червонным золотом. Неспешным жестом, словно возжелав так сделать сам, а не по требованию Томаса, он поднял забрало. На Томаса взглянула заросшая черной шерстью звериная морда, похожая на медвежью. Маленькие глазки, спрятанные глубоко под нависающие надбровные дуги, блеснули колкими огоньками:

— Это не мое дело, зачем и к кому пришли. Но мой щит урежут, а то и вырвут когти у моего зверя, если я не отвечу тем же...

Он наконец вытащил меч, Томас напрягся и приготовился отразить удар, но рыцарь лишь протянул его в сторону каменной стены. С кончика лезвия сорвалась длинная слепящая молния, багровая, с которой тут же закапала кровь. Молния вонзилась в стену, там загрохотало, раздвинулась трещина. Загрохотало громче, трещина превратилась в широкий проход. В глубине вспыхнул мерцающий свет, видны были толпы роскошных женщин, которые с плачем рвали колючий терновник.

Рыцарь проговорил с надменностью высокорожденного:

— Я сам урежу щит или опущу зверю хвост, если позволю уйти без подарка. Я готов отдать любую из этих женщин. Правда, как вывести из преисподней — не мое дело, но сейчас — выбирайте!

Томас смотрел налитыми глазами в пещеру, там тепло и сухо, но не признаваться же, что не до женщин, борщу б горячего, а самих женщин лишь согнал бы с ложа, чтобы рухнуть, не снимая доспехов.

Олег быстро посмотрел на странного рыцаря, на Томаса, перевел дыхание, сказал с привычной уже Томасу ехидцей

— Сэр рыцарь, что скажешь? Это не просто красивый жест. Здесь в самом деле самые красивые женщины мира!.. И самые совершенные.

Томас спросил хмуро:

— А почему самые совершенные?

— В них собраны все пороки мира.

Томас с великой надменностью отвернулся, но встретился взглядом с колючими глазками рыцаря. Олег, видя, что пока обходятся без драки, смотрел с великим интересом. Мир меняется, не зря взялся помогать этому рыцарю, ибо в нем весь сегодняшний мир с его вчерашним днем, когда одна часть рыцарской души... или плоти, рвется к этим женщинам, а другая, которая из завтрашнего дня — каким он будет? — отвергает, что для мужчин вчерашнего дня просто немыслимо.

— Язычники, — процедил Томас сквозь зубы с великой надменностью. — У вас даже во храмах жрицы предавались плотским утехам со всеми желающими! Я знаю, полковой прелат всс-е-е-е рассказал! Каждую ночь, а ночи в Сарацинии жаркие, рассказывал со всеми подробностями, дабы мы прониклись, прочувствовали все оттенки этого омерзительнейшего из грехов! Нет, я верен... мне б сейчас... гм... Спасибо, сэр рыцарь, но если все еще считаешь себя должником за такой пустячок, то укажи дорогу к замку сэра Вельзевула... И будешь свободным от всякого долга!

Рыцарь оглянулся на своих слуг, властным жестом отогнал еще дальше. На звериной морде появилось сомнение:

— Достаточно ли... Впрочем, ладно. Вам нужно свернуть чуть левее, а дальше никуда не сворачивать. Правда, придется идти через огненное озеро, но... это решать вам.

Олег хмыкнул, а Томас спросил быстро:

— Каков девиз на щите сэра Вельзевула?

— "Есть только миг, ослепительный миг..."

— А герб?

— Вооруженный львоподобный леопард красного цвета на черном поле, хвост дракона, сверху падающая звезда с хвостом налево, волк и кабанья голова. Еще добавлю, сэр рыцарь, что поверх черного поля идет короткая золотая полоска...

Олег слушал уже с нетерпеливым недоумением, зато Томас сразу воскликнул:

— О, как я сразу не понял!.. Но в этом случае, сэр Вельзевул, я обязан... просто обязан вызвать вас на поединок, ежели держите пленницей, как я утверждаю, самую достойную и добродетельную женщину на всем белом свете. Ко всем ее бесспорным добродетелям, она еще и моя невеста!

В полутьме за спиной черта-великана загорелись красные глаза, заворчало. Вельзевул грозно рыкнул, латники попятились. Вельзевул сумрачно взглянул на Томаса:

— Как зовут?

— Яра, — сказал Томас, поправился торопливо. — Княжна Ярослава из рода рюриковичей. Она... из мира живых, что, вероятно, делает ее особо ценной добычей.

Вельзевул вскинул брови:

— Ого!.. Да, это добыча... Нет, я о ней впервые слышу. Хотя странно, о таком должны трезвонить во все колокола. Ну, это бред, что первый звон — чертям разгон. На самом деле колокольный звон мы любим, сами колокола поставляем... Нет, сыр рыцарь. Твоей женщины у меня нет.

Томас покачнулся, будто Вельзевул безжалостным словом ударил словно боевым молотом:

— Но... тогда где же?

— Трудно сказать, — прорычал Вельзевул. — Это мог бы сделать, кроме меня, разве что сам Сатана. Да и то... при удаче.

Он явно хотел что-то добавить, но, похоже, это граничило бы с выдачей секретов своего лагеря, и он умолк, плотно сжав губы. Томас кивнул, благодарил за ценнейшую подсказку, поднял меч в воинском салюте, рыцарь кивнул латникам, те расступились. Олег, еще не веря себе, чувствовал, что на этот раз выбрались без драки не благодаря ему, а благодаря горячему рыцарю, который везде ищет повод подраться. Томас, когда вышли из круга латников, оглянулся:

— Кстати, я много наслышан о Лилит... Она, да еще первая из женщин, Ева, здесь?

Рыцарь-черт сожалеюще развел огромными руками:

— Ад не удержит Лилит. Как я слышал, она бывает здесь, когда хочет. На небеса сама не желает. А Еву еще ваш пророк, то бишь ваш бог, вызволил и увел с собой. Как и Адама.

Томас отсалютовал мечом, черт, к изумлению Олега, ответил тем же, так и прошли под чужими взглядами, пока не ощутили, что отряд чертей скрылся из глаз.

— Томас, глазам не верю! Что у тебя за друзьяки в аду?

Томас огрызнулся:

— Какой друзьяка? Выбирай слова, сэр калика!

— Но вы ж чуть не обнимались!

— Это лишь воинская учтивость. Ты не рассмотрел на нем пояс?

— Нет, — ответил Олег озадаченно, — а при чем пояс? Волшебный?

— Еще бы, — проворчал Томас. — Я всю ночь его шил! Пальцы поколол, водянку натер. А этот медведь хитростью... ну, честно говоря, я сам дурака свалял... словом, пояс пришлось подарить. А теперь он не хочет оставаться в долгу.

Олег оглянулся:

— Гм... А не ударит в спину?

Томас ужаснулся:

— Сэр калика! Как можно... Как язык поворачивается? Законы рыцарства священны!

— Да?.. Ничего не понимаю.

— Сэр калика, — сказал Томас с жалостью, — пришел новый мир.. Все не так, как было при диком язычестве, когда люди ели один другого, спали с тем, кто кого сгребет, того и... Он не может нарушить законы, ибо эти законы теперь внутри нас! Его загрызет изнутри, что он, такой сильный и могущественный, остался в долгу перед простым смертным. Это хуже, чем удар меча между ушей!

— Между рогов, — уточнил Олег.

— Пусть между рогов. Хотя и уши у него, наверное, тоже есть.

— Наверное, — согласился Олег. — Темно.

Глава 8

Когда калика вполголоса выругался, Томас дернулся, затравленно оглянулся, но слева скала, муравей не взберется, справа пропасть, сзади изъеденная щелями гора, а навстречу мчится быстрое легконогое существо, залитое призрачным лунным светом...

Донесся тяжелый грохот, земля начала подрагивать. Со стены сорвался камешек, звонко щелкнул Томаса по голове. Олег все еще оглядывался, искал пути отступления, а Томас вскрикнул:

— Сюда бегут черти!

— Я думал, ангелы, — прорычал Олег свирепо. — Давай в эту щель...

Незнакомец, ослепленный светом, заметил двух затаившихся людей в тот миг, когда почти наткнулся. Томас ахнуть не успел, как по его груди звякнуло железом, он непроизвольно взмахнул рукой, привычка старого бойца, в его ладони оказалась зажата узкая кисть с длинным узким кинжалом. Бледный свет вырвал из тьмы круглое девичье лицо с круто изогнутыми бровями.

— Томас, — прошипел Олег из тьмы. — Быстрее, их там толпа!

Томас сорвал с незнакомки покрывало, швырнул в сторону пропасти, а ее быстро потащил, невзирая на отчаянное сопротивление, вслед за Олегом. Грохот нарастал, внезапно на черном небе возникли залитые мертвым светом могучие тела мускулистых бойцов. Плечи блестели как отполированные морскими волнами валуны, головы росли прямо из массивных тел, тяжелых и несокрушимых.

Томас зажимал рот, женщина сопротивлялась все слабее, за спиной слышал тяжелое дыхание Олега. Звери замедлили бег, он видел, как двигались их ноздри, вылавливая запахи, и сам услышал аромат ее волос, в которые зарылся лицом.

Вдруг один зверь что-то проревел, остальные повернули головы. Покрывало висело на краю пропасти, слегка шевелилось под движением воздуха, так же лениво соскользнуло с камня, на миг показался краешек, и оно исчезло.

Зверь снова проревел, люто и повелительно, звери с разбега начали прыгать в пропасть. Томас задержал дыхание, его ладонь все еще зажимала рот незнакомке. Последним прыгнул вожак. К великому разочарованию Томаса за его спиной развернулись широкие черные крылья, почти невидимые в темноте, и он понял, что не дождется тяжелых шлепков множества тел.

Женщина яростно стала освобождаться. Томас удержал ее руку, снова блеснул нож. Он ощутил удар в бок, если бы не доспех, лезвие поразило бы сердце. Удерживая, прошипел вполголоса:

— Да уймись ты!.. Вдруг мы не враги?

Она перестала сопротивляться только на миг, затем забарахталась еще яростнее. Томас едва удерживал этот маленький ураган:

— Перестань! Не видишь, мы тебе помогли!

Она что-то вскрикнула, голосок показался ему птичьим щебетом, звучал красиво и мелодично.

— Олег, да скажи ей!

Темные в ночи глаза волхва уставились в лицо незнакомки. Что-то сказал на таком же птичьем языке. Томас чувствовал, как тело женщины вздрогнуло, но ответила быстро и яростно. Олег покачал головой, снова что-то сказал, а затем кивнул Томасу:

— Пусти. Она приняла тебя за... Ну, сам понимаешь, железный истукан, то да се... Я сам таких видел на Талосе. Один такой остров охранял, целые глыбы кидал в проплывающие корабли.

Томас сказал раздраженно:

— Ты не умничай. Чего это она? Мне почудилось, или она... живая?

Он осторожно разжал руки, девушка отодвинулась, гневно взглянула в его лицо. Он видел в чуть раскосых глазах удивление, затем ее губы чуть дрогнули в улыбке. Сердце Томаса екнуло. Она что-то спросила, он взмолился:

— Олег, переведи! Переведи, что сказала.

— Это принцесса Мао-Шань, — объяснил Олег, голос был уважительным. — Смелая девушка...

— Как проникла сюда? — допытывался Томас. — Она... она... само совершенство! Редкий герой даже подумает, чтобы сюда, а она... Олег, что она ищет? Зачем явилась?

Олег повторил вопросы, девушка покачала головой, в ее глазах были гордость и печаль. Еще раз взглянула на Томаса, долгим и внимательным взором, улыбнулась так, что его сердце взлетело на крыльях, отступила на шаг и, Томас не успел ахнуть, растворилась в ночи. Легкие шаги чуть шелестнули в ночи, в воздухе остался легкий запах жасмина.

Томас ощутил, что мир потемнел, свет померк, а на плечи обрушился каменный свод подземного мира. Хриплым от горя голосом прошептал:

— Почему... зачем ушла?

Олег уже осматривался по сторонам:

— Томас, у нее свои дела, а нас свои... Ты не забывай, мы за Ярославой сюда спустились. Или ты уже... гм... надумал что-то еще?

Томас с трудом оторвал взор от темного пятна между скалами, где видел последний раз тонкую фигурку принцессы:

— Олег, я даже не думал, что на свете могут быть такие отважные... и такие прекрасные, по-своему, конечно, девушки...

— Брось, — посоветовал Олег. — Она тебе не ровня. Принцесса!

— А я король, — сказал он, защищаясь.

— Твое королевство уместится на ее мизинце. Она из Чайны, Срединной империи. Ты для нее варвар из крохотного окраинного мирка. Они там только себя чтут за людев... Чайвинизм называется. В вашем перевернутом языке звучит как шовинизм...

Томас не слушал, его ноздри раздувались, вбирая последние крупицы запаха.

— Неужто мир так велик, что больше не встретимся?

Олег посоветовал:

— На обратном пути надо взглянуть на ту скалу. Вдруг да царапнула словцо... Хотя вряд ли. Больно руки нежные для такой грубой работы... А мир, наоборот, тесен. Уже лбами натыкаемся друг на друга.

Он полез по скале, вверху смутно проступала расщелина. Томас как во сне двинулся за ним, все еще видел прекрасное и гордое лицо, странно удлиненные глаза, чуть приподнятые у висков, миндалевидные глаза... Кого она явилась спасать?

Когда Томас начал натыкаться на стены, не соображая куда идет, сапоги его стучали как у подкованного слона, Олег свернул к россыпи огромных камней, острых и негостеприимных:

— Здесь заночуем.

Томас проговорил мертвым от усталости голосом:

— Надо идти. Мы еще не освободили Яру.

— Освободим, — бросил Олег. Он пробрался в самую середину, там была крохотная площадка, сразу повалился и раскинул руки. — Подумай только, первая ночь в аду! Не просто побывал, но и поспал, а утром сил будет побольше.

Томас прошептал немеющими от усталости губами:

— Тогда выступаем сразу на рассвете вечером...

Он еще слышал как хмыкнул калика, не успел спросить, что он нашел смешного, как земля ринулась ему навстречу. Раздался звон железа. Уже в полузабытьи чувствовал. как сильные руки перевернули на спину, Дальше провалился в черноту, из которой уже не надеялся вынырнуть.

Над головой гремело, грюкало, кто-то бил гигантским молотом, откалывая целые скалы. Томас распахнул глаза, мгновенно переходя от глубокого сна к ясности. Над головой тяжело двигались все те же тяжелые тучи, грохотали, высекали искры. Он лежал на коричневом камне, словно покрытом свернувшейся кровью. Мышцы напрягались, требуя нагрузки. Во всем теле чувствовалась мощь.

Он приподнялся на локте, поморщился, сустав отозвался болью, но в голове ясность, а отдохнувшее сердце колотится часто и мощно, требуя работы. Как хорошо быть молодым, мелькнула мысль. Вчера подыхал от усталости!

Калика сидел между камней, почти неотличимый. Только волосы ярче, а голые плечи блестят под мертвенным лунным светом как валуны на берегу Ла-Манша. Луна взошла огромная, изъеденная пятнами, словно круг сыр, потравленный плесенью.

Калика неспешно обернулся, ощутил движение:

— Проснулся?.. Что-то снилось?

— Я храпел? — ответил Томас вопросом на вопрос. — Черт, давно со мной такого не было.

— Нет-нет, — успокоил Олег. — К тому же Яра сама спит как бревно, не побеспокоишь.

Томас нахмурился, сравнениям язычника недостает изящества, особенно, когда речь идет о красивых женщинах, но в иных случаях ни мудрость, ни сидение сто лет в пещерах не помогут. Кому-то Господь дал, а кому-то лишь показал, да и то издали.

— Ну, — сказал Томас, он одним рывком, выгнув спину, вскочил на ноги, — что ж не говоришь свое знаменитое: надо идти?

Калика ответил мирно:

— Да теперь чаще ты говоришь.

Лицо его было все такое же изнуренное, как и вчера. В груди Томаса шевельнулась жалость. Все-таки, несмотря на мощь и нечестивую магию, чувствуется то ли смертельная усталость язычника, то ли все равно дает знать возраст.

Он быстро влез в доспех, уже удивляясь, как это вчера показались невыносимо тяжелыми, слегка подпрыгнул, мышцы радостно и с вызовом ответили на нагрузку, предлагая подпрыгнуть еще и еще. Калика фыркнул, взял посох и пошел впереди. Томасу почудилось, что калика даже горбится по-стариковски и опирается на посох без всякой нужды.

— Ты что же, — спросил он в спину, — никогда не спишь?

— Вся жизнь сон, — изрек калика. — А смерть — пробуждение... гм... может быть. Тихо, кто-то бредет!

Томас оглянулся, спрятаться негде, а из-за скалы вышел неспешно тучный человек среднего роста, одет опрятно, лицо круглое, слегка одутловатое, одежда несколько поистрепалась, но чистая. Истоптанные башмаки ступают бесшумно, потому и застал врасплох, за плечами небольшая котомка.

Томас, сердясь за испуг, гаркнул:

— Ты кто? Чего ищешь?

Человек вздрогнул, оглянулся на оклик. На бледном лице блуждала растерянно счастливая улыбка.

— Что ищу? — переспросил он.

— Да!

— Великое «Быть Может...»

— А, — протянул Томас, ничего не поняв, — я думал, ты тоже что-то потерял.

Человек счастливо развел руками:

— Кое-что, конечно, потерял, но нашел... Как много я нашел!

Томас схватил калику за руку, потащил прочь, оглядываясь на странного человека:

— Сумасшедший какой-то... Дервиш, наверное. Хотя с виду нашего роду. Пойдем, а то еще покусает.

Олег шел задумавшись, только уже через милю очнулся от дум, равнодушно показал Томасу на выступающие из тьмы высокие остроконечные шпили. Залитые лунным светом, они отчетливо вырисовывались на темном злом небе. Томас не поверил глазам: прямо на их пути из тьмы выступал костел. Высокие строгие башни упираются в небо, колонны толстые, массивные, каменная кладка украшена, если глаза не врут при этом слабом свете, медными и бронзовыми листьями.

— Зайдем, — проговорил он трепетно.

— Зачем? — ощетинился Олег.

— Это же...

— Вряд ли, — прервал Олег. — В аду? Хотя, ты прав, тем более зайдем.

Ступени были из черного мрамора. Шаги отдавались гулко, даже тучи почти не грохотали, Томас толкнул ворота, створки отворились медленно, с достоинством. Открылся зал с множеством лавок со спинками, вдоль стен черные свечи, а вдали под стеной возвышался амвон. На нем можно было разглядеть толстую книгу.

Олег шел, осматриваясь с явным удовольствием. Томас видел, как особенно внимание привлекли цветные витражи, в самом деле яркие и умело сделанные. Олег покрутил головой, неожиданно ударил по цветному стеклу. Послышался звон, яркие, как брызги радуги, осколки посыпались на каменный пол.

— Зачем? — спросил Томас враждебно.

— Там может быть что-то полезное. Да и вообще... приятно бить стекла.

Томас смотрел подозрительно:

— Потому что храм истинно католической церкви?

Олег отмахнулся:

— Мне все равно, католическая или кафолическая, чаще зовомая православной. Ты лучше подумай, откуда здесь церковь?

Томас ответил зло:

— А здесь творят сатанинские действа! Козлу молятся, в зад его целуют. И в перед. Это не настоящий костел, а антикостел.

— Тогда почему тебе жаль этих стекол?

Томас ощутил себя в затруднении. Нашелся:

— А потому, что ты представляешь, будто бьешь стекла в настоящей церкви!

— Дурак ты, — ответил Олег беззлобно. — Как будто мне не все равно: черти или ангелы. И то и другое из новой гадостной веры, я бы их всех, чертей и ангелов, связал спина к спине и бросил в самое глубокое место Марианской впадины... Есть такое местечко, недавно там такое выловил...

Он прошел вдоль стены, его пальцы быстро и умело щупали камни. Один заскрипел, Томас отступил на шаг. Целая стена отодвинулась, дальше было помещение, сплошь заставленное узкогорлыми кувшинами.

— Вино? — спросил Томас недоверчиво. — В храме?

Олег сказал подозрительно:

— Что-то знакомое...

Ближайший кувшин разлетелся от удара с такой легкостью, словно разбросали изнутри. Олег удовлетворенно кивнул, словно получил подтверждение некой глубокой мысли, к неудовольствию Томаса пошел бить кувшины дальше. Рассыпались с хрустящим треском, калика бил беззлобно, не пропуская ни одного. Томас уже раскрыл было рот, собираясь остановить глупое занятие, как вдруг среди обломков мелькнул синий пузырек. Калика довольно хмыкнул, пошел колотить оставшиеся. В последнем отыскался пузырек еще и оранжевого цвета.

— На, — сказал он, протягивая Томасу синий пузырек. — Хлебни.

— Что там?

— Почувствуешь.

Сам он с видимым удовольствием приложил к губам оранжевый. Томас видел, как мигом лицо порозовело, желтизна ушла, калика на глазах ожил, наполнился силой. Томас все же с некоторым колебанием открыл свой пузырек, понюхал, осторожно лизнул. Язык защипало, вкус был бодрящим. Он выпил легкую жидкость, все еще сомневаясь, все же нечестивое колдовство, но доспехи показались легче, он чувствовал, что снова готов в любой бой, способен без отдыха пробежать хоть милю.

— Терпимо, — согласился он. — Если за это не придется расплачиваться душой... Но ты откуда знаешь?.. Это христианский мир... хоть и чертячий, ты здесь не бывал!

Калика отшвырнул пузырек. Голос тоже был посвежевший, сильный:

— Я ж говорю, у меня ощущение, что уже проходил здесь. На самом деле что христианский, что халдейский или хохловский миры, все воруют.

Томас скрипнул зубами:

— Ты мою святую веру с поганскими не равняй! У кого наши святые отцы воруют? Друг у друга?

Олег воздел руки:

— Что воровать голому у голых? Воруют у предшественников.

Он на прощанье шарахнул посохом по последнему уцелевшему кувшину, грязному и заляпанному потеками глины, прошел мимо, не глядя, а Томас с удивлением остановился:

— Что за чудо?

Среди черепков прямо в воздухе над полом висела желтая летучая мышь с растопыренными крыльями. Ее неживые глаза смотрели в пространство.

— Пожалуй, — ответил Олег раздумчиво, — это летучая мышь.

— Догадываюсь, — сказал Томас, закипая. — Она правда из золота?

— Правда... Если не ошибаюсь, это амулет. Дает возможность полетать. Но совсем немного. Только разлетаешься, а тут заклятие кончится, задницей в горящую лаву...

Томас отдернул руку:

— Так брать или не брать?

— Бери, — решил Олег. — Твой друзяка говорил, что впереди как раз и будет озеро кипящей лавы.

Томас поежился, но схватил мышь — тяжела, чистое золото, — сунул за пояс и поспешил за Олегом к выходу. На пороге Томас с проклятием отшатнулся, рука метнулась к мечу. Навстречу бежали трое широченных в плечах воинов варварского облика — обнаженных до поясов, с чудовищными мышцами, у каждого в руке по топору на длинной рукояти. Томас оторопел не сколько от развитых фигур, у него тоже развитая, а от того, что на плечах у каждого по две головы, тесно прижатых одна к другой.

Олег быстро заслонил Томаса, посох завертелся как крылья мельницы, послышался треск, что слился в сплошное щелканье, тем временем Томас пришел в себя, с боевым кличем рванул меч из ножен, перед ним шатался, оглушенный двухголовый, и меч рыцаря красиво и страшно разрубил его до середины груди.

Остальные два уже громоздились двумя безобразными наростами на ступенях. Олег переступил, глазами указал верх и влево. Там метались и отвратительно каркали огромные летучие мыши, красные, с горящими глазами.

— Огнем плюются, — сообщил Олег. — Давай пройдем с другой стороны.

— А там есть ход?

— Сделаем.

Он попятился, Томас отступил следом, и калика захлопнул врата. Слышно было, как хлопало в створки, словно бросали комья мокрой глины, на металле расплылись темно багровые пятна, повеяло жаром. Томаса тоже бросило в жар, словно доспехи уже плавились от таких плевков.

Калика по дороге разбил еще витраж, не заметил раньше, прихватил серебряный ключ в потайном алькове, простучал все каменные плиты, а когда подошли к противоположной стене, недолго шарил по глыбам, наконец затрещало, посыпалась щебенка, открылся невысокий проход.

Томас наконец понял:

— Ага, тебе все известно, потому что это нечестивая магия!

— Держи меч наготове, — предупредил Олег.

— Что-то чуешь?

— Сейчас и ты почуешь.

Страшный удар по голове отбросил Томаса обратно. Сквозь шум в ушах услышал яростный вскрик Олега. Шипело, словно на раскаленную сковороду лили масло, слышался треск, удары, хрип, а когда в глазах чуть очистилось, увидел, как Олег сражается с тремя странными монахами в зеленых рясах. Монахи висели в воздухе на высоте человеческого роста. Из вытянутых рук срывались зеленые молнии, но калика каким-то чудом успевал уворачиваться, рывками приближался то к одному, то к другому, наконец исхитрился достать концом посоха.

Томас услыхал хлопок, вспыхнул мертвенный свет. Олег отскочил от медленно падающего на пол зеленого плаща. Томас с боевым кличем бросился вперед, монахи разом повернулись в его сторону, Олег пронзил еще одного острым, как стилет, концом посоха, а третий, отпрыгнув в воздухе, попал под богатырский удар двуручного меча.

Томас едва не упал, когда меч, прорезав пустоту, врезался в каменную плиту под ногами. По обе стороны опустились рассеченные половинки зеленого плаща. В глазах еще плавали цветные мухи, когда ненавистно правильный голос калики сказал за спиной:

— Ну, что разотдыхался? Как говорит один знакомый крестоносец, надо идти.

— Это не крестоносец сказал, — прохрипел Томас. Он дико смотрел на плащи, что как зеленая тина лежали грязными комьями на ровном чистом полу. — Все?

— Всех, — уточнил Олег. — Здесь всех. А что дальше, не знаю. Это твой ад, тебе знать.

Томас вытер лоб, огляделся, все еще сжимая меч, но враги больше не появлялись, и он признался, чувствуя, как все еще вздрагивает голос:

— И в аду, если присмотреться, ничего... такие же подземелья, тайные ходы, замки, костелы...

Олег удивился:

— А кто сказал, что на земле не ад? На ней есть все. Говорят, даже кусочки рая.

Томас осторожно поднял зеленый плащ, материя загадочно мерцала в его руке, блестки ползают по рукавам, как растревоженные светлячки. Олег видел, как рыцарь нерешительно набросил плащ на плечи, огляделся по сторонам, словно искал зеркало.

— От пыли, — сказал он, будто оправдывался.

— А если чародейский? — спросил Олег ехидно.

— Это христианская магия, — отрезал Томас. — Белая! С убитого монаха как-никак сняли!

Глава 9

В черном небе часто сверкали падающие звезды. Одна пронеслась настолько близко, что Томас рассмотрел в светящемся столбе согнутого человека: колени прижаты к груди, руками обхватил ноги и опустил голову, преодолевая чудовищное сопротивление встречного ветра. Светящийся шар, оставляя разреженный светящийся хвост, исчез в сотне шагов за грядой камней. Донесся удар, земля качнулась, затем с опозданием прогремел мощный грохот. За камнями возникло трепетное нездоровое сияние.

Калика выругался. Светлые блики играли на его лице, делая похожим то ли на демона, то ли на высеченного из старого камня древнего бога. Томасу

стало жутковато. Он спросил шепотом:

— Это кто?

— Разные, — огрызнулся Олег. — Шагай быстрее! Можем не успеть.

Томас ощутил, как затрясло, даже тяжелые доспехи зазвенели гаденько и пискляво.

— Опаздываем?

— Еще не знаю. Вдруг эти помешают?

Томас проследил взглядом хвостатые звезды, что сыпались уже как спелые груши в августе. Земля вздрагивала, часто вздымались светящиеся облачка, грохот не умолкал.

— Не прибьют? — спросил Томас, стараясь чтобы голос звучал беспечно.

— Не знаю, — огрызнулся Олег. — Может кто сослепу и влупит со всей дури. Тогда все, отыскались... Но как бы вообще не было поздно.

Томас вспомнил бледное лицо с высоко вздернутыми бровями, печальные глаза, длинные волосы. Теперь облик падавшего в огненном шаре показался смутно знакомым. Даже его хилая бородка, синяя хламида, скорченные босые ступни...

— Кто они?

— Разные, — повторил Олег. — Пророки, риши, бодисатвы... Словом, спасатели. Кто раз в год, кто чаще, отправляются в ад, бродят, выспрашивают, кого-то освобождают, берут либо в собой, либо переводят в места, где терзают меньше. Кого-то вовсе в чистилище.

Томас сказал чуть веселее:

— Вот видишь! Есть на свете справедливость. Наказания пересматриваются.

Калика раздраженно отмахнулся:

— Отдельные случаи! Надо систему менять.

Прошли плато, Томас оглянулся. Отсюда видно было как темное страшное небо расцвечивают огненные капли. Их было так много, что казалось будто идет огненный дождь. В оранжевых сполохах мрачно выступали скалы, мертвые камни, но от ударов с неба лопались, обращались в пыль.

Томас покачал головой:

— Пусть даже отдельные. Но когда их так много, то... это уже, можно сказать, целый полк. А что среди них есть и узкоглазые риши, чернокожие каки, желтомордые сарты — так это ж просто люди бьются плечо к плечу с нелюдством! Не дожидаясь, пока явится кто-то шибко умный и заменит всю систему, как ты говоришь!

Олег морщился, в словах рыцаря своя правда, но с другой стороны эти спасатели замедляют приход нового учения. Так бы сразу стало видно все дыры, глупость, нелепость, несовременность порядков потустороннего мира.

Воздух стал намного суше, теплее, в душе шевельнулось недоброе предчувствие. Как бы впереди не оказалось то самое огненное озеро...

Томас тоже ощутил нарастающую сухость, запах серы. Ветер стал горячим как самум пустыни. Всюду торчали голые камни с округленными краями, будто уже сотни лет ветер дует только в одну сторону.

Олег шел, слегка наклонившись вперед, одолевая встречный напор. Томас тоже чувствовал, что продавливается сквозь горячую стену воздуха, но в железе шагать легче... или тяжелее?.. Олег не успевал взмокнуть от жара, как ветер высушивал кожу, а тут под доспехами вязаную рубашку хоть выжимай

Глаза щипало, сквозь мутную пелену видел, как Олег взобрался на гребень, упал среди камней. На подгибающихся ногах Томас доковылял, рухнул рядом. Горячий воздух бросался в лицо не только спереди, но и как бы снизу...

Голова его почти свисала над краем пропасти. Другой край угадывался в дрожащем от жары воздухе не ближе, чем за милю. Это было похоже на гигантский котел, вырубленный в горах. Далеко внизу кипела и клокотала багровая лава. Коричневая корка лопалась, выстреливали оранжевые струи огня, заливали лаву, быстро желтея, превращаясь в пурпур, остывая до багрового, но оранжевые языки раскаленного метала выплескивались повсюду. Темные комочки шлака плавали редкими островками. Вся поверхность бурлила, кипела, взрывалась фонтанчиками раскаленного почти добела тяжелого огня.

— Что это? — спросил Олег.

Томас подумал, порылся в памяти, рассказах прелата, забавных случаях, что рассказывали воины на привалах, ответил уверенно:

— Геенна.

— Это здесь... ваши души греются?

Томас ответил с достоинством:

— Только нагрешившие.

— Ну-ну... Только что-то пусто. Здесь же должно быть все крестоносное войско, вся Британия, да и весь христианский мир...

Томас прервал:

— Что-то ты недопонимаешь в нашем мире, сэр язычник! Не может же душа разорваться сразу в сто мест? Ежели кто-то больше лжесвидетельствовал, чем воровал, то он сейчас в другом месте лижет раскаленную сковороду, а ежели подкалывал праведного христианина нечестивыми шуточками, то возле дворца самого Сатаны корчится на колу...

Олег буркнул:

— Все понятно, можешь не продолжать. Все равно не пойму, почему здесь ни одного?

Томас улыбнулся с чувством полнейшего превосходства над язычником, который всю дорогу тыкал его носом в то, что считал очевидным, а здесь не понимает простейших вещей, известных ребенку:

— Вчера был страстной четверг!

Он вытер пот, чтобы лучше видеть непонимающее лицо всезнающего отшельника. Тот сердито подвигал бровями:

— Да плевать на ваши календари. Ну и что?

— Как что? — сказал Томас с расстановкой. — Ты еще не понимаешь?

— Нет, — ответил Олег раздраженно.

Томас сказал сожалеюще:

— Что дикость с людьми делает... Так с виду вполне человек, хоть зарос и на ушах висит. А такого не знает! Да, пора тебя крестить, сэр калика. Конечно, эпитимию сперва за грехи накладут, но ты не тревожься особенно, я похлопочу, чтобы полегче. Так, лет сто в каменоломне камни тесать на храм Божий, зубочисткой лес валить или поклоны бить Николаю-угоднику... А потом будешь знать все, как и то, что от Страстного Четверга по самую Троицу все грешники в аду освобождаются от мук.

Олег, который в продолжении торжествующей речи рыцаря едва сдерживался, чтобы не дать ему по шее, чтобы рухнул в геенну, и тем самым проверить, в самом ли деле не сгорит от четверга до троицы, сейчас спросил с непониманием:

— Почему?

— Не знаешь? Эх ты, а еще в пещерах сидел! Наша премилосердная Пречистая Дева упросила Господа, чтобы хоть на это время грешники освобождались от мук.

В зеленых глазах калики все еще стояло недоумение:

— А зачем?

Томас подумал, сдвинул железными плечами:

— Чтобы отвыкли. А то притерпятся!. Человек по всему привыкает. А после Троицы опять в огонь, тогда-то и начнутся вопли...

Он злорадно засмеялся, потер ладони. Правда, оставалась жалость, что не узрит Гудвина, тот явно тут сидит, больно паленым пахло, но все равно приятно, что столько народу здесь, а другие грешники еще и расширяют геенну, пополнение ожидается. Больно милосердным Господь кажется иной раз, если послушать монахов, но если смотреть отсюда, то как раз такой, какой надобен белому свету.

— А-а-а-а, — наконец понял Олег, — перенесли с субботы на четверг!

— Что перенесли?

— В иудейском аду от мук освобождают по субботам, — объяснил калика, — у них по субботам нельзя ничего делать, а в этом филиале...

правила меняют применительно к местным условиям...

Томас на всякий случай насупил брови, чувствовал непочтение, калика слишком часто упирает на то, что их ад, как и рай, всего лишь выплески из иудейских. Колонии, так сказать.

Он заметил, что Олег хмурится, сдвигает брови. В зеленых глазах тревога стала заметнее. Он посматривал то на небо, багровое как подвешенная туша в мясной лавке, то вытягивал руку, щупал раскаленный воздух. Томас спросил с самодовольством владетельного государя:

— Что-то не так с геенной?

— Да этот ветер, — сказал Олег с досадливым недоумением. — Черт, ничего не пойму!

— Да что не так?

— Не в ту сторону, — ответил калика зло.

Томас повертел головой.

— Ты даже знаешь, — сказал он саркастически, — откуда ветер дует в аду?

— Я знаю, — огрызнулся Олег, — как дует при пожаре! Горячий воздух поднимается вверх, а при этой жаре должна быть такая могучая тяга... всякого бы в радиусе версты вместе с холодным воздухом заносило бы в геенну. Вместе с чертями.

— А потом возгоняло наверх? — спросил Томас. — Наверное, чтобы даже так грешники не сбежали. Но тебе-то что? Это их нечестивое колдовство.

Олег смотрел в геенну мрачно, даже огненные отблески лишь делали его мрачнее. Голос тоже был тяжелым и темным, как ночь в пещере:

— Легко все объяснять колдовством. Или неисповедимостью путей вашего бога. Но здесь, боюсь, в самом деле без магии не обошлось. Понимаешь,

Томас, я уже тут пробовал... Но моя магия здесь не действует, это точно. Придется идти по-людски. Где зайчиками, где лихими лисками, где волчиками, а где и муравьями проползать в щелочки...

Томас сказал, стараясь придать голосу мужественную нотку, хотя от мрачного предчувствия в низу живота начали замерзать внутренности:

— Зайчиками, лисками... Это по-людски?

— Все по-людски. Даже по-рыцарски, и то уже по-людски. Хотя скажи кому, что по-рыцарски и по-людски будет в чем-то совпадать... гм... А вообще-то нам повезло...

— В чем?

— А что выходной. У всех пьяные рожи, вилы побросали...

— Вилы?

— Трезубцы, — перевел Олег. — Никакой тебе охраны. Разболтались, нет опасности, нет противников. Только жалкие грешники, Если не шуметь, то сумеем прошмыгнуть у них под носом.

Томас сердито стискивал зубы. Это в первый год войны в Сарацинии пытался везде идти под зов боевого рога, с опущенным забралом и надежным копьем в недрогнувшей руке. Таких было много, их кости и сейчас белеют в жарких песках. А он выжил, ибо в Британии воевал по-британски, а в Сарацинии — по-сарацински. Здесь, правда, не Сарациния, но кто сказал, что он неспособен учиться воинскому искусству еще и еще? Это не книги, при виде которых скулы сворачивает зевотой.

Олег уже двинулся потихоньку, пригибаясь и надолго замирая за камнями. Томас дважды спотыкался так, что железный лязг сотрясал воздух как призыв к битве, а однажды запнулся за соринку, пытался удержаться, бежал, сильно наклонившись вперед, с разбега налетел на стену, грянулся как камень из мощной баллисты в склад с побитыми железными доспехами, зазвенело так, что Олег скривился и зажал уши, а Томас, еще и отброшенный ударом, рухнул на спину, покатился, гремя как сцепившиеся колесами боевые тараны.

Олег изготовился к бою, но со стороны чертей слышались только пьяные выкрики. Осторожно выглянул, в глазах недоверие, медленно выдохнул:

— Ну, Томас, тебя в самом деле хранит Пресвятая.

Томас разбросал руки и ноги, остановив падение, прохрипел, все еще ничего не видя, кроме вспышек в глазах:

— Я знаю.

— Уши заплевала тем дурням. Совсем глухие, вороны!.. Правда, мы уже далеко, могли в самом деле не услышать. Да еще когда вон тот пьяный кабан орет погромче, это они так поют... Вон тот, у которого доспех как у тебя, даже герб похожий, только хвостик льва не в ту сторону...

Томас с трудом поднялся, сел:

— Дикарь ты, сэр калика. Не знаешь, что если хвост льва в другую сторону, то это не лев, а леопардовидный лев, а то и вовсе львоподобный леопард. А если хвост задран, то не лев, а леопард...

— Что лев, что леоперд, — сказал Олег грустно, — все одно зверье. Хотя бы кто нарисовал человека.

Томас так возмутился, что сразу ощутил силы встать и пощупать меч, на месте ли:

— Кто ж на такое решится? Человека, самого что ни есть из зверей, волен изобразить разве что сам Господь. Плохо знаешь сложные законы геральдики, сэр калика! Это не какая-нибудь философия, это наука важная и нужная в повседневной жизни.

Уже не так таясь, они быстрее бежали вдоль каменной стены. Томас берег дыхание, помалкивал, он же первым услышал хлопанье крыльев, хриплый яростный крик. Не разворачиваясь, выхватил на бегу меч, отскочил под укрытие стены с криком:

— Олег! Сверху!!!

Калика упал как подкошенный, Томас успел увидеть, как его откатило, словно клок травы под ударом ветра. Сверху на них обрушились толстые потные твари. Томас люто провел по воздуху широкую блистающую дугу, лезвие вздрагивало, разрубывая плоть, но дуга получилась полная, сверху и прямо перед ним шлепались визжащие куски мяса, брызжущие кровью, а с неба на плато падали крылатые мускулистые черти, все как один с нелепыми трезубцами, глаза горят, рты перекошены в жутком визге. Томас не дрогнул, лишь как можно быстрее вращал мечом, в руки хлынула радостная мощь, что просыпается лишь в сладкие мгновения кровавой битвы.

В редкие мгновения, когда поворачивался, видел, как по трое-четверо пытаются протиснуться к стене. Судя по тому, что там тоже слышались их отчаянные вопли, калика все еще держался. Меч отяжелел от выпитой крови, Томас обливался потом, но вдруг увидел в трех шагах стену из гранита, ударил перед собой еще крест-накрест, и стену увидел почти целиком. Перед ним орал и тыкал в него трезубцом толстый черт с отвисшим брюхом. Томас без труда достал его в голову, и с изумлением понял, что в глазах уже не рябит от ярко-красных тел, волосатых крыльев, оскаленных морд. Эти морды лежали в лужах крови по всей площадке.

В стороне раздался вопль, превратился в хрип, и Олег, прежде чем перешагнуть через труп, брезгливо вытер залитый кровью посох. Лицо его было суровое:

— Твари...

— Мы отбились снова! — вскрикнул Томас ликующе.

Калика взглянул исподлобья, отвернулся, долго смотрел в сторону злобно чернеющих гор. Тучи двигались так низко, что задевали брюхом, и тогда вспыхивали короткие злые искры, словно камнем чиркали по железу.

— Это было просто.

— Просто? — обиделся Томас. — Мы спина к спине против тысячи вдвоем!.. Ну, пусть не тысячи. Все-таки черти!

— Разжирели, — бросил Олег брезгливо. — Это не воины. Лет тысячу не дрались! А грешников не пущать из котлов — много ли ума и воинской сноровки?. Боюсь, сэр Томас, эти были посланы только обнаружить...

— И кто придет следом?

— Тот, кто покрепче.

Над дальними горами вспыхнуло зловещее зарево. Одна из вершин раскололась, оттуда вырвался столб огня и дыма. Как тесто из квашни полезла через край красная лава. Низкие тучи вспыхнули, подсвеченные снизу багровым, там завертелись массы, свиваясь в чудовищный жгут, двигались все быстрее и быстрее, а в центре воронки Томасу почудился мелькнувший глаз, огромный и полный нечеловеческой злобы.

— Ого, — сказал калика, и Томас понял по его дрогнувшему голосу, что отшельник тоже заметил чудовищный смерч, — это уже за нами...

Он пятился, не отрывая глаз от дальнего неба. Томас порывался пуститься бегом, но с тоской и страхом чувствовал, что не убежишь, догонит и сомнет как бог черепаху. Калика, бледный и напряженный, как тетива лука перед выстрелом, судорожно шарил взглядом то по небу, то у себя под ногами. Пальцы щупали стену, словно пытался вжаться, войти в камень, укрыться внутри скалы.

— Сэр Олег, — сказал наконец Томас, он выпрямился, стараясь являть рыцарское достоинство, — мы можем красиво умереть!

— Да? — огрызнулся Олег. — Это на миру смерть красна, а здесь кто увидит?

— Мы увидим, — возразил Томас неуверенно. — Гм... а что еще...

Олег внезапно метнулся в сторону. Томас успел увидеть деловито прыгающую лягушку. Отшельник взмахнул длинной дланью, его огромная, как лопасть весла, ладонь подхватила лягушку на лету. Она отчаянно забарахталась, он зажал в ладонях, что-то пошептал, подул в морду. Лягушка смотрела злобно, надувала белые щеки, кряхтела недовольно. Задние лапы подвигались в слабой попытке освободиться, потом застыла, только отвисающий подбородок мерно раскачивался, будто там переливалась вода.

Томас в испуге оглянулся:

— Сэр Олег, смерч раскрутился так, что от него летят клочья... Начинает двигаться в нашу сторону!

— Быстро?

— Пока медленно, — ответил Томас, он не отрывал глаз от страшного смерча, — но всякая тварь сперва берет разгон... Голова его в тучах, а хвост скребет землю!

Олег потыкал пальцем в толстое брюхо лягушки:

— Скребет землю... Когда-то эти тоже скребли хвостами... И сейчас рождаются с хвостами, а потом теряют...

— Головастики, что ли? — спросил Томас брезгливо. — А почему теряют?

— Как напоминание, — сказал Олег, — о том великом проступке... твои попы сказали бы — грехе, который совершили их хвостатые родители.

Томас поглядел на смерч, что перевалил горы и тяжело двигался в их сторону, перевел недоверчивый взор на лягушку:

— У нее были хвостатые родители?

Олег усмехнулся:

— Еще какие! Земля тряслась, когда такая жабушка выходила из пещеры... или из болота. Не знаю в чем жила. Когда шла через лес, самые высокие деревья были до коленей... ну, пусть до пояса. Ударами хвостов такие жабоньки рушили скалы! Хвосты у них были — ого! Даже утолщение мозга постепенно перемещалось из переднего конца спинного мозга в самый конец. Это с той поры стали говорить, что один умен сперва, а другой потом... Мол, задним умом крепок. Кто говорил? Конечно же — они, лягушки... Но я лично не знаю более безгрешных и оболганных созданий, чем лягушки. Да и не только я... Знаю еще одну философскую школу в Афинах, там ищут иное объяснение, почему лягушки рождаются с хвостами, а потом теряют...

Пока говорил, он непрестанно гладил лягушку, она перевернулась на ладони кверху пузом, блаженно шевелила лапами. Олег сказал несколько слов, от которых у Томаса мурашки помчались по спине, обгоняя друг друга, бережно посадил пузатое земноводное на камешек, снова сказал что-то негромко, но настойчиво.

Лягушка вздохнула, переступила с лапы на лапу, устраиваясь на камне поудобнее, раскрыла пасть. Томасу показалось, что лягушка смотрит на калику с укором, но лишь еще раз вздохнула, квакнула негромко, прочищая горло, квакнула громче, а потом выдала такую жуткую трель, что Томас пошатнулся и невольно отступил на шаг, будто невидимый кулак ударил в железную грудь.

— Еще, — попросил Олег настойчиво. — Еще, моя красавица... И побыстрее, а то нас сейчас накроет.

— Она царевна? — спросил Томас. Смерч вроде бы остановился, но лишь затем, чтобы подождать каких-то красных мух, что в великом множестве вились по обе стороны. Присмотревшись, Томас с холодком узнал крылатых чертей. Их было настолько много, что не нужно быть великими воинами, достаточно навалиться разом, чтобы раздавать обоих.

Олег отмахнулся с пренебрежением:

— Брось. Как будто небеса различают кто из нас царь, кто не царь.

— А лягушка?

— А лягушка...

Далекие раскаты прервали его слова. С противоположной от гор стороны наползала тяжелая туча, среди темнобагровых глыб метались злые молнии. Томас со страхом видел, как из черноты выстреливали огненные копья, и там, куда попадали, дымилась земля, вспыхивал огонь, а земля становилась спекшейся, горелой. Вслед за молниями двигалась серая стена дождя.

— Лягушка? — спросил он неверяще.

— Она, — подтвердил Олег. Взгляд стал острым. — Ее бог любит, всегда у него дождя выпросит... Разве у вас не так?

— Так, — подтвердил Томас. — Когда лягушки квакают, всегда потом дождь... А молния не прибьет?

— Не можешь отбить мечом? — удивился Олег. — Тогда уворачивайся, если такой неуклюжий.

Стена дождя приблизилась, похожая на падающую гору. Томас сжался, ожидая чудовищный удар, но когда на плечи и голову обрушилось море ледяной воды, всерьез испугался, сможет ли подняться под такой тяжестью. Мелькнул мокрый, как тюлень, калика, исчез в грохоте дождя, грома, блеске молний. Томас побежал следом, спотыкаясь на мокрых камнях, падал, но звон железа тонул в грохоте грома, оглушающем шуме дождя, а когда вбежал на открытое место, ноги задевали брошенные молоты, стальные клинья, крюки.

Он старался не приближаться к скалам, там в норах и под каменными навесами укрылись от ливня надсмотрщики и невольники, такой дождь не длится долго, а калика, наверное, уже давно на той стороне...

Ноги подкашивались, он чувствовал, что уже потерял направление. За спиной быстро светлело, грохот обогнал, туча ушла вперед, там вздымалась пыль и блистали багровые молнии, но сколько не оглядывался, не видел ни чудовищного смерча, ни огромной стаи крылатых зверолюдей с трезубцами.

Вздрогнул, когда сзади раздалось мощное:

— Ну и прешь... Еле догнал!

Томас огрызнулся, скрывая невольный испуг:

— Не прохлаждаться пришли.

— Да уж, жарковато... Но мы почти пришли. Вон там чернеет стена, а в ней дыра, куда верблюд пройдет. Там и есть Ченнир.

Томас в удивлении озирался:

— А как же... желтый дым?

— Был желтый, — успокоил Олег. — Только в темноте он серый. Да и смешивался с другими. Вперед!.. Будет и еще дым, не переживай.

Каменная стена уходило в темное небо, слабые блики мерцали на острых гранях, все оставалось в тени. Томас забеспокоился, что уже миновали щель, ни черта не видно, калика хладнокровно заметил, что цвет еще как-то можно объяснить, но запах скрыть труднее. Томас не понял, при чем тут запах, но через пару шагов ноздрей коснулся гадостный аромат, смутно знакомый, калика довольно хмыкнул, указал Томасу на меч, а сам перехватил посох обеими руками.

Впереди прямо из каменной стены, так показалось, тяжелыми волнами выкатывался дым. Он не поднимался выше колена, тяжело расползался неспешными волнами, растекался, постепенно разжижаясь, просачиваясь в углубления, заполняя ямки и впадины.

Глава 10

Олег пощупал стену, Томас видел как в одном месте рука калики внезапно провалилась в камень. Сердце оборвалось, но Олег обернулся, молча кивнул, навалился на камень... и пропал. Томас, страшась колдовства, но еще больше страшась остаться один, без друга, хоть и язычника, бросился на скалу с такой поспешностью, что не угадал место, грянулся о настоящий камень. Сам содрогнулся от удара и жуткого лязга, со второй попытки проломился сквозь призрачное марево, едва не сбил с ног Олега, тот ожидал по ту сторону призрачной завесы.

— Тихо, — прошипел Олег. Он стоял в узком проходе, шагах в пяти дальше щель расширялась, но ее перекрывала настоящая дверь, из дубовых досок, медные полосы крест-накрест, массивный засов. Олег указал на дверь. — Я чую, он там...

Томас открыл перед дверью рот, но Олег с силой ткнул в бок:

— С ума сошел?

— А что, — возразил Томас. — Это не по-рыцарски врываться, не предупредив. Все-таки там не простолюдин...

— Эх...

Олег покачал головой, знаком показал, что когда окажутся в помещении, каким бы оно не было, он, Томас, должен мчаться направо и рубить всех, кого встретит. А сам калика пойдет налево.

Томас ожидал, что калика наконец-то прибегнет к магии, но тот отступил, разбежался и с такой силой ударился в дверь, что та вылетела вместе с косяком. Калика исчез в облаке пыли, дыма. Томас метнулся следом. Он успел увидеть как прямо из дыма прыгнуло оскаленное чудовище, зубы что кухонные ножи, глаза горят как угли, инстинктивно взмахнул мечом, в плече стегнуло болью, но меч удержал, а чудовище пронеслось мимо. Томас слышал глухой удар, раненый зверь явно не попал в проем.

Дым исчезал, в глубине калика сильными ударами бросил на пол высокого

человека в зеленой одежде. Наконец тот распластался иак рыба, только глаза с ненавистью следили за каликой. Еще двое лежали под стеной. Под одним расплывалась лужа крови, другой лежал вроде бы вверх лицом, но вместо груди Томас увидел широкую спину.

С мечом в руке Томас спросил зло:

— Всех, кого встречу?

Олег сказал предостерегающе:

— Ну-ну, там еще могли остаться слуги. Погляди в задних комнатах.

Томас надменно бросил меч в ножны:

— Со слугами дерись сам.

Калика рывком вздернул человека в халате на ноги. Тот размазывал по лицу кровь, вздрагивал, все еще не придя в себя. Вся комната была усеяна обломками мебели, разбросанными бумагами. Олег потряс мага за халат, внезапно спросил почти ласково:

— Ченнир, верно?

Голос магу не повиновался, он судорожно кивнул.

— Вот и хорошо, — сказал Олег. — Ты ворон любишь?

— Н-нет, — ответил маг ошарашено. Выплюнул кровь, повторил тупо. — Не люблю.

Олег улыбнулся:

— И я не люблю. Падаль жрут. Вот видишь, как много у нас общего. Рассказывай. Мы найдем общий язык. Иначе вороны будут клевать тебя. Конечно, тебе будет уже не больно, я позабочусь, но все-таки противно, когда грязными лапами будет топтать по твоей морде, когти грязные, по дерьму могли ходить, а потом гадостным клювом станет долбить тебе глаза... С чего они все с глаз начинают?

Маг побледнел, глада вылезли из орбит, а веки затрепетали:

— Но вам отсюда не уйти... Лучше, если сразу сдадитесь!

Томас негодующе всхрапнул, выпрямился, хотя от усилий заболели ребра, а Олег сказал рассудительно:

— Тебе-то что? Сдадимся, не сдадимся — ворон клевать будет все равно. Отвечай, как пройти к Вельзевулу?.. Гм, к Вельзевулу вроде бы уже не надо. Тогда как пройти в замок вашего князя Тьмы, но так, чтобы не напороться на стражу?

Маг прошептал, глаза его дико озирали разгром:

— Как вы... сумели сюда...

— Да нешто это ты нас поймал? — удивился Олег. — Нет?.. Тогда спрашивать буду я, а ты, чтобы лучше запомнил...

Он небрежно ткнул вытянутыми пальцами в ключицу мага, там хрустнули тонкие косточки. Маг взвыл:

— За что?

— А чтобы ты все понял, — объяснил Олег. — Мы торопимся. Отвечай быстро, останешься жить. Помедлишь, убью.

Он говорил спокойно, но на Томаса повеяло морозным ветром. Калика был как ледяная глыба, холодный и безучастный, и было видно, что убьет так же просто, как убивает падающая сосулька. Маг вздрогнул, пролепетал быстро-быстро, словно рассыпал горох по всей комнате:

— Мне велел взять от котлов стражей... и послать наперехват, великий маг Смерти, сам Раклан! А Раклана нельзя ослушаться.

Томас перевел взор на отшельника, почему-то показалось, что сейчас хлопнет себя по лбу и скажет что-то вроде, что пора бы выпороть этого Раклана, в прошлом ученика, сейчас задаст, если тот не примчится с кубком вина для своего учителя... но лицо Олега было смертельно серьезным, на лбу собрались тяжелые складки.

— Но ты не очень и старался ослушаться, — сказал будто про себя Олег. — Что ж, надо заглянуть к этому Раклану... Где он, говоришь?

Маг затрясся, лицо то бледнело, то желтело, наконец просипел перехваченным горлом:

— Он в пещере...

— Ага, пещерник, — кивнул Олег. — Это хорошо. Достойный человек... должно быть.

Томас саркастически крякнул, окинул грязного отшельника придирчивым взглядом с головы до ног. Олег деловито связал мага по рукам и ногам, сунул ему в рот кляп, предварительно проверив, не захлебнется ли соплями, пинками вкатил в темную кладовку.

Когда выбежали, Томас громко удивился на ходу:

— Как это не убил?

— Слово нарушать нельзя, — объяснил Олег нехотя. — Иначе ни поступи культуры, ни даже вшивого прогресса.

Томаса шатало от одной стены ущелья к другой. Когда выросла черная стена, где отверстие было красным, пышущим огнем и запахом серы, он потащился туда как к спасительному оазису. Отшельник тоже устремился к этой щели, Томас вытащил меч, чувствуя как потяжелело лезвие, заспешил следом, а на незримом пороге сделал усилие, едва не упал, но обогнал.

Дверь выступила из темноты внезапно, слабо подсвеченная снизу рассыпанными угольками. Томас, не в силах остановиться, качнулся вперед, чувствуя свое тяжелое тело. Ударил плечом. Отдалось болью, дверь вздрогнула, петли затрещали, и Томас ввалился в комнату.

На стенах жутко скалили зубы черепа, глаза горели пурпуром. От них по всей комнате шел зловещий свет, озарял широкий стол. Приземистый человек, широкий и упитанный, вскочил в страхе. Глаза его расширились в ужасе.

— Узнал? — прорычал Томас.

Колдун вскинул руку, глаза его вонзились как ножи в грудь Томаса, но за его спиной послышались шаркающие шаги, усталый голос произнес:

— Узнал, конечно Но не ожидал, ясно.

Колдун быстро перевел взор на Олега. Страх сменился яростью:

— Конечно, ожидал. Я не думал, что такой слабый маг вас сумеет...

— Так чего же переполошился?

Колдун ответил желчно:

— Я ожидал к вечеру. Но это ничего, у меня для вас кое-что готово...

— У нас тоже, — ответил Олег.

Томас не успел проследить взглядом за рукой отшельника, но колдун охнул, перегнулся, а Олег другой рукой так же молниеносно ударил по спине. Послышался хруст, выступающие под тонким халатом позвонки провалились вовнутрь. Маг беззвучно рухнул лицом вниз. Олег пинком перевернул, спросил с вялым интересом:

— Ворон любишь?

Маг смотрел затуманенными глазами, руки бесцельно скребли пол, ноги не двигались. Томас с холодком понял, что калика перебил колдуну хребет. Красный свет заливал всю комнату, и когда кровь потекла изо рта колдуна, она показалась Томасу слюной. Маг с трудом отер дрожащей ладонью разбитое в кровь лицо. Толстые, как оладьи, губы шевельнулись с трудом:

— Люблю.

Томас с любопытством ждал, что скажет калика, но тот кивнул с удовлетворением:

— И я люблю. Умные птицы. И живут долго. Видишь, как много у нас общего? Но ты столько не проживешь, если не будешь хоть наполовину таким же умным и сообразительным.

— Ты все равно убьешь...

— Могу, — согласился Олег. — Но зато быстро, без мук. Но, скорее всего, все же оставлю топтать землю. Если знаешь меня, то знаешь и мои повадки.

Маг смотрел расширенными глазами. В них была боль, он закусывал губы, кровь текла из уголков, но превозмогал себя, а когда заговорил, голос звучал почти ровно:

— Твари... Падите на колени и молите о пощаде... Тогда, может быть...

Олег проговорил медленно:

— Мне кажется... ты нас с кем-то спутал.

Тот широко улыбнулся:

— С кем же?

— С людьми, которые стерпят.

Носок его сапога ударил мага в бок, а когда тот задохнулся от боли, хладнокровно опустил ногу на шею. Лицо мага начало багроветь. Он ухватился обеими руками за сапог отшельника, но тот продолжал давить, смотрел сверху обрекающе. Лицо было пугающе равнодушным, словно давил ядовитого паука.

Маг прохрипел, в уголках рта вздувались кровавые пузыри:

— Он... не... сказал...

Олег оглянулся на Томаса. Рыцарь подался вперед, в глазах жадное нетерпение, челюсти стиснуты, а кулаки сжимаются до скрипа в железных рукавицах.

— Понятно... — проговорил Олег задумчиво, он чуть ослабил давление. — Хочешь сказать, что наш след обрывается?

— Я ответил правду...

— Ну-ну. А почему ты взялся выполнять приказы? Не мальчик на побегушках, вон харя как у борова!

— Я... великий маг...

— Вот-вот! Я и говорю, морда-то, морда...

— Он представил доказательства...

— Какие?

— Тряхнул землю...

Томас побледнел, в глазах боль и разочарование. Лицо сразу стало измученным, тело словно потеряло стальной стержень, стало приземистее.

— Это не только он может, — бросил Олег небрежно. — Что еще?

— Он остановил... луну... Он заставил Стикс течь вспять... Он явил и другие знаки, что показали мне Его мощь, перед которой я склонился ниц, перед которой увидел свою малость, и, распростершись во прахе, я возопил о Его милости и поклялся в послушании...

Олег кивнул Томасу:

— Видишь? Ему бы в Британии жить. Верность и послушание более сильному разве не основа рыцарства?.. Ладно, пока верю. Хоть и невероятно, потому верю. Как сказал Тертуллиан: верую, ибо нелепо. Если бы это врало,

то сочинило бы правдоподобнее.

Томас уже у выхода услышал глухой удар, хруст. За пещерой Олег догнал, хлопнул по плечу. Зеленые глаза горели хищным огнем:

— Ну что?... Пришла пора последней схватки?

— Ты его убил? — спросил Томас глухо.

— Кого? — удивился Олег. — Ах, ты о маге... Наверное, все же нет... Если очнется, то со временем залечит все, что сломано или перебито. С другой стороны, он посылал к нам не отроковиц с цветами! Ты забыл тех страшилищ? И еще один момент... Он в самом деле приготовил для нас нечто. Я даже не хочу узнавать, что. И если бы я промедлил хоть на миг...

Томас ощутил озноб, словно голый оказался под пронизывающим ветром. Да, калика быстр и, когда надо действовать, не размышляет с какой руки ударить, как сороконожка решала с какой ноги пойти.

— Черт с ними, — пробормотал он. Его раскачивало, он чувствовал, как перед глазами плывет стена, туманится, и были это слезы или пот, сам не помнил. — Теперь... что? Ниточка оборвалась?

— С треском, — согласился Олег. — Но он дал намек...

— Ложный, — бросил Томас. — Ибо трясти горы кто может, если не сам Господь Бог?

Олег отвел взор:

— Ну, для этого не обязательно быть богом...

— Тогда сам Сатана, — сказал Томас твердо.

Отшельник снова задумался, кивнул:

— Ну... это не обязательно тоже, но... возможно, Сатана нами заинтересовался. Понимаешь, мне трудно здесь разбираться, это твой ад, тебе здесь сидеть в котле, а не мне. Ты должен бы лучше знать здешние порядки... Однако, думаю, стоит все же направить стопы к Вельзевулу. Что-то все говорят больше о нем, чем о Сатане. Хотя это понятно. Твоего управителя крестьяне тоже боятся больше, чем тебя.

Томас нахмурился, сравнили с Сатаной, но превозмог оскорбление, ответил твердо:

— Вельзевула исключим. Остается... сам князь Тьмы.

— Это твой рай, — снова напомнил Олег, поправился: — Твой ад. Впрочем, где бы ты поставил свой замок?

Томас осмотрелся, помедлил:

— Не здесь. Слишком ровно. Замок лучше всего воздвигать на скалистом острове... или в излучине глубокой реки. Если же нет озера или реки, то хотя бы на холме. Если нет холма, то согнать крестьян, чтобы насыпали этот холм. А здесь народу много...

— Близко, — одобрил Олег. Томасу почудилась насмешка, но не понял ее, а Олег добавил, — Что значит, сословное мышление... Я помню, что за теми горами протекала как раз такая река. Глубокая, вода быстрая и чистая...гм... это для здешних мест необязательно, зато петли бросает как заяц возле норы.

— Тогда пойдем, не стой на месте, — поторопил Томас.

Олег взглянул с удивлением:

— Я думал, ты устал.

— Я устаю от ничегонеделанья, — заявил Томас. Он с усилием выпрямил спину. — Так мы идем или спим на ходу стоя?

— Эх, Томас... А еще король, — пробормотал Олег, Томас не понял к чему, тем более, что калика тут же поправился, — хотя для короля это как раз то, что надо...

Они продолжали тащиться почти в темноте, хоронясь и скрадываясь, когда небо медленно очистилось от туч. Луна воссияла во всей злобной мощи. Они видели, как впереди на милю протянулась ровная каменистая земля, изредка перемежаясь мелкими оврагами. А там, почти на краю зримости, надменно как злая брань вздымается рыцарский замок. Стены отвесны, темнеют узкие окна бойниц, высокие башни грозно вздымаются по всем четырем углам, а в середине недобро блещет металлом купол.

Томас огляделся:

— Либо еще один чародей... либо...

— Почему чародей?

— Вокруг замка пусто, — определил Томас.

Замок стоял в гордом одиночестве, без привычного скопища жалких домиков простолюдинов. К нему не тянулись скрипящие подводы с зерном, рыбой из озер, не везли дрова во многочисленные печи и камины, не гнали во двор замка скот на убой, словно обитатели замка кормились из воздуха, а мясо жарили на лунном свете.

— Может быть, — сказал задумчиво Олег, — из тебя все же получится король...

— Почему?

— Простолюдинов замечаешь...

— А с кого ж налоги брать? — удивился Томас. — Ты в своих пещерах совсем опещерился.

Выдвинулись из тени с осторожностью, но глаза были уже на стенах замка, душа Томаса уже страшно рубилась там на стенах, сбрасывала врагов на камни, крушила и разносила...

— Что-то странное в этом замке, — проговорил Олег тревожно. — Как будто нарочито поставили на видном месте.

— Ну да, — буркнул Томас. — Для нас такую махину строили!

— Ну, замок не новое заклятие, его можно и за миг...

Томас услышал предостерегающий вскрик, с опозданием развернулся, выхватывая меч, но оказалось, что смотреть надо было вверх. По голове ударили, он саданулся о твердое, с хриплым воплем ударил рукоятью меча, еще не успев раскрутить в могучем рыцарском замахе. Сверху обрушились удары, рядом грузно падали огромные багровые тела, складывали крылья, а он, уже все поняв, спешно рубил до того, как успеют встать с земли и броситься в бой.

В стороне удары посоха сливались с треском костей. Это был сплошной звук, словно мельница перемалывала крупное зерно. Томас, подражая калике, рубил как можно быстрее, двигался из стороны в сторону, на удары и толчки не обращал внимания, все потом, если потом будет, сам орал, скрипел зубами, нагнетая в себе ярость, вгоняя в бешенство, ибо напали так внезапно, что не успел, не успел...

Меч врубался в податливую плоть, Томас чувствовал себя волком в овечьем стаде, что вдруг само пыталось напасть на волка, чужие удары только шатали, слышался отвратительный скрип когтей по железу доспехов, он расшибал головы даже локтями, а когда чья-то рогатая оказалась у самого бока, прижал, услышал сладостный хруст черепа, когтистые лапы бессильно заскребли по панцирю, и Томас вскрикнул счастливо, ибо размозжить врагу голову почти так же сладостно, как завалить на залитый кровью пол и насиловать жену врага.

Крылатые звери бросались тупо, на верную смерть, как будто их гнала участь худшая, чем гибель. И когда за их спинами встал гигант с развернутыми крыльями, громадными и просвечивающими багровой пленкой, толстые жилы выделяются четко и угрожающе, Томас развернулся к нему, тяжело дыша, пытаясь восстановить дыхание. Гигант был на две головы выше, намного шире, грудь впятеро, плечи обвисли под тяжестью, а в обоих руках блистало по длинному мечу, от которых струился зловещий синеватый свет, ядовитый даже с виду.

Лицо гиганта было в тени, Томас видел только толстые рога, острые и загнутые, уши торчали на макушке по-звериному, лунный свет озарял зверя сзади. Томас только и понял, что противник обнажен, это его вассалы, которых либо не жалеет, либо хотел проверить в бою и оставить лучших.

— Ты тоже здесь останешься, — прохрипел он, а потом, предположив, что противник все же рыцарского звания, хоть и безнравственно голый, выкрикнул с колебанием в голосе: — Назови себя, сэр... Я что-то не могу рассмотреть твоего герба.

Противник, лица которого не рассмотреть, зловеще расхохотался:

— Меня зовут по-разному, но можешь называть Смертью!

В сторонке послышались два глухих удара, калика всхрапнул как конь, оставшиеся три крылатых зверя помельче тоже бросились к нему, оставив рыцарей готовить себя бранью к брани. Томас слышал еще удары, всего три, там шлепалось, скребло камень, под ноги плеснуло теплым, кровь шипела и дымилась, быстро уходила темным паром.

— Я тебя назову, — ответил Томас, — назову так, как заслуживаешь. Не зря же у тебя щит не только укоротили, но и вовсе лишили всего рыцарского...

— Даже штаны отобрали, — бросил калика из-за спины. Он встал рядом, отер пот со лба, одежда слиплась и потемнела. На встревоженный взгляд Томаса отмахнулся: — Соплями измазали... Под стать этому, безпортковому. Говоришь, его из рыцарей в шею?

Гигант взревел, ринулся в бешенстве, два меча заблистали как лунные лучи. Томас едва успел уклониться, лезвие пропороло воздух рядом. Камень за спиной разлетелся на мелкие кусочки. Один с такой силой щелкнул по голове, что Томас оглох от звона в ушах. Он поставил меч под удар второго меча, звякнуло, рука онемела от боли, а меч вылетел как серебристая рыба из рук растяпы рыбака. Томас ахнуть не успел, уже обезоруженный, гигант обрекающе распахнул пасть, зубы как ножи, но рев сменился воплем ярости. Томас успел увидеть, как Олег выдернул дымящееся острие посоха из бока противника, отпрыгнул от меча, молниеносно ткнул снова как копьем, и снова гигант вскрикнул так, что земля дрогнула и качнулась под ногами Томаса.

— Держись! — вскрикнул он, с места прыгнул за мечом, тот все еще прыгал как рыба на берегу. Томас подхватил его раньше, чем тот успокоился, перевернулся, избегая меча гиганта, калика тем временем шарахнул врага по голове. Томас не поверил глазам, когда кончик рога звякнул и обломился, а гигант закричал не то от боли, не то от оскорбления.

— Ну, теперь держись, летучая крыса, — процедил Томас.

Калика отступал под ударами, Томас с разбега обрушил меч на спину чудовища. Руки тряхнуло, словно ударил по вековому дубу. Меч должен был рассечь врага пополам, именно это удар Мальтонов, но Томас успел увидеть только длинную полоску, будто рассек на дереве кору. Гигант развернулся с немыслимой скоростью, на Томаса надвинулись бешеные глаза. Успел увидеть оскаленную пасть, ударил острием меча, тоже как копьем, страшный удар потряс с головы до ног. Томас ударил еще, кулак достал воздух, по плечу ударило почему-то камнем, и Томас сквозь грохот и туман в голове понял, что катится по земле, а рев отдалился, там калика бьется один на один...

Застонав от стыда, он воздел себя на ноги, руке было непривычно легко, он с ужасом увидел зажатую в кулаке рукоять меча с обломком лезвия не больше, чем с ладонь. Отшвырнул, бросился к гиганту, почти ничего не видя, тому удалось прижать калику к стене. Томас прыгнул на красную спину, обхватил руками толстую, как дерево, шею, сжал так, что железо доспехов заскрежетало и смялось. С наслаждением услышал хрип, тут же чудовищные руки взметнулись как ветви дерева под ураганом. Томас ощутил, как его отдирают, отдирают по частям, но все еще давил немыслимо толстую и твердую шею, острая боль пронзила суставы, затем ощутил как летит по воздуху, навстречу метнулась каменная стена. Он инстинктивно выставил руки, страшный удар расплющил, потряс, смял доспехи, в красном тумане сполз к основанию. Сквозь кровь на лице увидел две фигуры, огромная теснила калику, тот отступал, отбивался посохом. Гигант надвигался уже с одним мечом, но правая рука калики бессильно болталась, отбивался с трудом. Томас не помнил, как заставил себя встать, его повело в сторону, но держал глазами схватку, добрался, и, уже падая от изнеможения и ран, ухватился за ногу чудовища, сдавил. Если бы в шлеме, то просто бы давил, а так вцепился зубами как пьяный простолюдин в безобразной деревенской драке, заодно попытался вывернуть ступню, успел услышать, как там хрустнули тонкие кости.

Его отшвырнуло пинком, он ударился спиной о стену, тело кричало от боли и не слушалось. Калика, выбрав миг, ударил концом посоха в лицо гиганта. Страшный звериный крик потряс мир, земля под Томасом вздрогнула, затряслась мелко-мелко, словно испуганный конь. Гигант отшатнулся, выронил меч, обеими руками ухватился за лицо. Олег, как видел Томас сквозь красный туман, из последних сил ударил тем же окровавленным концом в голую ступню гиганта.

Новый вопль колыхнул мир, Томас с невероятными усилиями зашевелился, начал подниматься. Гигант дернул головой в его сторону, его шатало, из пронзенной ноги бурунчиком била кровь, темная при слабом свете, а другая ступня была неловко подвернута, и гигант стоял на раненой ноге, не в силах сдвинуться, а по широкому лицу тоже текла кровь.

— Ты бы... назвал себя, — услышал Томас свой хриплый голос. — Доспехи... шкуру, то есть, кому передать...

Крылья за спиной гиганта развернулись, дважды ударили по воздуху, замолотили чаще. Он упал, его поволокло по земле, сдирая кожу, явно раньше взлетал только с разбега, и только за десятка три шагов с трудом подняло в воздух.

Томас видел, как водило из стороны в сторону, потом на грани видимости крылатая фигурка задела верхушку скалы, донесся слабый вскрик, полный боли и страха, крылатый зверь свалился вниз, ломая крылья.

— Надеюсь, издохло, — донесся прерывающийся голос.

Глава 11

Олег стоял, прислонившись к стене. По лицу текла кровь, он даже не смахивал ее, пальцами левой руки зажимал правое плечо. Темные струйки крови медленно просачивались из-под пальцев. Рука бессильно висела как толстая плеть.

— Ага, издохнет, — ответил Томас, грудь ходила ходуном, он стискивал челюсти, напрягался, стараясь унять звон в ушах и побыстрее собраться с силами. — Если это сам Сатана, то как он издохнет?

— Да, наверное... — донесся слабый шепот. — Все здесь... только мы, если издохнем, то издохнем. Ты как?

— Жив, но это поправимо, — ответил Томас мужественно. Он кое-как поднялся, убедился, что ноги держат, целы, только он весь сейчас сплошной кровоподтек, суставы и жилы стонут. — А ты как себя чувствуешь?

— Чувствую, но слабо... Надо уходить, Томас.

— Мой меч... у меня нет больше меча.

— Но есть ты...

Он пошел вдоль стены, не дожидаясь ответа. Томас с жалостью смотрел, как он часто ударяется плечом о камень, если бы не стена, упал бы, но идет, перебарывает себя, а он, гордый Томас Мальтон из Гисленда, не отыщет сил...

Тело выло и плакало кровавыми слезами, но Томас вел себя следом за другом, и плоть медленно начала смиряться, ни отдыха, ни пощады, все на ходу, Томас ощутил, как звон в черепе затихает, а мышцы постепенно начинают слушаться лучше.

— Олег... — позвал он.

Олег начал оборачиваться, и тут оба услышали хлопанье крыльев. Томас видел, как болезненно исказилось лицо отшельника. В глазах было отчаяние и обреченность, сверху упала густая тень, Олег с трудом пригнулся, тяжелое тело обрушилось сверху. Томас услышал страшный крик-рев: крылатая тварь напоролась на посох. Тут же на землю впереди упали еще три зверя. Олег, выпрямляясь, ухватил ближайшего за горло, сдавил, железная ладонь Томаса метнулась вперед, послышался хруст, зверь начал оседать с перебитым горлом. Томас шагнул вперед, ухватил двух оставшихся, ударил головами, услышал хруст, бросил под ноги и для верности наступил на шеи железными сапогами.

Когда остались вдвоем среди трепыхающихся тварей, Томас прорычал, снова чувствуя свой сильный голос:

— Значит, тот гад в самом деле не разбился... как те, на черном Змее!

Олег тяжело дышал, из разрубленной груди текла кровь. На плече зияла

еще одна рана. Сердце Томаса сжалось от горячего сочувствия. Калика был бледен, лицо страдальческое. На лбу выступила холодная испарина.

— Ты сильно ранен!

— Да, — сказал Олег. Он тяжело дышал. — Черт, я всегда боялся боли...

— Боялся?

— Не переносил, — поправился Олег хрипло. Капли пота на лбу росли на глазах, начали скатываться по бледному лицу. — И не мог терпеть боль...

— Еще бы, — сказал Томас. Он пугливо смотрел на глубокую рану. — Кто бы смог... Это тот, что упорхнул? Черт, какой же он рыцарь, ежели летает как какое-то пернатое?

— Не знаю, — сказал Олег зло. — Махали мечами как дурни, потому я попался. Думал, умелые воины. Тех знаю наперед... Ох, жжет, как будто...

Он вскрикнул, мучительно скривился.

— Очень больно? — спросил Томас с горячим сочувствием.

— Очень, — признался Олег. — Черт, я никогда не был воином... Мне это махание мечами... Да и давно меня так не... Отвык. Давно даже палец не прищемливал...

— Палец, — возмутился Томас. — Когда я палец прищемил, я так орал! Раны в бою — плевать, привычно, а вот палец... Или занозу под ноготь...

Олег передернул плечами. Лицо стало еще бледнее, а глаза застыли, глядя в пространство. Томас бросил предостерегающе:

— Не засни. Опять мыслишь?

— Да, — ответил Олег, он сплюнул под ноги, на выгоревшую землю шлепнулся кровавый комок. — Ты уверен, что ребенка грудью кормила богородица?

Томас опешил от неожиданности, переспросил глупо:

— Что-что?

— Там, на дороге, — крикнул Олег, он кивнул в ту сторону, куда унесся гигант на багровых крыльях, оттуда быстро приближались три новые фигурки. Крылья шлепали по воздуху часто, а в лапах блистало железом. — Уверен, что то была мать вашего бога, а не вашего дьявола?

Томас вскипел:

— Да как ты...

Олег, не глядя, отыскал спиной в стене щель, вдвинулся, голос был срывающийся:

— Так... почему ж... не остановила?

— Пречистая Дева?

— Тебе все надо повторять... по два раза?

— Это не мне надо... Олег, она... при чем тут она...

Он не нашелся, что сказать, да и не успел: на голову обрушилось визжащее и царапающееся, он отступил еще, ввалился в темноту, вместе грохнулись на каменную плиту. Тварь страшно скрежетала когтями по железу, калика исчез в темноте, и Томас в одиночестве с криком катался между камнями и бился головой о стены, пока гадкие когти не разжались, тогда он наощупь ухватил тварь за лапы и с наслаждением шарахнул головой о каменную стену.

Раздраженный голос Олега поторопил:

— Томас, довольно... Давай быстрее!

В груди Томаса хрипело, булькало, сипело, губы пересохли и лопались как спелые стручки гороха. Он не нашел силы выдавить слово, встал на четвереньки, потом кое-как по стене возделся на ноги, так же, перебирая руками стену, пошел на голос.

Из-под ног донесся едва слышный гул. Этот же гул Томас услышал и в стене, за которую держался. Воздух начал вибрировать, в нем возник странный зловещий звук, которого Томас понять не мог, только по всему телу побежала дрожь, он ощутил себя ничтожным и беспомощным перед неведомой мощью.

— Быстрее! — донесся голос. — Как можно быстрее!

— Олег... — прошептал он, — что это...

— Быстрее!..

Он бросал себя на голос, хватался за камень, отталкивался и снова спешил, иногда видел блестящие под луной голову и плечи. Олега шатало, но двигался целеустремленно. Томас хотел закричать снова, но грохот стал мощнее, настойчивее. В нем было ощущение торжествующей мощи, перед которой все падет во прах...

— Лавина, — выдохнул он, наконец все поняв, — тот гад... не сумел... пробует по-другому...

Калика стоял, упершись лбом в стену. По камню сползали темные капли. Он с усилием поднял набрякшие веки:

— Пожалуй, даже из подпасков попрут?

Томас подхватил свободной рукой, тут же перекосило от боли в плече: забыл, что калика тяжел как медведь после ужина, но стиснул челюсти, потащил, повел, в какие-то мгновения, почти теряя сознание, чувствовал, что и он опирается на твердое плечо калики, раненое с той стороны, и так, поддерживая друг друга, двигаются быстрее...

За спиной раздался страшный грохот, в спину ударил могучий кулак упругого воздуха. Они рухнули, по спинам прокатилась густая волна из пыли и каменной крошки, а когда поднялись, Томас уже чувствовал, не оглядываясь, что едва-едва выскользнули из-под удара лавины, с горы все еще катятся отставшие глыбы, могут и зашибить, есть такие, что как и люди, не ходят проторенными тропами...

А голос прохрипел прямо в ухо:

— Быстрее...

— Ушли же, — простонал Томас.

— Не слышишь? Еще одна... На этот раз накроет...

Томас слышал только плеск кипящей крови в ушах. Лоб раскалился, голова распухла, не помещалась на плечах. Дыхание стало громче, чем грохот камнепада. Земля под ногами вздрагивала. Каменная стена тряслась, срывались мелкие камешки. Томас задыхался, перед глазами стояла мутная пелена. Глаза щипало соленым, а пот, падая на доспехи, шипел как на раскаленных углях. В спину снова злорадно ударил кулак сжатого воздуха. Томас пошатнулся, а по ушам хлестнул злой голос:

— Не спи, черепаха!

Томас всхлипнул, упасть бы и помереть, земля трясется сильнее, лавина настигала, вдруг что-то могучее со страшной силой тарана ударило в спину. Дыхание вылетело со всхлипом, он влетел в пещеру, растянулся как жаба на каменном полу, проскрежетал доспехами, и тут сзади настиг страшный удар. Томасу почудилось, что ему придавило ноги, в страхе попробовал ползти на руках, и тут же стал на четвереньки, а затем и сумел подняться на ноги. Пещера еще дрожала, по железу звякали мелкие камешки, их сыпалось сверху как из дырявого мешка.

Сзади донесся сдавленный стон. Слабый свет падал сверху, Томас увидел, как сзади зашевелились камни, что закупорили вход, раздвинулись, калика поднялся голый до пояса, израненный, весь в темных пятнах, кровь струилась из открытых ран, волосы слиплись, по щеке течет темная струйка. В полумраке Томас видел только темные пещеры под надбровными дугами. С жутью почудилось, что там блеснули кроваво красные точки, будто ветер сдул с замирающих угольков пепел.

— Сэр калика, — воскликнул Томас с болью, — Олег...

— Дальше...

— Тебя еще и камнями?

— Дальше... — прохрипело от темной фигуры. — Там... щель...

Томас сделал движение броситься к другу, у калики одна рука висит так, словно вовсе не осталось целых костей, шатается, но Олег прорычал:

— Дальше... Или сейчас погибнем.

Томас с усилием оторвал устрашенный взгляд, бросился в темную часть, оттуда пахло затхлым. Глаза еще не привыкли к полумраку, но чувства подсказали, что там пустота, он двинулся вслепую, ударился плечом, стал пробираться через камни, а сзади словно бы появился слабый оранжевый свет.

Еще несколько шагов вслепую, и плечи перестали царапать камни. Томас раскинул руки, ощутил лишь пустоту. Свет приблизился, шаги калики были шаркающие, неуверенные. Томас видел, как из щели выплыл оранжевый шарик размером с орех, светит слабо, как догорающая лучинка в избе простолюдина, вот-вот погаснет, калика вышел следом, хватаясь израненной рукой за стенку.

Томас бросился на помощь, калика прохрипел зло:

— Спеши... Хватай оружие... надо уходить...

Томасу почудилось, что калика заговаривается:

— Какое? Где?

Калика кивнул в темноту, а сам качнулся и побрел в другую сторону. Шарик света остался с Томасом. Он всмотрелся, глаза чуть привыкли, из пещерного мрака выступила гигантская стена, сплошь увешанная мечами, топорами, копьями, кинжалами, щитами, луками, множеством странного оружия.

Томас зачарованно двинулся в ту сторону, смутно слышал, как застонал калика. В темноте зазвенело, будто отшельник повалился на гору посуды. Томас заколдованно шел к стене, глаз не отрывал, пока не уперся животом в длинный стол, что тянулся под стеной в обе стороны, и оба конца стола исчезали в темноте. Верх стены тоже уходил ввысь, прятался во тьме, а все освещенное пространство блестело обнаженными лезвиями, искорки прыгали по рукоятям, костяным лукам...

— Пресвятая Дева, — прошептал Томас. Голос задрожал, внезапно затряслись руки, а колени стали как ватные. От мечей и топоров явственно веяло мощью, от одних недоброй, от других светлой и ликующей. — Сэр калика...

В темноте снова звякнуло, загремело, донесся слабый треск, будто раздирали непрочное полотно. Томасу почудился сдавленный крик, стон. Он дернулся, готовый броситься к калике, с трудом себя пересилил. Дрожащие пальцы поплыли над столом, от разложенных там мечей несло бодрящим холодком. Внезапно рука будто сама нырнула вниз, пальцы жадно сжались на простой широкой рукояти.

Незримая мощь через пальцы ринулась по руке, вздула плечо каменными мышцами, наполнила грудь до боли, а сердце сбилось с такта, затрепыхалось как маленькая птичка в когтях рыси. Он ощутил, что задыхается от переполнивших его чувств, глаза защипало, а губы задрожали.

— Чей ты, меч, — прошептал он потрясенно. — Кому ты давал свою мощь раньше?

Меч был короче его двуручного рыцарского, проще, на лезвии следы ударов молота кузнеца. И рукоять без украшений, удобная для хватки, но не для хвастовства перед дамами...

В темной стороне затрещало сильнее, звякнуло, на стенам зловеще метнулись угольно черные тени. Из мрака вышел, шатаясь, огромный человек с прилипшими волосами, будто вынырнул из глубокого озера. Он дышал хрипло и надсадно, лицо оставалось в тени, в пещерах под надбровными дугами остро и страшно блеснули огоньки. Из кроваво красных они медленно перешли в пронзительно зеленые, Томас обрадовано вскрикнул:

— Олег!..

Человек вышел в круг света. Обнаженные плечи блестели, только на правом еще была темная короста, что как гнилая кора осыпалась при ходьбе. Томас увидел вздутый безобразный шрам, багровый с синюшным оттенком, рука еще висела бессильно, но пальцы медленно сжимались в кулак.

— Быстрее, — прохрипел он. — А, Эскалибур?.. Что ж, родню почуял...

Томас ахнул:

— Меч короля Артура? Быть не может!

— Почему? Тогда ковали без затей. Взял, уходим.

Он протащился мимо, его шатало, хватался за стол. Томас стиснул зубы, чтобы не заорать от дикой ослепляющей радости, по-звериному могучей, шагнул следом, глаза жадно шарили по столу, и сам не помнил, как ухватил в другую руку длинный меч, с узким холодно блистающим лезвием, засмеялся от прилива новой мощи, светлой и радостной, как и подобает магии оружия, в отличие от подлой магии слов и заклятий. Внутри играло и прыгало, он чувствовал, что сейчас сделает что-то несуразное: закричит дико, подпрыгнет до свода, или перерубит стол одним ударом.

— Олег! — закричал он вдогонку. — И в этом мече живет что-то помимо железа...

Спина калики удалялась, голос прозвучал глухо:

— Его потерял в Ронсевальском ущелье рыцарь, что прикрывал отход войск Карла Великого... Герой. Когда умирал, даже не вспомнил о красавице невесте, что лила слезы и ждала, а все просил положить с ним... ах да, не с ним, а под него, меч-спату, эту вот возлюбленную Дюрандаль...

Томасу почудилась насмешка, но не поверил, что человек на грани смерти от изнеможения способен насмехаться над святыми чувствами величайшего и благороднейшего из рыцарей. К тому же непонятно, как видит спиной, может быть вовсе говорит наугад...

Томас вскинул мечи, он чувствовал какие у него длинные и могучие руки, тело как из булата, а силы хватило бы, чтобы сдвинуть гору. Крикнул мощно:

— Теперь пусть выходит хоть сам дьявол!

— Не хвались, на рать идучи, — напомнил Олег.

— А хвались, идучи с рати, — засмеялся Томас. — Это я знаю. Ох, сэр калика...

Он вздрогнул и замер, будто пораженный в самое сердце. Со стены и стола мечи просились в руки, клялись в верности, обещали великие подвиги. Такими бывают только мечи, которые имеют свои имена, в отличие от простых безымянных.

— Олег! — вскричал он в отчаянии. — Я не могу!.. Мое сердце разрывается!.. Да будь у меня сто рук...

Калика оглянулся:

— И что, ухватил бы все? Успокойся, меднолобый герой.

— Чьи это мечи?

Калика едва заметно сдвинул на ходу плечами:

— Я что, все железо знаю?.. Ах, там еще и черная бронза... Вон тот Галадборд, меч Фергуса, героя ирландских гор, рядом — Нуаду, меч-талисман ирландских племен, этот не знаю... и этот... а вон тот знаменитый Грим, меч самого Сигурда... или Зигфрида, не упомню как он у вас кличется.

Томас жадно вертел головой:

— А этот?.. А тот?.. О, Пресвятая Дева, я уже в аду, я уже казнюсь самыми страшными муками: вижу лучшее на свете оружие, и не могу все ухватить!

— Так это ж рай, — буркнул калика. Спина его постепенно выпрямлялась, а голос терял хрипотцу. — На тот не гляди, это злой меч! Зря пастух, что отыскал его в размытом дождями кургане, отдал его Гатиле, ставшего известным потом как Аттила Бич Божий... Этому мечу, помню, скифы приносили жертвы... Каждого десятого пленного! А до скифов то же проделывали киммерийцы... Если есть третья рука, возьми меч справа. Это легендарный Переляк, с ним великий викинг начал творить новое государство... Знал бы, что получится!

Томас спросил быстро:

— И сотворил?

Голос Олега отдалился, его спина мелькнула и пропала в темноте,:

— Его потомки, рюриковичи, творят и ныне... Такое творят!

Пальцы Томаса потянулись к Переляку, тоже предстоит творить королевство заново, с трудом потащил руку обратно, едва не выдирая ее из плеча, ибо в голосе отшельника прозвучала странная нотка, что-то в том государстве ему не нравится, взглянул налево, сердце екнуло: добротный шлем, хотя и не рыцарский, широкие латы, кованый пояс с кольцами для ножей.

Светящийся шарик, что стал багровым, как угасающий уголек, исчез в темной щели вместе с каликой. Томас, оставшись в полной тьме, сам не помнил как натянул доспехи, нахлобучил шлем по самые брови, бросился вслед за Олегом, но отшатнулся, потрясенный страшным и великолепным зрелищем.

По обе стороны черного входа висели в воздухе, держась без всяких цепей, два удивительных меча. Один короткий, с прямым лезвием, простой рукоятью, лезвие брызжет искрами, словно только что выдернули из горна, а другой длиннее, со странным волнистым лезвием. Томас в великом изумлении уставился на невиданное зеленоватое лезвие, там возникали и быстро исчезали магические знаки, что вдруг показались знакомыми.

Шаги калики уже затихли. Устрашенный, что останется один, Томас выронил оба меча, взамен ухватил рукоять меча с изогнутым лезвием... на миг пронзила острая боль, свирепая судорога скрутила мышцы, но ощущение силы, что хлынуло через рукоять меча, тряхнуло как молодое деревцо бегущим кабаном.

Ноги сами несли его с легкостью, будто железные доспехи были из простого полотна. Если бы не страшился разбиться, то прыгал бы сразу на десятки шагов.

Калика стоял на уступе близ выхода. Опять в волчьей шкуре, где он ее только нашел. Каменный карниз в двух шагах обрывался пропастью. На стук шагов обернулся, Томас видел как брови Олега взлетели верх. Томас вскрикнул:

— Что-то не так?

Олег в изумлении глядел на меч. Томас видел, как взгляд зеленых глаз скользнул по новым доспехам Томаса, коснулся шлема:

— Вот что ты выбрал...

— Олег, — вскричал Томас в страхе и замешательстве. — Что это? Я чувствую себя странно.

— Если ты о мече, — проговорил Олег медленно, — то это Зу-л-Факар. Что значит «бороздчатый». Мухаммаду достался в битве, от него перешел к тестю Али, хранился у халифов... Ну, Томас, ты самого Сатану удивишь!

Томас сделал движение отбросить меч, смотрел как на ядовитую змею, но пальцы не пожелали разжаться. Он даже попробовал помочь другой рукой, смог бы, но в груди словно лопнул сосуд с желчью, стало горько и тоскливо, словно отрывал от себя половину души.

— Ну не могу же я... Оставить такой меч, все равно, что оставить...

Он замычал в муке, подбирая точное слово, а Олег, не дожидаясь, буркнул:

— В самом деле? Тогда не бросай... Что-то небо нехорошее.

Томас повертел меч, лезвие блистало, а в ответ раздвинулись тучи, грозно проворчало. Меч был поразительно легок, но в то же время Томас чувствовал, что с таким можно драться даже с демонами.

— А второй... меч? — спросил он с затаенным страхом.

Калика хмыкнул:

— Второй... гм... о нем было сказано: «Не мир я вам принес, но меч»...

Он не закончил, края черной тучи начали быстро и страшно загибаться, словно она как сырая шкура попала на горячие угли. Под ней была еще одна, лиловая, при виде которой у Томаса пробежал по спине недобрый холодок.

— Олег...

Страшный треск над головами пригнул к земле. Полыхнуло огнем, черные тучи раздвинулись. Потрясенный Томас увидел, как в щель протиснулась исполинская рука, размером с вековую сосну. Опустилась, слепо пошарила по вершине скалы. Томас прижался к камням, но гигантская рука приблизилась, каждый палец был толщиной с полено, а на ладони поместился бы королевский стол с двенадцатью рыцарями. Томас застыл, а над головой раздался страшный рык, затрещало, гигантская рука внезапно выросла в размерах. Томас увидел прямо перед собой огромную ладонь с хищно растопыренными пальцами.

— А пошел ты, — выдохнул он затравленно. Без размаха ударил по страшной ладони. Острие врубилось как в теплое масло, исполинская плоть раздалась, кровь брызнула такими фонтанами, что Томасу почудилось, что собьет с ног. Над головой прогремел нечеловеческий крик, полный ярости, боли, изумления.

Рука отдернулась, Томас видел, как вверх удаляется гигантская ладонь, кровь хлещет ручьем, на месте двух пальцев торчат обрубки, откуда хлещет кровь... Он остолбенело перевел взор себе под ноги, в испуге отпрянул. Два исполинских пальца, оба с поленья, дергались, еще скребли ногтями твердую землю. Кровь шипела и быстро поднималась легким розовым дымом.

— Святая Дева, — прошептал Томас в благоговейном страхе, — кто это был?

Калика крикнул зло:

— Тебе герб увидеть надо? Быстрее сюда!

Томас побежал, оглядывался, меч в его руке радостно дергался. Томасу чудилось, что даже повизгивает как в предвкушении новой драки полный сил бойцовский пес. В тучах гремело, но рука исчезла. Томасу чудились стоны, жалобы, стенания, но это могли быть завывания ветра. Правда, удар был хорош, их жизни спасены, и Томас счастливо поцеловал рукоять чудесного меча, пролившего кровь чудовища.

В зеленых глазах Олега мелькнуло странное выражение. Губы дрогнули, но смолчал, и Томас перевел дыхание. Ссориться с отшельником сейчас не хотелось в особенности. Он прошептал молитву Пречистой Деве, дрожащими от счастья пальцами погладил холодную рукоять Зу-л-Факара:

— А почему он в аду?..

Олег услышал, буркнул:

— Оружие.

Томас удивился:

— Вот-вот! Оружие, а в аду! Должно быть в раю.

Олег оглянулся на могучего рыцаря, исполненного всяческих достоинств, вздохнул. Томас смотрел вопросительно. Олег развел руками:

— Наверное, ислам, как и вера твоего Христа, должен завоевывать сердца, а не рубить головы. А мечи... это вроде запрещенного приема в турнире идей.

Томас, похоже, не понял, но спорить не стал:

— У каждого турнира свои правила. Сэр калика, куда теперь?

— Вниз, — ответил Олег сдавленным голосом.

Земля вздрагивала, доносился постоянный гул. Томас спросил запоздало:

— Олег, там наверняка что-то нашлось бы и по твоей руке. Кивнул бы, я бы захватил.

— У тебя ж мечи в руках, — буркнул Олег.

— В зубах бы унес. Нам, крестоносцам, была б добыча, а взять сумеем.

Глава 12

Калика долго внюхивался в неподвижный воздух, так казалось Томасу. Кивнул с невеселым удовлетворением:

— Пахнет и чем-то недобрым...

Карабкались чуть ли не как мухи по стене, но когда поднялись по расщелине в гранитной стене, Томас ощутил легкое движение воздуха. Однако пахло еще и знакомым запахом крепкого мужского пота, когда по несколько суток не только не моются, но даже спят, не снимая одежды.

— Их там не меньше трех десятков, — определил Олег. Он сильно втянул ноздрями, закрыл глаза. — Запаха чесночной колбасы не чую, так что чертей нет... вроде бы.

— А что нам черти? — спросил Томас гордо, хотя сердце затрепыхалось как у зайца. — Мы сами теперь такие черти!

В каменной долине горели три костра, возле них сидели и стояли воины. Не три, десятка четыре, все как подбор рослые, одетые в легкие доспехи, треть даже без шлемов, но все с топорами, круглыми щитами. Завидев выходящего Томаса, один вскрикнул, через мгновение на ногах оказались уже все.

Томас набрал в грудь воздуха, напрягся, нагнетая в себе ярость, бешенство, злобное неистовство, исподлобья оглядел бегущих на него врагов. Смерть!

Его меч с таким свистом покинул ножны, что даже калика опасливо отпрыгнул в сторону. Сам он завертел посох, образуя вокруг себя разноцветную защитную стену, похожую на полупрозрачный шатер, сквозь стены которого не проскользнет и стрела.

Воины набежали молча, раздался лязг, стук. Передние столкнулись в закованным в железо рослым рыцарем, его блистающий меч пронесся наискось, коротко скрежетнуло железо, Томас повторил быстрый удар в другую сторону, и только тогда раздались вопли, стоны, крики ярости и ужаса, а Томас сообразил, что меч пророка рассекает тела как капустные листья, не одного, а сразу троих-четверых повергает на землю — сколько зацепит!

— За Пречистую Деву! — заорал он, сердце уже колотилось мощно и победно. — За мать ее... благочестивую Анну!

Калика дрался молча, Томас слышал только непрерывный сухой стук. Воины тоже умирали молча, даже отползали раненые и покалеченные безмолвно, словно не желали нарушать благочестивых раздумий, а вокруг Томаса орали, вскрикивали, верещали, плевались, пытались ухватить хотя бы за ноги. Он рубил быстро и в страхе, что опрокинут и затопчут, пятился, враги спотыкались о трупы, а он ударами меча, оставлял их там, на земле.

Когда их осталось всего трое, они переглянулись, попятились. Все тяжело дышали, один был ранен. Томас сделал движение напасть, они попятились еще, не сводя с него злобных взглядов. Он сделал страшное лицо

и затопал ногами. Они в ужасе повернулись и унеслись прочь.

Калика вытер посох, набалдашник был не только в красном, но и в чем-то белом, что калика упорно называл серым. Томас с потрясенным удивлением рассматривал меч. Зеленое лезвие еще вспыхивало, постепенно замирая, словно возбуждение уходило, а залитое кровью лезвие снова блистало торжественно и победно, будто кровь впиталась в железо, или же благородное лезвие отторгло кровь презренных, сбросив на землю.

— Как... рубит, — пробормотал он, — как рубит!

Калика перевел дыхание, глаза все еще были встревоженными:

— Нас ждали.

— Тот послал, — сообщил Томас. — Сам боится, посылает рабов... Попался бы мне теперь!

Меч в его могучей руке блистал радостно и победно. Слабые лунные блики разбегались по всему лезвию, сползали на рукоять, и даже рука Томаса казалась объятой холодным пламенем.

Они не прошли и сотни шагов, как послышался быстрый топот. Из-за близкой скалы выбежали воины, дышали тяжело, явно спешили издалека, ноги почти не отрывались от земли, загребали сухую пыль и черный пепел. Каждый был с топором и при щите, только один бежал с мечом. Томас определил в нем вожака, потому и направился в его сторону, оставив отшельнику сражаться с простолюдинами.

— Давай, — поощрил его Олег. — За мать ее... как ее... ага, благочестивую Анну! Тоже, непорочную... почти.

Томас нахмурился, в этом «почти», усмотрел оскорбление, хотя калика так уж зря не скажет, что-то чудесное явно стряслось и с матерью Пречистой девы, похоже, там все семья такая, но сердце уже билось горячо и мощно, боевой задор выдул мысли как ветер смахивает пепел, ноги задрожали от жажды броситься в бой, а рука сама выдернула меч. Томас услышал свой яростный клич:

— За Пречистую Деву, мать ее...

Он поперхнулся, слишком разинул пасть, а пепел так и летит, выругался, ступил вперед уже молча, а калика с посохом в руках шел слева. Воины, видя что от них не бегут, с облегчением перешли на шаг, а потом и вовсе остановились, выравнивая ряд. Все смотрели только на Томаса, отшельник не выглядит воином, а этот рыцарь громаден и зычен...

Внезапно, к изумлению Томаса, они начали пятиться, не отрывая от него устрашенных взглядов. В переднем ряду возник торопливый говор. Задние напирали, а потом, вглядевшись через головы передних в Томаса, тоже начали отступать.

Томас удивился, но на всякий случай повторил грозно:

— За Пречистую Деву, мать ее и престарелых родителей!

Меч в его могучей длани полыхал зеленым огнем, сам Томас выглядел как башня, закованная в железо. Воины пятились сильнее, один споткнулся и упал, остальные же, словно это послужило сигналом, повернулись с криком ринулись обратно. Некоторые даже отшвырнули топоры, чтобы легче бежать, а один успел сорвать тяжелые доспехи, стряхнул шлем, благодаря чему обогнал всех.

Томас гордо расправил плечи, приосанился. Чернь есть чернь, дай им в руки вместо лопат хоть топоры, хоть мечи.

— Чего они так уж? — спросил он с легким удивлением, хотя знал ответ.

Калика ответил, как Томас и ожидал:

— Тебя узрели.

— Да но... Опять меч?

Он ожидал, что Олег пояснит, хоть и нехотя, что испугались не столько меча, сколько его, Томаса Мальтона, отважного и грозного, героя сарацинских походов, но калика покачал головой:

— На этот раз доспехи.

Томас провел ладонью, все еще вздрагивающей, по выпуклым пластинам груди. Железо с услужливой готовностью охлаждало пальцы хозяина. Томасу почудилось, что доспех слегка вибрирует от жажды служить, закрывать собой от вражеских стрел и мечей.

— В нем тоже магическая сила?

— Сила — да, а насчет магической... Этот доспех носил Рюрик.

Он пошел дальше, уверенный, что объяснил все, но Томас, который это имя услышал впервые, удивился:

— Ну и что?

— А то, — откликнулся Олег, не оборачиваясь, — что это воины чуди. Или мери, я их и раньше путал.

Томас долго карабкался следом, потом повторил непонимающе:

— Ну и что?

— Рюрик, — сказал Олег через плечо, — начал создавать свое княжество. Понял?

— Не совсем, — признался Томас. — Я тоже буду создавать... или хотя бы укреплять.

— Пикты уже исчезли, — донесся голос Олега, — как и кельты, бритты... А здесь исчезли меря, весь, хоты, липяне.... Чудь так вовсе, чтобы не покориться чужеземному пришельцу, выкопали глубокие ямы, а потом подрубили столбы, на которых держались пласты земли. Похоронили себя заживо, призвав своих богов отомстить пришельцу.

Томас крикнул в спину:

— Отомстили?

— Ну, как сказать... Рюрик погиб, его сыны погибли, внуки погибли, правнуки тоже... но дело было сделано. А от напрасной жертвы чудинов остались только слова «чудо» да «начудили».

Калика использовал все воинские хитрости, а знал немало, но к концу дня не спасли увертки. Их явно искали, мелкие отряды бродили как будто бесцельно, но прочесывали каждую пядь земли, заглядывали в каждую мышиную норку, будто могли там схорониться, да еще вдвоем.

Томас затравленно оглянулся, но сзади шли десятка два с копьями и топорами, справа за гребнем слышатся голоса, слева конский или чей-то еще топот, лишь спереди не больше дюжины...

Переглянувшись, молча бросились вперед. Их заметили раньше, чем добежали, подняли крик, не могут драться и помирать с молчаливой гордостью, сказано — чернь, на крик сбежались еще, быдло неумытое, не хотят один на один, лезут скопом, им лишь бы одолеть, а что с потерей чести — наплевать, куда мир катится, вот так и убить могут...

Томас дрался молча, люто, злой на одинаковые схватки, одинаковых воинов, что и драться не умеют — простолюдины с топорами! — но глядишь и либо задавят числом, либо кто-то ухитрится сдуру или невзначай просунуть лезвие в щель доспехов. Калика тоже сражался без ярости, но он вроде бы никогда не злился, что ужасало Томаса. Нельзя же так просто убивать, не коровы на бойне, это ж люди, их можно только с криком, яро, остервенясь, вгоняя себя в бешенство, чуть ли не пеной брызгая во все стороны света, за то, что язычники, что не в ту сторону крестятся, не ту одежду носят, не так смотрят, и вообще — за то, что виноваты...

Калика молча отступал, враги переступали через трупы, лезли, топорами размахивали не так уж и неумело, но все же какой дурак посылает простых против героев?

Когда их ряды стали просвечивать, словно Томас и Олег увидели последние деревья, а дальше степь, Томас вскрикнул мощно:

— И это все?

— Да ладно тебе, — пробурчал Олег. — Не надоело?

— Надоело, — согласился Томас. Он двумя мощными ударами поверг двух, остальные заколебались, а тут еще калика разбил одному голову как переспелую тыкву, и воины наконец попятились. Томас уже привычно сделал зверское лицо, потопал ногами, хотел плюнуть вслед убегающим, но вовремя вспомнил, что еще не поднял забрала. — И все же не понимаю...

— Чего?

— Мы в аду или нет?

Калика вытер посох об одежду убитого, лишь тогда неспешно осмотрелся. В зеленых глазах появилось сомнение:

— Ну, если иносказательно...

— В задницу моему оруженосцу твои иносказания! Знаю, и на земле бывает ад... но я не понимаю, почему нашему противнику не выступить против нас открыто? Самому? Ведь мы в его владениях?

Калика молчал, лицо было сосредоточенным. Томас тряхнул его за плечо. Олег досадливо отмахнулся:

— Не мешай. Я мыслю.

— А я что? — обиделся Томас.

— А ты весь кричишь.

— Но я дело кричу!

— Крик всегда не дело. Но в чем-то ты прав. Непонятно... Я не думаю, что Сатане трудно нас сокрушить. Какая-то непонятная игра. То ли прощупывают наши силы... зачем?.. то ли кто-то из подручных Сатаны торопится прибить нас раньше, чем об этом узнает сам хозяин вашего ада.

Томас снял шлем, кое-как стащил панцирь и камнем начал колотить по железу, старательно выравнивая вмятины.

— Зачем? Может быть, он как раз спал на воротах, когда мы прошли? Я помню, как-то в крепости для своих рыцарей...

Калика прервал:

— Похоже. Но пока что посылает своих слуг. Однако сам вряд ли такой же мальчик для битья. И когда явится сам...

Томас усерднее замолотил по доспехам.

От черных скал несло сухим жаром. Томас тащился, обливаясь потом. Багровое лицо распухло, со лба срывались крупные мутные капли. Сухие камешки щелкали под железными сапогами, рассыпались, брызгали короткие тусклые искры. Каменная плита, по которой шли, была такой же мертвой и враждебной как стена, которую едва не задевали плечами.

— Хоть бы какое дерево, — вымолвил он с тоской. — Хоть кривое... Какой я дурак, что проклинал в Британии. А сейчас расцеловал бы даже колючий терновник! Несмотря на то, что он, проклятый, ободрал Господу нашему лоб как мартовский кот когтями.

Земля потрескалась от жара, а в трещинах Томас со страхом и отвращением видел красную лаву. Оттуда несло жаром как из жерла кузнечного горна, земля плавилась, ему чудилось, что под ногами колышется, словно идет по пленке на горячем молоке, вот-вот прорвется...

В одном месте трещина раздвинулась, притопив каменную плиту. Кипящая лава бурлила, оттуда несло таким сухим зноем, что у Томаса доспехи накалились еще издали. Он сказал зло:

— Такое озеро, а пустое... Наверное, приготовлено для тебя.

Калика покачал головой. Томас развел руками:

— Ну да, не одобряешь! Озеро мало? Или тебя в особом котле будут в смоле варить?

Олег снова покачал головой:

— Да нет, сэр Томас... Это не мой ад. Совсем-совсем не мой.

— Не забудь сказать, когда будет идти через твой! Я хочу взглянуть, что приготовили для тебя. Наверняка что-то особенное.

Олег шел молча, потом тяжело вздохнул:

— Если бы...

— Что? — не понял Томас. — Не знаешь, где твой ад?

— Нет его, — ответил Олег тоскливо. — Увы, я из того времени, когда ада еще не было. Как и рая. Вообще потустороннего мира не было! Кто умирал — переселялся в зверя, птицу, рыбу, дерево... Опять умирал, опять переселялся. Снова попадал в тело человека... Шел круговорот душ, никто земли не покидал.

Волосы зашевелились у Томаса на затылке:

— И как же ты...

— Да так. Свой ад и свой рай ношу в себе.

Он умолк, вскинул голову. Из раскаленного неба сыпался... снег. Томас поспешно поднял забрало, подставил снежинкам разгоряченное лицо. Не мираж, кожу покалывало приятной прохладой. Они тут же таяли, испарялись, но... снег в аду?

Олег сказал пораженно:

— Не иначе как твой Макдональд не так истолковал герб... там, на Земле. Или женщина сказала правду.

— Макдональд да неверно истолкует? — поразился Томас. — Сэр калика... Ты в пещерах вовсе оторвался от жизни.

Плато уперлось в отвесные горы. Снова искали проходы, пробирались по узким тропкам. Старые горы все источены пещерами и кавернами как старый пень короедами, если не больше, а это были настолько старые, что вовсе ушли под землю, оказавшись в потустороннем мире. Калика отыскал пещеру,

что переходила одна в другую, тянулась на мили, иногда сужаясь до тайного выхода из замка, но затем обязательно расширяясь так, что в ней поместился бы королевский замок с его башнями и крепостными стенами.

В одной из пещер Томас узрел жуткую сцену, где огненно рыжий огромный человек распластался вверх лицом на широком камне. Руки и ноги были неестественно вывернуты назад, Томас с трудом рассмотрел в слабом свете толстые цепи, человека приковали так, чтобы чувствовал боль в вывернутых суставах. Над ним висела толстая отвратительная змея, уже убитая. Из бессильно раскрытой пасти мерно срывались тяжелые капли. Рядом с прикованным стояла, привстав на цыпочках, женщина с распущенными волосами. В ее поднятых кверху руках смутно поблескивала чаша, она держала ее на головой распятого. Яд падал черными каплями, Томас слышал овальное бульканье.

Пальцы женщины дрожали от напряжения. Металлическая чаша была тяжела, к тому же яд уже наполнил почти доверху. Ее лицо было смертельно бледным, руки напряглись, удерживая чашу в неудобной позе. Томас видел, как она закусила губу.

Томас раскрыл рот, но Олег сказал негромко:

— Поглядел и мимо. Это не наше дело.

Томас послушно скользнул вдоль стены за другом, но прикованный человек вдруг страшно рванулся в своих странных путах:

— Эй ты, рыжий!.. Не прячь лицо, я тебя узнал!.. Порви мои цепи! Ты же сможешь, чужак.

Женщина лишь чуть скосила глаза, чаша в ее руках не дрогнула. Томас с сомнением посмотрел на цепи, скованные невесть из какого металла, если это металл, ибо похоже скорее на паутину, если можно вообразить паука размером с корову. Будь цепи булатные, этот рыжий сам давно бы порвал, понятно. Вот какое сложение. Да и кто бы не порвал...

— Если порву, — спросил Олег с сомнением, — что будешь делать, Локи?

— Отомщу, — прохрипел рыжеволосый. — Я им всем отомщу страшно!

Женщина осторожно убрала чашу и, держа на вытянутых руках, опрометью бросилась к дальней стене. Из пасти змеи черная капля упала на голову прикованного. Локи рванулся, взвыл, забился с судорогах, закричал. Томас видел, как молниеносно меняются выражения боли, ненависти, страдания, жажды отомстить, сокрушить, уничтожить...

Еще две капли успели упасть на мокрые волосы, женщина вернулась бегом, торопливо подставила чашу под четвертую каплю, успев подхватить на лету в последний миг железным краем. Томас присел на корточки, оглушенный ревом, неистовым криком, в котором жажды мести было больше, чем страданий.

— Ты видишь? — вскричал Локи. — Видишь, что сделали?

— Мерзавцы, — выругался Олег.

— Освободи!

— Ты еще не остыл, — сказал Олег сожалеюще. — Ты сам был не совсем прав... Зачем Бальдра убил?.. Ну не ты, а кто стрелу слепца направил? За эти тыщи лет мог бы и одуматься. Ну, не раскаяться, это чересчур по-христиански, есть теперь наверху такая рабская вера, а как бы одуматься, перестать думать о таких мелочах, как убить кого-то, обворовать... пусть даже верховных богов, выманить сокровища...

Локи рванулся, каменная стена затряслась, а земля по ногами дрогнула. Голос прикованного был страшен:

— Это тебя всегда мотало, как собачий хвост, из стороны в сторону! А мужчина, бог он или человек, не меняется!

Олег отступил на шаг. Томас чувствовал, как в голосе калики проскользнуло сожаление:

— Ну, тогда виси. Я живу в мире, который жаждешь сжечь в Рагнареке.

Если это и случится, то не я ускорю конец света.

Он поспешно пошел прочь. Страшный крик ударил в спину с такой силой, что Томаса швырнуло вдоль стены:

— А ты? Вспомни, что сам творил?.. Во что превратился, рыжий?

Оглушенный Томас смутно слышал, как оскорбленный Олег пробурчал что-то вроде «сам рыжий» или «от рыжего слышу», затем выступ скалы скрыл их. Томас смутно догадывался, что женщина невольно подсказала им дорогу: страшный яд за столетия, если не больше, прожег каменные стены.

Он сказал дрогнувшим голосом:

— Чудится мне, что она это проделывает долго.

— Не то чудно, — буркнул калика, не оборачиваясь, — а что женщина! Пес, что лизал цепь Амирани — понятно, но пес — человек преданный...

Томас оскорблено смолчал.

Глава 13

Олег потянул воздух носом, остановился. Томас тоже быстро огляделся. В горячем воздухе, полном запахов серы и горящей смолы, появился другой запах, странно знакомый. Тут же исчез, но калика поднял палец, повертел головой, быстро пошел между скалами.

Томас, боясь привлечь внимание грохотом железных подошв, крался почти на цыпочках, от чего заныли мышцы голени так, что едва не вскрикнул от внезапной судороги. Запах появился снова, даже не запах, а аромат, так бы его назвал Томас, исчез, сдвинутый волной воздуха, но калика уже шагал уверенно, и когда Томас услышал запах в третий раз, тот уже не исчезал, становился крепче, как запах старого вина.

Калика остановился, Томас едва не столкнул его с уступа. Чуть ниже, едва не касаясь темными панцирями подошв калики, пробегали быстрые, блестящие, как уголь на изломе, тела. Длинные сяжки нацелено щупают воздух, шесть сильных ног несут быстро и ловко, а предостерегающе разведенные челюсти грозят неприятностями всякому, даже черту, это Томас понял с холодком по спине.

У муравьев, что бежали справа налево, в жвалах было пусто, лишь острые зазубрины блестели хищно и угрожающе, а несли обратно уже знакомые Томасу блестящие комки. Сердце учащенно заколотилось, в крупных комьях, размером с человечью голову, сразу выхватил взглядом тусклый блеск, из-за которого крестоносное войско можно было заставить снять осаду с одного города и бросить на другой.

Олег оглянулся, в зеленых глазах блеснула злость:

— Если и сейчас кинешься выколупывать этот презренный металл...

Томас судорожно сглотнул, глаза как прикипели к мелькающим самородкам, каждый с голубиное яйцо, а таких в каждом комке по несколько штук:

— Что ты, что ты... Просто приятно увидеть этих зверюк!

— Да ну, — буркнул Олег саркастически. — То-то в прошлый раз надрожался...

— Так то там, наверху. А здесь, в сравнении, это же просто зайчики.

Олег не слушал, уходил быстро, Томас почти не отставал, а когда навстречу потянуло прохладным воздухом, сперва не поверил, ад горазд на обманы, но становилось прохладнее в самом деле. Калика вдвинулся в новую щель, шел с оглядкой, и Томас, изнывая от липкой жары, ринулся навстречу прохладе.

Стены резко ушли в стороны. Впереди открылся блистающий лед. Если и проникал сверху слабый лучик лунного света, то здесь дробился в сотнях глыб, переламывался, отражался, и все пространство было залито холодным мертвенным светом. Глыбы льда стояли ровными рядами, иные лежали, но всюду вместо привычного Томасу камня блестел лед.

Он с наслаждением вдохнул всей грудью, поперхнулся, закашлялся:

— Наконец-то! Клочок рая!

— Согласен, — откликнулся Олег, — но все же не отставай, не отставай.

Он целеустремленно двинулся через ледяное пространство. Томас снова набрал морозного воздуха, ликующе и с такой силой пропустил через грудь, чтобы добрался до самых дальних кишок. Усталость начала испаряться, как снежинка на горячей рыцарской ладони.

Олег был уже на середине зала, впереди маячил черная нора, может быть выход, а может чего похуже, когда сзади раздался встревоженный вопль:

— Сэр Олег!.. Это же... это женщины!

В полупрозрачных глыбах виднелись обнаженные женщины. Застывшие, замороженные, как лягушки на зиму, они смотрели кто с немым укором, кто со страхом и надеждой, кто с вызовом, но почти не было тех, кто застыл в тупом оцепенении, обреченности. Томас брел, спотыкаясь, глаза не отрывались от прекрасных женских лиц. Он готов был поклясться, что именно здесь собраны самые красивые женщины мира. Или же их делало самыми красивыми особенное выражение лица, глаз...

— Не отставай, — бросил калика раздраженно.

— Олег! Это женщины, — повторил Томас упавшим голосом. — Здесь, в аду...

— Верно, — согласился Олег саркастически, — а где им еще быть?

Томас пробормотал с жалостью:

— Какой огонь у каждой в глазах! Я не думал, что его смогут затушить все ледники мира...

— Ледники — да, — согласился Олег, — но грубое слово может. Не отставай! Или ты только на коне герой?

Томас, спотыкаясь, брел за ним, глаза не отрывались от прекрасных женских лиц, а на их тела старался не смотреть, чтобы не оскорблять их достоинство, ибо явно же не сами разделись, ад не только терзает, но и унижает, затем стал замечать короткие надписи, что въелись в лед либо у головы, либо у ног.

— Олег, за что их?

Олег пробурчал, не оглядываясь, глаза его были упорно направлены в пол:

— За грехи.

— За прелюбодеяние?

— Хуже.

Томас удивился:

— Еще хуже?

— Это ж твое христианство! Вера рабов — опора государственности. Их сюда за пренебрежение высшими интересами. Ну, их много, не перечислишь. Любовь поставили выше, из-за чего высшие интересы пострадали.

Томас возмутился:

— И за это в лед? За любовь?

— Охладить пыл, — пояснил Олег равнодушно. — Мол, слишком расточали пыл и жар не по тому адресу. Надо — Родине, племени, религии... а они — мужчинам.

Он прошел вперед, а Томас замер, восторженно смотрел на одну вмороженную женщину:

— Какая красавица! Я даже не знал, что такое возможно!.. Какое совершенство... Олег! Мне чудится, что она постоянно следит глазами за тобой. Сэр Олег, это просто невероятная красавица... Ее глаза в самом деле поворачиваются за тобой...

— Уловка скульптора, — пояснил Олег мрачно. — Если нарисовать портрет, чтобы зрачок стоял посредине, то почудится, что портрет следит за тобой всюду... А со скульптурой можно тремя способами...

— Невероятно, — прошептал Томас. — Если их ставил сам Сатана, то он гений... хоть и гений Зла! Но почему я вижу, что следят глазами именно за тобой?

— Шире шаг, — огрызнулся Олег.

Ноги скользили, он пробирался осторожно, глядел только под ноги. Железные сапоги рыцаря почти не скользили, он жадно всматривался в прекрасные лица, сердце билось мощно и сильно, а кулаки сжимались в бессильной ярости. Мир несправедлив, если таких красивых в ад! Другое дело, некрасивых, те все равно становятся ведьмами, а еще ведьмами становятся те, кому мужья достались не по любви, но эти могли бы стать ангелами...

Калика скользил, пытаясь пробраться через глыбу льда, черный зев вот уже рядом, когда Томас догнал, железные сапоги впивались в гладкий лед как железные когти, на миг они оказались рядом. Томас уважительно отступил, давая дорогу, сам впервые поскользнулся, замахал руками, мощной пятерней угодил в плечо Олега. Тот качнулся и, пытаясь удержать равновесие, растопырил руки. Пальцы коснулись ледяной глыбы, в которой проступало обнаженное тело.

Сухо щелкнуло, затем звонко затрещал лед. Осколки брызнули с такой силой, будто их разбросало взрывом, или по глыбе льда ударили боевым молотом. Они еще не успели упасть на пол, когда миниатюрная женщина бросилась Олегу на шею. Голос ее был хриплый от волнения и близких слез:

— О, Олег!.. Я не могла и подумать, что ты тут же ринешься за мною!.. Как я была не права! Прости меня... Я такая дура, такая дура!

Томас ошалело смотрел на эту невысокую женщину, настолько ладно сложенную, что такое полагал невозможным, с удивительно прекрасным лицом, огромными темными глазами. Волосы ее были черны как ночь, ниспадали на грудь и спину черным водопадом. Это была та самая, которая... Боги, мало им Сатаны с его воинством!

Стиснув челюсти, он снял с плеч зеленый плащ, отобранный у призрачных монахов, и, мокрый от чудовищных усилий, набросил на удивительную женщину. Это зачтется за подвиг, подумал он хмуро, ибо глаза вылезают из черепа, чтобы видеть ее еще и еще.

— Поспешим отсель, сэр калика, — сказал он, разрываясь между сочувствием и острой завистью. — Пойдем, здесь холодно.

— Холодно? — пробормотал Олег.

По его лбу катились крупные капли пота. Он затравленно зыркал по сторонам, лицо медленно принимало обреченное выражение. Женщина, ее зовут Гульчей, наконец вспомнил Томас, прижималась к нему испуганно и счастливо, что-то верещала на своем птичьем женском языке, Олег вроде бы не обращает внимания на ее щебет, привыкает быстро, хотя лицо все еще такое, словно вместо хмельного меда хлебнул уксуса.

Поспешим отсюда, повторил Томас про себя с потрясенной завистью, а то еще кого коснешься. Так что это совсем не мерещится, что вмороженные в лед женщины провожают взглядами! И самому бы не задеть... Яра не поймет, да и калике с двумя...

Олег полез в дыру, можно идти чуть пригнув голову, женщина шла

следом, а Томас прикрывал от опасности сзади. В дыры на плаще соблазнительно просвечивает ослепительно белое тело, хотя такая черноволоска должна быть смуглотелой, а пятна крови наверняка подсказывают, какие великие подвиги пришлось свершить, чтобы освободить ее, единственную и неповторимую!

Олег что-то втолковывал женщине, та не слушала, смотрела влюбленными глазами. Томас обогнал, все-таки настоящий воин он, Томас Мальтон из Гисленда, а эти двое... всего лишь двое, хоть и опасные.

Впереди расширялся каменный зев, там гремело, пахло серой и горящей смолой. Через несколько шагов гора осталась за спиной, тучи нависали темнолиловые, в них грозно вспыхивали огни, на выжженную землю падали злые отблески.

Олег затравленно огляделся, махнул рукой, и все трое перебежали вдоль стены. Тропка была узенькая, Гульча пошла вперед, стараясь быть полезной, как самая маленькая и незаметная, а Олег обернулся к Томасу:

— Вот видишь!.. А они говорят!

— Что? — не понял Томас.

— А то, — сказал Олег голосом неправедно обиженного. — Увидь нас кентавры... или еще кто, что скажут? Сразу разнесут, что Олег опять в ад за бабой... Еще добавят для интереса, что грязный, нечесаный, пьяный вдрызг, с дураком железнолобым...

Томас, который кивал, соглашаясь с каждым словом, опомнился:

— Ну, это уже чересчур! Так наговаривать на святого человека... Я без шлема уже давно, а лоб у меня как лоб. А кентавры... Да вон скачут. Если глаза у них зоркие...

— Зоркие, зоркие, — рыкнул калика раздраженно.

Томас, оберегая репутацию друга, догнал Гульчу и поправил на ней плащ, пошел рядом, хотя чувствовал, что с большей безопасностью нес бы в руках большую ядовитую змею.

Небо грохотало, потому он не услышал тяжелого конского топота, а когда увидел тускло блестящие под луной шлемы, сердце сжалось в недобром предчувствии. Навстречу неслась рыцарская конница. Лица рыцарей Томас не

рассмотрел, забрала опущены, но даже по посадке чувствовал, что враг бросил на них ту мощь, с которой им не справиться.

Он остановился, крикнул приглушенным голосом:

— Олег!.. Рыцари!

Олег оставил Гульчу, во мгновение ока оказался рядом:

— Ах, черт... Рыцари смерти...

— Смерти? — не понял Томас.

— Лучшие из лучших, что попали сюда, — сказал Олег с тоской. — У них был выбор: сидеть в котлах или же... Да, этих не уговорить, не обмануть... Что делать будем, Томас?

Томас не знал, что есть выбор, но по настойчивому взгляду Олега понял, что у него есть выбор, лапнул себя за пояс:

— А, мышь!... Ты говорил, перенесет через озеро с лавой?

— С великим трудом, — ответил Олег сразу, — но перенесет.

— А троих?

Олег покачал головой. Взгляд зеленых глаз был сочувствующим:

— Нет. Даже не дотащит до середины.

Томас краткий миг смотрел на золотой амулет, затем в темноте как яркая молния блеснула его белозубая улыбка:

— Так что же мы решаем?

— В самом деле...

— Позови эту женщину, — попросил Томас, — я сам ее еще боюсь.

Олег помедлил:

— Томас....

— Да, сэр Олег.

— В этот раз нам не выбраться.

Их взгляды встретились. Синие глаза рыцаря смотрели так же пристально, как зеленые глаза волхва. Томас кивнул:

— Сэр Олег, разум мне говорит... сам знаешь, что. Но над разумом есть что-то... чему подчиняешься даже ты.

Олег поманил Гульчу, а Томас сунул ему амулет, знаками показал, чтобы все сказал и объяснил, а сам выдвинулся вперед, где узкий проход между скалами, вытащил меч. Гульча подбежала, легкая и с блестящими глазами. Олег вложил ей в ладонь амулет:

— Действуй! Быстро.

Со стороны скал раздался могучий зловещий крик, словно стая волков заметила беззащитную жертву. Послышались крики, фырканье коней, которых осадили на полном скаку. Гульча непонимающе смотрела на раскрытую ладонь:

— Что... А, мышка... Да, я знаю эти амулеты... Олег, но она всех нас не потащит!

— Зато тебя и муравей поднимет, — бросил Олег. Он повертел перед собой посох, лицо стало жестким, а голос приобрел металлический оттенок. — Быстрее, ты нам мешаешь!

Гульча с несчастным видом отступила. В глазах заблестели слезы:

— Но ты-то... в безопасности? Да что я говорю, какая уж тут... Но выбраться сумеешь?

— Еще бы, — ответил Олег. Со стороны Томаса раздались крики, звон железа, и Олег озлившись, гаркнул: — Прочь! Не видишь, ты нам мешаешь?

Гульча сжала амулет, вокруг нее вспыхнули искорки. Ее подняло в воздух, она бросила прощальный взор на Олега, поднялась еще и помчалась как стрела высоко над озером огня. Если ей и хотелось задержаться там, посмотреть, чем кончится схватка, то пересилила, знала, что действие амулета вот-вот закончится.

Олег бросился вперед, двое спешившихся рыцарей уже протиснулись в сторонке между камнями, бежали к Томасу сбоку. Олег налетел как буря, один еще пытался сопротивляться, но споткнулся о труп соратника, в тот же миг острый конец посоха пронзил горло. Еще один протиснулся там же, за ним появлялись еще и еще, Олег прыгнул навстречу, спеша перекрыть брешь. Томас гремел проклятиями, его меч гремел как удары молота великанов, вокруг него как вспугнутые вороны взлетали отрубленные руки и головы, разлетались обломки щитов и доспехов. Рыцари бросались на него молча, а его звонкий молодой голос ревел как трубный зов могучего тура, которому недостает соперников.

Они дрались, потом Томас умолк, только дышал хрипло и надсадно, хотя меч с прежней силой и быстротой взлетал и крушил все, до чего дотягивался. Рыцари смерти выломали в каменной ограде крупный гранитный зуб, стали протискиваться сразу по двое. Томас с Олегом сразу же оставили защищать проходы, сошлись спина к спине. Успели обменяться взглядами, Томас даже удивился странно просветленному взгляду калики. Тот словно забыл о всей своей дурости, внезапно отбросил посох, подхватил по мечу в обе руки, и Томас ахнул, с какой легкостью и быстротой калика заработал длинными рыцарскими мечами.

— Выберемся, — крикнул Томас, — я тебя возьму... начальником десятка!

— Всего лишь?

Три могучих рыцаря упали под его молниеносными ударами, а когда изумленный Томас увидел, что они еще и распались на неровные половинки, то вскричал:

— Сотню дам под начало!

Два меча обрушились на его шлем, он едва успел парировать своим, отшвырнул, достал зеленым лезвием по животам, рыцари согнулись, придерживая ладонями выпадающие кишки, а Томас с веселым кличем рубил и рассекал, доспехи трещали как чужие, так и его, он чувствовал, как чужая сталь пробивает его панцирь, острые клювы вгрызаются в его тело, но священная ярость держала на ногах, он рубился, пока кровь со лба не залила глаза, но и тогда лишь тряхнул головой, ибо руки заняты, а сзади хрипло и страшно кричали враги, калика не просто сражал, но и отшвыривал, дабы их не забросали трупами, и Томас победно рубил, в сердце безумный восторг, счастье, он рубился и побеждал, а боль от новых ран... что ж, мужчина рождается для битв и славной гибели, главное — стоять красиво и до конца...

Он сражался и, когда земля закачалась, опустился на одно колено, затем сумел подняться, его били по голове, плечам, трещало железо, в грудь втыкали копья, он взмахивал мечом уже в кромешной тьме, не зная, что уже лежит на земле среди трупов, а враги топчут и бьют ногами неподвижное тело.

Глава 14

Его волокли за ноги, потом был провал и чернота, затем видел быстро проносящуюся перед глазами землю, и сквозь свирепую боль в черепе понимал, что везут на коне поперек седла. Потом голова будто разлетелась на осколки, как глиняный кувшин под посохом отшельника: явно задели ею за придорожный валун, Томас снова провалился в спасительную тьму.

Боль была ноющая, недобрая, постоянная. Словно бы на острую не было сил, а тупая тлела в неподвижности, ожидая малейшего движения, чтобы вцепиться ядовитыми зубами. И эта боль сказала ему, что он еще существует.

Калика лежал рядом, Томас чувствовал его с закрытыми глазами по неровному дыханию. Когда удалось открыть один глаз, второй закрыт кровоподтеком, Томас увидел рядом в луже крови тело в волчьей шкуре. Красные волосы слиплись от крови, лицо распухло, обезображенное кровоподтеками и ссадинами. Сердце Томаса сжалось и застыло, никогда еще не видел калику в таком жутком состоянии,

Оружие исчезло, но руки калики были свободны, как и ноги. Томас попробовал пошевелить своими конечностями, вскрикнул от острой боли, разом заболела и голова, и все кости, каждая жилка взмолилась о пощаде.

— Где мы? — прошептал он разбитыми губами. Во рту стало солоно, он проглотил кровь, она текла из губ и разбитых десен. Он ни на миг не подумал, что Олег мертв или без памяти, калика должен немедленно ответить, как ученая ворона, что повинуется своей природе, и в самом деле услышал сдавленное:

— В преисподней...

— Да ну? — сказал Томас саркастически. Злость на умничающего отшельника на миг заглушила даже боль. — Кто бы подумал! Ты как?..

— Плясал бы... да тесно...

Томас попробовал повернуть голову, взвыл, но все же оглядел массивные глыбы, тесно подогнанные одна к другой. Они уходили ввысь, где терялись в сумраке, тянулись в обе стороны, исчезая из поля зрения, а когда Томас сумел перекатиться на другой бок, он увидел такое, что дыхание перехватило, а боль от нового потрясения отступила, затаилась где-то внутри костей.

Огромный мрачный зал, в котором лежали, тянулся едва ли не на мили, Томас видел только две стены, что расходились от угла, остальное тонуло в сумраке. В двух десятках шагов на высоком помосте стоял исполинский черный трон. К нему вели ступеньки, Томас машинально насчитал тринадцать, трон был пуст, высокую спинку увенчивали пурпурные рога, что расходились в стороны и загибались кверху.

За троном мелькали призрачные тени, исчезали так быстро, что Томас рассмотреть не успевал, а каждое движение глазным яблоком втыкало острые ножи в мозг. Он тихонько подвывал, звучно глотнул кровь, вроде бы перестает сочиться, в голове звон и кружение. Рядом возился калика, Томас с завистью увидел, как он сумел сесть, упираясь спиной в стену. Он представил себе, как явится кто-то наглый, будет смотреть на него сверху вниз, эта мысль была невыносимой, он стиснул челюсти, напрягся, мышцы кое-как повиновались, чудеса еще не кончились, и он, почти теряя сознание от нечеловеческих усилий, сумел сесть. Спину давило гранями камня, он только сейчас понял, что лишен полностью доспехов, воздух холодит раны и ссадины.

Рубашка мокрая от крови, Томас провел ладонью по распухшему лицу. Вспухло, будто он запихнул за щеки по булке, теперь скрывает от сурового наставника. Он чувствовал себя голым без доспехов, хотя одежду оставили, изорванную и забрызганную кровью. На груди болтался нагретый его теплом крест, тяжелый и теплый, тоже с застывшими каплями крови. Шея ныла, кто-то явно пытался сорвать крест, но цепочка выдержала, только поранила кожу.

Затрещало, словно лопнула каменная стена. На стыке стены и потолка обрушились, выбитые страшным ударом, огромные глыбы. Томас как зачарованный начал было следить, как замедленно падают, переворачиваются, но вздрогнул как уколотый: в пролом влетела красная с черным фигура, стремительно понеслась в их сторону.

На расстоянии броска дротика неизвестный на миг завис в воздухе, Томас с дрожью во всем теле смотрел на крылатого исполина, что в полтора раза выше, а в плечах шире вдвое любого земного богатыря. Закован в блещущую сталь с головы до ног, широкие плечи кузнеца, выпуклая грудь, которой позавидовали бы атлеты, а два исполинских крыла летучей мыши, с когтями размером с кабаний клык, захватили, казалось, полмира.

Крылатый рыцарь опустился на каменные плиты тяжело, согнул колени от удара, выдерживая свою тяжесть, лицо болезненно искривилось. Крылья со змеиным шуршанием стали складываться. Сквозь прорезь в шлеме горели адским огнем пурпурные глаза. Томас не умом, а чувствами ощутил несокрушимую прочность его доспехов. А по тому, как появился и с какой надменностью держится, чувствуется его врожденная привычка повелевать.

Доспехи черные, без блеска, на локте небольшой щит со странным гербом...

Томас напряженно всматривался в этот странный щит, ибо у англов он круглый, у итальянских рыцарей продолговатый, а у германцев такой же, но с выемкой вверху. У испанцев плоский сверху и закругленный снизу, у французов четырехугольник, а у этого рыцаря щит треугольный, что не лезет ни в какие ворота, поле простое, нерасчлененное, а красок ни одна из пяти узаконенных законами геральдики, как из фигур ни одна не похожа на льва, орла или вепря, что приличествовало бы рыцарю такого внушительного вида, а скорее там изображены стихии, но не солнце, луна и звезды, а нечто более величественное и жуткое, что Томас не мог передать словами, но по коже пробежал трепет, а когда наконец рассмотрел еще и яркую падающую звезду, он понял, кто вошел!

Только сейчас в пролом начали влетать крылатые черти, демоны, ведьмы, ибо чем выше ранг сюзерена, тем больше вассалов и слуг должны его сопровождать.

В зал ввалились толпы голых женщин, толстых и мясозадых, с распущенными волосами и отвисшими от тяжести грудями. Они хохотали дурными голосами, пели и смеялись бесстыдно, в руках кувшины с вином, лютни и волынки. Вдогонку бежали козлоногие черти, дядя Эдвин называл таких сатирами. Тоже вопящие, блеющие, с кувшинами вина, гроздьями винограда, уже хмельные, волосатые и вонючие.

Женщины бросились к Сатане, со смехом и омерзительными шуточками начали снимать с него доспехи. Сатана растопырил руки, давая снять с себя доспехи, женщины ловко отстегивали щитки из стали... нет, адаманта, напомнил себе Томас, вспоминая рассказы о чудесном металле, из которого куют оружие небесного воинства.

Когда сняли шлем, Томас содрогнулся как от удара. Стиснул челюсти, чтобы не выдать свой испуг, голова Сатаны как валун, рога острые и блестят металлом, глаза горят нестерпимым блеском звезд, а нижняя челюсть вызывающе выдвинута вперед, отчего Томасу сразу же захотелось вызвать наглеца на поединок.

Лицо князя Тьмы подергивалось как у безумного, ноздри хищно раздувались. Когда перевел взор с калики на Томаса, верхняя губа чуть приподнялась, показывая острые клыки. Томас со смертным холодом ощутил, что даже его железные доспехи, даже будь все еще на нем, перед этими зубами не крепче листа подорожника.

Когда сняли и вязаную рубашку, свитую из веревок, Томас увидел самую широкую грудь, какую только мог представить, с красной кожей, будто князь ада вынырнул из кипящей лавы, с рыжими звериными волосами. Женщины продолжали раздевать, хохотали, хватали князя Тьмы жадными похотливыми пальцами. Его улыбка стала шире, в огненных глазах зажглось мрачное пламя скотского желания.

Багровые светильники бросали недобрые блики, все словно было залито свежей дымящейся кровью. Грудь Сатаны еще вздымалась тяжело, часто, могучее тело блестело от пленки пота. Томас перехватил острый взгляд калики, устремленный на владыку преисподней. Томас внезапно подумал, что и калика, как и Сатана, магией почти не пользуется, предпочитая ходить пешком или ездить на простой телеге. Сатана мог бы силой своей нечистой магии, своей власти...

Дальше Томас запутался, ибо хоть убей не мог понять, почему Сатане оставлена такая власть, если можно было бы Господу сокрушить все его воинство без остатка, основать рай на земле, чтобы все пели и славили его имя.

Сатана оглядел их почти любовно, сладострастно потер огромные ладони. Между ними вспыхнула скрученная молния. Воздух стал чище.

— Подумать только!.. Когда мне сказали, что сюда вторглись двое, которые отбрасывают тени, я, признаюсь, не поверил... Говорят, бывало в древние времена, но теперь...

Томас сказал надменно, стараясь выговаривать слова правильно разбитыми губами:

— Скоро сюда придут с мечом и крестом.

— Гм... Вряд ли. Но когда вы перебили почти весь отряд лучших рыцарей Европы, я понял, что явились мои создания!

Томас с усилием вскинул голову, стараясь держать ее гордо, взгляд сделал надменным:

— Мы — создания Господа.

— Олег, позволь мне дальше пойти одному! Мне все равно не жить без начали хвататься за трезубцы, делать угрожающие жесты, скрипеть зубами и топать копытами, но Сатана небрежно повел дланью, их как ветром выдуло из огромного зала. Улыбка Сатаны оставалась прежней, только в громыхающем голосе грозно проступила насмешка:

— Ого! А что же ты явился сюда в доспехах? И с мечом за плечами? Разве не я их выдумал? Разве не я придумал вообще одежду? Не я научил вас, людей, пахать землю, разводить скот, строить дома, а из домов — города? Не я учил плавать, строить лодки и большие корабли?.. Разве лучше, если бы ваши прародители, Адам и Ева, остались в райском саду? Мало того, что голые и босые — чем не скот? — тот бородатый дурак им даже плодиться не давал! Так бы и существовала эта пара двуногих скотов, если бы не я...

— Это была провокация, — сказал Томас, но голос его звучал уже не так уверенно.

Олег морщился, приглушая боль в голове, почти не вслушивался, ибо эти двое затеяли нелепый спор, Сатане хочется доказать свое, выплеснуть накипевшее, а рыцарь не может не спорить с врагом своего сюзерена...

— Да, — согласился Сатана, — но какая? Та пара дала жизнь и тебе через сотни поколений! Да и вообще не было бы даже самих Адама с Евой, если бы я не выдрал из самого сердца земли то, что вы зовете красной глиной. Сколько ангелов пыталось! Тот бородатый хотел уже отказаться от затеи... Эх, как земля застонала, как не хотела отдавать свою плоть! Кто из вас знает, что три дня и три ночи я боролся с нею? Как она орала, противилась, когда я выдирал из нее клок красной глины!.. Ну, сам понимаешь, что называем красной глиной. И что называется выдирал, что на самом деле всего лишь помощь при родах. Тот бородатый, бледнел и закрывал глазки. Но и потом земля, озлобившись за те муки... дура... отказывалась принимать первого убиенного несколько столетий. Пока ей не вернули первого из нее взятого.

— Первого убиенного, — сказал Томас враждебно, — это Авеля, которого ты убил?

Сатана поглядел на железного человека с интересом:

— Только подсказал способ. Я много чего подсказываю, но люди почему-то выбирают... ха-ха... то, что больше свойственно моему характеру, а не бородачу!

Томас невольно скосил глаза на калику. Тот вздрогнул, лицо его посерело. Томас пугливо подумал, что калика мог в самом деле бродить по жуткой земле, где мертвецы, не разлагаясь, лежали или же ходили по земному лику. Калика поймал его взгляд, сказал нехотя:

— Это было до тех пор, пока ей не вернули тот клок. Адам помер через... не упомню сколько, помню только, что мучился, когда отходил. И Лилит вспоминал, терзался, что из двух женщин выбрал проще, покладистее... Когда им, Адамом то есть, зарастили рану, то и других мертвецов удалось сунуть под дерновое одеяльце.

Томас зябко передернул плечами, разговоры были страшные и ошеломляющие, каждое слово било боевым молотом по шлему. Он стиснул зубы:

— Все равно человека создал Господь!

Сатана отмахнулся как от комара:

— Молчи, меднолобик... Был бы ты бесплотным — ха-ха! — на чем бы таскал эти два пуда железа? Это я настоял на том, чем гордишься: мускулах, широкой груди, твоей стати!

Томас пошатнулся, хотя вроде бы упирался спиной в стену. Олег видел, как сомнение перешло в страшное подозрение, все же Томас прошептал с усилием:

— Я горжусь душой!

Сатана хмыкнул:

— А что есть душа?

— Честь, — сказал Томас уже увереннее, — благородство, верность Прекрасной Даме, своему народу...

Сатана с удовольствием захохотал:

— Это все от меня, дурень! Даже волк верен своему племени, волчице! Дурень, ты все еще не понимаешь? Мол, как это обоих не сожрал, едва дерзко вторглись ко мне в спальню?

Олег молчал, Томас прошептал:

— Да, я ожидал... и, честно говоря, ожидаю.

Широкие ладони Сатаны звучно хлопнули по таким же широким коленям:

— Не понимаешь?.. Я уже кувалдой его луплю в лоб, а он все оглядывается: где это стучат?.. Нет, эта тупость от него, моя часть сообразительнее. А ты, идущий в шкуре?.. По глазам вижу, понял. Рыцарь, разве твой отец тебя сжирал живьем, когда ты без разрешения вбегал в его покои?.. И даже иной раз мешал его делам, гораздо более важным, чем выслушивать твой детский лепет?

Олег видел, как Томас побледнел и пошатнулся. Лицо стало восковым. Одно дело верить, что его праотца создал Светлый Бог, а потом гадкий дьявол малость подсовратил чистейшую душу, а другое — поверить, что Адама создавали Бог и Сатана вместе. И что вся плоть — от Дьявола!

Хохот Сатаны стал грохочущим:

— Ты плод любви... ха-ха!.. Потому мы с Ним и бьемся так яростно. За тебя, человек! К тебе ревнуем так мощно.

Томас ухватился руками за горло, удерживая крик, вместо этого прохрипел слабо:

— Ты сам... его создание... По дурости, слабости или недомыслию... не мне судить Творца, хотя сейчас я бы ему сказал... такое сказал... но ты — его создание!

Сатана засмеялся, но Томас ясно услышал затаенную горечь:

— Он меня создал?.. Ха-ха!.. А не я его?

Мороз пробежал по спине Томаса. В хохоте Сатаны чувствовалась дикая уверенность и правота. Калика опустил плечи, Томас с ужасом понял, что калика уже поверил.

— Но как же это можно? — воскликнул он. — Я не верю!

— Вера для дураков, — громыхнул Сатана. — Для слепых и тупых дураков... Каждый верит в меру своей тупости. Но если хочешь знать, то это я его создал!

Стены вздрагивали, красные наплывы подрагивали, сползали широкими потеками. Серный запах стал сильнее.

Томас прошептал:

— Но как... как это можно?

— Можно, — ответил Сатана. — А как, сам думай.

— Как это можно? — повторил Томас с отчаянием.

Сатана захохотал, запрокидывая голову. Шея его была как ствол красного дуба, а мышцы на широкой груди красиво вздулись. Томас в отчаянии перевел взор на Олега. Калика, раздраженный и нахмуренный, огрызнулся:

— Можно-можно. Так даже лучше.

— Что-о?

— А что лучше: когда скот превращается в человека, или когда человек в скота? Но что-то меня тревожит. Что-то громадное и страшноватое...

Сатана захохотал, словно вбивал последний гвоздь в гроб, где лежал Томас:

— А почему, по-твоему, он создал Еву из ребра? Ха-ха!.. Да потому... ха-ха... что сам Адам был бесполым, как и все ангелы! Как и сам бородоносец!

Томас побелел. Он чувствовал, что Сатана не врет, про бесполость ангелов слышал и раньше, об остальном как-то догадывался или смутно чувствовал, а сейчас пошатнулся как от удара молотом по голове, прошептал затравленно:

— Сколько же во мне... от тебя...

— Вот-вот, — громыхнул Сатана весело. — Это от меня! Как и плотская любовь, как и настоящая любовь, что лишь возгонка любви плотской. А его любовь, я говорю о бородаче — это даже не любовь к Родине или Отечеству, пусть даже к Державе, а что-то вроде киселя в тумане.

Томас вспомнил одно из часто упоминаемых каликой выражений:

— Катиться с горы легче, чем взбираться! Вот ты и докатился... Сидишь в подземельях как крот, света божьего не зришь. Глубже уже некуда, верно? В самом деле земле тебя держать противно. Индрики и то выше бродят!.. А когда сюда доберутся...

Он сам передернул плечами, когда представил себе страшных индриков, их неторопливое всесокрушающее вторжение в этот мир. Сатана пренебрежительно отмахнулся:

— Ладно, это пустяки. Надо подумать, к чему вас тут приспособить. Или сразу в котел с кипящей смолой?

Томас спросил неверяще:

— Тебе... мало чертей? Нужны соратники из людей?

Сатана проревел:

— Мне не нужны соратники! Мне нужны угодники!

Томас задержал дыхание, чтобы без стона гордо выпрямить спину. Ответил с достойной благородного рыцаря надменностью:

— С угодниками проще... только далеко ли уйдешь? Рабы — есть рабы.

Он хотел добавить, что свободные англы, еще малые числом, сокрушили и разметали исполинскую Римскую империю, что держалась на рабах, но смолчал, не будучи уверен, что ничего не перепутает из дядиных рассказов.

В зал вбегали и даже влетали черти, Томас видел их смутные тени в сумраке. Некоторые подбегали к Сатане, Томас видел их блестящие любопытные глаза, что-то шептали на ухо, исчезали. Одного, явно не угодившего, он распылил небрежным мановением пальца, тот едва успел вспикнуть, а Сатана брезгливо вытер палец, снова устремил огромные горящие глаза на пленников.

Томас чувствовал, что интерес Князя Тьмы к ним падает, скоро передаст их в руки палачей и забудет, своих дел по горло, судорожно цеплялся за любую мысль как выбраться, но ничего не приходило в голову кроме идеи вызвать Сатану на турнир и выбить из седла, тем самым добыв свободу себе и сэру калике.

Олег, что больше помалкивал в их диспуте, спросил непонимающе:

— Но ведь ты — отец всех знаний? Ты сам признался, что вся цивилизация — твоих рук дело. У того, Верхнего, слепая вера, что больше подходит для ленивых недоумков, а у тебя — гордость и жажда знаний. Но что-то я сейчас недопонимаю...

Томас видел, как гордое лицо Сатаны перекосилось, а глаза вспыхнули таким светлым оранжевым огнем, что Томас на миг ослеп, а в голове пронеслось потрясенное: каким же великолепием блистал, когда был у престола верховного сюзерена!

— Даже тебе, гордец... что мне любо... не понять...

Голос его из мощного и сильного стал глухим, словно Сатана, как и калика, тащил на себе незримую гору. Томас непонимающе покосился на калику, вот уж не заподозришь в гордости, явно Князь Тьмы под гордостью понимает что-то другое, а Олег возразил:

— Если мы — твои дети, то когда-то сможем понять.

— Когда-то, — прорычал Сатана. Похоже, Князь Тьмы уже потерял к ним интерес, Олег спросил быстро:

— Ты... отказался?

Глаза Сатаны вспыхнули пурпуром. Томас затаил дыхание, гнев Князя Тьмы собрался вокруг повелителя красным облаком, но Сатана лишь проревел люто:

— Не сдался! Но разве это жизнь? Карабкаться на гору, которой нет конца? Карабкаться, обламывая ногти, вгрызаясь зубами, не досыпая и недоедая, отказывая себе в простых человеческих радостях...

Олег спросил с угрюмой подозрительностью:

— Это каких же простых человеческих радостях?

— Сам знаешь! Есть ли выше радость, чем догнать, повалить и овладеть чужой женщиной, догнать врага и размозжить ему голову, поджечь чужой дом, ломать и крушить, слышать рев пожара.

Он хохотал, воздух сотрясался, вокруг хохотали толстые мясозадые женщины. К удивлению Томаса Олег кивнул:

— Ты прав, это как раз и есть главные человеческие радости... будь ты проклят!

Сатана едва не задохнулся хохотом, стены тряслись, от рева у Томаса гремело в голове.

— Благодарю!.. Га-га-га! Я постарался, постарался... га-га-га!.. Человек — это не что-то бледное и неживое, как жаждет дурак наверху!.. Человек — это плоть, га-га, а плоть от меня!.. Тот дурак наверху бесплотный, как и его бесполые — тьфу! — ангелы, а я и сам, погляди, мужчина аль нет? То-то! Вон у твоей железяки волосы шлем поднимают. А чем может похвастаться тот, кто глаголет о любви к ближнему?

Олег смотрел исподлобья, Томас видел, как напряженно и быстро калика что-то мыслит, и наконец выдал:

— Ты раньше шел к знанию... а теперь зовешь обратно в пещеры?

Сатана загрохотал, будто скалы раскалывались от страшного жара:

— Не назад в пещеры, дурак, а вперед... в пещеры! Ты хоть знаешь к чему ведет знание?

Томас ответил с достоинством вместо запнувшегося калики:

— Знание — сила!

— Хребет подломится, — предостерег Сатана. — Во многих знаниях много горя. Ты видел хоть одного веселого мудреца?.. А дураки все веселы и счастливы. Знания никого еще не сделали счастливым. А несчастными — каждого. Я говорю не о тех мелких знаньицах, как украсть у соседа кошелек или выкопать клад, а о больших знаниях, настоящих!

Томас возразил:

— А на хрена они большие? Достаточно, если их будут знать два-три человека на все королевство. Это не так уж и много: два-три несчастных на королевство!

Дьявол рыкнул:

— Не получится. Знания — это курган. Маленький холмик можно насыпать и втроем, да что с него узришь? А чтобы заглянуть далеко, надо усилия многих. Я сам пока не могу представить весь народ мудрецами, но чутье говорит, что такое произойдет... или может произойти. Я все-таки могу заглядывать в грядущее подальше твоего спутника... хотя с ним никогда ничего нельзя сказать наверняка... и я вижу такие ужасы, что шерсть становится дыбом, огни гаснут по всему аду, а сердце рвется от жалости...

Томас скептически хмыкнул. Внезапно лицо Сатаны исказилось, Томас потрясенно увидел, что в красных глазах чудовища в самом деле появилась боль.

— Я надвое сердце свое разорвал для человека, — голос Сатаны стал хриплым от страдания, — Я бьюсь за то, чтобы он был счастлив. А счастье — в незнании.

Олег выглядел раздавленным, смятым, как старая тряпка у порога. Прошептал так горестно, что Томас едва расслышал:

— Я был уверен, что тот, Верхний, зовет к дурости, тупости, незнанию, а ты чего-то да стоишь... Но что же тогда хочет тот, наверху?

Сатана поднялся, жестом отослал двух крупных чертей, требовавших внимания. По его виду, Томас понял, что Сатана сейчас уйдет следом, а с ними будут покончено.

— А он уже ничего не хочет.

— Как...

— Он раньше царствовал и управлял, потом только царствовал, а сейчас.... Следы моей работы вы видите на земле каждый день, а что делает он?.. Вот так-то... А теперь, вы двое, я вас, пожалуй, сумею использовать. У меня для вас есть работа.

— Какая? — спросил Олег, а Томас отрезал гордо: — Никакой работы от врага Господа и Пречистой мы не примем!

Сатана хмыкнул, перевел огненный взор на Олега. Тот подумал, сказал медленно:

— Вообще-то он прав. Мне плевать на его Господа, я господ над собой не признаю...

— Гордыня! — вскричал Сатана радостно, а Олег продолжил так же медленно: — Но мне не нравятся ни твои цели... ни твои методы... ни сама идея тащить людей обратно в скотство... Странно, мне казалось, что раз уж ты вывел Адама из скотского Эдема, разбудил в нем гордость, заставил трудиться, копать, сеять, строить, приручать зверей, разводить сады, но ты и есть Настоящий Бог... А теперь?

Сатана побагровел. Томасу показалось, что огромный, как наковальня кулак падшего ангела обрушится на Олега, но Сатана лишь прорычал:

— Я увидел, к чему это ведет... и чем кончится! И я... Ладно, я не намерен с тобой спорить, смертный... Эй, в котел их с кипящей смолой!

Томас ощутил, как сзади схватили огромные ладони. Мир перевернулся, он успел понять, что его тащат к отвратительному котлу, оттуда несет жаром, воняет горячей смолой, из котла взметываются языки жаркого огня. Томас пробовал противиться, но держали его множество толстых, как бревна, рук, а сам он чувствовал себя слабым, как новорожденный червяк.

Вдруг все замерло. Его держали крепко, но черти оглядывались на Сатану. Он как вскинул ладонь, так и держал, а возле него суетился старый горбатый черт, мало ему чужого коня, суетливо нашептывал князю Тьмы на ухо, злорадно тыкал пальцем в Томаса и Олега.

— Эйнастию? — повторил Сатана медленно. Его глаза отыскали Олега. — Тот самый?.. Быть того не может!.. Эй, пока отпустите обоих, но далеко не уходите.

Томаса поставили на землю. Олег высвободился из цепких лап, зеленые глаза мигом обшарили все вблизи. Томас помнил, что в руках калики все может стать оружием. Сатана смотрел на Олега пристально, в широко расставленных глазах вспыхивали то недоумение, то странная зависть.

Олег пробормотал:

— Да что вы все... Когда это было!

Сатана проговорил почти шепотом:

— Но ты тогда сотворил такое великое дело... такое грандиозное...

— Глупость, — буркнул Олег. Он покосился на Томаса. — Не слушай, это же князь Тьмы.

Сатана возразил:

— Я до сих пор не пойму, как тебе это удалось! Такое исполинское зло мог причинить только.... Только... Слушай, я окружен болванами и бездарями. Мне просто недостает человека такого размаха, как ты, что умел творить зла больше, чем Вельзевул, Астарот и Бергамот вместе взятые! Хочешь, бери с собой и этого, в железе. К чему-то да приспособим. По крайней мере гордыни у него на целое войско крестоносцев!

Томас ожидал, что калика станет торговаться, хитрить, выгадывать, а потом, выиграв время, сумеют что-то да предпринять, но калика сплюнул князю Тьмы под ноги и сказал хладнокровно:

— Катись ты со своей эйнастией!

— Дурак, — процедил Сатана сквозь зубы.

Их ухватили сильные руки, голову Томаса больно зажали, а шею сдавили. Он почувствовал удары молота, толчки сотрясали так, что заломило виски, а на губах стало горячо и солоно.

Когда его отпустили, он поднялся, чувствуя себя униженным. Шею давил обруч, тяжелый и холодный на ощупь, но когда Томас его коснулся, кончики пальцев обожгло болью. Он отдернул, увидел как покраснели, на одном начал вздуваться волдырь.

По сторонам захохотали. Его грубо отпихнули, а на колоду завалили Олега. Черти быстро вытащили раскаленную полоску из горна, простучали на наковальне. Сворачивая в полукруг, пытались приладить на толстую шею Олега, но там болтался оберег, а сорвать не могли. Сатана зарычал, его огромная лапа протянулась через всю комнату, цепочка вспыхнула в его руке, а оберег с отвращением зашвырнул в угол.

Олег проводил деревяшку налитыми кровью глазами, перевел взор на Сатану. Томасу показалось, что князь ада вздрогнул. Но черти уже подняли Олега, тот стоял, угрюмый и насупленный. На его шее Томас рассмотрел такой же ошейник, из тяжелой меди, по ободку шли колдовские знаки, вспыхивали, поедали один другого как богомолы, становились крупнее.

Сатана хохотнул, прорычал:

— Это не простые ошейники. Ровно через сутки расплавятся... Но не мечтайте, что выживете. Вашими головами мои черти будут кидаться как булыжниками, а тела бросят псам. И еще вам повезет, если умрете сразу.

Томаса бросило в жар, уже почувствовал, как тяжелый металл превращается в огненную полосу, что пережжет шею, и пока будет гореть, он будет кричать от боли... А калика сказал угрюмо:

— Если нам даны целые сутки, то зачем?

— На размышление, как ты уже догадался, — бросил Сатана. — За сутки не убежишь. Вы сюда добирались три дня и три ночи! Сейчас красивые и гордые, подавай мученическую смерть, но за сутки постынете, подумаете трезво... да и лучше представите, что вас ждет.

Он захохотал, а с ним угодливо захохотали и дьяволы, а вслед засмеялись бесы, демоны, черти. Так, хохоча, Сатана выпрямился во весь рост, раздулся в груди, являя чудовищную мощь гладиатора. Он уже исчезал, когда вдруг Олег спросил неожиданно:

— А если мы избавимся от этих ошейников?

Сатана захохотал:

— Тогда я... ха-ха!.. пальцем вас не трону. Это не под силу даже мне... Однажды сделанное богом, как ты знаешь, уже не может быть отменено. Если ты сделаешь то, чего не могли даже ваши боги Олимпа... или кто там у вас, то... освобожу и выполню любую просьбу. Конечно, в моих пределах. Да что там просьбу — требование! Кто освободится сам, тот имеет право требовать...

Из-под копыт вспыхнул огонь, полыхнул жаром в лица Томаса и Олега. Когда Томас протер слезящиеся глаза, в гигантском зале клубился дым, медленно рассеиваясь, пахло серой, но было тихо и пусто как в ограбленной могиле. Калика задрал голову, зеленые глаза изучали высокий свод.

Глава 15

Томас сказал с дрожью:

— Опять ошейники!..

Калика не повел и бровью, только голос стал брезгливее:

— Тебе-то что. Всего второй раз. К тому же тебе в нем ничего нового. Ты ж тоскуешь по железу.

— А тебе? — спросил Томас, вспоминая, что калике за его долгую жизнь выпало побольше, чем даже ему, побывавшего в Святой Земле и бравшего штурмом башню Давида. Не дождавшись ответа, удивился. — Чего ж тогда не придумал чего-нибудь?

— Против чего?

— Да против ошейников.

Калика пожал плечами, снова не удостоив ответом, и Томас ощутил себя совсем дураком. Калика мог придумывать воинские хитрости против своих же демонов, но сейчас в мир пришла совсем другая мощь, величие христианства, а калика как не знает света Христовой веры, так и ее теней, вроде этого ада, Сатаны, бесов, чертей...

— Сутки, — проговорил он нервно. — А сутки такие короткие.

— Смотря что ждешь, — ответил калика. В зеленых глазах стоял затаенный страх. — Ох, Томас... Занесло же нас. Чую, так просто не выбраться. Мне кажется, это мой последний поход в преисподнюю...

— Ты зришь? — спросил Томас со страхом. — Тебе видение?

Лицо калики было отрешенное, невидящие глаза смотрели в пространство. Пальцы безотчетно двигались, будто пытались ухватиться хотя бы за что-то в пустоте.

— Нет... Тьма.

Как слепой, он пошел вдоль стен, выставив руки. Глаза не двигались, Томас с ужасом понял, что калика в самом деле ничего не видит. Раздираясь между страхом и жалостью, он догнал, опустил горячую ладонь на плечо:

— Сэр Олег, я с тобой. Это, может быть, всего лишь из-за подземелья. Сквозь такие глыбы какой взор проникнет?

Мышцы под его пальцами дрогнули, словно и они пытались ускользнуть от гибели, искали спасительную норку. Томас сам чувствовал неискренность утешения, оба чувствовали, что их ждет, а сильные не нуждаются в лживом утешении. Олег продолжал ощупывать стену, голос прохрипел как из сырого дупла:

— Чувствую... да-да, дальше пустота... Немного, но есть.

Томас встрепенулся:

— Это видение такое?

— Дурень, под камнями пустота. Похоже, грунтовыми водами вымыло землю.

— А нам какая разница? — прошептал Томас. Он быстро огляделся по сторонам. — Надо вытащить этот камешек, поглядеть.

Калика сказал мертвым голосом:

— Томас, очнись. Здесь глыбы как влитые. Зубами не ухватиться. А ногти обломаешь.

Томас уже щупал глыбу, стучал кулаком, пытался ухватиться, но зазор между глыбами слишком мал, удавалось ухватить только кончиками пальцем. От усилий кровь прилила к голове, волосы слиплись и закрывали глаза. Тяжелый крест болтался назойливо, стучал по зубам. Томас отмахнулся, но крест лез в ладонь, требовал внимания. Вдруг его пальцы словно сами ухватились за холодное железо, а сердце застучало как у пойманного зайца.

Калика присвистнул, когда рыцарь сорвал с шеи крест и начал остервенело долбить край гранитной глыбы. Тяжелый булат вгрызался как железное зубило. Мелкие осколки летели как щепки из-под плотничьего топора.

— Ничего себе, — сказал он удивленно, — Ты, того, поосторожнее... Крепкое железо хрупкое. Не сломай!

— Закрой рот, — посоветовал Томас.

— Ну и железка!

— А ты не верил в силу креста, — упрекнул Томас. — Что нас вытаскивает отсюда, ежели не животворная мощь святого распятия?

Калика поспешно сунул пальцы в щель, напрягся, вздулся, побагровел. Заживающие ссадины полопались, выступили крупные темновишневые капли. Томас выдолбил с другой стороны, ухватился. Глыба слегка дрогнула, калика зашипел, придавило пальцы, но глыба уже медленно выдвигалась. Пальцы перехватывали дальше, оба сопели, всхрапывали, наконец камень выполз почти весь, калика едва успел отпрыгнуть. Томас не стал удерживать, сунул голову в пахнувшую сыростью дыру. Успел заметить жидкую грязь, в следующее мгновение широкая спина калики заслонила. Он встал на четвереньки, заглядывая, выворачивая шею.

Томас ахнул:

— В самом деле выход... Неужто он не знал?

— Не знаю, — ответил Олег напряженно. — Может быть, просто дает пометаться... ведь выхода из его царства все равно нет. Я говорю про эти ошейники.

Томас спросил нервно:

— Но мы все-таки пойдем?

— Умирать надо на бегу, — ответил Олег. — Даже в грязи до колена.

Передвигались на четвереньках, ползли по острым камням, обдирая в кровь руки, но вскоре потянуло свежим ветром, где запах смолы перебивался ароматом пота крепких мужских тел. Томас пробился вперед, торопился, а когда показался зловещий красный круг света, он выдохнул с таким облегчением, будто выбрался из преисподней вообще.

Бесконечно кроваво-красное небо нависало тяжелое, как проклятие родителей. С запада летели быстрые хищные птицы, Томас разглядел когти на крыльях, а когда стая ушла за горизонт, он сказал тихонько:

— А дальше?

— Не тыкай сапожищами мне в лицо, — ответил калика раздраженно. — Отползай.

Перебежками, пригибаясь за камнями, они пробрались к ближайшей россыпи скал. Тень черна как грех, в каменной стене темнела нора. Слева слышались глухие удары. Томас различил привычные запахи пота, крови, гниющего мяса. Каменоломня, тюрьма для наказуемых или яма для несчастных, которых здесь все еще приносят в жертву, как раньше язычники приносили там, наверху, пока не пришла вера Христа и не велела сжигать только виновных: всяких ведьм, колдунов, еретиков, а также всех красивых женщин, ибо красоту телесную дает, как известно, только дьявол.

— Дальше, дальше, — торопил Олег, — еще насмотришься...

Томас бежал за ним как легконогая лань. Воздух щекотал потное тело, без доспехов непривычно легко и гадко. Когда на плечи давит приятная тяжесть железа, на ногах стоишь увереннее, а так сдует любой ветерок...

Олег прыгал по камням как горный козел, а внизу проскальзывал как ящерица. Томас несколько раз терял из виду, лунный свет мерзок, калика рычал как зверь, и они снова бежали, прыгали, карабкались, пока Олег не вскинул руку, что как голова с множеством рогов отпечаталась на огромном круглом тазу луны.

Томас осторожно выглянул из-за плеча Олега. Впереди было ровное место, окруженное острыми скалами. Посредине горел костер, а перед ним сидела чудовищная женщина, размером со скалу. У нее был вздутый живот, вислые груди, а толстые, как бревна, ноги раскинуты в стороны. На костре клокотал закопченный чугунный котел. Грязные неопрятные волосы падали женщине на лицо, Томас не мог сказать бы, сколько ей лет, но, судя по расплывшейся безобразной фигуре, это была старуха или почти старуха.

— Томас, слушай внимательно, — прошептал Олег. Глаза на покрытом сажей лице блестели лихорадочно, как у больного. — Ты делай все, что сделаю я... И как можно быстрее!

— Да я вроде не ловлю улиток, — обиделся Томас.

— Как можно быстрее, — повторил Олег, и настойчивость в его голосе послала вдоль хребта Томаса дрожь. Старый ворон зря не каркнет, а ежели всегда неторопливый отшельник велит поторопиться, то надо все делать быстрее молнии.

— Ты только мигни, я сам все до-гадаюсь.

— А кому кол на голо... ах да, у тебя обычно шлем, тебе бесполезно...

Не договорив, он выскользнул из тени, подбежал ближе, затаился на миг, давая Томасу подобраться ближе. Дальше было залитое лунным светом пространство. Томас чувствовал, как громко стучит сердце, что земля под ногами начинает подпрыгивать, а котел на треножнике уже покачивается. Похлебка робко брызнула на огонь, там яростно зашипело, стрельнуло искорками.

Женщина проворчала низким хриплым голосом, ногу чуть сдвинула. Томас закусил губы, нога великанши как тараном сбила торчащий из земли каменный зуб.

Томас видел, как Олег перемахнул через ногу великанши, прыгнул ей на живот и обеими руками ухватил за грудь. Сам Томас, зная, что не перепрыгнет так же легко, обогнул ногу, взбежал по толстой шкуре до левой груди в тот момент, когда великанша вздрогнула, ее огромная ладонь метнулась к Олегу... но тот уже припал к ее груди. Томас видел все боковым зрением, он сам ухватил другую грудь великанши, припал губами к огромному соску, похожему на винный бурдюк. Странно, он ощутил если не хмельное вино, то нечто похожее на хмельной мед, сделал глоток, поднял голову.

Над ними нависало ужасающее лицо. Волосы падали со лба толстые, как змеи, глаза горели дьявольской злобой, а изо рта торчали клыки. Голос, похожий на треск грома, прогремел страшно и пугающе:

— Кто вы, дерзкие?

Олег ответил немедленно:

— Теперь и твои дети, Ангрбода. И молочные братья тем твоим сыновьям, что сейчас на большой охоте.

Ее рот сжался в прямую линию, в глазах ярость медленно таяла. Голос стал не таким громыхающим:

— Ловок... Кажется, я тебя припоминаю. Хотя не думала, что войдешь в родню. А кто второй... отныне тоже мой молочный сын?

Томас с облегчением выдохнул воздух, он все время ожидал страшного удара кулаком, после чего превратится в сплющенное, из чего брызнет кровь. Значит, здесь тоже чтут дурацкие языческие законы, по которым родню нельзя убивать или калечить. Как будто среди родни не может оказаться еретика!

Он украдкой сплюнул в сторону. Было бы этой Ангрбоде лет шестнадцать, тогда бы ее грудь так просто не выпустил. Слышал, как Олег ответил за него:

— Один из... и твоих потомков. Сейчас так одеваются, не удивляйся. Ангрбода, нам отчаянно нужна твоя помощь.

Он уже спрыгнул с ее бедра на землю, деловито заглянул в котел. Оттуда пахло вкусно, Томас сразу ощутил, что за последние сутки во рту не было и маковой росинки, и в то же время с дрожью чувствовал, что не сможет протолкнуть ни кусочка мяса в сжатое судорогой горло.

Великанша недовольно рыкнула, ее крохотные глазки следили за ними со злой насмешкой:

— Ты решил, что я помогу?

— Решил, — подтвердил Олег. — У тебя там настоящий олень?

— Настоящий, — буркнула Ангрбода. — А с чего ты решил... помимо того, что ты теперь мой молочный сын? Это тебе лишь даст защиту от моих сыновей, когда вернутся с охоты... да и я не сожру, если не ухвачу спросонья.

Томас сглотнул слюну, тут же во рту от страха пересохло. Олег поднял прут, потыкал мясо в котле:

— Долго варится... Жестковато. Надо было молоденького олешка подстрелить, а этому лет сто, а то и тысяча. Ангрбода, мы воевали, мы дрались, мы гонялись друг за другом... только другим ничем не занимались, как ты с Локи. Я его видел вчера, он о тебе помнит.

Томас видел, как ее широкое, как луна, лицо расплылось в улыбке, преобразилось, а голос смягчился:

— Правда? Как он там?

— Держится, — обронил Олег. — Крепкий мужик, не то что нынешние... Ангрбода, у меня противник чересчур серьезный.

— Пусть добавится ему сил, — сказала Ангрбода довольно, — они ему еще понадобятся... Да укрепятся ему кулаки, когда сойдется с тобой в последней схватке. Да будут остры его зубы...

— Остры, крепки, свирепы, — согласился Олег несчастливо, — Ангрбода, я схлестнулся с противником, который потеснил всех старых богов. Да что там потеснил! Захватил почти весь мир, а сюда, где нет солнца, низверг не только асов, но и всех ванов, цвергов... и прочий народ, объявив чудовищами. Это тебя-то чудовищем! Как у них язык повернулся?

На узком лбу великанши, где Томас не смог бы уместить мизинец, собралась кожа. Глаза упрятались еще дальше под массивный навес надбровных дуг:

— Мне нет дела до солнца... Я его ненавижу! Но я не люблю тех, кто вытесняет... и кто лишает простора моих детей.

— Я видел недавно Фенрира, — сказал Олег быстро. — Он вот-вот оборвет ту проклятую веревку! Но бегать ему в самом деле негде... Да и прекрасная Хель, хозяйка царства мертвых, видит, как быстро сужается ее царство. Только Ермунганд пока плавает вольно, но корабли строят все крупнее, их топить трудно.

Великанша потянула ноздрями, запах вареного мяса уже поднимался мощными волнами. Томас, сдерживая дрожь, наколол на длинный кол самый большой кусок, подал своей молочной матери. Ангрбода довольно кивнула, почтительные дети всем угодны, подала знак, чтобы угощались тоже, а в промежутках между двумя кусками мяса промычала набитым ртом:

— За тех я пока не тревожусь... Но у меня есть еще четверо младшеньких. Эти совсем еще беспомощные. А враги, ты прав, с каждым днем сильнее. Ешьте, потом решим.

Котел быстро опустел, но Томас успеть насытиться, хотя в сравнении с Ангрбодой и даже Олегом съел совсем крохи. В молчании запили хмельным элем из бурдюка, Томас старался не думать из чего приготовили.

Тяжелый грохот начал потряхивать землю задолго до того, как из-за гор показались чудовищные фигуры. Ангрбода кивнула молочным сыновьям на грот, Олег бросил Томасу:

— Надо схорониться. Эти ребята сперва жрут, а потом в зубах ковыряются.

— Зачем? — не понял Томас.

— Чтобы понять, кого сьели.

За скалой они слышали, как грохочущие шаги приблизились к костру, звериный голос проревел:

— Человечьим духом пахнет!

— Живым! — ахнул другой.

— Сейчас поищем, — бросил третий победно.

Четвертый промолчал, но Томас в ужасе ощутил, что великан направился к их сторону. И тут прозвучал мощный голос их матери:

— Дети, погодите... К нам пришли мои молочные сыновья. Ваши молочные братья. Вы не должны их обижать!

Свирепый голос проревел со свирепым удивлением:

— Мама, у нас есть еще братья?

— Я рассказывала о старших... Но есть и младшие. Олег, Томас, выходите!

Томас чувствовал в темноте, как мимо пахнуло теплом, на миг светлый выход застлала тень. Там, снаружи, сильные голоса зазвучали громче, их перекрывал трубный голос великанши. В страхе, что Олег попал в беду, Томас бросился из грота.

Четверо гигантов стояли на залитой лунным светом площадке. Один держал на плече оленя, второй — огромное сухое дерево, а еще у двоих в руках были нанизанные на веревку кабаны, издали похожие на зайцев. Олег рассматривал великанов с интересом и дружелюбием, явно искренним, что поразило Томаса, а они таращили глаза на нового молочного брата с недоумением и откровенным недоброжелательством.

— Мать, — прорычал один брезгливо, — что за мелочь?.. Мы крепкий народ, зачем нам такие братья?

Ангрбода звучно засмеялась:

— Не сердите их, мелких... Да знаете ли, что этот рыжий сразил Тервунгильда и утопил драккары самого Рена Красные Зубы? Я уж молчу о других его деяниях, не все было под силу и самому Локи... Я просила их спрятаться, ибо беспокоилась за вас, глупые мои, а не за них!

Великаны уже с осторожностью и почтительностью рассаживались вокруг костра, на молочных братьев посматривали с уважительной опаской. Один, что оказался рядом с Томасом, все тянул воздух широкими вывернутыми ноздрями, наконец почти уткнулся в Томаса лицом, обнюхал, пожаловался:

— Мама, я все не пойму, чем от них пахнет! Такой странный запах я никогда не слышал! Но со мной такое происходит, что я не знаю, не знаю... Мне хочется смеяться и плакать, а также разогнаться и удариться головой о самую крепкую скалу, о каменную стену... чтобы услышать, как разлетится на мелкие камешки... Что со мной, мама?

Ангрбода сказала медленно:

— Сынок... Ты всегда был самый сообразительным. Он из мира живых. Как и тот, рыжий. Сам видишь, какие герои твои братья! Явились из солнечного мира, устроят здесь переполох, а затем уйдут, насытившись подвигами, чтобы за кружкой хмельного меда рассказывать и хвастаться, перечисляя разрубленные головы, отсеченные руки, вспоминая, сколько сожгли и разорили!

Великаны слушали потрясенно и завистливо. Томас покосился на бесхитростное лицо великанши, широкое, как луна в полнолуние, внезапно подумал, что говорит то, что думает, вовсе не хитрит, ощутил, как плечи сами раздвигаются, услышал, как в горле заклокотал горделивый рык, а рука перехватила ломоть мяса, что вытянул из котла молодой великан, засопел от удовольствия и с наслаждением вонзил крепкие молодые зубы в сочную, калика зря придирался, исходящую соком мякоть.

Олег посматривал то ли с удивлением, то ли поощрительно, из-за грязи и кровоподтеков не разберешь, но, судя по словам Ангрбоды, герои так и должны выглядеть, чтобы потом бахвалиться полученными ранами, показывать шрамы.

Братья желали устроить в честь гостей хоть маленький, но пир, но Олег твердо заявил, что их брат по имени Томас жаждет подвигов, пировать может и наверху, как-никак — король! Великаны от великого почтения сбивались с ног, стараясь угодить героям, а Олег, выудив из котла ломоть оленины в запас, пустился в путь. Томас догнал, а затем и самый младший из великанов, Хвальгильд.

— Может, — спрашивал он непонимающе, — лучше все-таки цверги? Мама говорит, цверги самые лучшие...

— Много они понимают, — отмахнулся Олег брезгливо. — Разве что в золоте, камнях... Норы еще хорошо роют. Нет, лучше горных гномов по старому металлу нет. А нам нужно именно по старому.

Томас так часто поглядывал на небо, что натыкался на стены, падал, потом бежал во всю мочь, ибо каждый шаг Хвальгильда втрое больше человечьего. Олег не оглядывался как Томас на луну, но все ускорял шаг, отчего Томас уже чувствовал расплавленные капли металла на горле.

— Горные гномы? — спросил он, задыхаясь, когда сумел догнать Олега. — А как мы пролезем в их норы?

Олег буркнул:

— Да, твой зад и без доспехов застрянет.

— А твой?

Впереди блистали огни костров, Томас услышал перестук молотов, что с каждым шагом становились громче. Каменная стена изогнулась, у подножья горы полыхали кузнечные горны. Мелькали тени. У подножья зияла огромная дыра, там тоже полыхали огни, и слышался стук молотов. Низ горы был источен, а верх нависал как огромный козырек. Из недр горы выскакивали согнутые люди, что-то выносили, заносили, таскали, звякало железо, доносились хриплые злые голоса, на диво густые, сильные.

Гномы, как сообразил Томас наконец, не выносят солнечного света, но лунный как-то терпят, здесь им простор, а суетливые люди не докучают. Сразу четыре наковальни, не считая тех, что под навесом горы, гремят в восемь молотов, мехи раздуваются во всю, воздух сухой, дымный, накаленный, с таким родным запахом железа, хорошего железа, почти стали, а то и чего-то крепче.

Хвальгильд кашлянул, как учила мать, взревел мощным голосом, от которого дрогнула гора:

— Доброй руды, мелкота... ха-ха!..

Горные гномы, на взгляд Томаса, не такие уж и карлики, иные доставали ему до пояса, зато в плечах ширь почти мужская, руки толстые, только ноги короткие, приспособленные для узких нор. Из пещеры несся неумолчный грохот, и когда Хвальгильду никто не ответил, Томас предположил, что гномы просто оглохли от своих молотов.

На двух наковальнях любовно отстукивали заготовки для мечей, Томас сразу прикипел к ним глазами, остро чувствуя себя несчастным с пустыми руками.

От дыма слезились глаза, в горло словно засунули клок верблюжьей шерсти. Но гномы работали спокойно, деловито, а когда даже, по мнению Томаса, мечи были готовы, работали еще, и он внезапно понял, что будут придирчиво перековывать, доводить, спорить, ибо работа нравится, пусть даже в дыму и при огне.

Хвальгильд озлобленно бухнул кулаком в стену. Грохнуло, сверху сорвался камень с бычью голову. Осколки разлетелись с сухим злым стуком, гномы впервые подняли головы, да и то не все, молоты стучали в том же ритме.

— Есть здесь нормальные, — проревел Хвальгильд, — с кем бы я мог говорить?

Один гном, согнутый и с бородищей до пола, нехотя отставил молот, почти в свой рост:

— Нормальные это те, кто работает, а не бегает по горам наверху.

— Добыча водится наверху, — возразил Хвальгильд, — а не в норах!

— Нормальные добывают железо, — продолжал гном упрямо, — а безумцы подвергают себя ветру и всякому там... Ты кто, гора мяса для наших котлов?

Хвальгильд покрепче сжал дубину:

— Ну-ну, ты погляди сперва на это. Я привел к тебе гостей. Это мои братья, потому принимай их как мою родню, иначе...

— Что иначе? — спросил гном с интересом.

— Иначе поссоримся, — пробормотал Хвальгильд. Похоже, он пытался представить, чем сможет насолить гномам. — А я страшен в гневе...

Гном развел руками, непомерно длинными для такого роста:

— Ну, ежели настолько страшен, что сокрушишь гору, в недрах которой обитаем... Ладно, я вижу, у тебя братья такие же страшные, как и ты сам.

Томас всхрапнул от оскорбления, а Олег, что уже в глубине пещеры рассматривал молоты и клещи, бросил оттуда:

— Точно! Что значит, горный народ, что на версту вглубь видит. Ты перековываешь крицу с черноспелом?

Гном оглянулся с таким удивлением, словно его вздумала учить тупая наковальня:

— Какой дурень перековывает с черноспелом? Хрупкость на ветре, щерчастость, хоть узор тот же...

— Гм, — сказал калика, он понюхал клещи, — а я бы сказал, что сегодня ими держали репчатый булат, обернутый в черноспел... ну, не совсем еще черноспел, но уже почти...

Гном бросил негодующий взор, подошел, понюхал, но его широкие ноздри явно ничего не уловили, зато лизнул клещи, задумался, лизнул еще. Лицо вытянулось, бросил на Олега взгляд, полный злобы и подозрения, отшвырнул железо. Вопль его был неожиданно густым, будто вырвался из самых глубин горы:

— Перкун где? Перкуна сюда!!!

Олег сказал утешающе::

— Да ладно, сойдет... Разница совсем крохотная. Кто заметит?

Гном завизжал, лицо стало багровым, борода вздыбилась, по ней запрыгали синие искорки:

— Сойдет? Это у вас, людей, сойдет, а мы работаем... мы работаем...

Он задохнулся от ярости. Олег похлопал по спине, лицо было участливое, но Томас ясно видел по зеленым глазам, что потому людям жить и захватывать земли вширь и вглубь, а гномам с их добросовестностью не стало места сперва наверху, а вскоре потеснят и в горах, когда туда придут люди-рудокопы.

— Помоги, — попросил он, — а в уплату дам металл, которого вы еще не знали.

Гном поперхнулся, лицо из багрового стало вовсе синюшного цвета:

— Мы? Гномы? Да чтоб чего-то о металлах не знали?

— Вы знаете все на земле, — согласился Олег поспешно. — Даже богам столько не снилось. Но на землю как спелые груши падают всякие там звезды, камни, железки, куски льда, град, дождь... Бывает, рухнет такое, что... ну совсем новое, чего еще не падало...

— Что это? — спросил гном подозрительно.

— Отдам, если снимешь наши ошейники.

Гном присмотрелся, в глазах появилось расчетливое выражение. Олег вытянул шею. Корявые пальцы гнома, им бы подковы ломать, быстро и ловко ощупали неизвестный металл, даже веки опустил, весь отдавшись тонким ощущениям. В пещере начали появляться новые гномы, все как один бородатые, толстые, со свирепыми сварливыми лицами. Томас вспомнил рассказы дяди, что гномы матереют в три года, а борода растет с четырех. У пятилетнего гнома бывает уже по пятеро своих детей, что сами быстро обрастают бородами. А живут чуть ли не столько, сколько сами горы. Как только не заплодили весь мир! Видать, либо света не выносят, либо их давит в завалах тысячами...

Старший гном завопил, сбежались еще, бережно ощупывали ошейники. Томас чувствовал легчайшее прикосновение, словно его шеи касались лебяжьим пухом, даже теплым воздухом, но потом прикосновение стало грубым, голоса гномов из почтительных стали деловыми, отрывистыми, Томас увидел, как из горна вынимают раскаленные инструменты, а самый бородатый гном взял с наковальни грубый молот и повернулся к нему, недобро скаля зубы.

Пресвятая Дева, мелькнуло у него паническое. Да ведь им раз плюнуть снять эти проклятые ошейники! Стоит только срезать головы...

Но шевельнуться уже не мог, стальные захваты держали голову крепче, чем если бы ее придавило рухнувшей башней Давида. Он ощутил, как бесцеремонные пальцы схватили его за волосы, натянули, на шею обрушился удар, он содрогнулся, закашлялся, сознание помутилось, он ощутил себя падающим в глубокую пропасть...

Глава 16

Олег терпел, сцепив зубы. Гномы, разобравшись с металлом, стали грубыми, ковыряли и пилили так, будто им все равно, останется голова на плечах или же рухнет с наковальни на усыпанный железными опилками пол. Наконец дышать стало легче, а голоса гномов зазвучали прямо в голове. Он вздохнул полной грудью, ребра жадно задвигались. По голове пару раз больно задели, скоба вышла из колоды с чавкающим звуком, словно из топкого болота.

Гномы сгрудились в углу пещеры, в середине самый бородатый победно вздымал к потолку чудесный браслет. Вокруг колоды с Томасом еще толпились, там звякало.

Растирая шею, Олег протиснулся к Томасу в тот момент, когда с последним ударом толстая полоска раздалась на две половинки. На шее острая заусеница оставила царапину, выступили алые капли крови, в дымном свете почти черные. Гномы поспешно сдирали ошейник, только один нехотя и с натугой поддел железным рычагом скобу, свистнул, за другой конец ухватилось с десяток рук, и скоба медленно поползла из дубовой колоды.

Голова Томаса осталась лежать, но синий цвет шеи неспешно сменялся багровым, перешел в алый, и веки рыцаря медленно поднялись, открывая синие, как озера, глаза.

— Ну и здоров же ты спать! — восхитился Олег.

— Сэр калика... мы где?

— В аду, — сообщил Олег охотно.

— Да, но... мы еще... все еще?

— Это поправимо, как ты уже знаешь. Вставай. Ох и любишь лежать! А идти надо.

Томас медленно поднялся, грудь тоже вздымалась как волны в бурю, ноздри раздувались словно у жеребца при виде новенькой кобылки. Глаза были все еще неверящие:

— У них все получилось?

— И без всякого колдовства, — ответил Олег с удовольствием. — А ты не верил в силу человеческих... гм... рук. И силы мастерства.

— Я верю в Пречистую Деву, — отрезал Томас, — и в силу своих рук. Ну... и немножко в проклятое церковью колдовство, потому что сам видел твои штучки.

Он тоже ощупывал шею, растирал, дышал глубоко, загоняя дымный воздух глубоко в самые глубины легких, недра груди. Олег подошел к гномам, переговорил, а Томас направился к выходу из пещеры. На него показывали пальцами, матери пугали им детишек. Кто-то из детворы бросил камешком. Томас слышал звонкий шлепок, обиженный рев.

Олег догнал уже за пещерой:

— Нашего братца нет? Ну, он свое сделал... Томас, ты куда?

— Разве мы не возвращаемся? — удивился Томас. — Я хочу увидеть как вытянется его гнусная рожа. Подумаешь, князь Тьмы!

— Возвращаемся, но другой дорогой.

Что-то в голосе калики заставило Томаса спросить тревожно:

— Засада? Но не от Сатаны же...

— Не от Сатаны, — ответил Олег коротко. — Черт, луна уже совсем садится! А нам бежать и бежать.

Луна наполовину опустилась, а они все еще неслись как два кентавра. Когда бежали по берегу широкой реки с черными, как смола, волнами, из-за поворота вышел, взбивая воду длинными веслами, могучий драккар. Квадратный парус подобран, весла неспешно, но с силой загребали мутную воду. Высокий нос, настолько высокий, что Томас не поверил, что бывают такие корабли, увенчан мордой чудовищного зверя. На бортах ровным рядом черные щиты, обеспечивая дополнительную защиту от стрел и дротиков.

Корабль зловеще блистал как чудовищная рыба, покрытая прочной чешуей. Борт однако выглядел сухим, Томас не понял, почему по спине побежал озноб, но от корабля ощутимо веяло злом, древним злом. Искорки по борту блистали и переливались всеми оттенками, от серого до лилового. От этого блеска волосы встали дыбом. Он ощутил как в горле нарастает волчье рычание, а пальцы бесцельно пошарили за спиной в поисках спасительного меча.

На борту корабля стоял рослый человек с красными как огонь волосами. Суженный книзу щит закрывал ноги. На правой руке блестит железная рукавица. Шлем прост, без украшений, даже без рогов, лишь с прорезями для глаз, откуда на Томаса пронзительно взглянули знакомые до жути зеленые глаза. Из-под шлема выступал только квадратный подбородок, раздвоенный, упрямо выпяченный, а длинные красные волосы свободно падали на плечи.

Томас невольно оглянулся на калику, но тот остановился рядом, не исчез, дышит тяжело, вскинул руку в вялом приветствии:

— Доброго здравия!

Красноволосый крикнул враждебно:

— Что тебе?

В голосе Олега прозвучала укоризна:

— Привет тебе от братца!

— Ты видел Локи?

— Видел. Ты чего такой злой? Никак не дождешься Рагнарека? Будь богом, перевези на тот берег.

Томас видел, как красноволосый воин даже смерил расстояние от борта до берега, словно всерьез взвешивал мысль прыгнуть и схватиться с Олегом. Погрозил кулаком:

— Только в последний день возьму тебя на борт... чтобы тут же утопить, проклятый!

Драккар прошел всего в десятке шагов. Волны хлюпали в борт, чешуйчатый бок блестел, посылая по коже Томаса пупырышки размером с крупных жуков. Внизу двигались какие-то животные, толкались так, что корабль сотрясался. Дважды показался гребень странного зверя, исполинского, чудовищного.

— Кто это был? — прошептал Томас, его глаза как прикованные поворачивались вслед уходящему кораблю. — Никогда столько рыжих не видел за один день!

Калика удивился:

— Не узнал? Ах да, ты ж христианин, не помнящий родства... Это Нагальфар. Ну, тот самый корабль из ногтей мертвецов... заметил?.. на котором прибудут на Рагнарек... Рагнарек — это Армагеддон, по-вашему, по-иудейски. Ах, ты и Армагеддона не знаешь? Ну, что-то вроде битвы при Гастингсе, только Рагнарек — последняя битва для всего белого света.

— Да, — прошептал Томас, он с содроганием смотрел вслед страшному кораблю. — Такой если и перевезет... Весь корабль из ногтей мертвецов? Да я на такой даже за императорскую мантию не ступил бы!

Олег ответил отстранено, уже думая о другом:

— Да, там с непривычки скользко. Потом... ко всему привыкаешь. Давай-ка прибавим шагу... ах, уже бежишь? Но впереди река выбрасывает петлю, черт бы ее побрал.

Хрипя и обдирая бока, они пролезли в дыру, успели приладить глыбу на место, когда в зале грозно заблистало, пол и стены качнулись. Трепетная дрожь чувствовалась в воздухе.

В середине зала вспыхнул багровый огонь, словно полыхала подожженная сторожевая башня. Тугая волна горячего воздуха, серы и смолы пахнула мощно, Томас закашлялся, а Олег нечестиво выругался, помянув Пречистую и ее почти непорочных родителей...

Из огня вышел пурпурный рыцарь. Двое чертей несли за ним щит и меч, а следом из адского пламени вывели коня под богатой попоной. Рыцарь снял обеими руками шлем, на Томаса и Олега взглянуло страшное лицо властелина ада. Глаза блистали как кипящее золото, высокие скулы в злых пятнах, а губы подергиваются.

Запас серы стал удушающим. Олег закашлялся, Томас плюнул Сатане под ноги. Как простолюдин, верно, но ощутил внезапно, что и в простолюдинстве есть своя прелесть.

— Не нравится, — громыхнул Сатана. — Но теперь придется и нюхать, и даже лизать...

Олег держался без вызова, но и без страха, из-за чего брови Сатаны взлетели. Он начал всматриваться в калику внимательнее, а Олег сказал намекающе:

— Как торопишься... Ведь сутки еще не прошли...А за оставшиеся мгновения я мог бы тебе многое высказать. Такое бы высказал, что ты сам бы в огонь кинулся... Но зачем? Мы пришли сюда за земной женщиной по имени Ярослава. И уйдем с нею.

Дьяволы ахнули. К калике потянулись длинные лапы с острыми когтями. Сатана предостерегающе прикрикнул, его свирепые глаза впились в калику:

— И кто тебе такое сказал?

— Ты, — ответил Олег просто.

Он сорвал со стены факел, другой рукой приподнял свои длинные волосы. Дьяволы ахнули, смрадный воздух колыхнулся с такой силой, что пленников качнуло. Сатана во мгновение ока оказался перед Олегом. Всмотрелся, резко повернулся к Томасу. Рыцарь улыбнулся ему торжествующе, ибо для рыцаря Христа нет ничего слаще, чем видеть врага рода человеческого, так мощно оплевавшего самого себя.

— Как? — вскрикнул Сатана. — Как?

— Это было просто, — ответил Олег небрежно.

Сатана дико всматривался в его насмешливое лицо, глаза вылезали из орбит, рот превратился в пасть, клыки удлиннились, он взвыл как лесной зверь, пораженный меткой рукой охотника в самое сердце, в бешенстве ударил кулаком в свою же ладонь. Пещера затряслась, пол качнулся как палуба корабля, с потолка сорвались огромные камни, но еще в воздухе рассыпались в пыль.

— Это невозможно! — прогремел рык, — Даже боги не могут...

Томас прижался к стене, стараясь удержаться на ногах, упасть перед князем Зла было бы позором, а калика прокричал:

— Перестань орать!.. Так и быть, скажу.

Сатана застыл, рев медленно затихал в раздутом как у змеи горле. Дьяволы, как и Томас, прижимались к стенам, один трясся совсем рядом с Томасом, рыцарь слышал зловонное дыхание, запах въевшейся в кожу серы и горелой смолы.

— Как? — повторил Сатана. — Как?

Томас вскрикнул:

— Сэр калика! Хоть ты и язычник, но не умножай силы Врага! Знание — сила.

Олег отмахнулся:

— Разве я союзник вашего Христа? Слушай, князь... этой части подземного мира. Если бы ты был всевластен...

В мертвой тишине, прервав его слова, раздался жуткий скрип, словно одну гору с силой потерли о другую, оглушенный Томас не сразу понял, что скрипнули стиснутые зубы Сатаны.

— Здесь я всевластен!!!

— Нет, — сказал Олег ровно. Он не спорил, отчего его слова показались Томасу куда оскорбительнее, чем если бы орал и выкрикивал оскорбления. — Иначе бы ты знал. Мы с Томасом зашли к горному народцу. Они живут здесь с тех времен, когда на свете не было ни Христа, породившего тебя, ни старого Яхве, породившего Христа, ни даже халдеев, породивших Яхве... Ваши запреты: того не делай, чужие запреты не нарушай, а лишь обходи, ритуалы блюди и знай... словом, они их даже не знают, а не только не следуют. Они даже не заметили твоих... или не твоих, заклятий. Сняли, а металл к чему-нибудь да присобачат.

Томас с ненавистью прожигал взглядом калику, военные тайны нельзя выдавать лаже под пытками, а Сатана их пока даже пальцем не тронул. В пещере началось шевеление, сам Сатана отодвинулся, плечи его бессильно опустились. Глаза под грозно нависшими бровями медленно гасли, как уголья, которые не раздувает ветер.

— Разве... что-то еще осталось?

— Больше, чем ты думаешь. А теперь верни нам женщину, за которой мы пришли, и мы уйдем.

Дьяволы грозно зашумели. Томас напрягся, к нему потянулись крючковатые лапы. Сатана досадливо повел дланью. В пещере коротко блеснул пурпурный свет, яркий и выжигающий все тени. Томас слышал сдавленные вопли, писк, шуршание крыльев, в воздух вздымались дымки, пахло горелым. На пол оседали рваные клочья копоти, серый пепел рассыпался в пыль, и в пещере напротив Олега и Томаса остался один Сатана.

— А женщина? — повторил Олег.

Сатана все еще переводил потрясенный взор с одного на другого:

— Но как... Как сумели... Ведь вы от них еще дальше...

— Люди уживутся и с крокодилами, — ответил Олег почти мирно. — Где Ярослава? Ты связан словом.

Сатана отступил на шаг, Томасу почудилось нечто страшное, Сатана должен сказать что-то вроде: я своему слову хозяин, сам дал, сам взял обратно, или вообще расхохочется нагло, на то он и князь Тьмы, чтобы не держать слова, но тяжелая красная фигура осталась на месте, огромные лапы раздвинуты, а голос все тот же похожий больше на рык:

— Что ж, вам не могло везти так долго...

Томас похолодел. Олег еще всматривался во владыку преисподней, как Томас вскрикнул:

— Что ты сделал с нею, мерзавец?

— Я? — удивился Сатана. — Ничего.

В его кроваво-красных глазах поражение медленно уступало прежнему высокомерию. Толстые губы поползли в стороны, белые зубы блеснули как кинжалы.

— Тогда доставь ее! Или же скажи где она, найдем сами.

Сатана покачал головой:

— Ого... Ну нет, я свою часть выполнил. Дальше выбирайтесь сами. Я обещал не тронуть, и не трону. Но за своих дьяволов... гм... не отвечаю. Они вас тоже почему-то... ха-ха!.. не любят.

— Пусть не любят, — ответил Олег, — лишь бы боялись.

Сатана отшатнулся от такой наглости, а Томас подступил к нему к кулаками:

— Говори, мерзавец! Где она? Ее зовут Ярослава. Она моя невеста. Я пройду за нею весь твой мир, а понадобится — и небеса меня не остановят!

Сатана смотрел с великим удивлением:

— Какая гордыня... Великий Хаос, какая гордыня! Только у меня побольше, да и то... Когда она умерла?

Томас закричал в отчаянии:

— Она не умерла! Один из твоих мерзавцев явился в мой дворец, увел прямо из-под венца! Поймал меня на слове. Но, отдав невесту, я оставил за собой право взять обратно!.. И никакое обгорелое меня не остановит. Или пернатое!

Сатана пораженно качал головой. Свет факелов бросал багровые блики на его доспехи так, словно струились потоки крови. В зал торопливо вбежал горбатый черт, прихрамывал, на пленников смотрел со страхом. Глаза Сатаны расширились, когда Иаред, это был он, что-то торопливо зашептал на ухо. Слушал внимательно, кивал, а когда его взор обратился на Томаса, тот ощутил, как сердце от нехорошего предчувствия упало к подошвам сапог.

— Так-так, — промолвил Сатана. — Ладно, иди... Увы, доблестный рыцарь, гордый как... не знаю с кем сравнить, ибо со мной — чересчур лестно, а с моими полководцами — для тебя низко... Словом, твою Яру... жаль, не успел повидать ее сам, только что взяли отсюда.

Томас ощутил, как обрушился весь каменный свод, отделяющий этот мир от верхнего. В голове пошел звон, он пошатнулся. Наверное, смертельно побледнел, ибо даже в кровавых глазах Сатаны уловил нечто вроде сочувствия.

— Кто? Куда?

Иаред снова нашептал Сатане на ухо. Тот отправил его прочь нетерпеливым щелчком пальцев:

— Отсюда. Вовсе. Наверх.

Томас ухватился за воздух, горло сжали невидимые пальцы. Ему захотелось плакать от смеси страха со счастьем.

— Кто?... Неужто Пречистая Дева?

— Нет...

— Быть такого не может, — вырвалось у Томаса. — Кто мог еще?

Сатана пожал плечами:

— Сказали, что от нее. Она кого-то спасает, кормит, утирает сопливых, но не забыла об этой... как ее... Ярославе. Прилетели два белых, надушенных как продажные девки, обняли ее крылами... э-э.... отбыли.

Томас беззвучно молился Пречистой Деве, что не забыла его и здесь, глаза закатились, словно созерцал иной мир, и грубо и неуместно прозвучал сиплый голос язычника:

— И ты отдал?

Голос Сатаны прогремел такой злой, что Томас поспешно открыл глаза:

— И что такого?

— Да так, — ответил калика, явно отступая перед такой яростью, — я полагал, что здесь твоя вотчина... Никто не смеет... Вон у нас если удельный князь, то и есть удельный...

Сатана прорычал, багровея так, что вокруг него встали стены кровавого тумана. Сам он начал растворяться в этом тумане, только глаза горели, яростные, как два слепящих солнца. Голос прогремел как гром, земля качнулась и затряслась:

— Это не твоего ума дело! Тебе никогда не понять, червь...

— Да ладно, ладно, — сказал калика поспешно, он отступил на шаг. — Мне оно надо?

Томас напрягся, видя по отвратительному лицу Сатаны, что тот напряженно думает как поступить с ними.

— Ладно, — сказал наконец Сатана глухо. — Я обещал вас не тронуть. Выберетесь отсюда, так выберетесь. Конечно, тот ход я уже велел забить скалой с той стороны. А теперь... да, таких зверей хотел бы иметь на своей стороне!..

Сатана исчез, а Томас в отчаянии бросался на стены, щупал. Калика посоветовал хмуро:

— А ты крестом, крестом! Помогло раз, поможет и второй...

— Сэр калика, — огрызнулся Томас через плечо, — сейчас не время зубоскалить!

— А что еще остается?

— Эх... Тебе хорошо, твоя жизнь гроша выеденого не стоит, а меня Яра ждет. Мне есть из-за чего на стены бросаться!

Калика покрутил головой, насторожился, потом расслабился, на лице появилось разочарование. Томас тоже прислушался, почудился шорох, но снова стихло, он без устали ходил вдоль стен, толкал глыбы, едва не бился головой, подпрыгивал и пробовал кулаком глыбы повыше.

Шорох стал сильнее. Томас не успел обернуться, как Олег уже стоял на коленях в углу, вцепился в нижнюю глыбу, напрягся, побагровел. С чмокающим звуком глыба медленно подалась вверх. К удивлению Томаса снизу ее поддерживали худые грязные руки.

Калика с трудом откатил глыбу, из темной норы вынырнула лохматая голова. На грязном лице глаза горели страхом и надеждой. Увидев Олега, человек прошептал:

— Черт возьми мир... Где мы?

— В нужном месте, — заверил Олег. — В самом нужном.

Глаза человека вытаращились как у большой рыбы:

— Ты... что-то в тебе странное... О, великий тартар! Ты живой?

— Человек жив, пока в нем живет надежда, — сообщил Олег. — Томас, давай сюда быстро!

Из норы показалась другая голова. Крупная, с выступающими надбровными дугами, низким лбом, она производила впечатление большой силы, но глаза были пронзительные, злые и всесхватывающие. На лбу и щеке темнела корка засохшей крови, рот был обезображен, но Томас все равно признал невольника, с которым разговаривал Олег в каменоломне.

— Вовремя я? — спросил он ненавидяще.

— Спасибо, Фагим, — выдохнул Олег.

— Черт бы тебя побрал, — выругался Фагим. — Как бы я хотел увидеть, когда тебя будут пытать, рвать на куски, сажать на кол!

Он тяжело дышал, в глазах было столько ненависти, что Томас решил, что невольник бросится на Олега. Олег кивнул Томасу, указывая глазами на дыру. Томас с опаской и вспыхнувшей надеждой опустил ноги в темноту, невольник чуть посторонился, и Томас прыгнул.

Его поймали чьи-то руки, хлопнули по плечам. Он услышал в абсолютной темноте хриплый голос:

— Ползи, тут не собьешься...

Вверху Томас услышал голос Олега:

— Как ты почуял?

— Случайно.

— Врешь, — донеслось со стороны Олега. — Ты всегда точно рассчитывал все варианты... И сумел как-то рассчитать, хотя ума не приложу... Мы сами случайно...

Голос Фагима донесся злой, раздраженный:

— Не расчет... Я решил, что все же доберешься... а там влипнешь... Берегись!

Томас услышал крик, стон, хрипы, сверху посыпались мелкие камешки. Следом обрушилось тяжелое, вмяло в каменный пол с такой силой, что Томас разбил губы. Голос калики прогремел над ухом:

— Быстро! Бежим!

Томас пополз на четвереньках, бока обдирало острыми камнями. Ход был настолько узок, что дважды застревал, думал там и помереть, невольники прорубывали путь к побегу для своих исхудавших тел, но калика как-то же пролез, а он тоже не былиночка....

Едва не плача от боли и усилий, мокрый, стонущий, он протискивался, выдирался из цепких каменных тисков, разбивал в кровь лоб и локти, сипел и хрипел, а когда впереди повеяло другим воздухом, заплакал от изнеможения. Там был неумолчный грохот, сильный запах пота и нечистот. Сильные руки ухватили за голову, дернули, Томас ощутил, что высунулся в мир, где нет стен, как и пола, в страхе замахал руками. Олег дернул еще, и Томас вывалился на близкое дно гигантской ямы.

Луна была за тучами, но глаза настолько привыкли к темноте, что Томас смутно различал стены, трещины, груды молотов. Совсем близко двигались как призраки темные тела, звонко били металлом по металлу. Вспыхивали искры, в их слабом свете Томас различил, что невольники вбивают в камень стальные клинья. Веревки уходили вверх, туда поднимались каменные блоки.

— Надо выбираться, — шепнул Олег. — Воняет, будто у христиан... ну, которые плоть истязают.

Томас с гадливостью ощутил, что лежит в нечистотах, а его грудь бурно вздымается, заглатывая гадостный воздух, в котором вообще жить невозможно. Невольники топтались в дерьме по щиколотку, а где и по колено. Олег уже ухватился за одну из веревок, карабкался как мышь. Стража наверху, понял Томас, сюда нет смысла опускаться. Отсюда никуда не денешься... как считали до этого времени.

Он подпрыгнул, ухватился за толстый канат, по которому полз калика, догнал, ткнувшись головой в его подошвы. На следующем ярусе перевели дух, Томас спросил тревожно:

— Что там было?

— Стража решила проведать... — шепнул Олег.

— Значит...?

— Их задержат, насколько удастся. Но скоро отыщут ход.

Томас ухватился за следующую веревку, умному только шепни, а то и губами подвигай, он уже знает, что его ждет за кражу чужих кур. Калика карабкался на одном уровне, добрались до третьего яруса снизу. Томас тут же отыскал веревку, что вела еще выше, отдыхать некогда, так карабкались еще три уровня, пока не услышали над головами свист бичей, крики и стоны. Невольники работали как одержимые, быстро связывали глыбы и подавали наверх, а когда глыба иной раз срывалась, сами бросались под нее, чтобы не раскололась от удара.

Он уже ухватился на веревку, немало не думая о том, как появился голым перед глазами десятков огромных чертей, вооруженных и откормленных, как вдруг сзади кто-то тронул за плечо. Он ухватил руку и едва успел удержаться, чтобы не сломать, ибо за невольником еще двое держали украшенные чужими письменами ножны, из которых торчала рукоять Зу-л-Факара, а за их спинами угадывалась фигура третьего, он пытался протянуть Олегу длинную палку, облепленную грязью и нечистотами.

— Боги, — вскрикнул Томас пораженно, — это же...

— Торопись, — сказал Олег почти нормальным голосом, в нем звучало нечеловеческое напряжение. — Они нас заметили.

Томас, ухватив меч, вскарабкался по веревке быстрее рассерженного муравья. Калика успел на миг раньше, он одной рукой еще держался за веревку, а другой взмахнул посохом, целясь по ногам стража. Трое чертей, потеряв равновесие, с воплями полетели вниз, один обрушился на Томаса, тот вцепился в канат едва не зубами, с ужасом услышал как тот трещит, перед глазами начали лопаться волоски, он взвизгнул как заяц и успел ухватиться за каменный край бездны. Олег молча дрался, Томас подтянулся и, не восстанавливая дыхание, выдернул меч из ножен.

В измученное тело хлынула свирепая мощь. Он сразу ощутил себя полным сил, молодой отваги и ярости.

— За Пречистую! — вскрикнул он яростно. — Бей гадов с крыльями!

— Отступаем, — крикнул Олег.

Он пятился, его посох слился в сплошную полосу, даже не одну, а несколько, кто совался вперед или пытался зайти с боков, тут же отшатывался, опускался на землю. Томас презирал эти бескровные удары, вокруг него брызгало как в ливень, в воздух взлетали отрубленные руки, головы, куски мяса.

— Рыцари не отступают! — бросил он гордо.

— Томас, не будь дураком!

— Я... король, — ответил он, на один удар отвечая тремя, после чего сразу три черта превратились в шестерых, но не бросились в бой, а упали под ноги другим. — Дурака в короли не выберут...

— Их сбежится сюда... а уйдем, не погонятся...

— Ага, не погонятся, — возразил он, но тут же понял, что стража не смеет покинуть каменоломню, ибо тогда разбегутся и остальные. — Ладно, уговорил...

Черти переглядывались, Томас не успел предупредить калику, что нечистые что-то замыслили, как вдруг они расступились, за их спинами мелькнули вскинутые руки с дротиками. Томас в смертельном страхе понял, что блестящие острия направлены в его незащищенную грудь, судорожно вскинул меч, удар был таков, что меч едва не вырвало из рук, в груди отозвалось острой болью, он заорал и прыгнул вперед с разящим мечом, погибать надо в разгар схватки, рядом сухо трещали черепа под ударами боевой дубины калики, то бишь чародейского посоха...

Когда чертей осталось всего трое, они переглянулись и отступили. Томас пятился, пока не вступил в тень, там хищная рука калики ухватила как лапа дракона. Томас взвыл от боли в раненом плече. Свободной рукой пощупал грудь, ибо первый дротик отбил мечом, а второй должен был пронзить незащищенную доспехами грудь...

Кончики пальцев нащупали теплый металл, с которым настолько сжился, что не замечал. На блестящей поверхности креста не осталось даже царапины. Из темноты раздался раздраженный голос:

— Если еще раз скажешь о чудотворном кресте, сам прибью...

— Но он спас, — выдохнул Томас.

— Это Яра тебя спасла. Иди сюда... еще сюда... А теперь, как говорил один знакомый король, от него и до следующего дуба перебежками... Иаред, ты где?

Томас тяжело дышал, в груди не только хрипело, но уже и лязгало, грюкало, он чувствовал, как ошалелое сердце натыкается на ребра, что как голодные челюсти бешено ходят вверх-вниз.

— Я Томас, — просипел он, — если ты уже забыл, в своей отшельнической рассеянности, как меня зовут.

— Да не тебя, — буркнул калика. Томас по дуновению воздуха ощутил, что калика пренебрежительно отмахнулся, — а твоего друга.

— Друга? — вскипел Томас.

— Ну да. Которому ты коня подарил.

— Я дарил пояс, а коня у меня бесчестно выиграли!

Кто-то пробежал поверху, потом вблизи о землю шлепнуло. Сквозь неплотную тучу проникал слабый свет. Томас рассмотрел сгорбленную фигуру, кончики рожек светились белыми точками. Чтобы не промахнуться, подумал он мстительно. Прямо между этих двух светлячков...

— Ты что ж бегаешь как крыса? — сказал Олег брезгливо. — У тебя ж крылья!

Голос Иареда раздался испуганно сварливый:

— Я ж говорил, боюсь высоты. Но иным сперва бы вымыть свой палец, прежде чем указывать на мои пятна! А то я знаю таких, кто вовсе боится летать...

Томас знал, что это уж никак не калика, тот всегда сидит на Змее на самом загривке, даже не держится, разве что одними ногами, но Олег как-то стушевался, что-то промямлил, словно поганый черт угодил в больное место, а потом сказал поспешно:

— За меч и посох спасибо. Доспех не проиграл?

— Да кому он здесь нужен? — удивился Иаред. — Вот лежит, я так и не придумал, как его использовать! Совершенно бесполезное железо.

Олег кивнул:

— Согласен. Вот уж не думал, что буду в чем-то согласен с христианином. Хоть и чертом.

Томас, обезумевший от счастья, спешно облачался в доспехи. Луна высунулась наполовину, но привыкшие глаза ловили все отблески света. Томас едва не целовал покореженное железо, любовно прилаживал на себе, становясь похожим снова на прежнюю железную статую. Олег вперил задумчивый взор в горбатого черта:

— Давненько я в руки костей не брал...

Томас оглянулся непонимающе, но Иаред сразу переменился в лице:

— Нет! Ни за что.

— Всего пару раз, — предложил Олег.

— Нет!

— Я дам фору, — сказал Олег с надеждой.

— Я... дал зарок уже не играть.

Олег вскинул брови:

— Давно ли?

— Э-э-э... только что. Мне бабушка всегда говорила, азартные игры до добра не доведут.

— Так ты ж вроде должен чинить зло, — удивился Олег.

— То другим, — объяснил Иаред. Он начал пятиться, стараясь делать это незаметно. — Но не себе, родному, любимому... Нет-нет, играть не стану.

Томас, уже одетый, переводил взор с одного на другого:

— О чем вы?

— Можешь даже пользоваться чарами, — разрешил Олег. — А я не буду.

На лице Иареда проступило колебание, но еще раз посмотрел на рыжеволосого, поймал взгляд зеленых, как трава, глаз, сказал еще поспешнее:

— Нет!.. Но я помогу, если что хотите. На что хотели играть?

— На коней, — ответил Олег и добавил, — для начала. Мне любого... из рожденных в лаве, а Томасу милее тот, прежний. Как память, что бьют не тех, кто играет, а кто проигрывает.

Иаред попятился, исчез в клубе дыма с воплем:

— Достану!.. Но играть не буду!

Олег проводил его плотоядным взором, в котором было сожаление:

— А жаль... Я бы под орех, голышом бы, он у меня не то, что коней... самого бы поставил... гм... ладно, забудем.

Томас с наслаждением развел плечи, подвигал лопатками. Доспехи как влитые, даже вмятины исчезли. Ремни поскрипывают, перевязь плотно охватывает плечо и грудь, тяжелый меч надежно закреплен за спиной. Ноги упрятаны в железо, теперь сколько угодно спотыкайся, пальцы в кровь не собьет.

Глава 17

Луна выползла из-за туч, мертвенный свет залил острые, как зубы волка, камни. Мир был гол и страшен, Томас смотрел исподлобья, набычившись, рука дергалась к рукояти меча.

Два красных коня с большой высоты неслись в их сторону быстро, крылья уже не хлопали, а только сдерживали напор встречного ветра, гасили скорость. Оба коснулись земли в сотне шагов, дальше не скакали, а тормозили всеми четырьмя, из-под копыт с шипением взвились целые снопы оранжевых искр. Крылья трещали, но оба коня остановились прямо перед Томасом и Олегом.

— Быстро, — сказал Олег напряженно. — Своего коня ждешь?

Он к чему-то прислушивался, Томас поспешно полез на другого коня, запутался в незнакомом стремени, едва не упал, а вдали уже возник тяжелый гул, земля начала вздрагивать. Сильная рука ухватила Томаса за шлем, он вскарабкался в седло, сарацинское по виду, над ухом свирепый голос Олега гаркнул:

— Иаред, ты здесь?

— Здесь, господин, — раздался смиренный голосок.

— Заглядывай при случае. Я твой должник!.. Да и сыграем... надеюсь.

Он повернул коня, ударил пятками, тот завизжал от неслыханного оскорбления, дико завращал глазами. Томас даже отшатнулся, когда рядом крылья ударили с такой силой, что раздался хлопок, будто гигантским кнутом распороли полотно. Тугая волна едва не сбила с седла, а конь с каликой прямо с места прыгнул в воздух. Красные крылья били часто и мощно, но уносился с такой скоростью, что Томас в страхе дернул поводья своего коня:

— Ну, быстрее же!... Вон у тебя какие крылья!.. Ты ж короля все-таки несешь, а не черта горбатого... Неужто допустишь, чтобы тебя обогнали?

Конь оскорблено фыркнул. Томас едва успел пригнуться и вцепиться крепче, как мощным толчком вжало в седло, будто он спрыгнул на него с огромной высоты, на голову и плечи обрушился плотный, как мешки с песком, воздух.

Если бы не доспехи, успел подумать, встречный ветер растерзал бы на клочья. А так только в щели врываются острые, как ножи, струи воздуха, в голове под шлемом свист, что превратился в комариный писк. Потом снова загудело как шмель, наконец Томас сумел открыть слезящиеся глаза.

Они неслись по длинной дуге вверх, а вниз уходила отвесная черная с коричневым стена. Изредка вспыхивало, словно лунный свет отражался в блестящих гранях драгоценных камней, слюды или угля. Слева несся, часто хлопая по воздуху крыльями, яркокрасный конь с Олегом на спине.

Томас проследил за ним взглядом, понял, куда летят, осмелился пришпорить коня. Тот захрипел, крылья застучали как у ветряной мельницы под ураганом, седло заскрипело, сдвигаемое могучими мышцами, далекий уступ начал приближаться.

Томас сжался, за дерзость можно поплатиться, но копыта с грохотом опустились на выступ, рядом замелькала отвесная стена. Затошнило от мелькания, он вцепился в седло и едва не зажмурился, а когда стук копыт почти умолк, открыл глаза и, поспешно соскользнул с коня.

Сверху обдало ветром, конь калики обрушился рядом, пробежал, гася распахнутыми крыльями встречный ветер. Томас крикнул:

— Я обогнал!

— Что? — вскрикнул калика.

Глаза его были дикие. Он соскочил, стегнул обоих коней. Заржав от обиды, сорвались с уступа и долго падали. Томас скорее угадал, чем увидел, как в полной тьме расправили крылья.

— Да быстрее же, — крикнул Олег с досадой, — черепаха ты железная!

Томас всхрапнул от оскорбления как конь, а калика юркнул в малоприметную щель, послышался шорох, оттуда выкатились мелкие камешки. Томас с разбегу едва не застрял, щель ведет круто вверх, пришлось карабкаться на руках и коленях, сверху тоже часто срывались потревоженные камешки, звонко били по железу шлема, начало звенеть в ушах, и он подумал люто, что подобно закоренелому язычнику возненавидит благостные колокольные перезвоны.

Калика что-то закричал впереди. Томас наддал, впереди в лунном свете была широкая долина, поднимались черные дымы, пахло горящей плотью. Ветер донес слабые крики истязаемых. Томас вскричал:

— Я помню!.. Там выход!

— Уже и ты узнаешь места, — проворчал Олег.

Он шел быстро, почти не хромал, по-прежнему держался в тени. Когда на миг выскочил на освещенное лунным светом пространство, вдали раздался слабый крик. Томас насторожился, нащупал рукоять Зу-л-Факара. Калика замедлил шаги, начал затравлено оглядываться, но было уже поздно...

Из щелей выбежали люди. В лохмотьях, обезображенные, двое в остатках доспехов, обгорелых и помятых. Все бросились навстречу:

— Спасители!

— Наконец-то!

— Мы вас дожидаемся...

Один рослый воин, весь обгорелый, пахнет паленым мясом, подбежал, вскинул руку в приветствии. Голос был трубный, привыкший отдавать приказы на поле брани:

— Сэр Томас, я отыскал еще с десяток людей из своего отряда. Мы все в вашем распоряжении!

Калика ошалело вертел головой, а Томас воскликнул:

— А, это вы, доблестный рыцарь?.. И вы, я вам подал руку, чтобы из котла... Но как вы знали... гм... что мы будем возвращаться здесь?

Он не добавил, что они вообще не должны были вернуться, просто повезло, но калика понял, а остальные смотрели влюбленными глазами, захлебывались от счастливых слез.

— Это я сказала, — послышался волнующий женский голос.

К ним подошла неспешно, почти царственно, миниатюрная женщина с копной иссиня черных волос. Злая волшебница, вспомнил Томас, член Семи Тайных, вечный враг сэра калики...

Олег молчал, явно растерян, Томас спросил быстро:

— Откуда знала? Кто-то сказал?

Гульча сделала отметаюший жест:

— Успокойся, засады или предательства нет. Просто я знаю этого человека. Он должен пойти, сделать, выйти невредимым, а потом пройти здесь... Разве я ошиблась?

Томас пробормотал:

— В целом, верно... только насчет невредимости...

Гульча всмотрелась в избитое лицо калики, голос ее дрогнул от жалости:

— Бедный... Но представляю, в каком виде ты оставил Сатану! Ведь ты у него побывал, верно?.. Олег, мы коротали здесь время, рассказывая кто и как освободился. Так что я уже знаю твой маршрут. Заодно обменялись рассказами о тебе, кто что слышал... Конечно, я не всему верю, но кое-что узнала новое... Такое, что никогда бы о тебе не подумала!

От входа качнулась в их сторону исполинская фигура. Двухголовый зверь в три гигантских шага преодолел половину расстояния до замерших в страхе людей. Томас вытащил меч, но Олег ухватил за плечо:

— Куда?.. Это же твой брат!

— К-кто?

— Молочный брат по матери. Это один из старших деток Ангрбоды. Надеюсь, те ему уже сказали, а то и объяснить не успеем...

На плече гиганта лежала дубина из ствола дерева, выдранного с корнем. Был он вширь, как в высоту, а между глаз можно было положить стрелу степняка. Обе головы люто смотрели на людей, а когда распахнул пасти, вместе с рыком вырвались грохочушие слова:

— Ага... удалось. Вижу. Что ж, моя мать простых людей не рожает и молоком не кормит!

Олег сказал осторожно:

— Привет, Припол.

— Р-р-рад... Вы... с победой. Увести одного-двух... понятно. Но... толпу? Толпу еще никто не уводил.

Томас подумал, что кто-то да сделает это первым, но перехватил брошенный Олегом взгляд на Гульчу, заколебался:

— Но сколько их можно так терзать? Вот этого, думаю, жгли на костре уже лет сто. А то и двести.

Гигант посмотрел, вскинул очи горе, пошевелил губами, подвигал складками на лбу, изрек:

— Семь тысяч лет с хвостиком.

Томас вскрикнул:

— Но за что так сурово?

— Сурово? Но ведь есть преступления, на которые не распространяется срок давности, верно?

Томас развел руками:

— Сколько угодно. А что натворил?

— Прошел мимо и не поклонился столбу с изображением священного знака Рипса. Оправдывался, что была ночь, гроза, молол всякую чушь, выгораживал шкуру.

Олег вслушался в далекий грохот, прервал:

— Вылезли из котлов, уже хорошо. Сумеют выбраться — хорошо, не сумеют... тоже лучше, чем в геенне. Друзья, схоронитесь снова в щелях, а мы уведем погоню. Гульча, ты же умная женщина...

Она кивнула, голос был холодноват:

— Это значит, что я должна вести себя как последняя дура. Вместо того, чтобы пойти с вами, я должна позаботиться об этих людях...

— Ты все понимаешь! — вскричал Олег с облегчением.

Он отступил, больно толкнул Томаса. Над вершинами гор вспыхнуло багровое зарево. Устрашенный Томас различил целое полчище огненных драконов, на спинах виднелись крохотные фигурки демонов. Олег выругался, бросился к неприметной щели. Томас сунул меч в ножны и, прежде чем кинуться за каликой, успел увидеть, как люди подобно вспугнутым тараканам разбежались по щелям, а двухголовый гигант, боясь быть застигнутым не на месте, в три молниеносных прыжка вернулся на свой пост.

Щель в камне вела вверх так круто, что Томас вскоре сбился с дыхания, но радостное возбуждение придавало силы. Он карабкался как ящерица, руки сами находили выступы, а хватался едва ли не зубами:

— Послушать бы... что порассказывали о тебе...

— Враки, — отозвалось сверху.

— Но все-таки... — бросил Томас мстительно, — дыма без огня...

Олег долго карабкался молча, потом Томас услышал его глуховатый голос:

— Ты же видишь, как слухи рождаются! Они уже сейчас рассказывают друг другу, что видели как мы отважно дрались с Сатаной... Найдутся те, кто видел Сатану избитого, а потом отыщутся и такие, кто видел, как мы избивали ногами, а князь ада катался по полу, плакал и просил пощады...

Томас не ответил, начал беречь дыхание, подъем уже давался трудно, но на языке вертелось спросить еще и о Гульче, нарочито ли оставил, можно бы и с собой взять, но калика как чуял, сказал громче:

— Словом, наврут, как крестоносцы о своих походах!

И Томас сразу забыл про Гульчу, про оставленных перед порогом спасенных людей, полез быстрее, чтобы нагнать и высказать язычнику все, что думает о дикарях, смеющих рассуждать о высших ценностях, которым служат рыцари Креста.

Знакомый запах становился все мощнее. Пот заливал глаза, Томас хрипел и захлебывался потоками горько-соленой воды, не до запахов, наконец под руками опоры не оказалось, и он вывалился в обширную блистающую оранжевым огнем пещеру. Там стоял треск, блестел пол, но его почти не видно из-за быстрых, как молнии, черных тел. Муравьи, огромные, как молосские доги, молниеносно набрасывались на желтое, вгрызались, от скрежета Томаса перекашивало, он хватался за уши, а муравей, выломав оранжевую глыбу, со всех ног несся по наклонному ходу верх, исчезал в темноте.

От черных тел все меркло, панцири терлись и сталкивались с такой силой, что лопнул бы и рыцарский доспех, но муравьи самозабвенно бросались на золотую жилу, выгрызали крупные слитки, тут же без передышки мчались обратно.

— Развивается семья, — сказал Олег с облегчением. — Я боялся, что вымрет такая красота.

Томас прохрипел, еще не в состоянии остановить ходящую ходуном грудь:

— А почему золото? Что в нем понимают?

— Мягкий металл, — объяснил Олег. — Грызть легче. Им места нужны для личинок, понимаешь?

Он махнул рукой, рыцарь сам личинка, приблизился к одному из муравьев, потолковал на языке жестов, тот нетерпеливо отмахивался, но калика был настойчив, и муравей не мог отказать голодному собрату: выдавил из зоба каплю желтого меда, размером с крупную дыню. Олег подхватил в обе ладони, капля начала протекать сквозь растопыренные пальцы. Томас спохватился и тоже подставил руки. Напились, сразу ощутив прилив сил, а потом Олег перехватил еще муравья, вытребовал едко пахнущую каплю из брюшка. Томас первым торопливо размазал по доспехам, смочил шлем и даже подошвы ног.

— Понятно, не тронут, — сказал Томас, — раз уж пахнем по-ихнему... но как выберемся?

— Ножками, ножками, — предложил калика, — не желаешь?

— Почему? — ответил Томас с надменностью. — Я не страшусь себя утрудить! Ибо только тот будет достойным королем, кто сам знает нужды простолюдинов.

Он гордо шагнул в муравьиный поток. Его толкали и пихали, но он держался без страха. Когда уже взобрался на высоту человеческого роста, голос калики остановил:

— Можно попробовать штуки похитрее...

Томас отступил в сторону:

— Прикинуться дохлыми? Они ж своих выносят наверх...

Олег сказал в сомнении:

— Не все, не все... Некоторые виды поедают трупы. Да и те, которые выносят, им надо выждать, чтобы трупы засмердели.

Томас отвернулся, начал молча карабкаться. Калика остался, пыхтел, разговаривал сам с собой. Томас же упорно лез в полной темноте, держась поближе к стене. Муравьи шныряли быстрые, как камни, брошенные из катапульты, и почти такие же смертоносные. По доспехам часто чиркало, скрип был такой, словно железом по железу, панцирь муравьев выковывался веками, а если верить калике, то и миллионами лет, не приведи Господи даже вообразить такое число, враз либо поседеешь, либо свихнешься от недостойной рыцаря мудрости...

Когда он снова начал глотать свой пот, снизу донесся хрипловатый веселый голос. Показался слабый огонек, быстро приблизился, промелькнул и унесся вперед, только по доспехам уже не чиркнуло, а словно бы лягнул конь. Томас в бессилии выругался: успел увидеть калику, что как лягушка распластался на муравье, оба вцепились в одну и ту же золотую глыбу.

Он как страшный кошмар помнил огромного злого муравья, тот норовил задеть им все выступы, словно пытался обломить торчащие руки-ноги, дабы нести легче. Доспехи гремели, сминались как тонкая жесть, все тело сперва ныло, потом стонало, а когда выбежали в просторную пещеру, Томас выл, не сдерживая под шлемом слезы.

Муравей внезапно выпустил его из жвал. Томас грохнулся с высоты ступеньки, но тело отозвалось такой болью, что он процедил сквозь зубы самое страшное из ругательств, которое только промелькнуло в затуманенном болью черепе. Из блеска и грохота донесся сочувствующий голос:

— Давай-давай, здесь можно!... Все-таки к аду ближе, чем к небесам.

Калика отряхивал мокрые портки, волосы его прилипли и блестели, он весь был в муравьиных слюнях, но зеленые глаза смотрели весело.

— Где... мы? — прохрипел Томас.

Он лежал, распластанный, как большая рыба на столе повара. Рук почти не чувствовал, а вместо ног были чугунные колоды. Калика поглядел сверху:

— Хорош... До поверхности рукой подать. Я ошибся, они этим золотом крепят стены.

Томас вывернул шею, дико огляделся. Гигантская пещера вся исходила нестерпимым блеском, который может придать только золото. Все щели забиты золотом, воздух теплый и наполненный странным зовущим запахом, от которого Томас ощутил странное возбуждение, кровь отлила вниз, ему вдруг получилось присутствие огромной благоухающей женщины.

В сотне шагов дальше муравьи суетились как ополоумевшие. Сталкивались друг с другом как пьяные, а в самом центре живого кольца из черных тел колыхалось нечто белесое, исходящее истомой. Время от времени оттуда вырывался муравей, убегал, лишь у третьего Томас успел заметить в жвалах крохотную блестящую жемчужину, которую муравей держал с величайшей бережностью.

— Царица, — кивнул Олег. — Ее покои. Ну, пошли?.. Вон ход на поверхность.

Томас со стоном встал на четвереньки. Калика подхватил его под руку, сказал убеждающе:

— Все-все, здесь в самом деле не больше сотни шагов. Если по прямой, конечно. Не понимаю, почему так близко... Видать, сверху лежит монолитная гранитная плита, тогда понятно...

— Что понятно?

— Солнцем прогревается, — объяснил Олег. — А потом долго держит тепло. Муравьям это на руку, дольше могут трудиться. Да и личинкам надо тепло, развиваются быстрее.

Томас стиснул зубы так, что перекусил бы эту гранитную плиту. Зануда уже забыл где они, рассуждает о муравьях, как будто останется здесь жить:

— А как мы? В обход?

— Ну... авось отыщется щелочка...

Томасу казалось, что он несколько раз терял сознание, когда одолевал эти последние сто шагов. Скорее всего, сто по прямой оказались тысячей по наклонной, а муравьи, несведущие в геометрии, любили еще и зигзаги, его головой стесывали все неровности, хорошо — забрало опущено, иначе стесывал бы камни зубами.

Потом его швырнули на землю, Томас стиснул челюсти, но привычного грохота не было. Он неверяще открыл глаза. Над ним страшно и великолепно выгибался исполинский купол самого огромного храма — звездное небо!

— Выбрались?.. — прошептал он разбитыми зубами. — В самом деле выбрались?

Олег стоял, широко расставив ноги. Волосы уже подсыхали, ночной ветер трепал рыжие космы, сплетал в грязные сосульки.

— Выбрались... — ответил он неопределенно.

— Вот что значит тайное братство, — прошептал Томас с чувством. — Хоть и враг твой Фагим, а помочь обязан, хоть удавись! В тамплиеры вступить, что ли? Или в иоаниты? Один за всех, все за одного. Хоть скот, зато свой...

Калика поморщился:

— Какая дружба? Какие обеты? Фагим всю жизнь дрался за порядок в мире. А Сатана — это Хаос. Потому Фагим помог мне, а не Сатане.

— Ну, — пробормотал Томас, — тогда это все равно братство...

Калика промолчал. Лик его был темен, Томас подумал смущенно, что это братство бегущих перед лесным пожаром зверей. Эти братья рвут друг другу глотки почище тех, кто от жизни добивается всего лишь власти, земель, красивых женщин и сундуков с золотом.

— Выбрались!!!

— Ладно, все равно выбрались, — выдохнул Томас. Он победно вскинул к небу кулак. — Сам Сатана не смог...

Края серых туч озарились радостным оранжевым светом, словно с той стороны разгорался гигантский небесный светильник. Глухо прогрохотало, мощный звуковой удар обрушился вниз, травы в страхе прижались к земле, кустарники затрепетали.

Олег осматривался, настороженный, как волк. Томас орал и плакал, слезы текли по изнуренному лицу, где кровоподтеки слились в один, а из разбитых губ все еще сочилась кровь. Мир был пуст и странен, а волосы на загривке Олега стали подниматься. Тяжелый взгляд, который он чувствовал раньше, сейчас пригвоздил к земле как кинжал кленовый листок. В нем были ненависть, недоумение и вскипающая ярость.

Собрав все волю, он выпрямился, посмотрел на небо. Тучи быстро сдвигались, он успел увидеть гигантский глаз, круглый, как у птицы, немигающий, полный холодной нечеловеческой злобы.

— А при чем тут Сатана? — спросил он Томаса.

* ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ *

Глава 1

На голову и плечи пал тревожный отблеск, словно высоко в небе багровые языки огня жадно пожирали небосвод. Олег все еще тяжело дышал, кулаки сжимались, весь еще в жестокой схватке, мысленно нанося удары, как понял Томас, расправляясь с противником.

Синее небо затянуло тучами. Те двигались почти так же быстро, как в нижнем мире. Внезапно в лиловом месиве разом полыхнуло с такой мощью, что ослепленный Томас ухватился за глаза. Тяжелый грохот обрушился на голову как удар боевого молота. Непроизвольно пригнулся, охватив в обе ладони по горсти земли.

— Да черт бы тебя побрал! — сказал он яростно.

Встал и выпрямился во весь рост с надлежащим достоинством и надменностью рожденного в благородном сословии. Смутно чувствовал, что какой-то нарастающий треск несется к нему со скоростью скачущего табуна, а когда понял, в смущении оглянулся, но степь была голой, только в полумиле виднелся темный лес.

Стена ливня надвинулась, перегораживая мир. Томас успел увидеть как под ударами крупных капель комочки земли взлетают на высоту рыцаря на крупном коне, и тут на него обрушилось море, он захлебывался от шума и воды, ослеп. Вода падала с такой силой, будто разверзлись хляби небесные.

Сквозь пелену увидел мокрого, как тюленя, Олега. Тот пригнулся, обхватил руками голову, вода стекала по голым рукам, и Томас некстати подумал, что теперь знает, почему волосы там растут в противоположную сторону.

— Да черт с ним, — рявкнул он, перекрывая грохот падающей воды. — пойдем, сэр калика! Мы не твои муравьи... пусть даже они геродотовы, что попрятались от дождичка... Продолжим свадьбу, выпьем за наши доблестные подвиги, послушаем песни, какие мы отважные. Ваше тайное общество здорово, кто спорит, но еще лучше клятва верности! Когда рыцарь дает клятву верности своему сюзерену, тот обязуется защищать своего вассала! Поспешим, сэр Олег! Поспешим.

Струи воды сбегали по лицу калики, оно словно бы расплывалось, глядело на Томаса слепыми глазами из другого мира. Томас сквозь ликование ощутил, что холодные струи проникли не только под доспехи, но и в грудь, плеснули на горящее сердце.

— Что еще?

— Ты хоть понимаешь, куда надо поспешить?

Томас удивился:

— В замок, куда еще! В королевский дворец. Теперь мой. Или полагаешь, ее святые ангелы отправили в мой родовой замок? Ничего, отец и дядя примут ее достойно.

Калика молчал долго, лицо стало несчастным. Томас умолк, стало страшно от недоброго предчувствия. Олег сказал тихо:

— Томас... из ада забирают только в одно место.

Ледяной ветер бросал воду прямо в лицо, грохот раскалывал небо прямо над головой. Томас видел, как совсем близко вспыхнуло ветвистое дерево молнии, вода закипела и взвилась столбом пара.

— Не пугай меня, Олег.

— Догадался?

— Олег, но Пречистая могла велеть отнести ее только ко мне... а я был в аду! Так что она сейчас в моем замке!!!

Лицо Олега было злым, подозрительным, глаза щурились, а рот сжался в тонкую неприятную линию, даже губы побелели.

— Если те святые ангелы были от твоей Пречистой.

— Олег!

Олег невидяще смотрел в серую стену ливня. Вода стекала по его лицу, как по гранитной скале. Потемневший от солнца, он и был похож на глыбу гранита, века простоявшую под ливнями, ветрами, вьюгами. Губы, еще со следами побоев, шевельнулись словно нехотя:

— А тот ангел, у которого ты из хвоста выдрал перо? Сатана сказал, что ее взяли наверх. Но для него существует только один верх.

Томас покачнулся, лицо стало смертельно бледным.

— Не понимаю... В рай?.. Но она же не умерла?

Олег сказал досадливо:

— Томас, в рай немало людей взяли живыми! Мельхиседек, Енох... еще с десяток, всех не упомню... Но с ними понятно, их за заслуги... хотя я бы назвал их заслуги другим словом... Но Ярославу? Да еще в христианский рай?

Томас прошептал:

— Сэр калика, она христианка.

— Русских христиан поскреби как следует, обнаружишь родян. Даже скрести не надо, и так просвечивает... Нет, тут что-то иное.

Лицо его окаменело, и чем больше Томас смотрел, тем больше сжимался, а в груди как будто кто-то ковырял ножом. Глаза калики потемнели, брови сомкнулись, а желваки вздулись, как наплывы на старом дубе.

— Опять приманка?

— Да, — сказал Олег медленно. — Боюсь, что в вашем христианском раю нас как раз и ждут настоящие. Те, кто проникал в ад и строил нам ловушки.

Томас долго молчал, струи дождя разбивались о его голову и плечи яркими брызгами. Прошептал едва слышно:

— То-то мне показалось, что Сатана о Ярославе вовсе не слыхивал...

Гром ломал небосвод с такой яростью, что от грохота трещала голова и ломило уши. Молнии слепили, а ливень бил по земле так, что взлетающие комочки грязи выглядели странным чудовищным чертополохом. Олег взглянул из-под руки на блестящую, в потоках воды фигуру рыцаря, прокричал зло, едва прорываясь сквозь грохот:

— Говоришь, Илья-пророк на колеснице там носится? Странные забавы у смиренного пророка!

Томасу почудилось покушение на устои религии, крикнул предостерегающе:

— Неисповедимы пути Господни!

Олег услышал, гаркнул еще злее:

— Ну да, неисповедимы!.. Все исповедимо. Если знаешь за какой конец меча браться.

Томас вытянул руку, чтобы убедиться, что даже кончиков пальцев не увидит за ливнем, но тяжесть падающей воды пригнула руку, словно к ней подвесили скалу.

— Дьявол, — ругнулся он невольно. — В аду было хоть сухо. Да и тепло...

Олег крикнул яростно:

— Дурак он, твой Илья-пророк! Скалы и так блестят, а он еще поливает... Остальной дождь вон в море сбросит, а народ на полях дождя не дождется!

— Сэр калика...

— Задницу бы надрать твоему пророку!

Среди грохочущих туч страшно треснуло. Молнии полыхнули особенно ярко, и в блистающем облаке появилась четверка коней, влекущая колесницу. Томас едва успел увидеть на передке высокого человека с непокрытой головой. Волосы трепало ветром, лик яростен, глаза горят жаждой убийства. Он был в белой хламиде, но в разрезах широких рукавов блестели металлические щитки, оберегающие руки от чужого оружия.

Колесница во мгновение ока оказалась на земле. Кони храпели и яростно били копытами, высекая снопы багровых искр. Человек из колесницы крикнул страшным голосом:

— Кто здесь собирался надрать мне задницу?

Олег опешил, пробормотал:

— Ничего себе, пророк... Это с его-то разбойной рожей? Такой напророчит... всю жизнь будешь отвары пить, да и то ежели уцелеешь!

Томас зашептал горячо:

— Сэр калика, повинись! Повинись, говорю. Пророки все милосердные, простит.

— Это он-то милосердный? — изумился Олег. В голосе калики были страх и изумление. — Эй, мужик!.. Мы с тобой не ссорились! Или ссорились?.. Больно голос твой знаком...

Человек в белой хламиде уже соскочил, в правой руке держал огненный кнут, вокруг сгорал воздух, волна жара достигла лица Томаса. Он ощутил, как нагреваются доспехи. Илья-пророк двигался с легкостью, несмотря на тяжелые железные поножи, грубые сапоги на двойной подошве, окованные блестящим железом. Щит и меч остались в колеснице, Томас не успел разглядеть герб, а сам пророк сделал два шага в сторону растерянных людей, но вдруг заколебался, остановился, а затем и вовсе попятился к колеснице.

Олег к ужасу Томаса выскочил следом:

— Да погоди ты!

— Нечего мне с тобой... — прорычал пророк. Спина уперлась в колесницу, он бросил кнут, не глядя, на дно, тот сразу погас, а Олег неожиданно вскрикнул:

— Перун!

Илья-пророк вздрогнул, взялся рукой за борт, намереваясь подняться в колесницу. Олег в два прыжка очутился рядом, ухватил за широкий белый рукав:

— Погоди!

Илья-пророк грозно вперил в него страшные очи:

— Смертный!.. Ты осмелился...

Олег пробормотал:

— Неужто я обознался?.. Гм... Ох, прости...

На лице Ильи промелькнуло облегчение, и тогда Олег, к ужасу обомлевшего Томаса, вдруг ухватил за хламиду на груди Ильи-пророка, резко дернул. С треском отлетела золотая застежка, белая хламида распахнулась. Грудь Ильи-пророка была широка как дверь, поросла густой шерстью, в пластинах мышц. А на левой половине груди белел глубокой шрам длиной в ладонь.

Томас ахнул от святотатства, вжал голову в плечи. Илья-пророк набрал в грудь воздуха, глаза сверкнули яростью:

— Ты посмел...

Голос его был подобен грому. Олег выставил ладони, защищаясь:

— Да ладно тебе, Перун!.. Подумаешь, застежка. Другую прицепишь. Я только не понял, почему теперь Илья-пророк?.. Хотя, прости, я дурак... Понимаю.

Илья-пророк некоторое время испепелял его полным бешенства взглядом. Затем к изумлению Томаса тоже опустил плечи. Голосом, еще дрожащим от ярости, сказал хрипло:

— Почему думаешь, враг мой... а тебе я враг вдвойне, что не уничтожу тебя сейчас?

Томас снова сжался. Олег ответил с печалью:

— А мы уже уничтожены, Перун... Или Илья-пророк, если тебе так ныне привычнее.

Илья-пророк грозно блистал очами, широкие ноздри бешено раздувались. Лик был ужасен, глаза сверкали яростью. Наконец сказал грохочущим голосом, в котором еще слышался грозный прибой священной ярости берсерков, столь несовместимой с христианским смирением:

— Мне надо ехать.

— Новая служба? — спросил Олег с печальной иронией.

Илья-пророк побагровел:

— Не твое собачье дело... Я и с грозой, как видишь, не больно расстаюсь. И кони у меня все те же. И вообще, что я потерял особенное? Почти ничего!.. А ты опять народ мутишь?

Олег покосился на Томаса, короли тоже не жалуют смутьянов, спросил внезапно:

— Постой, значит ты теперь вхож на небеса?

— Я всегда был вхож, — ощетинился Илья-пророк.

— Нет, на нынешние... небеса победителя.

— Вхож, — ответил Илья-пророк, в голосе святого Томас ощутил настороженность. — Тебе-то что? Я во все небеса не то, что вхож, а въезд! Прямо на этой колеснице. Еще и стопчу конями какого... пернатого, если через дорогу осмелится, когда я изволю ехать!

— Ого, ты в самом деле не простой подметала. Послушай, забудем на время старые распри. Теперь спорить не из-за чего, верно? Но мне с моим другом нужно обязательно попасть на небеса.

Илья-пророк отшатнулся. В глазах было гневное изумление:

— Куда-куда?

— На небеса, — повторил Олег, — в тот рай, который вытеснил наш вирий.

Илья-пророк прорычал, повышая голос:

— Да чтоб я, сам, привез врага...

— Мы идем спасать женщину, — сказал Олег печально. — Не веру, не народ, не культуру... Просто женщину. Невесту этого воина.

Илья-пророк смерил огненным взором Томаса. Тот выпрямился, чувствуя жар во всем тебе от прожигающего взгляда, бросил ладонь на рукоять меча. Илья-пророк некоторое время рассматривал его, потом перевел взор на Олега:

— Красивая женщина?

— Очень, — подтвердил Олег.

— Гм... если даже ты говоришь, который ради женщины даже не почешется... Конечно, женщины — это единственное, из-за чего стоит драться, спускаться к самому дьяволу...

— Мы только что оттуда, — заверил Олег. — Всыпали по первое число.

Брови Ильи-пророка взлетели. Он с недоверчивым изумлением смотрел на Олега, покосился на Томаса. Тот кивнул и принял достойную позу, с гордостью подтверждая слова друга. Илья-пророк все еще в сомнении покачивал головой:

— Ладно, влезайте. Отвезу... сколько смогу. А по дороге все расскажешь!

Томас, не веря удаче и счастью, будет о чем рассказать на пирах, поспешно полез прямо через борт, желая показать умение и ловкость в полном доспехе. Колесница с бортами до пояса, Томас сразу представил как, упершись животом в крепкое дерево, обитое бронзовыми полосами, Илья-пророк мечет с бешено мчащейся колесницы стрелы и дротики в пеших врагов. Так, рассказывал дядя, воевали гиксосы и неведомые арии. А Олег говаривал, что потом научились ездить верхом, что сделало армию подвижнее, изобрели седло, а когда Скиф придумал стремена, то конница стала самым любимым средством передвижения воинов. Но Илья-пророк, кем бы раньше ни был, верен старым привычкам.

Олег сел рядом с Томасом, сзади широкая скамья, а Илья— пророк с передка оглушительно свистнул, гаркнул, взмахнул кнутом. Кони с ходу пошли в галоп. Почти сразу колесница запрыгала, отрываясь от земли и снова грохая бешено вертящимися колесами. Наконец ее понесло без толчков, уже по воздуху, только вихляло из стороны в сторону. Кони мчались все быстрее и быстрее, Томас чувствовал по нарастающему встречному ветру, конских ног не видать, а гривы и хвосты вытянулись в прямые трепещущие струны.

Ветер трепал белоснежную хламиду пророка, широкие браслеты на могучих руках блестели, а от запястья до локтя бронзовые наручники были с особыми наклепками, как понял Томас, для защиты от чужих мечей и сабель.

Обогнали стаю уток с такой скоростью, что Томас едва успел заметить, мелькнул косяк журавлей, те поднимаются выше уток, а когда Томас осмелился осторожно посмотреть через борт, кровь застыла от сладкого ужаса. Немыслимо далеко синеют вены рек, деревьев не разглядеть, леса — мелкая трава, даже горы не выше кротовых куч, да и те уменьшаются так быстро, что вот-вот исчезнут...

Он только краем уха слышал, как сэр калика горько спрашивал, перекрывая шум встречного ветра:

— Но как же ты мог?.. Даже от имени своего отказался!.. Тебе не стыдно? Ты же бог войны, а не какой-нибудь коровий пастух... Тот даже имя почти не изменил! Как пас, так и теперь пасет. Только и того, что вместо Велеса теперь отзывается и на Власия... А ты? Бог воинской чести, славы!

Ветер свистел в ушах, Томас едва расслышал раздраженный голос Ильи-пророка:

— Не бог войны, ты мне чужого не присобачивай!.. Я был богом воинских дружин, а это, как говорят в Великой Перми, две большие разницы. Воинские дружины служат тому, кто платит. Мы работали по найму. Воевали честно, блюли верность до конца срока, за который получали плату.

— Понятно, — ответил Олег горько, — теперь нанимать некому?.. А другие хозяева предложили другую работу?

— Не скаль зубы. Был выбор: взять эту работу или умереть. Да, многие боги предпочли смерть. Конечно, умереть так сразу не могли, все-таки боги, но их низвергли в демонов, чертей, бесов... Сила за ними еще какая-то осталась, но ее уже объявили нечистой. Нечистой силой, а то и просто нечистью. Ну, как и мы когда-то, когда свергали культ Даны, как всегда делается, когда новые боги низвергают старых. Да, я взял эту работу. Но я и был наемником! Чего ты хочешь? Я даже колесницу свою не сменил!.. Стаи ангелов разлетаются, как вспугнутые воробьи, когда я проношусь по небу, сотрясая его грохотом. Когда я мечу громы и молнии, мир все так же сотрясается от ужаса, а мой хохот слышен всюду на земле!

— Но это уже христианство, — сказал Олег печально.

Перун отмахнулся:

— А что христианство? Все то же! Только идолов не из дерева режут, а рисуют на досках. Да в жертву несут не ленточки на дерево, а деньги бросают в копилки, ладан жгут, свечи палят... Чем свеча дороже, чем жертва богаче.

Томасу показалось, что отшельник чересчур уж напирает на Илью-пророка, а тот вроде бы даже оправдывается, и поспешил придти ему на помощь:

— Но бог-то один?

Перун засмеялся:

— Ну да! Ты не видел икон? Стало еще больше. Одному то подай, другому — то... Сам Верховный непонятно чем и занимается... ну, как наш Род, что только сидел на дереве да дремал. Только нашего можно было хоть издали увидеть, а этого никто и никогда... Изображать тоже нельзя, он без образа... Без образный! Миром, как и встарь, правят боги дела. Велес, ныне святой Власий, пасет и оберегает скот, Ярило, он же Юрило, Юрий, Георгий — все так же на коне, рубит и живет яро, бдит и защищает... Говорят, намедни опять дракона заколол. Я смотрел: мелкий такой, худой, вроде большой ящерицы. Больной, видать. Или отощал с голодухи. Я и то бы такого подкормил, а потом шугнул от двора, чтобы кур не крал.

Томас смотрел на грозного святого, раскрыв рот. Олег перехватил изумленный взгляд рыцаря:

— Его твой пращур Англ знавал как Тора... или Доннара, уже не помню. Добрейшей души был человек, мухи не обидел! Но людей резал десятками. Все этому вот в жертву. Это не дохлые свечи и не ладан, который теперь воскуряют в виде жертвы! Вишь, глаза засверкали? Вспомнил вкус свежей кровушки. Да и не до мух тогда было...

Илья-пророк не оглядывался, держал вожжи крепко, но Томасу почудилось, что пророк в самом деле облизнулся. Томас передернулся:

— Да чтоб святое дело Христа приняло на службу гнусного язычника? Да еще бога, ныне сиречь демона?

— Не кипятись. — сказал Олег хладнокровно. — Что толку с пусть честного, но никчемного? Таких пруд пруди, любое дело завалят. Побеждают те, кто умеет переманить лучших. А он, похоже, сумел...

Илья-пророк буркнул, не поворачивая головы:

— Это еще как сказать...

— А что?

— От чего любая крепость гибнет?

Олег пожал плечами, Томас робко предположил:

— От предательства?

Илья-пророк покосился на него недобрым глазом, острым и тяжелым:

— А ты не так уж глуп... Рыцарь, говоришь? Ах да, королем назвали... Любое предательство начинается со сладких слов, лживого языка. У нового бога кто, как ты думаешь, первый?

Олег снова смолчал, а Томас, осмелев чуть, предположил:

— Ты, наверное?

Илья-пророк хохотнул:

— Если бы! Но я чужак, он больше своим доверяет. Первым стал Николай, прозванный... как ты думаешь... как?

— Святой, — предположил Томас. — Праведный, Чистейший, Непорочный...

Перун рыкнул с гневным отвращением:

— Угодник! Николай Угодник.

Томас брезгливо передернулся. Угодничество отвратительно всегда, а угодничество перед богом — втройне.

— И Господь его терпит?

— Терпит, — сказал Перун ядовито. — Этот лакей потому и пролез в первые, что умеет лизнуть где надо. А народ-то каков! Уже поговаривают я сам слышал! — что когда бог умрет, то именно этот лакей займет его место... Совсем гордость потеряли... или уже истребили, если подлейшее угодничество стало добродетелью!

Томас пробормотал смущенно:

— Говорят же: нужны не праведники, нужны угодники. Но я надеюсь, что святая церковь найдет в себе силы побороть скверну.

Кони неслись как звери, снежно-белые гривы трепало встречным ветром. Колесницу несло ровно, без рывков, только совсем редко потряхивало на невидимых ямах.

Голубое небо медленно темнело, стало синим, потом добавился странный лиловый цвет, словно перед грозой. Томас с изумлением и страхом увидел,

как робко блеснула слабая звездочка. Но потом разгорелась ярче, а вслед высыпали еще и еще, в то время как небо темнело все больше, стало зловеще фиолетовым.

За спиной зашипело, а когда Томас быстро обернулся, слева от колесницы быстро удалялся вниз огненный шар. Глаза сморгнули, ослепленные блеском, за это время шар уменьшился до крохотной точки и пропал.

Калика пожал плечами на вопросительный взгляд Томаса, что взбесило, почему-то отшельнику кажется, что такие звезды в родной Британии сыпятся с неба как майские жуки в теплый июньский вечер: хоть не садись с кружкой эля в саду — нападает с добрую дюжину, а по голове и ушам настучат как градины...

Илья перехватил взгляд рыцаря, бросил густым могучим голосом:

— Это что... Бывало, сыплются как горох из порванного мешка! Целыми роями... Светло становится как днем, когда со всех сторон...

— А... не попадают? — спросил Томас осторожно.

Илья кивнул на борт. В зияющей дыре с опаленными краями злобно свистел ветер.

— Вчера... Было две, но одну плотник успел заделать. Да и то, как не заделать, дыра — конь пролезет...

Томас опустил взгляд под ноги, мороз проник в сердце. Из-под коврика, на котором стоит, белеют новенькие дубовые планки, только что оструганные!

Глава 2

Среди блистающих грозно облаков высились исполинские массивные ворота из толстых дубовых досок. Створки в медных лапах, с широким козырьком, чтобы укрыться от дождя. Рядом с воротами высокая калитка, всадник проедет, не склонив головы. Высокий забор из заостренных бревен, не перемахнуть лихому человеку.

По мере того как колесница приближалась, быстро сбрасывая скорость, Томас рассмотрел сквозь дырочку в борту, что к калитке тянется нескончаемая вереница сгорбленных людей, большей частью в лохмотьях, прокаженных, нищих, уродливых, юродивых, бесноватых, а редкие монахи выглядели среди них как вороны среди голубиных стай.

Лежать, скорчившись в три погибели, под ногами пророка, было неудобно, да еще старый потертый ковер сверху, свежесодранные шкуры, спросить бы что за звери, но Томас затаил дыхание, ибо возле калитки стоял крепкий мужик, широкий в плечах и мускулистый. Черная разбойничья борода начиналась от глаз, острых и цепких, горбатый нос нависал над толстыми вывернутыми губами, от ушей по обе стороны свисали пейсы. Он был в белой хламиде, подпоясан толстой веревкой, на которой висел массивный ключ, тоже золотой.

Очередь продвигалась медленно, каждого мужик долго и придирчиво расспрашивал. Илья-пророк придерживал коней, бросил насмешливо:

— Дотошный... А очередь все растет!

— В запасе вечность, — прошептал Олег. Он затаился рядом с Томасом, его локоть больно уперся Томасу в щеку, но Томас терпел, уже подъезжали к воротам. — Как у него, так и у бедолаг, которым, возможно, это на руку.

— Почему?

— А куда большая часть пойдет?

Словно в ответ, Петр сделал небрежный жест, и несчастная фигурка с жалкими крылышками, с жалобным криком провалилась сквозь облако. Вдогонку прогремел яростный крик святого Петра:

— Мне плевать, что ты безгрешен, сэр Томлинсон!.. Но что ты сделал доброго?

Илья остановил коней перед воротами, Петр смотрел на колесницу и ее возничьего угрюмо и подозрительно. Илья улыбнулся, показав крепкие зубы в волчьем оскале:

— Открывай, ворота.

— Что-то запаздывать начал, — пробурчал Петр. Глаза его подозрительно пробежали по колеснице. — С кем ты там разговаривал?

— С конями, конечно, — удивился Илья-пророк. — Кони у меня умные! Они не стоят, как ослы, на месте, а носятся по свету!

Петр прорычал зло:

— Опять кого-нибудь задавил?

— Вроде бы нет, — удивился Илья. — С чего ты взял?

— Кровь на спицах!

— А-а-а-а... Это я одному уступил дорогу. А он так удивился, что бряк прямо на колесо. Ударился головой, а теперь головы сам знаешь какие. Вот раньше были чугунные, литые, как у тебя...

Петр плюнул коням под копыта, пошел к воротам. Томасу казалось, что открывает невыносимо медленно, замок сломался, ключ застрял, но наконец тонко скрипнуло, кони нетерпеливо пошли вперед, грудью отворяя створки шире.

Когда колесница прогрохотала окованными медью ободами по удивительно чистым плитам, Олег тихохонько выглянул одним глазом. Петр уже закрыл ворота и вернулся к калитке. Олег прошептал:

— Я ж говорил, что только в математике нет царских дорог!

Томас потихоньку отодвинулся от локтя, растирал ладонью будущий кровоподтек. Колесница свернула к гигантскому зданию, светлому, из белого мрамора, что как сверкающая глыба возвышалась над ровной, как стол, равниной. Однако над белым дворцом колыхался теплый воздух, в стене на стыке с полом темнели отверстия, откуда по широкому желобу медленно вытекала зеленоватая вода со знакомым запахом.

Олег принюхался:

— Конюшня?

— Здесь много коней, — усмехнулся Илья с гордостью. — И Георгий приучается к седлу. Здесь кони старых героев, я их держу в холе.

Колесница прогрохотала колесами по мраморным плитам. Илья соскочил, вопросительно смотрел на Олега и Томаса. Олег выпрыгнул первым:

— Спасибо. Не обижайся на резком слове, ладно?

— Да что уж тут...

— И не проговорись, что видел нас, хорошо.

Илья пожал плечами:

— Тот, кто следит за вами, дознается.

— Откуда знаешь, — насторожился Олег, — что следит?

— Тебя знаю. Чтоб ты да не влез в какую-нибудь... Да что там влез! Чтоб ты да не замутил воду? Явно следят, а то и вовсе ждут. Стал бы ты тайком прокрадываться, если бы не ждал засады! Хотя я не заметил у ворот, но кто знает, кто знает...

Томас смолчал про их отчаяние, когда не знали как вообще попасть на небеса, но калика тоже не стал разубеждать могучего пророка. Пусть думают, что они сильнее, чем есть на самом деле.

— Гм, — сказал Олег, — еще раз спасибо.

— Одно знаю, — хмыкнул Илья, — на меня пальцем не укажут, ибо тогда самим надо признаваться кое в чем... Ладно, удачи вам. Коней распрячь не хочешь?

— Спасибо за честь, но в другой раз.

Когда осторожно пошли к выходу, Илья внезапно окликнул:

— Эй, вы двое...

Томас мгновенно повернулся, настороженный, готовый к схватке. Илья-пророк оглядел его с головы до ног, повернулся к Олегу, тоже оглядел, будто увидел впервые, хмыкнул, поманил за собой. В дальнем углу у него помещалась небольшая кузница, где пророк, судя по всему, не гнушаясь черной работой, сам подковывал коней, чинил сбрую. У основания великанской наковальни стоял рукоятью кверху исполинский молот. У Томаса мурашки побежали по спине, не рискнул бы даже пытаться вскинуть, возле потухшего горна свалено железо. У Томаса вспыхнули глаза, а руки затряслись. Доспехи! Рыцарские доспехи!.. Куда лучше тех побитых, что принес Иаред, горбатый черт... Шлемы, панцири, наколенники, кольчуги, даже стальные рукавицы, поножи и многие мелочи, которые даже на переплавку вряд ли, разве что бывший предводитель воинов пробует приспособить их иначе...

Олег брезгливо потыкал ногой в груды железа, а Томас бросился как петух на навозную кучу. Разгреб, что ни находка, то жемчужное зерно, Илья-пророк выбирал доспехи из хорошего железа, к тому же натаскал с самых рослых рыцарей, на тех железа больше, а сталь лучше. Калика пофыркал, но помог сменить железо, а потом затянуть на спине ремни и укрыть их стальными пластинами.

Илья-пророк с интересом оглядел спрятанного в железо человека:

— Какой же интерес в такой драке?

— А теперь важна не сама схватка, а ее результат, — объяснил Олег.

Томас подхватил свой Зу-л-Факар, а щит отыскал среди железа. Герб, правда, баронский, но, судя по когтям грифа, перьям на голове и синему полю, хозяин был отважным рыцарем, великодушным и добродетельным хозяином, рьяным охотником, неустрашимым в битвах и за пиршественным столом, а также умелым охотником на вепрей.

От самого порога конюшни равнина пугающе уходила в бесконечность. Только у виднокрая вздымалось следующее здание — остроконечная башня, тонкая, как вбитый в землю кинжал. Бесконечность мира подавляла величием и размахом.

Илья-пророк развернул колесницу. Из-под широкого сидения выглядывал тяжелый молот с на диво короткой рукоятью. Молот казался не просто тяжелым. В него словно бы вбили целую скалу сыромятного железа, вокруг молота прогибался воздух, а рукоять блестела от частой хватки могучей длани.

— Пора бы расстаться, — заметил Олег.

Илья-пророк показал острые, нестершиеся зубы в жесткой ухмылке:

— Его время еще вернется.

Хрустальная земля загремела под копытами, колесница исчезла в брызгах искр. Олег вздохнул, оперся о посох по-стариковски. Похоже, идти ему никуда не хотелось. Томас растерянно оглядывался:

— Это и есть рай? Наш рай?

— Это лишь небеса, — объяснил Олег, он приложил ладонь к глазам, всматривался в далекую башню. — А небеса, еще не есть рай... Рай — это сады Эдема. Там райские яблоки... мелкие такие, красные, как черешня, там вечное счастье... так говорят. А нам еще дошагать до этого сада.

Сердце Томаса судорожно забилось, а в горлу подступил комок:

— Яра, конечно же, там?

— Будем надеяться.

— Но может оказаться в другом месте?

Олег озлился:

— Томас, разве я похож на того горелого, который ее утащил?

Томас, усталый и раздраженный, сказал зло:

— А кто тебя знает... Прости, сэр калика, я срываю злость. Мне просто кажется, что чем дальше забираемся, тем все безнадежнее. В аду побывали, надо же, с самим Сатаной схлестнулись, но там враг рода человеческого, а на что руку поднимаем здесь?

Олег молча зашагал, считая вопрос Томаса уже решенным. Томас некоторое время прожигал яростным взглядом спину уходящего отшельника. Калика слишком часто полагает, что все понятно, что иначе и действовать нельзя, и всякий раз удивляется безмерно, если вдруг Томас начинает упираться.

Догнал, спросил почти враждебно:

— Но почему так пусто, хоть знаешь?

— Это первое небо, — объяснил Олег. — Над ним второе, до него всего пятьсот лет лететь... так по крайней мере объяснял Мухаммад Нимвроду. Еще пятьсот до третьего, еще пятьсот до четвертого...

— А всего семь? — перебил Томас. Он лихорадочно оглядывался. Калика кивнул, и Томас вскрикнул с мукой, — это же сколько лет? Я столько и не сосчитаю, не только не проживу! Разве что Яра где-то здесь...

Калика покачал головой. Взгляд зеленых глаз был суровым:

— Не думаю.

— Но ты-то знаешь, как добраться?

— Еще нет. Но сюда добирались тоже не пятьсот лет.

Томас вздрогнул, вспомнил страшный и великолепный полет на колеснице пророка, снова вздрогнул, как воочию увидев его разъяренное лицо:

— Как ты решился... разорвать на нем божественную хламиду!

— Да, — признался Олег, — рисковал... Больно красивая материя. Да и такой оберег... ныне просто застежку, в один день не скуешь. Я такой вообще не видывал. Свою я обронил там, у Сатаны.

— Да иди ты с застежкой!

— А что не так?

— Откуда ты знал про шрам?

Олег шел задумавшись, а потом ответил таким тихим голосом, что Томас назвал бы даже благочестивым, если бы мог этого язычника причислить к христианам:

— Да это я его.

Томас ахнул, споткнулся, едва не упал:

— Ты?

— Давно, — ответил Олег равнодушно. — Очень... Там на боку есть шрам и постарше... А мой совсем свежий! Думал, помрет. Ан нет, выжил.

Глаза Томаса полезли на лоб. Лицо калики было смиренное, он даже полузакрыл на ходу глаза, отдавшись мыслям о чем-то явно высоком. Томас с трудом перевел дыхание, сглотнул пересохшим горлом. Да ладно, что там... Если Илья-пророк в прошлом наемничал, то не должен держать зла на тех, с кем сражался. Сегодня с ними, завтра против них. Но сэр калика! Оставить шрам на груди самого Ильи-пророка...

Под ногами был хрусталь, прозрачный и звенящий под ногами, но дальше потянулся с вкраплениями, темный. Из ровного, как стол, плато торчали острые глыбы, а кое-где собирались в комья, образуя скалы. А когда впереди показалась целая гряда камней, Томас первый вбежал, удивленно вскрикнул.

Когда Олег подошел, Томас уже спустился вниз, присел и щупал рукой воду. Они были на берегу странного моря, бескрайнего и с такой прозрачнейшей водой, что Томас мог рассмотреть на дне мельчайшие камешки. Но нигде не заметил ни единой рыбешки, ни крабика, ни привычных водорослей.

Олег тревожно осматривался:

— Пойдем. Эту воду пить не станешь.

— Ядовита? — спросил Томас с сожалением. Он облизнул пересохшие губы.

— Пресная, — ответил Олег с отвращением. — Чересчур. Ни крупинки соли на весь этот океан.

Томас повел плечами:

— Это и есть хляби небесные?.. Гм, если отсюда изливаются все дожди, то одного не пойму... откуда здесь берется? Должны бы все запасы вылиться. А там все раскисло бы, а то и вовсе ушло под воду.

Он поймал на себе удивленный взор калики. Тот вообще смотрел так, будто с ним заговорил надежный рыцарский конь:

— Хороший вопрос, сэр король. Не ожидал!.. Но вода сюда возгоняется с земли. В виде пара. Потому здесь такая чистейшая, что даже пить противно.

— Понятно, — просветлел лицом Томас. — Это все равно, когда ты бываешь таким умным, таким умным...

Он не договорил, они уже взяли правее, постепенно удаляясь от хлябей. В блистающем мире все еще было пустынно, Томас невольно сравнил с переполненным адом, где стук и лязг со всех сторон, воздух переполнен запахами серы, смолы, пота, крови, где надо прятаться ежечасно, и то уши оттопчут, а здесь же воздух чист и свеж, все блещет такой чистотой, что Томас уже начал щупать небритое лицо, щетина как у кабана шерсть, глаз подбит, рожа в таких кровоподтеках, что перепугает любого святого...

Олег мрачнел, скоро и Томас увидел, что ровное блистающее плато как гигантским мечом разрублено широкой трещиной. По ту сторону пропасти, примерно в полете стрелы, пущенной умелой рукой, стояла стена радостного блистающего тумана. От камня, где остановился Томас, через пропасть тянулась длинная туго натянутая веревка. Она исчезала, как обрезанная, в тумане, и у Томаса похолодело в груди, когда представил, что дальше веревка может тянуться еще на несколько миль.

На этом волосяном мосту суетились кошка и собака. Кошка торопливо облизывали длинным языком веревку, та сразу начинала блестеть масляно, а собака бросалась на кошку, с рычанием отгоняла, поспешно слизывала масло, а кошка тем временем смазывала веревку в другом месте.

— Подлая тварь, — процедил Томас. — Зачем это она...

— Чтобы человек поскользнулся, — бросил Олег. — Кошка, тварь подлая, вредит человеку как может. Кошка — любимая тварь Сатаны. У любой колдуньи всегда кот при себе... А собака, понятно, слизывает, чтобы человек прошел. Ты прошел, то есть.

— Я?

— Это мост в рай, — объяснил Олег. — Что-то мне мерещится, опять тебе не угодил.

— Конечно, нет, — ответил Томас нервно.

— А чем? То Сират не понравился, то вплавь не восхотел... Капризные короли пошли. А здесь что? А, собака бросится на шею? Обслюнявит, а то и вовсе свалит?

Томас пробормотал, глядя в сторону:

— Ну... вообще-то да. И кошек не люблю. Обязательно дам пинка, как всякий мужчина, а там никаких перил не видать.

— А зачем перила? — удивился Олег. — Безгрешный пройдет — не шатнется. А грешного грехи все равно утянут, что твои доспехи.

— Знаешь, сэр калика, — ответил Томас, разозлившись. — Я благородный рыцарь, у меня двенадцать поколений знатных предков... ты сам видел, какие мордовороты на портретах в холле, а ты хочешь, чтобы я как ярмарочный скоморох ходил по веревке коту с собакой на потеху! Надо как-то по-иному... Дабы на коне, в полном вооружении, как и положено. Для знатных рыцарей должен быть другой вход! Не может быть, чтобы Господь бог знатных людей пускал в те же ворота, что и всякую чернь.

Олег внимательно поглядел на Томаса:

— Гм... Это в математике не бывает царских путей, а в религии... Ты прав, сэр Томас. Я ж вижу, как иерархи вашей церкви живут. И чем тешатся! Значит, и в ваш рай должен в самом деле быть иной путь, чем для всяких там простолюдинов. Как и на небеса мы попали несколько иначе, чем... гм... простолюдины.

Глава 3

Теперь небо нависало серое, сырое. Ветер дул в лицо холодный, промозглый. Томас едва удерживался от желания опустить забрало. Ветер проникал во все щели, взмокшая было рубашка стала холодной и отвратительной.

Под ногами все еще был мрамор, но постепенно терял белизну, стал рыхлым, незаметно превращаясь в обыкновенную землю. Сама земля казалась

влажной, воздух колыхался серый, мутный, словно смотрели сквозь болотную воду. Вдали выступали плотные серые призраки, смотрели пугающе пустыми глазницами, расплывались клочьями тумана.

Когда впереди из земли выступили одинаковые холмики, Томас тоже решил, что почудилось, но Олег взял чуть левее, и Томас вскоре увидел, что мимо тянутся серые полуразрушенные могилы. Еще через сотню шагов услышали глухие удары, крики, постепенно выступили две фигуры. Томас даже вздрогнул от кроваво-красного цвета их тел, уже привык ко всему серому. Фигуры повыше человека, хотя и человеческие, но за спиной каждого трепетали такие же красные с оранжевым крылья!

Оба существа стояли по краям разрытой могилы. Со дна несся крик, а красные хлестали черными, как проклятие, бичами кого-то невидимого. Крик прерывался на краткий миг, затем снова взвивался от невыносимой боли до истошного визга.

Олег шел так же ровно, взор устремлен вперед, красные волосы развеваются за спиной.

— Какой же это рай, — выдавил Томас с трудом. — Олег, разве в раю так лупят?.. Бедолага, кем бы он ни был. С него наверняка всю шкуру спустили.

Калика хмыкнул:

— Ты на свою ногу все не мерь, не мерь! Кому нравится поп, кому попадья, а кому-то и попова дочка. И кто-то вовсе предпочитает свинячий хрящик.

Томас посмотрел подозрительно:

— Но не попова ж собака? От свинячьего хрящика я бы и сам сейчас... Если таких пущают в рай, то я лучше пойду жить под мостом!

Олег на ходу косился на красных, хмыкал, по-славянски крепко чесал затылок. К ужасу Томаса вдруг свернул в их сторону. Красные гиганты лупить несчастного не прекратили, но Томас видел, как на загривках встала густая шерсть, а круглые глаза налились кровью при виде новой жертвы. Олег растопырим руки, будто собирался их обнять, пошевелил пальцами, мол, и в ладонях ничего нет, подошел. Томас видел, как ему что-то отвечали, доносился только лютый рык и гарчание, словно псы дрались за кость, но язычник собачий язык вроде бы понимал даже лучше, чем благой христианский. Кивал, чесался, пожимал плечами, наконец безбоязненно похлопал одного зверюгу по плечу, мол, продолжай, а сам вернулся, зевая и почесываясь.

— Ну что? — спросил Томас.

Он то бросал ладонь на рукоять меча, то отдергивал, будто касался раскаленного в горне бруска железа, понимал, что не до драки. Калика посмотрел задумчивым взором:

— И туч нет, а что-то в сон клонит... К дождю? Так тут вроде откуда дождю...

Томас прошептал яростнее:

— Что... с этими? Ты с ними говорил!

— А, говорил. Он сказал, что его зовут Мункар.

Томас взбесился:

— Ты спросил, рай это или не рай?

— Так все ж понятно, — удивился калика. — Мункар — это один из двух ангелов, что лупят почем зря согрешивших. Их двое: Мункар и Накир. А Накир вон тот, с красными крыльями. Они обязаны наказывать виновных после смерти. Так что это ад, сэр Томас. Самый настоящий ад. Джаханнам по-ихнему.

Томас даже остановился:

— Так куда нас занес твой перебежчик? Снова в ад?

— Ну и что? — буркнул Олег неприязненно. — Куда мог, туда и довез. И за то спасибо. Неблагодарный ты, сэр Томас. А еще благородный! Сколько у тебя, говоришь, предков? То-то от тебя наплачутся сирые и убогие, когда предстанешь в короне... Деспот ты. Уже деспот, а куда уж деспотее?

Томас заговорил, от ярости с трудом выговаривая слова. Зубы щелкали так, что перекусил бы рукоять своего меча:

— Сэр калика, я попрошу...

— Да на небесах мы, на небесах, — сказал калика с досадой. — Все ведь знают... наверное, что исламский ад тоже на небесах. Или ты не знал? Так чего ж шлялся по землям сарацинским?

Томас поперхнулся, словно в рот влетела крупная летучая мышь, глаза стали круглые, как у большой морской рыбы, грудь поднялась и опустилась подобно величавому морскому прибою, а голос осел до невысокой травки:

— Ну... гм... по землям Сарацинии... башня Давида... а ты спросил, в какой стороне истинный рай? И... не забьют? Ты хорошо рассмотрел их морды?

— Рассмотрел, — ответил Олег невесело, Томас видел, как плечи передернулись, а в зеленых глазах мелькнула тревога. — Но мы не в их власти. И пока не в чьей здесь. Но с другой стороны, каждый волен нас прибить, кто возжелает. И отвечать не будет.

— Как это?

— А мы ничьи.

— Как это ничьи? Я — христианин, а ты — богомерзкий язычник!

— Но мы — живые. А живым здесь не место.

Дальше потянулись густые заросли странного кустарника. Терновник не терновник, но колючки в палец. Они осторожно пошли вдоль густых зарослей, Олег останавливался, Томас слышал топот, шелест крыльев, а когда звуки утихали, снова пробирались, иной раз ползком, стараясь укрыться за низкими кустами или в траве. Вот уж не думал, подумал он тоскливо, что буду завидовать мертвецам! Тех хоть и лупят, но все по закону, даже в лупке не переступают черту, а тут не знаешь, что с тобой сделают, потому что могут сделать все...

Томас осторожно выглянул, голос упал до шепота:

— А кто вон те?

Олег бросил мимолетный взгляд:

— Ангелы.

Томас не поверил:

— Ангелы с рогами? И крылья как у летучих мышей?.. Чего они стоят возле той норы? Целая толпа.

— Двенадцать, — посчитал Олег. — Значит, там вход в их ад. Исламский ад.

— Откуда знаешь?

— Слышал, — отмахнулся Олег. — Двенадцать самых сильных ангелов во главе с Маликом... Это вот тот здоровило, сторожат вход в ад. А сады джанна, это они так рай кличут, сторожит всего один.

— Ты не умничай, — прошипел Томас. — Мне нужен только наш христианский. А мимо исламского пройду и бровью не поведу!

Справа начала вырастать темная полоска. Олег принюхался, ноздри трепетали как у волка, весь потянулся в ту сторону, как пес перед кустом, где засел перепел. Томас видел, как взлетели брови, калика удивленно присвистнул:

— И здесь лес?

Не оглядываясь на рыцаря, свернул в ту сторону. Томас потащился следом, темная полоска выросла в темную стену, распалась на высокие мрачные деревья, за которыми тьма и холод. Деревья стояли темные, грозные, со стволами в три обхвата. Корявые ветви сплетались между собой, на землю пала темнозеленая тень. Томас понял, что неба не увидит, пока не выберется из этого зловещего места.

Калика, напротив, повеселел, озирался по сторонам с видимым удовольствием. Томас не выдержал:

— Глядишь, как будто сейчас родню встретишь!

— Все может быть...

— Что?

— Говорю, все может случиться. Больно этот лес напоминает наш, где я родился. Где жили невры... Впрочем, в таких жили англы, саксы и прочие германцы.

Томас ощетинился:

— Я не германец!

— Ах да, — сказал Олег отстранено, — вас, англов, ваш бог создал прямо на берегах Дона. А кости кельтов, пиктов и бриттов неизвестно откуда взялись... Наверное, ваши враги подкинули, чтобы вас опорочить... Или друзья, дабы возвеличить вашу славу.... Эй-эй, человек!

Томас видел только зеленую стену густых кустов, но Олег направился в ту сторону уверенно, руки развел в стороны, показывая пустые ладони. Из зелени, не двинув и листиком, выступил коренастый человек. Томас задержал дыхание. Человек в звериной шкуре как у Олега, голые плечи как морские валуны, блестящие, тяжелые. Грудь широка как дверь, а руки как стволы молодого дуба. Такой задавит медведя как щенка, в голубых глазах видна свирепая дикость лесного человека...

— Доброй охоты, — сказал Олег, Томас чувствовал в сдержанном голосе калики глубокое волнение. — И хорошего огня... Ты из рода Тараса?

Охотник внимательно оглядел Олега, так же придирчиво осмотрел Томаса, снова повернулся к Олегу:

— Ты, как я вижу, из рода Панаса... Да, я сын Тараса. Наша деревня там, за Рекой. Ты найдешь пока только женщин, но вечером мужчины вернутся с охоты.

Он отступил на шаг, растворился в зелени так же бесшумно, как и появился. В воздухе медленно таял запах немытого тела, свежевыделанной кожи. Олег повернулся к Томасу, лицо было растерянное:

— Прости, я сам не ожидал, что встречу своих...

— Он похож на тебя, — согласился Томас. Сердце часто стучало, незнакомец произвел впечатление дикой мощи, а сильных мужчин Томас, как и всякий сильный мужчина, не любил. — Только не рыжий, и глаза синие...

— Как у тебя.

Он вздохнул, тряхнул головой. В голосе было сожаление:

— Надо делать то, что надо, а не то, что хочется. Взглянул — и мимо.

Томас вскинул брови:

— Не зайдем?

— Томас, времени с заячий хвост. Пока ты цветочки собирал на лугу,

наш враг мог уже подготовиться.

Томас подавил дрожь в голосе:

— Полагаешь, он уже здесь?

— Ты еще не понял?

Голос калики был мрачный, как ночь в потустороннем мире. Томас спросил тревожно:

— Что я должен понять?

— Он местный. Забыл, перо?

Томас вздрогнул, кожу осыпало морозом. Он помнил ту схватку, и то посетившее его странное чувство опасности, куда более острое, чем за всю предыдущую жизнь и за все схватки.

— Ангел?

— Ангел, архангел... Тут еще престолы, власти, херувимы, серафимы, карантаки... Или карантаки в другом раю? Словом, бой в аду, все в дыму, ничего не видно.

Томас покачал головой:

— Сэр калика, это ты уж чересчур. Я понимаю, язычник. У вас боги не только дрались, но и всякое непотребие творили, наш прелат... Но у нас Бог один! А все ангелы — его слуги. Да не просто как у меня в замке, хотя клянусь невинностью Пречистой, вернее моих слуг нет во всей Британии, а как бы частицы самого Бога. Я не могу объяснить так же возвышенно, как говорит наш прелат, но я ему верю. А сам себя не предашь...

Олег задумался, хотел что-то сказать, но лишь махнул рукой. Лицо оставалось тревожным, зеленые глаза потемнели как лесные озера, не знающие неба. В нем оставалось сомнение, Томас видел, но как объяснить язычнику, что с рождением Христа пришел на землю совсем другой мир, не знал.

Посередке обширной поляны высился мощный дуб о трех стволах, исполинский, древний, с корой в ладонь толщиной, дуплами, наплывами размером в щит, а ветви расходились так широко, что накрывали всю поляну. В коре дуба виднелись вбитые камни, уже почти поглощенные наплывами деревянной плоти, торчали концы медных стержней. У подножья белели седые валуны, такие же древние, закругленные.

У Томаса зашевелились волосы на загривке. Он ощутил запах крови. Похоже, пролитой совсем недавно, вон темные вожжи засохшей крови, в этом капище все еще режут пленных, приносят в жертву красивых девушек и младенцев!

Он тяжело задышал, схватился за меч и дико огляделся. На него сумрачно и безлико смотрели вековые деревья.

— Где они?

Олег поморщился:

— Кого тебе надобно?

— Демонов, что режут людей!

— Стоило так далеко ходить? — буркнул Олег с неприязнью. — В твоем походе за Гробом резня была всем резням резня.

— Там за веру! — сказал Томас люто. — За веру можно. И даже нужно! С верой в сердце все можно. Там мы резали неверных в угоду Господу нашему, а тут режут черт-те кому.

Он шагнул к дубу с мечом в руке. От потеков засохшей крови навстречу взвилась стая злобно жужжащих зеленых мух. Воздух завибрировал, слюдяные крылышки во множестве звенели так, что на Томасе мелко-мелко задрожали доспехи. Он невольно отшатнулся:

— И это ваш рай?

— У каждого свой рай, — буркнул Олег, явно задетый. И добавил, подумав. — И свой ад.

Томас отступил еще, злобно жужжащие мухи пытались лезть в щели доспеха, он попробовал отмахиваться, понял как глупо выглядит, отбиваясь мечом, с сердцем сунул в ножны:

— Такой гадости еще не видел!

— Поглядим, что за рай у тебя, — ответил Олег уязвлено.

Он пошел, не оглядываясь. Томас, сердясь, что обидел друга, торопливо пошел следом, напоминая себе, что не зря добрый дядя твердил: говорить правду — терять друзей. Да и сам калика говаривал предостерегающе: худая харя зеркала не любит.

Ноги начали подкашиваться, Томас ощутил, что доспехи принадлежали великому воину, простой бы уже свалился под тяжестью стальных лат.

За лесом потянулась высокая стена, уходящая вершиной так высоко, что края уже не видать. Томас разглядел широкие врата:

— А там что?

— Патала, — буркнул Олег, не поворачивая головы. — Потусторонний мир скифов. Но видишь, закрыт? А ключ у Барастыра. Не отставай, сэр король.

— Скифов? — пробормотал Томас. Он покосился на калику. — Ты сам скиф... Не хочешь оттуда запросить помощи?.. А, гордый... А гордыня — смертный грех.

— Тебе кто-то сказал, чтобы ты сперва вымыл свой палец, прежде чем указывать на его пятна.

Томас даже остановился от великого возмущения:

— Это сказал черт!.. Как можно черта слушать? К тому же он это сказал тебе!!!

— Как можно черта слушать? — удивился Олег.

Впереди светилась в полумраке длинная полоса, похожая на бесконечный ивовый прут с ободранной корой. Чем ближе подходили, чем яснее видели, что это не прут, а некая светящаяся труба.

Томас, любопытствуя, подошел первым, осторожно потрогал, но пальцы свободно прошли вовнутрь. Там ни тепло, ни холодно, только белый мертвенный свет, безрадостный, в котором не чувствуется жизни.

— Это что же? — спросил он.

— Свет, — ответил Олег, подумав, — в виде трубы.

Томас вскипел, он никогда не знал, когда отшельник шутит, а часто подумывал, что если получалась у него шутка, то сам Олег не подозревал о таком, будучи юмора лишенным от рождения, получив взамен дар магии.

— А это рай или ад? Ты ж говоришь, у сарацин и ад на небесах!

Олег хотел было пересечь светящуюся трубу, надо идти дальше, ишь, любопытный. Ответить не успел, вдали, в светящемся конце показалась темная точка. Быстро приблизилась, мимо промелькнуло растрепанное тело, лицо с вытаращенными глазами. Томас отшатнулся, но человек, если то был человек, унесся по трубе вдаль и мгновенно исчез.

— Ты видел? — спросил он дрожащим голосом.

Олег кивнул, впервые не в силах ответить. Вид у него был ошарашенный, как и у того, что вылетал в трубу. Перед глазами все стояло глупо восторженное лицо, развевающиеся волосы, странная, облегающая, как у ярмарочного фокусника одежда.

— Что за... — сказал Томас дрожащим голосом.

Он оглянулся на Олега, встал на четвереньки и прошел под трубой, стараясь не задевать рукоятью меча. Олег, который, по мнению Томаса, мог бы перепрыгнуть, из осторожности перешел по его следам.

Томас на той стороне встал на ноги, обернулся в гордой и полной достоинства позе, ахнул. По трубе стремительно неслось другое существо, похожее на женщину, но с короткими волосами, огромными серьгами в ушах, а еще одну серьгу быстроглазый Томас успел разглядеть в ее носу. Да и одета, если не почудилось, в мужское...

— Ты видел? — прошептал он.

Олег проводил долгим взглядом исчезающую фигуру. Лицо было мрачное, как могила под мелким дождем. Томас прошептал:

— Рай или ад?

— Ни то, ни другое, — предположил Олег без уверенности. — У примитивных племен... У них вообще не разделено на ад и рай. Так, жизнь после смерти, полет по светлому туннелю... Это дикари.

— Или упадок, — сказал Томас с отвращением. — Ты же видел!

— Не отставай, — сказал Олег настойчиво.

— Я? — обиделся Томас. — Я впереди тебя бегу!

Стена, ревниво отгораживающая паталу, ушла в сторону. Они снова углубились в дремучий лес. Томасу чудилось, что вот-вот деревья расступятся, вдали покажется его родовой замок, он увидит стада коров на лугах, уж очень лес похож на родной британский, но толстые массивные стволы тянулись бесконечно, тропки то появлялись, то исчезали, калика иногда останавливался, нюхал воздух, сворачивал.

Томас начал подозревать, что заблудились, как вдруг деревья в самом деле расступились. Открылась исполинская поляна, где полыхал огонь. А там, на самом огромном костре, какой Томас когда-либо видел, стоял исполинский котел, в котором поместилась бы средних размеров церковь. Из котла поднимались тучи пара, там булькало, Томас ощутил сильный запах вареной свинины. Оглянулся на Олега, пробормотал с удовлетворением:

— Свинина... Здесь уж точно нет ни сарацинов, ни иудеев!

— Точно, — подтвердил Олег, — это котел бога Дагда. Свинина там не переводится. А кабан и свинья — самые почитаемые звери кельтов. Но ты не больно высовывайся! Хоть и родня, но и родню не пожалуют...

Томас из-за дерева рассматривал звероватых людей, большей частью в звериных одеждах. Лишь немногие в бронзовых латах поверх шкур, почти все простоволосые, волосы свободно падают на плечи. Едят и пьют просто, мясо вываливают на траву, хватают руками. К котлу пристроили сбоку помосты, взбегают, угрожающе раскачивая ветхие сооружения. Откуда длинными копьями вылавливали куски свинины. У одного копье переломилось, ломоть мяса плюхнулся обратно. Над ним гоготали, разозленный воин кинулся за новым, но по дороге ввязался в драку. Томас представил, как помост подломится, пара едоков свалится в котел... Вряд ли остальные заметят, что едят, под хмельную брагу летит все.

— Здорово есть хочешь? — спросил Олег понимающе. — А то пойди попроси. Если не иудей... Впрочем, у сарацин мог всего набраться.

Томас фыркнул, пригнулся за кустами. Во рту в самом деле появилась слюна, а в животе голодно квакнуло. Медленно, прислушиваясь к взрывам хохота, миновали опасное место, а когда уже отошли далеко, земля загрохотала под копытами огромного коня. К котлу подскакал великан, в лунном свете холодно блеснули острые рога. Томас не понял, свои рога или на шлеме, а Олег буркнул, не оборачиваясь:

— Трен.

— Что Трен? — не понял Томас.

— Повелитель их загробного мира. Вот только сейчас начнется настоящий пир!

Томас снова сглотнул, в животе протестующе завозились обманутые кишки. Под ложечкой засосало. Хриплым голосом сказал:

— Все равно пойдем.

— Перекусим и пойдем, — согласился Олег.

Замерев, Томас следил, как волхв, такой же лохматый и в такой же звериной шкуре, безбоязненно вышел, на него и глазом не повели, а Олег так

же размеренно отправился к помосту.

Без спешки выудил по ломтю свинины, бросил их в широкие деревянные миски. Томас видел, как напряглись мышцы на могучих руках калики, полкабана захватил, но когда ноздри уловили запах, успел подумать, что не такой уж и великанский ломоть вытащил, их двое голодных мужчин, каждый съел бы по коню прямо с седлом и подковами.

— Не больно высовывайся, — предупредил Олег, — ты в железе, таких кельты не жалуют.

Томас ухватил дрожащими руками ломоть побольше. Зубы впились в сочную мякоть, мясо нежнейшее, варилось с пахучими травами, мог бы прихватить еще пару кусков, спина не переломилась бы, вон какой здоровый...

Сок стекал по пальцам к локтям, Томас подхватывал жирные капли языком, не давая пропадать на земле, захлебывался от удовольствия. Внутри все дрожало от возбуждения. Кишки набрасывались на каждый проглоченный ломтик, как стая голодных псов, толкались и урчали. Томас бросал им все новые сочные куски, пока там не затихло, наконец он выпил из миски весь набежавший мясной сок, с трудом удержался от нерыцарского желания вылизать дно миски, с сожалением отшвырнул обглоданную кость.

По ту сторону кустов ели и пили лохматые звероватые люди. Их острые зубы впивались в вареное мясо, но Томас ощутил, что эти свирепые воины в той жизни предпочитали человечье мясо, еще сырое и теплое, мясо только что убитого врага. Даже англы, говорят, до прихода христианской благодати осквернялись таким жутким непотребством...

Он вздрогнул от толчка в плечо. Калика уже был на ногах:

— Вижу, часто задумываться начал. В отшельники метишь?

Томас вскочил как ошпаренный, железо загремело. Кельты начали оглядываться. Олег молча толкнул Томаса, они исчезли в густой тени, куда не проникали слабые лучи огромной бледной луны.

Они долго, всю ночь пробирались через дремучий лес. Не однажды натыкались на глухие деревеньки в две-три землянки, а в одном месте вовсе жили в дуплах, как большие совы. Это тоже были чьи-то раи. Томасу почудилось, что Олег их узнает, но не шибко радуется, лицо стало еще печальнее.

Наконец впереди начало медленно разгораться алое зарево. Мрачный лес неспешно уступил орешнику, затем пошел цветущий шиповник, наконец оба увидели то, во что превратился шиповник в руках человека: бесконечные кусты роз, роскошные и благоухающие. Над ними носились мотыльки, стрекозы, гудели толстые шмели, мохнатые, как медвежата. Запах розового масла был сильным, устойчивым.

Олег, более зоркий, указал вдаль:

— То ли стая ворон сидит... только белые, то ли... гм... а, это праведники в белых одеждах...

— Богохульник, — процедил Томас. — Как тебя твердь выдерживает?

В глазах Олега была тревога:

— Не понимаю... Здесь не должен быть Эдем! Здесь...

Томас перебил победно:

— Ваши языческие раи тают как льдинки в горячей воде христианского рая! Он наступает, наступает всюду. Скоро все небеса будут наши.

— Ну, — пробормотал Олег, — со старыми верами не знаю, но есть вера помоложе вашей. Сильная, ярая, не рабская...

Среди сверкающих облаков проплыла блистающая точка, глазам Томаса стало больно. Точка пошла вниз, разрослась, он рассмотрел фигуру летящего ангела — в белоснежных одеждах, в руках арфа, два могучих крыла мерно и красиво шлепают по воздуху.

Томас ощутил, как от благоговейного восторга дыхание стиснулось в груди. В глазах защипало, он всхлипнул, ноги задрожали, он ощутил непреодолимое желание опуститься на колени и восславить Пречистую Деву или хотя бы Христа. Грубые пальцы сжались на плече так, что заскрипело железо. Ненавистный голос прохрипел:

— Куды прешь из кустов? Заметит.

— Пусти, язычник... Это божий ангел!

— А я что грю? Может, как раз тот, который тебя так отделал. Ну там, в аду.

Холодная волна окатила Томаса, слезы вскипели от так же внезапно нахлынувшей ярости, испарились. Глаза стали сухими, он видел ясно, как ангел парит над постройками, всматривается. Навстречу, несколько запоздало, из высокой башни метнулось что-то дымное, зашипело, разбрасывая искры. Томас успел увидеть внутри стремительного вихря взбешенное лицо, жуткие гримасы и лютое исступление в глазах... затем джин сшибся с ангелом. На миг вспыхнул сверкающий клубок, дым брызгал струйками уже во все стороны, ангел вылетел с некоторой поспешностью и унесся обратно.

Дымный смерч, в котором зверино-человеческое лицо менялось так быстро, что Томас едва успевал выхватывать отдельные образы, по широкой дуге вернулся к башне, превратился в узкую струйку дыма и втянулся через узкое окошко.

— Не было бы счастья, да несчастье помогло, — пробормотал Олег. — Теперь прошмыгнем под той башней. Джин сейчас хвастается как отделал ангела, даже целую стаю этих пернатых, никто не сторожит, все внимают...

— Он высматривал нас?

— Дошло, — сказал Олег с удовлетворением. — Скорее всего. Но может быть и просто патрулировал над чужими землями. Разведка, то да се, надо знать силы противника. Буде что полезного — украсть. Перевербовать кого.

Они продвигались медленно, часто затаиваясь среди кустов, скал, в живописных гротах. Теперь Томас замечал раньше калики одинокие белоснежные фигуры, что проносились на большой высоте. Когда навстречу выметывался сторожевой джин или ифрит, поспешно улетали, не принимая боя.

Глава 4

Внезапно Томас нервно хихикнул. Это было так несвойственно гордому и временами надменному рыцарю, что Олег вытаращил глаза:

— Что-то съел?

— Ума не приложу, — сказал Томас торопливо. — Ведь мы в самом деле топчем сапогами твердь небесную!.. О которой говорил прелат. В самом деле видели Илью-пророка, видели ангелов... Пусть и далеко, как на земле видим разве что жаворонков в небе, но, даст Бог, увидим и близко, как ворон на земле. То бишь, как сизокрылых голубей, кротких и невинных...

— У них же по четыре крыла, — усомнился Олег. — А у архангелов — по шесть. Как летают, непонятно. Уроды, наверное.

Томас мгновенно вскипел:

— Сэр калика! Я попрошу...

— Да чего там, — отмахнулся Олег. — Ведь когда твой бог создал человека, он велел всем ангелам поклониться тому, созданному... Значит, мы выше ангелов.

— Сэр калика, — сказал Томас раздраженно, — если и есть люди выше, то это, скажем, Яра, или мой дядя... Но ты при чем?

Олег удивился:

— Разве в вашем писании не сказано, что мы... по образу и подобию?.. Даже не ангелов, а того... как говорит Сатана, бородатого?

Томасу от неслыханного святотатства перехватило дыхание. Он только каркнул сипло:

— Да как ты... как ты сме... сме... Нет, ты понимаешь, что речешь? Господь — это сама святость!..

— Ты тоже святость, — ответил Олег, — местами. А местами... не совсем. Местами же совсем не святость. И есть в тебе места... даже пятнышки, которым сам Сатана позавидует. Что значит творение пошло дальше творца!..

Томас краснел, бледнел, покрылся пятнами, но от возмущения не мог найти слов, чтобы сразить язычника враз и наповал, а Олег внезапно насторожился, его широкая длань как тяжелая балка пригнула рыцаря.

Далеко впереди по воздуху летели два ангела. Их четыре крыла часто били по воздуху, ангелы не плыли, как ожидал Томас, и даже не летели, как летят, скажем, гуси: их дергало из стороны в сторону. Томасу они напомнили беззаботных мотыльков с их дерганным полетом, и еще подумал, что летящих гусей дракон переловит с легкостью, а с такими вот наверняка промахнется. Если же ангел пролетит над землей, то Змей Горыныч может убиться вовсе.

— Христианские или исламские? — спросил Олег напряженно, — Или монофизитские?..

— Я не вижу гербов, — ответил Томас раздраженно. — Как иначе узнать кто есть кто?

— Смотри, — предостерег Олег. — Как будешь драться?

— Но ангелы же бесплотны... И незримы!

— Тогда не смогут нам вредить, — ответил Олег, тяжело дыша. — А захотят, придется воплотиться в материальное. Как у тебя с кулаками?

— Еще не отбил...

— Вот и хорошо. Сразу лупи по голове. Имя не спрашивай.

— Нужны мне их имена!

— И гербы не спрашивай, — поправился Олег. — Девизы тоже. Пока будешь рассматривать так ли задран хвост у льва... Словом, сперва лупи, а потом смотри.

Томас ответил без колебаний, и калика понял, что решение рыцаря окончательное и бесповоротное:

— Нет! Я не смогу поднять руку на посланцев Верховного Сюзерена. Я хочу найти и освободить Ярославу. Если надо, то и на колени встану, буду просить... даже молитвы выучу... дьявол их... ибо мне без Яры не жить! А встать на колени перед ангелами, ликами Божьими, не позорно даже для рыцаря... Правда, я король... Что ж, думаю, не позорно даже для императора!

Он глядел с вызовом, но калика лишь развел руками. Томас пригнулся ниже, ибо ангелы направлялись в их сторону. Олег даже дыхание затаил. Кусты сомкнулись над их спинами, но он страшился, что блеск металлических доспехов увидят и сквозь зеленые ветви.

Хлопанье крыльев стало громче. Сверху обрушилась тугая волна воздуха. Кусты зашевелились, открывая их обоих. Олег сжал посох, начал подниматься, уже готовый для боя... Две белых фигуры летели над верхушками кустов тяжело, но главное — миновали, не рассмотрели. Томас тоже вскочил испуганный, не верящий, глаза сияли радостью, но вдруг потянул благородным носом, поморщился:

— И здесь чесноком воняет!

— Это и понятно, — хмыкнул Олег. — В аду еще не притерпелся?

— То в аду! Черт, неужто и здесь одни иудеи?..

— Ну и что? — удивился калика. — У тебя ж ихняя вера.

— Да как-то... Там, на земле, не больно их встречаешь, разве что когда деньги понадобятся, а тут без их слова шагу, как видно, не ступить. В аду одни иудеи, здесь... И держатся как важно! Гордые. Такие не кланяются, верно? А мне хоть и святой Петр, но все же я рыцарь, а он — иудей! А это даже меньше, чем простолюдин.

— Да, — сказал Олег серьезно, — тебя ждет жизнь веселая.

— Почему?

— Да твой бог тоже... того...

Томас сказал с неудовольствием:

— Сэр калика, как ты умеешь выдумывать неприятные вещи! То сомневаешься в непорочности Пречистой Девы, то тебе мерещится, что Господь был иудеем...

Олег засмеялся, но смех Томасу показался горьким. Он спросил настороженно:

— Ты чего?

— Да так, вспомнил... Приходит старый иудей к ребе, говорит с мольбой: что делать, помоги! Мой сын стал христианином! Ну, ребе задумался, отвечает: трудный вопрос. Приди завтра, я переговорю с Яхве. Старик едва дождался утра, прибегает: ну что, кричит, говорил? Говорил, отвечает ребе. И что ответил? Ребе развел руками: говорит, ничем не может помочь. У него, поверишь ли, та же беда.

Томас долго думал, переваривал, наконец просиял:

— Значит, став христианином, Сын Божий перестал быть иудеем?

Олег взглянул на него странно и даже с некоторой долей уважения:

— По крайней мере так было задумано.

Долго пробирались молча, затаивались. Вечно цветущие розы пахли одуряюще, в огромных цветах копошились насекомые, собирая пыльцу. Олег заметил и указал с ехидцей Томасу, что пыльцу не переносят с цветка на цветок, ибо опыление — то же плотское совокупление. А здесь, видать, плотские утехи недопустимы даже для растений.

Томас сказал жалким голосом:

— Сэр калика, Олег... Я понимаю, у тебя за душой нет ничего святого, потому так изгаляешься. Но это же мой рай, не хвост собачий! Я не смогу здесь идти такой свиньей, как идешь ты, не могу поднять руки на светлого ангела, посланца Божьего! Если бы, скажем, ангелы ислама или бондизма, то вот мой меч... теперь мой!.. но это те, которым ежедневно возношу... ну, должен возносить молитвы и просьбы, когда не в походе. Не скаль зубы, мерзкий язычник! Я все время в походе, даже когда в родном замке.

— Ладно-ладно, — согласился Олег поспешно. — Это я понимаю. Как я в походе, если даже в пещере.

Томас бросил подозрительный взгляд, полный предупредительного гнева, но калика был серьезен. На самом деле серьезен. А не нагло прикидывается, зеленые глаза обшаривают деревья далеко впереди, а уши шевелятся как у волка, и даже, как почудилось Томасу, вытягиваются и загибаются воронками.

Воздух был холодный, резкий, с запахом и вкусом соленой рыбы. Издали доносился тяжелый грохот, каменистая земля слегка вздрагивала. Олег не сбавлял бег, грохот становился мощнее, Томас ощутил на губах привкус соли.

Впереди выступили из серого сумрака темные суровые скалы. Огромные мрачные волны с грохотом обрушивались на каменную стену, Томас чувствовал немыслимую тяжесть водной массы. Земля вздрагивала от удара, волны с оглушительным грохотом разбивались, брызги взлетали вверх как искры из костра. Скалы снова застывали, мрачные, влажные, в клочьях быстро тающей пены, а седые волны с ворчанием отползали, уступая место другим, что угрюмо и грозно вздымались вдали, нагнетали валы, тяжело и угрожающе шли на приступ.

Еще дальше в крохотной бухточке виднелся горделивый драккар со зловеще задранной мордой. Красные щиты висели вдоль борта, придавая дополнительную защиту. Парус убран, весла спущены на воду, но места гребцов пока пустовали.

— Минуем вон тот дворец, — сообщил Олег, — а там рукой до христианского рая подать... наверное.

— Что за дворец, — прошептал Томас, — он светится, как будто из хрусталя и золота!

— Он в самом деле из хрусталя и золота. Взглянул — и мимо.

Томас на бегу не просто взглянул, а заглянул в распахнутые ворота, ахнул. Олег видел, как железный рыцарь начал заворожено замедлять шаги. Бессильно выругался, из ворот неслись удалые песни, крики, веселые вопли, звенело оружие. Томас остановился вовсе, Олег видел даже издали часть ярко освещенного зала, вместо светильников ярко полыхают огненные мечи!

— Томас!

Томас вздрогнул, оглянулся на Олега. Олег видел, как рыцарь попятился, но из ворот вышло трое могучего сложения воинов. Все в рогатых шлемах, простых накладных доспехах, с голыми по локоть руками. Ноги до колен закрыты железными поножами, но сапоги простые, непригодные для скачки.

Завидев Томаса заорали, направились к нему. Мечи не вынимали, короткие, из плохого сыродутного железа, как отметил Томас. Он остался на месте, трое с ходу начали хлопать по плечам, щупать доспехи, один полез обниматься, другой протянул гигантский рог.

Томас, принимая вызов, взял рог и осушил его, не отрываясь. Викинги заорали, Томас опомниться не успел, как уже тащили во дворец. Он беспомощно оглянулся на Олега, растерянный, но глаза возбужденно блестели.

— Олег! — закричал Томас. — Это друзья!

— Это язычники, — напомнил Олег язвительно.

— Но они... они друзья!

— Тебе-то что, — отозвался Олег. — Хоть и родня! Поздоровайся, да уходи.

Он поднялся на крыльцо, от врат быстро окинул цепким взором гигантский зал, залитый зловещим светом от жутко блистающих мечей. На

высоком помосте сидели крылатые валькирии, ткали, пели жуткими голосами зловещую песнь. Олег присмотрелся, так и есть: ткут из человеческих кишок, все как обычно. Одиннадцать валькирий, недостает лишь той, забыл ее имя, ага, Брюнхильд, нарушила приказ Одина дать победу Хьяльм-Гуннару, а дала Агнару, тот сражался лучше, так и осталась погруженной в сон, пока не разбудил Сигурд... Та сторона зала тонет в смеси дыма с паром, очаги горят вдоль всех стен.

Викинги орали песни, пели хмельное молоко козы Хейдрун, в центре зала возвышался гигантский котел, Олег сразу с холодком по коже вспомнил другой котел, очень похожий, котел скифского царя Ариана... Правда, в том варили людей, а тут по запаху можно узнать, что варится мясо вепря Сахримнира, если это тот чудовищный зверь, что опустошал окрестности Мидгарда. Тогда его ловили и асы, и ваны, и даже цвейги. И он малость помог, не стоять же пнем, если зверь сдуру выметнулся прямо на него...

Огромный толстый мужик, поперек себя шире, встал на высокую дубовую колоду и, с усилием заглядывая через край котла, мешал огромной поварешкой. Поймал пристальный взгляд Олега, обернулся, долго всматривался, наконец помахал широкой ладонью:

— А, Ольх Метатель Топора!.. Ты уже с нами?

— Да я так, по дороге, — крикнул Олег. — Здравствуй, Андхримнир!

— И тебе доброй дороги. Зайди, отведай вепря... Это ж твой топор свалил его прямо у дороги. Даже тащить не пришлось через весь лес.

Олег засмеялся:

— У тебя вон сколько едоков.

Андхримнир беспечно отмахнулся:

— Всем хватит.

— С той поры едите того вепря? — удивился Олег.

— Я ж говорю, мясо не иссякает.

— Да нет, мне бы осточертело...

— Настоящие воины не перебирают, — бросил Андхримнир, но в голосе старого викинга Олег уловил тоску. — К тому же они больше пьют, чем едят.

— Что-то все больно мирные, — заметил Олег.

— Сам удивляюсь. Это все, наверное, посланец...

— Что за посланец? — насторожился Олег.

— Да прибыл... откуда-то. С виду не наш, больно черноват и чесноком воняет, но наши обычаи знает. Сообщил, что вот-вот представится случай показать себя настоящими воинами. В подлинном бою, а не в привычных драках друг с другом.

— Понятно, — сказал Олег протрезвевшим голосом. — Пожалуй, я все-таки зайду.

— Вот и хорошо, — расплылся в улыбке Андхримнир. — Поглядишь, что он такое наобещал... Ты ж подраться любил... временами.

— Никогда не любил, — возразил Олег.

— Ну, умел, — поправился Андхримнир. — Хотя не могу взять в толк, как это: уметь... и не драться?

Зал встретил Олега запахами хмельного меда, вареного мяса. Пришлось пробираться между тесными рядами сдвинутых лавок. Викинги с удовольствием хлопали его по плечам, по спине. У него была широкая спина, твердая, как дверь, по ней приятно было хлопать, чувствуя мощь своей ладони, а воин в звериной шкуре — наверное, берсерк! — даже не покачивается от могучих хлопков, невозмутимо пробирается к другому новичку. Тот закован с головы до ног в стальной доспех, недоступный простому воину, явно знатный ярл, а то и конунг, но отмеченный доблестью, если валькирии доставили в вальхаллу...

Томас поворачивался во все стороны, лицо глупо счастливое и растерянное, не все речи понимал, но чуял кровное родство, даже высматривал Англа или хотя бы Тевта. Олег шепнул напряженно:

— Засада. Не подавай виду, что знаешь, постарайся как можно быстрее к выходу.

Томас не сразу понял, растерянно переспросил:

— Какая засада? Тут хоть и язычники, но это...

— Родня, — терпеливо подсказал Олег, ибо рыцарю легче орудовать двуручным мечом, чем складывать слова, — а родня дороже чужой веры. Пойдем отсюда, да побыстрее.

— Ты уверен...

— Тебе мало досталось?

Томас растерянно огляделся, принял из чьей-то услужливой руки еще турий рог, наполненный вином до краев, лихо запрокинул. Олег напряженно смотрел, как дергается кадык, ни капли не прольет, в отличие от этих гуляк, что половину выплескивают себе на грудь, а потом ходят с мокрыми портками. Что значит, никудышная молодежь пошла. Пить по удалому не умеют, чересчур бережливые...

Уже знакомый тяжелый взгляд выхватил его из толпы. Олег успел ощутить свирепую радость чужака, перед внутренним взором промелькнуло узкое, как топор, смуглое лицо с близко посаженными глазами, плотно сжатый рот, глубокие складки у губ. Его рука дернула Томаса с такой силой, что тот выронил рог и поперхнулся, отчего одни викинги пьяно захохотали, другие раздраженно загудели.

— Томас, — сказал Олег, и на этот раз Томас все понял по голосу калики.

К ним уже протискивалась группа викингов, вел их могучий воин с широкой рыжей бородой. Он был без шлема, рыжие волосы торчали космами. Томасу почудилось, что там торчат красные рога. Воин на ходу вытащил меч, короткий и с широким лезвием, глаза его, дотоле пьяные, внезапно стали холодными и злыми. Томас ощутил нервную дрожь во всем теле, ибо знал от ученого дяди, что в вальхаллу крылатые валькирии уносят только самых свирепых, самых лучших бойцов, где те дожидаются судного дня, чтобы в дружине главного бога Одина пойти на последнюю битву...

Олег схватил Томаса за локоть, швырнул в узкий проход между лавками. Викинги сидели к нему спинами, хватали со стола ломти вареной веприны, жадно ели, жир капал с пальцев, вытирали о волосы и друг о друга, ссорились, хохотали, и Томасу удалось пробраться между столами, оставался только один, выход уже близко, когда сзади зазвенел металл.

Он развернулся, одновременно выхватывая меч, а щитом укрывая левую половину груди. В глубине зала викинги насели на Олега, тот отбивался посохом, сверкающая стена мерцала синими искорками, сам Олег тоже мерцал, он казался окутанным туманом, с такой скоростью двигался. Викинги за ближайшими столами с воплями вскакивали, спасая кубки с хмельным молоком. Лавки падали с таким грохотом, что вздрагивали стены. В образовавшемся свободном пространстве группа окружила Олега, рыжебородый орал и указывал мечом откуда нападать, уже трое... нет, четверо рухнули с разбитыми головами, и тогда рыжебородый выхватил из-за пояса швыряльный нож.

— Берегись! — заорал Томас. — У него нож...

Дворец вздрогнул от его крика, огненные мечи на миг потускнели, потом засверкали еще ярче. Томас метнулся, сшибая неосторожных, что попались под ноги, а нападавшие опомниться не успели, как стальной ураган налетел со спины, разметал как щепки, и Томас замер в красивой позе с поднятыми к потолку руками, где победно блистали длинный меч и треугольный щит.

Викинги заорали по всему залу, кулаки мощно били по столам, к Томасу метнулось сразу несколько дюжих воинов с кубками, турьими рогами, чашами, его опять били по железным плечам, хохотали, восторгались ударами, в то время как побитые отползали — кто мог двигаться, — сцепив зубы и сдерживая стоны.

Один викинг, высокий и массивный, весь в седой бороде, что-то орал Томасу прямо в ухо, Томас беспомощно оглянулся:

— Что хочет это чудище?

— Твое имя, — крикнул Олег.

Он вспрыгнул на стол, осматривался. Там викинги пили и ели, и пока он не опрокидывал их кубки с вином, на него лишь косились, но руки тянулись не к мечам на поясах, а к ломтям вепрятины и бочонках с хмельным.

— Томас из рода Мальтонов! — выкрикнул Томас, он совсем ошалел от радостных и нерадостных воплей.

Викинг с трудом оглянулся, мешала непомерная толщина, помахал кому-то дланью. Рука выглядела как весло. Томас пытался увидеть, кому он машет, как вдруг резкий крик Олега прорезал плотный чадный воздух как лезвие ножа:

— Томас, падай!

Томас ударился лицом о каменные плиты, залитые пивом, пальцы скользили по мокрому, и лишь тогда понял, что приученное к войне тело само откликнулось на крик об опасности. Он откатился, привстал на колени, держа меч обеими руками. Рядом стоял дикий крик, дыхание забил запах горелого мяса. Краем глаза видел как мечутся и падают объятые огнем люди, но сам холодно искал глазами, откуда в него ударили огненной стрелой.

Олег уже стоял на другом столе, в какой-то миг напрягся, прыгнул, в середину стола ударила молния, а он еще в полете взмахнул посохом, вспыхнул яркий свет, в зале раздались крики ослепленных викингов, а отраженная ударом посоха молния ударила куда-то ввысь. Там послышался крик, Томас видел как из черноты вывалились фигура с растопыренными руками, одежда горит, понеслась вниз.

Он услышал глухой удар о пол, дико огляделся. Викинги поднимались, в руках заблистали мечи. От прежнего добродушия и беспечности не осталось следа. Один дико вскрикнул, другие подхватили, Томас видел перекошенные лица, трясущиеся губы, пена в уголках рта, страх ударил сильнее молнии, он покрепче сжал меч, крикнул:

— Олег, уходи! Я их задержу!

Никогда он не дрался с такой яростью и так умело. Меч его блистал сразу спереди и сзади, отсекал руки и головы. Он чувствовал сильные удары, доспехи трещали, в голове начало мутиться, он помнил, что сюда собраны самые лучшие воины со всего света... со всего света викингов. Вокруг стоял многоголосый рев, в ушах ломило, он поскальзывался в лужах крови, переступал через трупы.

Когда занемело все тело, крики стали громче, а пространство вокруг него расширилось. Сплошная стена распалась на группки сражающихся... К Томасу пробились двое бородатых гигантов, угрюмых и тяжелых, как быки, оба обнаженные до пояса, с широкими кожаными поясами. У каждого грудь так широка и вздута, что Томас принял сперва за выкованные из светлой меди доспехи, лишь когда их тела покрылись кровью, он закусил губу, начав догадываться.

Еще трое рубились впереди. Их широкие топоры разрезали воздух со свистом, разбрасывая веером красные капли. Чем-то выглядели похоже, и когда один оглянулся, Томас вздрогнул, увидев знакомое лицо и синие глаза.

Ближайший к нему гигант, пошатнулся от удара в спину, повернул к Томасу залитое кровью лицо:

— Ты... в самом деле... Мальтон?

— Да, — вскрикнул Томас, он развернулся и молниеносно разрубил обидчика от рыжеволосой головы до самого пояса, — Да, я из рода Мальтонов...

— Узнаю... удар... — прохрипел гигант.

Он опустился на колени, ухватил длинной рукой еще одного, подмял, Томас услышал хруст, а два топора размозжили гиганту затылок. Другой викинг, тоже забрызганный кровью и усеянный ранами, крикнул почти весело:

— Славный бой!.. Тебя когда принесла валькирия?

Томас не ответил, отчаянно работая мечом и отражая щитом удары, а когда гигант зашатался от полученных ран и потери крови, бросил почти виновато:

— Какая валькирия?.. Я явился сам... Берегись сзади!

Глаза бородача расширились в великом удивлении. Кто-то ударил его в бок мечом с такой силой, что острие вышло, пропоров кожу, из живота. Бородач взревел от смертельной боли, ударом кулака расплющил голову противника, пошатнулся и, прежде чем упасть, что-то мощно и страшно крикнул на языке викингов, который Томас понимал лишь отчасти.

Схватка кипела по всему залу. Томас видел, как из-за столов выпрыгнули еще несколько дюжих воинов, бросились в сечу, пробились вперед и встали перед ним живым щитом. Их топоры быстро и хищно врубывались в чужие тела, кровь брызгала теплыми струями, под ногами хлюпало как в половодье.

Один оглянулся, Томас видел только безумные глаза и распахнутый рот с остатками зубов:

— Он правду сказал?

— Что? — не понял Томас.

— Что ты... из мира живых?

— Да, — крикнул Томас, — а кто вы, пришедшие на помощь?

— Я... со стороны дяди Гаральда... А вот он... племянник...

Метко брошенный топор врубился дяде в переносицу, кровь брызнула горячими струями. Викинг захрипел и осел на пол. В брешь пробовали сунуться другие, но Томас прыгнул вперед, в остервенении бил и крушил, меч постоянно врубался, распахивал, крушил, отрубленные руки и головы не успевали рухнуть на пол, как его меч сносил головы и разрубывал от макушки и до пояса других. Как сквозь туман услышал потрясенное:

— Не прервался род Мальтонов!.. Эта наша кровь...

Его старались закрыть своими телами, в их обнаженные груди вонзались ножи, мечи, топоры. Томас разрывался от ярости и сочувствия, но сзади властно ухватила мощная рука. Лицо Олега было злым и сосредоточенным:

— Быстро прочь!

— Но...

— Я сказал! Иначе уже не уйти.

Томас едва не упал, с такой силой Олег потащил к выходу. Трое могучего сложения викингов, отступая, защищали их топорами, деревянными щитами и своими телами. Двое рухнули, изрубленные до неузнаваемости, когда миновали последний стол, а третий отступал за их спинами до самого выхода и, падая от потери крови, ухватился обеими руками, длинными и могучими, как ветки дуба, за края косяка. В его широкую спину вонзались швыряльные ножи, дротики, но он стоял, улыбаясь мертвыми глазами. Из полуоткрытого рта бежала кровь.

Кто-то яростным ударом обрубил ему руку, но и тогда мертвый викинг все еще стоял, пока не сбили на бегу... но Олег уже вытащил Томаса за пределы дворца. Томас вскрикнул с яростью и болью:

— Как меня защищали... как защищали!

— Родня, — бросил Олег бессердечно.

— А я... даже не успел... что меня... королем!

— Узнают, — утешил Олег. — Неужто никого больше не зарубим?

Глава 5

Они вломились в россыпь скал, бежали, падая и оскальзываясь на мокрых от морских брызг камнях. Томас скрипел зубами, ругался, перед глазами все длился странный бой, как его отчаянно защищали, и как бросились в бой даже дальние родственники, когда узнали, что он из мира живых!

— Я не успел, — прошептал он.

Олег бросил раздраженно:

— Да не рви сердце! В полдень раны закроются. А кто погиб, тот встанет как после сна... и сразу к столу, ты ж видел. О себе подумай. У тебя отрубленная голова обратно к шее не прирастет! И никуда не прирастет.

Долго он слышал только хриплое дыхание Томаса. В груди рыцаря свистело, словно воздух выходил из пробитого меха, Олег слышал сдавленные стоны. Рыцарь молчал о своих ранах, но Олег видел погнутые и порубленные доспехи. Рыцарю повезло, если отделался только ушибами и ссадинами. И все же Олег чувствовал, что Томас чуть ожил. Железные сапоги звякали и скрежетали по камням, так же скрипели могучие рыцарские мозги, наконец он обронил глухо:

— Это та дрань науськивает?

— Ты же не прибил, — обвинил Олег.

— Ты помешал.

— Неважному танцору доспехи мешают. Хотя не понимаю, как можно танцевать в доспехах? Или я что-то перепутал... Томас, мы влезли на дерево с осами. А гнездо, верь не верь, в христианском рае.

Томас всхрапнул, но к удивлению Олега смолчал.

Дорогу закрыла огромная толпа праведников, от белых одежд глазам больно, будто в разгар зимнего солнечного дня выбрался из винного подвала. Там же с десяток ангелов, величаво помавают дланями, объясняют что-то божественное или же учат новичков петь. На тропку позади тоже забрела кучка ангелов, расселись как сытые голуби среди лужайки, дремлют или пребывают в раздумчивости, справа бродят какие-то животные, золотистые, многоногие, с глазами по всему телу, лишь слева появился лишь один ангел, но зато, мерзавец, прет в благородной задумчивости прямо в их сторону!

Олег покосился на Томаса, вытащил нож. Томас зашептал яростно:

— Не смей поднимать кощунственную длань на ипостась Божью!

Олег вздохнул, спрятал нож. Ангел брел как баран, щиплющий молодую траву, вздрогнул, наткнувшись на двух здоровяков, но прежде чем успел раскрыть рот, Олег сказал радостно:

— Как замечательно, что мы вас встретили!.. А то здесь впервые, малость заблудились. Как пройти ближе к хехалоту?

Ангел спросил озадаченно:

— К хехалоту?.. Но это же на седьмом небе!

— Ах, черт возьми, — сказал Олег раздосадовано, — это же сколько еще... Туда нет короткой дороги?

Ангел отшатнулся, как и от страшного ругательства, так и святотатственной мысли, что кто-то из праведников или даже ангелов способен подняться на седьмое небо, где в благостном сиянии славы и могущества блистает небесный дворец Всевышнего, ибо выше седьмого неба ничего нет, и даже его комната чуть ли не на крыше!

— Да как вы... да кто вы... да что смеете...

— Нам не сам хехалот нужен, — объяснил Олег, рыцарь хватал ртом воздух как рыба на берегу или ангел перед язычником на небе. — У нас девку увели! А куда ж еще, как не в хехалот? Если бы исламисты, то понятно, в джанну к гуриям, но явился ваш, хоть и осмаленный как кабан к осенней свадьбе...

Ангел менялся в лице, становясь из благостного бледнорозового сперва багровым, потом синюшным, потом стал фиолетовым, наконец почернел так, что испугался бы сам Сатана. Голос его прогремел как раскаты грома:

— Ничтожество, как вас только взяли на небеса!.. Прочь! Или сейчас пронесешься сквозь небесную твердь... и не остановишься на земле, а окажешься в преисподней!

Томас умоляюще смотрел то на калику, то на ангела, рука привычно щупала рукоять меча, тут же отпрыгивала как испуганный воробей. Олег изучающе осмотрел ангела:

— Пожалуй, пусть мне это скажет тот, кто имеет право. Не такой гусенок.

Удар ангела был молниеносным, Томас успел увидеть только смазанное движение, затем был хруст, вскрик, снова хруст, и Олег уже стоял над крылатым, заломив ему руку, а тот искаженным от боли лицом упирался в зеленую траву. Разбитые в кровь губы зашевелились, словно ел сочные стебли:

— Ты... я убью тебя.

— В этой жизни меня били всем, — сообщил Олег, — кроме весла от драккара. Так что, знаю что делать, когда на меня замахиваются.

— Ты еще не знаешь...

— Узнаю, — хладнокровно сказал Олег.

Томас услышал треск, хрипы, вскрик. Ангел побелел, закусил губу, а калика с застывшим лицом ломал ему кости сперва в руке, потом перебил ключицу, косточки высунулись из окровавленной плоти, он пощелкал по обломкам ногтем.

Ангел захрипел, пена пошла изо рта:

— Ты... ты не можешь быть праведником...

— Это начало, — ответил Олег, — ты сам поймешь, откуда я пришел.

— Прекра...ти... Я ничего... не знаю!

— Я вижу, что ты мелочь, — согласился Олег, — хоть и распускаешь павлиний хвост... Томас, только не спрашивай, что такое павлин! Но кое-что ты знаешь. Я заметил, что чересчур усердно порхаете здесь. И шляетесь везде, как гуси, хотя должны бы сидеть вокруг престола и петь осанну... Кто послал?

Ангел прохрипел:

— Нас послал сам Престол!

Олег перестал бить по обломкам костей, переспросил:

— Ты уверен?

— Да... — прошептал ангел. По бледному лицу катились крупные капли пота. — Он был в таком сиянии, что невыносимо для глаз простого ангела. Он был гневен, рычал как лев, лик был ужасен и грозен... Он велел уничтожить двух пробравшихся на небеса язычников... даже если один прикидывается христианином... Я только теперь понял, что это и есть вы!

Томас гневно вскрикнул:

— Это я прикидываюсь? Олег, ломай ему к чертовой матери все кости! Видал я таких ангелов...

Олег тряхнул ангела, тот молчал, сцепив зубы. Олег наклонился, что-то шепнул ему на ухо. Тот дернулся, побледнел, глаза полезли на лоб. Олег нехорошо улыбнулся, снова что-то шепнул в розовое ухо. Ангел застонал, щеки залила смертельная бледность:

— Богохульник...

— Еще? — предложил Олег. Он покосился на непонимающего Томаса, хотел снова наклониться к ангелу, тот прохрипел, глотая крупные прозрачные слезы:

— Я скажу... Что ты хочешь?

Олег приподнял его чуть над кустами:

— Ну-ка, кто вон тот, в доспехах?

— Архангел...

— Это знаю, — бросил Олег, он сдавил нежное горло, поиграл пальцами, как на дудке, хотя Томас сомневался, чтобы калика на чем-то играл хоть раз в его долгой жизни, — как зовут, чем занимается? Быстро, пернатое!

Ангел, чье горло выдавало под пальцами калики дикую мелодию, похожую на хрип задавленной собаки, выдавил:

— Михаил... Он архистратиг...

— Ого!

— Он поведет войска супротив Антихриста...

— Это против Джилана, что ли?

— Ты даже знаешь его имя? — прошептал ангел в ужасе.

— А у вас все еще не знают? — удивился Олег. — Ну даете... Хорош будет этот красавец с копьем и мечом! Кто второй?

— Гавриил... Он с цветком лилии. А справа от него Рафаил, он целитель...

— Это мне знакомо, — буркнул Олег с одобрением. — Целитель, это не какой-нибудь душитель. Это полезный человек! Сколько их здесь?

— Се...меро... Всех архангелов семеро.

Томас, что беспокойно присматривался к ним, сказал с беспокойством:

— Сэр калика, ты не удушишь его совсем? Он уже хрипит.

— Хрипит, — согласился Олег с удовлетворением. — Ты хочешь освободить Ярославу, или как?

— "Или как" не хочу, — ответил Томас через силу.

Олег хладнокровно сделал движение, словно откручивал головку чертополоха. Легко хрустнуло, он небрежно зашвырнул обмякшее тельце в кусты. Томас задохнулся от святотатства язычника, Олег же отмахнулся:

— Он же не человек. Так, пар, мысль... Если их на острие игры помещается больше, чем муравьев на дереве, то чего ты так?..

— Не знаю, — прошептал Томас, — для меня это все равно, что наступить на горло собственной песне.

— Песни бывают разные, — ответил Олег. — Если я запою, ты меня сам удавишь.

Пригибаясь, они пробежали вдоль кустов, дальше пошел роскошный сад, ухоженный и царственный, только яблони показались Томасу дикими, а плоды мелковатыми. Олег знаками показал, что Бог иначе не умеет, это и есть райские яблоки, в народе именуемые «райки», а крупные да сладкие вытворил уже сам человек.

Олег на ходу попробовал утешить Томаса, но тот раздраженно отмахнулся:

— Если на острие иглы их помещается по десять тысяч, то в самом деле чего жалеть?

— Сколько-сколько? — переспросил Олег изумленно.

— Десять тысяч, — повторил Томас. Перехватив изумленный взгляд калики, пояснил:— Нам прелат рассказывал, а он знает!.. Ну, а сколько поместится на острие моего меча... узнаем!

— Хорошо сказано, — одобрил Олег. — Ты в самом деле прямой потомок тех парней, что пируют в Вальхалле.

Томас тут же спохватился, язычник зря не похвалит, поправился:

— Если, конечно, какой дурак вздумает помешать вызволить Ярославу.

Впереди был туман, Олег заколебался, Томас тоже ощутил нечто странное. Но сзади, похоже, погоня, шагнули разом, влажный воздух охватил с обеих сторон. Олег двигался осторожно, строгое лицо стало отрешенным, глаза лишь изредка поглядывали по сторонам. Туман обступал такой плотный, что Томас не видел пальцев на вытянутой вперед руке.

— А это... чей рай? — спросил он шепотом.

— Не знаю, — ответил Олег тоже тихо.

Томас попытался сострить, мол, как здорово, осточертел всезнайка, но язык примерз к гортани. Туман странный и страшноватый, в нем гаснет голос, и чудится, что кроме этого тумана больше ничего не свете нет...

— Ты хоть знаешь, в какую сторону идти?

— Нет.

— Ну и попались!

Олег шел, глядя под ноги. Томас заметил, что хрусталь исчез, двигаются тоже по туману, подкованные подошвы перестали постукивать, в этом мире исчезли все звуки.

— Мне кажется, — проговорил Олег, голос к ужасу Томаса дрогнул, — здесь еще нет ни рая, ни ада... нет ничего.

— Олег, — попытался воскликнуть Томас, но голос издал только слабый сип, — как это... нет?

— Нет, просто нет.. Ничто. Здесь еще ничего не сотворено.

Волосы зашевелились, попытались поднять шлем, уперлись, шлем надежно пристегнут к доспеху, и волосы в отместку больно укололи обратно в мозг. Томас старался держаться ближе к Олегу, задевал локтем, наступал на ногу, толкался железным боком.

— А если... мы не отыщем выхода? Если этот туман тянется в бесконечность?.. Мы так и умрем здесь?

Олег ответил после долгой паузы:

— Думаю, здесь умереть невозможно.

— Что? — поразился Томас.

— Здесь нет времени, — объяснил Олег. — Даже от старости не умрешь. И никогда не проголодаешься, ибо свинины нажрякался на всю оставшуюся жизнь. На вечность.

Томас представил как вечно бродит здесь, в этом тумане, можно лечь и лежать, мыслить, вспоминать былые битвы, здесь не настигнет ни гибель, ни даже просто старость. Он всегда останется тридцатилетним рыцарем.

— Да, — сказал он с сожалением, — это мечта — попасть сюда. Никто не помешает мыслить... Как только ты не додумался сюда забраться? Это почище пещер...

Олег после некоторого колебания сознался:

— Верно. Одно пугает: выберешься ли? Ведь мудрость никогда не бывает нужна только для себя. Истину ищешь, чтобы принести людям.

Туман заползал под доспехи, вкрадывался в мозг. Томас чувствовал, что странное безразличие овладевает сознанием. Да пошло оно все... Кровавые драки, скачки в тяжелом железе на коне, тяжесть, голод, боль... А здесь ничего нет, кроме вечного покоя.

Сильная рука потрясла так, что ударился подбородком о свое железо:

— Очнись!.. Ты куда пошел?

— И ты тоже... — прошептал Томас.

— Что?

— Иди...

Голос калики немилосердно проревел в самое ухо:

— Дурень, мы ж явились не ради какого-то королевства... их пруд пруди... а ради Яры!

Сердце стукнуло сильнее, пошло разгонять застывающую кровь. Взор чуть очистился, он увидел встревоженное лицо Олега. Тот, поймав изменение во взгляде рыцаря, кивнул с некоторым удовлетворением:

— Ага, зацепило?.. Пойдем.. Надо идти.

— Надо идти, — согласился Томас вяло.

Однако ноги двигались уже послушно, он заставил себя думать только о Яре. В груди разрасталась сладкая боль, он растравливал ее, и сердце стучало злее и встревоженнее. Он шел через туман несозданности, фигура калики расплывалась, иногда почти исчезала. Томас ускорял шаг, усталости не чувствовал, да и какая усталость, если здесь нет времени. Калика выныривал из тумана весь мокрый, будто выбрался со дна реки, красные волосы прилипли, концы торчали грязными сосульками.

Они вывалились из тумана внезапно. Только что брели, ничего не видя, как вдруг смутно выступили строения, и на следующем шаге оказались в небольшой бедной сильно затемненной комнате. Серые стены, серый потолок, земляной пол... Олег не успел увидеть есть ли ложе или стол, как мертвенно серебристый свет упал из окна. Сзади ахнул Томас.

Во всю ширь окна страшно сияла... луна, если это луна. Огромная, изъеденная коростой, с темными пятнами, царапинами, словно блестящий поднос протравили кислотой, в бесчисленных бугорках и мелких неглубоких вмятинах, будто на покрытый воском поднос падали горячие капли и выбивали маленькие лунки...

Томас потрясенно оглянулся на Олега. Тот смотрел, выпучив глаза.

— Что это? — спросил Томас шепотом.

— Не знаю... Я бы сказал, что это Луна... если бы...

— Если бы не была такой огромной?

— Если бы узнал ее.

Томас сквозь ужас, охвативший душу, наконец понял, что пятна и множество лунок выглядят совсем иначе, чем привык видеть на сияющем диске.

— Это не луна?

— Скорее всего, — ответил Олег потрясенно, — все же луна.

— Но...

— Только видим другую сторону. Обратную. Не заметил, что всю жизнь видишь только одну сторону? Даже в жарких сарацинских странах видел тот же бок, что и в туманной Британии?

Тома зябко передернул плечами. Глаза все еще не отрывались от жуткого зрелища:

— Возможно, ты прав. Не задумывался... Но здесь луна не такая. Но почему?.. Хотя это не мое дело. Мы снова попали в ад?

Олег с неуверенностью огляделся:

— Похоже... Но с другой стороны, не должны бы...

— Но это не может быть раем!

Он оскалил зубы в невеселой усмешке:

— У людей бывают странные желания. Возможно, кто-то больше всего на свете захотел увидеть обратную сторону Луны.

Его вытянутая рука прошла стену насквозь. Томас пугливо оглянулся:

— А почему тут пусто?

Олег ответил рассеянно:

— Этот чей-то рай на самом краю безвременья. Возможно, тот человек еще не умер... Гм, может быть, еще и не родился.

Томас шагнул следом с выпученными глазами, даже не стараясь понять слишком сложный ответ. Пусть калика умничает. Но если за стеной снова проклятый туман...

Калика уже ждал на краю залитого солнцем берега. От мокрой волчовки валил пар, волосы все еще торчали неопрятными сосульками, но зеленые глаза смеялись:

— Честно скажу, никогда так не трусил! Вот это и есть ад для мудреца: найти Великую Истину... и не иметь возможности ею поделиться!

— Похвастать, — поправил Томас. Он улыбался яркому свету, спина выпрямилась сама собой, а доспехи уже не казались тяжелыми. — Но ты, мне кажется, еще не нашел.

— Вот-вот схвачу, — заверил Олег. — Я уже чувствую ее тепло.

Томас расправил плечи. Пар валит из всех щелей, вязаная рубашка немилосердно раздражает тело. Он не знал, как избавиться от зуда, а угла, чтобы почесаться спиной, не находилось. Он снял шлем, с наслаждением запустил пятерню, чесался, даже постанывал, глаза закатил. На пальцах оставалась грязь, будто все еще бродил возле адских котлов.

Он брезгливо стряхнул грязь с кончиков пальцев, а Олег знающе брякнул:

— Вши? Ты, того, поуважительнее с ними. Все-таки первые, что были созданы после человека. И для человека особо.

Томас раскрыл рот не сколько от возмущения и оскорбления в свой адрес, сколько от великого удивления:

— Вши?

— Точно.

— Каким образом?

— А твой бог увидел, что Адаму и Еве заняться нечем, от безделья дурью маются, уже на дерево начинают посматривать... вот и создал это мелкое подлое создание. Адам и Ева начали их искать друг у друга, а занятие это до-о-о-о-олгое. С тех пор люди до сих пор ищут. И павианы.

Томас поинтересовался:

— Что такое павианы?

— В другой раз, — ответил Олег безжалостно. — От многих знаний много горя.

Томас посмотрел на него исподлобья:

— Вижу.

Глава 6

Сад благоухал, Томас видел пролетающих ангелов все чаще. Похоже, идут верно, скоро врата Эдема, только с каждым часом пробираться труднее. Под ногами самая мягкая и шелковая трава, по обе стороны ровные линии зеленых кустов, диковинные цветы. Вдали видны золотые с красным верхушки деревьев, в синем небе оранжевое облачко...

Калика выругался. Томас не успел поморщиться, язычник груб, но когда увидел прущих навстречу ангелов — сразу пятеро! — выругался как крестоносец, что полдня ломал сундук богатого иудея, а обнаружил пустое дно.

— Сзади их толпа, — сказал он затравленно. — Что делать?

— Давай направо, — предложил Олег.

— Стена терновника! Бык не проломится!

— Тогда чего спрашиваешь?

Томас подвигал плечами, рукоять Зу-л-Факара прямо за левым ухом, а ноги уже понесли на открытое место. Олег двигался вроде бы неспешно, Томас однако чувствовал напряжение калики, а его пальцы подрагивали. Посох все так же втыкался острым концом в землю, оставляя круглые глубокие ямочки...

Ангелы вышли из-за поворота, Томас сощурился, блеск резал глаза, словно смотрел на доспехи, начищенные преданным оруженосцем. Все в белых одеждах, золотоволосые, хотя и с длинными вислыми носами, пейсами, они шли, ступая по верхушкам трав, не пригибая ни стебелька, хотя могучие крылья лишь слабо шевелились под легким ветерком.

Глаза переднего ангела расширились в изумлении. Он смотрел то на пришельцев, то на яму, что осталась после посоха Олега:

— А я не поверил... Неслыханно!

Второй ангел, худой и с суровым лицом, сказал отрывисто:

— Падите на колени, презренные. Мы доставим вас... куда нам велено. А там решат вашу судьбу.

Олег буркнул:

— Сейчас, только шнурки завяжу.

А Томас сказал с грозной беспечностью потомка викинга:

— Что нам терять?

Ангелы все еще смотрели грозно, когда чужаки свершили неслыханное: вместо того, чтобы пасть на колени и молить о снисхождении, или броситься наутек, что тоже бессмысленно, оба разом шагнули вперед. В воздух взвились оранжевые мечи, звякнуло, зашипело, словно на раскаленную плиту плеснули воды. Взвился сноп искр.

Меч ангела, с которым сразился Олег, прошел мимо и врезался в мраморную плиту. Олег коротко и сильно ударил посохом сбоку в голову. Рядом снова был грохот, звон, ангел растерянно отступал под бешеными ударами Томаса, рыцарь что-то выкрикивал сквозь зубы, а когда ангел коротко оглянулся, словно ища подмоги, меч рыцаря достал его в шею. Оранжевый меч вылетел из ослабевшей руки как серебристый судак из ладоней неудачливого рыболова. Томас задержал следующий удар, а тело ангела вспыхнуло ярким светом, Томас отшатнулся, ослепленный. А когда через мгновение открыл глаза, на мраморные плиты медленно опускался пустой белый хитон.

Рядом калика дрался с двумя. Томас опомнился и обрушил меч на ближайшего. Ангел вскрикнул, его охватило желтое пламя. Мелькнули вскинутые руки, раздался сухой треск, и на пол упали два тяжелых пера. Запах гари тут же рассеялся. Воздух был чист и свеж как утренняя роса.

Томас тяжело дышал, глаза были как два нароста на могучем дубе. Меч в его руке сыпал искрами, дергался, все еще не в состоянии успокоиться. По лезвию метались лиловые молнии, магические знаки то появлялись, то исчезали.

— Конь пал, — сказал Олег странным голосом, — пчела умерла, человек отдал богу душу или преставился, коза издохла... а что с ангелом?

— Тебе это важно? — огрызнулся Томас. Его грудь вздымалась как волны в сильную бурю. — Ах да, для заклятий нужны точные слова!

— И для заклятий, — согласился Олег, голос был напряженным, — и у меня вообще чувство, хоть чувствам не доверяю, что здесь кроется разгадка... Или хотя бы часть разгадки!

— Везде тебе чудится, — прошептал Томас измученно. — Ты видишь что я сделал? Что натворил? Я убил божьих ангелов!!!

Олег сказал успокаивающе:

— Положим, ты убил только одного.

Томас вскрикнул оскорблено:

— Двух, а то и трех... Или ранил смертельно, что одно и то же. Но тебе можно, ты язычник, а я христианин! Мне нельзя! Это же посланцы моего Верховного Сюзерена!.. Но все-таки... все-таки мы побили божьих ангелов!

Калика, похоже, старался держаться с прежним насмешливым достоинством:

— Тебе трупов недостает? Ручьев крови?

— Да нет... То у простых смертных. Но как мы побили... особых существ?

— Давай подумаем. У тебя меч Мухаммада, а это очень непростой меч. Если бы у тебя, скажем, был меч Иоанна Крестителя... хотя тот кроме палки ничего в руки не брал, то мечи здешних оказались бы горячее. Если бы ты взял тогда меч Иисуса, то не знаю, не знаю... Может быть дрались бы на равных. А меч пророка... гм... думаю, что магия здешних мечей не действует на тебя, раз у тебя такой меч, а Зу-л-Факар в свою очередь бессилен против райских. Словом, все зависит от тебя.

Томас вздохнул с таким облегчением, что застойный воздух качнулся на версту:

— Вот и славно. На равных — это благородно и не противно законам рыцарства. Но ты... Как выстоял ты?

Олег пожал плечами:

— Наверное, потому что не признаю христианства. Значит, не попадаю под их законы. Для меня эти двое не посланцы грозного бога, а лишь здоровенные мужики с отменным оружием. Словом, тоже на равных, хоть мы и не рыцари.

Томас повертел меч в вытянутой руке. Зеленый огонь медленно угасал, волны возбуждения стихали. Загадочные знаки вспыхнули в последний раз и ушли вглубь металла.

— Тогда все терпимо, — решил он.

— Да, — согласился Олег, он исподлобья, но очень внимательно посмотрел на Томаса, — если ты не очень... того, что поразил посланца самого бога...

Томас даже побледнел, на лбу выступили капельки пота, словно Олег безжалостно ухватил и сжимал его кровоточащее сердце:

— Сэр калика... Для меня сейчас главное — найти Яру. Найти и освободить. И никакие ангелы или чертовы архиангелы... А потом, если уцелеем, я разберусь с прелатом у бочки с вином, где я был прав, а где малость погорячился. Кстати, я все-таки не одного поразил, а троих. Это точно! А то и четверых..

— Ну тогда все в порядке, — поспешно сказал Олег.. — К тому ж хоть и ангелы, но простолюдины. А простолюдины с мечами — это ж оскорбление для благородных! И вдобавок — иудеи.

Томас с облегчением вздохнул:

— Да, конечно... Но в самом деле иудеи?

— Да ты погляди на их носы! А пейсы, пейсы! Разве это не оскорбление для рыцаря?

Томас поправил меч, спина его снова выпрямилась, и он окинул цветущий сад гордым и надменным взором настоящего крестоносца.

За деревьями они разогнулись, а Томас прошипел, болезненно морщась:

— Я уже думал, что всю оставшуюся жизнь буду ходить крючком... Ох, спина! Куда теперь?

— Это христианский рай, — огрызнулся Олег. — ты мне скажи!

Деревья стояли плотно, но слишком ухоженные, красивые, за такими не спрячешься. По ту сторону видна новая лужайка, белые одежды, даже слышно, как хлопают крылья, словно крупный гусь, привстав на цыпочки, готовится к взлету.

Томас переступил с ноги на ногу. От долгого передвижения почти ползком взбледнел, с мокрых бровей срывались мутные капли. Дышал хрипло, железо поскрипывало при каждом вздохе.

— Ну, ты ж Вещий...

— Я разные глупости предполагал, даже видел в грядущем, но чтобы христианство... Нет, Томас, мы пойдем другим путем.

Вид у него был суровый и решительный, взгляд устремлен вдаль. Он явно видел то, чего не мог увидеть Томас. Томас медленно пошевелился, страх и чувство непомерности задачи сковывали как трескучий мороз лужицу.

— Каким?

— Мы зашли далеко, согласен? Но теперь отступать уже некуда. Даже если бы могли. Нависнет стыд, что отступили, а это... гадко. Редкий мужчина уснет спокойно, зная, что когда-то отступил, где-то уступил, попятился. Я хочу сказать, что довольно таиться за каждым кустом. Пусть охотник, который охотится за нашими шкурами, поймет, что мы не зайчики, а хотя бы тигры.

Томас разогнулся, глаза заблестели. На бледных щеках выступил лихорадочный румянец. Некоторое время смотрел неверяще, голос дрогнул:

— Сэр калика. Это моя война. А ты... разве твоя ненависть к вере Христа так велика?

Олег буркнул:

— Я помогал тебе из-за Яры, а не какого-то там Христа.

— Тем более, это моя война!

Олег поднялся, огляделся:

— Дальше пойдем, не прячась. Вернее, прячась, но так, чтобы нас заметили. С трудом, но заметили.

— И тогда?..

— Будем знать, когда нападут. А это уже что-то.

Деревья становились все роскошнее, а цветы пахли одуряюще сладко, зазывно. По воздуху плыли струи нежнейшего аромата роз, еще каких-то цветов, Томас их не знал, это дядя разбирался в цветах так же, как он в оружии, отец в конях, а Макдональд в геральдике. Трава с каждым шагом нежнее, под сапогами хрустит и вдавливается в землю так, словно по ней прет осадная башня.

Томас, только что бодрый и весь оскаленный от макушки до пят, на глазах грустнел. Лицо вытянулось даже не как у его толстомордого коня, а как у сарацинского, худого и поджарого. Голос дрогнул:

— Не знаю, что со мной происходит... Только что я рвался разнести здесь все в щепки, только бы вызволить Яру. А сейчас меня ужасает сама мысль, что я дерзновенно вторгся, грязными сапожищами топчу райскую траву! Уже молчу, что я сделал с Божьими посланцами...

Калика сказал, не оборачиваясь:

— А что, раньше ты сам всегда был в ладу с самим собой? И тебе в самом деле никогда не хотелось надавать себе по морде?.. И не было стыдно за свои мысли... цели... желания?

— Господь говорит, — возразил Томас значительно, — что христианин должен быть постоянно ясен.

— Тот, кто постоянно ясен, тот, по-моему, просто глуп... Кто это сказал? И я не помню. А ты в самом деле постоянно ясен?

Томас запнулся, в ясных глазах мелькнуло сомнение.

— Ну, — сказал он с неохотой, — я к этому стремлюсь!

— Все стремимся, — вздохнул Олег. — И палачи, и жертвы. Что-то замедлять шаг стал... Это верно, когда лежишь, мыслится лучше.

Томас зашагал, будто его пнули в спину, и он старается удержаться на ногах.

Пчелы и мотыльки перепархивали с цветка на цветок, Томас злорадно указал калике на двух сцепившихся стрекоз. Тот с каменным лицом в свою очередь указал на нечто блистающее впереди. Томас разглядел арку, а еще через сотню шагов увидел такую же блистающую фигурку. От арки в обе стороны тянулась решетчатая стена, огораживая остальную часть сада.

— Ну и что? — спросил Томас.

— Джанна, — объяснил Олег.

— Я понимаю, что джанна, — огрызнулся Томас. — Ну и что?

— Джанна — рай ислама. А там эти утехи не возбраняются, а наоборот, наоборот...

Томасу показалось, что в голосе калики звучит то ли зависть, то ли насмешка над христианскими добродетелями, целомудренностью и непорочностью, нахмурился, надменно вскинул подбородок.

У врат сада прохаживался взад-вперед высокий ангел с суровым худощавым лицом. В его руках был длинный меч, он забросил его на плечо, и так бродил перед воротами, видимо устав стоять, как предписано.

Затаившись в кустах, Томас напряженно всматривался в золотого гиганта. Весь в чешуйчатой броне, голову закрывает конический шлем, за плечами круглый щит. Иногда снимал меч и мимолетно касался... нет, не касался, а слишком близко проносил кончик меча над землей, там вспыхивало быстрое злое пламя. Томас расширенными глазами смотрел на оплавленные шрамы. В груди стало холодно.

— Нам, что, обязательно переть через эту джанну?

— Можно попробовать через иудейский, — сказал Олег с неуверенностью. — Но через этот проще... Понимаешь, ваш и этот раи вылупились из иудейского. Между ними нет даже высоких заборов... По крайней мере, не должно. Одни и те же ангелы... Если проникнем сюда, то отсюда уже будет

так же просто, как два пальца прищемить.

— Ага, мимо такого проникнешь!

— Хочешь сразу к вратам христианского? Там нас ждет, думаю, отборный отряд.

Томас содрогнулся:

— А как-то договориться?

Он чувствовал, как жалко прозвучал его голос, сам себя возненавидел за просящие нотки, но измученное тело ныло, ноги подгибались, а правая рука висела как дохлая гадюка на перилах.

— Ого, — сказал Олег удивленно, — что значит, побывал в Сарацинии...

— При чем тут Сарациния?

— Сарациния не при чем, — согласился Олег. — Просто олух, который не слезает с печи... ну, не отходит от камина в родовом замке, не сможет договориться даже с соседом. А ты готов даже с сарацинами... Пожалуй, из тебя получился бы не самый худший король на свете. По крайней мере, я знавал одного еще хуже. Правда, давно... Увы, договориться с исламом трудно. Вера молодая, сильная, непримиримая по молодости. У их одно требование — прими ислам!

Томас отшатнулся, а Олег, который посматривал и на небо, предостерегающе вскрикнул. Томас мгновенно обернулся, железная рукоять радостно скользнула в слабые пальцы. С небес падали, как раскаленные добела глыбы, огромные белые фигуры с красными горящими глазами. У каждой за спиной по шесть крыльев, в руках страшно рассыпали оранжевые искры длинные мечи.

— Черт бы их побрал! — вскрикнул Томас в отчаянии. — Это архангелы!

— Ну и что?

— Этих не перебить...

— А ты перебей, — прохрипел Олег.

Томас сам отпрыгнул в сторону, думал и Олег отскочит, но калика принял удар падающего тела. Там был грохот, лязг, вспыхнуло багровое пламя. Томас сам рубил во все стороны, стараясь успеть поразить белокрылых как можно больше, сейчас падет, и так держится чудом...

На том месте, где был Олег, блистало звенящее облако огня. Оттуда слышались треск, лязг, хрипы, крики боли и ярости. Томас чувствовал, как резкие удары рассекают железные доспехи, но боль только подстегивала ярость, живым не собьют наземь, он умрет не от ран, а от изнеможения, как умер Англ, как умирали...

Сквозь лязг и шум крови в ушах услышал сдавленный выкрик Олега:

— Во имя Аллаха... великого и... уф, получи... милосердного!

Томас ощутил, что сражается, уже опустившись на одно колено. Рядом звенела сталь, слышались крики, хлопанье крыльев, потом на голову обрушился удар, сорвал шлем. Кровь потекла в глаза. Вдруг сзади подхватили сильные руки, он ощутил, как ноги оторвались от тверди.

Через кровавую пелену мелькнуло золото ворот. Грудь вздымалась часто, он слышал шум крови в ушах, грохот, руки конвульсивно сжимали рукоять меча. Потом спина уперлась в твердое. Он смахнул кровь с глаз, дико огляделся. Над ним возвышался золотой гигант, свирепые глаза рассматривали пронизывающе, с недоумением. Рядом краем глаза Томас усмотрел куст роз, а ладонь нащупала толстый ковер. Веяло прохладой, журчала невидимая вода, воздух чист и сладок.

Калика стоял рядом, зажимая глубокую рану на плече, а грудь стала красной от крови из другой раны. Лицо его было перекошено. Калику с двух сторон поддерживали золотые гиганты, подобные первому, разве чуть мельче в кости. Глаза их были черные, как спелые сливы.

— Олег... — простонал Томас. — Что... теперь?

— Ребята увидели драчку, — ответил Олег, тяжело дыша, — не утерпели, выскочили. Давно, видать, не дрались...

Золотоглазый перевел взор горящих глаз на Олега. Голос его был как удар молнии:

— Кто ты, воззвавший к помощи священным именем?

— Ох, Ридван, — ответил Олег сиплым голосом, он тяжело дышал, — я только странник в этом мире...

Лицо золотоглазого, которого он назвал Ридваном, исказилось:

— Тогда умрешь, о, знающий мое имя! Никому не дозволено входить в сад вечности, фирдаус, обиталище мира!

— Все умрут...

— Ты умрешь сейчас!

Его огромный кулак сжался, Томас ощутил в нем мощь целого исламского мира, но к стражам подбежал немолодой человек в цветном халате, облик имел мужественный, только рот собрался в жемок, словно у древней старухи. Еще издали он вскричал радостно и изумленно:

Глава 7

— Ридван, у франка меч пророка!!!

Ридван с изумлением обернулся. Томас с трудом перевернулся, вытащил из под себя меч. К бороздчатому лезвию прилипло перо, на лезвии вспыхивали знаки, лезвие очищалось, перо тоже вспыхнуло блеклым огоньком, исчезло. Легкий дымок рассеялся, лезвие снова было чистым и загадочным.

Томас ощутил, как голос золотого гиганта дрогнул:

— Откуда... откуда у тебя этот меч?

Томас в затруднении оглянулся на Олега, ляпнуть не то — потерять голову, а Олег выдавил из себя, явно преодолевая боль и головокружение:

— Аллах знает, что дать, у кого взять.

— Но...

Олег сказал хрипло:

— Вы усомнились в мудрости Аллаха?

Ридван сглотнул, развел широкими дланями. Золотые стражи столпились вокруг, Томас чувствовал, как цепкие глаза ощупывают не только снаружи, но и изнутри. Человек в халате бережно поднял меч Томаса обеими руками, преклонил колено, благоговейно прикоснулся губами к блистающему лезвию. Олег кивнул:

— Это Зу-л-Факар, доблестный Увейс. У тебя острый глаз.

— Я не раз видел этот меч в бою, — прошептал человек, которого Олег назвал Увейсом. — Не узнать такой меч!

А сам Ридван, главный страж врат, сказал почти умоляюще:

— Но вы то хоть правоверные?

— На праведников смахиваем не больно, — пробормотал Олег понимающе. Кровь из-под пальцев текла все тише. — Ридван, Аллаху уверовавший в него франк дороже нечестивого араба...

— А вы... уверовали? — спросил Ридван с надеждой.

Томас вспылил, открыл рот для гневной отповеди, а там будь что будет, за веру умереть достойно и почетно, но калика сказал многозначительно:

— Аллаху наперед видно, кто уверует... а кто из ранее уверовавших отшатнется в нечестии.

Ридван нервно сглотнул:

— Да-да. Вы проходите, ваши раны сейчас исцелятся. Я распоряжусь насчет гурий. Вас сейчас облекут в одежды из сундуса и парчи, украсят ожерельями из жемчуга. Там ваши чаши, в которых напиток чист, и от которого не страдают головной болью и ослаблением... Вам будут прислуживать отроки юные. Когда узрите их, сочтете за рассыпанный жемчуг... Как и ко всем праведникам, к вам придут девы черноокие, большеглазые, которые будут принадлежать только вам. Скромноокие девственницы, которых еще не коснулся ни человек, ни джинн... На каждого из вас по десять тысяч гурий, которые к утру снова становятся девственницами...

Томас видел, как на глазах оживает калика, грудь расправляется, в глазах зажглись нескромные огоньки. Да и у самого, он ощутил с ужасом, потяжелело в чреслах, туда прилила горячая кровь, разбухло, в черепе быстро и хаотично пронеслись безобразные, но яркие и волнующие картинки, от которых вся кровь ушла туда вниз.

Он с трудом прочистил горло:

— Гм... гр-р-р... Э-э... сэр калика, это в тебе Сатана берет верх.

Олег обернулся, в зеленых глазах прежнее выражение медленно гасло. Вздохнул, повернулся к Ридвану:

— Благодарю. Но мы в пути. Нам еще рано.

— Уходите? — спросил Ридван радостным голосом.

— На то воля небес, — ответил Олег дипломатично... — Мы должны выполнить свое. Спасибо, что помогли отбиться от этих... пернатых. Здесь есть другой выход?

— Есть, но далеко, — ответил Ридван торопливо. — А чем этот нехорош?

— Могут присматривать за воротами.

— Разве? — изумился Ридван... — Да кто в здравом уме покинет джанну? Страну, где нет ни зимы, ни лета, где сады темнозеленые, где реки из воды, что не портится, и реки из молока, вкус которого не меняется, и реки из вина, приятного для пьющих, и реки из меда очищенного?..

Олег вздохнул:

— Не упоминай хотя бы десять тысяч девственниц, а то мой друг и так слаб в коленках... Вишь, слюни потекли? Надо идти. А те, что нападают на нас, знают, что мы все равно до них доберемся. Потому будут ждать у входа.

— Тогда вы великие герои, — сказал Ридван с почтением. Он оглядел обоих уже без опаски. — Теперь я верю, что не останетесь... как один тут. Мерзавец редкий.

Он задумался, к нему подошел другой страж, пошептал на ухо, указывая глазами на пришельцев. Ридван кивнул, обратился к Томасу:

— Там в самом деле заметили двух. А дальше, похоже, целая стая. Растревожили! Из нашего рая выход, как и вход, только один. Но я слышал, что тот мерзавец, который проник сюда хитростью... словом, он что-то нашел еще. То ли нору, то ли сделал подкоп... Словом, если вам нужен совет, то вам лучше пройти в глубину джанны.

Томас пристально посмотрел на золотого гиганта. Тот недоговаривал, но намекнул достаточно ясно. Томас протянул длань, человек в халате с великой неохотой отдал меч. В темных глазах были злость и предостережение. Томас вложил меч в ножны, забросил перевязь за спину. Тело еще ныло от перенесенных ударов, но чувствовал, как спина горделиво распрямляется, а голос звучит звонко и мощно как боевой рог, зовущий в битву:

— Олег, ты готов?

— Готов, — ответил Олег словами Томаса, — готовей не бывает.

До самого сада, роскошного и темнозеленого, они ощущали почтительно-уважительные взгляды. Томаса они наполняли силой, он раздвигал плечи, шагал красиво и широко, показывая, как умеет держаться благородный рыцарь, исполненный величия и отваги. Скосив глаз, спросил вполголоса:

— А кто этот... в зеленом халате? На ангела рожей не вышел, но и с голыми бабами не валяется. Чуть услышал звон мечей, сразу примчался!

— Увейс?.. Увейс Карани, полководец и воитель. Как-то, помню, начал топтать сапожищами плащ, оставленный ему Мухаммадом. Народ пришел в ужас, остановили силой, а он сказал с раздражением, что зря это сделали, дурачье: он уже почти принудил аллаха простить грехи всех мусульман.

— Ну-ну, — протянул Томас, мало что поняв, — а что у него с рожей? Ни одного зуба!

— Это с той битвы, где Мухаммаду выбили зуб... Увейс услышал, но не знал, какой именно зуб потерял любимый пророк, и... чтобы ничем не превосходить своего обожаемого вождя, выбил себе все зубы.

Роскошный сад поглотил их полностью, а изгиб реки вывел на роскошный песчаный берег.

Томас ахнул. Глаза широко распахнулись, а челюсть отвисла до кованного миланскими мастерами пояса. Олег всмотрелся, хмыкнул весело:

— Праведники развлекаются... Вишь, вино лакают, а при жизни было нельзя. Здесь, наверное, и свинину есть можно. А девок сколько! И все такие услужливые... Хотя, наверное, мне бы надоело быстро. Сказал бы: одевайся-ка ты, девка, и начинай сопротивляться...

Томас опомнился, выпрямился с горделивым достоинством. Не зная, что сказать, бросил напыщенно:

— Все-таки, человек... если он человек, а не тварь животная, стремится к совершенству духа. А это все — от дьявола. Я не удивлюсь, если Сатана сюда тайком ходит.

— Гм...

Он придержал Томаса, наперерез шли девушки в полупрозрачных одеждах, ничуть не скрывающих их прелести. Впереди двигалась легкой танцующей походкой красавица, чьи длинные толстые косы ниспадали по прямой спине и касались пяток. Стройные ноги несли гордо, бедра двигались из стороны в сторону так широко, что Томас начал водить головой из стороны в сторону. Ее лицо было не просто милым, а прекрасным, женственным. Глаза смеялись, на полных губах играла беспечная улыбка. Грудь высока, обе чаши крупные и торчащие, красные ободки горят как розы. Глаза Томаса вылезли из орбит, не сразу рассмотрел, что на груди каждой женщины огнем полыхают знаки, которые он определил как буквы чужого языка.

— Что там написано? — спросил он шепотом.

— Да какая тебе разница?

— Ну... не знаю.

— Брось, твоего имени там нет.

Томас прошептал:

— Это имена?

— Да.

— А как зовут... вот эту?

— Это не их имена, а их владельцев.

Томас нахмурился:

— И здесь рабство? Надо вмешаться...

— Да нет, это гурии. У них одна обязанность — услаждать праведников. На каждого праведника, ты ж слышал, по десять тысяч этих красавиц. А всем праведникам, да будет тебе известно, всегда по тридцать три года.

Томас прошептал:

— Все равно, видать, с праведниками у них не густо.

— Не знаю, не знаю. А чтоб не перепутались, у каждой на груди имя своего праведника. Подумай, Томас, у мусульман рай поинтереснее... А к утру, ты слышал, все гурии снова становятся девственницами.

У Томаса сам собой вырвался вздох, но когда заговорил, голос был тверд и непоколебим как скалы Йоркшира:

— Я останусь верен Пречистой Деве.

— Ну тогда пойдем, — сказал Олег безжалостно. — Нечего глазами раздевать тех, кто и так уже...

— Это тебе, язычнику, эти гурии и отроки, подобные жемчугу рассыпанному, ближе, чем святой и строгий рай истинного Бога!..

Олег ответил рассеянно:

— В чем-то ближе, в чем-то дальше.

— А в чем ближе? — cпросил Томас подозрительно.

— Да ты наверняка слышал про Мухаммада и гору... Да, тот самый случай. От него все требовали чуда, мол, докажи свое право говорить от имени Аллаха. Ему надоело, однажды пообещал, что скажет заклинание и приблизит к себе гору. Собралась толпа. Ждут, слюни глотают. Мухаммад произнес заклинание, но гора как стояла, так и стоит. Среди народа пошел ропот, смешки. Ну, сам знаешь какова толпа: чем крупнее — тем подлее. Тогда Мухаммад улыбнулся и произнес: «Если гора не хочет идти к Мухаммаду, он сам пойдет к ней», и спокойно пошел к горе, тем самым приблизив ее к себе.

— Хитрец, — сказал Томас убежденно.

— Да? Это суждение простолюдина, Томас. А рыцарь, да еще будущий король должен смотреть глубже. В той толпе тоже сказали радостно: увертка! Но те, кто стоял в сторонке от толпы, поняли правильно. Тогда иносказания понимали лучше. Поняли, что сказал, а потом на примере и показал Мухаммад. В отличие от христиан, что по-рабски униженно молят о чуде, о милости, последователь Мухаммада должен сам творить чудо. Своей волей, своим умом, своей настойчивостью и упорством. Как тебе такое?

— Все равно истинная вера только христианская, — сказал Томас напыщенно.

— Почему?

— Почему? — удивился Томас. — А потому!

Он похлопал по рукояти длинного меча, гордо выпрямился. Олег отвернулся, скрывая улыбку. Доблестный рыцарь как-то забыл, что в его ножнах дремлет Зу-л-Факар, меч пророка, который тоже только свою веру считал истинной.

Стайка гурий пробежала мимо, смеясь и бросаясь цветами. Томас проводил женщин сожалеющим взором. У одной, хорошенькой и игривой, как котенок, буквы на груди внезапно показались знакомыми. Она уже скрылась, и Томас поспешил за каликой, но в голове вертелась суматошная мысль, где он видел эти буквы. Не на той ли скале, где калика выбил свое имя?

Он не успел додумать мысль, поперхнулся, глаза стали размером с два щита. Лужайка впереди загажена, будто там резвился пьяный табун. Прекрасные кусты роз безжалостно изломаны, из сломанный ветвей каплет сок. На смятой траве трепыхается прозрачный клок одежды. Земля втоптана, отпечатки сапог видны так отчетливо, словно неизвестный даже выставлял их напоказ.

Мороз прошелся по телу Томаса густой волной. Рука непроизвольно коснулась рукояти меча, Олег тоже выглядел встревоженным.

— Так и должно быть? — спросил Томас дрогнувшим голосом.

— Сам же знаешь, — огрызнулся Олег.

Глаза его обшаривали ближайшие кусты. Уже осторожно миновали красивый грот под высокой живописной скалой. Река приблизилась настолько, что Томас не поленился войти по колено, зачерпнул ладонью, осторожно отпил. На лице выразилось изумление:

— Не соврал! Чистейшее вино. Эй, нашего бы прелата сюда... Гм, не стоит, хотя он и крепок в вере.

— А как же борьба с искушениями? — поинтересовался Олег отстранено.

— Ну, искушения хороши только...

Он не договорил, из кустов впереди выскочил, ломая нежные ветви, высокий мужчина, статный и жилистый, одет с вызывающей небрежностью в зеленое с головы до ног, даже сапоги в раздавленной зелени. Голые руки перевиты толстыми жилами, хищное лицо напомнило Томасу облик злого орла. Узко посаженные глаза смотрели с вызовом, готовностью причинить неприятность.

— А, новенькие, — заорал он нагло, его рука метнулась за спину, во мгновение ока в руке блеснул узкий, хищно загнутый клинок.

Томас от неожиданности выхватил меч едва ли не быстрее, а когда незнакомец опешил и остановился, Томас лихо повертел мечом, показывая с какой легкостью обращается с тяжелым двуручным, и насколько у него крепка кисть. В другой руке появился щит, и Томас, заслонив левую сторону груди, сам двинулся на нежданного противника.

Тот отпрыгнул:

— Эй-эй, погоди!

— Защищайся, — процедил Томас ненавидяще, — мерзавец!

— Эй, мы с тобой не ссорились!

— А кто сад загадил? — рявкнул Томас. — Куда бежишь, тварь дрожащая?

Незнакомец отступал, отпрыгивал, движения были легки как у белки, а земли касался с легкостью пушинки. На какой-то миг Олегу показалось, что вовсе завис в воздухе. Нахмурившись, он крикнул Томасу:

— Погоди, защитник ислама!.. А ты, зеленый стручок, что-то мне твоя рожа знакома. Это не ты у меня в прошлом году один сапог спер?

Томас остановился, но сверканием глаз и свирепым раздуванием рыцарских ноздрей выказывал, что только уважение к отшельнику удержало карающую руку. Но если зеленый словом или взглядом выкажет непочтение, то даже заступничество святого человека не спасет от самого острого на свете меча.

Незнакомец осторожно наблюдал за руками Томаса, но обратился к Олегу:

— Что ты, уважаемый! Как мог подумать на меня такое?.. Да чтоб я позарился на какие-то сапоги, сшитые неизвестно где и неизвестно кем?.. А вот одеяло однажды стянул, что было, то было. Но стоит ли вспоминать то, что стряслось пару веков тому?

Олег покачал головой:

— Идрис, гром тебя разрази... Но ты-то как здесь очутился?.. Томас, это хитрейший из шайтанов... хотя клянется, что не шайтан.

Идрис засмеялся, зубы были белые и ровные, как жемчуг. Томас невольно вспомнил доблестного Увейса.

— Ольг Богоборец, разве я не в раю?

— Ну в раю, — буркнул Олег.

— Разве рай не для праведников?

— Но ты-то при чем? — рассердился Олег. — Ты последний... последняя... кого можно пустить в джанну. А во что превратишь, понятно. Мы уже видели следы твоих безобразий.

Иблис отмахнулся:

— За ночь зарастет. Да и не столько уж потоптал травки... Ты-то как сюда попал? И этот отважный франк, на челе которого я вижу отмеченные рукой Аллаха знаки шахского достоинства.

Томас посопел, не зная, как отнестись к заявлению, что и Аллах признал его королем, на всякий случай грозно посверкал глазами, а меч со стуком воткнул перед собой в землю. Там охнуло, выступила кровь. Идрис довольно улыбнулся:

— Что вас сюда привело?

На лбу Олега сдвинулись тяжелые морщины, зеленые глаза тревожно потемнели. Томас видел, что калика напряжен как лев перед прыжком, слышит любой шорох, по запахам видит все на расстоянии полета стрелы.

— Нет, — сказал Олег негромко, — ты скажи сперва, как сюда попал ты. Только говори правду! Ты же знаешь, я смогу отличить ее от твоей брехни.

Идрис расхохотался:

— Главное — результат, не так ли? А кто как сюда попал, так уж важно?

Олег сказал еще напряженнее:

— Важно даже для меня. А уж для сэра Томаса — вдвойне. Он настоящий праведник, в отличие от меня. Но даже я тебя бы сбросил.

Глаза Идриса насмешливо блеснули:

— Рай — это место, где соблюдаются законы. И законы слова. Но если так уж хочешь знать, я упросил Израила... тогда он стоял на воротах, пропустить меня через зачарованный вход, посмотреть рай. Хоть чуть-чуть, пока Аллаха там не было. Все-таки друг, вместе с ним такое вытворяли, что у меня и в аду, не поверишь, вот такие мурашки вскакивали, когда вспоминал!.. Даже сейчас спина покраснела. Хошь покажу?

— Не надо, — отказался Олег, морщась. То ли спину покажет, то ли место пониже. — И неподкупный Израил впустил? Брешешь, не поверю.

Идрис со смиренной рожей развел руками:

— Придется поверить. Израил впустил. Правда, сперва взял слово, что быстро погляжу и тут же выйду. Дальше понятно?

Олег покачал головой, понял, а Томас сказал грозно:

— Клятвопреступник?

Идрис надменно усмехнулся:

— Я? Я счел бы позором нарушить слово. Спроси своего друга, нарушал я когда-либо? Я — великий воин, а не... Словом, быстро оглядел рай, вернулся и сказал, что ничего особенного. С каким облегчением он вздохнул, скотина! Тоже, видать, начал побаиваться, что останусь. Как ангелизм портит некогда гордых и честных героев! А когда я хотел уйти на землю, обнаружил, что забыл в раю обувь... Израил сам пихнул меня в спину: скорее убери, пока Всевышний не заметил. От его толчка я так и влетел в рай!.. Но в тот раз уже не давал слово вернуться. Кто упрекнет в вероломстве?

Томас присвистнул, а Олег поинтересовался:

— Измаилу здорово влетело?

Ухмылка на роже Идриса была гнусная:

— Бог милостив... Правда, потом пух и перья сгребали по всему раю граблями. Измаил до сих пор со мной не общается. Уж не знаю, почему. Перья ведь отросли ярче прежних! Да и работа теперь поинтереснее. То стоял дурак дураком на вратах, а теперь носится по всей земле, души выдирает... Ангелом смерти стал. А на вратах стоит другой здоровяк. Меня ненавидит люто, я к нему боюсь подходить за три полета стрелы. Тупой как те сапоги, которые носит.

Томас зло хмурился, золотой Ридван спас их от напавших ангелов, а Олег вдруг протянул задумчиво:

— А мне теперь кажется, что он не совсем тупой...

Взгляд зеленых глаз стал острее. Идрис поежился, спросил нервно:

— Ты что задумал? Ольг, мы с тобой не ссорились! Те мелкие проделки не счет. Ну, хочешь, я три одеяла притащу? Какого хочешь цвета?.. Лежать тебе, правда, некогда, но прихватишь с собой. Вот франк у тебя без дела, понесет... Его это даже украсит.

Олег огляделся по сторонам:

— Ты здесь и живешь?

— Конечно, — удивился Идрис. — Меня не выгоняют, ибо что один разрешил, не может отменить никто.

— Но ты отсюда не отлучаешься?

— Нет, конечно!

Томасу почудилось, что Идрис ответил слишком поспешно, а в глаза Олегу смотрел тоже чересчур честными глазами, просто лопаясь от святости. Олег помедлил, сказал в задумчивости:

— Выдохся... Жаль, уходит старая смена. Раньше был... ах, что говорить.

Он махнул рукой. Идрис обиделся:

— Это я выдохся?

— Прости, — сказал Олег. — Это я так. У всякого когда-то да наступает время, когда жаждешь покоя, зеленой травки, сладкого вина в кубке, что подносят услужливые отроки.

Он повернулся уходить, сделал знак Томасу. Рыцарь со стуком бросил меч в ножны, красивым движением забросил тяжелую перевязь за спину. Идрис смотрел исподлобья:

— Дурень ты, а еще Ольг Богоборец, прозванный Смотрящим! Если здесь пробыть хоть неделю, завоешь как шакал! А я похож на шакала?

Олег помедлил с ответом:

— Пока что... нет. Но как?

— Отыскал лазейку... Иногда выскальзываю побродить по свету. Полетать, поплавать...

— Своровать, побуянить, — подсказал Олег.

— Пусть и так. Но я не выдохся, понял? Ладно, я тебя вижу насквозь. Ты хочешь сам ускользнуть незамеченным, верно?

Олег заметил:

— Ты сохранил свою проницательность.

— Что да, то да, — согласился Идрис польщенно. — Так и быть, покажу. Но ты должен поклясться, что никому и никогда... И твой франк пусть поклянется. Меня выгнать отсюда не могут, зато не впустить...

Томас превратился в слух. Олег кивнул с усмешкой:

— Явно ты уже еще один лаз приметил. Я тебя знаю!

— Пойдем, — пригласил Идрис. — Но ты хоть скажешь, что такое важное сперли, что боитесь пройти мимо Ридвана?

Олег помялся, взглянул на Томаса, беспомощно развел руками:

— Прости, но это слишком... важное. Когда-нибудь узнаешь.

Глава 8

Лазейка вывела в сад который ничем не отличался от того, что остался по ту сторону. Калика оскорбительно пробурчал, что оба рая, то бишь сада, лишь отгороженные части старого Эдема. Этот тоже зовется Эдемом, только правила малость иные.

Томас сказал подозрительно и с язвительностью:

— Что-то лучше меня знаешь мой рай, моих святых, всех архангелов различаешь... Уж не надумал ли принять истинную веру?

— Не надумал, — коротко ответил Олег.

Томас хмыкнул, потом ощутил, как словно окатило холодной волной. Еще охотнее, чем о друге, вызнают о враге!

В стороне промелькнула быстрая тень, Олег успел увидеть только полупрозрачные крылья, а Томас ахнул:

— Собака!.. Кто это собаку пустил в рай?

Олег отмахнулся с раздражением:

— А чем тебе собака не человек?..

Но глаза у него были отсутствующие. Томас с еще большим холодком ощутил, что калика отвечает невпопад, напряжен так, словно готовится не просто помочь отыскать Ярославу, а все здесь сжечь, разрушить, истребить!

Ряды праведников среди зелени показались Томасу похожими на гигантские стаи белых голубей, что сели передохнуть после перелета в теплые страны. Но эти голуби уже достигли страны обетованной, и хвалебная песнь возносилась из тысяч и тысяч душ мощно, хоть и нестройно, но громко.

— Вот это рай! — сказал Томас благоговейно.

— Да, рай, — ответил Олег с неопределенностью в голосе.

Томасу почудилось что-то недоброе, он покосился подозрительно на язычника, но Олег уже смотрел поверх райских кустов:

— Будем проталкиваться?

— Да не очень-то и плотно сидят, — определил Томас. — Пройдем. В крайнем случае, через кусты.

Когда приблизились, благостное пение стало настолько мощным, что Олег ощутил себя мухой в патоке. Томас ломился впереди, в железе легче, праведники в белых одеждах пели самозабвенно, полузакрыв глаза, а то и вовсе зажмурившись, отдавшись пению, и когда Олег ненароком пихнул одного, тот повалился на бок, не выпуская кифару... или что там у него, а рот все еще раскрывался, хотя дыхание вышибло.

Томас сказал нервно:

— Ты не больно то... Обрадовался. Я в твоем раю никого не пихал!

— Ты сам их валишь как чурки.

— Я в своем! К тому же мне кажется, эта часть сада отведена для простолюдинов. Да нет, пахнет по-райски, но больно рожи простые, без признаков благородства.

— Тогда можно пихаться?

— Только мне, — отрезал Томас. — Простой народ под рыцарской защитой! Иначе кто будет хлеб сеять, замки строить, мясо к столу подавать, коней подковывать, ежели всякий толкать простых людей станет?

Когда миновали ряды праведников-простолюдинов, Томас сам выбрал дорогу, чутье подсказывало где бы Господь разместил праведников благородного сословия. Зелень ярче, кусты выше, а розы крупнее. Даже пахнут мощнее, без скупости и бережливости.

Когда по ту сторону забора из роз раздались голоса, Томас тихонько воскликнул:

— Они, рыцари!.. Чувствуешь врожденное достоинство?

— А если то не рыцари?

Томас наградил его негодующим взором, но из осторожности не полез через кусты, раздвинул ветви. По ту сторону зарослей цветущих роз прогуливались с арфами в руках рыцари в белых доспехах из серебра. У каждого за плечами по два белых крыла, забрала подняты, у многих на шлемах развеваются гордо перья, конские хвосты. Каждый держал на локте левой руки, чтобы не мешал играть на струнах, щит. Треугольные, квадратные, овальные, ромбовидные, с выемками и без них — все к радости Томаса с гербами. Он жадно всматривался в этот цвет рыцарства всех христианских королевств Европы, а волхв больше посматривал наверх, укрывал блестящую спину рыцаря ветками.

Томас внезапно ахнул, подался вперед так, что Олег вынужденно ухватил его за плечи, оттянул за укрытие. Томас изумленно прошипел:

— В самом деле мир тесен!.. В родной Британии я с ним всего дважды виделся, а здесь только шаг ступил — сразу же напоролся...

Он просвистел незамысловатую песенку. Один из рыцарей вздрогнул, остановился, повертел головой. Томас просвистел снова. Рыцарь повернулся, постоял в нерешительности, затем Томас с облегчением увидел как направился в их сторону.

Пригнувшись за кустами, наблюдали, как блестящий шлем проплыл над благоухающими розами, застыл. Томас свистнул, и рыцарь, раздвинув кусты, проломился к ним. Крылья у него, как заметил Томас, росли прямо из железного доспеха, так что сэр Гальд явно мог снимать их вместе с железом, когда ложился, к примеру, на ложе. Но в остальном все тот же доблестный рыцарь, исполненный всяческих рыцарских добродетелей, знаток геральдики и правил рыцарской чести, неизменный судья в рыцарских спорах.

Седые брови сэра Гальда, кустистые и острые, как наконечники стрел, взлетели на середину лба. Он даже отшатнулся:

— Сэр Томас?.. Вот уж не ожидал...

— Сэр Гальд, — произнес Томас польщено, — я счастлив, что меня узнал и запомнил такой известный рыцарь, с мнением которого считаются короли и императоры.

Рыцарь перевел светлый взгляд на калику, смерил его с головы до ног брезгливым взором, снова посмотрел на Томаса. На суровом лице, всегда бесстрастном, как помнил Томас, отразилось удивление и замешательство:

— Да-да, сэр Томас... Конечно же, я узнал доблестного рыцаря, который так отличился при взятии Иерусалима... Который доблестно вышиб главные ворота, ибо, как потом выяснилось, принял за ворота таверны... хотя, как известно, Иерусалим вроде бы не на берегу моря... Правда, вас тогда качало, качало... И он же захватил сарацинское знамя, ибо спьяну принял за украденную с его коня попону... Причем зарубил двенадцать сарацинских паладинов...

— Это несущественно, — перебил Томас поспешно, — главное же, что вы меня узнали...

— Нет-нет, — перебил в свою очередь калика, — благороднейший сэр Гальд, продолжайте, продолжайте! Вы так хорошо рассказываете! И я так много узнаю нового!

Польщенный сыр Гальд откашлялся и открыл было рот, но Томас с крайней поспешностью, даже неприличной для короля, вклинился:

— Сэр Гальд, я обращаюсь как к старшему и знающему. Вы здесь, как я вижу, заниаете место, достойное вашего звания и знаний...

Краем глаза он видел проелькнувшее над ними полупрозрачное тело. Привычка вона затавила пригнуться и бросить руку на меч. Сер Гальд встревожился:

— Сер Томас, что с вами?

— Сер Гальд, вы видели... собаку?

Старый рыцарь проводил долгим задумчивом взором крохотное тельце, что сиротливо рыскало над головами праведником, потом унеслось в сторону главный врат. Гглаза его потеплели, но голос, напротив, стал еще строже:

— Это не собака, а пес. Благородный! Он умер от тоски, когда его хозяин был выбит из седла на турнире... э-э... в день коронации достославного Кнута ударом копья, после чего сломал шею.

— Но разве самоубийц в рай уже пускают?

Сэр Гальд отшатнулся:

— Сэр Томас, как можно!.. Он не убился, а повыл трое суток, а потом помер. Это почти своей смертью! Нет, выше: по табелю о рангах благородных смертей это приравнено к гибели в горящем замке, окруженном превосходящими силами противника. Он и муки принял не только телесные, но и душевные, что угодно богу...

Огненные брови сдвинулись на переносице Сатаны. Черти за спиной князя

— Но все-таки собака... Ведь у животных нет души!

Олег прервал нетерпеливо:

— Сер Томас, это слишком сложный вопрос, чтобы обсуждать его без конклава. Думаю, у животных нет, как и не у всех людей... женщине, к примеру, зачем душа?... а у собак, естественно, есть. Ты хотел спросить

что-то другое.

Томас хлопнул себя железной ладонью по лбу. Раздался густой протяжный звон, словно ударили в большой колокол.

— Нам крайне важно пройти к хехалоту... так почему-то обзывает небесный дворец мой дикий проводник... а чутью зверей мы доверяем больше, чем человеческому.

Брови сэра Гальда всползли еще выше, а глаза стали вдруг круглые, как щиты англов:

— Сэр Томас! А где ваши крылья?

— Крылья? — удивился Томас. Он обеспокоено пощупал себя по спине, с облегчением перевел дух: — Как вы меня напугали, сэр Гальд! Мне только этой гусиности недоставало. На шлеме, понятно, но чтоб еще и на спине...

— Но крылья, — прошептал сэр Гальд, — всякая душа с крыльями...

— И моя тоже, — воскликнул Томас, — наверное, тоже! Но она там, внутри, а я — снаружи. И мне нужен хехалот!

Рыцарь отступил на шаг, мясистое лицо обрело синюшный оттенок:

— Так вы, значит, во плоти? А я ломаю голову, как это сэр Томас... тот самый сэр Томас... да здесь в раю! Тогда кого же в ад?.. И вы посмели явиться в гнусной плоти, подверженной всяким страстям, похоти, чревоугодию, низменным порокам...

Он поперхнулся слюной, закашлялся. Олег ткнул Томаса в бок, тот пригнулся, попятился в кусты. Над садом стремительно неслись, быстро снижаясь, два крупных ангела в белых одеждах. Полотно трепетало по ветру, золотые волосы красиво развевались. Олег придержал Томаса за плечо, они присели за кустом, сэр Гальд недоумевающе повел все еще красными от праведного гнева очами по сторонам, и тут на него и кусты роз обрушилась волна жара. Громко захлопали крылья. Ангелы рухнули с обеих сторон сэра Гальда. Он вскинул голову в недоумении, а Томас только ахнул, когда ангелы заломили доблестному знатоку геральдики руки за спину и, вместо того, чтобы взмыть, с грохотом провалились сквозь твердь.

Донесся удаляющийся крик. Олег выждал, огляделся, подошел к дыре, опасливо вытягивая шею. Отверстие, похожее на небольшую полынью для ловли крупной рыбы, затягивалось быстрее, чем шнурок на калите скряги. Томас вскрикнул негодующе:

— Что стряслось? За что?

Олег подумал, закрыл глаза. Томас сопел в ярости, топал, но калика думал долго, основательно. Наконец глубоко вздохнул, словно пробуждаясь от долгого сна, огляделся:

— Ну что, пойдем?

— Сэр калика, — прорычал Томас. — Что с сэром Гальдом? Что эти... в перьях? Уж не снизу ли, дабы не дать ему сказать, где Яра?

— Ну что ты, — сказал калика успокаивающе, — просто закон для всех одинаков.

— Какой закон?

— Не оставившие потомства в рай не допускаются.

Томас отшатнулся:

— Ну, закон верен... нечего пустоцветами засорять эти сады... но у сэра Гальда были дети! Я даже внуков видел!

Калика с сочувствием развел руками:

— Значит, погибли.

— Но при чем здесь сэр Гальд? — вскричал Томас. — Не он же убил!

— Но не дал им достаточно жизненной силы, — ответил калика невнятно. — Или хитрости, изворотливости. Пусть даже трусости, которая спасла бы от меча, предупредила бы о беде. Сэр Томас, нет совершенных законов! Даже у вас в Британии, разве законы не приближенные?

— Как это?

— Кто скажет точно, кому голову с плеч, а кого в тюрьму? А если в тюрьму, то на сколько?.. Круглые цифры всегда врут, сэр Томас.

— При чем здесь круглые цифры?

— А то, если кому-то в тюрьму, скажем, на два года, то это приблизительная оценка. На самом же деле должно быть, скажем, два года, месяц, шесть дней и три часа с минутами. Или год, одиннадцать месяцев, восемь дней и три часа с минутами. Но судьи пока не могут добиться такой точности. А здесь и подавно! Здешние законы очень древние, а меняются медленно... Так что сэр Гальд пострадал за нерасторопность своих потомков. Ясно? Но все же давай отсюда выберемся побыстрее. Неизвестно, что расскажет по дороге.

Томас повесил голову. Калика слышал, как он брел сзади, бормоча:

— За грехи отцов — понятно... но за грехи внуков, правнуков?..

Лязгнуло. Судя по короткому грохоту, сэр Томас вздрогнул или зябко повел плечами. Впрочем, подумал он, утешая себя, сэр Гальд, знаток законов рыцарства, похоже, тоже потомок того... десятого.

По ту сторону кустов неспешно шел нечесаный человек в белом хитоне. Лебяжьи крылья свисали, будто никогда не пользовался. Лицо выглядело дерзким, через щеку тянулся длинный шрам. В правой руке держал длинный

прут, коим время от времени сшибал головки цветов.

Томас сделал движение вылезти, с таким и поговорить можно, но рука Олега предостерегающе сжала железное плечо. Человек на ходу смачно сплюнул в ту сторону, где они прятались, промахнулся в головку розы, выругался и пошел вдоль цветущей аллеи, насвистывая похабную песенку.

Томас сердито смотрел ему вслед:

— Что это за мерзавец? С такой-то рожей в раю? Или я что-то не понял...

Калика успокоил насмешливо:

— Ты все понял правильно. Это разбойник Рах, которому Иисус сказал на кресте: «Сегодня же будешь со мной в царстве небесном». Когда Христос явился наверх, этот тип уже встречал его... и его прародителей, у врат небесных. Ну, пойманный на слове Иисус провел его через ворота... ну, где скорее верблюд через игольное ушко...

Томас спросил подозрительно:

— А почему поспел раньше Иисуса?

Калика удивился:

— А разве не всегда так?.. Впрочем Иисус после смерти сперва спустился в ад, вывел оттуда Адама и Еву. Тоже, если по справедливости, не за праведность или другие заслуги, а лишь за то, что прародители. Так же и с разбойником. Сколько их было распято, повешено, обезглавлено в тот же день в других краях! Даже достойных людей, но никто не попал в царство небесное! Не в справедливости дело, а в том, чтобы подсуетиться вовремя возле могучего человека. Как этот Рах. Лизнул вовремя, вот и гадит теперь в райских кущах.

— Ну что ж, — отрезал Томас сердито, — в исламский рай мерзавец проник хитростью, а в наш — по доброте сердца Христа, который на кресте брякнул, не подумав... Да и плохо на гвоздях думалось, не так ли?

— Гм...

— А вообще он, — сказал Томас, все еще не в состоянии успокоиться, — этот... десятый. Ну, которого слепили из этих... Хорошие люди плодятся как хорошие яблони, да и то дичают без ухода, а эти размножатся как египетские мухи.

Олег скупо усмехнулся разбитыми губами:

— Мудреешь, сэр Томас. Скоро не будешь знать, за какой конец меча браться.

Ряды рыцарей-праведников среди зелени множились, словно группировался могучий рыцарский клин. Над кустами изредка проносились райские птицы, яркие и щебечущие, Томас злобно смотрел им вслед:

— Что с того, что мы на небе?.. На первом, а это все равно, что там, на земле. Ярослава наверняка на седьмом, чую. Сколько, говоришь, от первого до того? Пятьсот лет на самой быстрой колеснице?

— Пятьсот, — согласился Олег. — Но не до того, а только до второго. А со второго до третьего — тоже пятьсот. И так везде, до седьмого... Правда, если не на колеснице, а, скажем, на грифе, на котором небес пытался достичь Александр Македонский... был такой... то уже не за пятьсот, а так это лет за четыреста девяносто. Гм... Если же на Змее Горыныче, то даже за все четыреста. Думаю, можно отыскать и такого летуна, что от неба до неба донесет за триста пятьдесят...

Томас прорычал в тоске:

— Тебе-то что, а я столько не вытерплю. Триста лет не слезать с костлявой спины Змея?.. Да столько и не проживу!.. Нет, надо что-то другое. А если оседлать какого ангела?

— Это мысль, — сказал Олег. Он посмотрел на Томаса с уважением. — Из тебя мог бы в самом деле получиться король! Правда, ангел может долететь только до второго неба, дальше не пустят. Там только архангелы. Ну, те рангом выше, а крыльев у них по шесть. Пришлось бы пересаживаться на архангела, а те тоже могут только до третьего, дальше им вход запрещен, рылом не вышли. Томас, мы на одних пересадках замаемся... если даже придумаем, как оседлать хоть самого завалящего ангела. Ты ж видишь, они ничего не понимают! Сразу в драку. А ты все: благостные, благостные...

— Сэр калика! Ну сделай что-нибудь.

— Ну... мы пойдем другим путем.

Томас за всю жизнь не ходил столько пешком. Даже при спокойном теплом воздухе, когда ни жары, ни зноя, под железными доспехами он начал разогреваться. Пот сперва побежал по спине, промочил всю рубашку, потом крупные капли начали срываться со лба, выедали глаза.

Они вышли к темной кромке леса, долго двигались запутанными тропинками, пробирались через лесные засеки, проныривали под зависшими деревьями, перелезали через валежины в пять обхватов. Наконец деревья расступились, впереди простерлась необъятная степь.

Томас спроси замучено:

— А теперь что?

— Вот там... видишь?.. юрты.

Томас долго всматривался:

— Даже если и есть, то я умру раньше, чем добреду в такую даль.

Олег сказал бодро:

— Да стоит ли? Нас уже заметили. Со стражей у них неплохо...

Облачко пыли росло, двигалось в их сторону. Вскоре различил металлический блеск, наконец из пыли выметнулись всадники. Все неслись в их сторону, зловещие блики блистали на кривых саблях и железных шлемах.

Он потащил из ножен меч:

— Они не выглядят друзьями...

— Это гунны, — объяснил Олег.

Томас поспешно опустил забрало, шире расставил ноги, а рукоять меча ухватил обеими руками. Олег пристально наблюдал за стремительными всадниками:

— Опусти меч. Это не ангелы! С этими так просто не совладать. К тому ж не драться пришли...

Грохоча копытами, словно рассыпая крупный горох, всадники с разгону окружили, на головами взвились арканы. Томас не успел пальцем шевельнуть, как тугие веревки перехватили горло, стянули руки, прижав к туловищу. Сабли сверкали перед самой прорезью шлема. Он видел разъяренные лица, брызжущие злобой губы. Его дергали во все стороны, в голове стоял шум, словно лавина подминала лес, ломая вековые деревья.

Внезапно голоса стали звучать иначе. Томас ощутил, как веревки отпустили руки, перехваченное горло жадно хватило воздух, сухой и напоенный степными ароматами. Всадники расступились, Олег толковал о чем-то с вожаком отряда. Затем Олегу подвели заводного коня, он вскочил без разбега, и Томас только сейчас понял, где калика мог научиться так садиться на коня: стремян нет, вместо седла лишь простейшая попона, а узда не узда вовсе, а жалкий недоуздок.

Олег повернул коня:

— Сэр Томас! Я объяснил, что мы друзья. Не забудь, что ты — их потомок.

Томас ахнул:

— Я?.. Потомок грязных гуннов?.. Да ни за что!.. Да лучше я лопну!.. Да чтоб меня в аду варили в самом большом котле!

Олег сказал укоризненно:

— Томас, ты не прав. Во-первых, не такие уж и грязные. Рыцари тоже благоухают не розами... Во-вторых, не так уж и позорно принадлежать к потомству потрясателей вселенной! Вспомни рассказы своего дяди. Они были грозой Европы, а их князя Аттилу прозвали Бичом Божьим. Если бы не были великими воинами, смогли бы покорить Европу? А в-третьих, ты в самом деле можешь быть их потомком. Они изнасиловали всех женщин Европы!.. Прости, но англы тогда жили еще на материке, ни о какой Британии не слыхали.

Томас кое-как взобрался на коня, ехал в надменной и настороженной угрюмости. С ними осталось двое воинов, остальные унеслись вперед. Томас возразил:

— Я не знаю чья кровь подмешалась в чистую кровь моих предков... и знать не хочу. А они в самом деле... потрясали Европу?

— Как медведь грушу, — заверил Олег. — Но только они не знали грамоты... как и нынешние короли Европы, не вели своих записей. Так что все, что простой народ знает о гуннах, известно лишь со слов их врагов. А враги, сам понимаешь, наговорят правды не больше, чем поместится яблок в наперстке.

К ним навстречу трижды вырывались дикие всадники на оскаленных конях, страшно визжали, гримасничали, потрясали над головами дротиками. Олег, перехватив встревоженный взгляд рыцаря, усмехнулся и поднял над головой посох. Мгновенно несколько всадников сорвали с седельных крюков луки, уже натянутые, свистнули стрелы. Томас похолодел, проклятые степняки стреляли в калику на полном скаку, кто спереди, кто сбоку, а кто и оборотившись назад...

Посох в руке калики подрагивал, отлетали щепки, но не щепки посоха, а расщепленные стрелы. Затем калика снова крикнул, убрал посох и вскинул руку, выставив ладонь. Один из гуннов крикнул на своем гортанном языке, явно переспросил, Олег кивнул, и тут же скифы... или гунны, кто их разберет, с диким визгом начали пускать стрелы, целясь в ладонь калики.

Томас никогда не видел, чтобы стреляли так быстро и так метко. Луки короткие, тугие, а стрелы тоже короче, чем у англских йоменов, потому срывались с тетивы чаще, летели стремительнее... На полном скаку, подумал Томас, холодея, что этот язычник вытворяет!

Томас слышал короткий треск, из пальцев Олега вылетали обломки, снова молниеносное движение, треск, обломки, пока среди гуннов удивленные вопли не переросли в восторженные. Томас продолжал ехать, сохраняя надменно-презрительное выражение. Пусть видят, что для него это вовсе детская забава. Он рыцарь, а не визжащий степняк, что не знает, как подковать свою лошадь, чтобы считалась конем.

Глава 9

В стойбище горели костры, в котлах булькала похлебка. А на плоских раскаленных камнях жарили мясо. Вокруг костров сидели гунны, ревели песни, по кругу ходили бурдюки с вином. Из шатров навстречу вышли старшие гунны, одетые не то, чтобы уж пышно, здесь одевались с суровой простотой, но Томас сразу ощутил в них вождей.

Загрохотали копыта, всадники неслись со стороны еще более удаленного стойбища. Во главе скакал на роскошном белом жеребце статный воин. Красные волосы трепало ветром, он был в волчьей безрукавке. Конь несся сам, без поводьев, а всадник еще издали вскинул руки в приветствии.

Когда конь ворвался в круг пирующих, гунны вскакивали, все как один преклонили колено. Старшие гунны, как заметил Томас, тоже опустились на одно колено. Всадник соскочил на землю, поводья подхватили услужливо, едва не подрались. Олег стоял, улыбаясь, а всадник подошел, раскинув объятия. Весь он был жилистый, широкий, волосатая грудь блестела как закрытая проволокой из меди.

— Олег Метатель Топора, — сказал он.

— Аттила Бич Божий, — ответил Олег.

Они обнялись, мощно хлопали друг друга по спинам, а Томас смотрел во все глаза. Воистину, хронисты перемудрили, рисуя повелителя гуннов маленьким и кривоногим ублюдком. Такой вряд ли сумел бы завоевать почтение диких воинов, смирить, создать из них послушное его воле войско.

— Ты совсем не изменился, — вскрикнул Аттила.

— Ты тоже, — ответил Олег.

Они снова обнялись, посмеялись, наконец Аттила высвободился, сказал довольно:

— Ты все же пришел в наше стойбище! А наши ведуны спорили: гунн ты или больше ихтион. Правы были те мудрецы, что лишь смерть выказывает

истину...

Олег помялся, ответил с неловкостью:

— Да понимаешь... может быть потом... Ну, там как получится... А пока у меня есть важное дело...

— Какое дело? — удивился Аттила. — У нас одно теперь дело: пировать, а в перерывах делать набеги на соседние раи. Особенно удачные походы бывают в джанну. Девки там, с ума сойти можно.

— Да нет, не то...

— А что? — не понимал Аттила.

Томас не знал, как помочь другу, тот все мнется, Аттила уже начинает смотреть с подозрением, как вдруг кто-то вскрикнул:

— Великий Синий Конь!.. У них тени!!!

Аттила как ужаленный отпрянул, дико уставился под ноги. От Томаса протянулась легкая тень, от Олега — две. В мертвой тишине слышно было, как пятятся испуганные воины, а сам Аттила прошептал дрожащими губами:

— Но как... как это может быть?

— Просто, — буркнул Олег с неловкостью. — Мы пока что сами больше бьем других по головам.

Люди смотрели на них, затаив дыхание. Аттила все еще говорил шепотом, словно горло было перехвачено сильной рукой:

— Вы... живые?

— Это ненадолго, — утешил Олег. — Сам видишь, при такой жизни....

Аттила перевел взор на Томаса, смерил с головы до ног. Лицо медленно осветилось радостью:

— Да, он похож на Белунгора, моего полководца и сильнейшего богатыря. Мне радостно, что наша кровь столь предерзостна. Мы сейчас закатим великий пир в вашу честь, герои. Будем пьянствовать сорок дней и сорок ночей, а потом поведаете нам о своих деяниях славных...

Олег вздохнул:

— Я бы с радостью. А Томас, видишь, уже облизывается. Ему и сорок дней мало, так что потомок хоть куда. Но нам срочно надо попасть на седьмое небо. Я знаю, только твои огненные кони могут домчать нас туда еще до заката. У гелонов тоже неплохие, но в сравнении с твоими... разве только на мясо.

Томас с опаской поглядывал на далекий косяк, где едва различал конские головы. Среди крестоносцев ходили жуткие рассказы о конях гуннов, которые едят только человеческое мясо, бьются с врагом наравне с хозяином, а если хозяина собьют на землю, то конь все равно хватает его в зубы, хоть живого или мертвого, и приносит в родной дом. Такого коня невозможно приручить другому, он умрет от голода или бросится в пропасть, но чужаку служить не станет...

От табуна отделилась кучка, Томас заволновался, но Олег с двумя гуннами выехал вперед. Табунщики вели на арканах двух... нет, Томас не решился бы назвать их конями, настолько отличались от простых коней, а простыми Томас сейчас назвал бы и тех, которых седлают для императоров.

Рослые, иссиня черные, но с красными гривами и хвостами, они мчались легко, едва касаясь земли узкими копытами. Гривы стелились как пламя пожара, глаза полыхали словно угли костра, а пасти казались пастями диких зверей, где белые ровные зубы блестели хищно, пугающе.

Томас даже попятился с конем вместе, когда чудо-коней остановили перед их маленьким отрядом. Олег соскочил на землю, уже щупал коням бабки, заглядывал в рот, тыкал пальцем в брюхо, придирчиво похлопывал по крупу:

— Да, это та порода... Только вот здесь слабовато...

Табунщик сказал виновато:

— Больно сочная трава выдалась! Не успели сожрать, как снова выросла. Так и не пришлось откочевать на горное пастбище.

— Тогда просто бы погоняли, — сказал Олег сердито. — Нагрузить пару мешков с камнями, пусть побегают одну полную луну. И все подтянется.

— Спасибо, Метатель Топоров. Сделаем, как ты скажешь. Какого берешь?

Олег оглянулся на Томаса:

— Пусть сэр рыцарь выбирает. Он у нас благородный! Поверишь ли, его самого уже выбрали. Королем. Правда, не нем не больно поездишь...

Томас чувствовал, что на него посматривают с сомнением. С надменным видом соскочил, стараясь не сильно сгибать колени под тяжестью доспехов, ткнул пальцем в коня, который показался чуть менее диким:

— Вот этого. Он вроде бы злее.

Табунщик поклонился:

— Верно! Что значит, нашего корня воин. Сразу коня видишь. Этот любит прикидываться тихоней, но знатока не провести...

Томас, холодея, как будто голым выскочил на мороз, пробормотал:

— Конечно, мне да не понять... гуннского коня?

Голова его коня была как скала, на лбу можно мечи ковать, верхнюю губу чуть приподнял, белые зубы прямо волчьи, только впятеро крупнее. Не то насмехается, не то собрался грызануть. С такими зубами любой панцирь сомнет как лист подорожника.

Синие глаза рыцаря встретились с кровавыми глазами коня-зверя. Если ты меня опозоришь, мысленно поклялся Томас, то узнаешь сколько весит мой кулак в боевой железной рукавице. Даже если твоя голова крепче скалы, вряд ли не разлетится вдрызг...

Ему показалось, что в безумных глазах зверя с гривой мелькнуло какое-то выражение, но разглядывать некогда, одной рукой ухватился за недоуздок, другую положил на холку, собрался с силами и... почти взапрыгнул на широкую, как стол, спину. Во всяком случае ощутил себя на коне, тот еще стоял ошеломленный, тряс головой, не в силах придти в себя от такой предерзости, а Томас на всякий случай изо всех сил, стараясь делать это незаметно, сжал конские бока коленями.

Конь всхрапнул, оглянулся дикими глазами. Томас сказал успокаивающе:

— Хороший, хороший...

Олег взметнул себя на другого коня, голос был бодрым:

— Поехали?

— Поехали, — согласился Томас. — Только, как же они... крылья где?

— А зачем тебе крылья?

— Ну... на небо же... повыше! Как же иначе?

Олег отмахнулся:

— Как-нибудь на досуге объясню. Сам пока не знаю толком, но заметил, что ежели очень быстро мчаться, то можно скакать по воде, почти не замочив копыт... по крайней мере брюха... я видывал одну ящерицу, что бегает по воде на задних лапах. Быстро-быстро бежит, лапы так и мелькают, а в воду погружается разве что по щиколотку.

Он тронул коня, тот довольно взвизгнул и с места пошел вскачь, все убыстряя и убыстряя прыжки. Табунщики с визгом и воплями поскакали рядом, но хоть и гнали коней во всю мочь, быстро отстали. Томас ощутил, как встречный ветер начинает раздвигать губы, стараясь ворваться в рот и раздуть его как жабу, выворачивает веки. Конь несся легко, но земля мелькала с такой скоростью, что слилась в серую полосу. Томас вскрикнул:

— Но здесь же не вода...

— Если очень быстро, — донесся едва различимый в завывании ветра вопль, — то и по воздуху... Мне так кажется...

Ветер стал резким как нож, сек лицо, Томас поспешно опустил забрало, но и в узкую щель поток воздуха врывался острый, режущий, злой. Он не знал, как можно по воздуху без крыльев, но дядя говорил, что и майский жук с его пузом и тяжелым задом летать не должен, но жуков летает столько, что кружку пива не выпьешь теплым майским вечером в саду, чтобы туда не нападало этих проклятых толстяков...

Он пригнулся, зарывшись головой в конскую гриву. Если бы не в железе, вспомнил оружейников, встречным ветром разнесло бы в клочья. Кто бы подумал, что их панцирь защитит не только от стрел и мечей, но и куда более опасных разящих струй воздуха!

Рядом несся как выпущенная из лука гигантская стрела черный конь. Красные волосы Олега слились с его красной гривой, как и Томас пригнулся, но не вцепился судорожно, его пальцы похлопывали по шее коня, поглаживали. Мол, хорошо, так и давай, но ты можешь и быстрее, знаю...

Томас не выдержал, отвернул лицо от секущего ветра. Ощущение такое, что в узкую щель забрала настойчиво протискивается холодный клинок мизерикордии, так пусть же пытается пробиться сквозь железный шлем, а для ушей, слава Пречистой, пока что дыр не придумали.

Олег указал пальцем вверх. Томас не понял, а когда внезапно все озарилось светом, мелькнули блестящие изломы, словно со всех сторон сверкали гигантские глыбы льда, а потом снова свистящая в ушах пустота, запоздало сообразил, что проскочили слой второго неба, где обитают небесные существа повыше ангелов.

Прозевал он и третье небо, лишь четвертое успел заметить издали по внезапной полоске света, но конь к тому времени разогнался так, что в глазах вспыхнуло на короткий миг, и снова Томас прилагал все усилия, чтобы спрятаться за гордой гривой, не дать себя сорвать уже не ветру, а ревущему урагану.

Пятое заметил только но вспышке, оставалось одно, последнее, ветер ревет вроде бы не так свирепо, или же привык, притерпелся, в теле был жар, почему-то по лицу потекло соленое, дышать стало тяжело. Решил, что от страха, но когда плечи прижгло как горячим железом, он в панике сообразил, что печет в самом деле железом! Железо доспехов какой-то нечестивой магией разогрелось как в костре, печет проклятое, будто не хозяина, а еретика, врага церкви!

Сияние впереди выросло, охватило мир. Надвинулись и пронеслись по обе стороны блистающие стены горного хрусталя. Томас успел различить даже вкрапления халцедона и яшмы, так это в милю-другую шириной, затем блеск остался позади. Сквозь невыносимый жар он понял, что кони замедляют скачку, чтобы с разгону не врезаться в твердь над седьмым небом, потому и шестое успел заметить, потому, если вытерпит раскаленные доспехи еще чуть-чуть, то уцелеет... может быть.

Он чувствовал, как слезы от боли смешиваются с соленым потом, благо — язычник не зрит, надсмехаться не сможет. В глазах стоял красный туман, выедающий глаза, от гладкой конской кожи несло жаром как из озера лавы, где топнут нечестивые души...

Сквозь рев урагана услышал вскрик калики. В залитых потом и кровью глазах мелькнуло странное видение: исполинские зубчатые колеса, тяжелые жернова, размером с горные хребты. Снова зубчатые колеса вовсе немыслимых размеров, все хитроумно и сложно сцепленные одно с другим, Томас даже услышал скрип, тяжелый ропот, потрясенно понял, что это и есть колеса мироздания, которые движут небесными сферами, на которых укреплены звезды, Луна и даже само Солнце...

Он пытался смахнуть пот, железная перчатка звякнула по железу шлема. Он зарычал в бешенстве, тряхнул головой, порыв ветра вцепился и начал отрывать от коня. Томас застыл в страхе, вцепился, взмолился Пречистой, чтобы хоть поддержала в этот страшный миг, всего лишь поддержала за спину, а даже он сам, от ужаса, вспотел так, что глаза залило как при ливне, доспехи шипели, охлаждаясь, он с нечеловеческими усилиями снова прильнул к спасительной конской шее, схоронившись в красной гриве как ребенок под одеялом, под ним начало потряхивать, он все не раскрывал глаз, еще не веря, что конь настолько замедлил бег, потом ясно ощутил неистовый галоп... Когда почудилось, что ветер стал не таким свирепым, начал дышать свободнее, все еще страшась заглотнуть воздуха больше, разорвет изнутри, но свист в ушах в самом деле начал стихать.

Он рискнуть чуть-чуть приоткрыть глаза, успел увидеть между торчащими как у волка ушами коня зеленое. Давление воздуха в грудь быстро слабело, конь еще скакал, но Томас различал мгновенно возникающие вдали деревья, что проносились мимо как призраки, исчезали, а на самом горизонте радостный оранжевый свет. Томас различил контуры сказочного дворца...

Сверху блистало оранжевым. Ни звезд, ни Солнца, по сторонам мелькали зеленые полосы, под ногами струилось такое же зеленое, но еще через мгновение он начал различать бешено скачущие ноги, а затем конь перешел на рысь, на грунь, остановился. На морде висела пена, бока взмокли, в мыле, он дышал тяжело, глаза дикие, неверящие.

Томас слез, почти свалился, дрожащими руками содрал шлем. Лицо горело, словно натертое камнем для заточки меча. Когда облизнул губы, ощутил солоноватое.

Калика соскочил с коня неподалеку, присел, охнул, болезненно поморщившись. Красные волосы слиплись, растрепались как у черта, он был как ругательство в этом сверкающем благостном мире, чистом и зеленом. Лицо тоже красное, будто натертое кирпичом. Веки набрякли, Томас смутно удивился, что не вывернуло и не сорвало ветром, вот уж дубленая кожа у отшельника. Да что там дубленая, та бы не выдержала...

— Ну как? — спросил он грубым голосом язычника, которого не коснулась благодать истинной веры. — Мы, кажись, на месте. Выше уже некуда. Гляди, всего миг, а уже здесь...

— Миг, — прошипел Томас. Доспехи еще жгли, он кусал губы от боли, кривился, но когда поднял забрало, сделал достойное лицо. — Сэр калика, мы скакали не меньше суток! У меня живот подвело.

— Миг, — возразил Олег. Он почесал в затылке, брови умно сошлись на переносице. — Это как с ящерицей, что бегает по воде... Только здесь чем быстрее мчишься, тем по-разному идет время... Так уже было, когда я однажды за часок слетал к одному колдуну, а пока с ней общался, Таргитай чуть не помер с голоду. Правда, он всегда голодный...

Томас проговорил медленно, сквозь зубы и с напором рыцаря-короля:

— Сэр калика, мне в задницу твою ящерицу, что бегает по воде, колеса мироздания и даже колдуна в юбке, с которым ты... с которой! Я пришел за Ярославой, самой достойной и добродетельной в мире женщиной!

Он похлопал по рукояти меча. Олег сделал вид, что не заметил, как рыцаря перекосило от неосторожного движения, от доспехов все еще идет пар и пахнет горелым мясом, словно в бане смалили крупного кабана.

Они были в саду, роскошном и ухоженном. Куда там Эдему, тот был для человека, а это для существ более высокого ранга. Томас слышал, как Олег пробормотал:

— Конечно же, сад... Что еще? Сад вирия, джанны, Гесперид, Авалона... Везде деревья, везде золотые яблоки...

— Где ты видишь золотые яблоки? — сказал Томас напряженно.

— Обязательно будут, — сказал Олег убежденно. — Везде одно и то же. Что и радует, и печалит...

Томас не понял, что может печалить в саду с золотыми яблоками, но Олег уже хлопнул коня по боку. Сказал что-то, погладил другого по умной морде. Кони переглянулись, один обнюхал волосы калики, фыркнул, попятился.

Он подвязал недоуздки, чтобы конь случайно не попал копытом, разобьется на бегу, свистнул, гикнул, кони заржали, взвились на дыбы. Томас не успел увидеть их бега, ими словно выстрелили из баллисты. Только что две черные глыбы были рядом, в следующий миг он увидел две стремительно уменьшающиеся точки, что тут же пропали, только дробный стук

копыт медленно гас в напоенном ароматами диковинных цветов воздухе.

Оранжевый купол загибался краями, словно перевернутым золотым кубком накрывая этот сад. За этим куполом, понял Томас с содроганием во всем теле, бурлит страшное Ничто. Даже не пустота, а хуже, как раз то, из чего и сотворен мир, начиная отсюда, из этого отвоеванного у Хаоса клочка.

— Ты только недолго отдыхай, — сказал Олег напряженно. — Тут уже не спрячешься. А мы, почитай, в самое осиное гнездо попали!

— Сэр калика, — выдавил Томас с мукой. — Я попрошу... Мы в раю! На седьмом небе. В самом сердце, так сказать, благолепия и святости! Эх, нашего бы прелата сюда...

— Я ж и говорю, — согласился Олег. — Чуть не так ступи, враз пришибут. Отступаем вон к тем кустам. Не густые, но вроде бы тянутся в ту сторону.

— Какую?

— Хехалотью.

Ухоженные кусты шли ровными рядами, а дорожки между ними посыпаны золотым песком. Томас вертел головой, искал праведников или хотя бы ангелов, потом вспоминал, что и те, и другие на первом небе, здесь только высшие силы, сжимался от страха и горделивого восторга. Здесь и должно быть пустынно, ибо высшие чины не терпят многолюдности. Им принадлежат огромные угодья, где могут тешить себя... пусть не охотой, но все же иногда изволят пролететь здесь, окинуть царственным взором владения, не омраченные видом простых ангелов.

— Дворец Верховного сюзерена, — прошептал он благоговейно. — Что за существа здесь... Язычник, ты неспроста все об этом мире знаешь?

Олег буркнул:

— Их девять ангельских чинов. Разбиты по тройке. Самая близкая к человеку — ангелы, архангелы и начала. Затем господства, силы, власти. Этих мы пропустили, они снуют как муравьи где-то между вторым и пятым... Как мне кажется. Ну, а здесь уже серафимы, херувимы и престолы. Они никогда не покидают этого неба. Так что, если кто скажет, что видывал или слышал глас херувима или, скажем, серафима, плюнь в глаза. Брешет как попова собака. Не понял? Ну, как ксендзов пес. Ксендз — это такой прелат, что не пошел с вами в крестовый поход, а остался утешать ваших жен...

Томас зловеще процедил:

— Ты слишком много знаешь... Убивать пора. Давно, видать, подкопничаешь! Столько сведений собрал! Повесить бы тех, кто разболтал врагу веры нашей... Тихо, голоса!

В глубине сада колыхнулись ветви, донесся скрип песка под сапогами. Ветви подрагивали, будто тот, кто двигался в их сторону, задевал краем плаща. А потом донеслись голоса, сильные и властные, привыкшие отдавать приказы, надменные в силу своего благородного рождения. Сперва слышалось два голоса, потом Томас различил и третий, такой же уверенный, привыкший к повиновению.

Томас шепнул все еще зло:

— Отступим.

— Их же всего трое, — бросил Олег.

— Да, но я не видел их оружия, — прошептал Томас. — Да и поглядеть надо...

Судя по глазам калики, тот догадался, рыцарь жаждет увидеть щиты небесных существ, дабы не ляпнуться в грязь лицом, хотя какая тут грязь, называя противников не по их рангу и титулам. Томас сердито засопел, простолюдину не понять значение гербов и девизов. Само небо ввело их в рыцарское употребление, и не зря один знаток геральдики ценится выше ста священников!

Олег втянул воздух сквозь зубы. По саду шли, негромко переговариваясь, могучего сложения гиганты. Выше Олега и Томаса едва ли на голову, но в каждом движении сквозит та мощь, которая заставляет и более высокого смотреть снизу вверх. И было их даже не трое. Пятеро!

— Уползаем, — шепнул он.

— Тихо, — прошептал Томас.

Олег потянул носом, облизнулся:

— Что-то молчишь про колбасу с чесноком? Сейчас бы в самый раз... В аду не успел, здесь бы не промахнуться...

Если калика увидел только рост и ширину плеч, да еще по шесть крыльев за спиной каждого, целых ворох, наметанный глаз Томаса сразу распознал дорогие доспехи, что просвечивают из-под полупрозрачных белых хитонов, оценил длину мечей, что по старой моде заброшены за спину, иначе не поместились бы из-за длины, заметил боевые перчатки изумительной работы, где каждая чешуйка подогнана одна к одной плотно, как ногти мертвецов на корпусе Нагфалькара.

У каждого из-за плеч торчат рукояти двух мечей. Даже от рукоятей струился чистый оранжевый свет, казались застывшими молниями, что дремлют в ножнах. Гиганты двигались легко, доспехи вовсе не стесняли движений. Томас сразу ощутил тяжесть своего стального панциря, грубого и неуклюжего...

Он до боли в глазах рассматривал их одежду и вооружение. Шлемы отважных рыцарей, но рожденных от неосвященных союзов, делаются из полированного металла, на гербах шлем ставится лицом влево, а если и впрямь, то со спущенным забралом. У лиц жалованных благородным достоинством, шлемы из полированного металла, на гербах обращены вправо, но с забралом почти спущенным. Шлемы рожденных в благородном сословии изображаются из полированного металла, обращены вправо с четырьмя решетинами. У баронов шлем изготовлен из серебра, обращен в три четверти и с семью решетинами. У графов шлем из серебра, обращен в три четверти и с девятью решетинами. У маркизов тоже серебряный, но со спущенной решетиной. У принцев крови и герцогов шлем серебряный, открытый. Шлем королей, а также императоров, золотой, открыт лицевой стороной и без забрала. И, конечно же, их шлемы наиболее богаты украшениями и насечками. Шлемы же этих существ, они изображены в углах их щитов, золотые, с бурелетом и наметом, а еще и нашлемники в виде льва с поднятой грозно лапой.

— В дупу их Прадуба, — прошептал Олег непонятно. — Архангелы! Они ж должны быть на втором небе, а выше рылом не вышли!

— Много бы понимаешь в нашей жизни, — отозвался Томас напряженно. Его глаза неотрывно следили за величавыми фигурами, сравнивали ширину плеч, рост, размер доспехов. — Там живут, понимаешь?.. А для службы ходят сюда. Когда вызывают. Или у ваших князей челядь живет в княжьем дворце?

Глава 10

С другой стороны сада слышались шаги, но гораздо более торопливые. Над ровно подстриженным кустарником проплыли, покачиваясь, два блестящих шлема.

— Как они могли... Явно же кого-то ищут...

— Кого-то? — переспросил Томас шепотом. — Догадайся с трех раз.

— Не пойму!.. Мы только что с первого неба. Даже архангелы не могут так быстро!.. Тем более, что им не дано прямо сюда, должны по цепочке...

— Но ищут нас, — сказал Томас утвердительно.

— Не пойму, — повторил Олег убито. — Хоть убей, не пойму. Здесь какая-то загадка... что-то простое, понятное... но разгадка ускользает, ускользает!

Он пятился, не обращая внимания на злое шипение Томаса. Пригибаясь, едва не падая на четвереньки, пробежали по дорожке, успев проскочить в последний миг, прежде чем туда вышли из-за поворота архангелы. Томас чувствовал, как болезненно отзываются икры, наприседался на всю жизнь, а калика все тянул, торопил, подгонял, Томас снова взмок и разогрелся, когда совсем неожиданно потянуло прохладой, воздух стал свежее.

Перед ними была живописная скала, старая и изъеденная временем, в пустотах и кавернах. Из самой большой пещеры выбегал хрустальный ручеек, игриво прыгал по камням. Томас сунулся было туда, Олег ухватил за плечо:

— А где бы ты сам искал нас в первую очередь?

— Дьявол тебя побери...

Скрипя зубами, он покарабкался вслед за каликой на скалу. Вся в выступах и впадинках, карабкаться легко, взбежал бы как белка по дереву, если бы не доспех, которого белка в глаза не видела. Скала закруглялась, дальше тянулась пару сот шагов на одном уровне, старые камни торчат как шипы на спине Змея Горыныча, затем шла вниз, истончаясь как его же хвост.

Олег и по скале почти полз, припадал к камню, затаивался. Томас видел, с какой настороженностью он ловит голоса снизу. Уши шевельнулись, даже шерсть встала дыбом на загривке, словно понял, о чем беседуют серафимы или кто там еще шел, помогая архангелам.

— Ну что? — шепнул Томас.

— Престолы, — прошептал Олег свистящим шепотом. — Как Род свят, это престолы!.. А я думал, их еще в наших лесах на мясо...

Внизу в левой части сада Томас рассмотрел крохотные фигурки странных зверей, похожих на туров, но лишь с одним единственным рогом, да и тот Творец присобачил не на лбу, а на морде, можно сказать, над верхней губой. Звери бежали в их сторону грузным галопом. Томас дивился, что из-под копыт как черные галки взлетает черная земля, тут же рассыпается, а черные ямки под копытами быстро затягиваются. Звери диковинные, настоящее чудо, и только высшие чины седьмого неба смеют охотиться...

Вблизи раздался торжествующий вскрик. Шагах в пяти на скалу быстро взобрались двое четвероруких. Томас успел увидеть руки третьего, он цеплялся за камень, Олег с хриплым воплем бросился им навстречу. Томас молниеносно выдернул меч. Олег уже налетел на одного, тот пошатнулся, замахал руками, пытаясь удержатся, но второй гигант успел выхватить огненные мечи.

Первый все же с криком сорвался вниз, даже о крыльях не вспомнил, но третий успел взобраться. Меч был пока в одной руке, но когда выпрямился, в левой руке блеснула короткая слепящая молния. Томаса ослепило, он быстро ударил наугад крест-накрест, отступил, снова ударил. Темные пятна в глазах быстро таяли, успел увидеть падающее ему на голову огненное лезвие, панически подставил свой меч, руки тряхнуло, едва не вывернув из суставов. Он сжал губы, не вскрикнуть бы, поспешно ткнул мечом как копьем, увернулся от второго меча...

...и тут его нога соскользнула с гладкого, как черепашья спина камня. Он в отчаянии взмахнул руками, ухватился за воздух... и с проклятием сорвался вниз. Олег успел увидеть, как через мгновение на том месте, где упал мужественный потомок викингов и гуннов, пронеслось стадо престолов. Земля грохотала, воздух вздрагивал, сбивался в плотные комья.

Четверорукий проводил взглядом падающего рыцаря, молния ударила ему самому в затылок, он вскинул руки, вспыхнул свет, запахло свежестью как после грозы. Со скалы вниз полетела, покачиваясь на ветру, белая хламида с растопыренными как у привидения широкими рукавами. А Олег, рассадив ему сзади голову, парировал удары огненных мечей, пока тяжелый наконечник его посоха не достал противника по колену. Тот на миг застыл, превозмогая боль или же пытаясь понять, как это его смели ударить, если раньше бил только он...

Острие вонзилось ему в переносицу. Олег ожидал услышать хруст тонких костей, но щелкнуло, словно лопнул туго натянутый бычий пузырь, ослепительно вспыхнуло. Он успел прикрыть глаза, и на камень медленно осел нелепый балахон.

— Эх, Томас, — прохрипел Олег, — Томас...

Грудь его часто вздымалась, в горле сипело. Шатаясь, начал спускаться, а когда дыхание почти выровнялось, побежал вниз, прыгая с камня на камень, с уступа на уступ как горный козел, только что не бросался на рога, как делают самые лихие.

Внизу живописный грот приглашающе звенел серебристыми струями. В небольшом водопаде прыгали форели, крупные такие лобанчики.

Он был уже внизу, когда из-за скалы выбежали трое с огненными мечами. Олег оглянулся, чувствуя, что попал в западню, сзади неслись еще двое. Он затравленно огляделся по сторонам. Передние выставили пылающие мечи на вытянутых к нему руках. Их свет был ослепляющ, Олег ощутил резь под веками. Перед ним поплыли темные пятна. Оглянулся, серафимы перешли на шаг, их мечи на локоть длиннее мечей архангелов, а пылали еще ярче.

— Стой, — крикнул первый гневно. — Кто ты, посмевший?

— Я, посмевший, — ответил Олег сдавленным голосом. Он лихорадочно искал выход, но не находил. С такими противниками встречаться не приходилось, и все его воинские трюки сейчас только псу на подстилку. — А кто вы?

— Здесь спрашиваем мы, — отрубил первый архангел.

— И караем, — добавил второй.

Лицо его было суровое, аскетичное, изрезанное глубокими морщинками. Глубоко посаженные глаза смотрели ненавидяще.

— А что вы хотите? — спросил Олег.

Он чувствовал, что вопрос звучит глупо, но мысли метались как вспугнутые воробьи в запертом сарае. Холодок ужаса сковал грудь, он силился раздвинуть губы у приветливой усмешке, но не мог. Впервые пожалел, что все еще в звериной шкуре, пора бы сменить к чертовой бабушке, волосы отросли как у дикого человека, рыжий, а рыжих, как всем известно, в раю нет...

Архангел сказал звенящим голосом:

— Ты мог бы ответить... и прожить чуть дольше. Рафаил, убей его.

— Рафаил? — вырвалось у Олега. — Он же целитель!

— Он и от жизни исцелит, — сказал архангел. Он искривил губы в злой гримасе. — Он, кстати, не один такой целитель.

Рафаил шагнул вперед, Олег затравленно оглянулся. Дорогу обратно загородили три серафима. Они не двигались, предоставив слово и дело архангелам, но три огненных меча были направлены в его сторону.

— Погодите... — вскрикнул Олег, — но вы не должны подниматься на седьмое небо! Это же... это...

Михаил бросил надменно:

— Сегодня день особый.

— Из-за нас? Из-за двоих людей? — вскрикнул Олег. — Почему такая суматоха? Почему нас пытались заманить сюда еще на земле?

Михаил презрительно скривил губы. Если Олег и надеялся перед гибелью получить ответ, он ошибся. Рафаил вскинул карающий меч. Олег инстинктивно поднял над головой посох, в то же время понимая, что не устоит перед двумя архангелами, привыкшими общаться с людьми, самыми умелыми воинами на свете, успел увидеть возникшее за спинами архангелов что-то нелепое, железное, раздался могучий рык, и Олег, мгновенно поняв не умом, а чувствами, с поднятым посохом развернулся к серафимам, прыгнул, взревев еще страшнее.

Грохот, крики, удары, на белоснежный песок медленно осели, колыхаясь в воздухе, белоснежные хитоны. Огненные мечи, коснувшись земли, превращались в тени, проседали вглубь, и снова песок был безмятежно чистым.

Он обернулся, все еще озверелый, с колотящимся бешено сердцем. Железная фигура в могучем взмахе взметнула над головой тело Михаила, ударила оземь с такой силой, что в стороны брызнули длинные струи огня, а белая хламида разлетелась на лохмотья. Тело Рафаила уже расплывалось, Олег успел увидеть только разрубленную голову и грудь. Зу-л-Факар разрубил архангела так же, как Томас рубил простым англским мечом сарацин: от макушки и до пояса.

Томас хрипел, пошатывался, хватался за грудь. Из разбитого рта текла кровь, на правой щеке пламенела широкая ссадина.

— Ого, — выдохнул Олег, — Томас.... уф... а ты выглядишь просто замечательно. Как будто по тебе проскакала ваша знаменитая тяжелая конница. Рыцарская конница! У каждого коня задница в сто пудов весом.

— Иди ты, — ответил Томас, он дышал тяжело, сплевывал кровь, железо доспехов погнулось, в трещины набилась грязь, на щеке из ссадины выступили крупные капли крови.

— Куда?

— Я не сказал куда, — огрызнулся Томас, — и не дождешься, чтобы я сказал такое в святом месте. Но ты знаешь, куда бы я послал, так что иди!

— А как ты уцелел? Голова, понятно, чугунная, лоб медный... но остальное...

Томас отмахнулся с небрежностью, но в глазах блеснули гордые огоньки:

— Я ж катился, цеплялся за камни... А внизу вцепился в шерсть на пузе первой же зверюки. Престол хоть и завопил как Полифем, но вынес, даже не отстал.

— Первой же? — изумился Олег.

Его зеленые глаза мигом пробежали по вмятинам доспехов, трещинам, изучающе остановились на ссадине.

— Или второй, — ответил Томас досадливо. — Какая разница?

— Да вообще-то нет, — согласился Олег чересчур поспешно. Он снова оглядел помятые доспехи. — Может быть, лучше без них?

— И что же, пойду голым?

— Зачем голым? Я ж не голый.

Томас буркнул с неприязнью:

— Только язычники выставляют волосатую грудь на обозрение. Христиане должны выставлять свой несгибаемый дух! Ладно, я появился вовремя, верно?

— Спасибо.

— Все в долг, все в долг...

— Если идти сможешь, — сказал Олег, — что-то хромаешь как неподкованный бобер, то пора в хехалот.

Томас вопросительно посмотрел на Олега, опять какая-то гадость, слово-то мерзкое, а употребляет уже не первый раз. Олег серьезно объяснил:

— Вон тот дворец... Присмотрись, вон сияние!.. и есть хехалот. Там бесконечные залы, переходы, на пороге каждого — стража с крыльями. И не только с крыльями. Проверяют достоинства каждого... А у нас, сам понимаешь, достоинства из ушей выплескиваются. Направо и налево раздаем, один пар остается. Но я не знаю, какие им подойдут, а какие нет. Я не все запомнил, когда мне один ученый иудей... или христианин рассказывал, больно слезы пускал да умилялся. За охами и воплями о величии Всевышнего я не разобрал какие тут замки и как охраняют.

Томас не отвечал, его трясло. Зубы стиснул, чтобы не опозориться стуком... Наконец-то проклятый хехалот... вообще-то божественный дворец самого Творца, но здесь пленницей его невеста, а калика, хоть и язычник, тоже подтвердил, что за красивую женщину можно разнести два таких хехалота. А то и три.

По-прежнему, перебежками, но он чувствовал, что приближаются к цели упорно и неотвратимо, как две падающие звезды.

Сияние от небесного дворца шло вверх и в сторону, он выглядел окруженным радугой, только эта радуга состояла из белого чистого цвета разных оттенков. Массивные колонны поддерживали широкую кровлю, широкие ступени блистали белым, как снег, мрамором. Томас рассмотрел высокие ворота, медные, судя по цвету. Они оставались чуть в тени, потому он не мог разобрать узора на половинках створок.

Дворец горделиво высился посреди роскошного двора, а сам двор был окружен высоким ажурным забором. Сколько Томас не всматривался, ворот не заметил. Впрочем, обитателям дворца ворота ни к чему, крылья перенесут и через забор, но, с другой стороны, Томас ощутил, что в порхании через забор есть нечто и унижающее рыцарское достоинство. Конечно, обитатели хехалота... ну и придумали же имя!.. не рыцари, но даже домашние куры и гуси стремятся ходить достойно через ворота, а не пытаются взлетать на забор.

— Должны быть, — сказал он убежденно. — Это я говорю как рыцарь, который не один дворец брал! Обойдем с той стороны..

— Обойдем, — согласился Олег.

Зелень пахла свежестью и необыкновенной чистотой. На листьях еще вздувались капельки росы, хотя утро давно миновало, ни тли, ни гусениц, лишь худые поджарые муравьи носятся стремительно и ошалело, сяжки так и секут воздух. Олег задержался на миг, не в силах понять, чем же питаются бедные насекомые, проследил взглядом за цепочкой толстых, с раздутыми брюхами. Наверху, где кора потоньше, самые сильные прогрызли кожу, там выступил сок, и муравьи припали как поросята к матке, пили жадно и торопливо, не давая перелиться через край и течь по ветке на землю.

— Все равно глупо, — пробормотал он.

— Что? — не понял Томас.

— Я говорю, муравьи, как и люди, все едят. Кроме травки и ягод, им бы и мяса... Нет, недосмотр. Нет-нет, сэр Томас, я не заговариваюсь. Вот там впереди что-то хлопнуло! По-моему, крыльями...

Томас не успел вспылить, муравьи, видите ли, не тем питаются, а что сами не ели сутки, впереди в самом деле из-за угла мелькнуло белым. Словно ветерок колыхнул краем одежды. Стиснул зубы, потом рассчитается, медленно начал продвигаться за кустами.

С той стороны в самом деле оказались ворота — тяжелые, широкие. С навесом, чтобы переждать дождь, хотя какой дождь на седьмом небе... а может и бывает, Всевышний может любить дождь, почему нет, ручки из чистого золота, блестят. По обе стороны стоят, как две белые статуи, серафимы с огненными мечами. Томас заметил под белыми хламидами добротные доспехи, похоже, миланской работы, легкие и удивительно прочные. Сапоги скорее парадные, для верховой езды непригодные, каблуки высоковаты, за стремя будут цепляться, а голенища приспущены, что мешает и при ходьбе.

— Опять драться? — прошептал Томас. — Не будет мне вовек прощения...

— Отступишь?

— Ты что? — удивился Томас. — Сам же говорил, что за красивую женщину... А тут не просто красивая, тут Ярослава!

Он поперхнулся, попятился в кусты. По усыпанной золотым песком дорожке навстречу шло, пока что не видя их, массивное животное ростом с раскормленного теленка, с оранжевой шерстью, сплошь усыпанное круглыми, как у совы, глазами, только с длинными ресницами, человечьими веками. Глазами покрыты морда, бока, спина, ляжки, вплоть до копыт. Увидев копыта, Томас перевел дыхание, уже знал, что любой зверь с копытами разве что лягнет, но уж не кинется и не покусает.

— Что это? — спросил он пораженно.

— Кто из нас христианин? — огрызнулся Олег. Он дернул Томаса вглубь кустов, и животное медленно прошествовало мимо. Пахнуло слабым ароматом мускуса и чесночной колбасой. — Это... как их... помесь престола с властями. Только чего они здесь? Я уж подумал было, что ислам отвоевал у твоих христиан эти земли. Ты можешь пробежать во-о-он до тех кустов, без своего конского топота?

Томас обиделся:

— Я смогу, но эти все равно увидят?

— Хрен они увидят.

Олег пошарил под ногами, Томас видел, как из его ладони выскользнуло что-то сверкающее, на той стороне колыхнулись ветви, стражи немедленно повернулись в ту сторону, вытянули шеи. Томас сорвался с места, с похолодевшим сердцем помчался через открытое место, чувствуя себя не просто голым и беззащитным, но со снятой кожей, клятвопреступником и святотатцем, хуже сарацина.

Глава 11

Затаившись за створками ворот, Томас с бешено бьющимся сердцем ждал, обливаясь жарким потом. По ту сторону ворот опять шелестнули ветви, потом словно бы стражи переступили с ноги на ногу... или сдвинулись в сторону посмотреть, Томас затравленно ждал, только сейчас ощутил во всей полноте своесвятотатство,богохульство,пренебрежениесвятынями, архипреступность...

Но мимо прошмыгнуло серое, он ощутил запах кислой псины, и, встрепенувшись, душа вскинула его на ноги, заставила догнать калику. Они пробежали на цыпочках уже вдоль внутренней стороны ограды. Томас прошептал в бессильном страхе:

— Нас же видно из окон хеха... небесного дворца!

— Видно, но не видят, — буркнул Олег.

— Как это?

— Когда размышляешь, сэр Томас, то не видишь, что ешь, во что одеваешься, с кем спишь, кто перед тобой скачет...

Они перебежали к мраморным ступеням, настолько широким, что нужно три длинных шага, чтобы достичь следующей. Томас сжимался от грохота своих гремящих шагов, будто все еще в каменоломне крушит молотом стену. У величественных врат, украшенных золотом и драгоценными каменьями, высился широкий в плечах шестикрылый серафим. Ноги расставил, огненный меч на плече. Белоснежная туника распахнулась на груди, открывая стальные доспехи дивной работы, от совершенства которых у Томаса защемило сердце. Лицо было надменное, а когда вперил грозные очи в набегающих пришельцев, Томас содрогнулся, будто пораженный молнией.

Пурпурные веки поднимались все выше, открывая невиданные оранжевые глаза цвета расплавленного золота, Томас остановился, перестал дышать, в душе возникла щемящая тоска, понял, что никогда не сможет не то, что причинить вред этому небесному существу, но даже оскорбить словом, взглядом, дыханием...

Голос серафима прозвучал как серебряные фанфары, которыми возвещают о начале королевского турнира:

— Кто такие?

Томас содрогнулся от сладкой боли, душе открылись незримые высоты, и совсем некстати с другой стороны прозвучал запыхавшийся голос:

— Эй ты, с крыльями!.. Стоишь, а в наши святыни проник язычник!

Серафим отшатнулся, в оранжевых глазах вспыхнули белые молнии:

— Язычник? Невозможно!

Олег крикнул торопливо:

— Имеющий очи да видит!

Он хладнокровно указал на Томаса. Рыцарь онемел от такой наглости. Серафим грозно вперил в него оранжевые очи, они тут же заполыхали огнем, сделал шаг к Томасу. Тот беспомощно мекал и разводил руками, а Олег с тем же хладнокровием ударил серафима по затылку с такой силой, что тот, падая, едва не сбил Томаса.

— Ну ты и свинья, — сказал Томас с отвращением.

Олег подхватил на лету ниспадающую красиво хламиду, взгляд стал задумчивым:

— А что, ежели нам переодеться?

— Что? — ужаснулся Томас. — Чтобы я сменил доспехи на это... это?

— Это ангельское облачение, — возразил Олег, но увидел гневное лицо рыцаря, добавил, — серафимье! Ты мог бы одеть поверх своего побитого железа.

Томас на миг задумался, в синих глазах промелькнуло сомнение:

— И в таком виде покажусь Ярославе? В белом хитоне и с дурацкими крыльями? Да еще с шестью, как у урода? Меня засмеют все рыцари.

— Я никому не скажу, — пообещал Олег.

— Бабушке своей скажи, — зло бросил Томас. — Тебя из Британии и в шею не выбить, пока всем не нашепчешь.

Олег пожал плечами, как хошь, снова мраморные плиты отзывались на их шаги, как показалось Томасу, грохотом лавины. Большие ворота начали распахиваться бесшумно и достаточно легко, хотя плечи калики вздулись горами мышц. Самому ему, успел заметить Томас, переодеться даже не пришло в голову. Хотя мог бы, дабы посмеяться над величием ангелов и всего небесного воинства.

— В хехалот! — закричал Олег.

Грудь его раздулась, плечи напряглись. Преображение кроткого отшельника в озверелого воина было таким разительным, что Томас не мог оторвать глаз, хотя надо было мчаться по переходам дворца и рубить всех, а там Господь разберется, кто прав, а кто виноват. Калика стал выше, шире в груди, мышцы заиграли как молодые удавы, и теперь было видно, что в теле калики нет ни капли жира или дурного мяса, а только тугая плоть, которую не всякий топор возьмет.

— В хеха... — закричал Томас тоже, запнулся, взмолился. — Олег, как-нибудь обзови по-другому! Все-таки там наш Господь Бог, не пес какой-нибудь подзаборный...

— Хехалот, — отрезал Олег люто. — Хехалот, он и на небе хехалот.

Он на бегу сорвал со стены факел. Серые стены слились в полосы, тишь коридоров и залов взорвалась грохотом сапог. За ним неслась струя огня, яркого и бесшумного, мелькали статуи и барельефы, темные провалы боковых коридоров.

На бегу налетели на дверь, Олег ударом ноги распахнул створки. Мелькнули мечи, но страшная дубина уже описала сверкающую дугу. В безумном восторге, вымещая гнев и ярость, унижения и недостойное рыцаря прятанье за кустами, Томас орал и распахивал двери ногой, ибо руки заняты... совсем не подарками.

Был грохот, вспышки, в стороны падали блистающие тела, вспыхивали и пропадали. Меч Томаса звенел и рассыпал изумрудные искры. Рядом неслась блистающая скала, все сшибала и разметывала. Томас не успевал видеть ни рук, ни ног, калика двигался втрое быстрее, чем когда спешил к обеду, и впятеро быстрее тех, с кем дрались.

Залы отзывались гулким эхом, их топот превращался в грохот копыт скачущей рыцарской конницы. Томас чувствовал, что он и есть всесокрушающая тяжелая лавина конных рыцарей. Меч в его руках доставал до правой и левой стены, хотя зал широк как турнирное поле. На мраморный пол с грохотом рушились разбитые статуи, падало сбитое со стен оружие.

— Что-то пусто, — вскрикнул он, — а у меня руки чешутся!

— Это тебе не ад, — ответил Олег на бегу. — Там не спят...

В следующем зале двое коленопреклоненных серафимов пребывали в раздумье перед пустой стеной. Меч Томаса и посох Олега разом обрушились в тот миг, когда те в испуге начали оборачиваться. Томас успел увидеть бледное лицо, вскинутые в изумлении брови, оранжевые глаза, полыхнувшие огнем, и тут лезвие меча рассекло мыслителю лоб. Томас зажмурился, пережидая короткую вспышку ослепительного света, даже сквозь веки ослепило, несколько шагов пробежал вслепую, а затем рубил и крушил сквозь плавающие в глазах оранжевые пятна.

Олег услышал, как рыцарь вдруг вскрикнул как закоренелый грешник, вместо ада неожиданно попавший в рай. Олег бросил злой взгляд в ту же сторону. На фоне освещенного окна мелькнул женский силуэт. Светильник ясно высвечивал ее фигуру на шторах: стройная, высокая, она легким движением сбросила сарафан, подхватила другое платье. Тень изламывалась на шторах, Олег только успел рассмотреть как женщина сунула руки в одежду, похоже — рубашку, легко и красиво набросила на себя, мелькнул ее точеный профиль, тут же она сместилась в сторону.

— Туда! — закричал Томас как раненый зверь, к которому внезапно вернулись силы. — Я снова ее потеряю!!!

— Здесь мир тесен...

Но Томас уже несся по переходам, коридорам, ревел как безумный, сшибал и вышибал, орал, сыпал проклятиями. Олег поспевал еле-еле, хотя и не тащил на себе столько железа, любовь зла, посох в его умелых руках мудреца и отшельника мелькал как крылья ветряной мельницы, расшибая головы, ломая спины и крылья.

Они поворачивали, взбегали по лестницам и сбегали вниз, пока Томас не замедлил бег. Лицо было растерянным, в глазах отчаяние:

— Черт побери этот хехалот! Я запутался в этих залах!

— Надо бы все спалить, — предложил Олег. Он тяжело дышал, зеленые глаза хищно блестели как у волка в лесу. — Чтоб по второму разу не бегать... Вон какие светильники... В каждом масла по ведру!

Томас повел очами по сторонам, Олег услышал его сдавленный крик. Совсем близко, в соседнем зале горел свет, по прикрытому шторой входу медленно прошел знакомый силуэт. Женщина села, наклонив голову. Одна рука мерно двигалась, Олег почти увидел в собранных в пучок пальцах иголку. Потом она вскинула голову, подняла иголку на уровень глаз, начала тыкать в нее нитку.

— Яра!!! — закричал Томас как тысяча воинов на поле брани. Олег бросился за ним со всех ног, но рыцарь и в железе несся как могучий тур, полог отлетел в сторону, Томас на миг исчез, а когда Олег ворвался следом, там в испуге вскочил из-за стола со свертками пергамента седой старик, краснорожий и с косматыми бровями.

— Кто? — вскричал он в испуге. — Кто вы?

— Где Яра? — заорал Томас бешено. Он огляделся дикими глазами. — Где? Тут только один выход!!!

А Олег гаркнул в лицо старика:

— Ты кто?

Старик отшатнулся, но не от страха, а безмерного изумления:

— Меня всяк знает!.. А зовут меня Николаем-угодником...

Он поперхнулся, глаза полезли на лоб, ибо крепкие пальцы Олега ухватили за горло так, что даже Томас услышал скрип старческой кожи.

— Ах, так это ты?

Он бросил угодника на стену, тот ударился затылком, стал сползать на пол, но Олег мигом оказался перед ним, обе руки подхватили как пушинку, снова ударил затылком о каменную стену:

— Мерзавец! Мы все знаем!

Николай вскрикнул тонким заячьим голосом:

— Да, но что делать?.. Всевышний перестал что-либо делать! Он же с сотворения мира пальцем не шевельнул!.. Ну разве что два-три раза... по мелочи... да и то в древности!.. Мир брошен на произвол!.. А белый свет не может быть без хозяина...

Олег рычал как зверь, держа его за горло. Похоже, его самого ошарашило такое быстрое признание их врага. Зеленые глаза как два кинжала впились в красное, теперь багровое от удушья лицо:

— И этот новый хозяин — ты?

— Я не хотел, — вскрикнул Николай-угодник. — Мне самому быть бы только помощником! Но все указали на меня...

— Кто?

— Престолы, силы, серафимы, архангелы, власти... Ну, пусть не все, зато самые... Другие спят на ходу, а эти...

— А эти на ходу подметки рвут, — рявкнул Олег, он снова ударил святого лбом, на стене пятна крови стали больше, струйки поползли по камням, ненадолго скапливаясь на стыках. — Мерзавцы...

Николай рухнул на пол, кулак калики весил со скалу, кровь брызнула из разбитых губ. Томас выхватил меч, вдруг да заговорщик попытается улизнуть, загородил дорогу. Николай обратил к нему искаженное мукой лицо:

— Я помню тебя, рыцарь! Разве не я подарил тебе лошадку?..

Томас замер, меч сразу потяжелел, лезвие опустилось к полу. Затем Томас отбросил меч и бросился к упавшему с воплем:

— Санта Клаус!

— Томас! — вскрикнул калика предостерегающе.

Он прыгнул на врага, озверелый, в глазах была безумная ярость, и Томас, в считанные мгновения поняв, что любимый Санта Клаус сейчас погибнет, качнулся навстречу, они сшиблись, помещение вздрогнуло, прокатился гул. Два тяжелых тела рухнули как горы, круша и ломая все, что попадалось под их могучие тела.

Калика пытался вырваться, Томас удерживал изо всех сил, а когда калика с яростью ударил Томаса кулаком в лицо, тот все равно держал, хотя в голове зазвенели колокола, а соленая кровь брызнула из разбитых губ.

— Не...дам...

— Дурак, отпусти!

— Ни...за... что...

Олег занес кулак для второго удара, сокрушительного, но сбоку мелькнуло, захлопали крылья, их обдало порывом ветра. Олег в бессильной злости опустил кулак:

— Пусти, меднолобый... Эта сволочь уже удрала.

Руки Томаса разжались, но рыцарь не поднялся, лежа вытирал кровь из разбитого лица. В глазах его была ненависть.

— Мерзавец... — процедил он. — Язычник! Вот зачем пробрался в самое святое для истинного христианина. Но тут ты ошибся! Я тебе помешал, а теперь он вернется со всем своим воинством.

Калика дышал тяжело, морщился, прижимал ладонь к левому боку. Между пальцами струилась кровь, алыми каплями падала на белые мраморные плиты.

— Да, — сказал он хрипло, — эта сволочь сейчас вернется. Чем это он меня? Или это ты? Томас, он враг...

— Ты — враг!

— Нет, Томас.

— Врешь. Почему говоришь это только сейчас?

— Я сам только сейчас понял. Томас, надо уходить.

Томас с трудом перевернулся, поднялся на колени:

— Нет, ты не уйдешь. Я тебя задержу.

Олег прокричал разбитым ртом:

— Ты еще не понял?.. Это и есть враг...

— Нет! — крикнул Томас так, что вздрогнули стены. — Ты его ненавидишь, как все, что создано во славу Господа... Ненавидишь больше всех!

Олег поднялся, хватаясь за стену. Лицо было измученным, а голос внезапно упал:

— А ты?

— Я? — задохнулся Томас, набрал в грудь воздуха для крика, но опомнился, сказал ненавидяще. — Мне, как благородному рыцарю, отвратительна любая угодливость... даже от простолюдинов. Но у него это от слабости душевной, от желания всем угодить! Он и подарки детям разносит, а что от детей взять? Это не короли.

— Сегодня нет, — сказал Олег. — Сегодня нет... Хотя некоторые уже стали.

Томас насторожился:

— Что?

— Он уже получил силы больше, чем выказывает. Не заметил? У него нет врагов, а во всех христианских странах... а там народцу все больше, уже поговаривают, что после смерти вашего бога, он сядет на его трон.

Томас закричал:

— Замолчи! Или я сам убью тебя! Господь бог бессмертен, он не может умереть!

Олег отступил, в зеленых глазах стояла такая тоска, что Томас задохнулся от бури в груди, но пальцы лишь крепче сжали рукоять меча. Олег пошел к двери:

— Будь здоров, сэр Томас.

— Ты куда? — крикнул Томас зло.

— Раз уж я здесь, погляжу, что за змеиное гнездо мы разворошили...

Томас выставил перед собой меч, направив острие в голую грудь отшельника:

— Не выпущу. Это мой мир, я давал обет защищать. А ты — враг.

Олег покачал головой:

— А если попытаюсь?

— Убью, — сказал Томас. Он провел по губам шершавым, как терка, языком, повторил хрипло и убежденно. — Убью!

— А как же... дружба?

Томас вскричал как раненый зверь:

— Молчи! Сам знаешь, в мир пришло... нечто выше дружбы, выше кровных уз, выше всего! Наш Господь ревнив, он требует всего... и мы отдаем все!

Олег смерил взглядом расстояние от кончика меча до груди, его зеленые глаза снова уперлись в Томаса:

— Ты уверен, что успеешь?

Томас ощутил в груди странное жжение. Острый конец посоха упирался ему в грудь, там блестела искорка. Мышцы отшельника были толстые, как сытые удавы. Страшное острие пронзит стальной доспех как пленку бычьего пузыря. Взгляд калики печален, но Томас помнил, с какой холодной жестокостью язычник убивал и тут же забывал про жертвы.

— Рази, — выдохнул он со странным облегчением. — Может быть, и я успею... А нет, то сложу голову, защищая Пречистую Деву...

Внезапно в глазах Олега блеснула тревога, он чуть повернул голову. Томас тоже скосил глаза в ту сторону, и лишь когда в ушах прогремел страшный звон, когда оглох и ослеп от искр в глазах, понял, что подлый отшельник не родился отшельником, знает все хитрые уловки, а его, героя сарацинских походов, поймал на самом простом...

Он рухнул на пол, пытался ухватить противника, теперь уже противника, за сапог, но толстая подошва мелькнула перед лицом и пропала. Томас поднялся на четвереньки, тряхнул головой, в ушах звенели все колокола, словно сам себе саданул железным сапогом по железной голове. В глубине зала мелькнула фигура в звериной шкуре. Красные волосы развевались как пламя, что грозит сжечь весь... этот хехалот.

— Черт бы тебя побрал, — выкрикнул Томас яростно. — Я сам... своими руками привел врага престола Господа своего прямо в хеха... небесный дворец, полный благочестия и святости!

Рыча от стыда и бешенства, он поднялся, держась за стену, тряхнул головой, очищая взор. По мраморным глыбам сползали капли крови, его и Николая-угодника, он же Санта Клаус, а может и проклятого язычника. Стиснув челюсти, он собрал рыцарскую волю и достоинство в кулак, бросился с обнаженным мечом в руке через анфиладу залов.

Глава 12

Три или четыре величественных зала были пусты, еще в двух он смял стражу. В голове была ослепляющая ярость, он помнил лишь, что кого-то рубил, кого-то просто сшиб так, что несчастный ударился о стену, где вспыхнуло, и на пол осел белоснежный хитон с множеством крыльев. Когда понесся дальше, взрывая благоговейную тишь грохотом тяжелых сапог, внезапно услышал негромкий вскрик:

— Эй, рыцарь!..

Он оглянулся, настороженный и злой, готовый увернуться как от брошенного дротика, так и летящей стрелы. В боковом коридоре возник высокий сухощавый серафим. Меч торчал из ножен, руки серафима были далеки от рукояти. Он приложил палец к губам, сказал так же негромко:

— Если ищешь женщину, то не здесь, не здесь...

— А где? — выкрикнул Томас во всю мощь легких...

Серафим поморщился, но все же указал, правда, совсем в другую сторону:

— Третий зал... поворот налево... еще двое ворот. Там на двери крылатый лев с бычьей головой...

Он не договорил, как Томас развернулся, стены замелькали, светильники слились в блистающие полосы. Двери распахивались как от пинка, хотя Томас иной раз вроде бы не успевал поднять ногу.

Мимо двери с крылатым быком едва не пробежал, тот похож разве что на толстого ягненка, но меч в руке протестующе дернулся, сделал слабую попытку вывернуться. Томас с ходу шарахнул ногой, створки распахнулись с такой силой, что от удара о стены посыпались драгоценные камешки.

Комната невелика, но украшена богато. Томас отметил это сразу, хотя взгляд зацепился за женскую фигуру, что стояла возле окна. Женщина повернулась лицом к нему, Томас вскрикнул потрясенно:

— Яра!

Она смотрела неверящими глазами. Вскрикнула как раненая птица, ее руки потянулись навстречу:

— Томас! Ты... пришел сюда с мечом в руке?

— Я пришел за тобой, — ответил он с гордым достоинством. Подумал и добавил, — Любимая.

Она кинулась к нему, вытянув руки, а он, отшвырнув меч, схватил в объятия, жадно целовал ее волосы, ее лицо, мокрые от слез щеки, счастливые любящие глаза. Она вздрагивала и цеплялась за него, а в его сердце как пламя в горящей башне полыхала ярость. Как посмели держать против воли!.. Она не простолюдинка какая-нибудь, а урожденная княжна, а самое главное — невеста Томаса Мальтона, за доблесть и воинское умение избранного советом воинов королем!

— Я видел, как ты одевалась, — сказал он счастливо, — как ты вдевала нитку в иголку!

Она удивленно отстранилась:

— Что? Я со времен своего детства не держала иголку в руках...

— Но я же видел ясно, — начал он, сверху что-то зашелестело. Он все еще держал Яру, когда ее глаза вдруг расширились, она уперлась ладонями в его широкую грудь, уклоняясь от горячих ищущих губ:

— Томас! Сзади...

Страшный удар в затылок потряс как удар топора молоденький ясень. В глазах вспыхнули звезды на черном небе. Он смутно чувствовал, что руки и ноги зажаты словно в тисках кузнеца-оружейника. В ушах длился затихающий звон, будто со всей дури ударили молотом по листу железа, и тот еще вибрирует, медленно затихая. Он смутно понял, что звенит от удара по шлему.

Звезды медленно гасли, а из темноты выступили стены, почему-то пололок. Сверху нависла торжествующая харя. Томас ощутил, что лежит на полу, рванулся, но руки остались прижаты к телу, а ноги не слушались. Он с трудом приподнял голову, его железное тело было так скручено толстыми веревками, что те почти закрыли весь металл.

Громкий насмешливый голос произнес:

— Вот теперь, когда обе птички в моих руках...

Сильные руки подхватили Томаса, прислонили к стене. В трех шагах стоял, широко улыбаясь, тот самый серафим, который указал дорогу. Томас с содроганием смотрел в светлое лицо. Глаза, огромные и пылающие, теперь налились багровым. Брови изогнулись как изломанные стрелы, отчего лицо выглядело не только величественным и грозным, но и злым, даже злобным. Пухлые губы растянулись в торжествующей усмешке, в них появилось нечто змеиное, а ровные белые зубы показались Томасу зубами хищного зверя.

Ярослава сидела рядом с Томасом, туго связанная, но, похоже, ее пальцем не тронули. Она прижалась к нему плечом, и Томас, сразу ощутив прилив сил, потребовал надменно:

— Назови себя, презренный, который бьет в спину!

Серафим всплеснул руками, ворох белых крыльев за спиной заколыхался, распространяя с сильным ароматом фимиама и легкий запах серы:

— Рыцарь с головы до ног! Не в спину, кстати, а в затылок. Я и есть Уриил, если тебе это что-то говорит, меднолобый.

— Ничего не говорит, — бросил Томас надменно. — Безродный плебей! Если твои слуги сейчас же развяжут меня, я постараюсь, чтобы тебя не наказывали слишком жестоко. Поторопись... иудей!

Уриил хохотнул:

— Уже не иудей. И здесь, и в исламе я больше, чем иудей. А завтра весь мир будет в моем кулаке... Но ты, меднолобый, оказался прав насчет Николая-угодника. Конечно же, этот простак не мог стоять во главе заговора. А твой звероватый друг, что показался мне умнее... впрочем, умнее тебя даже твои сапоги... он промахнулся.

— И чего ты хочешь от нас? — потребовал Томас. — Выкупа?

Уриил ответил рассеянно, он все время к чему-то прислушивался:

— Выкупа? Какой выкуп можешь предложить ты... тому, кто уже и так владыка мира?

— Владыка — Господь, — сказал Томас твердо, — а ты... пар, пыль. Я не знаю сколько таких помещается на острие иглы, но на острие моего меча поместится побольше, чем десять тысяч!

— Гордая речь, — ответил Уриил рассеянно, он все еще прислушивался к тому, что происходило за дверью. — Да, Сатана внедрил в вас такое, что ничем не выбить... Эй, это не его поступь?

Оба стража разбежались по сторонам двери. Томас напрягся, уже и он уловил торопливые шаги, в этот миг раздался грохот. Дверь слетела с петель с такой мощью, что грохнулась на середину комнаты, Уриил едва успел отпрыгнуть. В дверном проеме стоял, окутанный тончайшим облаком пыли, красноволосый волхв. В руках был боевой посох, он стоял в боевой стойке. Томас раскрыл рот, пытаясь предупредить, но сильные пальцы стиснули горло, а с другой стороны шею кольнуло острым. Скосив глаза, увидел отточенное как бритва лезвие, что надрезало кожу прямо над сонной артерией.

Даже не поворачивая головы, со смертным холодком понимал, что другой страж точно так же держит острый нож у нежного горла Ярославы.

Уриил сказал очень быстро:

— Застынь!.. Даже не дыши. Одно движение, и твои друзья умрут.

Томас видел, как зеленые глаза изучающе пробежали по всему помещению. Он не взглянул на связанных, но Томас был уверен, что калика увидел все, и от стыда стиснуло дыхание, а кровь ударила в голову с такой силой, что в ушах зашумело, а в глазах встала красная пелена.

— И что еще? — проговорил калика медленно, почти не двигая губами.

— Ты сейчас сложишь оружие... Просто разожми пальцы, пусть дубина упадет на пол.

Олег прорычал:

— Я если не послушаю?

— Умрут, как я уже сказал, раньше, чем шевельнешь пальцем, — бросил Уриил резко. — Ты не успеешь, разве не понятно?

Томас прохрипел:

— Олег, не слушай... Все равно убьют...

Олег проговорил медленно:

— Он прав. Если сложу оружие, все равно убьешь их, а кроме того, еще и меня.

Уриил нехорошо улыбнулся:

— Я не пытаюсь обмануть. Убью, бросишь оружие или нет. Я к этому шел слишком долго, мой упорный враг. Но я не убиваю торопливо, как трусливый волк. Ты и твои друзья проживете чуть дольше... Правда, всего лишь, пока я, торжествуя, отвечу на твои вопросы. Ведь победа не в тот миг, когда сносишь голову врага, не когда вырываешь его окровавленное, еще трепещущее сердце! Торжество в те минуты, когда видишь связанного и поверженного, когда сравниваешь его жалкие попытки сопротивления со своим грандиозным замыслом, со своим предвидением, когда он корчится в муках больших, чем если бы посадили на кол или заживо сдирали кожу!.. А кроме того, у тебя останется крохотная надежда, что пока разговариваем, что-то произойдет, случится чудо, вас спасут. На этом все попадаются!.. И хотя помощи ждать неоткуда, а всяк на что-то надеется...

Олег поколебался, зеленые глаза затравленно перебегали с одного лица на другое. Уриил широко улыбался, в глазах уже было торжество. Томасу зажимали рот, он прохрипел:

— Дерись... Олег!.. Забудь о нас...

Ярослава исхитрилась вонзить зубы в ладонь стража, тот с воплем сдвинул ладонь, она отчаянно вскрикнула:

— Дерись! Нас здесь нет...

Ее пронзительный голос перешел в хрип, толстые пальцы другой руки сомкнулись на ее горле. Лицо покраснело, но глазами умоляла Олега драться, им уже не поможешь, но отомстить он должен...

Томас хрипел. Его свалили, Уриил наступил сапогом на горло. Томас стал багровым, глаза выкатывались из орбит, грудь судорожно дергалась, гоняя взад-вперед отработанный воздух. Олег сказал угрюмо:

— Ладно, сдаюсь... Но не души их, пусть тоже узнают, как было.

Уриил расхохотался:

— Конечно! Пусть узнают о величайшем плане... прежде чем проститься с жизнью.

Олег медленно положил под ноги посох. Уриил покачал головой, осторожный, сделал выразительный знак, и Олег нехотя пнул ногой. Посох подкатился к Уриилу, серафим поднял, с пренебрежительным интересом оглядел:

— Такой палкой сражался?.. Связать его!

Олег не противился, руки скрутили за спиной жестко, едва не выворачивая суставы. Один встал на стол, перебросил веревку через крюк на потолке, а другой конец с петлей одели на шею Олега. Страж дернул за свой конец, петля потянула Олега вверх. Он ощутил как сдавило горло, теперь уже он побагровел, невольно поднялся на кончики пальцев.

Уриил захохотал:

— Вот теперь ты не опасен. Давит? Хорошо. Теперь весь мир ощутит такую петлю на горле. Здорово я вас натравил на этого дурака. Конечно же, какой из Николая-угодника бог? Да еще Всевышний? Но он на виду, о нем говорят, мужики взывают к его помощи, детям раздает подарки... Но вам пора бы знать, что из тех, о ком говорят, редко кто в самом деле добивается власти. Приходит другой...

— Ты? — спросил Олег и, не дожидаясь ответа, сам ответил, — Конечно, ты умнее... К тому же он недавно пошел по людям, а ты с ними общался с начала начал.

Уриил кивнул с победной усмешкой:

— Это ты сейчас такой умный! Не так ли?

— Так, — признал Олег. Голос его был хриплым. Страж, то ли опасаясь могучего противника, то ли из жажды потешить хозяина, натягивал веревку так, что лицо калики из багрового становилось синюшного цвета, нехотя чуть приотпускал, когда с губ пленника вместо слов срывался только хрип. — Значит, Сатана не при чем?

— Конечно же, дурачье, — сказал Уриил брезгливо. — Понятно, старик был рад, что двое таких сами забрели, но, конечно же, это не он заманил вас в свое царство.

Калика прохрипел, как показалось Томасу, даже с некоторым облегчением:

— Тогда многое понятно... А то думал, что с ума схожу... слишком много глупостей, никакой логики...

Томас перебил:

— А какой резон тебе, мерзновеннейший из предателей?

Уриил холодно посмотрел на железного рыцаря, перевел взор на калику:

— Пересмотр взглядов, скажем так. Ты разве никогда не пересматривал?

Калика подумал:

— Пожалуй, нет.

— Ну и дурак. Хотя врешь... Я помню тебя совсем другим, — он коротко взглянул на связанного рыцаря, хмыкнул, — знал бы этот меднолобый с каким чудовищем... по нынешним меркам... идет! И вовсе не в эйнастии дело. Он виновен в делах гораздо страшнее, Ну, пусть не пересматривал, но ты менялся. Так и я не тот, каким на свет... тогда, в Начале.

Он начал поднимать карающий меч, Томас задержал дыхание, а калика сказал торопливо:

— Я понял, почему. Ты был единственным, кто постоянно общался с людьми. С Адамом, Каином, Авелем... Ною передавал весть о потопе, Моисею сообщил повеление вывести евреев, Навину являлся, пророкам... Словом, посмотрел на людей, кое-что понравилось... Но больше то, что люди взяли от Сатаны... Ты же опускался и в ад...

Уриил засмеялся, даже меч слегка опустил:

— Достаточно и людей. В них столько... что в ад спустился в первый раз уже... как бы сказать точнее, уже подготовленный. От людей набрался! От них ощутил, что это великолепно — нарушать запреты, грешить, брать чужое, какое наслаждение ломать, рушить, жечь!

Олег сказал тоскливо:

— Но ваш верховный бог... Что с ним? Почему молчит?

Уриил засмеялся:

— А есть ли он? Сатана есть, видно. А тот, кого называют Всевышним?

Томас прошептал в муке:

— Но он должен быть! Как же без него?

Уриил вместо ответа лишь насмешливо оскалил зубы:

— Эх, рыцарь... Это язычнику вера велит сражаться до конца, а ты, христианин, должен смириться со своей участью. Ты был побежден еще в тот день, когда выехал из замка! Идти против небес...

Томас поник головой. Краем глаза видел, как напрягся калика, все еще пытается освободиться от пут, хотя лицо побагровело от захлестнувшей горло веревки. Ярослава все еще смотрит с надеждой.

— Да, — прошептал Томас, — я не должен был поднимать дерзновенную руку на небо... Это все язычник, он меня подбил. Прошу не милости, а лишь прочесть молитву и поцеловать свой крест...

— Обойдешься, — сказал Уриил небрежно, он обрекающе вскинул руку, Томас вскрикнул отчаянно:

— Но это молитва.. уже тебе! Я с молитвой называю тебя Верховным Сюзереном... А тогда ты можешь убить уже не как мятежника... я презираю мятежников, их надо истреблять как бешеных собак... а как своего слугу!.. Для рыцарей нет ничего дороже верности!

Уриил довольно оскалил зубы. По его кивку рыцарю развязали руки, но тут же уперли острия дротиков с двух сторон в бока. Томас распухшими руками, посиневшими от тугих веревок, медленно снял тяжелый крест, ослабевшие пальцы скользили по гладкому металлу, едва удержали. Он видел багровое лицо Олега, веревка натянулась, волхв уже приподнялся на носки, но губы кривятся в презрении, проклятый язычник, даже с одной ногой в могиле, а все презирает святые реликвии...

Распухшие губы бережно коснулись креста. Он заставил их шевелиться, но Уриил захохотал издевательски:

— Я все о тебе знаю! Ты даже из единственной молитвы запомнил только три первых слова! А губами шлепаешь, будто все заветы читаешь. Пора заканчивать, меднолобый. Я уже потешился вволю. Помощь не придет, разве не понятно?

Томас прошептал побелевшими губами:

— Пора. Прости меня, Яра, если что я не сумел...

— Я люблю тебя, Томас! — вскрикнула она.

— И я...

Глава 13

Он еще раз посмотрел на Олега, вершина креста была направлена в его сторону. Пальцы Томаса чуть вздрагивали, он закусил губу до крови, по подбородку поползла тоненькая струйка крови. Внезапно крест в его пальцах щелкнул, блеснуло как серебристая рыбка, во мгновение ока просвистело через комнату.

Веревка оборвалась с легким треском. Олег рухнул, его ноги метнулись в стороны. Оба стража, как подкошенная острой косой трава, рухнули, звонко хряснувшись затылками. Олег перекатился через голову, взвился в воздух. Уриил, что занес меч над Томасом, как ужаленный обернулся. Толстая нога калики ударила его в лицо с такой силой, будто обрушилась гора.

Томас подхватил меч, взмахнул, и руки калики разбросало в стороны. Он стряхнул обрывки веревки:

— Рискованно!

— А ты как мне в прошлый раз? — огрызнулся Томас. — Я чуть заикой не стал!

Он бросился к Ярославе, а Олег вытащил из-за пояса Уриила острый нож, хладнокровно ухватил серафима за бороду. Обнажилось белое горло.

— Теперь и пауки не помогут, верно?

Уриил с трудом разлепил один глаз на обезображенном лице:

— Дурак... Я становлюсь Владыкой Мира... Я дам тебе все...

— Дашь? Язычники берут сами.

Он полоснул по горлу, брезгливо держа нож на вытянутой руке. Кровь брызнула широким веером, залила белоснежные плиты кричаще пурпурными струями. На той стороне Ярослава торопливо освобождала ноги. Они с Томасом то бросались друг другу в объятия, то начинали наперебой рассказывать, как страдали один без другого.

Олег прошел мимо стражей, один начал подниматься, и он ударил носком окованного железом сапога в голову. Глухо хрустнуло. Второй был без сознания или притворялся таким, но Олег без злобы ударил и его в висок, убедился по вспышке света, что рассчитался окончательно, подобрал свой посох.

Томас все еще обнимал Ярославу, Олег с брезгливым удивлением поднял с пола крест Томаса:

— На. Теперь я вижу, что в кресте в самом деле что-то есть.

Томас вытащил из веревки застрявшее лезвие, не длиннее пальца, но острое, как бритва, снова бережно упрятал в основание креста, с трудом свел половинки, от усилий мышцы вздулись даже на шее, снова приведя скобу в боевое положение.

— Я ж говорил! — выдохнул он с упреком. — А ты не верил в собственный народ!

— Я думал, умельцы остались только в Киеве, — ответил Олег недоверчиво, — но чтоб в глухой деревне... полупьяный деревенский кузнец... кривой да еще левша... Правда, грубовато. Вон следы молота.

— На внешность смотрят только у женщины, — сказал Томас победно. Он обнял Ярославу. — А у любой вещи надо зреть душу! Ты сам левша, если на то пошло. Потому и везет в драках, что ждут удара справа. А умения ни на дюйм... Можешь идти?

Он старался говорить сильным мужественным голосом, рядом все-таки испуганная женщина, но чувствовал как его трясет, словно черт грешника. Почему никто не сказал, что, между небом и адом нет четкой границы, как нет между днем и ночью! Есть сумерки, есть рассвет, в аду отыскался Иаред, даже Везельвул помог... кто бы подумал!.. Зато здесь врагов как собак на попелище. Вот тебе и небо.

Калика напряг и распустил мышцы.

— Идти? Да мы пронесемся как стая волков с крыльями! Как стадо бешеных туров по льду!.. От этого хехалота камня на камне...

Томас спросил внезапно:

— Но как ты догадался, что нам являли только призрак Ярославы?

— Потому что ее облик принимал мужик, — сказал Олег с отвращением. — Это же надо! Дурак. Ты ж сам видел, как одевалась «Ярослава». Видел? Ну-ну. Ничего не заметил подозрительного?

Томас подумал, вспоминая, помотал головой:

— Нет.

— Гм... Ну, ничего, свою женщину и не надо знать слишком... хорошо. Просто знай, что ни одна в мире не одевает свитер или рубашку как мужчина. Ты ж видел, та фигура сперва сунула руки в рукава, а потом быстренько просунула голову в разрез рубахи. Это чисто по-мужски! Чтоб сразу нырнуть и тут же вынырнуть, пока никто не успел подкрасться, ухватить... А женщина когда одевается, то сперва засунет голову, а потом в таком виде, как страус с головой в песке, долго барахтается, просовывает руки в рукава, ни черта не видя вокруг.

Томас смотрел изумленно:

— А что такое страус?.. Прости, я хотел спросить, ты прав... теперь и мне это понятно. Но ты лишь по одному признаку...

Калика удивился:

— По одному? Да их тысячи! К примеру, когда вдевал нитку в иголку. Мужчины иголку держат неподвижно, а суют в нее нитку, а женщины как раз нитку держат неподвижно, а надевают на нее ушко иглы. Ну, а когда стало ясно, что он не женщина вовсе, то стоило взглянуть на тень еще разок, чтобы я знал его рост, вес, возраст, болезни, цвет глаз, имя, дурные привычки, размер обуви, длину ногтей, размер печени... Ну, идем?

Вместо Томаса ответила Ярослава. Голос ее был чистым и сильным:

— Летим! Ты прав, святой волхв. Хоть меня здесь не истязали, но разлучили!

Меч Уриила не исчез, лежал на выжженном пятне, оставшемся после хозяина, и Ярослава подняла его с легкостью. Высокая, сильная и полная языческой силы, она показалась Томасу чем-то похожей на ту всадницу, что так вовремя помогла добить дракона.

— Вперед!

В помещении полыхнуло чистым радостным светом. Дальняя стена исчезла, а на том месте вспыхнул бело-оранжевый огонь. Он не слепил, но Томас ощутил, что ярче нет ничего на свете. Прогремел неспешный величавый рокот, Томас потрясенно различил в нем слова. Хотя мог поклясться, что он сам вычленяет слова из грохота, легкого дрожания пола и стен, бликов огня:

— Не стоит... Вы уже разнесли все, что нужно.

Томас мгновенно закрыл Яру широкой спиной, Зу-л-Факар угрожающе нацелился острием в сторону огня. Калика перехватил посох по-боевому. Ярослава с мечом Уриила встала рядом с Томасом.

— Кто ты есть? — потребовал Томас дерзко. — Я не вижу твоего герба, не вижу девиза, посему разговаривать буду как с простолюдином!

Огонь вспыхнул чуть ярче, но даже подозрительный Олег не уловил угрозы. Голос ниоткуда, огромный и мощный, наполнил все здание хехалота:

— У меня много имен... Но ты можешь, доблестный сэр Томас Мальтон из Гисленда, называть меня просто Творцом.

На Томаса словно гора обрушилась, ударилась о шлем и железные плечи, но устоял, и гора рассыпалась на мелкие камешки. Дрогнувшим голосом переспросил:

— Всевышний?

Олег затравленно зыркал по сторонам. Хотелось и бежать, и драться, но могучий голос приковывал внимание, заставлял вслушиваться:

— Томас... и вы, его друзья... мы не враги. Опусти меч... или держи, если тебе так удобнее. Я хочу объяснить...

На разгоряченного Томаса сзади пахнуло ароматом роз. Он мгновенно обернулся с мечом в руке, увидел, как захлопнулась дверь. Яру трясло, она суетливо дергала за рукав:

— Томас... Олег убежал!

В голове Томаса перемешалось, перед ним Творец, но Яру держали здесь против ее воли, и при одной этой мысли как могучий прибой била горячая кровь, сердце стучало яростно, он начинал дышать чаще, а мышцы дрожали от жажды прыгнуть на врага и бить, крушить, сечь, ломать, но голос, который звучал в зале, как и в голове Томаса, произнес настойчиво:

— Томас, это я, твой Верховный Сюзерен...

Томас преклонил колено, сердце стучало бешено, он с трудом сумел совладать с дрогнувшим голосом, что пытался сорваться на мышиный писк:

— Приветствую тебя, Господь. Прими все мое почтение... и передай поклон Пречистой Деве. Я служил тебе верно и преданно, Господь. Хочу служить, как и служил, но мне надо выяснить... что стряслось. И верно ли я поступал.

Он не добавил, что должен определить, чувствовать ли себя связанным клятвой вассала, или же волен порвать, как волен порвать всякий честный рыцарь, если сюзерен сам нарушил соглашение. В этом случае вассал волен искать другого, более справедливого. Томас чувствовал, что от осознания правоты голос обрел твердость, а когда поднял глаза на Всевышнего, в теле не было страха, а только восторг, как у юного оруженосца, допущенного на турнир лицезреть сильнейшего из рыцарей Британии.

— Я знаю ответы на твои вопросы, — ответил мощный голос, и опять Томас не мог определить откуда он звучит, и звучит ли вообще, или же слышит в дрожании стен, звоне своих доспехов, раскате далекого грома. — Но они слишком... чтобы ты их принял...

Томас повертел головой, всмотрелся в сгусток белого пламени, что горел, не сгорая, висел над каменными плитами, не касаясь их, не сжигая:

— Ты Огонь?

— Нет, — ответил Голос. — Но простой люд... неважно, король или пастух... так слеплен, что должен зреть, с кем говорит. Приходится то в облике горящего куста, то во сне... А сперва наломал дров, когда в личине зверя или, скажем, рыбы. Тут же начинали бить поклоны, приносить жертвы. Однажды явился в облике быка, так сразу отлили тельца из чистого золота!.. Всем надо что-то вещественное! Ведь кланяются не мне — иконам.

Сотни тысяч вопросов метались в голове Томаса, толкались и даже дрались, распирая череп до боли. Он спросил первое же, что вынырнуло ближе:

— Господь, а правда ли, что Иисус — твой сын? А то я слышал, такое говорят! И что вы с ним... ну, одно целое?..

Голос прозвучал так же мощно, но с отеческой насмешкой:

— Ты сам знаешь, как много после войны появляется героев! И как много у победителя находится соратников, без которых, оказывается, не было бы победы... Увы, я один. И ни души не шагает рядом. Так что не надо никого присобачивать в соратники... Нет, он только раб наш, которого мы облагодетельствовали и поставили в пример сынам Израиля... Правда, достойный человек, страстный пророк, но... не забивай голову такими вещами, молодой рыцарь! Ты ведь хотел спросить другое, верно?

Томас вскрикнул в горе:

— Значит, я зря нес Грааль в Британию?

Голос прозвучал так же мощно, но Томас ощутил словно головы коснулась огромная отеческая ладонь:

— Мы сами делаем вещи священными... Да что там вещи! Богов даже... как сами же их низвергаем. Успокойся, сэр Томас. Если ее считают священной столько людей, она способна творить чудеса!

Яра, что до сих пор молчала, тряслась, неожиданно спросила тонким, как у мышонка, голосом:

— Господь, объясни мне, простой женщине, за что наслал потоп? Ведь согрешивших было не так уж и много?

В сиянии заблистали грозные искры. Огненный шар расширился, сильнее опалил жаром лица. Томас на всякий случай прикрыл Яру, а густой голос после паузы сказал медленно, и Томасу в нем почудилась боль:

— Бесчеловечно?.. Но Томаса избрали королем, и он уже начинает догадываться, что король вынужден поступать не так... как простой бесхитростный рыцарь. Да, согрешивших была горстка! Но те, не грешившие, виновны в том, что не остановили ту горстку. Милая княжна, любой человек, ежели не препятствует преступлению, становится сообщником! Дело даже не в этике, а в простой выживаемости. Общество равнодушных скотов, пусть и безгрешных, обречено на вымирание. Я лишь ускорил... Ради прихода новых.

Ярослава тяжело вздохнула. Томас спросил с обидой:

— А мы?

— Вы их начало. Я не ошибся, потопив старый народ, которому должен был творить чудеса, руководить каждым шагом, очищать для них землю от чудовищ, растить хлеб на голой земле, разрешать их мелочные споры, утирать носы, успевать выхватывать камешки из-под ног... А вы, нынешние, во мне почти не нуждаетесь. Да что там «почти»! Совсем обходитесь.

Томас замер:

— И ты... Господь наш... не осерчал?

— За что? — удивился Огонь. — За что, что дети наконец-то не нуждаются, чтобы им вытирали носы? Да это счастье для родителей. У вас хватает силы и гордости решать все самим. А преступления тоже останавливаете сами.

Томас недоверчиво хмыкнул. В огненном шаре вспыхнули багровые искорки гнева.

— А то, что вломились сюда силой, в поисках справедливости, не говорит о вас? Кто из прежних осмелился бы спорить? Только возносили молитвы, просили милости, просили урожая... это-то даже не вспахав!.. просили рыбу с небес, просили, просили, просили! Мой путь был... не скажу, что неверен, но... Когда я создал первых людей, это было... озарение, что приходит лишь однажды в бесконечность... а чаще не приходит вовсе. Это было мое лучшее творение, и я понимал, что уже никогда не повторю этого шедевра... Потому трясся над ним, создал для него сад Эдема, оберегал от всего. Да, Сатана вывел из райского сада, заставил трудиться в поте лица своего, заставил освоить землепашество, скотоводство, строительство... Да что я перечисляю! Вся цивилизация — его рук дело, не спорю. Я надолго потерял контроль, ибо его желания были намного проще, понятнее, и усваивались с охотой. Я жевал вяло о всеобщей любви, о духовности, а он учил, как ковать мечи, как захватить добро соседа, а его обратить в рабство, заодно взять в наложницы его жен и дочерей...

Томас горячо дышал, в глазах стояли слезы сочувствия:

— Господи...

— Наконец он вторгся и в ту область, которой раньше пренебрегал. Стал строить церкви. Насадил ереси, перехватил христианство...

Томас вскрикнул в ужасе:

— Господи, разве это не от тебя?

— От меня, — ласково прозвучало из Огня, — но только отчасти... Я сумел покончить с рабством, ибо принявший веру Христа не может себе подобного держать в неволе, а он объявил о всеобщем рабстве перед Моим лицом...

Томас пробормотал:

— Но если рабство... от твоего имени...

— У меня не может быть рабов, — прервал голос мягко, — и если человек думает, что он мой раб, то он раб Его. И сила Его умножается стократно!.. И когда Сатана захватил власть на всем белом свете, когда все церкви перешли в его руки, когда все монастыри, храмы, епископы, папы, архимандриты, митрополиты — все от Него, я долго пребывал в растерянности и тоске...

По ту сторону двери послышались тяжелые шаги, хлопанье крыльев. Затем — глухой удар, вскрик, протяжный стон. Звякнуло, донесся сиплый клекот. Дверь с грохотом распахнулась. Через порог быстро шагнул Олег. Дыхание было хриплым, грудь тяжело вздымалась, зеленые глаза блестели. Когда разжал кулак, с лвдони ссыпались окровавленные перья. Томас успел заметить сбитые в кровь костяшки пальцев.

— Пытались задержать, — буркнул Олег. — Должны бы видеть по моему пречестному лицу, что здесь как раз мое место. А где же...

Зеленые глаза недоверчиво впились в сверкающий шар. Свет шел чистый, ясный. И слишком похожий на свет Рода, Ярилы, Даждь-бога, Хорса и прочих солнечных богов скифов, сколотов, славян.

Он ткнул пальцем в сторону солнечного шара:

— Это... оно и есть?

— Сэр калика, — воскликнул Томас свистящим шепотом, — как ты можешь! Это не «оно», а сам Господь!.. наверное.

В зеленых глазах волхва отражались блики, но не белые, а золотистые. Лицо каменное, похоже, калика не мог сообразить как себя вести, но наконец с самым безучастным видом подул на окровавленные костяшки:

— Прямо перед дверьми наткнулся... Архангелом назвался, Варахиилом. Я по всей стене как медузу, прежде чем эта ворона за меч... Будто не помню, что архангелов всего семеро!

Из Огня глухо прозвучало:

— Ну... Вообще-то зря... Он в самом деле архангел. И меня не предавал.

Томас ахнул, закусил губу, сейчас грянет божий гнев, а Олег бросил с вызовом:

— Разве их не семеро?

В голосе Всевышнего словно бы проскользнула неловкость:

— Семеро... Но... гм... наслоение мыслей, противоречия... Их семеро... но правы и те, кто насчитывает восьмерых.

К удивлению Томаса, который при умных разговорах сразу ощутил себя так, будто при нем начали скрести ножом сковороду, калика кивнул:

— Ну, это и черепахе ясно.

Томас сжался, ожидал вспышки гнева, но, видать, сюзерен в самом деле настолько высок, что не замечает дерзостей... или же замечает, но относится к ним, как мудрый дед к репликам глупого правнука.

— Им не удалось сломить вас блеском, мощью, величием. И когда ворвались, вы били только тех, кто на самом деле враг... Не знаю, как ощутили. Врожденная ли неприязнь, выработанное ли чувство справедливости... не знаю. Но сделали то, чего не ожидали заговорщики... и на что я надеялся... скорее, смутно, чем осознано.

Олег буркнул:

— Мы били всех, кто попадался. Как скажешь, Томас? Вон даже Варахиила зазря...

Из Огня донеслось:

— Ну, лес рубят, щепки летят... Если я ради горстки виновных перетопил человечество... К тому же, как мне теперь кажется, Варахиил не так уж и безупречен... был. И престолам зря досталось... как и власти. Но это и понятно, всяк видит в престоле врага, а во власти — противника. Ладно, у вас принято сперва угостить гостя, а разговоры потом.

Глава 14

Огромный зал осветился радостным оранжевым светом. Возник накрытый белой скатертью стол, уже уставленный глубокими тарелками, а в середке смотрела в потолок задранными культяпками огромная птица. Вокруг нее лежали поменьше, лебеди. Калика, продолжая облизывать разбитые пальцы, шагнул к столу первым. Томас взял Яру за руку, пальцы вздрагивали, она

смотрела по сторонам большими, как у пугливой лани, глазами. Но пошла послушно, только прижималась боком, словно черпала в нем силы.

Калика сел на лавку, резная со спинкой, неспешно всмотрелся в яства. Его пальцы зависли, шевелясь хищно, высматривали, что выбрать, наконец ухватили куриную ногу. Томас же, усадив Яру, сказал с неловкостью:

— Но как-то неловко есть перед хозяином... когда тот сам не ест...

После короткой паузы шелестнуло шелком. По ту сторону стола возник широкий полог. Ткань блестела и переливалась, Ярослава ахнула и впилась глазами. В узкую щель просунулась мощная волосатая рука, взяла другую куриную лапу. При виде ее у Олега вздернулись брови, а глаза округлились так, что стали похожи на жабьи. Он поперхнулся, держа мясо обеими руками. Остановившиеся глаза проводили взглядом руку, что вместе с курицей исчезла за пологом.

А могучий Голос раздался уже из-за полога:

— Перестань печалиться, сэр Томас. Ты нес в чаше не мою кровь, но там кровь достойного человека. Вы их называете пророками. Их было немало, как больших так и малых. Были до него, были после, надеюсь, будут еще.

Томас спросил непонимающе:

— Были после? Кто, Господи...

Голос прозвучал с отеческой снисходительностью:

— И Моисей, и Христос, и Мухаммад — мои пророки. Это не они, а люди умеют повернуть так, чтобы найти повод для вражды.

Олег жадно ел курицу, совсем не заботясь о благородных манерах хотя бы в хеха... дворце самого Господа Бога. Томас взмолился:

— Но почему ты отдал даже церкви в руки Врага? Ведь ими правит Сатана, я сам видел! А в храмы людей набивается, как муравьев в старые пни!

Огонь колыхнулся:

— Но каких людей?.. Важно сохранить настоящих! А стадо плодится быстро. Мы ведь на самом деле бьемся не за стадо, а за тех, бесценных...

Он умолк, словно не находя понятных рыцарю слов, а калика к удивлению Томаса кивнул, словно бы соглашаясь с тем, кто является его самым лютым врагом:

— Томас, простого... или тупого, что одно и то же, народа всегда больше. Но хоть и медленно мелет его мельница, но верно мелет. Тупой йемен умнее тупого раба Рима или Египта, а твой дядя знает и умеет больше просвещенного римского сенатора. Я хочу сказать, что хоть знающих всегда жалкая кучка, да и тех за людей не чтут, но именно они тянут народы к свету... Сейчас даже тупой простолюдин развитее среднего царедворца и мудреца в Старом Египте. Не понял? Да черт с ними, простолюдинами. В конце-концов, хоть плюют на мудрецов, насмехаются, гонят, но мир все же идет за мудрецами, а это и есть победа Света над Тьмой. А потом и простолюдины поймут. Через каких-нибудь пару тысяч лет... Или пару

десятков тысяч...

Томас вздохнул:

— Ага, для тебя это что? Всего каких-нибудь сто тысяч раз побывать в половецком стане.

Голос из полога впервые, как заметил Томас, обратился к Олегу напрямую:

— Противник ты мой... как считаешь... или нет, но прошу, не держи обиды на Скифа. Он знал, потому ответил так... С земли все кажется проще. На самом же деле бывший противник может помочь, а свой предать.

Олег держался все еще настороженно, лицо такое же неподвижное, курице уделял больше внимания, чем самому Господу, но Томас теперь видел, что Олег скован и напряжен куда сильнее, чем он сам. И голос Олега прозвучал вроде бы ровно, но Томас уловил страшное напряжение:

— Ну вот, подошли к главному. Почему мы здесь? Мы все время колотились в стены как козлы о ясли, бросались то на Сатану, то на архангелов... На самом же деле, как говорят тупые священники, все было по твоей воле...

Томас стиснул зубы, калика держится чересчур вызывающе. Голос за пологом впервые сделал долгую паузу. Томас ждал, затаив дыхание. Яра застыла, держа обеими руками птичье крылышко.

Голос прозвучал почти ровно, только Томас, обретя несвойственную рыцарю чувствительность, уловил почти такое же напряжение, как и в голосе калики:

— Прости... и ты, доблестный Томас, прости... Но в самом деле это я позволил похитить твою невесту.

Томас вздрогнул, горячая кровь мощной волной ударила в голову, ломая плотины:

— Ты?.. Ты?.. А я... я тебе верил!!!

Яра дрожала, прижималась к нему плечом. Томас чувствовал ее страх, но прежде чем Всевышний успел ответить, Олег вмешался:

— Погоди, Томас. Пусть оно пояснит. Что из тебя за король, если вот так сразу за меч...

Томас трясся от ярости, руки дергались, не находя места. Он все время находил их то на рукояти меча, то сжимающими нож для разделки птицы, заставлял себя положить на стол, раскрыв ладони. Но тут же снова находил пальцы в поисках оружия.

— Пу...сть... — пролязгал он зубами. — Но пусть знает... уже сейчас я свободен... от клятвы верности...

В голосе из-за полога прозвучала смертельная усталость:

— Желания Сатаны — понятны, просты. Как и его цели: удовлетворить эти желания. Человека я создавал в высший миг своего подъема! Второй раз не под силу даже мне. Но не под силу оказалось и вести по пути высокому и светлому. Да твой друг, прозванный Вещим и Мудрым, знает... спроси, почему он создал эйнастию? Кто, как не он, просидев в пещере сотню-другую лет в поисках Истины, срывался в дикие загулы?.. Словом, я ощутил, что начинаю катиться в бездну... Ангелы, архангелы, серафимы — разбредались, путались, противоречили друг другу. Я чувствовал, что уже потерял контроль над миром, который создал: теперь это не одинокая пара в Эдеме! Я ощутил страшную опасность. И тогда я обратился к единственному, к чему может обратиться Творец... да, к своему лучшему произведению. Когда я вижу человека, мне всякий раз хочется жить и работать... я чувствую, что чего-то стою... Потому я позволил... прости, Томас!.. но вы пришли, вы ворвались как свежая буря, вышибая двери... вы принесли грозу... и ясность.

Олег сказал раздраженно:

— Что-то я тебя не пойму. Если ангелы — плоды твоих мыслей, точнее, сами мысли... рассеянные мысли — рассеянные ангелы, глупые мысли — глупые ангелы, тупые...

— Не продолжай, — попросил Голос, в нем слышалась досада, — так что ты не понял?

— Как я могу понять, кто из них какой, если ты сам не понимаешь, что творится в твоей голове?

Томас вздрогнул, опять святотатство, но могучий голос вдруг стал словно бы скорбным:

— А что, твои мысли тебя никогда не подводят? А внутренний голос никогда-никогда..? Мне показалось, что со стороны может быть виднее, какой из ангелов меня предает. То бишь, какая мысль влечет к поражению.

— А их оказалась не одна!

— Не одна, — согласился Огонь. — Но тут вы показали себя, показали...

Томас виновато опустил голову. Олег подумал, неожиданно кивнул:

— Вообще-то знакомо... Мысли то разбегаются как вспугнутые тараканы, то засыпают как сытые свиньи. А то и просто одна другой противоречит... да что там противоречит! Иной раз до смертоубийства... А побеждает далеко не всегда лучшая. Чаще — более простая, понятная. Даже прямой Томас, а уж он рыцарь хоть куда, знает, что мысли иной раз как бараны бьются одна с другой. Бываешь рад даже дурню. Хоть брякнет глупость, но подтолкнет к свету... Значит, ты заманил нас, чтобы мы помогли тебе разобраться в своих же мыслях?

Томас вскрикнул непонимающе:

— Мы?

— Мне не нужны угодники, — объяснил нечеловеческий голос, — но и праведники ни к чему... Мне важнее вы двое... как поле битвы между мной и Сатаной.

Олег покосился на отважного Томаса:

— Ну-ну, мы как раз те люди. Помочь мыслить — это как раз по нам... Ты ж дал человеку свободу воли. За него не отвечаешь.

— Да, но творил по своему образу и подобию! Значит, отвечаю. Уже нисходил к ним, пробовал брать их вину и дурость на себя, чтобы могли как бы все сначала... в переносном смысле, конечно: взять другие имена, начать жить правильно и праведно... Но хотел как лучше, а получилось, как на Руси. Вернулся к тем заветам, которые когда-то дал Моисею... косноязычный растяпа разбил из них треть, пока опускался с горы, а еще треть истолковал неверно... так вот одному бедуину подсказал как подправить эти заветы... но и у того получилось не совсем то, что я хотел... хоть и получше.

Сердце Томаса обливалось кровью, Господь страдает в сто тысяч раз сильнее, чем человек, даже толстокожий калика это ощутил:

— Да брось... Мир улучшается. Я тоже когда-то хотел всех сразу из болота. А когда по голове настучали как раз те, ради которых душу рвал на части...

— Словом, — донеслось из-за полога, — вы убедили меня...

— Перебив половину ангелов? — бросил Олег с тяжелым сарказмом. — Ах да, это же всего лишь твои мысли! Что ж, я верю, что так можно кого угодно убедить... Хочешь, я тебя для пущей вразумительности еще и по голове врежу?

Томас ощетинился, бросил руку на рукоять меча, еще не зная, на чью сторону встанет, но Голос прозвучал с прежней кротостью:

— Ты уже врезал... До сих пор в ушах звенит, а перья по всему саду летают. Мой самый преданный архангел перешел на сторону врага! — Уриил, Уриил... это был, можно сказать, мой внутренний голос... А вы двое, в отличие от меня, заметили. И, более того, сумели...

Томас, внезапно что-то вспомнив, вздрогнул, его пальцы пробежали по горлу, словно что-то надеялся или страшился найти:

— Я ничего не понял из ваших речей... но, Господь, скажи мне, твоему воину: почему Сатана жив и строит козни? Ведь для тебя прихлопнуть его, что собаке муху!

Бог смолчал, а калика обронил:

— В предпоследнем Откровении сказано, что Бог ничего уже давно не делает сам. Только руками людей.

— Почему? — не понял Томас. — Рук не хочет марать? Так у Сатаны не кровь, а так... тоже искорки. Ты же вон, Господи, и так весь в костре сидишь, даже ушей не видать.

Неожиданно вздохнула Ярослава.

— Томас, — голос ее был тих, — разве не видишь... он смертельно устал.

Томас подпрыгнул. Глаза стали дикими. В изумлении смотрел то на полыхающий огонь, то на Ярославу, наконец перевел взор на калику. Тот покачал головой с видимым упреком:

— Рано...

Из пламени донесся усталый голос, но чуткое ухо Томаса уловило нотку упрека:

— Да? Это ты после каких-нибудь десятка лет отшельничества... ну ладно, сотни, искал истину на пути всяческих излишеств — придумать такое! — а то и в таких безобразиях, что Сатана не зря просился в ученики... А кто создал и обосновал эйнастию, перед которой даже те самые всяческие излишества — забавы невинных детей?.. Я уж думал, что в Содоме либо Гоморре тебя влуплю огненным дождем... ладно-ладно, потом увидел тебя на другом конце света... то ли ты в тех мерзостных городах даже не побывал, что удивительно, зная твое любопытство, то ли ты попросту отряхнулся — такому все как с гуся... А я все стоял, стоял, стоял!.. Ну, пусть не стоял, а сидел в личине белого сокола на вершине Прадуба, однако что твое отшельничество... даже Большое!... в сравнении с моим Одиночеством!!!

Дворец вибрировал, стены гудели, воздух стал плотный и сотрясался словно в плаче, великая скорбь разлилась по всему помещению. Олег вдруг насторожился:

— Куда ты клонишь...

— Да ладно, ты уже все понял. Я ухожу, Вещий. Отныне вам вести всю борьбу с Сатаной.

Томас ахнул, ладонь со звоном упала на рукоять меча. Олегу почудилось, что в пылающем пламени проступила улыбка. А голос потеплел:

— Вы это сделаете лучше, чем я. Враг мой верно рек, что вы — его... ну, и его тоже дети. Такие же ярые, злые, а животная мощь плещет из ушей. Но и дух ваш крепче любого алмаза... Вы как раз ему под стать, как противники.

Томас отшатнулся, потрясенный и шокированный. Голос из-за полога звучал с легким упреком:

— Еще не поняли? Только последний дурак не меняется. Да, я

планировал дать решающую битву при Армагеддоне. Архангел Михаил должен был вести войска ангелов, архангелов, серафимов и прочих мне преданных... Сегодня я понял, что поведет не архангел. Люди уже сильнее и изощреннее в войнах. Может быть, поведешь ты, доблестный сэр Томас!

Томас ахнул, калика покачал головой, а Голос продолжил:

— Сейчас я вижу, что вообще надо выставить одних людей. Ангелы только путаются под ногами. И... сейчас только, в этот момент, понял, что и Сатана, возможно, выставит против нас людей... Похоже, в битве при Армагеддоне сойдутся более страшные силы, чем я полагал тогда, в Начале Начал...

Глава 15

Калика отшвырнул обглоданную кость, встал так резко, что едва не опрокинул стол:

— За угощение благодарю. Но я не думаю, что буду на твоей стороне. Когда твой Армагеддон... или Рагнарек, или еще что стрясется, меня там не будет.

Томас ошалело смотрел вслед, выходка калики непонятна, как и большинство речей за этим столом. Дверь калика распахнул ударом ноги, ушел, а створки, ударившись в стены, вернулись, пугливо дрожа, на место. Томас чувствовал, что Господь огненными очами смотрит вослед, но голос Всевышнего прозвучал неожиданно мягко:

— Верни его.

Томас сказал нерешительно:

— Зашибет, осерчав. Рука у него тяжелая. Ты бы сам, своей божественной волей.

Господь ответил кротко:

— Не могу.

— Почему? — поразился Томас. — Ты бог или не бог?

— Бог, — печально ответил Голос. — Но человеку дадена свобода воли. То брехня, что без моего разрешения волос не упадет с головы, лист не сорвется с дерева. Придумали те, кто боится сам отвечать за свои поступки.

— Понял, — ответил Томас вежливо, хотя убедился лишь, что не только дела Господа неисповедимы, но и слова непонятны. — Сейчас догоню. Только ежели не вернусь, прошу считать меня...

— Праведником?

— Но если вернусь, — предупредил Томас пугливо, — то не надо!

Ярослава, осмелев, тихонько клевала по ягодке, выковыривая их из распоротого брюха перепелки. В зал вошли Томас и калика. Олег шел неохотно, горбился, плечи опущены, словно тяжести только прибавилось. Ярослава всмотрелась в них и вдруг поняла, чего не замечал Томас. Во всем облике Олега была смертельная усталость. Она вдруг поняла с потрясающей ясностью, почему калика ушел, и почему все равно, даже если уйдут все вместе, втроем, калика вернется на землю и умрет. Умрет потому, что сил не поиски свой Великой Истины не осталось.

В глазах защипало, фигуры двух мужчин начали расплываться. Она шмыгнула носом, обратила умоляющий взгляд, затуманенный слезами на полог. Свечение там было таким же оранжевым, но она ощутила, что Творец ее понял.

— Ты не слаб, — сказал голос из-за полога. — Ты просто устал... чуть-чуть.

Яра видела по лицу Томаса, что только он ничего не понял, а калика сразу ответил горько:

— Устал? Да еще чуть-чуть? Я уже мертв!.. Я тлен, я прах. Я уже давно... даже не знаю, что меня движет. Но сейчас и это кончилось.

Воздух потрескивал, в нем сгорали мельчайшие пылинки. Внезапно сверкнуло, в сиянии завис крохотный комок, поплыл по воздуху к Олегу. Сияние слепило глаза, Томас никак не мог рассмотреть, но Олег протянул руку, и комок лег ему на ладонь. Калика смотрел тупо, сжал и разжал пальцы. Томас видел как он покачнулся, будто на плечи в довершение к Авзацким горам обрушили еще и Рипейские.

— Это ты-то давно? — переспросил бог.

В голосе Всевышнего звучала еще большая горечь. Олег поднял взор, брови все еще вскинуты, а рот открылся от великого и непонятного Томасу изумления.

— Прости, — сказал Олег глухо. Теперь Томас раскрыл рот, никогда не слышал, чтобы в голосе язычника звучало такое раскаяние. Олег повторил виновато: — Прости!.. Я дурак. Я тупой и ленивый дурак. Самовлюбленный дурак!

Томасу почудилась в ярком пламени слабая всепрощающая улыбка Всевышнего. Он едва сдерживал рыдания, на душе было чисто, светло и благостно, хотя ничего не понимал, но для истинного христианина понимать не нужно, даже вредно, а надо верить и чувствовать сердцем.

А калика внезапно вперил взгляд хищных как у лесного зверя зеленых глаз в сверкающие блики:

— И все же... что-то мне твой голос знаком.

Томас стиснул Яру, чтобы не упасть самому, когда чуть изменившийся голос Бога прозвучал в хрустальной тишине:

— Да, Олег. Но так ли важно, какое у меня имя было тогда?

Олег с видимым усилием прошептал:

— Ты прав. Мы совсем не те, что вышли из Леса. Глупее пробки тот, кто говорит, что доведись прожить снова, то вот так же... А мы теперь совсем другие.

Томас поднялся, с достоинством поклонился, Яра вскочила поспешно, явно хотела по-росски поклониться в пояс, а то и вовсе земным поклоном, но в последний миг вспомнила, что она княжна, почти королева, и Томас с удовольствием видел с каким царственным видом она склонила голову в поклоне сюзерену ее жениха.

Двери распахнулись сами. Когда порог переступал калика, створки малость затрясло, а потом Томас услышал за спиной облегченный вздох. Они шли к выходу через анфиладу залов, опустевшую еще больше, где теперь простора мыслям намного больше, чем раньше. Томас ощущал присутствие Его поблизости, так греет невидимый огонь, и он не удивился, когда прямо из воздуха раздался Голос:

— На самом деле... но этого никому не объяснишь, потоп был за то, что прервали песнь певца.

Томас слышал, как ахнул калика. Голос поправился:

— Певца прервали, потому что предпочли дешевых скоморохов. Это стало последней каплей.

Олег шел отстраненный, неразумеющий, а Томас, который куда лучше понимал поэзию певцов рыцарских турниров, пояснил высокомерно:

— Скоморохи — это для черни... черни духа. Кто благородные песни оставляет ради скоморошьего кривляния, тот уже не человек. Или не совсем человек.

Из дальнего выхода пахло травой, розами, свежим ветерком. Все трое почувствовали, как божественное присутствие оставило, Господь проводил гостей до порога своего жилища и вернулся. От распахнутых ворот открылся зеленый сад, настолько свежий, зеленый, молодой, что у Яры вырвался вздох восторга. А Олег медленно пошел вниз по мраморным ступеням.

— Гм... Уриил предал потому, что грубые плотские утехи показались почему-то заманчивее божественных песнопений под игру на арфах. Какой глупец, верно?.. Вон ты б ни за что не променял на такую дурь. Мог бы сидеть всю жизнь, не сдвигаясь — ибо бестелесному нет нужды отлучаться, играл бы да пел, играл да пел, играл и пел... Я думаю, тебе надо остаться.

Далеко ха раскрытыми воротами виднелась знакомая колесница. Илья-пророк вычесывал коням гривы, что-то шептал в любопытно настороженные уши.

Томас передернул плечами, побледнел, а Яра прижалась к рыцарю крепче, чем плющ к плетню. На Олега из ее глаз нацелились два острых кинжала.

— Почему? — спросил Томас настороженно.

— Здесь рай, — напомнил Олег, — а что на земле? Похуже ада. Взгляни на эти невинные души, опору христианства!

По ту сторону ворот было белым бело, словно несметная стая гусей села на короткий отдых по дороге в теплые края. Только праведники в белоснежных одеждах не гоготали, а красиво восседали в райских кущах и самозабвенно пели хвалебную песнь во славу Божью. У всех были в руках арфы.

Томас содрогнулся:

— Спятил?..

— Томас, это же ваш рай. Видишь, праведников уже и на седьмое допустили!

— Иди ты, — Томас покосился на Яру, смолчал, куда идти язычнику, нервно хохотнул, — такое придумал! У меня ни голоса, ни слуха. В церкви я еще мог бы вместе с сэром Винстоном и Чосером, а тут ежели рот раскрою, вся ихняя песня гавкнется. А пальцы посмотри? Руки — крюки, морда ящиком. Струны порву. Мои ладони, сам знаешь, к чему привыкли... Мне меч держать, не лютню.

— Это арфы, — пояснил калика.

— Все одно струны порву.

— Ты не один, — подбодрил Олег. — Вон их сколько! И все поют.

Томас с отвращением покачал головой, побледнел сильнее. На лбу выступили капли пота размером с лесной орех.

— Ты же слышал... Господь сказал, не до песен. Я не все понял, больно вы там мудрили, но твоя морда зажить не успеет... здорово тебя отделали!.. как опять мечами махать.

Олег потрогал пальцами щеку:

— Зря скалишь зубы, уже затянулось. На мне быстро! Но меч далеко не прячь.

Колесница Ильи-пророка донесла их до нижних райских врат во мгновение ока. Чернобородый верзила все так же придирчиво выспрашивал каждого, словно все еще был первый век нового учения, когда христиан на всем свете была горстка. Он побагровел и затрясся при виде подъезжающей со стороны райского сада колесницы с невиданными седоками. Илья пренебрежительно отмахнулся, соскочил. Ворота распахнулись от мощного пинка так, что затряслись столбы. Кони горделиво выбежали на простор. Илья-пророк удивленно присвистнул.

На лужайке звучно выдирали траву с корнями два вороных с красными, как пурпур, длинными гривами и роскошными хвостами. Мальчишка-табунщик понесся навстречу, горяча коня:

— Великий Аттила... был уверен!.. Это подарок... Его потомку... и его невесте!

Илья снова спрыгнул с колесницы, привязал коней длинным поводом позади. На лице пророка был откровенный восторг, хороших коней видел сразу, только на Томаса посматривал с недоумением. Томас на всякий случай сощурился, вроде бы у Аттилы глаза раскосые.

Пророк дико гикнул, колесница помчалась, слегка наклонившись вниз. Томас оглянулся, но вороные послушно неслись следом. Его конь преданно посмотрел Томасу в лицо. Глаза у него были как у ребенка, чистые и ликующие.

Илья-пророк, не оборачиваясь, крикнул злорадно:

— Ага, тебе коня не дал!.. Зато морду как побили, морду!.. Жаль, не видел. Хоть на тебе заживает как на собаке, но рубцы останутся! Надеюсь, останутся.

Встречный ветер выжимал слезы, кони пророка мчались все быстрее и быстрее. Далеко вверху и позади исчезали сверкающие громады небесных дворцов, замков, крепостей, башен. Облака смыкались за колесницей, пригашая небесное сияние.

Томас все еще потрясенно оглядывался, глаза круглые, не верил, что все кончилось так удачно:

— Олег, не смейся, но мне понравилось.

— В раю?

— Вообще. Ад, рай, демоны, ангелы, крылатые Змеи, Ахерусейское...

— Детство, — пробурчал Олег. — Всяк любит в нем побывать, но, хочешь не хочешь, надо вылезать из-под теплого одеяла.

В его голосе проступила прежняя суровая твердость. Томас вспомнил:

— А что он тебе дал?

Олег медленно разжал кулак. На Томаса из раскрытой ладони взглянул знакомый зверек из турьего рога. Цепочка была чиста от крови, только сам оберег слегка обгорел по краю.

— И что же? — не понял Томас. — Ух ты, эту же языческую штучку ты обронил у Сатаны!.. Ничего не понимаю. Выходит, Господь все же может распоряжаться у Дьявола, как наш прелат в монастырских подвалах? Почему ж не изничтожит?

Олег покачал головой:

— Потому что не может.

Томас покосился на Яру, перед ней дураком выглядеть не хотелось, буркнул раздраженно:

— Почему?

— Не только ангелы — его мысли, — ответил Олег тихо. — Он и Сатана — один человек. Или один бог, если тебе так удобнее.

Томас отшатнулся.

— Да как ты...

— Томас, — сказал Олег с горечью, — Сатана был сильнейшим из его ангелов, так? Выходит, не все мысли у Бога и тогда были правильные, чистые.

— Сэр калика!

— Он не может уничтожить в себе темные страсти, ибо это убить половину себя... если только половину! Но он загнал свое темное вглубь, знаешь в какую глубь, и вот уже... сколько веков!.. насаждает чистое и светлое, борясь с самим собой, побеждая в себе зверя, преодолевая свою похоть, сластолюбие... все то, что знаем как семь смертных грехов и множество мелких, гадких, но приятных.

— Олег!

— Потому Пречистая может опускаться в ад, ибо мать пойдет к ребенку куда угодно... даже босая и с ранеными ногами... может уговорить о милости — даже закоренелый преступник не откажет матери!.. Томас, многие нелепости, которых ты даже не заметил, стали понятнее.

Встречный ветер трепал конские гривы. Колесница проламывалась через плотный воздух, уже можно было различить далеко под колесами горы, синие вены рек, зеленые луга, которые быстро превращаются в леса из крохотных деревьев. Яра, ничего не поняв из сложной речи волхва, прижалась к Томасу.

— Выходит, — сказал Томас сожалеюще, — зря расшибали лбы, добывая золотую ветвь... и что там еще? Если отныне закрыты как ад, так и рай... Впрочем, подаришь кому-нибудь, ты такой.

Олег вздохнул глубоко, внезапно засмеялся вольно и счастливо. Лицо

помолодело, он снова был настолько полон сил, будто тысячи лет не растрачивал, а копил:

— Некому! Гульча осталась на земле... ну, чуть глубже, Зарница в небесах, сестры Зорьки в сумерках... Жаринка в рассвете... никаких тебе баб! А я снова в пещеру. Теперь эта чертова Великая Истина не ускользнет...

Он хищно сжал пальцы, и Томас поверил, что на этот раз в самом деле не ускользнет. Яра вскрикнула. Наперерез неслась падающая звезда. За ней ширился серебристый хвост, шипел сгораемый воздух. Яра снова вскрикнула, ибо звезда внезапно пошла в их сторону.

Томас успел бросить ладонь на рукоять меча. Уже не звезда, а сверкающий шар завис над колесницей, звучно лопнул. Почти касаясь спины Ильи-пророка, возникла стройная молодая женщина невиданной и дикой красоты. Крупные насмешливые глаза быстро оглядели замерших людей. В ее черных как ночь волосах, что волнами падали на спину, блистали звезды. Илья держал вожжи, не оборачивался, а женщина, улыбаясь Олегу, промурлыкала сильным красивым голосом, от которого сердце Томаса подпрыгнуло до небес, а затем ухнуло в бездонную пропасть:

— Наконец-то герой, о котором наслышана... Могуч, суров, даже статен, как сам Сатана! Только эту волчью шкуру сбросим, что за любовь к старине? Да и волосы подрежем... чуть-чуть. Зарос, одичал без женской заботы... Здравствуй, Олег.

— И тебе того же, — ответил Олег польщено и в то же время

настороженно. — Ты кто?

Женщина расхохоталась:

— Только Вещий мог спросить такое! Меня узнают за сотни верст и люди, и звери. Я Лилит, Олег. Но для тебя — лада, милая, лапушка... и все, что хочешь.

Content

Юрий Никитин.
Откровение.

* ЧАСТЬ ПЕРВАЯ *

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

* ЧАСТЬ ВТОРАЯ *

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

* ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ *

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15