Юрий Никитин.

Святой Грааль.

* ЧАСТЬ ПЕРВАЯ *

Глава 1

Над бесконечным оранжевым миром висело знойное сарацинское солнце. Высоко в синеве застыл прибитый к небесной тверди едва видимый с земли орел. Раскаленный воздух колыхался прозрачными волнами.

По широкой утоптанной дороге ехал, держа направление на север, огромный рыцарь на тяжелом черном жеребце. Над железными доспехами дрожали струйки перегретого воздуха, по открытому лицу бежали ручейки пота. Голубые как небо глаза, невиданные здесь до прихода франков, смотрели вызывающе. Рыцарь словно искал повод, чтобы бросить ладонь в железной перчатке на рукоять длинного меча.

Огромный жеребец шел ровным шагом, рассчитанным на долгое одоление дороги. На твердой будто камень земле, утоптанной миллионами конских и человеческих ног, оставались оттиски копыт размером с тарелку. Поверх доспехов с плеч рыцаря спадал белый плащ с искусно вышитым красным крестом. Слева у бедра покачивался треугольный щит с драконами, львами и медведями, слегка помятый, справа у седла приторочен огромный двуручный меч с вытертой до блеска железной рукоятью. Сзади вздувался небольшой тюк с походными мелочами.

В правой руке крестоносец держал острием вверх длинное копье. Блестящее лезвие отливало оранжевым, словно на кончике копья рыцарь вез раскаленный слиток металла. Конь ступал тяжело, угрюмо косил на всадника огненным глазом. Рыцарь вместе с конем казались ожившей статуей, каких много осталось от языческих времен на площадях Рима.

Солнце слепило глаза, воздух словно поднимался из адовой печи, где суждено гореть всем неверным и грешникам. В стороне от дороги — кучка жалких деревьев, в редкой тени лежат люди в цветных пестрых халатах. Троим тени не хватило, из-под телеги торчат голые ноги. Буйволы, отыскав лужу, слывшую здесь озером, неподвижно застыли в самой середине, как огромные валуны, выставив морды из жидкой грязи.

Рыцарь проехал мимо рощи и бровью не повел. Крестоносцу, сэру Томасу Мальтону из Гисленда, герою взятия Иерусалима, не пристало выказывать слабость на глазах побежденных.

Конь ступал медленно, дорога тянулась пустынная, лишь к полудню Томас догнал хоть что-то живое — вереницу паломников. Пешие бредут не отрывая глаз от земли, в лохмотьях, изможденные. Томас потихоньку прошептал благодарственную молитву Пречистой Деве, что сотворен рыцарем: на них даже плащи гаже тряпок, о которые вытирают ноги.

Они брели, покрытые серой дорожной пылью, загребая усталыми ногами, стоптанная обувь волочилась, распадаясь на глазах. Все до одного похожие не то на огородные пугала, не то на скелеты в плащах с капюшонами. Томас закашлялся от поднятой пыли, поспешно пустил коня вперед. Ни один даже не взглянул на великолепного рыцаря. Навидались в Святой земле, как, впрочем, и рыцарь повидал всяких странников, паломников, одержимых.

Впереди темнела стена леса. Конь посматривал с надеждой — прохлада, отдых, но шагу не прибавил — далеко. Дорога пролегала через маленькое село, Томас поправил перевязь меча, насторожился. С той поры, как войско крестоносцев огнем и мечом прошло эти края, сопротивление сарацин сломили, но одиноким воинам лучше быть настороже, если не хотят встретить рассвет с перерезанным горлом: край здесь все еще дикий.

Томас с железным стуком опустил забрало, цепко посматривал через узкую прорезь стального шлема. Не до красот, сейчас он видел плоские глиняные крыши, откуда горячие головы могут метнуть копье, высокие кудрявые чинары, где легко затаится лучник...

Впереди слышался злобный лай собак, рычание. Конь всхрапнул, прижал уши, но с ходу не сбился. Выехав на околицу, Томас увидел в десятке шагов впереди свору тощих псов — наскакивали на бредущего странника, хватали за лохмотья, за ноги. Из-за глиняного забора в чужака летели палки и комья

сухой земли. Странник даже не отмахивался толстым посохом — еле брел, шатался, на ногах темнела корка запекшейся крови, но на икре уже виднелась свежая алая струйка. Псы, почуяв кровь, наскакивали яростнее, один подпрыгнул и вцепился в спину несчастного.

Заслышав тяжелое буханье копыт, псы зарычали громче, один попытался ухватить жеребца за ногу. Томас ударил концом древка, пес с визгом отпрыгнул. Над забором появились кудрявые головы сарацинских детей, камни и палки полетели теперь в Томаса. Псы окружили всадника, напрыгивали, рычали — вот-вот набросятся разом. Конь тревожно всхрапнул, Томас натянул поводья, чтобы тот не понесся в страхе. Развернув копье, он ловко пронзил пса, стряхнул на землю окровавленную воющую жертву, ударил по хребту другого.

Первый пес полз в пыли, за ним волочились кишки, оставляя мокрый след. Псы сгрудились вокруг, один лизнул кровь, и вдруг все набросились на раненого. Из сцепившегося клубка полетела шерсть, послышался смертный визг.

Странник оперся о посох, капюшон скрывал лицо, Томас слышал хриплое дыхание, словно работали прохудившиеся кузнечные мехи.

— Хватайся за стремя, — велел Томас брезгливо. — Псы озверели. Раздерут!

Паломник ответил сиплым прерывающимся голосом:

— Пусть милость... на тебя... добрый рыцарь...

Из рваного рукава выползла рука скелета, такой она показалась Томасу. Конь брезгливо фыркнул: от странника дурно пахло. Томас едва удержал коня, тот рвался пойти рысью. Паломник тащился рядом, почти повиснув на стремени, изодранный плащ, явно с чужого плеча, висел на нем хуже, чем на огородном пугале.

За селом странник отпустил стремя, без сил повалился в пыль. Его широко раскрытый рот жадно хватал воздух. Глаза запали, губы бледные, бескровные, в груди завывало, как в трубе камина в ветреную зимнюю ночь.

— Спаси Бог...

— Лаудетур Езус Кристос, — буркнул Томас благочестиво.

Конь торопливо пошел рысью, лишь когда чужак остался далеко позади, перешел на прежний тяжелый шаг.

Лес постепенно приближался. Солнце начало клониться к закату — красное, раскаленное, как горящая заготовка меча на наковальне. Воздух был настолько сухой, что царапал горло. Томас давно хотел есть, тело ныло от усталости, а конь спотыкался все чаще.

Дорога, завидев лес, уже не виляла, а неслась к спасительной тени и зелени, где мог быть ручей, со всех ног. Томас подъехал к ближайшим деревьям, ветви закрыли от палящего солнца, плечи сами расправились, спина выпрямилась. Конь коротко заржал, затрусил по узкой дорожке между огромными кряжистыми деревьями. Томас узнал дуб, граб и вяз, остальные — гадкие сарацинские, которых Пречистая Дева не допустила в его благословенную Британию.

— Сейчас отдохнем, — успокоил Томас торопливо. — В такой роще да без ключа? Я всей рыцарской душой аки алчущий лев чую прохладу!

Впереди кусты затрещали. На дорогу вывалился как огромный кабан, крупный приземистый латник — в блестящем шлеме, нагрудном панцире на кожаной куртке грязного цвета. Латник был широк в плечах, кривоног. На поясе широкий кинжал, в обеих руках незнакомец держал огромный боевой топор.

Глаза разбойника были насмешливыми, а голос зычным:

— Рыцарь, да еще на боевом коне!.. Такие без золотишка в путь не пускаются. Верно, доблестный сэр?

Из кустов справа и слева выпрыгнули еще трое: оборванные, лохматые, с озлобленными лицами. Эти были в сарацинской одежде, в чалмах, худые и смуглые, в руках сжимали кривые узкие мечи, острые с одного края, здесь их называли саблями. Все не спускали настороженных глаз с рыцаря, но Томас держал в поле зрения лишь латника, явно удравшего солдата из великой армии крестоносцев — тяжелого, с толстыми руками, топор как колун — опаснее легких сабель.

Сарацин бросил на ломаном языке франков:

— Серебро тоже... хорошо.

Вожак довольно крякнул:

— Значит, обдерем как каштан. Эй, рыцарь! Есть редкий случай уйти без драки.

Томас натянул повод, не доехав до вожака шагов пяти. Тот подобрался, глаза не отрывались от рук рыцаря. Трое разбойников начали заходить с боков.

— Что же, идите без драки, — согласился Томас.

Вожак показал в ухмылке желтые кривые зубы:

— Уходи ты. Оставь все и уходи.

— Меня не просто взять, — ответил Томас напряженно. — Я воевал в Святой земле, перебил сотни сарацин...

— Видать, в Британии забоялся крепких кулаков? — спросил вожак насмешливо. — Или ты немец? Слезай с коня! Быстрее, а то поможем.

Томас оглядел надменно всех четверых, нарочито замедленно подобрал поводья. Мысли метались лихорадочно, он благословил Пресвятую Деву, что не позволила снять доспехи, несмотря на проклятую жару, явно посланную самим Сатаной из ада.

— Я проехал через земли сарацин, — ответил он высокомерно. — Проеду и здесь!

Латник вскинул топор, Томас пустил коня влево, выдернув тяжелый меч и обрушил, держа одной рукой. Древко топора хрустнуло, как соломинка, латник шарахнулся в сторону, но запоздал... Рукоять меча вздрогнула в пальцах Томаса, жутко звякнуло. На землю шлепнулась срубленная по плечо рука, все еще сжимающая обломок.

Разбойник страшно закричал. Томас быстро повернул щит вправо, грохнуло, рука онемела от удара в самую середину щита. Копье и дротик разбойников упали на землю. Конь сделал два гигантских прыжка, впереди была чистая дорога, блеснул ручей...

Тяжелое грохнулось на плечи, сильные руки ухватили за горло. Томас покачнулся, ощутил, что падает. В последний миг заученно выдернул ноги из стремян, успел перехватить чужую руку, извернулся и упал на противника сверху. Томас весил сто девяносто фунтов, с доспехами — двести пятьдесят: разбойник охнул, изо рта брызнула кровь. Томас приподнялся, услышал топот набегающих ног, упал набок, а в грудь оглушенного разбойника с хрустом вонзилось короткое копье.

Томас поднялся, все еще оглушенный падением, поправил шлем, надвинувшийся на глаза. Успел услышать частое дыхание, сзади шарахнуло по голове. Оглушенный, он повернулся, смутно увидел гигантского человека. Тот размахнулся снова — широко, страшно. Томас вдруг сообразил, что в руках не чувствует ни меча, ни надежной тяжести щита. Прыгнул в сторону, но в голове гудело, в тяжелых доспехах не распрыгаешься — страшный удар заморозил плечо, хрустнуло — то ли кость, то ли булатная пластина.

Разбойник замахнулся снова, уже для последнего сокрушающего удара. В голове чуть прояснилось, противник Томаса оказался не гигантом, а оскаленным сарацином — маленьким, черным и очень злым. В руках у него вместо острой сабли, бесполезной в бою с покрытым доспехами рыцарем, был боевой топор с узким, как клюв, лезвием. Он поспешно наступал на Томаса, не давая прийти в себя, обрушил град поспешных ударов. Томас отодвигался, закрывался руками, локтями. Голова прояснялась, силы возвращались, но доспехи трещали под жестокими ударами!

Томас все еще выбирал момент, когда вдруг под ноги сзади что-то толкнуло. Он взмахнул руками, пытаясь удержаться. Сарацин с воплем прыгнул вперед, замахнулся, целясь в лицо. Томас поспешно упал на спину, увидел жуткий блеск железа. Рядом просвистел топор, Томас перехватил на лету, почувствовал сильный удар, удержал, откатился, под ним звякнуло, пальцы наткнулись на огромный топор вожака, теперь с коротким древком, как у молота Тора.

Он успел подняться на колени. Разбойник с силой ударил в бок, Томас замер от острой боли. Разбойник люто орал, глаза выкатил, брызгал слюной и все норовил достать острым топором в лицо, где из узкой прорези смотрели ненавистные ярко-синие глаза, словно безоблачное небо просвечивало сквозь череп франка.

Томас ухватил топор левой рукой, правая бессильно висела, шагнул под новый удар. В боку растекалось горячим, от боли перекосило. Он принял лезвие легкого топора на локоть, сцепил зубы от новой боли, но одновременно с ударом сарацина обрушил свой топор.

Стальное широкое лезвие разрубило голову сарацина до зубов. Крови выплеснулось столько, словно в закрашенную закатом лужу бросили огромный камень.

Томас выронил топор, побрел по дороге. Его шатало, толстые деревья извивались как змеи, но Томас уже видел своего умного коня. Тот знал, хозяин не задержится надолго — торопливо объедал свежие листики с кустов, щипал траву.

С великим трудом Томас поднял с земли щит и меч — неимоверно тяжелые, пошел, волоча за собой. Стальной доспех в боку был проломлен, из трещины сочилась алая струйка. Но еще больше крови, Томас чувствовал, растекалось под доспехами. Вязаная рубашка промокла, в сапоге хлюпало.

Жеребец оторвался от листьев, готовый сразу в галоп, однако хозяин лишь вцепился обеими руками в седло, застыл. Конь фыркнул, повернул голову, удивленно обнюхал Томаса. В глазах у рыцаря темнело от потери крови, он с усилием повесил меч на седельный крюк, зацепил щит. Пытался взобраться в седло, но сил не было. Но, видимо, как-то вскарабкался, ибо в забытьи видел, как двигались навстречу зеленые ветки, потом темнота поглотила весь свет.

Очнулся от холода. По лицу ползли, щекоча кожу, холодные капли, а когда открыл глаза, увидел лишь серую пелену. Шевельнуться не мог, застонал, с удивлением прислушался к своему слабому сиплому голосу.

Чьи-то пальцы коснулись лица, серый занавес исчез. Томас успел увидеть исчезающую мокрую тряпку. Сверху нависло худое изнуренное лицо, больше похожее на череп, обтянутый сухой кожей. Человек был мертвенно бледен, крупные скулы выпячивались так резко, что кожа вот-вот прорвется. Томас ощутил мурашки между лопаток, а череп произнес скрипучим голосом:

— Боги не зовут тебя, рыцарь.

Томас перевел взгляд на костлявые пальцы, что еще держали мокрую тряпку. За спиной паломника на сучьях чешуйчатого дуба висели меч, щит, кинжал, а доспехи лежали бесформенной грудой. Ветер шевелил волосы на груди Томаса, и он наконец обнаружил, что лежит на куче веток обнаженным до пояса. Живот плотно стягивают чистые полосы ткани, на боку под тканью чувствуются толстые прутья, там жжет, щиплет, печет.

— Спаси Бог, — прошептал Томас. Губы едва шевелились, получилось «Спасибо». — Ты кто?

— Калика перехожая, — ответил паломник. Голос его был сухой, безжизненный, но могучий.

— Калека? — переспросил Томас.

— Калика, — ответил странник. — Это...

Томас пытался удержать сознание, но голос странника истончился, как леденец во рту, исчез. Очнувшись много позже, нашел ту же серую пелену, догадался стащить мокрую тряпку, но тут же водрузил обратно — лоб горел, словно уже колотился им о самый толстый котел у Вельзевула.

Калика сидел возле небольшого костра, сгорбленный, неподвижный, как валун. Его плащ был под Томасом, и рыцарь содрогнулся от жалости и отвращения: калика был ужасен худобой. Скелет, обтянутый кожей, кое-как прикрытый лохмотьями. У костра калика разогрелся, оттуда шел гнусный запах немытого тела.

— Как твое имя, — спросил Томас слабым голосом, — из какой ты страны?

Калика медленно, словно с усилием, повернул к нему голову. Глаза были темными, а в зрачках блестели красноватые искры.

— Я родом из Руси, — ответил он медленно. — Меня зовут Олег. Я был в Святой земле, как и ты, ради подвига...

Томас закашлялся, скривился от острой боли в боку. Он чувствовал ушибы, кровоподтеки: доспехи хоть и выдержали удары, кроме одного, но прогнулись под тяжелым разбойничьим топором...

— Ничего, — утешил Томас, задыхаясь, — в этот раз не получилось, в чем-то другом повезет.

Калика ответил бесцветным голосом:

— Получилось... Все, как я желал.

Томас поперхнулся воздухом, от удивления даже приподнялся на локтях, терпя режущую боль:

— Святой калика, но у тебя такой вид, словно только что выпустили из сарацинского подземелья! А до этого каждый день о твою спину ломали все прутья, что растут на землях от Нила до Евфрата!

— Подвиг, — повторил калика глухо.

Томас лег, возразил устало:

— Подвиг — сразить дракона! Ворваться на горячем коне в гущу сарацинского войска, повергнуть сильнейших, отнять прапор! Подвиг — спасти принцессу, а похитителя вбить по ноздри в землю...

Он замолчал, перед глазами запрыгали черные мухи. Калика Олег молчал, с задумчивым видом помешивал прутиком багровые угли. Нагнулся, выхватил что-то похожее на камень-голыш, перебросил с ладони на ладонь:

— Испек дюжину яиц. Тебе надо есть, ты иначе не умеешь.

Томас потянул ноздрями, ощутил будоражащий запах. Вспомнил, что ехал к этому лесу голодный как волк, мечтал поесть, отдохнуть, полежать вот так в тени под деревом.

— Ты умеешь иначе, — ответил он, не утерпев. — По тебе видно.

Отшельник выгреб из огня остальные яйца, пальцы Томаса тряслись, когда сдирал скорлупу. Полдюжины яиц проглотил, почти не распробовал, лишь когда в желудке приятно потяжелело, спохватился:

— Прости, святой калика!.. Голоден был.

— Просто калика, — поправил Олег кротко. — Бывают святые волхвы, святые отшельники, наставники, но калики — только калики.

Он переменил рыцарю повязку, осмотрел рану. От жара Томас терял сознание, в боку все еще жгло, но острая боль медленно уходила.

— Бог тебе зачтет, — сказал он неловко, но с чувством достоинства. — Из-за меня и ты запаздываешь в свои края.

— Я не спешу, — успокоил калика. — А ты поправляешься быстро. Не терзайся, ты ничего мне не должен. Ты защитил меня от своры злых псов, я лишь возвращаю долг.

— Тогда квиты...

Несколько раз просыпался в жару, всякий раз сверху нависало крупное лицо с печальными глазами. По щекам текли холодные капли, на лоб опускалась тряпка настолько ледяная, что Томас пытался убрать, но сил не было. Наконец заснул так крепко, что когда просыпался, оказывался лишь в другом сне, и так несколько раз, пока наконец не увидел себя под знакомым дубом.

Его одежда висела на дереве, под собой Томас нащупал толстый слой нарубленных веток, укрытых его плащом. Отшельник сидел в трех шагах перед догорающим костром, равнодушно смотрел в покрывающиеся серым налетом угли. Томас ощутил, как в желудке забеспокоилось, задергалось, взвыло.

Олег поднял голову. В запавших глазах блеснули и погасли красные искорки:

— Очнулся?.. Рана заживает. Можешь потихоньку подниматься.

— Святой отец, — проговорил Томас дрожащим голосом, — у меня голодные миражи, словно я все еще иду через сарацинские пески. Чудится жареное...

— Я подстрелил кабанчика, — ответил калика безучастно. — Тебе религия не запрещает есть свинину?

— Не запрещает! — воскликнул Томас горячо, даже закашлялся. — Еще как не запрещает!

Он приподнялся, удивился, что в самом деле поднялся, лишь в боку кольнуло. Олег заостренным прутиком раздвинул угли, воткнул острие в плоский коричневый камень, поддел и подал Томасу. Тот схватил, сообразив , что это не камень, а прожаренный ломоть мяса. На пальцы капнуло горячим соком, обожгло, он помянул Сатану недобрым словом, уронил мясо на землю, подхватил и, не стряхнув налипших травинок, жадно вонзил зубы. Поспешно выплюнул — горячо, перебросил с ладони на ладонь, пожирая глазами ломоть, истекающий соком в прокушенном месте.

— Чем убил? — спросил он торопливо. — У меня лука не было. Лук вообще не рыцарское оружие!

— Сделал, — отмахнулся калика. — Палки растут везде, а вместо тетивы я взял шнур из твоей перевязи.

Томас грыз мясо, посматривал на калику с удивлением. Впрочем, кабанчик мог оказаться непуганым. Или одуревшим. Или уже раненым, умирающим.

— А тебе вера не мешает убивать?

— Почему бы? — удивился калика. — Нет, вера в богов никому убивать не мешает.

— В богов? — переспросил Томас в ужасе. — Язычник!

Снова уронил, подхватил с земли, не замечая хрустящих на зубах песчинок и сухих стеблей травы. Калика равнодушно двинул плечами:

— Моя вера добрее. Никого не гоним. Поставь и Христу столб или крест возле наших богов. Уже приняли Хорса, Симаргла, даже кельтского Тарана...

— Язычник! — повторил Томас с отвращением. — Христос — бог богов!.. Он главнее всех.

— Поставь рядом, — повторил калика. — Понесут жертвы ему одному — оставим только его.

— Христос не принимает жертв.

— А хвалу, песнопения, курение благовонных смол?

Томас хотел заткнуть уши, но на углях жарились сочные ломти розового мяса, исходили паром и ароматами, калика накалывал прутиком, подавал Томасу ломти, наконец отдал и сам прутик. Томас кое-как проглотил кус, просипел полузадушенно:

— Сам-то почему не ешь?.. Просвечиваешь на солнце...

Олег с сомнением глядел на последний ломоть мяса, распластавшийся, как раздавленная черепаха среди багровых углей, задумчиво двинул острыми плечами:

— Не знаю... Долго жил медом и акридами... Траву ел, листья. А мясо будит в человеке зверя.

— Гм... Во мне, к примеру, будит только аппетит.

Калика растянул в подобии усмешки бескровные губы, зубы блеснули белые, хищные, острые, как у зверя. Он взял последний ломоть голыми руками не морщась, задумчиво покрутил в ладони, помял. Лицо оставалось неподвижным, но у черепа, обтянутого кожей, трудно понять выражение. Томас даже задержал дыхание, когда калика поднес мясо к губам. Бескровные губы раздвинулись, потрогали жареное мясо. Ноздри подрагивали, вбирая запахи. Затем калика очень осторожно коснулся мяса зубами.

Томас следил, как ел калика, боялся шевельнуться. Когда калика проглотил последний кусок, разжеванный так тщательно, словно готовил из него кашицу, Томас выдохнул с облегчением:

— Ну вот! А то медом и акридами!

Калика повернулся, в глазах было непонимание. Кивнул наконец, просветлел:

— Ты не понял... Запретов на еду в моей вере нет. Это и есть часть моего подвига!.. Труднее всего одолеть себя. Пост — это власть духа над телом. Я жаждал мяса с кровью, но ел только листья, жаждал женщин, но проводил время в пещере... Только полное воздержание помогает искать Истину.

Томас спросил разочарованно:

— Значит, ты еще не отказался от своей языческой веры?

— Власть моего духа достаточно сильна, чтобы не дать плоти задрожать при виде мяса, обильной еды. Теперь могу есть мясо. Значит, могу перейти из Малого отшельничества в Большое...

Томас уже спал, осоловев от сытости.

На седьмой день рыцарь попробовал влезть на коня. Едва конь пошел шагом, Томас побледнел как смерть, покачнулся. Калика едва успел подхватить падающего рыцаря.

Когда Томас очнулся, он лежал под тем же дубом. Весь день калика кипятил в его боевом шлеме вонючую гадость из трав, корней, сбивал с берез черные наросты, измельчал, кипятил, заставлял Томаса пить отвратительную горькую смесь, в которой плавали жесткие крылья жуков и чьи-то когтистые лапки.

Томас клял Везельвула с Астаротом, но пил, ибо в лекарствах не понимал, как и положено благородному рыцарю, а новому другу верил на слово.

Калика поил настоями и отварами, умело сшибал самодельными стрелами птиц. Однажды подшиб молодого барсука. Томас ел, молодая сила быстро вливалась в мускулистое тело, закаленное в сражениях, походах, лишениях. Он поднимался, прислушивался: рана в боку ныла, но острая боль ушла.

— Святой отец, когда ты мылся в последний раз?

Олег ответил рассеянно:

— Месяц тому я попал под сильный ливень...

— Гм... А где ты берешь воду? Я видел мельком ручей, когда падал с коня...

— Близко, — подтвердил калика. Он задумался, сказал медленно:— Кстати, я совсем забыл... В Большом отшельничестве можно все, что дозволено другим. Так что я могу...

Вернулся он с прилипшими волосами, мокрый, с блестящими глазами. Томас смотрел с удивлением: волосы калики оказались цвета спелой рябины, а лицо белое, не тронутое солнцем. Странные зеленые, как молодая трава, глаза смотрели печально.

— Ты не сакс? — спросил Томас.

— Славянин. А ты из Британии?

— Родился на берегу Дона, — ответил Томас мечтательно. — На излучине близ устья стоит мой замок... Вокруг леса, леса... Болота, топи. Вся Британия — леса и болота. Холм, где стоит мой замок, — единственное сухое место на сто миль вокруг. В лесах тесно от туров, оленей, кабанов, а про зайцев или барсуков и говорить нечего. От птичьего крика шалеет голова. Рыба бьется головой о борта лодки, просится в сеть...

Олег кивнул:

— Я тоже любил бывать на Дону.

Томас живо развернулся, глаза заблестели:

— На Дону?

— Десятки раз.

— Не видел ли высокий замок из белого-белого камня? На излучине, защитный вал и ров слева...

Олег покачал головой:

— Я бывал на берегах Дона в Восточной Руси, Палестине, Колхиде, Аравии, Гишпании, Элладе... Везде, где прошли сыны Скифа, остались реки с именем «Дон».

Томас дернулся, спросил угрожающе:

— Когда это дикие скифы завоевывали Британию?

— Я без всяких завоеваний побывал в Святой земле, не так ли? Когда-то великий вождь скифов Таргитай... или это был Колоксай?.. решился старую богиню Дану, покровительницу скифов-кочевников, заменить на Апию, мать сыру-землю. Хотел кочевников разом обратить в землепашцев! Понятно, кровавая распря... Староверы после битвы откочевали через всю Европу, переправились на Оловянные острова. Там выстроили жертвенники на старый лад из огромных камней-дольменов. Не видал? Жаль, красиво... Стоунхендж зовется. Дали имена рекам. А вообще-то река по-скифски — «дон». Город, который выстроили в устье реки, нарекли Лондоном, что значит: стоящий в устье. У нас тоже такие города зовутся Усть-Ижора, Усть-Илим, а то и просто — Устюг...

Томас оборвал надменно:

— Не видал там никаких лохматых! Мы, англы, испокон веков живем на берегах Дона. Господь создал нас прямо на его берегах, а весь белый свет сотворил чуть раньше. Всего за шесть месяцев!

— За шесть дней, — поправил калика кротким голосом.

— Сам знаю, — огрызнулся Томас. — Я боялся, что ты, язычник, не поверишь! Все-таки за шесть дней... гм... а за шесть месяцев даже твои боги сумели бы, если бы собрались кучей.

Глава 2

На десятый день Томас сумел влезть в доспехи. Он шатался от слабости, калика помог ему забраться в седло. Конь заржал, застоявшись, пробовал пойти гордо, калика поспешно ухватил повод, и конь встал как вкопанный. Ладонь, державшая повод, была широкая как весло, а сама рука — костлявая, жилистая, уже малость обросшая мясом — казалось вырезанной из старого дуба. Калика раздался в плечах, хотя они и раньше были широки, лицо чуть ожило, но в глазах осталась все та же смертная тоска.

— Спаси Бог, — сказал Томас. — Позволяют ли твои боги принимать плату?

— Сэр Томас, мне надо очень мало. Когда нет травы, я могу грызть кору на деревьях. Сплю на камнях, голой земле. Будь здоров! Удачи тебе.

Рыцарь пытался приподнять копье для салюта, но не сумел. Лишь улыбнулся виновато, а конь пошел ровным шагом, стараясь не трясти хозяина. Калика поднял свой плащ, взял клюку, то бишь посох, и пошел той же дорогой, но не спеша, весь погруженный в нелегкие думы.

Дорожка вилась между деревьями, вдали уже мелькал просвет. По ветке над дорогой пробежала белка, цокнула острыми зубками, заметив бредущего человека, задержалась от любопытства. Тяжело пролетела крупная птица, попыталась сесть на ту же ветку, но застывшие в гнезде лапы цеплялись худо, и она долго махала крыльями, качалась, пока когти обрели былую уверенность.

Олег брел тихо, узнал птаху, высиживающую птенцов. Брюхо светило жалко-розовым, выщипано до голой кожи на утепление гнезда, исхудала — редко выпархивает, почти не кормится, греет птенцов, стережет...

Бесстрашно прошла в двух десятках шагов олениха, за ней бежал тонконогий олененок. Она шевелила ушами, настораживалась, на Олега лишь покосилась — странник не казался опасным. Она тыкалась в ветки, срывала листок, жевала, томно прикрывая глаза. Олененок, для которого все делалось, больше глазел на стрекоз.

Деревья расступились, Олег окунулся в жаркий воздух. Солнце обрушилось на плечи, в плаще стало жарко. Олег сбросил на спину капюшон, открыв голову жарким лучам. В Малом отшельничестве человек совершенствуется в уединении, вдали от мирской суеты — в пещере ли, пустыне, лесу или в горах. Таких отшельников тысячи, в мучительных раздумьях добывают Истину, далее несут миру. Гаутама добыл свою Истину в дремучем лесу, Заратуштра надолго ушел в горы, Христос сорок дней постился в пустыне, а с Магометом Аллах заговорил, когда тот предавался тягостным размышлениям на вершине одинокой горы.

Но есть отшельничество потруднее: быть среди людей, ничем не отличаться, вкушать ту же пищу, жить той же жизнью, но чувствовать лишь плотью, а душу держать в чистоте, уметь быть по-прежнему на вершине горы. Многие пытались войти в Большое отшельничество, немногие удержались!

Дорога петляла между холмами, дважды попались странные уродливые оливы, с раздутыми стволами — деревья, которые растут только в этом крае, потом холмы расступились, дорога вышла на простор.

Вдали поднимались стены высокого замка-крепости. Это был мрачный дом в четыре поверха, высокая сторожевая башня, вокруг как раз строили крепостную стену. Отсюда он казался облепленный муравьями — множество народу тащили огромные камни, поднимали на стену, обвязав веревками, блестели мокрые стволы деревьев, с них на ходу сдирали кору, мелькали обнаженные спины.

Дорога раздвоилась, одна ветвь с готовностью свернула к замку, другая потянулась мимо. Калика шел равнодушно дальше, такие замки уже видел. Франки-крестоносцы, разгромив сарацин и захватив Иерусалим с окрестными землями, спешно укреплялись, огораживались. Короли наперебой раздавали рыцарям не принадлежащие им земли с живущим там людом, а рыцари спешно строили замки, укрывались за крепкими стенами.

Весь замок — высокая четырехугольная башня — широкая, массивная, сложенная из огромных гранитных глыб. Вокруг теснятся другие строения, поменьше, но из-за высокой городской стены выглядывают только крыши. С той стороны течет небольшая река, замок привычно выстроен в излучине — для лучшей защиты, — а отсюда выкопан глубокий ров, наполненный водой из той же реки. В стене под арочным карнизом виднеются ворота, массивные, с обеих сторон по башенке, где прячутся сторожа, а сами ворота утоплены в сводчатом уступе стены...

Калика уже оставил замок далеко слева, когда сзади послышался частый цокот копыт. Не оглядываясь, он сошел с дороги, даже отступил за обочину — у дурных людей появилась привычка на ходу стегать плетью пеших, особенно безоружных.

Копыта простучали мимо. Трое на легких тонконогих конях. Задний оглянулся на бредущего странника, что-то крикнул, остановился. Его друзья с неохотой придержали лошадей. Все трое одеты пестро, в лохмотья, но у всех сабли и кинжалы, у одного за плечами лук, сбоку на седле колчан, набитый оперенными стрелами. И у всех злые голодные лица.

— Эй, — крикнул задний всадник грубо, — ты чей?

Олег ответил смиренно:

— Паломник я, добрые люди... Бреду из Святой земли в родные края.

— Где твои края? — потребовал всадник. Двое удерживали коней, что явно рвались продолжить скачку.

— На Руси.

Всадники переглянулись, задний сказал зло:

— Не слышал. Что-то выдуманное, да?

— Или крохотное королевство, — крикнул один из дальних.

— Не крупнее моего ногтя!

Задний сказал решительно:

— Очень хорошо! Он ничейный.

Соскочил с коня, ткнул Олега в грудь кнутовищем. Олег не двигался. Всадник деловито пощупал руки, грудь, велел открыть рот, пересчитал зубы. Первый всадник крикнул нетерпеливо:

— Тернак, ты всякую падаль готов тащить! Погляди, одни кости!

Второй добавил:

— Он из Европы. Свой!

Тернак возразил насмешливо:

— Господь сказал: нет ни эллина, ни иудея. Значит, все равны у барона в каменоломне, ха-ха! Отвези его Мураду.

Они окружили странника, двое обнажили сабли, третий наложил стрелу на тетиву. Олег смотрел на их лица, узнавал умелых людоловов, поднаторевших на проклятом богами деле.

— Протяни руки! — резко велел Тернак. — Не вперед, а за спину!

Олег покорно заложил руки за спину. Тернак ловко набросил веревку, туго стянул кисти. Вдвоем закинули Олега на коня, Тернак отряхнул ладони, сказал с удивлением:

— Кости, а такой тяжелый! Абдулла, отвези его Мураду. Потом догонишь.

Абдулла с проклятием вскочил на коня и, придерживая связанного странника, с гиком погнал к замку.

Во внутреннем дворе замка, едва миновали ворота, их встретил громадный, заросший черным волосом получеловек-полузверь, таким он показался Олегу. Низкий лоб, близко посаженные глазки, огромная тяжелая нижняя челюсть, а шеи нет вовсе — голова, больше похожая на валун, сидит на литых плечах. Обнаженная грудь как пивная бочка, ноги — словно всю жизнь не слезал с этой бочки, зато руки, громадные и толстые как стволы деревьев, лишь вместо жесткой коры их сплошь покрыли густые черные волосы.

Он вытер крючковатые, словно прокаленные в огне пальцы о кожаный передник, испачканный кровью, с отвращением оглядел калику:

— Издохнет в первый же день!.. Эх, Тернак, каджи тебя забери...

Олега подогнали к низкому каменному сараю. Дверь приоткрылась, оттуда дохнуло нечистотами, спертым воздухом. Ударили в спину сильнее, Олег влетел в темное помещение, выставленная вперед нога не ощутила пола, он покатился по ступенькам, опомнился лишь на каменном полу с остатками гнилой соломы.

Сверху лязгнула дверь, загремел засов. На плечо Олега опустилась сильная рука, насмешливый голос произнес над ухом:

— Приветствуем строителя нового мира!

Глаза быстро привыкали к полутьме, Олег различил под стенами десятка два полуголых людей. У каждого тускло поблескивал ошейник, трое были в железных цепях.

— Какого мира? — спросил он.

— Нового, — ответил человек с издевкой. — Светлого! Христианского!.. Среди окружающего варварства — замка барона Оцета! Опоры христианского воинства в краю сарацинском...

Он был полугол, спина вздулась страшными рубцами, поперек лица пролегла багровая полоса с рваными краями, левый глаз запух. Олег сел, потер затекшие кисти рук.

— Я слышал... каменоломни?

Человек оскалился в улыбке, десны кровоточили, от передних зубов остались острые пеньки:

— Работал с камнем?

Олег кивнул, продолжал оглядываться. Если незнакомец жаждет увидеть страх на лице новичка, то ему придется разочароваться: странники в скитаниях видят многое.

— Паломник?

Олег снова кивнул.

— Здесь половина паломников, — сообщил незнакомец. — Барон дает возможность построить царство небесное на земле. Для себя, конечно. Но замок уже построили, сейчас поднимаем стену... Меня зовут Ярлат.

— Я родом из Руси, Олег.

— Это где-то в Гиперборее?

На следующее утро его отвели в кузницу. Двое дюжих воинов надели на шею железное кольцо, а кузнец быстро и умело свел концы, склепал, припалив кожу на горле. Страж хлопнул с размаха по спине:

— Люблю паломников!.. Смиренные. Все, дескать, от Бога... Иные артачатся, вчера двоих скормили живыми псам.

Ошейник, разогревшись, остывал медленно, жег шею. Под стражей Олега вывели через главные ворота. В полуверсте от замка зияла огромная яма, где поместились бы два или три дома барона, оттуда поднималась мелкая злая пыль, слышались тяжелые удары железа о камень.

Страж подвел Олега к краю, указал на деревянную лестницу:

— Спускайся! Кирку пока не получишь, будешь вытаскивать камни. Десятник покажет, что делать.

Внизу полуголые люди били тяжелыми кирками по глыбам, сверлили в каменных плитах дыры, вбивали деревянные колья, поливали водой. Разбухая, дерево ломало камень, отколотые глыбы тут же обвязывали веревками, тащили наверх.

Десятник хмуро оглядел нового раба:

— Будешь таскать отколотые камешки. Здесь, до края ямы. Наверху те, кто убегать не пытается. А тебя еще не знаем.

Олег молча ухватился за блистающий цветными искрами край отколотого камня. Чернобородый мужик взялся с другой стороны, угрюмо процедил:

— Не ленись, но и не рви жилы. Иначе до вечера не протянешь!..

До полудня они ворочали камни, подтаскивали к краю стены. Сверху опускались веревки, Олег и чернобородый, его звали просто Лохматым, увязывали, затягивали узлы, продлевая минуты отдыха, затем камни мучительно медленно ползли вверх по каменной стене, царапаясь острыми гранями, роняя гранитную крошку.

После короткого обеда, когда им раздали по сушеной рыбине и ломтю хлеба, Олега поставили вбивать деревянные клинья. Рядом плескали воду, плита уже потрескивала, кряхтела, Олег вдруг ощутил под ногами напряжение, возникшее в камне. Рядом двое невольников длинными шестами перекатывали уже отколотую глыбу, стонали. Олег обронил предостерегающе:

— Зацепит... Отойдите.

Оба смотрели непонимающе, а десятник, метнув на Олега острый взгляд, внезапно гаркнул люто:

— Брысь отсюда!

Они буквально взлетели, как вспуганные птицы, тут же огромная плита под Олегом сухо треснула. Глыбой как метнуло из катапульты: на два шага пропахала, царапая сухую каменистую землю, Олег остался на самом краю основной плиты. Надсмотрщик не спускал глаз с новичка, губы его кривились:

— Знаешь камень? Хорошо... Спас двух дураков.

Плиту разломило, словно переспелый арбуз. Внутри отливало красным с черными зернами, блестело, сверху опускались ровные канавки, там еще держались разбухшие от воды колышки.

Олег подобрал непомерно тяжелый молот. Вокруг двигались, как полуживые, эти несчастные, с потухшими глазами, и сердце сжимало чувство вины, что все еще не нашел путь для их спасения, не отыскал Истину. Нет настоящего величия в том, кто сумел сам из рабства подняться до императорского трона, таких было немало. Он сам знавал синеглазого пастуха Управду, который оставил овец на отрогах Карпат и сел на трон в Константинополе, а свое славянское имя лишь перевел на латинский лад — Юстиниан, что означало то же самое: управление, право, правосудие. Слово больше разошлось в латыни, от него пошло — юстиция. Он сделал немало, этот белоголовый пастух, хотя трон ему уже был подготовлен и передан дядей, тоже пастухом из тех же краев — Юстином. Но даже самые могущественные императоры не могут отыскать пути для счастья. Для спасения, как говорит молодая вера христиан.

К вечеру он едва волочил ноги. Молот вываливался из рук, дважды сам лишь чудом не попал под глыбы. Покрытый каменной крошкой, мокрый от пота, он едва расслышал сквозь шум в ушах вопль десятника:

— Закончили, закончили!.. Вылезай!..

Измученные люди заспешили к сброшенным сверху веревочным лестницам. Там уже блестели обнаженные мечи стражей, звякало оружие. Олег замешкался, дыхание вырывалось из груди с хрипами. Ноги дрожали. Десятник огрел плетью, заорал:

— Быстрее! Чтоб дотемна все были в сарае!

Кто-то помог Олегу подняться. Наверху стражи едва удерживали озверелых псов — те царапали землю, стараясь дотянуться до невольников, острые зубы страшно лязгали.

Десятник втолкнул Олега в сарай, оба повалились на грязный пол. Ворота спешно захлопнули, тут же створки содрогнулись, донеслось царапанье и жуткий вой. В узкую щель под воротами пыталась протиснуться толстая лапа, размером с медвежью.

Олег повернулся на спину, десятник покачал головой:

— Терпишь, не воешь... Стоик?

Олег медленно покачал головой:

— Страдает лишь жалкое тело. Я свободен.

Десятник насмешливо скривился:

— Но ты сам всажен в это жалкое тело, верно? Покинуть не можешь. Оно тоже твое, как я понимаю!

— Душа в запустении, как могу заниматься телом? Вон даже Марк Аврелий, хоть император, а заметил верно: у человека нет ничего, кроме души.

— А если тело околеет? На этой работе?

— Кормят меня лучше, чем я кормился... в пещере. Даже устаю меньше, чем когда изнурял себя трудом, подчиняя тело духу.

Десятник кивнул, уже потеряв интерес к новичку. За три года встречал в каменоломне и святош, и паломников, и стоиков, узнал разные религии, услышал о дальних странах, учил ломать камень аскетов, подвижников, которые только и умели раньше, что носить на себе пудовые цепи, бормотать молитвы. Главное, чтобы заранее выявить бунтовщиков, подавить в зародыше попытку к бегству. А этот ни о чем таком вовсе не помышляет, уж он, десятник с трехлетним опытом, чует за милю.

Олег вторую неделю ломал камень, таскал тяжелые глыбы. Он оброс мышцами, хотя в сравнении с другими все еще выглядел худым, костлявым. С ним работали в паре охотно: не увиливал, брался за худшую работу, с готовностью помогал напарнику.

Однажды по возвращении в каменный сарай услышал в стороне ругань, свист бича. На дубовом кресте распяли крупного человека, одежду сорвали, расшвыряли по двору. Сарацин, голый до пояса, но в огромной зеленой чалме, злобно скалил белые, как сахар, зубы, с наслаждением хлестал несчастного, подолгу раскручивал плеть над головой, затем бросал ее со свистом, стремясь каждым ударом рассечь кожу как можно глубже. Мухи злобно жужжали, успевая упасть на покрытую багровыми рубцами спину, слизать кровь и сукровицу, прежде чем обрушится новый рассекающий удар.

Десятник на ходу толкнул Олега, сказал хмуро:

— Благородный... Нашего брата гвоздями бы приколотили!

А этого на веревках. Выкуп выколачивают.

— Кто это? — спросил Олег отстраненно.

— Странствующий рыцарь... Или не странствующий, а просто возвращался из Святой земли. Не всем повезло, как нашему барону! Кто-то лишь облизался. Будет рад, если живым доберется. Многие вовсе кости разбросали.

Они зашли в сарай последними, им в спины ткнули тупыми концами копий, дверь закрыли на засов. Томас Мальтон, вспомнил Олег. Надменный высокомерный рыцарь, мальчишка в обличии взрослого мужчины. В расцвете тела, но вместо души еще нераспустившаяся почка...

Шла третья неделя Олега в каменоломне, когда он увидел поблизости сильно избитого человека, полуголого, в железном ошейнике и с кандалами на ногах. Не сразу узнал рыцаря, а узнав, тут же позабыл. Работа тяжелая, но не мешает уходить мыслью в глубину души, искать ответы на мучительные вопросы, и Олег шарил отчаянно в Настоящем мире, а в этом, где передвигались такие же двуногие звери, как и он сам, его бренное тело вбивало клинья, поднимало над головой тяжелый молот, таскало глыбы камня.

Внезапно он услышал рядом хриплое:

— Калика... э-э... сэр Олег?

Залитое потом лицо Томаса утратило южный загар, сильно исхудало. Вокруг грохотали кирки, измученные люди внимания не обращали. Олег ответил замедленно, находясь все еще в другом мире:

— Я, сэр Томас.

— Не узнал сразу... Тебе на пользу эта работа! Окреп, поправился... Неужто останешься здесь навсегда?

— С богами можно беседовать везде, — ответил Олег безучастно.

В стороне предостерегающе заорал десятник. Томас с проклятием обрушил кирку на камни, брызнули осколки. В сутолоке и пыльном облаке, где все походили друг на друга, Олег вскоре потерял Томаса, но к вечеру Томас снова оказался рядом, шепнул:

— Я поменялся с твоим напарником.

— Все люди, — ответил Олег равнодушно. — Все человеки.

Томас некоторое время молча подваживал ломом гранитную глыбу, переваривал ответ, затем прошептал, бросив настороженный взгляд по сторонам:

— Здесь не человеки, а рабы! Достойно ли тебе, свободно рожденному...

— Рабы тоже люди, — прервал Олег.

— Но не такие...

— Бог всех рождает людьми, рабами делают другие люди.

Томас зло тряхнул головой, в синих глазах блестели злые молнии:

— Сэр калика! Твое смирение чрезмерно. Я хочу вырваться отсюда. Мне нужна помощь, хотя бы малая.

Олег качнул головой в сторону блестящих от пота тел. Томас раздраженно отмахнулся:

— Они погасли. А в тебе еще теплится искра, чую!

Олег с равнодушным видом грохал ломом в узкую щель, разламывая глыбу. Томас дышал часто, его сильные мускулистые руки часто вздымались над головой, занося кирку, камень под мощными ударами трещал как спелый орех. Цепь на щиколотках жалобно звенела.

— Запалишься, — обронил Олег.

— Что? — не понял Томас.

— Надсадишься. Надолго не хватит.

— Долго не пробуду! Если не удастся вырваться, то, клянусь небом и святым причастием, разобью себе голову!

Он дышал со свистом в груди, наглотавшись каменной пыли. Тугой ошейник сдавливал горло, до крови растер пузыри, оставшиеся от ожога. Глаза блестели, как у загнанного в угол лесного зверька. Его пальцы дрожали, Олег с внезапной ясностью увидел, что красивый рыцарь не жилец на этом свете. Точнее, на этом клочке белого света, где стоит замок барона Оцета.

— Как ты собираешься вырваться? — спросил Олег все еще без интереса.

— Не знаю, — ответил Томас отчаянно. Но здесь не доживу до воскресного дня, знаю. Довериться некому! Рабы, либо погасшие... Опять же, рабы! Тебя знаю. Ты излечил меня, я когда-то спас тебя от псов!

Калика долго раздумывал, его руки равномерно и мощно поднимались, обрушивали острый конец тяжелого лома в щель между глыбами. Томас почти видел как неторопливо поворачиваются такие же глыбы в черепе калики, как в непроницаемых зеленых глазах проявляются тусклые искорки.

— Впрочем... — произнес наконец калика кротко, — нельзя людей тащить силой даже к их благу... Ежели не могут забыть о своей плоти здесь, если страдают от того, что страдает плоть... надо их отпустить.

Томас нетерпеливо дернул плечом:

— Дьявол побери твои мудрые рассуждения!.. Кто отпустит?

— Мы, — ответил калика так же кротко.

Вечером Томаса пригнали в общий сарай, где жили невольники. Измученные люди, выпотрошенные тяжелой работой, не обращали на новичка внимания, а Томас пробился поближе к Олегу в угол, шепнул возбужденно:

— Ты скитался много. Возможно, видел даже больше чем я таких дыр. Считаешь, убежать можно?

Олег ответил негромко:

— Убежать можно всегда. Но по железным ошейникам отыщут... В лохмотьях, опять же! Остановят в ближайших селеньях, вернут. С бароном ссориться никто не захочет.

Томас кивнул:

— И я так думаю. К тому же я не могу уйти без... некоторого имущества. Жаль боевого коня, жаль доспехов и меча, но я бы все оставил проклятому барону! Однако в моем седельном мешке есть старая медная чаша...

Он замолчал, испытующе смотрел на Олега. Тот сказал негромко:

— Да, я видел. Когда ты лежал раненый, я искал, чем перевязать. Почему она так нужна?

— Это священная чаша, — прошептал Томас.

— А, — протянул Олег, — ритуальная... Знаю, у каждого волхва на поясе болталась чаша. Еще при Таргитае с неба упали золотые: плуг, меч и чаша...

Томас прошипел рассерженно:

— Не равняй священные христианские реликвии с погаными языческими!

— Ладно-ладно. Когда вырвемся отсюда, надо сперва в оружейную, ты напялишь свой железный горшок, возьмем коней, ускачем...

— Раньше я должен разбить голову барону!

— Спасение в скорости. Нас схватят.

— Но чаша наверняка в комнате барона! Он не такой дурак, чтобы хранить ее где-то в другом месте. Я лучше погибну, чем оставлю чашу!

Калика посматривал с непонятным выражением, вздохнул, тяжело заворочался в каменном углу:

— Человек безрассуден... Не в этом ли кроется простая Истина?

— Свя-той ка-ли-ка, — проговорил Томас с расстановкой. Он задыхался от ярости, жилы на шее вздулись, металлический ошейник сдавливал горло как железные пальцы барона. — Поможешь или нет?

Глаза калики были кроткие, большие, всепрощающие. Так смотрели на Томаса с икон праведники, близкие к Христу, его двенадцать паладинов:

— Авось не соступлю и сейчас с тропки поисков Истины... В Большом Отшельничестве надо как все...

— Поможешь или нет? — простонал Томас.

— Маленько подсоблю, — ответил калика тихо. — Но больно-то не надейся.

Глава 3

Весь следующий день Томас простоял на солнцепеке привязанный к столбу посреди двора. С него сорвали одежду, челядь смеялась, бросала объедками. Жаркое сарацинское солнце доводило до исступления. Мухи и жуки облепляли кровоточащие раны, исхлестанную спину, лезли в глаза, ноздри, уши. Томас ругался, затем ревел как бык, наконец, охрип, голова упала на грудь, лишь стонал. Ноги подкашивались, зависал на путах. Веревки врезались туго, до синевы.

Олег надеялся, что Томаса бросят в сарай, но пришла ночь, а несчастного рыцаря не было. Усталые камнеломы жадно поели, — возле котла с едой дважды вспыхивали драки за единственный ломтик мяса, — затем все повалились, почти сразу раздался храп, посвистывание, тяжелые стоны.

Олег прислушался к звукам снаружи, подошел к воротам. По ту сторону дубовых створок, окованных толстыми железными полосами, должны всю ночь сидеть двое латников. Барон жесток, но в самом ли деле сидят оба?

Даже не взглянув на щель между створками, где просматривался железный брус засова, он ухватился левой рукой за самый край, другой рукой уперся в перекладину. Напрягшись, начал поднимать створку, обдирая костяшки пальцев о каменный косяк стены. Чуть скрипнули массивные петли, скрежетнул потревоженный засов.

Стиснув зубы, он изо всех сил поднимал массивную створку, глаза не отрывались от блестящего стержня. Тот все выползал и выползал из проржавленной петли, а деревянный край почти уперся в каменный свод.

Внезапно стержень выскользнул из петли, Олег едва не выронил половинку ворот. Чуть дыша, бережно опустил, прислушался. Во дворе тихо, как и здесь, среди сморенных тяжелым сном измученных людей. В широкую щель повеяло свежим ночным воздухом, кто-то беспокойно заворочался, простонал.

Олег тихонько протиснулся между каменной стеной и снятой с петель половинкой. Широкий двор выглядел пустым, от далекой конюшни слышалось конское фырканье, постукивание копытом о дощатую загородку. Лунный свет высвечивал коновязь, столб с крючьями посреди двора.

В окнах замка горел свет. На четвертом поверхе, последнем, на шторе мелькнул силуэт — мужской, круглоголовый. В соседнем окне на миг показалась женская головка, факел зловеще подсвечивал со спины ее золотые волосы красным, тут же длинные темные руки ухватили ее за белые плечи, дернули назад. Шелковые шторы сдвинулись.

Олег прокрался вдоль стены, держась в тени. На миг показалось, что когда-то крался вот так точно, в таких же лохмотьях, изможденный.

Он отогнал посторонние мысли, подобрал камень, подбросил в ладони, проверяя вес, шероховатости, грани. Впереди темнела каменная сторожка, на пороге дремал страж. Олег прошел мимо на цыпочках, медленно полез на стену, цепляясь за выступы неровных глыб.

На гребне стены он лег, боясь выделиться на фоне звезд, долго прислушивался. Наконец донесся едва слышный шорох, будто кто-то в трех-четырех шагах дальше на стене слегка шаркнул кожаной подошвой по камню. Звук не повторился, но Олег уже определил, где в тени стоит страж на стене, как стоит. Он вытащил камень, взвесил на ладони. С пяти шагов раньше не промахивался.

Он пробежал на цыпочках, шуму от него было не больше, чем от лунного света. Теперь он четче видел стража: крупного, широкого в плечах, молодого. Блестит шлем, мелкими искорками посверкивают нашитые на кольчугу железные бляхи. Страж прислонился к стене, глаза полузакрыты. Дремлет, но стоит чуть поднять голову, их взгляды бы скрестились.

Олег приготовил камень для броска, не промахнется, но мышцы сковала странная слабость. Молодой парень должен погибнуть... За что? Разве виноват, что оказался на пути беглого раба?.. Возможно, он худший из людей, преступник, но возможно, лишь случайно здесь, завтра займется достойным честным делом...

Олег подбежал очень тихо, едва касаясь каменных плит кончиками пальцев ног, коротко ударил кулаком по шлему. Хрустнуло, парень начал сползать по стене башни. Олег подхватил, уложил в угол. Из-под шлема хлестала темная кровь, залила ладони горячим. Олег стиснул зубы. Не рассчитал, в пещере отвык от насилия. Парень уже не очнется... Мог бы метнуть камень, все то же!

Чувствуя себя виноватым, он снял с убитого пояс с мечом. Нож вытащил из ножен, засунул по-скифски за пояс на спине. Луна на миг ушла за облако, он быстро проскользнул дальше, приучая себя к забытой тяжести меча, что оттягивает пояс справа. Двор оставался пуст, лунный свет заливает выщербленные каменные ступени, широкие глыбы, неровно подогнанные одна к другой. Плиты без трещин шли на стены, а булыжниками и осколками барон замостил двор — сплошной камень сверху донизу: башни, стены, замок, подвалы для невольников, даже двор...

Подвал для невольников? Томас явно в подвале для пыток, у барона должен быть такой, у всех крупных сеньоров есть тайные и явные застенки. Для простолюдинов, для благородных, для тех, кто знатнее, выше. Но где такой застенок?

Он замер, внимательно осматривая темные каменные строения. Барон строил спешно, стремясь закрепиться на чужой земле, люди на его каменоломне гибли как мухи, но строил добротно, на века. И без штучек, по привычным образцам. Если не отходил от рыцарских канонов, а он, похоже, не отходил, то застенок должен быть в подвале под самим замком. Барон, не выходя из дома, посещает и комнатку с сокровищами, и застенок с особо опасными — или дорогими — пленниками.

Олег окинул взглядом замок, просчитал толщину стен, расположение окон, внутренних помещений, чутье указало на крохотное зарешеченное окошко на уровне земли. Двор по-прежнему пуст, луна скользнула за другое мохнатое облачко, и Олег, поправив меч, перебежал по гребню стены, опустился на колени, готовясь скользнуть вниз в темноту.

Слева из темноты выдвинулись огромные нечеловеческие руки. Олег запоздало дернулся, но жесткие пальцы ухватили за горло. Он не вскрикнул от боли и неожиданности лишь потому, что горло было перехвачено. Ощутил, что ноги отрываются от земли. Голова запрокинулась так, что шея вот-вот хрустнет и сломается, в тот же миг другая чудовищная лапа ударила по руке Олега — тот успел, несмотря на боль, выдернуть лезвие из ножен, — и меч, блеснув в лунном свете, исчез.

Рука онемела от страшного удара. Сквозь шум крови в ушах Олег ожидал услышать, как звякнет металл о камни, но было тихо, словно меч угодил в копну сена. Задыхаясь, Олег ухватился за пальцы на горле, но оторвать не мог — правая рука висела. Он быстро слабел, а чудовище с тихим ревом прижало Олега к стене башни. Луна выползла из-за облачка, Олег ощутил смертельный холод: его держал, люто скаля клыки, тролль.

Хрипя, Олег ударил ногой в стену башни, оттолкнулся. Их отшвырнуло, тролль оказался на краю стены, одна нога зависла. Прямо перед глазами Олега щелкнули страшные зубы, но пальцы расжались, тролль не желал падать на каменный двор даже с жертвой в лапах. Олег, шатаясь, ухватился за горло, сделал два шага назад, торопливо спрыгнул ниже — там виднелась залитая лунным светом поперечная стена.

Он не удержался на дрожащих ногах, упал. В глазах потемнело от боли — навалился на поврежденную руку. Задыхаясь, спешно поднялся. Тролль мог убить из засады, мог сразить ударом меча, мог ударить из темноты громадным как молот кулаком — но зверь ненавидел людей лютой ненавистью, жаждал смотреть в искаженное смертной мукой лицо жертвы, которая видит смерть, трепещет, хотел насладиться агонией человека, ужасом!

Он едва поднялся, как тролль спрыгнул к нему. Вдвое тяжелее, но соскочил как гигантский кот, — в правой руке блестел кривой меч. Олег обреченно прислонился к стене, тупик, однако тролль не взмахнул сразу же мечом. Просто срубить голову, рассечь наискось или вдоль до пояса, но слишком легкая смерть!

Внезапно Олег понял, что хочет тролль. Полоснуть лезвием по животу, чтобы вывалились кишки, чтобы смерть была неминуемой, но длилась долго, очень долго, а жертва, зная о неминуемой смерти, чтобы в страхе выла, ползала, волоча за собой сизое переплетение мокрых внутренностей.

Он оттолкнулся от камня, из последних сил прыгнул на тролля. Правая нога должна была ударить по лапе с мечом, левая — в пах... Тролль дернулся, меч выскользнул из пальцев и зазвенел по ступенькам внизу, но левой Олег промахнулся — толкнул тролля в бедро. Тролль зашатался, кроваво-красные глаза вспыхнули на миг как горящие угли, с которых ветром сдуло пепел. Олег напрягся: упал на спину беззащитный, как новорожденный перед волком, а тролль навис — огромный, лютый... Однако чудовище внезапно бросилось за оружием.

Меч докатился до поверха ниже, там он блестел слабо, словно вытащенная из воды рыба. Тролль наклонился, Олег прыгнул сверху, обеими ногами ударил в спину.

Любой хребет переломился бы как пересушенная лучинка, но тролль лишь упал, загремел костями по ступенькам еще ниже, на целый поверх. Олег похолодел: в черной лапе тролля блестело — зверь успел цапнуть меч!

Хватая ртом воздух, Олег заспешил обратно на гребень стены. До подземелья с Томасом близко — по прямой вниз, но прямо посреди дороги это лютое чудовище, которое неизвестно как очутилось здесь, в южных краях. Луна скользнула за облачко, под ногами была чернота, по спине дохнуло холодом — почти не отличишь узкую полоску верха стены от черной пустоты. Он сжал кулаки, побежал по узкой тверди, каждый миг с замиранием сердца ожидая, что на следующем шаге нога провалится в пустоту...

Замок барона был обычным переплетением стен, башенок, лестниц, площадок, с которых хорошо обороняться, где удобно ставить катапульты, бочки с кипящей смолой, но Олег со страхом понял, что заблудился. Он добежал до угла, обогнул сторожевую башенку, где спал часовой, остановился, пытаясь понять, где он находится.

Острые когти тролля цокали по камню совсем близко. Он торопливо взбегал по узким ступенькам, меч в его руке покачивался, рассыпал тусклые лунные блески. Острые уши тролля торчали, как у волка, в оскаленной пасти блестели крупные белые зубы.

Олег потихоньку отступал, пока не оказался на смотровой площадке башни, самом высоком месте замка. Вокруг деревянные перила, холодные и равнодушные колючие звезды на черном, как грех, небе, земля где-то внизу, в черноте.

Тролль понюхал воздух, вскинул голову. Оскал стал шире, тролль замедлил шаг, чуть пригнулся, пошел наверх настороженный, собранный в тугой ком звериных мускулов.

Олег отступил на край площадки, затравленно огляделся. Правая рука еще ныла, пальцы сгибались плохо. Тролль поднимался медленно, бесшумно, взгляд не отпускал Олега. Кривое широкое лезвие хищно блестело, так же блестели крупные зубы, особенно четыре изогнутых клыка, что не помещались во рту.

Спина Олега вжалась в угол, перила затрещали. Тролль поднялся на площадку, их разделяло пять шагов. Взгляды сомкнулись, тролль растянул губы в жестокой гримасе: беглец полностью в его власти. Шагнул, остановился, в уголке широких губ пенилась желтая слюна. Глаза с наслаждением впились в лицо жертвы. Перед ним трепетал беззащитный зверек, и он хотел взять всю радость, не уронив ни капли, насладиться страхом, ужасом, а уж затем оборвать жизнь — с сожалением, что нельзя убить дважды, трижды, много раз, — оборвать жизнь медленно, дать ей увидеть свою смерть, смерть в жутких муках, когда уже ничто не спасет...

Тролль выдвинул правую ногу, поднял меч, а другую лапу простер в сторону, дотянувшись до перил. Олег с трудом оторвал взгляд от блистающего лезвия. Тролль скалил зубы. Противнику теперь не выскользнуть, дорога к бегству закрыта.

Внезапно тролль перебросил меч в другую руку. Сердце Олега колотилось чаще, но, увидев горящие глаза зверя, понял: тот владеет обеими руками одинаково, а мечом играет, чтобы жертва ожила на миг — тем интереснее потом, глубже страх, агония.

Перила хрустели под тяжестью Олега, он чувствовал, как раздвигаются жерди. Еще чуть — и он полетит вниз на каменные плиты двора. Тролль если даже ударит мечом, то не убьет — жаждет рвать жертву зубами, чувствовать теплую солоноватую кровь на губах, рвать живое мясо, пока жертва корчится, дергается, отталкивает слабеющими пальцами...

Пальцы Олега ощупывали за спиной шероховатую жердь, вдруг задели рукоять ножа. Он передернулся: как можно такое забыть?

Стараясь выглядеть парализованным от ужаса, осторожно высвободил нож, крепко взял за рукоять. Тролль медленно ступил ближе, красные горящие глаза едва не прожигали дыры в жертве.

Над головой громко каркнула, пролетая, ворона. Тролль на миг бросил на нее взгляд, тут же перевел на противника, но рука Олега уже метнулась с такой скоростью, что сам увидел лишь смазанное движение. Тролль булькнул, словно поперхнулся вином, глаза его вылезали из орбит. Из горла торчала рукоять ножа. Чудовищные мохнатые лапы конвульсивно дернулись, меч выскользнул, ударился о камень, подпрыгнул и остановился.

Тролль ухватился за нож, качнулся. Олег увидел в огромной ладони темное от крови лезвие, в горле зияла дыра, из нее освобожденно плеснула пенящаяся струя. Кровь выхлестывала, как горный поток, булькала, в лунном свете поднимался пар. Шатаясь, тролль с ножом в вытянутой руке шагнул к Олегу. Его глаза горели так, что Олег ничего не видел кроме пылающих красных огней.

Не отрываясь взглядом от тролля, Олег подхватил меч, отскочил в угол. Они застыли на миг, пожирая друг друга глазами, Олег занес меч — тяжелый, острый, с загнутым лезвием. Тролль качнулся и снова пошел, вытянув далеко вперед руку с ножом — залитый кровью, хрипящий, осатанелый.

Олег удержал меч, не ударив — тролль рухнул во весь рост, словно подрубленное дерево.

Томас бессильно свисал в цепях, в полузабытьи, когда услышал щелчок засова, тихий голос:

— Сэр Томас, не шарахни меня по башке!

Дверь приоткрылась, в щель скользнула знакомая фигура. Томас вскинул голову, с недоверием смотрел на калику: меч на поясе, в руке нож. Тот остановился посреди застенка, давая глазам привыкнуть к догорающему факелу:

— Похоже, тебя самого шарахнули...

Он подошел ближе, взялся за крючья, где висел истерзанный рыцарь. Мышцы на плечах вздулись, Олег засопел, рванул, и железный штырь со скрипом выдвинулся из стены. Томас не верил своим глазам, но калика засопел над левой рукой, дернул, и Томаса отделило от стены.

В тесном помещении пахло горелым мясом, воздух был спертым. На стене висели крючья, щипцы, пилы, железные прутья для протыкания ног, особые щипцы, коими полагалось выламывать зубы, рвать губы. В углу небольшой горн, горка березовых поленьев. Томас с гримасой потер распухшие запястья:

— За дверью страж?

— Он там и остался, — ответил калика. Голос его звучал буднично, почти сонно. Он словно бы не помнил, что шею ему натерло толстое железное кольцо, где даже в полутьме виднеются глубоко вырезанные буквы, дескать, сей раб принадлежит барону Оцету. В руке тихо позвякивала связка ключей, что раньше висели на поясе тюремщика. Он печально оглядел застенок, спросил тихо:

— Идти сможешь?

— Кости целы, — сообщил Томас злым голосом, в котором проснулась надежда. — А что жгли и били... Только и того, что на этот раз не дал сдачи!

Он со злостью лапнул ошейник раба, тот жег кожу дни и ночи, но калика уже оглядывался от дверей, Томас выскользнул следом, зажмурился от яркого света — в коридоре два светильника. Калика скользил как тень, на ходу швырнул связку ключей под тяжелые ворота — оттуда вытекала широкая струя нечистот. Послышалось испуганное восклицание, зашлепали босые ноги.

— Там пойманные рабы, — объяснил Томас зачем-то. — Ты знал?

— Везде одинаково... Везде одно и то же...

Томас поспевал с трудом, вдруг спохватился:

— Постой, выйти не сумеем! Ночью двор охраняет тролль. Откуда он взялся не знаю...

— Мог бы предупредить раньше, — буркнул калика. — Уже не охраняет.

Томас крался следом, цепляясь за стену. Загадочный ответ не понял, но сил едва хватало, чтобы поспевать, застывшие ноги не хотели повиноваться.

— Лучше сразу к конюшне, — сказал калика. Они остановились. — Там и твой конь.

— Я не могу без чаши! — ответил Томас, пряча глаза.

Калика безучастно пожал плечами:

— Тогда спеши. До восхода солнца рукой подать.

— А ты?

— Я с молитвой пойду дальше. Не мое это дело: сражения, кровь...

Коридор изогнулся, в двух десятках шагов виднелась массивная дверь, позволяющая выйти из замка во двор. Возле двери на опрокинутом бочонке сидел грузный латник, откинувшись на стену. Красноватый свет факела блистал на шлеме, железных пластинах, на плечах и коленях, на широком лезвии топора. Красногубый рот раскрывался, но тут же страж вздрагивал, обводил коридор подозрительным взглядом, дремал снова. Под железными пластинами был толстый кожаный доспех, длинные темные волосы падали на плечи, защищая шею от сабельного удара. Топор лежал поперек колен, а щит поблескивал рядом, прислоненный к стене.

Схоронившись в тени, наблюдали, Томас сжал и разжал кулаки:

— Я бы такого увальня... Но пока добегу, заорет как раненый бык!

Калика с явным неудовольствием на лице вытащил нож, подержал за кончик лезвия, словно проверяя вес, ухватил за рукоять. Томас смотрел непонимающе, а калика качнулся, внезапно коротко и очень быстро взмахнул рукой. В дымном свете вдоль коридора блеснула слабая молния. Погасла, но латник перестал вздрагивать, голова его опустилась, упираясь подбородком в грудь.

Томас выдернул меч из руки калики, бросился вперед. Над ухом стража торчала рукоять ножа, из-под нее стекали две тонкие темные струйки. Калика на бегу выдернул нож, подхватил топор латника. У самой двери остановился, вытер окровавленное лезвие о клочок материи.

— Выходим?

Томас с трудом оторвал потрясенный взгляд от бледного лица калики:

— Что?.. А?.. Сэр калика, направо должна быть оружейная.

— Был там?

— Нет, но если бы строил замок я...

Дверь в оружейную комнату была всего в десятке шагов, но перед нею сидело двое латников. Калика, как заметил Томас, в бессилии сжал кулаки, прошептал что-то вроде: нет, не надо больше убийств, все мы путники в ночи, или какую-то подобную глупость.

Один страж подремывал, дергал ногами, сидя на деревянной колоде, другой ходил взад-вперед, зевал, тер кулаками глаза.

Когда напарник захрапел во всю мочь, раскинув ноги поперек коридора, второй страж раздраженно занес ногу для пинка, но спящий выглядел как сытый бык, и он передумал, подошел к зарешеченному окошку к стене напротив. Подпрыгнул, уцепился за прутья обеими руками, подтянул лицо к свежей струе воздуха, проговорил:

— Светает...

Спрыгнул, повернулся, в глазах блеснуло, страшный удар потряс все тело. Олег подхватил падающего, тихонько уложил на пол. Мимо пахнуло ветром, Томас пронесся как конь, послышался глухой удар, словно топором ударили по колоде.

Олег распахнул дверь оружейной, с укоризной оглянулся на Томаса. Глаза рыцаря счастливо блестели.

— Зачем убил? — сказал Олег печально. — Он не враг.

— А ты? — удивился Томас.

— Только оглушил...

— То-то мозги брызнули по стенам!

Оружейная, большая комната с низкими сводами, была заполнена сундуками, скрынями, саблями, кинжалами и другим оружием, а вдоль стен громоздились кучи щитов, доспехов, булатных пластин, склепанных в гибкие ряды, блестели как рыбья чешуя мелкие кольца кольчуг, как опрокинутые горшки в ряд стояли запыленные шлемы.

Томас жадно бросился в дальний угол, разгреб, разбросал по комнате, прошептал:

— Мои доспехи!

Руки тряслись, в синих глазах выступили слезы. Он торопливо напяливал тяжелое железо, пальцы соскальзывали, он взмолился шепотом:

— Сэр калика, не сочти за дерзость... Застегни булатные пряжки на спине! Беда рыцаря в том, что не всегда сам в состоянии облачиться!

Через минуту полуголый каменотес со злым лицом скрылся внутри сверкающего железа. Доспехи были подогнаны точно, лишь ошейник раба не хотел влезать в рыцарскую скорлупу, Томас вогнал его ударом кулака. Через пару минут на Олега смотрели синие глаза через узкую прорезь, остальное надежно укрыло железо. Томас с легкостью нагнулся — булатные пластины раздвинулись в нужных местах, — подхватил треугольный щит, другой рукой сорвал со стены двуручный меч с рукоятью крестом:

— Сэр калика, прости, если обидел. Ты, хотя и не благородного звания, но не слуга, я не должен просить застегнуть пряжки, будто простого оруженосца...

— Перестань, — ответил калика, морщась. — Лучше торопись. Слышишь?

Во дворе пронесся шум, гам, истошно залаяли собаки, затем отчаянно завизжало. Зазвенело железо.

— Рабы подобрали ключи, — сказал Олег. — Долго возились... Начнут громить, грабить, взломают винный подвал... Отвлекут охрану.

Из оружейной они заспешили по крутой лестнице наверх. Ступени вывели на открытую площадку, внизу была тьма, разрываемая светом факелов, звоном оружия, криками, но небо уже посветлело, звезды гасли. Подул холодный утренний ветерок.

Башня была слева, дальше переходила в гребень стены. В трех-четырех шагах поднималась другая стена, пониже, отгораживающая угол двора. По этой стене брел, сунув озябшие ладони под мышки, легковооруженный латник. Меч болтался на поясе, с другой стороны висел нож. Он безучастно посматривал вниз, где метались огни факелов и слышались крики.

Томас выругался: стражник в недосягаемости — на параллельной стене. Тот поднял голову, увидел закованного в доспехи воина и обнаженного до пояса очень худого, но широкого в плечах человека — обоих с мечами. Глаза его полезли на лоб, грудь начала подниматься: набирал воздух для истошного вопля.

Мимо Томаса мелькнуло горячее, в следующий миг рыцарь увидел, как на стража обрушился калика: он прыгнул ногами вперед, и они сомкнулись на шее латника с такой силой, что даже Томас услышал жуткий хруст шейных косточек. Так они и покатились со стены: латник с выпученными глазами и сидящий на плечах полуголый человек. В последний момент калика растопырил пальцы, ухватился за край каменной стены, а из разомкнутых ног выскользнуло обмякшее, уже мертвое тело.

Томас не верил глазам, такого боевого приема еще не видывал. А снизу донесся слабый шлепок, будто на каменные плиты сбросили тюк мокрого белья. Калика подтянулся на руках, взобрался, погрозил Томасу кулаком:

— Чума на твою голову, рыцарь! Я только и делаю, что убиваю!

Томас закричал в тревоге:

— Как ты сюда переберешься?

— Не собираюсь! — прокричал калика рассерженно. — Я пойду в конюшню, к лошадкам. А ты, ежели невтерпеж, к барону. Его палаты прямо под тобой!

Он заспешил по стене, направляясь к лесенке, ведущей во двор. Томас опомнился, выбрал самый короткий путь, хотя придется петлять, поворачивать, — удобно для защищающих замок, — помчался по наклонному краю. Снизу со двора внезапно заорали громче, радостнее, свет факелов заметался чаще. Там трещали доски, звякало железо.

У богато украшенной двери дремал длинный, как миля, страж. Он вскинул блестящее копье, Томас коротко взмахнул кулаком в железной перчатке, размазал стража по каменной стене. Не останавливаясь, ударил плечом в двери. Затрещало, массивный засов с режущим уши металлическим визгом вылетел из петель, створки разлетелись в стороны.

Томас как лавина ворвался в богато украшенную комнату, спальню. Спальня, зал с низкими крутыми сводами, была освещена огромным горящим камином, в котором можно было жечь деревья. Перед ним сидел сгорбленный старик, подбрасывал толстые поленья. Посреди зала стояла высокая кровать под цветным балдахином, со всех сторон занавешенная шелковыми занавесями.

На бегу через спальню Томас сорвал полог с кровати, лишь затем остановился, развернулся, держа меч и щит готовыми к бою. На двух пышных подушках роскошного ложа покоились две головы: женская, от ее прекрасных золотых волос будто бы осветилась спальня, едва Томас сорвал занавес, а рядом — черная словно обугленная головешка и крупная как котел — мужская. Барон спал, закинув могучие руки за голову, у него был крохотный лоб, выступающие надбровные дуги, сплюснутый короткий нос с огромными ноздрями и тяжелая скошенная назад нижняя челюсть. Томас ощутил что-то странное в лице барона, но подумать не успел — барон заворочался во сне, поскреб могучую грудь с черными, как у зверя, волосами. Одеяло при этом сдвинулось, платье золотоволосой женщины распахнулось. Томас отшатнулся, ослепленный нежнейшей белизной кожи, успел увидеть безукоризненной формы алебастровую грудь, которую венчал ярко-красный бутон розы.

Она проснулась, широко распахнула глаза: синие, невинные, коралловый ротик приоткрылся в великом изумлении. Она удивленно всматривалась в такие же синие глаза, что смотрели на нее через узкую прорезь забрала.

Томас с великим трудом оторвал глаза. Ярость, что бурлила все дни позорнейшего плена, едва не просочилась в какие-то складки и щели души. Он грубо опустил железную перчатку на голое плечо барона, с силой сжал:

— Вставай! В аду заждались.

Глава 4

Барон быстро повернул голову, окинул весь зал одним цепким взглядом. Томас зловеще покачал мечом, бросая багровые блики в глаза барона. За спиной Томаса на стене висел огромный топор с причудливо загнутыми крюками

у основания. Старик шевелил поленья в полыхающем камине, трясся, хотя сидел возле пламени, на Томаса внимания не обращал, как и на хозяина.

Томас перехватил взгляд барона, кивнул:

— Возьми!

Барон поднялся во весь рост — массивный, темный, заросший шерстью как лесной зверь. Опять что-то странное показалось Томасу, сердце сжалось в тревоге: чересчур короткие ноги барона, огромные мускулистые руки, странная голова, вырастающая прямо из покатых плечей...

— И остальное? — проревел барон.

Томас быстро огляделся. Доспехи явно в другой комнате, если послать за ними, то следом ворвутся десяток стражей!

— Нет, — бросил он, поднимая меч.

Барон взревел, сделал попытку выскочить через разбитые двери, но Томас успел взмахнуть мечом, едва не располосовал барону бок. Со страшным воем барон резко сорвал со стены топор, круто развернулся к закованному в железо рыцарю.

Топор он держал на уровне колен обеими руками. Глаза впились в неожиданного противника, и вдруг Томас ощутил слабость: глаза барона были без зрачков, даже без радужного пятна, но не белые, как у слепцов, а огненно красные! Красный свет становился ярче, наливался кровью, словно через череп уже просвечивал адский огонь, из которого вышло это чудище.

— Умр-р-р-решь, — проревел он, жутко двигая челюстью, что тяжелела на глазах, преображалась, покрывалась костяным панцирем.

— Все умрем, — ответил Томас как можно тверже, ибо голос пытался сорваться на испуганный писк. — Но ты — сейчас.

Он взмахнул мечом, барон вскинул топор, парируя удар топорищем. Лезвие меча ударило... Томас ожидал, что меч перерубит дерево как прутик, рассечет зверя до пояса, но меч отбросило, кисти обожгло острой болью. Он услышал хохот, больше похожий на рев — топорище лишь казалось деревянным, — упал на спину, избегая удара.

Из всех рыцарей войска герцога Булонского он был единственным, кто мог в полном рыцарском вооружении упасть на спину, перевернуться через голову и тут же вскочить на ноги. Это спасало жизнь, спасло и в этот раз. Страшное лезвие топора рассекло воздух так близко возле лица, что Томас услышал движение воздуха. Барон поспешно шагнул вперед, спеша прикончить лежащего, но он не знал Томаса — иначе мог бы успеть, — и Томас выпрямился, тяжело дыша. Щит остался на полу, Томас, не сводя с барона такого же горящего взгляда, отшвырнул щит ногой, а удлиненную рукоять меча перехватил обеими руками.

Их глаза сомкнулись в жестоком единоборстве: ярко-синие, пылающие жгучим холодом северного льда, и красные нечеловеческие... Тело барона медленно менялось: плечи стали еще шире, мощнее, рот превратился в жуткую пасть, раскрылся, четыре уродливых клыка вылезли наружу. Дышал тяжело, словно это он, а не Томас, пробежал в тяжелых доспехах по гребню стены и через два зала. Доносились яростные крики со двора, звон и лязг железа, ржание коней.

— Умр-р-р-решь... — прохрипел оборотень.

Он пошел на Томаса, топор оказывался то в правой, то в левой руке. На обухе вытягивался острый двойной крюк, а с торца — зазубренное лезвие пики. Ударились грудь в грудь, Томас содрогнулся: лицо тролля было рядом — заросшее черной шерстью, вывороченные широкие ноздри, багровые глаза под толстым костяным карнизом. Оборотень распахнул клыкастую пасть, Томас отшатнулся, это спасло — огромные зубы лязгнули, едва не зацепив забрало. Томас оттолкнулся рукоятью, ощутил под густой шерстью твердые как дерево мышцы.

Тролль обрушил топор, целя в блестящий шлем, Томас отбил, но едва не оказался на полу — руки занемели от чудовищного удара. Женщина на ложе приподнялась, глаза распахнулись в немом изумлении. Она переводила взгляд с закованного в железо рыцаря на тролля, словно не зная еще, на кого поставить. Томас отступал, с трудом отражал страшные удары, что едва не вышибали меч из онемевших пальцев. Тролль взвывал, тяжело дышал, острые концы ушей прядали как у зверя.

Огонь в камине вспыхнул ярче; старик шуровал кочергой, едва не падая лицом в пламя. Его трясло, он совал руки то за пазуху, то прямо в огонь. Дряблая шея покрылась гусиной кожей. Он не оглянулся, хотя Томас и тролль едва не спотыкались о его согнутую фигуру, оба наносили жуткие звенящие удары, от которых немели руки, прямо над его головой.

Томас стиснул зубы — отступать позорно и опасно, сделал выпад. Тролль от неожиданности отразил удар лишь наполовину, кончик меча достал лицо, рассек от брови скулу и щеку на две половинки. Кровь хлынула густо, тролль отшатнулся — явно оглушенный, меч разрубил толстую кость над бровью. Огромная лапа дернулась смахнуть кровь, Томас торопливо ударил дважды. Тролль шатался, но держал натиск, перехватил топорище обеими руками. Томас рубил быстро, вкладывая всю силу, не давая опомниться, но тролль медленно приходил в себя, огонь в глазах из багрового стал ядовито-желтым.

Огромные клыки тролля блестели, он дышал хрипло, наполняя воздух зловонием, сипло рычал. Внезапно он перехватил топор обеими руками за самый конец длинной рукояти. Острие блеснуло, казалось, через весь зал. Удар был страшен, неотразим. Томас и не думал парировать, в последний момент просто шагнул влево — топор с чмоканьем врубился по самый обух в дубовый пол. Томас с силой ударил, держа меч обеими руками, как копьем. Острие пробило толстую, как двойной кожаный панцирь, кожу, просело на две ладони вглубь.

От жуткого рева задрожал замок, со стены сорвался щит, упали огромные оленьи рога. Пламя в страхе прижалось к углям, а женщина встала во весь рост. Тролль изогнулся от боли, рукоять меча с силой вырвало из рук Томаса.

Томас поспешно отступил, беспомощно огляделся, но похожего на оружие близко не оказалось. Тролль не спускал с него глаз, ярость полыхала в его желтых глазах, а меч торчал из бока, будто вбитый в дерево! Тролль дернул за рукоять топора, перекосился — вбил глубоко, дернул изо всех сил, из-под меча наконец-то хлынула густая, черная кровь, зашипела, пузырясь, прибила густую шерсть, будто поваленный ветром лес. Топор все не поддавался, и тролль уперся ногой, страшно взревел, спина пошла чудовищными буграми мышц, лезвие взвизгнуло, высвобождаясь из плотного дерева, и топор оказался у тролля!

Томас пятился, пока спина не уперлась в стену. Его трясло, ужасный тролль грузно шел к нему, поднимая топор для последнего удара. В боку все еще торчал меч — наклонился к полу, едва не выпадая, кровь хлестала по лезвию через рукоять, за троллем тянулась кровавая дорожка с отпечатками нечеловеческих ступней.

На Томаса взглянули страшные глаза, вспыхнули жутким белым пламенем. Чудовищные руки взметнули тяжелый топор над головой. Томас распластался по стене, не в силах отвести завороженного взора от глаз, что вспыхнув, вдруг погасли, в черноте быстро исчезала красная искорка. Топор выскользнул из пальцев, ударив плашмя тролля по голове, с грохотом упал на пол. Тролль качнулся вперед — Томас едва успел замороженно сдвинуться, — громадное звериное тело рухнуло на стену, когти впились в камень, процарапали, оставляя глубокие борозды, и тролль сполз на пол.

Томас поспешно ухватился за рукоять меча, чувствуя под ладонью липкое, горячее, уперся ногой в грузное тело, дернул. Меч вышел легко, словно его выталкивала хлынувшая упругой струей горячая кровь. Томас кое-как вытер лезвие о мохнатую спину, тролль еще дергался, все четыре лапы с жутким звуком скребли пол.

— Никогда бы не поверила! — донеслось до Томаса потрясенное.

Женщина быстро соскочила с ложа, в руках у нее, как испуганная бабочка, трепыхался белый платок с золотой монограммой. Томас стоял, как столб, с покрытым кровью мечом. Она же быстро сунула платок в его трясущиеся руки, бросилась на шею — нежнейшая как дуновение утреннего ветерка, как облачко, прижалась испуганно. И Томас выронил меч, стоял дурак дураком, не решаясь испачкать платок, хотя сунула, чтобы вытер окровавленные пальцы, и остро пожалел, что железный панцирь разделяет их тела.

Она зябко вздрагивала, прижималась к нему с такой силой, что, если бы Томас так не был прижат к стене, наверняка бы повалила. Томас пробормотал смущенно, уже ненавидя свои доспехи:

— Благородная леди, вы свободны!..

— Да-да, благодарю покорно, мой чудесный избавитель!

— Не смотрите на зверя, для вас такое ужасно...

Она обняла его белыми, как сахар, руками за шею, подняла прелестную головку, закрывая ему синие глаза. Прекрасное лицо дышало надеждой, глаза счастливо блестели. Голос прозвучал такой нежный и мелодичный, что у Томаса защемило сердце:

— Ужасно!.. Я не знала, что он смертен. Когда он сразил моего мужа, барона Оцета, и взял его внешность... ох, чудовище! Проклятое лживое чудовище! Он обманул меня. Меня все обманывали, всегда обманывали! Барон обманывал...

— Чудовище, — пробормотал Томас. Меч опять выпал из руки, мышцы расслабились. Он неловко обнял нежную женщину за плечи, страшась испачкать кровью золотые локоны. — Но теперь оно убито...

— Мой дорогой барон, — прошептала она, ее прекрасные голубые глаза умоляюще заглядывали в прорезь шлема рыцаря. — То есть, мой таинственный рыцарь, вы не оставите слабую женщину без защиты?

Томас ответил с рыцарским жаром:

— Честь не позволит! Только скажите, я сделаю все, чтобы вы больше никогда не тревожились!

Она воскликнула с чувством, ее прекрасные руки все также обнимали его, высокая грудь волновалась, прижимаясь к булатному панцирю Томаса:

— Вы своим благородством... завоевали меня! А вместе со мной — замок, каменоломни, земли, невольников. За спиной барона... прежнего и нынешнего, я была как за каменной стеной, а теперь мне так страшно, так беззащитно!.. Вы должны стать новой каменной стеной, отважный рыцарь, за которой укроется мое слабое испуганное сердце!..

Томас открыл и закрыл рот, кровь громче застучала в висках. В ушах послышался далекий звон, ее глубокие зрачки расширялись, заполняя собой весь мир. Он смутно чувствовал, что ее нежные руки ловко сняли с его головы шлем, она умело расстегивала пряжки, снимала широкие пластины доспехов, извлекая могучего, но оцепеневшего рыцаря, как устрицу из раковины.

Томас пытался стряхнуть страшную усталость, но к слабости от трудной схватки добавилась странная вялость. Мысли путались, видимо, от удара по голове, громадные умоляющие глаза заслонили весь мир. В легких хрипело, он закашлялся, выплюнул сгусток крови. В боку кололо, словно засел наконечник стрелы — топор тролля, Томас помнил смутно сильный удар, доспехи выдержали, но пару ребер могло сломать как соломинки...

Где-то слышались голоса, грохот переворачиваемой мебели, звон оружия. Донесся приближающийся топот, затрещала дверь, что висела на одной петле, прогремел зычный негодующий вопль:

— Я думал, погиб!.. А он — срам какой! — похоть свою ненасытную тешит!..

Сквозь туман мелькнуло злое лицо калики. Он был как черная скала, смотрел недоброжелательно, дышал часто. В руках держал, уперев острие в пол, двуручный меч размером с потолочную балку.

Томас слабо шелохнулся, ощутив при сильной слабости непривычную пугающую легкость. Нога споткнулась о гору железа, Томас с вялым изумлением узнал свои панцирь, поножи, шлем, бармы... Оказывается он сидел на полу, положив голову на колени баронессы, а ее нежные пальцы перебирали ему волосы, гладили по голове. Огонь из камина вырывался в зал, воздух был горячий, сухой, как во время страшного самума — урагана сарацинских пустынь. В окна доносился звон оружия, яростные крики.

Над головой Томаса прозвучал ледяной голос, надменный, исполненный великого презрения:

— Изыди, раб!.. Иначе поднимется мой муж и повелитель, властелин этого замка... Тебя ждет скорая смерть!

Калика растерянно посмотрел на неподвижное тело тролля, что лежало, раскинув все четыре когтистые лапы в огромной луже крови:

— Мне кажется, он встанет, когда свиньи полетят.

— Это прежний, — холодно сказала баронесса. — А нынешний властелин — здесь! Он страшен и беспощаден...

Калика сдвинул тяжелыми глыбами, попятился:

— Ну, ежели дело повернулось таким концом...

Томас прохрипел, собрав остаток сил:

— Сэр калика, погоди... Кони...

Калика остановился в проеме, где дверь все еще колыхалась, скрипя будто водили ножом по сковороде, на одной петле:

— А чо тебе?

— Помоги, — простонал Томас.

Калика вернулся, пощупал рыцарю лоб, озабоченно присвистнул. Томас чувствовал сильные пальцы за ушами, на затылке, в переносице кольнуло. Внезапно словно гора свалилась с плеч, а изнутри ушла теплая сырость. Зрение очистилось, он ясно видел тревогу в глазах калики, плотно сжатые губы.

Баронесса ухватила его за ноги, удерживая. Томас с огромным трудом отвел ее прекрасные белоснежные руки, за одно прикосновение которых рыцари отдавали жизни, поднялся, пошатнулся. Калика с хмурым одобрением смотрел, как рыцарь влезал, словно старая больная черепаха, в помятый панцирь.

— Мой повелитель! — вскликнула юная баронесса, ее прекрасные глаза наполнились слезами. — Ты измучен, ты сразил чудовище...

Томас торопился изо всех сил, сопел, пыхтел. Калика поддержал за плечи, застегнул на спине пряжки, что-то дернул, толкнул, стукнул, и Томас оказался в панцире, чувствуя себя сразу одетым, надежно защищенным, а два пуда железа приятной тяжестью давили на плечи.

Он с усилием поднял из лужи черной крови свой меч. Рядом с мечом, который держал калика, он выглядел как кинжал. Калика махнул рукой от окна:

— Придется через задние комнаты!

— Прорвались рабы? — спросил Томас глухо. Он метнул смущенный взгляд на златовласую баронессу. — Мы не можем допустить... Изнасилуют...

— Рабы далеко, стража отступает! Прижали к воротам. Скоро тут появятся с дюжину мордоворотов, а я так не люблю когда люди бьются как звери!

Он попятился от окна, по его лицу плясали зловещие багровые блики. Во дворе горели постройки, слышались ликующие вопли, предсмертные крики. Томас повернулся к баронессе:

— Где чаша?

— Какая? — переспросила юная баронесса. Ее красивые брови поднялись высоко-высоко. — Их у меня много, барон привозил отовсюду. И прежний

привозил... И тот, что был еще раньше...

Калика повернулся, сердито рявкнул:

— Та чаша пришла сама. Говори быстро, женщина!

Баронесса выпрямилась, с надменным видом вскинула длинные ресницы:

— Разве я уже не под защитой славного рыцаря, победителя чудовища? Рыцаря, хотя он и носит ошейник моего раба?

Томас кашлянул, сказал виновато:

— Сэр калика, ты разговариваешь с дамой благородного происхождения.

Калика сморщился, словно хватил яблочного уксуса, махнул рукой:

— Разбирайтесь, как знаете. Я коней поставил под стеной у башни. Хочешь выбраться целым, пойдем. Нет — я поеду один.

Томас с несчастным видом поволокся за ним следом. На лестнице поверхом ниже дрались, орали, звенело оружие, видно было мелькающие головы и блестящие полосы железа, колья, топоры. Отчаянно кричали тяжелораненые. Калика почти тащил рыцаря. Внезапно Томас остановился, поднял забрало. Лицо было бледным, глаза блестели как звезды.

— Не ради жизни совершил побег! Ты знаешь.

— Чаша дороже жизни? — бросил калика пораженно.

— Что жизнь? Многое дороже жизни. Честь, верность, благородство. Даже любовь. Беги, сэр калика! Ты потряс меня, я никогда бы не подумал... Я тебе второй раз обязан жизнью. Жалею, что не могу отплатить... Но я останусь, даже пусть гибель...

— Честь, верность — понятно... Но чаша?

— Непростая чаша.

Калика с непонятным выражением смотрел, как рыцарь с обреченным видом пошел обратно в спальню. Блестящая металлическая фигура скрылась в дверном проеме, за ним протянулась цепочка капель крови, что стекали с кончика меча. С лестницы донесся могучий нарастающий рев, торжествующий. Вскрикнул жалобно последний из защитников, и невольники, блестя голыми спинами, кинулись по ступенькам наверх. Немногие сверкали мечами, кинжалами, но большинство дико размахивали кирками, ломами, кольями, молотами — даже рукояти были забрызганы кровью.

Калика стиснул зубы, тяжело вздохнул. Ноги словно сами раздвинулись в боевую стойку, он взял меч в обе руки и стал ожидать.

Томас выбежал, прижимая к груди кожаный мешок. В другой руке держал обнаженный меч. Забрало было опущено, Олег не видел лица рыцаря. По железу доспехов стекала кровь. Он перепрыгнул через убитых, споткнулся о раненого, что пытался ползти, сказал тяжело:

— И здесь... С той стороны в зал ворвались невольники. Хотели изнасиловать баронессу.

— И ты, конечно же, расправил плечи, грудью на защиту?

— Ну... к тому времени я еще не нашел чашу!.. Троих пришлось...

Калика бросил, морща лицо:

— Не поспешил?

— Третьего рассек, потом увидел ее недовольное лицо, засомневался... Где кони?

— По всему замку резня, грабеж. А в башне забаррикадировались арбалетчики, отстреливаются. Если через двор, то истыкают стрелами так, будто мы родились ежами. Сумеешь спуститься со стены в этом железе?

— Быстрее обезьяны! — заверил Томас.

Он побежал за каликой, тот легко несся через переходы, поднимался по лестницам, проскакивал залы, словно давно знал замок. Невольники рвали дорогие портьеры, крушили топорами мебель, в одном месте калика пронесся через горящий пол, на миг исчез в дыму, Томас ускорил шаг, боясь потеряться. Когда выбежали на стену, небо уже блестело синевой, одинокое облачко полыхало оранжевым, зато двор был освещен багровым огнем пожара: горела выброшенная мебель, богатая одежда. Страшно кричала челядь — озверевшие от крови невольники резали за то, что прислуга ела сытно, спала у теплых котлов на кухне, не знала страшного труда в каменной яме...

Со стены, укрепленная между зубцами, вниз тянулась веревка. Близ замка стояли привязанные к дереву два рослых коня. К ним уже бежали полуголые люди, привлеченные густым дымом, криками из замка.

Томас выругался, оттолкнул калику и первым начал спуск. Умело обхватив веревку железными перчатками и зацепившись ногами, он быстро соскользнул, замедлив движение лишь перед самой землей. Когда Олег спустился — не так быстро, чтобы не сорвать кожу с ладоней, — Томас уже спешил к коням, крича и размахивая мечом.

Поселяне остановились, посоветовались и, обогнув опасного рыцаря, бросились к воротам замка. Томас обернулся к калике, указал на веревку:

— Надо бы захватить... В дороге и веревочка пригодится!

— Хозяйственный! — удивился Олег. — Поехали я две взял. Захочешь удавиться — только свистни.

Томас отвязал повод, жеребец обнюхал его, радостно фыркнул. Томасу показалось, что глаза жеребца блеснули гордостью, когда унюхал кровь на доспехах хозяина — всем лютням боевой конь предпочитал рев боевой трубы, зовущей в атаку, когда тяжелой массой стремя в стремя несется стальная конница, сокрушая все на пути!

Олег легко вскочил на коня, и Томас сделал зарубку в памяти: узнать, где это калика научился так вспрыгивать в седло, не касаясь ни стремени, ни повода. И где вообще, в какой пещере или пустыне, какие святые духи научили так метать нож, владеть огромным двуручным мечом? Именно владеть, а не просто размахивать, как разъяренная кухарка скалкой — Томасу достаточно беглого взгляда профессионального воина, чтобы отличить бойца от... остальных.

Рыцарь несся тяжелый, неподвижный, копье привычно держал в правой руке, забрало поднял. Он косился на калику — тот не касался поводьев, управлял конем, как дикий скиф, ногами. Лицо неподвижно, от ветра не пригибается, а глаза отсутствующие — по-прежнему ищет Истину? Думает о высоком? Но не забыл ни копье захватить для рыцаря, ни великолепный пластинчатый лук для себя. Впрочем, английский лук иомена не хуже, но тот в человеческий рост, а то и выше, а из этого можно стрелять с коня, если сумеешь натянуть стальную тетиву. Чтобы пользоваться пластинчатым луком, надо иметь богатырскую силу...

Слева у седла калики блестел на солнце шелковыми шнурками широкий колчан, туго набитый длинными стрелами с белым оперением. Там же висел в чехле топор. Сапоги калики держались в широких стременах как влитые.

— Сэр калика, — не выдержал Томас, он придержал коня, давая перейти на шаг. — А что ты умеешь еще?

Калика смотрел непонимающе. Томас поспешно поправился:

— В воинском деле, конечно. Ты мыслишь о высоком, вижу, но и благородное искусство войны в нашем мире стоит не на последнем месте!

— Увы, мир глуп и жесток. Все еще.

Томас воскликнул удивленно:

— О чем поют менестрели, как не о воинских подвигах? Не о боях, сражениях? Для чего еще рождаются герои, как не для битв и славной гибели?

Калика покачал головой, не ответил. Под ним был такой же огромный жеребец, как и у Томаса, но Томас помнил, какого труда стоило обломать своего зверя, а под каликой конь как шелковый, лишь пугливо косится. Неужели верны слухи о том, что скифы способны сдавить коленями так, что ребра трещат, а конь падает замертво?

— Эллины, — заговорил Томас, пытаясь вызвать калику на разговор, — знавшие езду только на колесницах, когда впервые увидели конных тавро-славян, сочли их сказочными зверями — полулюдьми-полуконями. Так и назвали: конные тавры, кентавры! Они, говорят, на полном скаку метко стреляли из луков!

Калика покосился на рыцаря, спросил коротко:

— В твоем мешке еда есть?

— Нет, только чаша, — ответил Томас огорченно. — А что?

Калика мгновенно сорвал с плеча лук, мелькнуло белое оперение, сразу же Томас услышал звонкий щелчок. Калика с безучастным лицом снял тетиву, повесил лук за спину. Лишь тогда остолбеневший Томас посмотрел вперед на дорогу, куда унеслась стрела.

В сорока шагах на обочине бился пронзенный насквозь крупный заяц. Томас, все еще не веря глазам, пустил коня впереди калики, концом копья подхватил добычу. Калика все с тем же непроницаемым лицом протянул руку. Томас поспешно выдернул стрелу, вытер кровь и почтительно подал калике:

— На привале сам освежую, святой отец!.. Э-э... сэр калика. Конечно, вера Христова самая правильная, но в язычестве тоже что-то, оказывается, есть...

Калика усмехнулся краешком рта, смолчал.

Глава 5

Ближе к полудню въехали в крохотную деревушку. Калика направил коня к самому крайнему домику, от которого несло копотью, горелым железом, ржавчиной. Навстречу вышел широкий могучий мужик в пропаленном кожаном переднике, Олег сказал, не слезая с седла:

— Сможешь подковать коня и расклепать два железных кольца?

Мужик смотрел исподлобья:

— Это ж надо огонь разводить...

— Жаль, — сказал Олег сожалеюще. — Я думал, тебе два золотых пригодились бы в хозяйстве...

Мужик поспешно обернулся к дому, взревел зычно, кони испуганно прижали уши:

— Варнак, Болдырь!.. Живо разогреть горн!.. Наострить новых гвоздей!

Олег спрыгнул с коня, Томас понимающе ухмыльнулся, слез, отдал поводья набежавшим детям. У деревенского кузнеца их оказалась целая куча: одни разожгли огонь, другие расседлали коней и напоили, а хозяйка спешно принялась ощипывать гуся.

Глаза кузнеца расширились, когда увидел ошейник на шее благородного рыцаря, но смолчал. Быстро и умело, орудуя зубилом и клещами, расклепал подлые обручи, тут же швырнул на горящие угли, спеша переплавить, чтобы и следа не осталось, буде начнут спрашивать надсмотрщики барона. Олег бросил ему в ладонь два золотых. Кузнец поблагодарил, тут же словно невзначай уронил на закопченную наковальню, лишь затем заулыбался и бережно убрал в кошель.

Олег усмехнулся:

— Случаются разные?

Кузнец сокрушенно покачал головой:

— И не поверишь, благородный человек! Раньше за лето два-три раза всучивали золотые или серебряные монеты, которые на другой день оказывались сухими листьями! Но когда я узнал, что против железа чары бессильны, то стал высыпать монеты на эту наковальню... Уже поймал одного. Правда, дурень клялся, что его самого надули. Может быть, не лгал. Если взаправду маг, то чего терпел, когда малость... гм... поучил...

Когда он укрепил ослабевшую подкову, Олег дал еще золотой, взял гуся в мешок, немедленно выехали, спеша уйти от замка как можно дальше.

Знойное солнце стояло в зените. Дорога петляла, проторенная, вбитая в плотную, сухую землю столетия назад. Когда-то ей приходилось обходить холмы, сворачивать к городам, рощам, но пролетели века, города разрушились, рощи вырубили, лишь холмы остались, только осели, постарев. Дорога часто пробиралась между древних развалин, откатившихся к обочине выбеленных ветром и зноем глыб.

Томас спросил с любопытством:

— Что у тебя за деревянные бусы на шее? Все щупаешь, щупаешь. Боишься, что сопрут?

— Обереги — не бусы, — ответил калика, не поворачивая головы.

— Обереги? От чего оберегают?

— От многого. Через них боги дают советы.

Томас засмеялся:

— Что-то не слышу голосов!

— Да? А вот я слышу, что во-о-он в той роще, к которой едем, шайка разбойников делит добычу. А еще дальше за лесом — село, где найдем приют, отдых, ночлег.

Томас смотрел недоверчиво:

— Ну, насчет села... ты мог уже бывать там. А насчет разбойников... Хорошо, изрубим в капусту!

Калика поморщился, сказал с отвращением:

— Не можешь без драки? Лучше объедем.

Он свернул на боковую тропинку, уводящую от рощи. Томас нехотя пустил коня следом. Его жеребец вскидывал голову, возбужденно пофыркивал. Томас понял радость коня, когда вломились в густой кустарник, а впереди зажурчал крохотный ручеек. Трава вокруг ключа поднималась свежая, сочная, зеленая, налитая соком. В крохотном озерке, не больше рыцарского щита, с песчаного дна поднимался бурунчик воды. Песчинки взвихривались, кружились, оседали, образуя ровный кольцевой вал, словно вокруг крохотного замка.

Калика расседлал коней, начал собирать хворост, а Томас, считая разделку заячьей тушки более благородным делом, умело снял шкуру, выпотрошил, вычистил:

— Стрела пробила сердце!.. Сэр калика, я восхищен! С сорока шагов на полном скаку... а заяц несся через дорогу в другую сторону!

— Мы ехали шагом, — напомнил Олег хмуро.

Он выкресал огонь, раздул искорку среди сухого мха. Красноватые язычки начали робко лизать желтые как мед сучки. Осмелели, вгрызлись, сучки затрещали как сахарные косточки на крепких зубах пса, взвились искорки. Томас суетился вокруг костра, пытаясь пристроить напластанные ломти мяса, а Олег молча вытащил из тюка небольшой походный котел, осторожно набрал воды.

Томас вскрикнул пораженно:

— Святой отец! Ты обо всем подумал.

Печенку Томас нарезал ломтиками, насадил на тонкие прутики, очищенные от коры, старательно жарил, держа над углями, пока в котле варилось мясо, а ароматный запах — калика набросал пахучих трав — потек по их крохотной полянке.

Пообедав, они лежали в неглубокой тени, глядя сквозь редкие ветки на знойное небо, накаленное, без единого облачка.

Кони поблизости звучно жевали траву, объедали молодые побеги кустарника. Томас лежал, закинув руки за голову, часть доспехов снял, но меч и щит положил рядом.

— Какой дивный мир создал Господь, — сказал он с тихим удивлением. — Как-то сказал сарацинам, что у нас зимой вода становится твердой как камень, на смех подняли! А скажи им, что у нас неделями идут дожди, что мы проклинаем дожди и ливни — не поверят опять же. У них капля воды на вес золота, а мы не знаем, как от нее избавиться. Вся моя Британия — дремучий болотистый лес.

— И Русь, — согласился Олег.

— Тоже в Европе? Здешние леса — жалкий кустарник рядом с нашими. У нас жизнь проживешь, неба не увидишь! А здесь все насквозь, уединиться негде. У нас добраться из одного городка в другой, соседний — это опасное путешествие через болота, чащу, завалы, буреломы, опять же болота, болотца, болотища!

Олег невесело усмехнулся:

— У нас, когда какой князь вздумает идти на другого, сперва высылает отряды лазутчиков вызнавать дороги: после зимы везде новые озера, болота, разливы. Потом посылает половину войска, чтобы мостили дороги, расчищали

путь. Понятно, если такой князек откажется платить налоги — как принудишь? Себе дороже. Проще совершить новый поход на Царьград, чем на окопавшегося среди болот сидня!

Томас спросил с сомнением:

— Вся Русь такая?.. А как же кентавры?

— То Южная Русь. Иной раз по старинке зовут Скифией. Там все на конях, там простор, там не окоем, не виднокрай, а видноколо, виднокруг. Даже деревья — редкость, зато трава до пояса. Народ один, но одевается иначе, охотится иначе, другим богам молится, ибо в Лесу боги одни, в Степи — другие.

— Господь изрек: нет ни эллина, ни иудея! Если помыслить, то все мы единый народ, хоть и говорим на разных языках. И Божье повеление в том, чтобы снова стать одним народом!

Олег покосился с удивлением, в его негромком голосе таилась насмешка:

— Но кланялись именно твоему Богу? А если кто не захочет?

Томас стукнул огромным кулаком по горячей земле:

— Принудим. Для того Господь и вдохновил на великий крестовый поход — заставить язычников принять истинную веру!

Олег подвигался, словно лежал на острых камнях, сказал вполголоса:

— Да, мир меняется, ничего не скажешь... Раньше просто грабили. Так и объявляли: идем грабить Царьград. Идем на Персию за зипунами. Идем на соседа, дабы увести рабов, нагрести добычи, а что не унесем — сжечь... Теперь походы затеваем, чтобы нести в дальние страны культуру. Конечно, грабим по-прежнему, но об этом помалкиваем, научились стыдиться... Медленно мелют жернова культуры, но верно.

Томас сел, чувствуя, что его убеждениям нанесено оскорбление, спросил с достоинством:

— Ты о чем, сэр калика?

Олег тоже сел, посмотрел на солнце:

— Надо ехать. К вечеру прибудем в село, о котором говорил. А там расстанемся. Тебе в Британию, мне — на Русь. Впрочем, можешь отдохнуть еще, а я поеду.

Он поднялся, отряхнулся, оглушительно свистнул. Конь вскинул голову, нерешительно проломился к нему через кусты. Олег прыгнул в седло, опять же не касаясь стремян. Конь даже присел под тяжелым телом.

Томас подхватился, вскрикнул:

— А котел?

Олег помахал рукой:

— Возьми, тебе понадобится в пути.

— А тебе?

— Я привык довольствоваться малым.

Он начал поворачивать коня, и Томас закричал торопливо:

— Погоди, сэр калика! Я принимаю твое любезное предложение доехать до села вместе. Любая дорога короче, если есть спутник.

Лицо калики не выразило радости, похоже предпочел бы остаться наедине с мыслями о высоком, но Томас поспешно вылил остатки похлебки на горячие угли, сунул котел в мешок, торопливо напялил доспехи, даже не застегнув на спине пару важных пряжек.

В седло он влез с натугой, сам не пушинка — сто девяносто фунтов, шестьдесят фунтов железа, не считая меча, копья и щита, но конь под ним пошел привычно, тяжело бухая в землю огромными стальными подковами.

Обогнали телеги, нагруженные бедным домашним скарбом. Под навесом сидели женщины, дети, а мужчины управляли лошадьми — сухими, тонконогими, словно неистовый зной вытопил из них не только жир, но и мясо. Огромных франков провожали неприязненными взглядами, но когда Томас грозно зыркал на них через прорезь шлема, поспешно опускали глаза.

— Сэр калика, — внезапно сказал Томас. — Мы оба из Иерусалима возвращаемся на север... Могли бы еще не одни сутки ехать вместе!

Калика покачал головой:

— Я не жалую боевые забавы.

— По крайней мере могли бы ехать вместе еще долго! А если придется браться за меч, то справлюсь один.

Он прикусил язык, вспомнив, что калика был свидетелем того, как он «справился»: сам выхаживал, отпаивал травами, перевязывал раны.

— Нет, — ответил калика твердо, и Томас понял, что ничто не сдвинет калику с его решения. — Я другой. У тебя совсем другая дорога, как и в жизни. К тому же ты что-то скрываешь... Я чую странность. Большую странность. И непонятную опасность, что связана с тобой.

— Опасность, — повторил Томас с недоумением. — Какая опасность... Впрочем, разве жить вообще не опасно? Тем более рыцарем?

Калика помолчал, затем, видя, что рыцарь в нетерпении ерзает, ждет ответа, сказал нехотя:

— Другая опасность... Что-то связанное с чашей. Хотя почему? Не пойму.

Томас прошептал в суеверном ужасе:

— Обереги сказали?

— Они.

Томас перекрестился, поплевал через левое плечо, с опаской осмотрелся — они двигались через пустое пространство:

— Пресвятая Дева, сохрани и защити!.. Сэр калика, если ты мог подумать обо мне плохо, то я сам виноват. Дважды спасал, а я не доверю такую малость?.. Сэр калика, я в самом деле везу не простую чашу!

Он замолчал, но калика ехал неподвижный, рослый, нахмуренный, смотрел на дорогу перед собой.

— Сэр калика, ты слышал что-либо о... Святом Граале?

Томас задержал дыхание, последние слова почти прошептал, но ему показалось, что прогремели, как раскаты грома. Калика метнул острый как нож взгляд, спросил отрывисто:

— Она самая?

— Она, — ответил Томас удивленно. — Ты... слышал? Язычник?

— Когда ваш бог Христос был распят, — сказал калика, — один из учеников тайком подставил чашу, собрал драгоценную кровь... Она? С той поры чаша считается у вас священной — Святой Грааль.

Томас прошептал, опасливо оглянувшись по сторонам:

— Видишь, даже до язычников докатилась слава Святого Грааля. Многие рыцари отправлялись на поиски: сэр Галахад, сэр Ланселот, сэр Говен, сэр Парцифаль... Но пришлось совершить крестовый поход, чтобы освободить от неверных сарацин святой город Иерусалим, Гроб Господень, священные места, где хаживал наш Господь...

— А как чаша попала к тебе? — прервал калика.

— Был страшный бой, сэр калика. Не скажу, что она сама попала в мои руки.

— Но есть предание, — бросил калика жестко, его глаза впились в Томаса, — что чашу может брать лишь чистый душой! А все другие, мол, заболевают, гибнут в страшных муках...

Томас опустил глаза, на щеках выступил яркий румянец, растекся по всему лицу, охватил шею, даже уши заполыхали так, что от них можно было бы зажигать факелы:

— Сэр калика... Возможно, я погибну в страшных муках, но довезу чашу в благословенную Британию! Пусть благодать падет на головы племени ангелов, народа, который чтит Христа... и за который я готов отдать жизнь!

Кони шли рядом, ноги в стременах касались, а люди в поле провожали всадников встревоженными взглядами. Оба огромные на пустынной дороге, где ни деревца, ни куста, кони под ними франкские — огромные, тяжелые, с толстыми ногами, а стальные подковы с хрустом крушат твердь земли. Доспехи массивного рыцаря блестят, в лучах заходящего солнца он словно залит густой кровью, а всадник рядом вовсе сгусток ночи — в черном плаще с надвинутым на лоб капюшоном, мрачный, неподвижный, полы плаща развеваются, как крылья черного ворона.

Солнце опустилось за край, из воздуха очень медленно начал уходить зной. Кони приободрились, чуя отдых. Чистое синее небо незаметно темнело, превращалось в грозное фиолетовое, а бледный серп луны налился зловещим светом, заменил живое оранжевое солнце — солнцем вампиров, мертвецов и утопленников.

Томас с удовольствием вдыхал свежий охлажденный воздух. Фиолетовое небо почернело, звезды нависли прямо над головой — огромные, яркие, не звезды — а целые звездные рои, которых не увидишь в северном небе.

— Уже скоро, — сообщил Олег. — Вон там темнеет кучка деревьев... Это сад, за ним будет домик. Не видишь?.. Я тоже пока не вижу.

— Откуда знаешь тогда? — удивился Томас.

— Знаю, — ответил калика равнодушно. — Ты же знаешь, в каком месте построить замок? Даже знаешь, где расположена оружейная, сторожевая... А я знаю, где посадить сад, срубить дом.

Луна заливала мир бледным нездоровым светом, лишь под деревьями оставалось угольно темно. Кони ступали по утоптанной дороге, но стука копыт почти не слышали сами всадники. Где-то за деревьями кричали непривычно жесткими металлическими голосами лягушки, Томас даже усомнился. Что делают лягушки в пустыне? Олег молча указал на деревья, металлические трели доносились с веток.

Крышу небольшого домика заметили издали. Вокруг поднимались кудрявые деревья, ухоженные, теснились к дому. Луна освещала только плоскую глиняную крышу, внизу все тонуло в темноте. Томас и Олег услышали громкие мужские голоса, пьяные вопли, донесся громкий настойчивый стук в дверь.

Придержав коней, пустили медленным шагом. Деревья скрывали, позволили приблизиться на расстояние броска дротика, но дальше перед домиком широкая лужайка, залитая лунным светом. Несколько пестро одетых мужчин хохотали перед крыльцом, передавали по кругу плетеную корзинку, там торчало узкое горло кувшина. Один дубасил в дверь кулаком, орал:

— Открой дверь!.. Открой дверь, дура!.. Выломаем!

Изнутри донесся слабый женский голосок, испуганный, почти плачущий:

— Что вам нужно?.. Уходите!

Мужчина прохрипел:

— Ты узнаешь, что нам нужно!.. Открывай!

— У меня нож, я буду защищаться!

Томас часто задышал, в слабом лунном свете лицо страшно перекосилось, потемнело. Олег сочувствующе хмыкнул, взор был задумчивым. Рыцарь дрожал от ярости, глаза выпучились, губы побелели, тряслись. Он схватил шлем, поспешно нахлобучил. Забрало звякнуло, укрыв нижнюю часть лица.

Человек перед дверью захохотал. Друзья заорали что-то веселое, один вбежал на крыльцо, крикнул с пьяной удалью:

— Ты не сможешь зарезать нас всех!.. А вот насытить... ха-ха... сможешь, если расстараешься!

Первый крикнул гулким голосом:

— Я привел настоящих мужчин, чтобы ты не скучала!.. Открывай, дурочка!

Из дома донесся плач. Томас крикнул сдавленным от душившей ярости голосом:

— Она не сможет, но мы — сможем!

Смех оборвался, в полной тишине мужчины повернулись к деревьям. Их руки опустились на кинжалы, мечи, топоры. Кони Олега и Томаса стояли неподвижно, так же застыли и разбойники. Похоже, до сего дня они были хозяевами ночи, никто не смел бросать им вызов.

— Эй, — крикнул один с крыльца, — кто бы ты ни был... стой, где стоишь, останешься цел. Еще лучше — убирайся к черту! Иначе твои кости псы растащат по всем оврагам.

Томас жутко расхохотался, так мог бы расхохотаться могучий лев, чьи когти уже распластали шакала:

— Мои кости?.. Ваши кости — солома для моего меча!

Двое разбойников наконец сдвинулись, начали потихоньку продвигаться к темным деревьям. Олег спешно натянул тетиву, выхватил из колчана стрелу.

Разбойники были совсем близко к деревьям, уже начали различать смутные очертания всадников, когда Олег быстро наложил стрелу, щелкнула тетива, мгновенно выхватил кончиками пальцев другую стрелу, наложил, натянул и отпустил тетиву, снова выдернул стрелу. Колчан находился над плечом, калика одним движением доставал стрелу, накладывал на лук и стрелял. Его движения были настолько молниеносными, что Томас не успел послать коня в тяжелый галоп, как несколько стрел просвистели мимо, догоняя друг друга. От дома донесся яростный вопль.

Томас заорал, вынесся из тени, выставив копье и пригнувшись к шее коня. Те двое, что подходили к деревьям, стояли как замороженные, выставив перед собой кинжалы. Томас с хрустом всадил в переднего копье, пронзил насквозь, как древесный лист, другого стоптал конем. Перед домом стоял жуткий крик, люди разбегались, падали. В призрачном лунном свете блистали серебристые перья — в груди, спинах, шеях. Разбойники были полуголые, и стрелы вонзались в их тела.

Копье Томаса осталось позади, он выдернул меч, ударил наискось третьего, замахнулся на следующего — у того в груди словно расцвел белый цветок на деревянном стебле: разбойник упал на колени, изо рта хлынула кровь. Томас заорал, погрозил Олегу мечом. Трое уцелевших удирали по широкой дороге, впереди них, как ночные птицы, неслись угольно черные тени, и Томас с ревом пустил коня вдогонку.

Олег медленно выехал из тени. Стрела лежала на тетиве, он вслушивался и всматривался, но в ночи слышались лишь стоны и хрипы умирающих. Вскоре послышался конский топот, усилился до грохота, и на лужайку во всем грозном великолепии ворвался огромный грозный рыцарь. В его руке наотлет тускло блестел огромный меч, крупные капли срывались на землю, он весь словно вышел из бойни, даже конь был забрызган кровью.

— Всех положил? — гаркнул он люто. — Не мог стрелять помедленнее?

— Нас в детстве учили держать в воздухе пять стрел...

— Мы не на твоей языческой Руси!.. Здесь, в христианском мире, вовсе стрелять не умеют.

Он придержал коня, сделал круг по лужайке. Раненые со стонами пытались уползти, за ними тянулись темные дорожки крови, и разбойники быстро затихали, застывали, вцепившись в землю. Дверь осторожно отворилась. В щели показалось бледное женское лицо, тонкая рука. Убедившись, что разбойников на крыльце нет, женщина бесшумно вышла — маленькая, тонкая в талии, с большими испуганными глазами.

Томас помахал ей металлической рукой, в которой был зажат темный от крови меч, спохватился, поспешно вытер мокрое лезвие и вложил в ножны. Олег снял тетиву, повесил лук справа от седла. Женщина быстро сбежала с крыльца, каблучки простучали, как коготки белки, наклонилась над одним разбойником, перевернула его на спину.

Томас тронул поводья, огромный жеребец, как гора мрака, подвинулся к женщине. Земля под его копытами глухо подрагивала. Женщина испуганно вздернула голову, на ее бледном лице глаза расширились, она сказала торопливо:

— Благородный рыцарь, благодарю за вмешательство...

— Мой долг, — ответил Томас галантно.

— А теперь... помогите затащить этого человека в дом.

— Зачем? — удивился Томас.

— Положить в постель, перевязать рану!

Томас звучно хлопнул железной ладонью по седлу:

— Женщина! Зверь, которого жалеешь, хотел над тобой потешиться! А потом бы зарезал. Пусть лучше будет мертвым, на мертвецов не сержусь. Я христианин.

Она возразила горячо:

— Тогда надо было убить сразу! Сейчас драка кончилась, время зализывать раны. Я не дам умереть человеку у своего порога, даже если он не человек, а злобный волк!

Олег слез с коня, буркнул:

— Открой дверь. Я помогу.

Он схватил раненого за ворот и за пояс, а женщина побежала впереди на крыльцо. Томас слез с коня, настроение сразу испортилось. Дура, ничего не понимает. Так красиво началось; крик о помощи, короткая схватка, спасение, — а дальше уже по-глупому. Провинция! С калики тем более не спросишь — в пещерах сидел, язычник неученый, правильного обхождения не видывал.

Пока укладывали раненого, перевязывали, а женщина — ее звали Чачар — грела воду, Томас осмотрел убитых и раненых. Убитых пятеро, двое тяжело ранены, но оба без сознания, еле дышат. Томас порадовался, что милосердная женщина не заметила этого. Торопливо вытащил мизерикордию, перерезал обоим глотки.

Пятеро из мертвых были убиты стрелами: в голову, в горло, двое в сердце, даже у пораженного в спину стрела достала сердце. Один был проткнут копьем, как жук булавкой, а стоптанного конем унесли в дом. Еще троих он догнал и зарубил. Так что тоже отправил в ад пятерых, как и калика.

Немного повеселев, он привязал коней и принялся выдергивать стрелы, снова поразился той мощи, с которой калика их всаживал. Стрелы порой пронизывали насквозь, и он снова вывозился в крови, как мясник на бойне, пока высвободил все пять. Страшное нечестивое оружие — лук, не зря святая церковь противится, а механические луки — арбалеты, вовсе запретила, поставила вне закона. Из лука даже трус может убить героя. Вообще, доблесть переведется, если будут гибнуть герои, а трусы отсиживаться в засаде. Лишь та битва честна, когда грудь в грудь, глаза в глаза!

Он тщательно вытер стрелы, помылся в бочке с водой возле крыльца и пошел в дом.

Глава 6

В домике маленькой женщины было чисто, опрятно. В большой печи горел огонь, аппетитно булькало в горшках. Чачар уже ставила на стол большие миски, ее щеки раскраснелись, глаза влажно блестели. Молодая, налитая соком, глаза радостно вытаращены, а спелая грудь вот-вот выпрыгнет из глубокого выреза. Да и само платье настолько легкое — юг, жара! — что не скрывало греховную, по христианской вере, плоть, а маняще вырисовывало.

Олег, язычник, с удовольствием посматривал на молодую женщину, а Томас начал чувствовать неудобство, дважды поперхнулся крохотными кусочками мяса, а Чачар все подкладывала ему, поливала соусами, сыпала травку, специи, красный и черный перец, все заглядывала в глаза, подавалась всем телом, только что не скулила и не махала хвостиком. Полные, как спелые вишни, губы приоткрылись, показывая жемчужные зубки — острые, как у ребенка, всем существом ловила каждое желание мужественного рыцаря.

Олег ел неторопливо, к разговору не прислушивался. Перед мысленным взором восстановил всю схватку, одобрил хмуро. Жажды убивать не ощущал, воинского восторга не было, лишь досада и глухая печаль. Значит, лук и стрелы могут остаться, с пути не собьют, поиски Истины не заслонят.

В доме было две комнаты, во второй лежал раненый. Стонать боялся: услышат — прибьют. Чачар отнесла ему еду, вернулась встревоженная:

— У него жар... Что делать?

Томас раздраженно отмахнулся, но Олег ответил первым, опережая рыцаря:

— Я пойду спать в ту комнату. Заодно прослежу.

Он поднялся, Чачар торопливо сказала:

— Может быть, посидите за столом? Мужчины любят сидеть, пировать! У меня в подвале сохранилась пара кувшинов старого вина.

— У нас был очень тяжелый день, — ответил Олег. Он повернулся на пороге, кивнул на Томаса. — Впрочем, сэр рыцарь знает немало занимательных историй. Он освобождал Святую землю, брал приступом Иерусалим...

И закрыл за собой дверь, повалился на ложе из грубо сколоченных досок. Раненый затаил дыхание в другом углу. Олег закинул руки за голову, повалился в глубокий сон.

Но он успел потрогать обереги, потому сны были тревожные, кровавые.

Рано утром он проснулся от веселых голосов за окном. Томас, обнаженный до пояса, умывался возле бочки с водой, а смеющаяся Чачар сливала ему на руки, норовила плеснуть на белую как у женщины спину, но в рельефных мышцах, где под лопаткой темнели два сизых шрама. Все же рыцарь трусливо взвизгивал, отпрыгивал: ледяная вода из подземного ключа.

Олег отошел от окна на цыпочках. Доспехи рыцаря громоздились на широкой лавке — вымытые, блестящие, начищенные явно не рукой Томаса. Огромный меч висел на стене, зацепленный на двух железных крючках. Перчатки рыцаря, покрытые стальными пластинами — на подоконнике, рядом — цветы. А только вчера вечером женщине грозила жуткая участь, рыцаря сутки назад распинали, жгли железом, пытали... Великие силы жизни боги вложили в человека! Видать, трудную судьбу уготовили.

Хлопнула дверь, Томас вошел улыбающийся, взъерошенный.

Крупные капли воды блестели на его белой коже, не тронутой южным солнцем. Темное лицо выглядело словно украденное от другого тела — полоска загара резко обрывалась на горле.

— Как спалось, сэр калика?

— Спасибо, хорошо, — ответил Олег. Он внимательно смотрел на рыцаря. — У тебя круги под глазами. Впрочем, ты можешь остаться, отдохнешь.

— А ты?

— Поеду после завтрака. — ответил Олег лаконично.

Томас смотрел смущенно, торопливо оделся, бесцельно прошелся взад-вперед по комнате:

— Сэр калика... Мы оба едем на север! Может быть, доедем вместе хотя бы до Константинополя? Тебе его не миновать, как и мне. Все дороги из Азии ведут через этот второй Рим — лишь там смыкаются Европа и Азия!

— Зачем это тебе?

— Сэр калика, буду откровенен. Дело в этой женщине.

Олег пристально посматривал на молодого рыцаря:

— Что ты хочешь с нею делать? Продать? Мы отогнали насильников, но не можем остаться, сторожить ее невинность.

Томас сказал несчастным голосом:

а допытываться не стал, убит неделю назад. Коней увели, она застряла в этом доме. Умоляет увезти из этого страшного места.

Олег подошел к окну , посмотрел поверх двора и Чачар на зеленую долину, оливковую рощу, кудрявый кустарник, синее безжалостное небо без намека на дождь, пожал плечами:

— Меня не умоляла.

Томас выглядел несчастным, он и был несчастным:

— Сэр калика... мне достает хлопот с чашей. Может быть, ты?

Олег принес из второй комнаты колчан, быстро проверил стрелы, забросил за спину. Томас с отчаянием на лице смотрел, как этот странный паломник очень профессионально поправил перевязь, вытащил из-под лавки огромный топор:

— Ты как хошь, — ответил Олег, — а мне не до баб.

— Она не баба! Жертва. А мы просто обязаны помочь. Разве твои боги не велят помогать слабым?

Олег бросил острый взгляд на рыцаря:

— Но ведь у язычников все плохо?

— Не настолько же!

— Сэр Томас, я ищу спасения для всех людей на свете.

— И даешь погибать им по отдельности?

Олег помолчал, спросил отрывисто:

— Что хочет твоя женщина?

— Моя?.. Сэр калика!

— Ладно, не твоя, но она думает иначе. Чего ждет от тебя?

— Просит довести до любого большого города.

Олег подумал, нехотя сдвинул тяжелыми, как валуны, плечами:

— Два дня пути... Завтра к вечеру будем там. Потерплю. Потом отдам тебе коня — с твоим железом нужен заводной. Запасной, то есть.

— А ты?

— По старинке, пешком.

Томас не понял, как можно идти пешком, когда есть на чем ехать, но смолчал, не желая сердить соратника.

После обильного завтрака — Чачар вывалила на стол все, что было в запасах — Олег пошел к лошадям. От мародеров осталось пятеро лошадок, троих оседлал в запасные, четвертую подготовил для Чачар, женщины благородного происхождения — так очень хотелось считать Томасу.

Когда Томас облачился в доспехи, с помощью Чачар, надо думать, и, тяжело ступая, вышел на крыльцо, трое оседланных коней нетерпеливо перебирали ногами под окном. Еще трое были под мешками, узлами, вьюками. Калика обыскивал убитых, собирал монеты, кольца, выворачивал карманы. На запасных коней привязал захваченные дротики, кривые хазарские мечи, по бурдюку с водой.

— Сэр калика, — сказал Томас удивленно, — разве идти через пустыню?

— Если напрямик, то там нет колодцев. Пришлось бы давать крюк с гаком...

— С гаком? Крюк?

— Это по-росски. Со своей водой сократим дорогу.

На лице Томаса проступило колебание, словно он еще не решил — хорошо ли сократить дорогу. Кто сокращает, тот дома не ночует, а кто ездит по прямой — вовсе попадает к черту в лапы. Он повернул голову, позвал Чачар. Из дома донесся звонкий голосок, слышался звон посуды. Томас виновато улыбнулся, исчез.

Чачар вышла одетая по-мужски, в дорожном плаще. Она задержалась на крыльце, внимательно глядя на калику, словно впервые увидела. Остановился и Томас, не сводя глаз с сотоварища по каменоломне.

Калика оставил плащ в доме, вышел в короткой душегрейке из волчьей шкуры мехом наружу. Звериная шкура распахнулась, открывая широкую, как гранитная плита, грудь. Голые плечи были массивные, как валуны, блестящие, а длинные руки словно кто вырезал из темного дуба — толстые, рельефные, с выпирающими мышцами и сухожилиями. В нем чувствовалась мощь, но лицо калики оставалось неподвижным, смиренным. Красные как огонь волосы он перевязал шелковым шнурком, пропустив чуть выше бровей, и Томас нашел это странно привлекательным.

Штаны калики были из выделанной кожи, сам калика опоясался толстым ремнем, железные бляхи перебрасывали по всему поясу россыпь солнечных зайчиков, на кольцах слева висели баклажка и узкий нож. Справа два кольца остались пустые — для короткого меча.

— Меч, топор, булава, — предложил Томас. — Не берешь?

Он сошел с крыльца, продолжая рассматривать странно преображенного калику. В каменоломне не зачах, напротив — набрал вес, оброс сухими мышцами, во всем его крупном теле ни капли жира, весь словно выкован из плотного слитка железа.

— Топор оставил на запасном, — ответил Олег безучастно. — Не люблю много железа.

Томас невольно провел ладонью по своим доспехам, подумал, что на таком как калика буйволе горные хребты перевозить, но лишь сказал иронически:

— Волчьи шкуры носили варвары, что осаждали Рим.

— И разрушили.

— И разрушили, — нехотя согласился Томас. — Но так ты уязвим!

Калика отогнул полу, на внутренней стороне блеснули рукояти двух ножей. Торчали рядышком, одинаковые, как зерна гороха в одном стручке.

— Ножи? — удивился Томас . — Зачем?

Калика наклонился, Томас осторожно потянул рукоять. Нож вышел из кожаного чехла нехотя, упираясь, не желая покидать гнездо, где в тепле оставался брат-близнец.

Чачар ходила вокруг лошадей, по-своему перекладывала сидельные сумки, а Томас завороженно рассматривал лезвие, поворачивая нож — вспомнил бросок, которым калика открыл дорогу в замке барона-оборотня. Острое, как бритва, лезвие всего в ладонь длиной, но тяжелое, утолщенное на конце, слегка загнутое. Острие идет с одной стороны, а с другой — к прекрасному булату зачем-то приклепана полоска неблагородной меди. Блестящее лезвие сразу переходит в рукоять, прямую потертую кость, всю в мелких насечках. Чтобы не скользили пальцы, догадался Томас. Он однажды видел швыряльные ножи ассасинов, членов тайных сарацинских сект, но там деревянные рукояти, обычно из легкой сосны, самые лучшие обтянуты рыбьей чешуей, настолько шероховатой, что даже вспотевшие пальцы не соскользнут.

Поскреб ногтем блестящее пятнышко дамасского булата на кончике рукояти: лезвие тянулось по всей длине ножа, там кончик загибался, плотно удерживая кость.

— Зачем полоска меди? — спросил он с неудовольствием. — Красоту губит!

— Красоту? — усмехнулся Олег. — Что красивого в убийствах?

— В убийствах нет красоты, — ответил Томас с достоинством, — но в поединке...

— Да, чем сложнее ритуалы, чем пышнее, тем само убийство меньше видно... Эта полоска защищает от ударов ножа.

Томас удивился:

— Фехтовать такими коротышками?

— Не убедился, что кроме Британии есть и другие страны?

Чачар наконец взобралась на коня, не дожидаясь, пока рыцарь подсадит. Томас спохватился, Чачар с седла послала ему очаровательную улыбку. Томас виновато поклонился, поспешно отдал нож калике и влез на своего огромного жеребца.

Олег пустил коня вперед, пусть рыцарь и юная женщина общаются без помехи. День чистый, солнечный, кровавая ночь осталась позади, как и домик, где в задней комнате лежит раненый. Если не считать переломанных костей, он уцелел, снова выйдет на грабеж и разбой, как только срастется переломанная нога.

Сзади слышался счастливый смех женщины, мужественный голос рыцаря. Олег углубился в свои думы, привычно щупал обереги, и, нарушая чистые и возвышенные мысли о тайном смысле жизни и сокровенности бытия, в душу начал заползать неясный страх. Чересчур часто в пальцах застревал оберег с изображением мечей, стрел, лютых грифонов, огня с неба... Мир опасен, по дорогам рыщут лихие люди, в села врываются мародеры, путников подстерегают волчьи стаи, но обереги молчат о таких житейских пустяках, неурядицах, неудобствах. То простая жизнь, обыденная, однако сейчас опасности будто кто-то подманивает со всех сторон, тянет им навстречу!

Олег оглядел себя, покосился через плечо на рыцаря. Тот выпячивал грудь, похохатывал, вел речь о славных подвигах и битвах. Опасен этот рыцарь, которых хоть пруд пруди после вторжения европейских войск в захваченные арабами страны? Женщина?

Олег не заметил, когда женский смех оборвался, но сбоку вдруг прозвучало:

— Сэр калика, а чем хороша медь?

Олег вздрогнул, непонимающе посмотрел на рыцаря. Тот ехал стремя в стремя, на лице его было жадное внимание. Женщина ехала позади в обиженном молчании.

— Я интересуюсь оружием, — пояснил Томас. — Конечно, нож — не рыцарское оружие, но я при штурме Иерусалима командовал отрядом, научился использовать разное... Не для себя, я — благородный рыцарь из Гисленда, но для своих людей я должен был... Понимаете, сэр калика?

— Когда рубишься мечом, — объяснил Олег досадливо, возвращаясь в обыденный мир, — то они, сшибаясь, скользят. Бой идет неуклюжий, плохо предсказуемый... А здесь, парировав удар, знаю точно, где лезвие врага. Медь мягкая, чужое лезвие не соскальзывает, останавливается.

Он вытащил нож, подал рыцарю. Томас повертел его в руке, перевел взгляд на огромные ладони калики:

— Не коротковата рукоять?

— Три пальца помещаются? Вот и ладно. И большому пальцу есть где взяться с другой стороны. Для броска достаточно. Чем короче рукоять, тем лучше. Хочешь попробовать? Ежели кинуть средне, то прокручивается в воздухе за семь шагов. Значит, может воткнуть в того, кто стоит или бежит в трех шагах, десяти, тринадцати...

— А если враг окажется на расстоянии десяти шагов?

— Должен закрутить сильнее. Или замедлить. Только и всего. Попробуешь?

Томас торопливо протянул нож калике:

— Нет-нет! Рыцарь — это не бродячий цыган.

— Гм... Рыцари тоже бывают бродячими.

— Странствующими! — поправил Томас негодующе. — Странствующие рыцари! Еще со времен короля Артура рыцари Круглого стола странствовали в поисках приключений.

— А цыгане разве не... Ладно-ладно. Кстати, нож можно швырять и по-рыцарски — прямо, как дротик. Не вращая! Для того утяжеляют концы лезвия, а рукояти делают из легкого дерева или кости. Попробуешь?

Томас помотал головой:

— Мы, англы из Британии, народ любознательный, но перемены не жалуем. Добрый меч и длинное копье — наше оружие на веки веков! Такими нас сотворил Господь, такими останемся.

Он придержал коня, и Олег снова поехал наедине со своими думами. Вскоре за спиной рассыпался серебристый смех, гулко хохотнул рыцарь, и Олег снова подивился их жизнелюбию и выносливости. Трудную судьбу уготовили боги для человека! Иначе не дали бы столько сил.

Дорога поднялась на вершину горы, и Олег сумел, прежде чем

спуститься, окинуть одним взглядом окрестности: зеленые холмы, долину с ровными квадратами полей, мелкие селенья, а далеко впереди — высокий замок, окруженный стеной. Отсюда не разглядеть деталей, замок кажется игрушечным, но дорога тянется к нему, и по этой дороге скачут всадники, ползут тяжело груженные подводы...

Нахмурившись, он медленно пустил коня вниз, дорога шла утоптанная, спускалась полого, обрамленная с боков старыми оливами, с их раздутыми стволами, изогнутыми, словно в муках, корявыми ветками. Жара перешла в палящий зной, синее небо стало голубым, а потом вовсе белесым, как пепел, о сухой воздух можно было поцарапаться. На обочине в густой траве, в пшеничных полях, трещали перепела, шмыгали зайцы.

Томас ехал все так же стойко в доспехах, лишь шлем повесил на крюк у седла, ветер трепал льняные волосы, срывал капли с красного распаренного лица. Чачар пыталась напевать, смеялась и все время заглядывала рыцарю в глаза — синие, удивительные, непривычные в краю кареглазых.

В полдень Олег заметил издали сочную зелень, свернул, там обнаружился небольшой ручеек. Устроили привал, напоили коней, Чачар разложила на скатерти еду, пряности. Олег разделся, ополоснулся ледяной водой — пробилась наверх к солнцу из бог знает каких глубин! Томас смотрел завистливо, наконец не утерпел, разделся донага, влез в ручей, что не доставал и до колен, поднял тучу сверкающих на солнце брызг, визжал; счастливо хохотал. Одежду намочил, побил камнями, разложил на траве для просушки.

Когда Олег отвязал от конских морд сумки с овсом, Томас все еще сидел у ручья, с наслаждением драл белую кожу крепкими, как копыта, ногтями. Лицо его перекосилось в гримасе необычайного наслаждения.

— Мухи, — простонал он сквозь стиснутые зубы. — Сам сатана породил их на свет, дабы истязали христианских рыцарей, забираясь к ним под доспехи, где даже сарацинские сабли не достанут...

— Мухи?

— Ну, такие белые отвратительные черви! Из них получаются мухи, да будет тебе известно, сэр калика.

— Мне-то известно, — пробормотал Олег, — но что такое известно доблестному рыцарю, это в диковинку!

Томас мотнул головой, продолжая остервенело чесаться:

— Не поверишь, какими глупостями нам забивают голову в детстве! Чтобы именовали рыцарями, надо выучить тривиум и квадривиум, уметь петь и слагать стихи, знать грамоту... Но я, честно говоря, больше занимался рыцарскими упражнениями!

— Догадываюсь, — пробормотал Олег. — Если даже европейские короли не умеют читать, а вместо подписи ставят крестик.

— Нет беды, — отмахнулся Томас беспечно. — Как только гонец привозит королю грамоту, тот велит быстро изловить какого-нибудь жида — те все грамотные, им религия велит быть грамотными. Жид читает королю донесение, король диктует ответ, жид быстро записывает, потом грамоту скрепляют печатью и с гонцом отправляют обратно! Только и всего. А тот король, которому послан ответ, тоже велит поймать любого жида, чтобы прочел послание.

— Очень удобно, — согласился Олег. Томас не уловил сарказма, застонал от наслаждения, дотянувшись до зудящего места между лопаток. Олег предложил: — Позови Чачар, у нее ногти, как у кошки.

Томас в нерешительности оглянулся на женщину, она сидела вполоборота в нескольких шагах, прислушивалась, щека ее горела, как и розовое ушко, руки ходили невпопад, роняя мясо, яйца, луковицы.

— Неловко, — сказал Томас наконец. — Все-таки женщина благородного происхождения! Не могу же заставлять выполнять такую простую работу...

— Конечно, простолюдинка почесала бы лучше, но где ее взять!

После обеда, немного отдохнув, они снова пустились в дорогу, вскоре проехали в сотне шагов от странного древнего здания. Оно располагалось в ровной долине, вокруг колыхалась высокая густая трава, вход в здание зарос кустарником, а по стенам, цепляясь за расщелины, вверх ползли зеленые веревки с блестящими, как воск, листьями. Само здание было огромно, мрачно, состояло из чудовищных глыб серого камня. Заброшенное века назад, изрезанное ветрами, зноем, оно безмолвно напоминало о древних империях, исчезнувших народах.

Олег ощутил, как тоска вгрызлась в сердце. Понятно, что Чернобог не позволит человеку карабкаться из дикости и невежества к сверкающим вершинам, где обитают Светлые Боги, мешает, строит козни, но ведь помогают же человеку его творцы, Светлые Боги? Однако все еще больше потерь, чем удач на тернистом пути. Едва удается создать очаг культуры, как дикие орды варваров, посланные Чернобогом, разрушают цветущие города, жгут библиотеки, рушат дамбы и каналы... Снова поднимают из руин, и снова появляются люди-звери: жгут, рушат, убивают. И так без конца, без конца. Слишком много потерь, крови, страданий. Конечно, человечество движется к сверкающей вершине: после каждой катастрофы, хоть и скатывается почти к подножию, вбирается чуть выше, чем в предыдущий раз. Вот и сейчас при всем невежестве и жестокости дикарей молодые европейские королевства сердцем человечнее древних империй, оставивших развалины исполинских цирков, где сражались живые люди гладиаторы, а также строивших пирамиды, маяки и святилища, где в жертву приносили тысячи людей... В новой же варварской вере была принесена лишь одна человеческая жертва, последняя, самая великая — умертвил себя основатель веры — Христос. На нем людские жертвы прекратились, даже бои гладиаторов заменили бегами на колесницах...

День склонился к вечеру, они ехали прямо в багровую половину неба, словно покрытую застывающей коркой крови: коричневой, темнеющей, лишь в разломах выпускающей яркие пурпурные капли. Солнце до половины погрузилось за край земли, по вечерней земле пролегли длинные красноватые тени.

Дорога повела к замку, теперь он мрачно вырисовывался на багровом небе, с каждым шагом разрастался в размерах. Олег косился мрачно, понукал коня, стремясь до темноты проехать мимо. Вокруг замка словно страшный ураган пронесся: сломано, истоптано, изгажено, вместо рощи блестят широкие пни — деревья пилили у самой земли, а посреди истоптанного поля вздымался замок — свежевыстроенный, еще без крыш над сторожевыми башнями, без пристроек, лишь огромное четырехугольное здание в три поверха, конюшня и высокая каменная стена, отгораживающая широкий участок грубо взрыхленной земли вокруг замка. В главном доме вместо окон зияют дыры, кое-где уже блестят свежевыкованные решетки, а над воротами замка гордо реет прапор с орлами, драконами и разъяренными медведями.

Томас громко со знанием дела объяснял Чачар, что кустарник и лес вырубили, а траву сожгли, дабы не подобрался незамеченным лихой враг — страна сарацинская, христианскому воинству надо срочно закрепиться на отвоеванных землях, а потом уже распространять свою благородную власть на прочие народы-язычники...

Они миновали замок, когда ворота распахнулись, на полном скаку выметнулись два всадника. Оба звонко кричали, размахивали руками. Томас остановил коня, медленно развернулся. Копье в его руке угрожающе нацелилось на приближающихся незнакомцев. Олег отъехал в сторонку, снял лук и быстро натянул тетиву. Чачар укрылась за спиной блистательного рыцаря.

К ним приблизились, неспешно остановились в трех шагах два невооруженных, если не считать кинжалов на поясах, молодых, очень пестро одетых парня. Один поднял руку ладонью кверху, сказал звонким чистым голосом:

— Я оруженосец благородного рыцаря сэра Горвеля. Мой хозяин просит усталых путников, судя по облику — франков, оказать ему честь! У нас можно отдохнуть, коней накормят отборным зерном, а утром вас разбудят... если вы не захотите остаться еще на несколько дней.

Олег уже набрал в грудь воздуха, намереваясь решительно отказаться, но Томас радостно заорал:

— Горвель?.. Мы с ним вместе как две злые обезьяны взобрались на стену Иерусалима!.. Вокруг свищут стрелы, летят камни, а мы вдвоем, спина к спине... Это его замок? Он теперь владетельный сеньор?

— Король пожаловал ему земли, — ответил оруженосец с такой гордостью, словно сам получил этот дар. — Нас всего семеро, остальные — сарацины, наемники, бродячий люд... но место прекрасное: перекресток караванных путей!

Томас властно махнул рукой, подзывая Олега, пустил коня по дороге к замку. Чачар бросила на калику, слишком похожего на дикого зверя, победоносный взгляд, живо догнала блистательного рыцаря и молодых оруженосцев. Олег спрятал стрелу, поехал без особой охоты следом.

У ворот оруженосцы покричали стражам, один даже потрубил в рог, хотя со стен их видели издали, почтительно пропустили гостей вперед, включая и варварски одетого Олега. Тот невольно поежился: не любил чужаков за спиной, особенно, когда душа ежится в неясном предчувствии беды.

Ворота распахнулись. Посреди дороги, загораживая проезд, стоял громадный рыжебородый воин в латах. Шлем держал на локте правой руки, ветер слегка ерошил длинные огненно-красные волосы, ниспадающие на плечи.

Томас грузно соскочил с коня, звякнул железом, а рыжебородый двинулся вперед. Они обнялись с таким грохотом, словно сшиблись две наковальни, брошенные рукой великана, а когда хлопали друг друга по плечам и радостно орали — стоял грохот, будто тараном выбивали железные ворота и брызгали искры.

— Сэр Томас!

— Сэр Горвель!

Оруженосцы и малая кучка стражей в безмолвном почтении стояли редкой цепочкой по кругу, взирали на могучих воинов, кто-то осмелился, наконец, поднять меч, прокричать славу крестоносному воинству.

Один из оруженосцев взял коня Олега под уздцы, сказал важно:

— Я отведу в конюшню, а ты иди в челядную. Поужинаешь со слугами.

Олег кивнул, спрыгнул, присел, разминая ноги. Топоры оставил на седле, а лук сунул рядом с колчаном в сумку, что висела за плечом. Чачар соскочила, как мотылек, грациозно бросила поводья второму оруженосцу. Томас высвободился из объятий рыжебородого хозяина, поспешно крикнул вслед Олегу:

— Сэр калика, погоди!.. Да остановись же, глухой черт!.. Сэр Горвель, это не слуга мне, а доблестный сотоварищ, собоец. Соратник по-ихнему, по-росски.

Горвель дружески опустил Олегу на плечи руки в перчатках из тонких булатных колец:

— Приветствую, сэр... калика. Мой замок — твой замок. Располагайся, как дома! Это у англов: мой дом — моя крепость, а у нас все настежь, а сердце на рукаве.

Его загорелое, испещренное шрамами лицо выразило изумление — ладони в булатных перчатках словно бы лежали на круглых гранитных валунах.

— Нам много не надо, — ответил Олег сумрачно. — Охапка сена для коней, угол для сна, ломоть хлеба на ужин.

Горвель огорченно хлопнул ладонями по железным бедрам:

— Чего нет, того нет! Придется бедным коням жрать отборный овес, гостям — довольствоваться перинами в спальнях, а на ужин вместо хлеба подадут только пироги, сладкие лепешки и сэндвичи. А чтобы сухое пролезло в горло, найдется чем запить!

Томас внимательно посмотрел на Горвеля, засмеялся:

— Если ты тот же, то, пожалуйста, не подавай к столу вино в бочках! Несколько кувшинов вполне достаточно.

— Конечно-конечно, — успокоил Горвель. — Этого достаточно! Для начала.

Глава 7

Олег вошел в большой зал, остановился на миг, оглушенный громкими голосами, грубыми шутками, песнями, здравницами. Посреди освещенного ярко пылающими смоляными факелами зала за двумя широкими столами пировали все семеро франков, пили, ели, выкрикивали тосты. С ними были и сарацины, принявшие веру Христа или просто поступившие на службу к отважному воину.

Олег ощутил цепкие ощупывающие взгляды. Красноволосый как франк, зеленоглазый, широкий в кости и с угрожающе раздутыми мышцами, он в то же время был подозрительно тщательно вымыт, влажные волосы прилипли ко лбу, он явно успел вытряхнуть пыль из одежды. Франкские рыцари даже в стране сарацин оставались верны привычкам Европы: мылись редко, посуду давали вылизывать псам — те носились по всему залу, дрались за кости, поднимали задние ноги, обливая ножки столов, особенно стараясь попасть на ноги гостей, Чачар в особенности, чтобы включить их тоже в число знакомых. Слуги и наемники из сарацин, повинуясь Корану, за неделю мылись чаще, чем благородные рыцари за год.

Огнебородый Горвель и сэр Томас сидели в деревянных креслах, похожих на троны. Остальные расположились на широких лавках. Отдельно сидели напротив хозяина трое: Чачар, рядом с ней — очень красивая высокая породистая женщина с усталыми глазами, красивый молодой человек с холеным лицом и злым высокомерным взглядом, а также неизменный в любом христианском замке грузный монах в черной рясе, подпоясанной простой веревкой.

Горвель поднялся, широким жестом, едва не сбив с ног слугу с подносом, указал Олегу место рядом с монахом. Тот сделал вид, что подвигается, но вместо этого лишь подвинул к себе ближе большой кувшин и блюдо с половинкой жареного кабана.

От монаха несло жареным луком, кислым вином. Олег сел, раздвинув локтями себе пространство, дотянулся до жареной кабаньей ляжки, посолил непривычно белой тонкой солью. Слуга поставил перед ним широкий кубок, Олег не повел и бровью. Вместе с мясом вливалась звериная сила, на этот раз — присмиревшая, покорная, готовая выполнить любой приказ духа, страшась за неповиновение быть снова ввергнутой в изнурительный голод, лишения, муки. Вино и раньше пил редко, сейчас время не пришло вовсе, в зале витает неясная опасность, голову надо хранить чистой.

Горвель и Томас звучно хлопали друг друга по плечам, пили за битву в Киликии, за сражение на стенах башни Давида, за победу в Терляндии. Иерусалим не упоминали, видимо крупные города уже отметили — глаза Горвеля блестели, он раскраснелся, говорил громко, пробовал реветь походные песни, — в тостах упоминались городишки, крепости, потом, как понял Олег, пойдут села, деревни, хутора, колодцы, сараи и курятники. Во всяком случае, вина натащили столько, что можно было пить за каждый камень в стене храма Соломона и за каждый гвоздь в двадцати воротах башни Давида.

Молодой человек высокомерно морщился, слушая хохот Горвеля, время от времени наклонялся к уху рослой красавицы, что-то шептал. Она кивала, опустив глаза. Лишь однажды Олег перехватил ее взгляд, брошенный на молодого красавца, ему стало многое понятно, но не встревожило, оставило равнодушным. Везде свои игры, довольно однообразные, хотя участники считают себя и свои ситуации неповторимыми. Ощутил даже облегчение, видя знакомые жесты, взгляды — с этой стороны опасности нет. Монах? Этот заботится о брюхе, только о брюхе. То ли Горвель держит впроголодь, то ли от жадности теряет рассудок: тащит все, до чего дотянется, икает, давится, роняет куски мяса, поспешно раздвигает колени, чтобы успеть перехватить падающий кусок — чисто женский жест; мужчина, привыкший к штанам, непроизвольно сдвигает...

Олег отпихивал псов, прыгающих через ноги, — на Руси даже в дома-развалюхи псов не допускают, у каждого распоследнего пса есть отдельная конура. А здесь не замок, прямо собачник!

Горвель и Томас хохотали, обменивались могучими шлепками. Доспехи остались в оружейной, теперь дружеское похлопывание звучало как удары бичом по толстому дереву, когда сгоняют засевшего в ветвях медведя или вытуривают из дупла диких пчел. Жена Горвеля морщилась, бросала на мужа неприязненные взгляды. Молодой человек кривился, иронически вскидывал брови. На молодом лице глаза, как заметил Олег, были очень немолодые. Олег лишь теперь рассмотрел как следует мелкую сеточку морщин, лопнувшие кровяные жилки в белках, настороженный взгляд, который бросил на довольного хохочущего Томаса. Рыцари веселились, наперебой рассказывали о своих ощущениях, когда спина к спине, когда сарацин сотни, а лестницы обломились, они же на стене Иерусалима, двое христианских рыцарей супротив нечестивых...

Вино из кубка Горвеля плескалось на стол, рыжебородый хозяин не замечал, орал, перебивая Томаса, тоже пьяно орущего, уточнял подробности, хохотал, требовал песен, посылал за менестрелем, тут же забывал, требовал тащить прямо в зал бочки хиосского: понимаешь, сэр Томас, мимо прут все купчишки, все караваны, вот за протекцию, да на строительство замка, да за то, что нашего Христа распяли, паразиты, так и набежало несколько бочек... или несколько десятков? Впрочем, управитель клянется, что на той неделе перевалило за сотню... Подвалы глубокие, десятка два невольников переморил, пока выкопали, обложили камнем...

— Сэр Горвель, — поинтересовался Томас, — значит, ты сел навечно? В Британию не вернешься?

Горвель оборвал добродушный рев-хохот, посерьезнел, с размаху осушил кубок, грохнул о стол:

— Душой я — англ! Мне лучше пасти коров на берегах Дона, моей родной реки в Шеффилде, чем здесь править королевством. Увы, наш король велел поставить крепость. Нас мало здесь, а сарацин — как песка в пустыне. Уцелеть можно только в замках. Сарацины крепости брать не умеют. Еще не умеют.

— Ты быстро выстроил замок!

— Пришлось насыпать холм, — пожаловался Горвель. — Здесь все ровное, как лысина моего духовника! Вон сидит, видишь! Камень таскали с того берега реки, что в миле отсюда. Массу народа перетопил. Но стену поставил за две недели, а сам замок строил уже после.

— Решение стратега, — одобрил Томас. — Ты видел меня в бою, верно? Король ценит, но не зря дал землю именно тебе, поставил властелином этого края! А я остался странствующим рыцарем, ибо еще не гожусь в сеньоры.

Горвель прищурился, спросил внезапно:

— Меняемся?

Томас передернул плечами, словно за шиворот попала сосулька, ответил непосредственно:

— Ни за какие пряники!

Горвель грохочуще засмеялся, но глаза остались грустными. Монах торопливо вылил остатки вина в свою кружку, послал слугу за другим кувшином. Горвель заметил, сказал с наигранным весельем:

— Благодаря караванному пути, у меня собрались вина хиосские, мазандаранские, лисские, дарковерские, есть даже из Зурбагана. Раз я назначен сторожевым псом, то лучше им быть на богатом базаре, чем в нищем селе!

Далеко заполночь жена Горвеля, леди Ровега, покинула пирующих. Вскоре появилась служанка, наклонилась над ухом Чачар, намекнула шепотом, что приличной женщине нельзя оставаться среди пьяных мужчин — шуточки пошли грубые, откровенные, а песни орут вовсе скабрезные.

Чачар поднялась с великой неохотой, но не скажешь же, что наслышалась и не такого, а мужское общество предпочитает любому другому, женщин не любит, как и они не любят ее, боятся и обижают! Служанка отвела ее в огромные покои — комнату сына Горвеля — Роланда, Одоакра или Теодориха — имя пока что оставалось тройное. Горвель еще не решил, как назовет будущего первенца, но начисто отметал намеки жены, что якобы звезды предвещают о рождении девочки.

Чачар долго вертелась в роскошной постели, зал был чересчур огромен, она чувствовала себя на кровати будто выставленной на середину городской площади, сон не шел, а под ложем что-то скреблось, шуршало. Чачар боялась спустить ноги на пол, укрывалась с головой, подгребала одеяло, однако ночь и без того душная, жаркая, и, обливаясь потом, Чачар наконец встала в постели во весь рост, осмотрелась, прыгнула на пол, стараясь отскочить от ложа как можно дальше.

Единственный светильник горел слабо, освещая серые квадраты камня, дальше все тонуло в кромешной тьме. Чачар удлинила фитиль, масло вспыхнуло ярче и ее глаза вспыхнули: на стене рядом блестело в деревянной оправе зеркало. Не отполированная бронзовая пластинка, как в ее старом доме, а настоящее, яркое, где она увидела себя по-настоящему!

По сторонам зеркала висели обнаженные кинжалы, на одном сидел огромный паук с белесым пузом, глаза в желтом свете странно поблескивали. Чачар опасливо отодвинулась, но не настолько, чтобы не видеть себя в зеркале. Покрутилась, поиграла бровями, изогнула тонкий стан. Снизу донеслось пьяное пение, рев грубых мужских голосов, и Чачар увидела в отражении, как ее щеки радостно вспыхнули, глаза заблестели, а грудь стала выше, под тонкой рубашкой торчали твердые кончики. Она лучше чувствовала себя среди мужчин, в женском обществе угасала, как бабочка, с крыльев которой грубо стерли пыльцу.

Поколебавшись, она оглянулась на темную постель, где одной спать одиноко и страшно: того и гляди из-под ложа протянется черная волосатая рука, схватит, — толкнула дверь, нерешительно вышла в темный коридор.

Далеко впереди показался движущийся свет, она заспешила навстречу, увидела освещенное красное одутловатое лицо, часть войлочного доспеха с нашитыми железными пластинами. Воин равнодушно окинул ее взглядом, от него разило вином, кивнул на лестницу:

— В большом зале еще пируют!.. Проголодалась, иди вниз, там на кухне нужна помощь. Заодно налопаешься.

— Спасибо, сэр рыцарь, — поблагодарила Чачар, и старый воин, польщенный женской лестью, выпятил грудь, понес факел гордо, словно копье рыцарь, въезжающий на королевский турнир.

Чачар подошла к большому залу, осторожно заглянула в приоткрытую дверь. Пир шел горой, но деревянные кресла опустели, как и лавка, на которой прежде сидели жена Горвеля и молодой человек с бледным лицом. Монаха она обнаружила за другим столом, духовник ел и пил за троих, орал непристойные песни, даже пытался плясать, ронял кубки и медные чаши.

Чачар отодвинулась не замеченной, на цыпочках прокралась дальше, услышала голоса за дальней дверью. Прислушалась, поправила волосы, робко приоткрыла дверь.

В большой комнате близ горящего камина расположились Горвель и Томас, в роскошном кресле царственно сидела леди Ровега, все трое внимательно слушали молодого человека: он напевал, играя на лютне. Его пальцы быстро перебирали струны, голос звучал красиво, мужественно, и Чачар сразу простила надменный вид и злые рыбьи глаза. Томас первый заметил приоткрытую дверь, Чачар попыталась отодвинуться, но рыцарь уже что-то шепнул Горвелю, тот широко улыбнулся, Чачар знала эту понимающую улыбку, поднялся и, ступая как можно тише, вышел к Чачар.

— Страшно, — вымолвила она жалобно, — не могу заснуть.

Томас смотрел сверху вниз, от него пахло хорошим вином, мужским потом, силой и чем-то особым, от чего у нее перехватило дыхание и чаще застучало сердце. Она чувствовала, как вспыхнули щеки, словно алые розы, густая кровь залила даже шею, оставив белоснежной лишь грудь — высокую чувственную. Взгляд Томаса невольно опустился, и Чачар в сладком предчувствии видела, с каким трудом он оторвал глаза от глубокого выреза, где грудь заволновалась, с готовностью поднялась навстречу его жадному взгляду.

— Где мой друг Горвель отвел вам комнату? — спросил он внезапно охрипшим голосом. Его глаза помимо воли поворачивались в орбитах, Чачар чувствовала, как жаркий взгляд ползет по ее нежной коже, оставляя красный след прихлынувшей крови.

— Поверхом выше, — ответила она, опустив глаза, чтобы дать рыцарю смотреть туда, куда хочет. — Комната будущего наследника...

— Или наследницы, — проговорил он с хриплым смешком. — Вы... хотите осмотреть замок моего друга? Раз уж не спится в такую душную ночь. Наверное, перед грозой? Меня тоже что-то тревожит...

— Я бы с радостью походила с вами, сэр Томас, по замку. Прогулка помогла бы заснуть...

Томас оглянулся на чудовищно толстые стены, предложил:

— Тогда... пойдемте снизу? А закончим на сторожевой башне под звездным небом. Я никогда не видел таких крупных звезд!

— Я тоже, — призналась она.

Она пошла впереди, чувствуя его пристальный взгляд. Щеки горели так, что кожу пощипывало, хорошо, что не надела ничего лишнего — ее ладное тело, к которому всегда тянутся мужские руки, просматривается даже в тусклом свете факелов, недаром сарацины откровенно пялились, рыжебородый хозяин посматривал одобрительно, раздел ее взглядом, даже рыбоглазый менестрель бросал чересчур пристальные взгляды, к явной досаде леди Ровеги!

Они спускались по крутым ступенькам, снизу тянуло прохладой, сыростью. Чачар держалась поближе к Томасу, ей было страшно, а рыцарь шел рядом могучий, красивый, мужчина с головы до пят, и она при первой же возможности испуганно пискнула и ухватилась за его руку, так и пошла — вздрагивая, прижимаясь в страхе, ибо тени сгущались, двигались, словно в только что выстроенном замке уже появились призраки.

Опустившись в подвал, они оказались перед массивной железной дверью. Томас пошевелил ноздрями, грудь его раздулась, он поспешно толкнул железные створки. Из глубокого подземелья вместе с влажным холодом пахнуло таким мощным запахом вин, что Томас пошатнулся. В тусклом багровом свете факела, который держал над головой, виднелись три высоких бугристых ряда, похожих на спины буйволов. Чачар пораженно вскрикнула:

— Три ряда винных бочек!.. Зачем ему столько?

— Узнаю Горвеля, — рассмеялся Томас. — Он считает оскорблением напиться воды, если за пару миль в окрестностях есть вино. А в этом замке, что на перекрестке караванных дорог...

Чачар покосилась на смеющееся лицо рыцаря, где плясали багровые блики, отважно спустилась в подвал. Ступеньки были с острыми краями, нестертые, земля под ногами еще испускала запах свежести, незатоптанности. Кое-где из-под винных рядов торчали жерди, доски. Винные бочки сложены в три ряда: два под стенами, один — посреди, между ними проход в ширину раскинутых рук, а точнее — чтобы без помех выкатывать нужную бочку. Огромные чудовища из толстых дубовых досок громоздились так высоко, что Чачар изумленно покачала головой:

— Их не выпить и за сто лет!

— А если с друзьями? — спросил Томас весело.

— Ну за пятьдесят...

— Горвель отважный рыцарь, но выгоды не упускал. За ним всегда шел обоз с награбленным. Поэтому он здесь, а я возвращаюсь на родину. Вино продаст, купит что-то взамен, снова продаст... Мы скоро услышим о новом королевстве, Чачар!

Он воткнул факел в железную подставку, и Чачар немедленно повернулась к нему. Ее глаза блестели, она положила ладони ему на грудь, под ее тонкими пальцами изгибалась широкая пластина, в глубине ровно бухало огромное, как молот, сердце, с каждым ударом стучало чаще и мощнее. Чачар победоносно улыбнулась, потянулась навстречу его губам... Томас взял Чачар за плечи.

В звенящей тишине, где оба слышали только его хриплое дыхание, внезапно послышались тяжелые шаги. Томас оглянулся, непроизвольно хлопнул себя по бедру, где должна торчать рукоять меча: в подвал по лестнице спускались двое широких в плечах, блистающих железными шлемами воина. Томас не разглядел лиц, но обнаженные мечи в их руках зловеще рассыпали багровые блики, воины шли настороженно, кого-то искали, мечи, изогнутые, заточенные с одной стороны — сарацинские, держали чуть наискось как принято у наемников Востока, повадки изобличали умелых бойцов-сарацин.

Он отодвинул Чачар себе за спину, шепнул:

— Ты их знаешь?

— Вижу впервые...

Томас замер за выступом ряда бочек, но воины их не видели, двигались медленно, прикрывая друг друга. Забывшись, Томас снова метнул руку к бедру, пальцы ощутили полотняную ткань. Впрочем, на поясе висит короткий нож!

Воины сошли со ступенек на землю, постояли, давая глазам свыкнуться со слабым светом. Один что-то шепнул другому, двинулись осторожно, хищно пригнувшись.

— Чачар, — прошептал Томас, — присядь за этой бочкой! Когда они пройдут мимо, беги к лестнице.

— Они заметят! — шепнула она одними губами.

— Увидят меня, на тебя не обратят внимания.

— А как же ты?

— Попробую задержаться. А ты, когда выскочишь, подними тревогу. Или беги сразу к Горвелю, это два поверха выше.

Она присела, прячась в тени, а Томас пятился, не сводя с сарацин взгляда. Под ногой хрустнуло, оба воина встрепенулись, заспешили в его сторону, держа широкие мечи перед собой: один в правой руке, другой в левой. Но не мчались, сломя головы, явно не новички в охоте на человека.

Томас пробежал назад, прячась за рядами бочек. Жерди под ногами похрустывали, указывая его путь. Оба воина наконец углядели ускользающую тень, ускорили продвижение, но не побежали, на что надеялся Томас. Сердце его сжала рука страха: успеет ли спастись невинная женщина от рук убийц, а

что убийцы — надо ли сомневаться? Он много видел разного, не спутает вино с уксусом, а священника с бродягой...

Воины разделились, бежали по краям прохода, почти задевая бочки. Томас выдернул нож, зло повертел в ладони, ощущая крохотность, игрушечность, в сравнении с огромным двуручным мечом. У тех двоих мечи короче — кривые хазарские, но настоящие, а не эта игрушка...

Они замедлили шаги, начали заходить с двух сторон, насколько позволяли стены из бочек, их цепкие глаза оценивали каждое движение загнанного в угол рыцаря. Томас взвесил в руке нож, восстановил в памяти, как его друг ловко управлялся с таким странным оружием, с силой метнул нож. Воин был в четырех шагах, нож с силой ударился о его грудь, отскочил, запрыгал по земляному полу и скрылся под бочками. Воин отшатнулся, в полутьме его лица не было видно, но голос прозвучал квакающим от сдавленного хохота:

— Нет удачи?.. Всему надо учиться!

Его меч внезапно прорезал воздух, одновременно метнулся второй, занося меч. Томас с силой оттолкнулся, вспрыгнул на огромную бочку, перескочил на другую. Сзади страшно хрястнуло, на ноги брызнуло мокрым. Ассасин с проклятиями на арабском вытаскивал меч из разрубленного края бочки.

Второй вскрикнул:

— Держи здесь, а я вернусь запру дверь! Он все равно не уйдет.

Томас измерил взглядом расстояние до того, что остался внизу. Тот нехорошо усмехался, приглашающе помахал свободной рукой. Приди и возьми, пока я один. Меч он держал небрежно, но Томас бывал в переделках, мог отличить битого, за которого двух небитых дают, от желторотого. Если хотя бы нож, что швырнул так глупо...

Он перебрался по влажным деревянным бочкам, щеки горели от стыда и унижения. С четырех шагов! Плашмя! Лучше бы промахнулся вовсе. Хотя бы Чачар успела выскользнуть, должна успеть, пока загоняли, как обезьяну на самый верх...

От двери послышался лязг, воин задвинул засовы, и теперь оба заходили с двух сторон ряда. Томас вскарабкался на самую верхнюю бочку, но едва отдернул ногу, как кончик меча отсек ее нижний край. Он подпрыгнул, спасая ступни, рухнул, упершись руками в соседнюю бочку, тут же другой меч блеснул снизу, вонзился, едва не отрубив пальцы.

Томас выругался, упал, перекатился через бочку, остановившись в выемке между покатыми боками. Снизу засмеялись, один осторожно покарабкался наверх, другой не спускал с Томаса немигающих глаз, меч держал наготове. Первый ударил мечом, пытаясь достать, Томас перепрыгнул на круглый бок следующей бочки. Лезвие с хрустом проломило деревянную стенку, воин выдрал рывком, снова замахнулся. Томас приседал на согнутых ногах, готовился прыгнуть, убийца тоже выжидал, несколько раз замахивался, пытался поймать, наконец ударил мечом очень быстро и коварно. Томас взвился в воздух — у обоих тяжелые мечи, не сабли, это спасало, и теперь, когда они пошли крушить железом, он все же успевал увертываться, но в груди уже стало холодно. Игра в кошки-мышки заканчивается одинаково — мышка сдачи не даст...

Они шли с двух сторон по проходам, а Томас скакал по ряду с бочки на бочку, как по спинам гигантских черепах. В сыром подвале все покрылось слизью, даже заплесневело, ноги ныли от усилий держаться, не сорваться.

До края оставалось три бочки, и его гнали умело к неизбежному концу, дальше — стена. Томас видел смерть, слышал хлопанье ее крыльев над головой. Собравшись с остатком сил, он внезапно прыгнул со среднего ряда бочек на другой. Воин, не ожидая отчаянного прыжка, запоздало взмахнул мечом, рассек подошву сапога Томаса. В прыжке Томас не дотянул, больно саданулся грудью о деревянный край, но мгновенно вскинул ноги, оказался на бочке и откатился. Услышал треск, ругань, послышалось бульканье, запах вина стал мощнее. Сзади раздался злой крик, ругань.

Томас пробежал по ряду, касаясь плечом стены, спрыгнул на землю, ушибся. Хромая, бросился к двери. Сзади услышал топот, но желанная дверь была рядом. Он ухватился за железные скобы, с треском отбросил засов, ухватился за другой... Шаги застучали так близко, что он, успев отшвырнуть второй засов и даже потянуть дверь на себя, бросился вниз головой в сторону ступенек. Жутко лязгнуло железо о железо, меч просвистел, задев его волосы, едва не срубив ухо.

Он упал, ударился лбом о дно бочки, а дверь с грохотом захлопнулась, снова лязгнули засовы. На земле между бочками знакомо блеснуло, он непроизвольно лапнул рукой, еще не соображая, что делает, услышал топот и тут же с непостижимой для себя скоростью оказался на стене из бочек. С удивлением посмотрел на свой судорожно сжатый кулак, где торчала рукоять его ножа. Оба воина дышали тяжело, один сказал гортанным голосом:

— Что ты прыгаешь, как жалкая обезьяна?.. Слазь, будь мужчиной.

— Ты не благородный рыцарь, — обвинил второй негодующе.

— Лучше ты залезай, — пригласил Томас. Воздух со свистом вырвался из его груди, горло пересохло.

— Придется...

Они полезли на бочки, а Томас быстро полоснул по толстой веревке, что держала вместе весь ряд бочек. Чудовищно огромные вместилища вина начали медленно раздвигаться. Воины сперва не поняли, почему те задвигались, но послышался тяжелый шелест, покряхтывание сырого дерева. Один спрыгнул, держа перед собой меч, другой еще цеплялся сбоку за огромную бочку. Она медленно перевернулась, покатилась вместе с другими, набирая скорость, и он отлепился, упал на спину, но меч не выпустил.

Томас повис на обрывке веревки, толстой, как морской канат, болтался в воздухе: бочки раскатились, ушли из-под ног. Первый убийца бежал в страхе, но тяжелые бочки, раскатываясь из высокого ряда, набирали скорость быстро. Второй едва успел вскочить, как огромная бочка сбила с ног и прокатилась сверху. Томас слышал хруст костей, черепа, страшно хлопнула лопнувшая, как бычий пузырь грудь, а из-под бочки брызнули струи крови, в полумраке подвала темные, как деготь.

На миг Томас увидел расплющенное пятно, похожее на снятую шкуру зверя, какие лежат в зимнее время в замках перед постелями, затем прокатились другие бочки, громыхая и толкаясь, Томас больше не видел распростертого тела.

Первый успел добежать почти до стены, но огромные булькающие вином чудища догнали, смяли, скрыли. Бочки трещали, от мощного запаха вин кружилась голова, Томас чувствовал себя более пьяным, чем когда-либо в жизни.

Только сейчас услышал тяжелый грохот, дверь содрогалась, грозя слететь с петель. Томас выпустил веревку, упал на пол с воплем:

— Сейчас открою, сейчас!

Ноги скользили по лужам вина, он трижды упал, вывозился в жидкой грязи, с трудом добрался до ступеней. Едва сдвинул засовы, как его отшвырнуло дверью, он вскрикнул и слетел обратно в винную лужу. В проеме выросли с оружием в руках сэр Горвель, двое воинов, за ними слышался визжащий голосок Чачар, а дальше блестели шлемы, латы, обнаженные мечи.

Томас ощутил сильные руки на плечах, с трудом поднялся. Горвель смотрел встревоженно, глаза едва не вылезли из орбит:

— Сэр Томас!.. Если решил в загул, то почему один?.. Не по-дружески совсем, я так не поступал!

Томас пьяно помотал головой:

— Сэр Горвель, сэр Горвель... Разве я бы так обошелся с твоим винным складом, если бы не острая нужда...

— Что вино, — отмахнулся Горвель. — А что стряслось? Женщина лопотала, но я не понял, у меня в голове тоже булькает вино, хотя, надо признаться, мне далеко до тебя, сэр Томас. От тебя разит так, словно ты выпил бочек сорок...

— Не больше трех-четырех, — успокоил Томас. — Не больше... В смысле повреждено. Дали течь, словом... Будешь смеяться, сэр Горвель, но я даже не лизнул твоего вина...

Горвель с готовностью захохотал. Сэр Томас еле держался на ногах, глаза уходили под лоб, а язык заплетался: если пошел в винный склад, то не для того же, чтобы говорить о возвышенной любви?

Позже Томас и сам спрашивал себя, какая нелегкая понесла его в винный склад, но не находил вразумительного ответа. Объяснение было только одно: где замешана женщина, логику искать бессмысленно.

Глава 8

Олег не спал, раскинулся на ложе, перебирал обереги. В зарешеченное окно слабо светила луна, высвечивалась лишь половинка постели, и он уже прикинул, как ляжет спать, чтобы мертвенный свет не падал на лицо.

Пальцы подрагивали, подолгу застывали на коротких деревянных фигурках. По спине часто пробегал мороз: куда ни кинь — везде клин. Опасность справа и слева, грозит сверху и снизу, смотрит в окно и подстерегает на лестнице. Знак раздвоенного сердца означает, что беда грозит еще и близким. А какие у него здесь близкие? Разве что этот нелепый рыцарь с его благородными замашками... Но тогда вовсе непонятно. Кто связывает их воедино и желает обоим смерти? Что их вообще может связывать?

Он закрыл глаза, сосредоточился на ощущении, снова медленно пропустил деревянные фигурки между пальцами. Что-то застряло между большим и указательным пальцами — снова меч, стрела! Очень настойчиво боги подсказывают, предостерегают. В суматохе дней не всегда уловишь признаки надвигающейся беды, даже не всегда слышишь голос души, которая все видит, все слышит, все понимает. Иногда ей удается докричаться во сне, тогда просыпаешься просветленный: во сне открыл, придумал, изобрел! — иногда слышишь утром в полудреме, когда голова чиста, не забита мирскими заботами, но только волхвы умеют отгораживаться от мира, умеют слушать душу. Обереги — простейшие знаки, через которые душа говорит с человеком, подсказывает, предостерегает...

Олег тихонько сполз с постели, оставив взбитым одеяло, притаился под ложем. Его пальцы все еще перебирали обереги, когда за окном послышался тихий шорох. В комнате потемнело, будто что-то заслонило окно. Показалось, что услышал затаенное дыхание, потом звонко щелкнуло. По звуку Олег узнал стальную тетиву — стреляли из арбалета. Олег издал короткий стон, слегка дернул за свисающий край одеяла, толкнул снизу в деревянное ложе. В комнате тут же посветлело.

Олег прислушался, быстро выскользнул из-под кровати. В руке держал готовый к броску швыряльный нож. В толстом изголовье торчала, пробив одеяло, короткая металлическая стрела. Кончик был с глубокой бороздкой. Олег взялся за стрелу, еще чувствуя тепло чужой ладони, дернул. Стрела засела глубоко, погрузилась в дубовое изголовье почти до половины. Впрочем, силу рук лучника не определишь, когда стреляют из арбалета: ребенок посылает стрелу с той же силой, что и взрослый. Он мигом оказался у окна, ухватился за металлические прутья, напрягся. Зашелестела каменная крошка: прутья, изгибаясь, с легким скрежетом выползали из каменных гнезд. Во дворе замка стояла тишина, в ночном небе мертво плыла луна с надгрызенным краем, в сарае мычал скот, за постройками глупо тявкал молодой пес.

Олег протиснулся в окно, обдирая плечи, нащупал кончиками пальцев выступы, щели между камнями. Замок Горвеля почти неприступен, на взгляд франка, но отважный умелец или сорвиголова без особого труда заберется здесь хоть на крышу. Франкам придется многому научиться на горьком и кровавом опыте. Сарацинские ассасины умеют намного больше, чем напыщенные европейские рыцари или простодушные вилланы.

Прижимаясь к стене, он медленно сползал вниз, останавливался, прислушивался. Кто-то невидимый спускается левее, их разделяет выпуклость башни. Карабкается не очень умело, пыхтит, стучит по камням. Судя по звукам, он в кольчуге или в легких латах — явно не сарацин, ассасины всегда налегке, лишнего не возьмут, франков презирают даже если им служат, ибо те без двух пудов железа на плечах шагу не ступят. Но если европеец, то осарациненный — иначе не рискнет лезть по отвесной стене в глухую ночь. Сошлется на традиции, добрый англицкий удар с плеча, приплетет доблесть рыцарей Круглого стола, но не полезет ни за какие пряники.

Над головой покачивались звезды, но Олег продолжал спускаться в непроглядную тьму. Луна освещает крыши и верхушки стен, однако чернильно-темные тени от стен перекрывают весь двор. Одиноким островком среди моря тьмы блестит верхушка коновязи.

Когда земля уже чувствовалась по запаху, арбалетчик спрыгнул — Олег услышал стук сапог по каменной плите. Олег тут же разжал руки, не заботясь о шуме — босые пятки не загремят. Сердце сжалось в страхе, когда перебежал залитый лунным светом клочок двора, торопливо прыгнул головой вперед в спасательную тень, замер, вслушиваясь. Тяжелые шаги стучали далеко впереди.

Глаза обвыклись, Олег уже видел силуэт убегающего человека. За спиной блестело металлом: арбалетчик не оставил дорогое оружие — механический лук. Убийца подбежал к внешней стене, окружавшей замок, полез по ней вверх, перебирая руками и ногами очень быстро, словно паук, бегущий по нити.

Олег крался медленнее, а по стене полез там, где оказался в это время. Арбалетчик поднимался по веревке, Олегу пришлось карабкаться по голой поверхности, цепляться за крохотные выступы, трещинки. Когда арбалетчик на миг затмил звезды над гребнем стены, Олег докарабкался лишь до середины, а когда сам перевалил через край, снизу из темноты послышался стук копыт, приглушенное ржание, затем из тени выметнулась лошадь с всадником в развивающемся плаще, понеслась прочь от замка.

Олег прыгнул с самого верха, упал на край рва, покатился по косогору, гася скорость. Под ним трещало и хрустело, в голые ноги кололо острым, словно со стен замка издавна сбрасывали сюда рыбьи и птичьи кости. Топот копыт быстро удалялся, Олег бросился вдогонку, сразу расстегнул душегрейку. Земля под босыми ногами приятно холодила ступни, воздух был по-утреннему прохладный и острый, как дамасская сабля. В беге разогреется, но пока надо хранить холод, а не тепло — ведь арбалетчик пустил коня в ровный галоп, щадя силы коня, явно скакать долго. Редко кто знает, завороженный мощью конских мышц, а также придавленный собственной ленью, что нет на свете коня, который пробежит быстрее и дальше человека! Ежели условиться бежать на полверсты — конь еще худо-бедно обойдет, но дальше запалится, а то и падет, а человек готов бежать десяток и больше верст с той же прыткостью, да еще в полных доспехах. Русичей приучали бегать в панцире, держа щит и топор, двуручный меч — на перевязи за спиной, швыряльные ножи на поясе или под полой в тайнике, а короткий скифский меч-акинак за голенищем сапога, его уже привыкли звать ножным мечом, а то и проще — ножом.

Дорожная пыль вздымалась тончайшим облачком, Олег на бегу посматривал то на быстро светлеющее небо, то на изредка поблескивающую далеко впереди искорку — металлическую пластинку на ложе арбалета. Стук копыт в ночном безмолвии доносился ясно, — еще даже птицы не проснулись, молчали, а его босые ступни поднимали пыль бесшумно.

Наконец стук копыт почти затих, но уже в бледном рассвете Олег видел смутно темнеющие впереди на дороге следы. Далекий край земли розовел; если арбалетчик свернет, вломится в заросли, то не сложно проследить по следу. Отпечатки копыт, сломанные ветви, истоптанная трава — все укажет опытному глазу, куда скрылся всадник.

Дыхание пошло из груди сиплое, жаркое. Горло пересохло, и Олег понял, что начал уставать, как выброшенная на берег огромная рыба. В пещере не разбегаешься, отвык от нагрузок, на одном опыте не выедешь, надо кое-что еще...

Задыхаясь от бега, он внезапно подумал, что у арбалетчика тоже может хватить опыта, да помимо может отыскаться что-либо опасное, как змея, затаившаяся в гнилой листве, под трухлявой колодой или в пустом лошадином черепе...

Следы с дороги ушли внезапно. Он едва не пробежал мимо, но успел вломиться в кусты, сразу увидел глубокие оттиски копыт во влажной земле. Впереди чувствовалась прохлада ручья. По этой прохладе Олег уже нарисовал бы его изгибы, знал глубину и мог перечислить травы и цветы на берегах. Снова донесся стук копыт. Теперь конь шагал мерно, сочно хрустели толстые стебли, переполненные соком.

В небе уже пламенели облака, рассвет с облаков сошел на землю, песок стал оранжевый, заблестел, а трава заискрилась всем богатством зелени.

В двух-трех сотнях шагов впереди на излучине ручья виднелся шалаш из свежесрубленных веток. Плел умелец. Олег с трудом вычленил покатые стенки из окружающей зелени. Всадник с арбалетом за плечами ехал прямо к шалашу. Когда он был в десятке шагов, из кустов справа вышел низкорослый человек в длинном зеленом халате, в руках у него был простой лук из ясеневой палки, но с туго натянутой тетивой.

Всадник успокаивающе помахал еще издали:

— Свой! Хозяин, тебя трудно застать врасплох, верно?

— Как выполнил? — прервал человек в зеленом халате.

— Пришпилил, как жабу, прямо к спинке кровати. Этот франкский арбалет бьет страшно! Только натягивать тетиву воротом очень долго... Да еще эта проклятая двойная тяга...

Он соскочил на землю, похлопал разгоряченного коня по шее, расседлал, взвалил седло и сбрую на плечи:

— Хороший конь, несся как ветер... Чукан и Гекса не вернулись еще?

— У них работка потруднее, — ответил человек в халате. — Рыцарь смел, без доспехов под кустом не присядет. Его еще подстеречь надо. Это тебе не стрелу выпустить в безоружного паломника!

Всадник удерживал разгоряченного коня, что рвался к ледяной воде ручья, похлопывал, оглаживал, ответил недовольно:

— Этот паломник больше похож на медведя! Я все время чуял опасность, хотя он без доспехов, даже без оружия!

Олег вытащил швыряльные ножи, прикинул взглядом расстояние до арбалетчика и его хозяина. Сердце бешено колотилось, протестуя против внезапной остановки после бега. Со лба катились крупные капли пота, прорывались через плотину бровей, щипали глаза, пальцы увлажнились, он то и дело вытирал о колени.

Человек в зеленом халате с мрачным одобрением посматривал на арбалетчика, тот водил коня по кругу, остужая, не давая распаренному напиться ледяной воды:

— Дело сделано... Надеюсь сделано! Чукан и Гекса не знали промахов... Подумать только, пять тысяч динаров за чашу! С ума сойти.

— Серебряных? — спросил арбалетчик, лицо его расплылось в широкой гримасе.

— Золотых, дурень. Ты за один выстрел заработал тысячу золотых динаров! Понял? Где бы ты еще так заработал?

Всадник изумленно покачал головой:

— Тысячу золотых?

— Тысячу. Чукан и Гекса тоже по тысяче. Две мои, я все придумал и нацелил вас — умелых с ножами и стрелами, но слабых на мозги.

— Я не спорю, — сказал арбалетчик поспешно. — Ты всегда получал большую долю. Но мы никогда столько не... Здесь что-то не так. Когда короля прошили стрелами, пройдя через три кордона телохранителей, и то заплатили меньше. А здесь — убить рыцаря с паломником, забрать чашу? Всего только.

— Нам какое дело? Ты свое исполняй, а что и зачем — не спрашивай. Вообще-то я понял, что можно было бы только чашу забрать, но с этим уже раз оплошали. То ли воровали, то ли отнимали...

— Понятно, мертвые вернуть на смогут. Тысяча золотых, Ганим! Да я за эти деньги...

На спине арбалетчика ерзал тяжелый арбалет с длинным отполированным прикладом, и Олег выждал, когда он, ведя коня, повернулся лицом. Нож серебристой рыбкой выскользнул из руки Олега, тут же он перехватил второй нож, с силой метнул в спину человека в зеленом халате, которого арбалетчик назвал Ганимом. Арбалетчик вскинул руки, словно пытался взлететь, упал навзничь, выронив повод коня, застыл с раскрытым в безмолвном крике ртом: в кровавой булькающей каше на месте правого глаза торчала рукоять ножа.

Человек в зеленом халате стоял спиной, но звериное чутье заставило развернуться. Он мгновенно натянул лук, стрела сорвалась с тетивы. Олег качнулся в сторону, поймал стрелу рукой. Человек в халате, зло оскалив зубы, скреб ногтями рукоять ножа, что торчала посредине груди, проломив грудной хрящ. Он начал натягивать лук снова. Олег стоял уже в десятке шагов от него, напрягся, и Ганим несколько раз натягивал и отпускал лук, ловя момент: если паломник сумел ухватить стрелу левой рукой, то может поймать и правой...

Наконец пальцы расжались, он без сил опустился на колени. Лук вывалился из рук. Глаза сверкнули и погасли, он повалился на бок, неловко подвернув руку. Под ним расползалась лужа крови, свободная рука поскребла землю и застыла. Олег зашел сбоку, проговорил, остановившись в трех шагах:

— Этот прием знаю. Ты не мертв, отпусти рукоять моего ножа. Повернись ко мне.

Ганим не двигался, пальцы слабо задрожали, выпрямились. Олег зашел со спины, пинком перевернул, тут же отодвинулся. Ганим внезапно прыгнул прямо с земли: левая рука швырнула горсть земли в лицо, а правая выдернула нож из собственной груди, молниеносно ударила без размаха, целясь в то место, где должен был стоять Олег. Но горсть земли пролетела мимо, Олег локтем отбил нож, схватил за кисть и свирепо вывернул. Ганим вскрикнул, рухнул на колени.

Олег вывернул сильнее, кости затрещали, слышался хруст лопающихся сухожилий. Ганим уткнулся лицом в мокрую от крови землю, из груди теперь хлестала тонкая струйка неровными толчками в такт трепыхающемуся сердцу.

— Я не промахнулся, — проговорил Олег с нажимом в голосе. — Я хотел спросить, лишь потому ты еще жив... Кто дал пять тысяч золотых?

Ганим с трудом вывернул облепленное кровавой грязью лицо. Рот и глаза были залеплены, он прохрипел:

— Вас раздавят обоих... Против такой силы еще никто не выстоял!

— Имена! — потребовал Олег. Он вывернул руку, хрустнули последние хрящи, Ганим перестал дергаться. Он быстро слабел от потери крови. Олег ударил по ключице, услышал сухой хруст, ухватился за обломки, тонкие как птичьи кости, с силой начал тереть окровавленными концами, откуда из середки вытекал костный мозг, потребовал люто:

— Говори! Говори быстро!

Ганим хрипел от дикой боли, дергался, на губах выступила пена. Олег ухватил другой рукой за срамные уды, с силой сжал. Ганима подбросило от боли, лицо из мертвенно бледного стало черным, с губ сорвался хрип:

— Скажу... Это был сам...

Его подбросило, тело дернулось и вытянулось как бревно. Пробежала дрожь, как по траве от ветра, он застыл. Лицо было страшнее чем у удавленника, в вытаращенных глазах застыл ужас. Олег вздохнул, закрыл ему глаза, сложил руки крестом на груди.

Арбалетчик не двигался, лезвие ножа проникло глубоко в мозг. Олег осторожно потащил за рукоять, преодолевая сопротивление, стараясь не забрызгаться, тщательно вытер лезвия, прежде чем сунуть в чехлы. Оба ножа с неохотой опустились в гнезда, словно мечи из песен менестрелей, которые визжали от счастья — мечи, не менестрели, — покидая ножны, и плакали от горя, оставляя битву.

Обыскивая шалаш, наткнулся на тщательно упрятанный кожаный мешочек с золотыми монетами. Прикинул вес на руке, если золотые динары, то не меньше пяти тысяч... Кто-то очень сильно жаждет получить чашу. Настолько сильно, что лишь попутно велит убить рыцаря, героя взятия Иерусалима, и его неприметного спутника, мирного паломника. Сейчас рыцарь отбивается от двух убийц, если уже не... В рыцарских турнирах мог быть непобедимым, в мощной рыцарской атаке тоже герой, но сарацинские ассасины — орешки потруднее. Бедный рыцарь уже, может, лежит с перерезанным горлом, окропляя землю горячей кровью!

Он перепрятал золото, начал ходить вокруг шалаша расширяющимися кругами. Конских следов множество, на влажной земле вокруг ручья подковы отпечатались отчетливо, легко пересчитать каждый гвоздик, щербинку в железной подкове, но солнце поднялось высоко над головой, прежде чем Олег вычислил коня таинственного нанимателя, владельца пяти тысяч золотых динаров.

Олег побежал, на бегу всматриваясь в следы на земле, примятую траву, вслушиваясь в птичьи крики, треск кузнечиков. Степь живет цельной жизнью, опытное ухо легко поймет на одном краю степи или пустыни, что творится на другом.

Он бежал широкими шагами, локти чуть оттопырил, давая груди дышать глубоко, мощно, не сдавливая сердце. Из куста в сотне шагов слева выпорхнула сорока, заверещала возмущенно. Олег тут же замедлил бег, перешел на шаг, глаза не оставляли подозрительного куста, а ладонь опустилась на рукоять ножа.

Его глаза все еще всматривались в завесу зеленых листьев, пытаясь проникнуть за куст, когда сзади раздался негромкий голос:

— Повернись, раб! Из-за толстой валежины поднялся во весь рост сухой жилистый человек в тонкой кольчуге с широким воротом, с хазарским мечом на поясе. В руках у него был лук, а стрела лежала на тетиве. Это был Тернак, охотник-людолов, тот самый, что остановил Олега в его возвращении на родину и велел Абдулле доставить в каменоломню барона Оцета.

— Не ожидал? — бросил он. Глаза люто щурились, верхняя губа вздернулась, как у зверя, показывая желтые зубы. — Не ты ли с тем меднолобым рыцарем устроил мятеж? Впрочем, это неважно. В замке уже другие хозяева. Как я понял, тебе удалось убить Ганима и его наемника. Я не особенно любил их, но не люблю и тех, кому удается убивать таких...

Он не подыскал слова, а руки его тем временем быстро натянули тетиву. Он ожидал увидеть страх на лице сбежавшего раба, жаждал увидеть, но Олег изо всех сил держал лицо непроницаемым, хотя мысли прыгали, как пескари на горячей сковородке. Как очутился здесь Тернак? Неужели преследовал их всю дорогу?

— Это ты нанял Ганима? — спросил он не шевелясь.

Тернак ухмыльнулся, в глазах горела злоба:

— В аду все знают. Расспроси, расскажут!

Он прицелился в Олега. Острый наконечник стрелы смотрел то в лицо, то в грудь. Олег не двигался, лишь спросил:

— Почему твой напарник прячется? Теперь мог бы уже выйти.

— Какой напарник?

— Из того куста вылетела сорока...

Олег указал пальцем. Тернак не повел и глазом, сказал с усмешкой:

— Я не новичок, чтобы попасться в такую простую ловушку.

Звонко щелкнула тетива. Олег качнулся в сторону, хотел было хватать летящую стрелу, но в последний миг передумал — что будет делать со стрелой в руке, когда Тернак выхватит меч? — его рука взметнулась к швыряльному ножу.

Тернак, как оказалось, знал боевые приемы. Олег понял поздно. Ощутил удар в бок, лапнул ушибленное место — в боку торчала стрела! Тернак улыбался — перехитрил! — его пальцы еще сжимали лук, но улыбка оставалась, словно вырезанная на дереве: в груди торчал нож.

Олег подошел, пинком вышиб лук. В боку растекалась боль, кровь стекала по одежде, капала на сухую землю. Сцепив зубы, ощупал стрелу и ушибленное место, обнаружил с облегчением, что железный наконечник скользнул по ребру, процарапав кость, а с той стороны под кожей вздулась шишка, словно там прятался орех.

Задержав дыхание, он воткнул стрелу глубже, едва не свихнул шею, пытаясь рассмотреть место, где выйдет наконечник. Выпуклость вздулась сильнее, натянулась, заблестела под жгучим солнцем и вдруг опала, оставив красный от крови острый кончик железа. Брызнула кровь из новой раны. Олег быстро продвинул стрелу дальше, пока зазубренный наконечник не вылез полностью, с тихой руганью переломил деревянный прут, а стрелу выдернул с этой стороны. Кровь освобожденно текла из сквозной раны с двух концов. Олег торопливо наклонился к мертвому, намереваясь снять чалму, использовать тонкую ткань для перевязки.

Густой голос, больше похожий на рев, угрюмо приказал сзади:

— Застынь!.. Перевязывать не надо.

Олег медленно обернулся. Слева из-за кустов, откуда раньше выпорхнула испуганная сорока, поднялся менестрель Горвеля. В дорожной одежде, бледное злое лицо напряжено, глаза ловят каждое движение Олега. В руках небольшой лук из турьих рогов, на поясе кривой меч и длинный узкий кинжал. Олег бросил беспомощный взгляд на нож, что по самую рукоять погрузился в грудь Тернака. Менестрель перехватил его взгляд, кивнул:

— Пусть останется. А ты не двигайся. Я люблю смотреть, как льется кровь, даже если пролил ее не я.

Он зло улыбался, Олег видел в болотных глазах триумф, наслаждение. Менестрель мог убить его, выстрелив в спину, мог стрелять из-за кустов, но проклятый паломник умер бы, не узнав, кто его убил, не помучавшись, даже не сообразив, что хотя он сразил Тернака, Ганима и наемника, но есть еще более сильные, более умелые. Сильный и умелый менестрель будет ходить по земле, а кости паломника растащат звери...

— Это ты нанял Ганима? — спросил Олег упавшим голосом.

Он пошатывался, кровь струилась по ноге, впитывалась в сухую землю. В сапоге стало мокро, горячо. Менестрель, не отвечая, оскалил зубы, медленно натянул тетиву, глядя прямо в глаза Олегу. Он несколько раз отпускал тетиву, снова натягивал. Несмотря на ухмылку, глаза были настороженные, он не упускал ни малейшего движения, следил за мышцами паломника. Олег попытался качнуться в сторону, но в боку стрельнуло болью, ноги начали подкашиваться. В ушах уже звенело от потери крови. Он чувствовал, что сильно побледнел, видел это по ухмылке менестреля, торжествующим глазам.

— Я сделаю чашу из твоего черепа! — сказал он обещающе. — Ты был могучим воином...

— Ты нанял Ганима?

Он видел злую ухмылку, блестящие глаза, остальное расплывалось в жарком мареве. Внезапно краем глаза уловил движение слева, скосил глаза. Тернак как ухватился сразу за рукоять ножа, что торчал в его груди, так и держался, теперь пальцы медленно слабели, один за другим отрывались от рукояти, через миг рука упадет в траву...

— Тернак, — сказал Олег настойчиво. — Бросай в него нож!

Менестрель на миг скосил глаза, рука Тернака шумно упала, скрывшись в траве, и менестрель быстро выстрелил. Стрела с силой ударила под запрокинутый подбородок Тернака, вонзилась почти по оперение.

Олег прыгнул назад и в сторону в тот самый миг, когда стрела сорвалась с тетивы, полетел вниз в овраг, проломился через кусты, долго катился, свернувшись в клубок, пока не достиг дна оврага. Густые заросли смягчили падение, и Олег поспешно полез наверх и в сторону. Кровь капала на траву, голова кружилась, а перед глазами мелькали крупные черные мухи. Перекосившись, вытащил второй швыряльный нож, зажал рукоять в ладони. Менестрель уверен, что у него только один нож, который остался в груди Тернака. Он сам заставил его так думать, когда жадно смотрел на тот нож, теперь есть малая возможность обхитрить, хотя менестрель — не чета тем троим, это умелый и опытный убийца. Странно, что он скитается под личиной менестреля...

Наверху зашелестело. Менестрель медленно спускался по склону. Лук оставался в руках, стрела лежала на тетиве. Он не отрывал взгляд от пятен крови на земле и листьях, но не бежал, шел осторожно, всматривался в каждый стебель. Он тоже не пропускал без внимания ни вспрыгнувшего кузнечика, ни шныряющую в траве ящерицу, но одновременно словно бы замечал, что делается по сторонам и даже за спиной.

Олег мысленно похлопал себя по плечу: вовремя ушел со дна оврага. Теперь лежал затаившись почти на открытом месте, среди травы, но к таким местам не присматриваются, когда по сторонам торчат густые кусты. Раненая жертва обычно прячется за ветвями, но менестрель вплотную не приближался, руки готовы послать стрелу при малейшем подозрительном движении.

Олег чувствовал мокрую грязь на лице, прополз по руслу недавно пересохшего ручья, вывозился, как свинья, зато почти неотличим от таких же серых грязных валунов, весь в налипших листьях, стеблях сухой травы, на щеках висят травинки и комочки сухой земли...

Менестрель шел осторожно, посматривал не только на кровавый след, но и кругом. Капли крови вели к поваленным деревьям, которые задержали падение Олега, там переплелись ветками четыре валежины — лучшее место, чтобы прятаться. На губах менестреля начала проскальзывать торжествующая усмешка, но двигался все так же настороженно, цепко. Он был прекрасным охотником, и если бы шел по следу раненого медведя или даже льва, то уж с легкостью выследил бы и добил.

Олег лежал, вжавшись в землю, боялся дышать. Левое ухо прижал к земле, слышал каждое движение, каждый шаг. Не видел менестреля, но чутье подсказало, что тот прошел мимо, начинает удаляться.

Олег приподнялся на дрожащих руках, увидел в двух десятках шагов впереди согнутую спину. Менестрель шел крадучись, готовый в любой момент развернуться, отпрыгнуть, упасть под защиту кустов. Лук он уже натянул до половины, глаза его всматривались в переплетение ветвей и корней могучих валежин, железный наконечник блестел, как влажный язык огромной змеи.

Олег с трудом поднялся, стараясь не наступать на правую ногу — занемела, отказывалась слушаться. Менестрель удалился еще на десяток шагов, Олег неуклюже примерился, словно держал нож впервые в жизни, с силой швырнул. В глазах потемнело, он зашатался, растопырил руки, пытаясь удержать равновесие.

Впереди раздался судорожный всхлип. Менестрель резко развернулся, стрела сорвалась с тетивы, пролетев над головой Олега. Глаза менестреля были безумно вытаращены, кровь совсем отхлынула от бледных щек, он стал мертвенно желтым. Поспешно выхватил другую стрелу, наложил на тетиву, натянул, прицелился в Олега. Щелкнуло, стрела пролетела мимо. Менестрель оскалился, качнулся, изо рта потекла кровь. Он медленно опустился на колени, глаза все еще с изумлением смотрели на Олега. Лук выпал, скользнул вниз по траве.

Олег подошел, сильно хромая и подволакивая ногу. Менестрель закашлялся, кровь забрызгала подбородок, прохрипел:

— Ты сумел... Я недооценил...

— Кто послал? — потребовал Олег.

Менестрель чуть качнул головой, в глазах зажглись искорки:

— Заставить не сможешь... Я уже мертв...

Олег хмуро кивнул. Если нож ударил как должен, то кончик лезвия, пропоров мышцы спины, пробил сердце.

— Тебя сжечь или зарыть? — спросил Олег.

Кровь выплескивалась изо рта менестреля неровными толчками, сердце еще цеплялось за жизнь. Грудь часто вздымалась, там хлюпало, словно плескалась огромная рыба. Менестрель ответил угасающим голосом:

— Я огнепоклонник...

— Все четыре стихии священны, — добавил Олег быстро. — Я могу похоронить тебя по твоему ритуалу. Скажешь?

Глаза менестреля закрывались, он пошатывался, стоя на коленях. Прошептал едва слышно:

— Возьми мой меч... Отдал за него сорок коров и двух коней...

— Именем Заратуштры, — потребовал Олег на языке фарси. — Кто послал тебя?

— Владыки Мира...

Он упал лицом вниз, уже мертвый. Олег вытащил из спины свой нож — в самом деле достал сердце! — вытер о плечо менестреля. В карманах убитого обнаружил несколько золотых монет, забрал, тяжело полез наверх. Кровь уже остановилась, но чувствовал себя таким слабым, что не отбился бы и от воробья. Менестреля не сумел бы похоронить по-европейски, даже если бы хотел. К счастью, по законам огнепоклонников их нельзя закапывать в землю, сжигать, бросать в воду — все четыре стихии священны, осквернять трупами нельзя, мертвое тело надлежит оставлять открыто, дабы хищные птицы и звери похоронили мертвеца в своих желудках, а мелочи доедят муравьи и жуки.

Он дважды терял сознание, пока добрался до шалаша. Рой зеленых мух сплошным одеялом покрыл труп Ганима и арбалетчика, к ним уже проторили дороги крупные желтые муравьи. К трупам они бежали с поджатыми брюшками, а обратно — с раздутыми. В крохотных челюстях Олег углядел красные волоконца мяса.

Кони фыркали, пятились от залитого кровью человека. Олег выгреб из тайника сумку с золотыми монетами, кляня себя, что прятал так глубоко, привязал поперек седла лошади Ганима, сам с великим трудом взобрался на жеребца арбалетчика.

Когда он подъезжал к воротам замка Горвеля, его ждали стражи с обнаженными мечами. Ворота торопливо распахнули, сам Горвель поспешил навстречу и помог слезть с коня. Лицо рыжебородого хозяина замка было мрачным, в глазах блистали молнии. Он сжимал кулаки, орал на стражей. Примчался Томас, уже в полных доспехах, разве что забрало не опустил. Крикнул издали тревожно:

— В сече побывал, сэр калика?.. Там еще кто-нибудь остался?

— Ваш менестрель с приятелями, — ответил Олег угрюмо. Он из последних сил боролся с дурнотой. — Но ежели горишь послушать их песни... придется идти самому. Они вряд ли скоро... вылезут из оврага.

Глава 9

У Горвеля задержались на двое суток. Хозяин замка орал, настаивал на двух неделях, ссылался на жуткую рану сэра калики, а в пирах да охотничьих забавах все быстренько залечится, однако к его огорчению раны язычника, кем без сомнения был этот пилигрим, затягивались по неизъяснимой милости Христа удивительно быстро. Уже на утро второго дня на месте раны багровел лишь безобразный шрам, да и тот на глазах опадал, терял синюшный оттенок, белел, начинал сливаться с остальной кожей.

Горвель посматривал на калику исподлобья. Все было ясно в его мире, но с приходом боевого друга сэра Томаса и языческого паломника начались странности. Исчез менестрель, внезапно оказался вовсе не менестрелем, а наемным убийцей... впрочем, он же в самом деле был замечательным менестрелем! Пусть он, сэр Горвель, меднолобый дурень, не разбирается в поэзии, но и леди Ровега заслушивалась песнями этого странного певца-наемника... Но и леди Ровега может ошибаться — женщина! — однако и другие владетельные рыцари одаривали его за песни, переманивали друг у друга! Невозможно понять, что заставило изнеженного менестреля оставить теплое место у камина, уйти в ночь в охоте за незнакомым человеком.

А этот мирный паломник вызывает еще больше вопросов. Если на нем так быстро рассасываются шрамы, то чистая кожа еще не доказательство, что на ней уже не рассосались шрамы пострашнее, полученные в странствиях. А кто получает боевые раны, тот обычно знает с какого конца браться за меч. Да и стрелы судя по восторженным рассказам сэра Томаса и этой женщины Чачар, странный паломник метать где-то научился. Вряд ли в мирных молитвах, постах или созерцаниях своего пупа!

О менестреле поговорили и забыли, но не прекращались возбужденные разговоры о пяти тысячах золотых динаров, которые нашел у разбойников калика. Монах-духовник сгоряча хулил Богородицу, что послала такое богатство язычнику. Томас едва не прибил дурака, заступаясь за Пречистую Деву. Хозяин замка, Горвель мрачно напомнил, что разбойники не совсем добровольно отдали золото, не всякий сумел бы взять. Ясно же, что Пречистая Дева помогла. Наверное, язычник не безнадежен. Дева не последняя дура, чует будущего христианина. Возможно, он уже в чем-то христианин, хотя еще не подозревает!

В первый же день, когда Олег, шатаясь в седле, добрался до замка, он спросил Томаса:

— Вспомни, кто у тебя остался из могущественных врагов?

Чачар заботливо перевязывала ему бок, удивляясь крепости мышц, Томас подливал калике в кубок вина, морщил лоб:

— Разве что сэр Грегор Блистательный... Или сэр Балдан, я вышиб его на турнире прямо под ноги несравненной Бурнильды... В грязь, на полном скаку...

— Не заклятых, а могущественных!

— Гм, с королями не ссорился... Как мне кажется.

Он страдальчески морщил лоб, перебирал всех, кому где-то наступил на ногу или задел локтем, но Олег уже слушал краем уха. Даже королям не повинуются так слепо, бездумно. Лишь ассасины слепо выполняют указы своих шейхов, но менестрель — чистый франк, как и Ганим, хоть и маскировался в своем зеленом халате под сарацина. Свободные гордые франки — не фанатики. Молодую Европу вообще не охватила еще сеть тайных обществ, как древний Восток, погрязший в мистике, таинствах, пророчествах, поисках астральных путей для человечества, где не гнушаются вполне земными ядами, убийствами из-за угла.

Внезапно его словно осыпало морозом. Кровь отхлынула, как сквозь вату услышал встревоженный голос Чачар:

— Больно?.. Потерпи, еще чуть-чуть...

Зачем обманывать самого себя, подумал он горько. Ясно же, что под Владыками Мира менестрель подразумевает Семерых Тайных. Эти бессмертные маги не знают поражений, идут к зримой цели. Политики не прекраснодушные мечтатели. Перемалывают своими жерновами целые королевства, империи, народы, нации, религии, верования. Для них убить героя, короля или императора — что раздавить тлю.

— Отдохни, — велел он Чачар. — Иди, не дуй губки... Надо поговорить по-мужски с сэром Томасом.

Прекрасные глаза Чачар мгновенно наполнились слезами. Запруда век едва удерживала напор сверкающей влаги. Томас беспомощно посмотрел на Олега. Калика сказал сквозь зубы:

— Чачар!

Запруда прорвалась, водопады слез хлынули по бледным щекам, но голос калики был настолько странным, что ее как ветром выдуло из комнаты. Томас встревоженно подсел на ложе к Олегу:

— Очень больно?

— Сэр Томас, знаешь ли ты, что за твоей чашей охотятся не простые грабители?

Томас подумал, меланхолично пожал плечами:

— Нет, но... какая разница?

Олег зло стиснул челюсти, пережидая приступ боли, усилием воли послал приказ очистить кровь от грязи, дабы не случилось нагноение, добавил жара в месте раны — больно, но заживет быстрее. Сказал изменившимся голосом:

— За чашей охотятся могущественные люди. Пока что посылают наемных убийц, грабителей, разбойников, но когда-то вмешаются сами. Может быть, откажешься от нее? Ради спасения жизни?

Томас прямо смотрел на друга:

— Спасибо... Но разве жизнь так уж дорога? Честь дороже, правда дороже, любовь дороже... Многое дороже, чем наши короткие жизни. Чего цепляться за такую малость? Хотят чашу, пусть попробуют взять. Я буду защищать, кто бы ни пытался отнять.

Олег огляделся по сторонам, приблизил голову к Томасу, сказал негромко:

— Тогда я скажу, кто хочет заполучить твою чашу. А ты, может быть, скажешь мне, зачем им это понадобилось... И подумаешь еще раз. Вдруг да передумаешь, решишь отдать... Я не стану тебя винить, Томас! Противники — несокрушимые. Зовут их Семеро Тайных Мудрецов. На самом деле это они правят миром — короли, императоры, султаны и шахи в их руках не больше, чем пешки на шахматной доске!

Томас смотрел недоверчиво, но щеки против воли вспыхнули жарким румянцем, он оживился, подсел ближе, наклонился. Олег продолжал шепотом:

— Они бессмертны. Их можно убить, но без насилия они могут жить бесконечно долго. Они видели рождение, расцвет и разрушение многих империй древности, они лучше других понимают сокровенные, скрытые от простых глаз причины падений и взлетов новых народов, царств, а за тысячи лет жизни поняли секреты власти. Постепенно научились подправлять развитие царств: иных подталкивают к расцвету, других умело приводят к гибели. Ты не поверишь, но иногда достаточно в нужный день и час устроить драку на базаре, в результате которой гибла династия древних царей, гибло государство... А на окраине стремительно вырастало новое: сильное, здоровое, молодое. Обычно — более справедливое, достойное. Да-да, они, как правило, губят жестокие царства, поощряют добрые, поддерживают народы с добрыми нравами и милосердными обычаями...

— Они чтут Христа? — перебил Томас.

Олег запнулся, болезненно наморщил лоб, придумывая ответ. Рыцарь напряженно следил за лицом калики, не понимал — что сложного? Чтут Христа — свои, отвергают — язычники, неверные.

— В общем-то... чтут. Если брать в целом. Ведь до рождения Христа мир тоже был не в руках Сатаны, как ты знаешь. Бог сотворил, Бог присматривал, а его сын родился как бы в помощь престарелому родителю. Но для Семи Тайных и Христос не так уж важен... Не кипятись! Они застали мир, когда о Христе никто слыхом не слыхивал, доживут и до следующего пришествия, если состоится. Я хочу, чтобы ты не столько ломал голову над их видением будущего мира, а подумал над опасностью, что грозит лично тебе. Ты не сможешь выстоять, когда такие сверхмогучие люди, вернее, — маги становятся твоими противниками! Но это еще не все...

Он вздохнул, лицо его посерело. Томас придвинулся вплотную, в комнате словно сгустился мрак.

— В древности была сильно развита магия, — сказал Олег хрипло. — Сейчас от нее почти ничего не осталось, но Семеро Тайных пришли из древности! Они владеют многими могучими секретами. Я не знаю смертных, не знаю королей или героев, которые могли бы выстоять... Даже просто драться с ними!

Лицо его было осунувшееся, скорбное. Томас ощутил горячее чувство нежности к одинокому калике, непроизвольно протянул руку, обнял за плечи:

— Сэр калика! Драться можно всегда.

— Драться, — повторил Олег невесело, — зная, что погибнешь?

— Разве не знал отважный Роланд, что идет на смерть? Разве не шагнул навстречу гибели Беовульф? Не шли на славную гибель тысячи героев, зная, что жизнь коротка, а слава вечна? Сэр калика, будь эти Семеро Тайных даже древними языческими богами, им не испугать меня. Убить могут, но не заставят отдать Святой Грааль добровольно.

Что-то в голосе рыцаря заставило Олега спросить осторожно:

— Не веришь в их существование?

Томас помялся, ответил, уведя глаза в сторону:

— Верю в опасных противников. А вот в чудеса... Верю, что в мире есть чудесное, что за морями есть люди о трех головах, летающие рыбы и говорящие кони, ... иначе в мире жить станет совсем тошно! Но, дорогой сэр калика, я не верю, что чудеса могут стрястись со мной или в тех местах, где я бываю.

Он смотрел честными простодушными глазами. Олег сказал со вздохом:

— Прекрасное мировоззрение! Европейское от холки до копыт. Дорогу новым народам, потеснись, старые империи... Но ты все-таки подумай над тем, что я сказал. Чудес не бывает вообще, но в этом ма-а-а-ахоньком случае могут произойти. Обязательно произойдут, если не добудут чашу руками наемников или воров.

Томас поднялся, с грозным видом похлопал ладонью по рукояти меча. Железная перчатка глухо позвякивала.

— Пусть попробуют! Разве сюда вбит не гвоздь, окропленный кровью Христа? Разве не подлинное древо его креста в этой рукояти?

Олег поморщился:

— Брось, Томас. Подделка.

Томас отшатнулся:

— Да как ты... да как смеешь? Как ты можешь?

— Ты в дереве разбираешься? Скажи, что за порода?

Томас сказал уверенно:

— Из дуба, слепой видит! Из чего ж делать рукоять благородного рыцарского меча, как не из старого мореного дуба, самого благородного из деревьев?

— Гм... Рукоять — да, но крест... Гвоздь не вобьешь, только пальцы изранишь. Вашего бога распяли на кресте из осины! Вообще у вашей веры какая-то странная вражда с этим бедным деревом. Осина — единственная, кто не признала вашего бога при бегстве в Египет, то-бишь, не склонила ветви, а когда вели на Голгофу — не дрожала от жалости и сострадания. Говорят, все деревья опустили ветви и листья! Брехня, конечно. Пороли его тоже осиновыми прутьями. Крест, как я уже сказал, из осины. Правда, на осине удавился Иуда...

Томас слушал, раскрыв рот. Олег проворчал задумчиво:

— Что за упрямое дерево? Дрожит от страха, но стоит на своем. Гордое! А началось еще при сотворении мира. Осина тогда единственная отказалась выполнить какую-то работу, что все деревья сделали... На Руси нельзя в грозу прятаться под осиной, ибо Перун бьет в нее, стараясь попасть в беса, что всегда прячется под осиной. Однажды он так влупил молнией, что кровью забрызгало до самой вершинки, с той поры листья осины такие красноватые. А дрожат еще и потому, что между корнями спят бесы, чешут спины. Про осиновый кол, что забивают в упырей, сам знаешь...

Голос его упал до шопота, он уже забыл о Томасе, разговаривал сам с собой. Томас задержал дыхание. Откуда калика знает как пороли и распинали? Или правду говорил полковой прелат, что один свидетель все еще ходит по земле?

За ночь стены замка остыли, в сумрачных каменных залах стало зябко, как часто бывает летом в пустынных странах: днем от жары истекаешь потом, яйцо, закопанное в песок, испекается, а ночью зуб на зуб не попадает. Олег нашел Чачар у жарко натопленного камина. Уже умытая, свеженькая, крепкая как налитое сладким соком яблочко, сидела на крохотной скамеечке перед жарко пылающей печью, подбрасывала в огонь березовые чурки. Сапожки сушились на железной решетке, босые ступни зарывались в звериную шкуру на полу.

Она подняла навстречу калике раскрасневшееся от жара лицо. На пухлых щеках играли нежные ямочки:

— Милый Олег, тебе надо лежать! Такая рана...

— Зажило как на собаке, — отмахнулся Олег. — Это на благородных заживает кое-как. Мы уже два дня гостим, пора и честь знать. Горвель в замке? Или уехал на охоту?

Чачар пугливо оглянулась, прошептала:

— Слышал? Сегодня ночью прибыл таинственный гонец. Сэр Горвель заперся с ним в покоях, не допустил даже леди Ровегу.

— У Горвеля большое хозяйство, — пробормотал Олег, сердце сжалось от нехорошего предчувствия. — Да и места неспокойные! Король мог оповещать вассалов, что близится новое выступление сарацин.

— Они спорили! Кричали! — Чачар оглянулась по сторонам, прошептала еще таинственнее. — Я случайно проходила мимо двери... Гость что-то требовал, а наш хозяин не соглашался. Тогда гость заорал на него, грозил!

— Слышала хорошо?

— У меня развязался шнурок, я остановилась поправить. Так уж получилось, что когда наклонилась, увидела сквозь замочную скважину Горвеля и гонца. Поверишь ли, у Горвеля лицо было несчастное, униженное!.. Я считаю, мужчин нельзя так унижать. Никогда! Мужчина без гордости — уже не мужчина...

— Что требовал гонец? — поторопил Олег.

— Не поняла... Видела только странный жест рукой в воздухе: круг, а потом вроде бы крест. Именно тогда Горвель побледнел, поклонился. Сперва эта дура-жена с ним так обращается, все ей не так, потом случился менестрель, я все поняла! А когда вчера леди Ровега сказала, что он не умеет выстроить замок, я едва не крикнула: дура, а ты умеешь? Настоящая женщина от мужчины ничего не требует, он и так отдаст все, что добудет. Его нужно поддерживать, помогать, утешать...

— Гонец у Горвеля? — спросил Олег напряженно.

— Говорят, уехал до рассвета.

Ее личико было безмятежным, красные блики пылающего камина прыгали, сверкающей россыпью отражались в крупных блестящих глазах. Даже румянец не поблек, словно крепко спала всю ночь. Может быть она лунатик? Но лунатики не помнят, что с ними случается.

— Где сэр Томас?

— В большой зале, — ответила она с досадой, в глазах красные искорки сменились зелеными. — Отыскал какой-то особенный меч, корчевской закалки, теперь рубится со старшим стражем!

Олег наконец-то понял причину доносившегося снизу грохота, лязга и натужного пыхтения. Еще голоса, грубые, мощные, довольным ревом и воплями отмечали удачные или особо мощные удары. Олег кивнул Чачар, пошел на грохот железа и запах крепкого мужского пота.

Когда вошел в зал, там стоял рев, сверкала сталь. В узкие окошки едва пробивались чистые лучи утреннего солнца, в дымном полумраке по залу прыгало и размахивало железом четверо: Томас сражался с тремя воинами Горвеля. В одной руке он держал треугольный железный щит, а огромный меч в другой двигался так, что вокруг него постоянно блистала стена холодной стали.

— Томас! — крикнул Олег настойчиво. — Нужно поговорить с хозяином!

Томас отпрыгнул от удара, принял на щит два других, крикнул весело:

— Ты такой же гость!

— Нужен ты.

Воины заворчали. Олег ощутил устремленные со всех сторон враждебные взгляды. Кто-то негромко, но так чтобы он слышал, выругал свиномордых паломников, что лезут не в свои дела, когда вроде бы желудей в этом году уродилось вдоволь, а они все еще бурчат...

Томас с разочарованием бросил меч одному из воинов, тот успел ухватить на лету за рукоять, остальные проводили Томаса до лестницы воплями и стуком в щиты рукоятями мечей. Вдвоем поспешно поднялись на второй поверх. Возле покоев Горвеля взад-вперед прохаживался воин, зевал, сонно тер кулаками глаза. Увидев Томаса и калику, оживился:

— Смена?.. А это вы... К хозяину?

— Да, — буркнул Томас. — Он здесь?

— Там леди Ровега. А сэр Горвель утром исчез.

Рассеянную улыбку словно сдуло с лица Томаса. Олег толкнул двери, воин не успел остановить, вбежали в спальные покои.

Леди Ровега с заплаканными красными глазами суетливо рылась в большой шкатулке. Еще две с откинутыми крышками стояли на лавке, одна лежала на полу. Она испуганно отшатнулась, заслушав топот, что-то в ее движениях было от взбешенной кошки. Увидев Томаса и Олега, за которыми вбежал страж, она всплеснула руками, сказала очень быстро, глотая слова:

— Сэр Томас, случилась беда... Мой муж и хозяин замка исчез!

Томас растерянно развел руками, покосился на мрачного, как ночь, Олега, помахал стражу:

— Все в порядке, сторожи в зале... Иди-иди!.. Леди Ровега, он не отлучился на охоту? Помню, еще и меня звал...

— Он все собирался! — ответила леди Ровега злым сдавленным голосом. — Только мечтал, ибо у него не было свободного дня. Все строил, строил... А девок для утех хватало и на кухне, в челядной. Он не выходил за ворота замка с момента, как мы прибыли на эти дикие земли!

Олег кашлянул, спросил негромко:

— Что в шкатулках?

Она, как лесной хищник, мгновенно развернулась к нему, глаза дико сузились:

— Вчера еще были фамильные драгоценности!.. Мои, ведь я — урожденная княгиня Бодрическая! Это я принесла ему, нищему рыцарю с длинным мечом, бриллианты, золотые серьги, цепочки с изумрудными подвесками, массу золота...

Томас проговорил потрясенно, его рука уже нервно щупала рукоять меча:

— Кто-то из слуг?

— Сэр Томас, вы не в состоянии поверить, что рыцарь может быть не благороднее слуги?.. Никто в покои не заходил. Правда, ночью был странный гость. Они с мужем долго говорили, но... когда он уехал, в шкатулках все было на месте!

— Вы его заподозрили? — спросил Олег быстро.

Она надменно покачала головой:

— Нет, конечно. У него было лицо человека, привыкшего повелевать. Такие не унизятся до воровства. Отнять — да, но украсть — нет... Просто у меня появилась привычка перед сном перебирать свои драгоценности. Одеть в этой глуши некуда, так я просто держу в руках, трогаю, перекладываю...

Олег обвел быстрым взглядом комнату, заметил свободный крюк, где раньше висел меч Горвеля. Спросил внезапно:

— Сэр Томас, а как наша сума с золотыми монетами?

Томас побледнел от негодования:

— Ты осмеливаешься помыслить такое? На благородного рыцаря?

— Разве не он обокрал собственную жену?

Томас метнул, как дротик, острый взгляд, выбежал из покоев. Часто прогремели железные шаги по каменным ступеням. Леди Ровега зло сжимала кулачки, костяшки на сгибах побелели. Она сказала вдруг:

— Ты, как я поняла, нечто вроде языческого духовника сэра Томаса?

— Не совсем точно...

— Подробности не важны, — отмахнулась она все еще рассерженно. — Будучи жрецом, ты должен знать своих людей лучше, чем их оружие. Скажи, согласится сэр Томас, если я предложу ему остаться хозяином замка?

Олег отшатнулся:

— Но как же ленные владения...

— Король эти земли пожаловал могучему рыцарю, а не именно Горвелю. Тому, кто сумеет построить замок, удержать земли под властью христовых воинов. Королю все едино! Лишь бы хозяин замка был христианин, имел реальную власть, держал сарацинов в страхе!

Олег помялся, предположил осторожно:

— Он сейчас вернется, лучше узнать у него самого.

— А кто эта Чачар? — спросила она резко. Ее прекрасные глаза стали узкими, как две щелочки.

— М-м-м... женщина. Отбили у разбойников. Просила довезти ее до любого крупного города.

— Можно ее оставить и здесь, на кухне. Впрочем, если сэр Томас останется, то ей придется уехать. Она ведет себя чересчур откровенно.

— Я увезу ее, увезу, — пообещал Олег торопливо. — Просто ей нравятся красивые мужчины.

— Всем женщинам нравятся рыцари вроде сэра Томаса. Но я же не держусь так натурально?

За дверью послышались торопливые шаги, Томас ворвался как ураган, еще с порога заорал трубным голосом:

— Сэр калика, ты очернил благороднейшего воина! Мы с ним спина к спине на стенах Иерусалима... Честнейший человек...

Олег медленно бледнел. Холод охватил члены, Томас умолк на полуслове, брови удивленно поднялись:

— Что еще?

— Сэр Томас... Никому не говорил о чаше?

Томаса словно ветром сдуло. По лестнице будто кто рассыпал железные шары: прогремел частый стук, и сразу все затихло. Олег не двигался, чувствуя себя глубоко несчастным и дивясь этому, ведь дело его не касается, Святой Грааль — святыня враждебного ему христианства, служители Христа повинны в попрании его древней веры родян, уничтожении служителей великого Рода, бога всего сущего...

Леди Ровега замерла, переводила непонимающий взгляд с бледного калики на раскрытую дверь и обратно. Ее пальцы машинально двигались по крышке шкатулки, следуя замысловатым узорам.

Томас ворвался уже не как ураган, а как горная лавина. Он был страшен, губы посинели, а глаза вылезли из орбит:

— Чаша... исчезла!

— Горвель, — прошептал Олег тяжело, словно ему на грудь навалили камни, — что его заставило... Неужели они сами...

Томас прохрипел в муке большей, чем испытывали самые страшные грешники в аду:

— Горвель — честнейший человек... Мы с ним спина к спине! Одной шкурой укрывались, последним ломтем хлеба делились...

Олег бросил осторожный взгляд на застывшую хозяйку замка, ее лицо было непонимающим, осторожно взял рыцаря за железное плечо:

— Если бы ему такое приказал король, Горвель отказался бы, верю. Но есть владыки, я тебе о них говорил, чьи приказы выполняются всегда.

Томас, шатаясь, добрел до стола, рухнул на лавку. Голова упала на стол, громко звякнул шлем. Лицо его было перекошено страданием:

— Ты общался с богами, помоги!.. Скажи, что делать?

Леди Ровега подошла с участливым видом:

— Бедный сэр Томас... Может быть, мой духовник что-то посоветует?

Она незаметно от рыцаря сделала Олегу выразительный знак, будто вышвыривала из окна таракана. Ее нежные руки уже опустились на железные плечи Томаса, в глазах заблистали желтые огоньки. Олег кашлянул, сказал хрипло:

— Мне приходилось схлестываться с этими Тайными. Как видишь, цел... Я пойду седлать коней. А тебе, благородному рыцарю, есть о чем поговорить с благородной леди.

Он быстро вышел, пинком захлопнул дверь. Страж вскочил, лапнул меч, Олег показал пустые руки, побежал вниз по лестнице.

Чачар все еще сушила сапожки, весело напевала тонким, визжащим голоском. Камин полыхал так, словно женщина задумала сжечь замок. Олег быстрыми шагами прошел через зал, бросил коротко:

— Собирайся немедленно!

— Как, но...

— Опоздаешь, уедем без тебя!

Она закусила губу, но не споря, как испуганная коза, метнулась в свою комнату. Калика был неузнаваем, лицо перекосилось, он словно весь сжался в тугой ком, торчали лишь когти, шипы и острые клыки.

В конюшне старый конюх поведал, что под утро исчез любимый жеребец Горвеля. Хозяин его холил, берег — жеребец в сражении под башней Давида вынес израненного Горвеля, бил копытами сарацинов, что пытались перехватить, прорвался через их цепи и принес потерявшего сознание рыцаря в ряды европейских войск. С того времени жеребец стоял в особом стойле, к нему был приставлен особый конюх. Горвель на нем выезжал только в самых торжественных случаях. Сейчас же стойло жеребца пусто, а никого больше этот зверь с роскошной гривой к себе не подпускал!

Олег вывел своего жеребца без спешки, седлал неторопливо, мешки сложил на запасных коней. Чачар уже извертелась на гнедой лошадке, когда Олег так же угрюмо набросил сбрую на коня Томаса, затянул подпруги. Проверил крюки на седле, словно чуял, когда, в какой момент рыцарь вырвется из цепких рук прекрасной хозяйки замка.

Чачар потемнела как туча, насупилась, в больших испуганных глазах блестели слезы. Олег вскочил в седло, и в это время двери замка распахнулись как от удара тараном. Томас почти скатился по каменным ступенькам, словно за ним гнались призраки.

На последней ступеньке он резко опустил забрало, тяжело взгромоздился в седло, первым понесся к воротам — молча. Олег пустил коня следом, за рыцарем тянулся невидимый шлейф женских духов. Он покосился на Чачар: ее нижняя губа была закушена, а запруда слез уже прорвалась, на щеках блестели мокрые дорожки. Если он уловил запах, то она, женщина до кончиков ногтей, могла различить в этом аромате любые оттенки...

Ворота замка распахнулись, конские копыта прогрохотали по дощатому настилу моста. Дорога повела от замка прямо на запад, но Олег остановил маленький отряд, указал на отпечатки копыт:

— Направился к востоку. Впрочем, так и должно быть!

Он повернул коня, Томас и Чачар послушно поехали следом. Томас, явно избегая соседства зареванной Чачар, торопливо догнал Олега, сказал обвиняюще, все еще не поднимая забрала:

— Святой калика, ты же знал!

— Что?

— Что надо леди Ровеге! Мог бы помочь другу... э... избежать тягостного разговора.

— Чтобы распяла меня на воротах? Я не рыцарь благородного происхождения, а простой паломник, что ищет своей дороги к богам... Впрочем, в этих краях и рыцарей распинают. Или бросают в каменоломни.

— Сэр калика... Я не выношу обижать женщин! Мы, рыцари, созданы Богом для защиты слабых, а женщины — самые слабые и нежные создания на свете. Но мне пришлось гнусно обидеть леди Ровегу! Я признался, что уже обручен с леди Крижиной, самой прекрасной женщиной на всем белом свете.

Олег посочувствовал:

— Сарацины нашли выход. По их закону можно иметь четыре жены. Впрочем, у нас это правило испокон веков. Славянин мог брать столько жен, сколько прокормит и оденет. Ряды сторонников ислама растут не зря так стремительно, рыцарь!

К ним подъехала Чачар, не могла долго жить вне общества мужчин, спросила все еще с обидой в голосе, но с явным интересом:

— А верно, что в других странах двое или даже больше мужчин могут брать одну жену? Говорят, так поступают друзья, братья, приятели — чтобы не разлучаться, расползаясь по семейным норам...

Кони неслись галопом, ветер трепал гривы. Томас пропустил мимо ушей сдержанный ответ калики, сказал внезапно перехваченным голосом:

— Сэр калика, ты зря стараешься повеселить мое сердце. Оно горит как в огне. Как мог так поступить благородный сэр Горвель? Он просто украл, он бросил все: замок, обширные владения, прекрасную жену, верных вассалов! А что скажет король? Другие рыцари?

— Это все их мощь, сэр Томас. Даже у королей нет такой власти. Правда, сперва прекословил, но долго ли? Бросил нажитое, ушел в ночь как вор. Тайное дело выше всего.

— Тайное дело... Дело Тайных?

— Дело цивилизации.

Томас на скаку всматривался в нахмуренное лицо калики, тот выхватывал взглядом примятые травинки, вдавленные камешки, неясные следы подков. Чачар напряженно вслушивалась, но молчала. Конь под нею стлался легко, размашисто.

— Семеро Тайных... за цивилизацию?

— Да, сэр Томас.

Томас долго молчал, переваривал, молча сопел, пробовал всматриваться в отпечатки копыт, наконец взорвался:

— Дьявол тебя побери, сэр калика! Если они за цивилизацию, то ты... мы за что?

— За культуру, — ответил Олег.

Глава 10

Похититель в спешке не скрывал следы, и Олег нахлестывал усталого коня, стремясь настичь до наступления ночи. Томас пробовал переброситься парой слов с Чачар, она смотрела на него злыми обиженными глазами, судьбы

цивилизаций ее почему-то тревожили мало. Томас снова догнал Олега, спросил настойчиво:

— Разве цивилизация и культура... не тоже самое?

— Не одно и то же, сэр Томас. Не одно!

Томас долго скакал молчаливый, насупленный. Когда заговорил, в глазах стояло откровенное страдание:

— Когда лезли на стены Иерусалима, обагряя их своей кровью... и кровью врагов, как было просто! А сейчас? Я всегда думал, что цивилизация стоит на стороне добра. Я себя считал цивилизатором!

— Сэр Томас, цивилизация — это топор. Им можно срубить дерево, нарубить сухих веток для костра, можно зарубить человека. Чем цивилизация выше, тем топор острее.

— А культура?

— Культура — это невидимые пальцы, что хватают тебя за руку, когда ты замахиваешься на человека. Это нравственный закон, который живет внутри тебя.

Ночь опускалась быстро, тени от деревьев уже стали черными как угли. Олег направил коня к зарослям кустарника, предполагая, что там прячется небольшой ключ. Следы коня Горвеля были совсем свежими, не наступи ночь — догнали бы. Впрочем, Горвель ночью тоже не сдвинется с места, здесь много норок хомяков, конь сломает ноги.

Томас распряг коней, подвесил к мордам мешки с овсом, стреножил. Олег разжигал крохотный костер, тщательно укрывая пламя за пышными кустами, принес ломти хлеба и мяса.

Томас спросил с неловкостью:

— Сэр калика... А как же Христос? Он за нашу западную цивилизацию?

Олег с неловкостью опустил взгляд, смущали чистые, честные глаза молодого рыцаря:

— За культуру, сэр Томас. За культуру! Сатана гораздо цивилизованнее, разве не видно? Знает больше Христа, умеет больше, чудеса творит направо и налево. Свободен, смел, широк взглядами, не скован никакими законами. Ни внешними, ни внутренними. Простоватый и вроде бы не очень умный, Христос перед этим напористым парнем совсем растяпа!.. Но он добр, он готов отдать жизни за нас, грязных и невежественных!.. И отдает, хотя люди не стоят и его мизинца. Но — странное дело! — люди, устыдившись , начинают карабкаться к свету, к добру. Жертва Христа была не напрасна, вот этого умнейший Сатана до сих пор не может понять... И недоумевает, почему он, гениальный и смелый, терпит поражение за поражением!

Долго ужинали молча, за их спинами в темноте пофыркивали кони. Чачар спросила тихонько:

— А почему он терпит поражения? Если он умнее, смелее?

Олег чуть усмехнулся, красные блики играли на его лице:

— Одного ума мало. Как и отваги. Человеку мало.

Когда улеглись, Чачар долго умащивалась между двумя мужчинами, зябла, ее нужно было согревать с двух сторон, то нос холодный, то вовсе ледяные ладошки, то мерзла спина. Томас смущенно покашливал, а Олег сказал утешающе, чувствуя, что мысли молодого рыцаря все еще далеко от этого костра и молодой женщины, что извертелась между ними:

— Не всегда цивилизация лишь зло. Ваш Бог, как я понял по вашим истинам, вроде бы и культурен насколько может, и в меру цивилизован. Значит, можно...

Ранним утром едва рассвет окрасил облака алым, Олег безжалостно поднял Томаса и Чачар. Чачар ночью ухитрилась, извиваясь как уж, заползти рыцарю в железные объятия, но Томас в походах спал, не снимая доспехов, и Чачар выгреблась утром в синяках и царапинах. Бедный Томас, потерявший чашу, даже не заметил, что ему старались хоть чем-то возместить потерю, что у него была ночь любви.

Продрогшие кони рвались перейти в рысь, даже в галоп. Олег удерживал, всматривался в следы. Не проехали и версты, когда обнаружили опаленное пятно, зола еще хранила тепло. Томас досадливо крякнул, ударил себя кулаком по лбу.

Олег проверил лук, повел плечами, поправляя за спиной колчан со стрелами. Томас косился синим глазом, начинал суетливо подергивать меч в ножнах, хлопать железной ладонью по боевому топору. Чачар часто выезжала вперед, теперь на нее орали и шикали два голоса, велели не высовываться, смирненько ехать сзади. Чачар обиделась окончательно, отстала, поехала не обращая на мужчин внимания вовсе. Чтобы показать лишний раз свою гибкую фигуру, на скаку свешивалась с седла, хватала головки цветов. Томас и Олег ехали настороженные, шарили взглядами по сторонам. Над дальними кустами с криком кружили сороки, мужчины обменялись взглядами, поправили рукояти мечей.

Наперерез в сотне шагов выехало четверо вооруженных мужчин — на боевых конях, хмурые, собранные. Все выглядели очень опасными. Они перегородили дорогу, и так стояли в угрюмом ожидании. Двое одеты по-европейски, в тяжелых латах, шлемах с ниспадающими на плечи кольчужными сетками, что надежно защищали шею от сабельных ударов до тех пор, пока не явились франки с их тяжелыми, как молоты, мечами и массивными, как наковальни, топорами.

Двое были явно сарацины — сухие, смуглые, на горячих арабских скакунах, те зло грызли удила, нервно перебирали точеными ногами, стремясь распластаться в бешенной скачке, для которой родились и росли. Сарацины блистали легкими булатными доспехами, редкими даже для знатных арабов, на обнаженных саблях вспыхивали синеватые искорки — знак лучшей дамасской стали. Их лица были надменными, неподвижными, но в посадке, развороте плеч просматривалась готовность к стремительной схватке, столь молниеносной, что тяжелые европейские рыцари не успеют даже пришпорить могучих коней, а бой уже закончен.

— Олег, — сказа Томас негромко, едва ли не впервые называл калику по имени, — мне кажется, день начинается неплохо.

— Я не люблю, когда загораживают дорогу, — ответил Олег грустно.

— Хлипкий заборчик! — возразил Томас. — Всего четыре доски!

— Но не гнилые...

Он покосился на Чачар. Женщина замерла, ее ладошки прижаты ко рту. Глаза широко распахнулись в страхе и недоумении: только что срывала цветы, уже придумала под каким предлогом поднести букет столь застенчивому рыцарю, а тут на фоне синего безоблачного неба выросли четыре грозовые тучи с блистающими молниями сабель! Что случится с нею, если ее защитники будут убиты, а враги уцелеют?

— Я беру на себя франков, — заявил Томас высокомерно. Тон его исключал любые возражения. Он с металлическим лязгом опустил забрало, скрыв лицо, ставшее злым и надменным. — А ты отвлеки сарацинов. Займи их чем-нибудь.

— Всегда выбираешь лучшее, — обвинил Олег.

— В другой раз будешь выбирать ты, — пообещал Томас.

Вся четверка медленно пустила коней навстречу. Сарацины держались в седлах неподвижно, обнаженные сабли уже блестели в их руках, а оба латника переглядывались, зло усмехались. Один вдруг заорал громко:

— Постарайся умереть сразу, англ! А ты, странник, можешь убираться к своим языческим дьяволам. Конечно, надо бы содрать с вас шкуры... С живых, конечно. Ладно, все потехи возместим на девке. Уже дрожит от нетерпения, не дождется, ха-ха! Чует настоящих мужчин! Клянусь она получит все и чуть больше, прежде чем отдаст душу.

Они остановили коней в шагах десяти напротив друг друга. Арабские скакуны грызли железо удил, храпели, а тяжелые битюги франков, если бы не обмахивались лениво хвостами, можно было бы принять за каменные статуи. Томас, видя, что натиска не ожидается, одним быстрым движением отшвырнул копье и выдернул из ножен меч. Все четверо противников покачивали в руках кривые сабли, которые Олег по старой привычке все еще звал хазарскими мечами.

Олег в растерянности похлопал себя по карманам, пошарил за пазухой справа, поискал слева, внезапно его лицо озарилось радостной улыбкой, словно изловил зловредную вошь. Четверо противников издевательски хохотали, сарацины — сдержанно, с чувством полного превосходства, латники раскачивались в седлах. Томас хмурился, стало неловко за калику, даже отодвинулся чуть, словно ничего не имеет общего с ним, но противники захохотали лишь громче, злее.

Олег что-то тащил из-за пазухи, внезапно его рука молниеносно дернулась, в ней блеснуло, он очень быстро взмахнул еще, и тут же повернулся к злому рыцарю, сказал недоуменно:

— Что-то у меня противники уже кончились. Дай одного из твоих.

Сарацины раскачивались в седлах. Один, у которого рукоять ножа торчала между зубов, повалился на гриву скакуна, а другой вскинул руки, ухватился за рукоять чужого ножа, что погрузился в горло на палец выше края кольчуги. Кровь брызнула двумя тугими струйками, в пробитом горле зашипел воздух. Сарацин раскачивался сильнее, упал, сапог запутался в стремени, испуганный конь шарахнулся, в страхе помчался волоча труп. Сердобольная Чачар поскакала вдогонку, жалея обезумевшего от страха коня.

Все произошло в считанные мгновения. Двое латников смотрели неверящими глазами, смех не успел замереть на губах, а их уже осталось двое против двоих: сильных, умелых, опытных — из которых даже простоватый с виду паломник оказался простоватым лишь с виду.

Томас тоже хлопал глазами, рот его был раскрыт:

— Быстро... Вот так ты и кабана съел раньше, чем сели за обед!

— Кто смел, тот двух съел. Я беру левого?

— Только с отдачей! — предупредил Томас оскорбленно.

Оба латника переглянулись, уже не так уверенно тронули коней. Один сближался с Томасом, другой, с саблей в правой руке, круглым щитом в левой, медленно поехал на Олега. Легкий щит был постоянно в движении, теперь швыряльный нож отскочил бы, как брошенный камень, но швыряльных ножей у Олега уже не осталось. Он вытащил из ножен огромный меч, проговорил медленно:

— Можете уйти целыми.

Латники не успели шелохнуться, как Томас заорал зло:

— Без драки?.. Я останусь опозоренным? Крестоносец?

Не давая латникам опомниться, он погнал тяжелого коня на противника. Его огромный меч хищно заблистал над головой, яркое солнце играло на железных доспехах, разбрасывало слепящие искры. Он с грохотом сшибся с правым, тут же крутнулся в седле к левому, которого оставил Олегу, тот едва успел закрыться щитом, но от страшного удара щит разлетелся вдрызг, а рука наемника, судя по исказившемуся лицу, онемела. Томас подставил свой огромный, как дверь, стальной щит под удар сабли правого, живо развернулся к левому и заорал в ярости: из левого уха латника уже торчало кокетливое белое перо лебедя. Окровавленное острие высунулось из правого уха на три ладони.

— Ты одолжил! — напомнил Олег быстро.

— А потом передумал! — рявкнул Томас. Он увидел новую стрелу в руках Олега, завизжал сорванным голосом. — Не смей!.. Не смей, говорю!

Он сшибся с оставшимся латником, оба были тяжелые, кони под ними — богатырские, могучие. Томас и латник сражались в одинаковой манере: останавливались перевести дыхание, люто пожирали друг друга глазами, шатались от собственных богатырских ударов, на версту вокруг шел грохот, треск, словно под ударами грома раскалывались огромные скалы. У латника была острая сабля, он орудовал намного быстрее, чем Томас рыцарским мечом, но Томас не зря таскал два пуда железа: сабля лишь высекала искры, щербилась, а Томас с проклятиями рубил страшным мечом, чаще всего поражая пустое место.

Приблизилась и остановилась в сторонке Чачар, держа в поводу храпящего арабского скакуна, второй конь отбежал неподалеку, нервно прядал ушами, слыша страшные удары железа по железу, но не убегал. Олег спрыгнул на землю, вытащил и вытер свои швыряльные ножи.

Чачар побелела, ерзала в седле, умоляла взглядом помочь отважному Томасу, который отчаянно сражается с гадким и лохматым преступником.

— Нельзя, — ответил Олег в ответ на мольбу в ее глазах. — Здесь великая разница в... мировоззрении. Для крестоносца важнее сам поединок, чем результат! Потому обставляет ритуалами, танцами, поклонами, бросанием перчатки, позами. А для сарацина... или осарациненного важна лишь победа. Любой ценой! Он готов в грязи вываляться, сподличать, в спину или ниже пояса ударить... Если цивилизация победит, то это станет обычным делом. Никто не удивится и не станет вмешиваться, если на их глазах будут бить лежачего. Томас сам не подозревает, что сражается за культуру — ведь лучше погибнет, чем допустит нечестный прием! Потому мне нельзя, оскорбится навеки.

Чачар напряженно следила за ужасной схваткой, вздрагивала и съеживалась при страшных ударах, грохоте:

— А ты?.. Сарацин или европеец?

— Русич, — ответил Олег. — А это значит, что во мне живет европеец, сарацин, викинг, скиф, киммер, арий, невр и много других народов, о которых даже волхвы не помнят. Широк русич, широк!..

Раздался страшный грохот раздираемого железа. Латник качался в седле, в одной руке зажал обломок сабли, в другой судорожно сжимал ремень от щита. Томас ударил крест-накрест, рассеченное тело осело, заливая седло кровью: голова и рука с частью плеча упали на одну сторону, куски туловища — по другую. Конь всхрапнул, нервно переступил с ноги на ногу, но остался на месте.

Томас обернулся к Олегу и Чачар, поднял забрало блестящей от крови рукой, в которой еще был красный меч. Глаза его подозрительно обшаривали лица друзей, выискивая насмешку или иронию. Чачар вскрикнула негодующе:

— Зачем так рисковал? Он мог тебя убить!

— Война! — ответил Томас гордо.

— Но паломник избавился от троих без всякого риска!

Томас с неприязнью окинул Олега взглядом с головы до ног:

— В нем нет рыцарского задора. Нет упоения схваткой!

— Чего нет, того нет, — согласился Олег.

Вместе с Чачар они собрали оружие, очистили, погрузили на коней, которых стало на четыре больше. Томас спешился, собрался рыть могилы. Олег удержал:

— А ты знаешь, кого закопать, кого сжечь, кого оставить так? В этом сумасшедшем краю перемешались все веры и религии.

Томас в затруднении чесал мокрый лоб. Чачар подвела коня, предложила ласково:

— Садись. Их найдут раньше, чем растащат стервятники.

— Кто найдет?

— Родственники, — ответил за Чачар калика с тяжелым сарказмом в голосе.

Честный Томас хотел было спросить удивленно, какие у наемников могут быть родственники в этих краях, но увидел лица калики и Чачар, молча обругал себя и вернулся к коню.

Калика хмурился все чаще, рассматривая следы конских копыт. Пальцы его время от времени трогали деревянные бусы на длинном шнурке. Степь перешла в холмистую равнину, а открытое пространство с низкой травой сменилось густыми тенистыми рощами, зарослями колючего кустарника, глубокими оврагами. Дважды пересекали вброд широкие ручьи, распугивали живность: стадо кабанов, зайцев, видели оленя.

Олег часто поворачивал, делал петли, слезал и щупал землю. Томас не выдержал, спросил раздраженно:

— Случилось что? Горвель уходит! Сейчас бы в самый раз догнать, пока думает, что нас остановил его заслон.

Олег отряхнул ладони, озабоченно покачал головой:

— Мы не единственные охотники!

— Как это?

— Кто-то тайком идет еще.

— За Горвелем? Тогда они знают, что он спер фамильные драгоценности!

— За Горвелем или... за нами.

Томас ахнул, его глаза расширились:

— Но кто?

— Будь мы на Руси, я бы сказал. А здесь слишком многолюдно. Искателей приключений набежало со всех стран света.

Молча проехали еще с версту. Олег насторожился, как заметил Томас, в его руках появился лук, а колчан со стрелами он перевесил с седельного крюка себе за спину, чтобы оперенные концы высовывались над плечом. Томас, глядя на сумрачного калику, обнажил огромный меч, положил поперек седла и так поехал, готовый к любым неожиданностям. Чачар пугливо держалась за их спинами, женским чутьем ощущала нависшую опасность, ее маленькая ладошка храбро лежала на рукояти большого кинжала.

Олег остановил коня, сказал мертвым голосом:

— Они ждали в засаде. Нас.

Томас повертел головой, не поняв о чем идет речь. Чачар вдруг пустила коня вперед, но вскоре завизжала, резко свернула в сторону. Томас ухватил меч в правую руку, левой дернул поводья и с боевым воплем помчался, топча кусты и траву.

В двух десятках шагов впереди увидел большое черное пятно недавнего костра. Трава вокруг пожелтела, ее вытоптали безжалостно. По ту сторону костра в несвежих лужах крови лежали три изуродованных тела. Руки и ноги были туго прикручены к вбитым в землю кольям. Вместо глаз зияли окровавленные ямы, в них сердито жужжали мухи, дрались, совокуплялись, спешно откладывали яйца. Лишь у одного глаза уцелели, но казались неестественно крупными: Томас отшатнулся в ужасе — веки умело срезаны, тонкие струйки крови уже засохли на нетронутых щеках.

Он оглянулся на калику, тот кивнул с угрюмым видом, подтверждая страшную догадку. Веки срезали, чтобы жертва не закрыла глаза, чтобы истязаемый видел адские муки своих товарищей. Кожа на их лицах была содрана, выпукло на сыром красном мясе выступали зеленоватые жилы, тугие желваки, а сквозь раны в щеке белели зубы. Тучи мух облепляли тела, жадно сосали кровь и сукровицу. У всех троих были вырезаны срамные уды, одному их заткнули в рот. У двоих распороли животы, натолкали камней и комьев земли. Сизые внутренности лежали на траве.

Внезапно Томасу почудился стон. Он дернулся, подпрыгнул, в страхе оглянулся на Олега. Тот кивнул снова:

— Крайний жив... Ему выкололи глаза, выбили зубы, пробили уши, перерезали сухожилия на руках и ногах, но жизнь оставили.

— Как он может еще жить? — прошептал Томас в суеверном ужасе. — Как может это... такое жить?

— Человек очень вынослив, на беду. Или на счастье.

Томас, еще не веря, спрятал меч в ножны, выхватил с пояса мизерикордию: «кинжал милосердия» — тонкий нож с узким длинным лезвием, которым добивали раненых рыцарей через прорезь забрала. Отворачивая лицо от жалости и отвращения, вонзил лезвие в пустую глазницу, распугав мух, тело дернулось, издало страшный крик, в раскрытом рту затрепетал залитый кровью обрезок языка.

Едва не плача, бледный, со вставшими дыбом волосами, он быстро вонзил узкое лезвие в головы двух оставшихся, причем не смог ударить в уцелевшие глаза, всадил мизерикордию в висок. Всякий раз тела чуть содрогались, лишь затем к ним нисходило освобождение от мук.

Олег смотрел пристально, его обычно зеленые, как молодая трава, глаза были темными как ночь:

— Ну?.. Легче убивать через узкую щель забрала? Когда не видишь, кого убиваешь?

Томас как в забытьи взобрался на коня, ответил сиплым от страдания голосом:

— Понимаю, сэр калика... Потому наша святейшая церковь и пытается запретить на войне пользоваться луком, особенно арбалетом. Дважды объявляла эдиктом, что арбалет — изобретение дьявола. Ведь из арбалета можно убивать, вообще не глядя противнику в глаза!

— Арбалет — это прогресс! Церковь права: если нельзя воспрепятствовать убийствам вовсе, то надо хотя бы сделать убийства делом трудным. Обязательно глядя друг другу в глаза...

Он умолк, привстал на стременах, зорко оглядывая окрестности. Томас молчал, старался не оглядываться на изуродованные тела. Калика приложил ладонь козырьком ко лбу, зеленые глаза поблескивали в тени странными искорками. Томас косился, чувствуя тревожное напряжение. Калика мало чем напоминал того изнуренного постами и самоистязаниями отшельника, которого догнал и защитил от свирепых псов. И совсем не напоминал покорного раба, каким был в каменоломне... В то же время вроде бы ничего не изменилось, только нарастил жилистого мяса — так же немногословен, словно живет и в этом и в другом мире, даже отвечает невпопад. Но, ведомый чувством дружбы, взял в свои руки поиск чаши, украденной Горвелем, хотя что, кроме неприятностей, приносит ему лично? Или калика на их далекой Руси нечто вроде странствующего рыцаря? Увидел кого-то в беде — помоги?

Олег тронул коня, молча поехал в сторону далеких зеленых холмов. Томас оглянулся на распростертые тела:

— Предать бы земле... Заупокойную? Я знаю несколько слов по-латыни... Лаудетур Езус Кристос...

— Аминь, — закончил Олег. — Забываешь, что вера твоего Христа еще не подмяла под свой зад весь мир! Эти люди могут быть огнепоклонниками.

Над головами уже веяло ветерком от огромных крыльев и смрадом — появились орлы-могильники. Целая стая кружила, ждала ухода людей. Чачар вздрагивала, наконец услала коня далеко вперед, там пугливо поджидала мужчин.

Томас связал захваченных лошадей одной веревкой, еще раз распределил груз. Чачар теперь в страхе всматривалась в любой колыхнувшийся куст и вслушивалась в разные звуки, без которых не живет степь. Издали донесся заунывный крик шакала, с другой стороны долины ответил тоскливый вопль, полный разочарования и бессильной злости.

Олег прислушался, буркнул:

— Дурачье... Какие копьеносцы?

— Что-что? — не понял Томас.

— Спрашивает, не встречал ли двух франков, которые убили четверых копьеносцев. Другой дурень ответил, что не видел даже следов.

Томас посмотрел на калику с плохо скрытым страхом:

— Что значит святость... Пещерная ученость, хотел сказать! Встречал монаха, который ругался на двенадцати языках, а теперь вот... гм... человека, что понимает шакалье...

— Какие шакалы? Это разбойники перекликаются.

У калики был такой будничный вид, что Томас переспросил ошарашенно:

— Раз...бойники?

— Они, родимые! Нас ищут.

Чачар смотрела на мужчин с надеждой, и Томас гордо расправил плечи, надменно похлопал по рукояти меча:

— Кто ищет, пусть найдет.

Глава 11

Воздух накалился, струился как песок. Томас сидел на коне в своих едва не плавящихся доспехах, наконец, глядя на полуголого калику, содрал их с себя, но большого облегчения не получил. Особенно страдали от зноя кони, и Томас, знакомый с бытом местных кочевых племен, предложил:

— Можно ехать ночами! Дорога ровная, мы не в лесу, не в горах. Едь хоть с закрытыми глазами — о дерево морду не расшибешь. Ночи яркие, полнолуние, а луна здесь огромная — на полнеба! Я раньше думал, что одна луна и здесь, и над Британией, но теперь своими глазами увидел, что вовсе нет. Здесь даже звезды крупнее и ярче!

Олег не спорил, а Чачар даже завизжала от восторга. Она страдала не только от жары: как и все обливаясь потом, обнюхивалась брезгливо, стремглав неслась к любому ручью, обгоняя мужчин, стирала и перестирывала одежку, подвязывала к поясу пучки травы, что должны были отбивать или хотя бы поглощать дурные запахи распаренного тела.

Олег усмехнулся, смолчал. Среди ночи он загасил костер, безжалостно разбудил обоих:

— Вы сами этого хотели!

Поднялись, проклиная бесчувственного паломника, кое-как оседлали коней и отправились по ночному холоду. Над головами выгибался огромный темный купол с густыми россыпями звезд.

Крупная луна светила как фонарь из промасленной бумаги. На земле различался самый крохотный камешек, любая малая травинка. Томас с удивлением увидел, что не они додумались первыми: по степи шмыгали ящерицы, важно бродили и щипали траву черепахи, дорогу пересекла колонна крупных черных муравьев: пользуясь прохладой, бережно переносили нежные молочно-белые куколки — завернутых в тончайший шелк своих детей, ибо знойное солнце явно сожгло бы их беззащитные тельца.

Томас даже остановился, пропуская колонну, и Олег смотрел на рыцаря с удивлением, словно увидел заново: в блестящих доспехах Томас был похож на огромного муравья, как сами муравьи казались крохотными рыцарями.

— Не переждешь, — сказал Олег негромко. — Всю ночь будут идти на штурм своего Иерусалима.

Томас заставил коня попятиться, прыгнули, слившись в одно целое. Копыто ударило совсем рядом с черной колонной, но маленькие рыцари строй не нарушили.

Они ехали шагом, сберегая силы коней. В нехорошем лунном свете окрестности казались еще более дикими. Развалины древних стен, остатки храмов, полузасыпанные каналы, густые оливковые рощи, где могут гнездиться разбойники. Богатая страна, но военные гарнизоны стоят лишь в замках и городах с крепкими стенами, а по дорогам хозяйничают мародеры, разбойники, их расплодилось видимо-невидимо после кровавой и непонятной войны, когда с холодного Запада пришли закованные в несокрушимую сталь конные рыцари, смели легкие войска арабов, начали спешно строить крепкостенные замки, насаждать огнем и мечом веру в Христа... Эти франки не брали рабов, не хапали военную добычу — по крайней мере не так беззастенчиво, как все предыдущие завоеватели, — клялись, что пришли лишь затем, чтобы освободить Гроб Господень... Но война кончилась, победоносное рыцарское войско распалось. Одни вернулись в свои северные страны, другие из простых воинов превратились в мародеров, удачливых разбойников — благо, край богатый! — и теперь вся древняя страна стала бурлящим котлом, где можно было найти все: благороднейших рыцарей, ученых монахов, высокородных сарацинов, наемных убийц, астрологов, полудиких царьков, а по цветущим долинам часто прокатывались волны ранее невиданных кочевников, чьи ритуалы были настолько жестокими и отвратительными, что, видя их, бледнели даже самые закаленные воины из северных стран. Там, где в городах и замках правили франки, а в многочисленных селах оставались хозяевами сарацины, победители спешно наращивали стены, укрепляли ворота, расширяли подвалы и склады для зерна на случай осады.

Кони шагали споро, подгоняемые ночным холодом, морозцем, но в рысь не срывались. Томас вслед за Олегом вслушивался в звуки, старался почуять опасность. Перекликались волки и шакалы, бесшумно пролетел филин — лишь на миг перечеркнул темной тенью звездное небо. Часто мелькали кажаны, так же неслышно взмахивали растопыренными кожистыми крыльями, страшно горели красными угольками выпуклые глаза, а острые зубы белели как сахар.

Все трое медленно спускались с пологого холма в ровную долину, почти не затронутую оврагами. Томас первым уловил блеснувшую впереди искорку, насторожился. Ехали еще долго, напряженно всматриваясь, останавливались, прислушивались, наконец искорка превратилась в красноватое пятнышко — трепещущее, меняющее форму.

Они пустили коней напрямую. Костер иногда исчезал за деревьями, наконец кони вышли к невысокой обрывистой стене камня, под защитой которой горел большой костер. Вокруг огня сидели шестеро угрюмого вида мужчин — оборванные, грязные, со злыми раздраженными лицами. Двое прислонились спинами к камню, затачивали шершавыми камнями острия хазарских мечей... Двое лежали, накрывшись пестрыми одеялами, остальные ковырялись прутиками в углях, тихо переговаривались.

Услышав стук копыт, один крикнул лениво:

— Тагран, ты?

Не отвечая, Томас с каликой выехали в круг света, Чачар — за ними, и все шестеро разбойников мигом оказались на ногах. Один замешкался, его пнули, и Томас нашел себя окруженным направленными на него блестящими остриями копий. Олег неторопливо спешился, Томас последовал его примеру, они расседлали коней, стреножили, подвязали мешки с овсом. Шестеро разбойников стояли вокруг, переглядывались. Один отступил в темноту, исчез — явно проверял, нет ли нацеленных в них арбалетных стрел, не окружены ли крепкими парнями с тугими луками.

Наконец один из разбойников, чернобородый, резкий в движениях, потребовал:

— Кто такие? Почему здесь?

Томас помог сойти с коня испуганной Чачар, а Олег между тем сел возле огня, поерзал, устраиваясь поудобнее, сказал насмешливо:

— Не знаете? А кто оставил троих дурней в засаде?

Разбойники переглянулись, а один из них, чернобородый, спросил резко:

— Вы убили их?

Томас усадил Чачар возле калики, она тут же прижалась к нему дрожащим плечом, затихла как загнанная в угол мышь. Томас сказал надменно:

— Конечно мы бы их убили!

Разбойники топтались вокруг пришельцев, острые наконечники копий почти касались шеи калики, еще три упирались в грудь Томаса. Олег оглянулся, сказал раздраженно:

— Вы можете тоже сесть.

Разбойники переглянулись, чернобородый ответил резким злым голосом:

— Постоим, а вы сейчас ответите быстро и прямо. Что случилось с нашими тремя друзьями, которые... отстали?

Томас и Олег переглянулись. Нацеленные в них копья держали крепкие руки, но теперь наконечники начали подрагивать.

— Они уже не сядут на коней, — сказал Томас сурово. Подумал, добавил. — Никогда.

— И пешком не пойдут, — добавил Олег неохотно.

Чачар пискнула сорвавшимся от отчаянной смелости голоском:

— Даже на четвереньках не поползут! И на брюхе.

Чернобородый коротко передернул плечом, сказал зло, но с дрожью в голосе:

— Вы не могли их заметить! Они умелые охотники. Оленей ухватят за рога раньше, чем те почуют. Они ждали в надежной засаде, вы просто не могли их почуять!

— Они не дождались, — ответил Томас гордо.

Олег, следуя привычке мягкой натуры отшельника-проповедника все объяснять и растолковывать, сказал кротко:

— Разве на шакалов не нападают волки? Ваших друзей раньше нас отыскали хазэры. Это дикое племя, если вы знаете их, одичавшие хазары. Лет сто назад князь Святослав стер с лица земли огромный Хазарский каганат, а немногие уцелевшие хазары растворились среди печенегов и половцев. Но самая лютая шайка все еще бродит, сдирает кожу со всех, кто попадает в руки, распарывает животы, чтобы человек еще долго ползал, таская выпавшие кишки, — живот хазэры набивают камнями...

Ровная линия копий вокруг них сломалась. Томас слышал над собой шумное сопение, но не поворачивал головы, с удовольствием держал озябшие ладони над огнем, довольно щурился от сухого жара. Наконец над его ухом прозвучал сдавленный голос, а по сразу участившемуся дыханию других разбойников Томас понял, что спрашивающий вслух выразил то, что у каждого трепетало в душе:

— Они... нападут на наш след?

Томас видел, как усмехнулся калика глупому вопросу, потому сам усмехнулся еще шире: разбойникам пристойно выказывать лишь презрение.

Копья начали исчезать из поля зрения. Калика подбросил в огонь сучьев, не обращая внимания на спорящих прямо над его головой. Разбойники зло шипели друг на друга, едва не плевались, но теперь в их голосах было больше ужаса, чем привычной злости.

Кто-то вскрикнул:

— Но здесь военные гарнизоны франков!

Олег молча покачал головой. Томас ответил со знанием дела:

— Франки?.. Конница на конницу — непобедимы, но с легкими сарацинскими отрядами уже не справляются. Сарацины налетят внезапно, ограбят, тут же рассыпаются. Потом стягиваются в укромном месте в стаю. Коней не подковывают, чтобы легче убегать! Про хазар... то бишь хазэров, слышу впервые, но если это дикие кочевники, то тяжелая конница франков вас не защитит. Я сам конный рыцарь, если нападут — перебью сотню, но догнать не смогу даже одного!

Разбойники один за другим подходили к костру. Острые наконечники копий уже смотрели в небо. Олег сказал мирным голосом:

— Хазэры возьмут вас, как взяли ваших друзей. Обязательно — живыми! Судьбой обижены, злобу вымещают на пленных. Не хочу вспоминать то, что видел!

В темноте кто-то охнул, другой разбойник задержал дыхание, словно получил кулаком под ложечку. Олег прутиком шевелил угли, чувствовал, как сам воздух пропитался страхом. На бледные вытянувшиеся лица с вытаращенными глазами было жалко и гадко смотреть.

Чернобородый сказал все так же резко, но голос подрагивал:

— Нам придется пойти по дуге, добраться под защиту ближайшей крепости. До нее всего два дня ходу!

— Нападут сразу. Сзади.

— А если отыскать укрытие? У нас два лука, много стрел. Если засесть в пещере с узким проходом, сможем держаться долго!

— А они сядут на виду, будут жрать и пить, плясать, чтобы вы их видели. Еда кончится быстро, вода — еще быстрее. Они на ваших глазах будут обливаться водой, выплескивать на землю. А когда захватят полумертвых от жажды, то не дадут умереть быстро. Или легко.

Чернобородый спросил поникшим голосом:

— Принесут в жертву своим богам?

— Богу, — поправил Олег. — Когда-то отказались от своих богов, приняли чужого бога, Единого. Хан Обадия принял новую веру, с того дня начался крах Хазарского каганата: старые боги наказали отступников, а новый Бог не защитил. Этот новый Бог не имел облика, образа, потому и звали безобразным, но даже безобразный, судя по его заветам, он был кровожаден, жесток. Нам, благородному сэру и мне, все едино: убьют вас или нет. Сами начали разбойничать, вот и получите той же монетой. Но если бы хазэры убили вас быстро и по-христиански, я бы не противился, хоть я не христианин, но мы с сэром рыцарем и благородной дамой... Чачар, не падай, это костер!.. мы против зверских истязаний, что вас ждут. Потому дадим вам унести шкуры целыми.

Один из разбойников спросил отчаянным голосом:

— Что же нам делать? Что делать?

— Седлать коней и уходить немедленно. Этот костер они найдут вот-вот. А тогда... Старые хазэры предпочли бы пригнать вас на свою стоянку, чтобы на глазах всего племени брать голыми руками, они это умеют... но молодые сорвиголовы нетерпеливы, могут ринуться сразу!

Разбойники вскочили, заметались, сбивая друг друга с ног, спешно хватали разбросанные вещи. Олег задумчиво смотрел в пляшущие языки костра, Томас презрительно морщился: трусость можно простить лишь безоружным земледельцам, но эти люди сами избрали жизнь в риске! Герои против овец!

Пока шестеро разбойников седлали лошадей и затягивали подпруги, Томас и Олег убрали мешки с овсом, расстреножили своих коней. Чачар уже вертелась в седле, пугливо таращила в темень круглые глаза, но молчала, лишь оглядывалась на Томаса и Олега.

Из распадка выехали вдевятером: рыцарь и паломник впереди, между ними Чачар, а разбойники пугливо держались сзади, вздрагивали и пригибали головы даже при внезапном хлопанье крыльев, треске сучьев.

Усталые кони тащились нехотя. Молча ехали даже Томас и Чачар, негромко постукивали копыта да тихо скрипели кожаные седла. Луна медленно уползала за кисейное облачко, долго скиталась во внутренностях исполинского воздушного зверя, искала выход, — и выпала из-под лохматого хвоста, засияла, очищаясь, но тут же ее накрыло еще более темной тучкой. Так ехали остаток ночи, наконец Олег указал Томасу на гаснущие звезды, рыцарь в ответ величественно наклонил железную голову.

Олег спрыгнул на землю первым, расседлал и дал коню воды из бурдюка, что вез на запасной лошади. Измученный дорогой конь выхлебал почти весь, Олег отвел его на полянку, где трава зеленела высокая и сочная. Разбойники, глядя на уверенных рыцаря и паломника, тоже расседлали своих лошадей, пустили на лужайку.

Олег развел костер, разбойники тут же повалились на голую землю и заснули. Томас брезгливо морщил нос: презирал существа, которые так просто переходят от злости к полному доверию. Легко перерезать всех, но поди ты — верят рыцарскому слову. Услышали, что их выведут из-под удара хазэров, обрадовались как дети.

Если разбойники верили, то лишь наяву, а во сне вскрикивали, тревожно дергались, подхватывались с крупными каплями пота на лицах и вытаращенными глазами. Убедившись, что все еще не в руках хазэров, падали замертво, храпели, но снова дергались, скрипели зубами.

Олег внимательно всматривался в светлую полоску виднокруга. Небо начало обретать синеватый оттенок, а край земли на востоке заалел, словно там уже пролилась кровь.

Томас сперва ходил вокруг костра, поблескивая обнаженным мечом, наконец наскучило, сел в сторонке на пень, достал из седельной сумки точильный камень. Спящие разбойники вздрагивали и стонали, слыша во сне жуткое вжиканье по металлу, а Томас любовно правил лезвие огромного меча, словно бритву, трогал ногтем, снова вжикал камнем, мелкая пыль сыпалась на лицо спящего чернобородого разбойника. Тот завывал в диком страхе, его корчило и подбрасывало, но не просыпался — устал.

Олег понюхал воздух, безжалостно растолкал ногой чернобородого:

— Ты вожак? Перенеси огонь в тот овражек. И сделайте костер как можно меньше.

Чернобородый побелел, спросил задушенно:

— Могут напасть сейчас?

— Чуть позже.

— Мы перенесем, — заторопился чернобородый. Он проводил подозрительным взглядом Томаса, что поднялся и пошел к своему жеребцу.

— А рыцарь куда?

— Мы поедем вперед.

Чернобородый растолкал сообщников, они схватились за оружие, быстро окружили Олега и Томаса. Чернобородый заявил люто:

— Без нас никуда не поедете!

— Мы гонимся за одним человеком, — сказал Олег резко. — Для нас это очень важно. А вы займитесь своей стоянкой. И не прячьтесь под теми деревьями.

Чернобородый оглянулся, спросил с недоверием:

— Могут подползти оттуда?

— Боги часто бросают громовицы в деревья, — объяснил Олег сухо. — Особенно в пустых местах. Скоро ударит гроза!

Все шестеро с подозрением смотрели то на него, то на ясное, без единого облачка небо. Томас в сторонке седлал уже второго коня, а над третьим задумался, что-то замешкался, словно колебался в нерешительности: Чачар — женщина, но пристойно ли ему, благородному рыцарю, оказывать такие услуги простолюдину да еще язычнику? Дружба дружбой, но существуют правила этикета, за рамки которых не может выйти даже король...

— Без нас не поедете, — отрубил чернобородый. — Я не знаю, что увез от вас тот рыцарь, но явно ценное! Иначе не гнались бы втроем через земли, куда вторглись хазэры! Мы хоть не знали о них...

Томас натянул стальные рукавицы, взял в руки огромный меч, который точил так старательно. Земля подрагивала под его тяжелыми шагами. Забрало он опустил, лицо укрылось за железной решеткой, лишь синие глаза смотрели через прорезь обрекающе, нещадно. В этих холодных глазах читалось, что сейчас он покажет, как надо разговаривать с разбойниками, не в пример мягкосердечному паломнику.

Олег поднял ладонь, задерживая надвигающегося рыцаря, сказал мягко:

— Сокровищ нет. Хозяин замка, что стоит отсюда на южных холмах, украл у этого рыцаря — вот он, а вот его меч — один из гвоздей, которыми распинали Христа. Это у них не то бог, не то пророк — говорят по-разному. Для вас, людей без веры, это простой гвоздь. Никто не даст за него и серебряной монетки. Даже в христианских странах не дадут, где чтут Христа — откуда видно, что это тот самый гвоздь, не поддельный?.. Это важно лишь для сэра Томаса... Понимаете? Хозяин замка оскорбил сэра рыцаря, украв гвоздь. Это дело чести, а не богатства!

Их рожи медленно вытягивались. В глазах металось недоверие, злость, но печальное лицо паломника было абсолютно честным. Женщина, что ехала с ними, взяла кинжал, смотрела вызывающе. Олег сказал внезапно:

— Хотите, поклянемся нерушимой клятвой? Мы гонимся за сбежавшим рыцарем не ради каких-то богатств, а ради мести и справедливости. А когда убьем, то возьмем разве что мешок с овсом, бурдюк с вином да медную чашу, где и вина-то поместится на пару добрых глотков!

Томас переложил меч в левую руку, правую вскинул к небу, громыхнул через решетку забрала:

— Клянусь святыми мощами! Клянусь Христом-Богом!

Разбойники бессильно опустили оружие, со злостью смотрели друг на друга. Томас взгромоздился в седло, взял в руку неизменное копье, где под широким стальным наконечником трепетал, как язычок огня, красный еловец. Олег разбойничьи свистнул, его конь послушно прибежал, на ходу потряхивая торбой, пытаясь напоследок захватить полный рот овса.

Чернобородый спросил встревоженно, все еще помня, что он вожак:

— А что делать нам? Мы не сарацины, места для нас новые...

— Двое пусть всегда несут охрану. Коней держите поближе. Прислушивайтесь к ним. Они первыми зачуют чужих коней: фыркнут, прянут ушами, стукнут копытами. Могут заржать... Но если все-таки хазэры схватят

вас, то лучше умереть быстро. Самим. Мы рассчитываем вернуться к ночи.

Чернобородый вдогонку крикнул с дрожью в голосе:

— А если к ночи не вернетесь?

— Идите на север, — ответил Олег. — Холмы там переходят в горы, затеряться проще. Заметайте следы, если умеете. Спасение в горах: там пещер больше, чем в сыре дыр. Чаще осматривайтесь. Здесь караванные пути, сюда доходит путь из варяг в греки, а где много купцов и караванов, туда много стягивается разбойников, — знаете по себе, — мародеров, налетают конные отряды парфян, но больше всего остерегайтесь хазэров. Я все сказал.

В ярком синем небе над самым горизонтом появилось облачко, быстро начало вырастать в размерах. Томас указал на него кивком, бросил пренебрежительно:

— Та самая гроза! Ливень смоет наши следы, но мы с сэром каликой вас отыщем.

Конь под ним гарцевал и грыз удила. Рыцарский конь не желал выказывать усталости, в то время как простой и хитрый конь паломника прикидывался умирающим, прогибал спину и отпускал живот едва ли не до земли. Он даже дышать ухитрялся с жуткими хрипами, едва ли не кашлял. Олег ткнул кулаком в конское пузо, тот с шумом выпустил воздух, Олег быстро затянул подпругу. Конь косился невинным глазом: не получилось, ну и не надо, не очень-то старался.

Олег вскочил в седло, они поскакали навстречу усиливающемуся ветру. Облачко стремительно вырастало, уплотнялось из нежно-белого и кудрявого, как овечка, превратилось в грязно-серое, а затем в угольно-черное, тяжелое, поблескивающее короткими злыми молниями. Уже не облачко, а грозная тяжелая туча двигалась навстречу, как горная лавина: грохоча, высекая искры, подминая синеву, разрастаясь с каждым мгновением. В темном чреве постоянно блистали красные вспышки, озаряя внутренности.

Дорога пошла вниз, по обе стороны поднялись каменные стены. Ветер усилился, завыл, протискиваясь через узкое ущелье. Затем стены разошлись, осели, но тропинка петляла, Олег посматривал на темное небо, торопил коня. Дождь вот-вот хлынет, а следы коня Горвеля совсем свежие. Если бы не потеряли время на разбойников, могли бы догнать вот на этом месте!

Кони трусили вдоль высокой отвесной стены, когда Томас возбужденно вскрикнул:

— Вижу костер!

Шагах в трех-четырех сотнях впереди на косогоре поднимался легкий дымок. Огня не было видно, костер умело прятался за скальными глыбами. Томас уже спрыгнул на землю, жадно смотрел, задрав голову. Олег придержал коня, что-то тревожило, не мог определить угрозы.

Томас быстро набросил на передние ноги коня веревку, крикнул Олегу:

— Идешь со мной?

Олег замедленно слез, снял с седла лук и забросил через плечо. Томас

поправил перевязь с мечом за спиной, первым прокарабкался вверх, блестя доспехами, похожий на металлическую статую, по крутому косогору. Камни трещали под его железным телом, лопались, рассыпались. Олег едва успел уклониться от сорвавшихся из-под ног рыцаря булыжников.

Уже видели догорающий костер, багровые спекшиеся угли, когда вверху загремели камни. Олег заорал, сразу все поняв:

— Томас!.. Томас, берегись!

Он отпрыгнул под защиту каменного карниза. Сверху несся огромный валун. На ходу он сбил, подпрыгнув в воздухе, еще пару крупных камней, вместе обрушили целую каменную россыпь.

Томас карабкался на четвереньках, ошалело поднял голову, посмотрел сперва на Олега, потом вскинул голову, непроизвольно выставил перед собой руки. На него неслась каменная лавина. Булыжники подпрыгивали, обрушивались с силой, сбивая обросшие мхом глыбы.

Томас с проклятием бросился в сторону. Олег ощутил удар в плечо, съежился за выступом, камни загрохотали над головой, прыгая с каменного карниза. Взвилась пыль. Крупные валуны пролетали поверху, но мелкие камешки, комья земли, осколки и каменная крошка сыпались на спину и голову.

Когда грохот переместился вниз, Олег разогнулся, сбрасывая слой земли и мелкого камня. Лавина уже пронеслась, испуганные страшным грохотом кони отбежали, камни раскатились на десятки шагов у подножия.

На том месте, где прокатилась лавина, осталась голая земля с содранной кожей травы, но Томаса не было. Похолодев, Олег потащился вниз. Правая рука онемела от удара камнем, висела как плеть. Земля прогибалась под каблуками — взрыхленная, голая.

Спустившись на два десятка шагов, увидел каменную россыпь, там блеснуло металлом. Торопливо сполз, отшвырнул несколько глыб, обнажилось железное плечо — помятое, покрытое грязью. Расщелину заполнило камнями, туда же бросило и рыцаря, масса камней прокатилась сверху, вколачивая металлическое тело в трещину.

Олег отбрасывал булыжники, в спине кололо, правая рука все еще не двигалась, ныла. Освободив от камней шлем, Олег перевернул Томаса на спину, подергал забрало, но решетку смяло, заклинило. Царапая пальцы, с жутким скрежетом поднял забрало — отшатнулся. Лицо рыцаря было смертельно бледным, правую сторону заливала алая кровь, на губах пузырилась кровавая слюна.

— Сэр Томас, — позвал Олег настойчиво. — Сэр Томас!

Веки Томаса были плотно зажмурены, глазные яблоки под ними застыли как восковые. Олег со злостью откатил последние камни. Блестящие доспехи потемнели, покрылись вмятинами, и как Олег ни пытался одной рукой вытащить Томаса из железной скорлупы, ни одна застежка не желала открываться, а по правой руке едва-едва побежали первые мурашки, начали шевелиться пальцы.

Он отстегнул баклажку, побрызгал в бледное лицо рыцаря. Веки затрепетали, замедленно поднялись. Глаза смотрели в пространство, затем разбитые губы шелохнулись. Олег услышал хрип:

— Сэр калика... Мы еще на этом свете?

— Раз уж вместе! Можешь подняться?

Томас застыл, напрягся, но тело оставалось неподвижным, как та расщелина, в которой лежал. Он прошептал мертвым голосом:

— Здесь оборвалась моя дорога.

Сверху послышался шорох, тяжелые торопливые шаги. К ним поспешно спускался, прыгая с камня на камень, Горвель. Он был в доспехах, но не сплошных булатных, как у Томаса, а в легкой кольчуге со стальными пластинами на уязвимых местах. Кольчуга достигала коленей, сапоги были легкие, на голове блестел сарацинский шлем с пером, вокруг основания шлема обвивалась зеленая материя в несколько рядов. На поясе Горвеля висел кривой кинжал, в руке нес сильно изогнутый тяжелый меч, странную помесь рыцарского меча и восточной сабли.

— Долго гнались, — крикнул он, — Только я не бегущий от опасности олень! Но даже олень может ударить рогами, верно?

Олег поднялся на ноги, пальцы сомкнулись на рукояти ножа. Из лука не

успевает, Горвель в трех шагах. Рыжебородый рыцарь смотрел с ухмылкой:

— Почему с левой руки?

— Я левша, — ответил Олег.

Горвель оглядел оценивающе, сказал с недоброй усмешкой:

— А ножны справа?.. Ладно, владеешь обеими руками, дураку ясно, но сейчас у тебя одна рука, у меня — две. У тебя нож, у меня — меч. Ясно? Ты можешь вернуться к своим коням. Уезжай, не оглядывайся.

Олег чуть пригнулся, нож держал по-скифски к себе. Его зеленые как молодая трава глаза не оставляли хмурое, злое лицо Горвеля:

— Я останусь с ним.

Горвель глухо выругался, сделал шажок вперед, меч в его руке начал описывать полукруги. Олег очень быстро откачнулся вправо, подался влево, пробуя тело, покрытое ушибами. Глаза Горвеля расширились. Он остановился, буркнул:

— Не люблю ножи... Эй, паломник! Ты уж очень темная лошадка. Какое тебе дело до этого рыцаря? А у меня с ним счеты.

— Мы ехали вместе.

— А мы с ним воевали!

Губы Томаса шевельнулись, Олег услышал слабый шепот:

— Сэр калика... Уходи. Это моя вина, моя ошибка!.. Уходи...

— Мы еще повоюем, — ответил Олег утешающе, он не отрывал взгляда от Горвеля. — Для нас ворота вирия еще не на замке!

— Уходи... Потом... если захочешь... вернешься и убьешь... Святая месть...

Горвель услышал, кивнул:

— Вот-вот! Потом вернешься и...

— Лучше убью сейчас, — возразил Олег.

Он готовился метнуть нож, покачивался на полусогнутых ногах, высматривая уязвимые места Горвеля. Рыжебородый смотрел зло, но лицо его было несчастливое, словно должен был сделать то, чего очень не хотел:

— Я не люблю ножей... Особенно — швыряльных. Но это не значит, что я их боюсь.

Он шагнул вперед, поднимая меч. Их глаза встретились, между ними оставалось два широких шага. Горвель оскалился, начал медленно бледнеть, вгоняя себя в ярость, на лбу вздулись жилы. Меч в его руке стал продолжением его блистающего железом тела.

Глава 12

Внезапно снизу раздался конский топот. У подножия холма с грохотом промчались поднимая пыль пятеро всадников, окружили коней Олега и Томаса, двое тут же соскочили на землю, расстреножили, ухватили за поводья. Горвель увидел их через голову Олега, зло заорал:

— Буран!.. Они украли и моего Бурана!

Олег на миг оглянулся, тут же качнулся в сторону, на случай если Горвель воспользуется случаем ударить, успел заметить среди всадников богато убранного коня с пустым седлом. Позади седла вздувался объемистый мешок. Горвель в ярости смотрел вниз на пришельцев, не делая попытки напасть на Олега. Кони грабителей были мелкие в кости, коротконогие, так кони франков отличались ростом и мощью.

— Чаша в мешке? — спросил Олег.

Горвель огрызнулся:

— Не таскать же на себе!

— Сэр Томас таскал.

— Помогло ему?

— Сейчас бы лучше не оставлять в мешке!

— Знал бы, где упасть — соломку бы подстелил!

Незнакомцы, захватив коней, снимали седельные сумки, мешки, развязывали. Двое хохотали, показывая пальцами на разъяренного рыцаря, что стоял на горе. Горвель выругался, двинулся прямо на Олега, но глаза его смотрели мимо. Олег посторонился и Горвель все быстрее побежал вниз, выкрикивая угрозы. Меч в его руке рассыпал оранжевые искры.

Олег наклонился над Томасом, положил ладонь на бледный лоб, покрытый испариной:

— Мужайся, сэр Томас. Твоя жизнь в твоих руках.

— В руках Пречистой Девы, — прошептал Томас с укором.

— В твоих, — возразил Олег сердито. — Не видишь, что сэр Бог пока что отказывается принимать твою рыцарскую душу. Еще не привез Святой Грааль, а уже в кусты? Я имею в виду райские кущи. Поднимайся, в рай на вечный отдых еще рано.

Томас со стоном зашевелился, к своему великому удивлению сел, хотя перекосился от острой боли.

— Гора изжевала и выплюнула...

— Да, но зубы обломала о твои доспехи! Впервые вижу от них пользу.

Томас слабо, но уже гордо улыбнулся. Олег смолчал, что хотя тяжелые доспехи уберегли от смерти, но без них Томас отскочил бы вовремя.

Снизу раздался яростный крик и звон мечей. У подножия Горвель пятился, отбиваясь от двух мародеров, тело третьего лежало в луже крови. Горвель сделал выпад, второй мародер упал с разрубленной головой, но в это время послышался топот, из-за холма выметнулось еще несколько всадников, явно мародеры из той же шайки, закричали, выхватили сабли и погнали коней на Горвеля.

Горвель повернулся и побежал в гору. Трое мародеров соскочили с коней, бросились следом, падая на крутизне и цепляясь за камни. Горвель карабкался быстро, несмотря на доспехи. Лишь однажды его догнал самый проворный, но Горвель явно услышал хриплое дыхание, вовремя упал, быстро махнул мечом над землей, и мародер страшно закричал: острие кривого меча разрубило колени.

Задыхаясь, Горвель карабкался, цепляясь за камни и траву, прямо на сидящего Томаса. Олег поднял нож и, когда Горвель был уже в трех шагах, с силой метнул. Горвель не успел отшатнуться, глаза его расширились в смертельном страхе, однако нож просвистел рядом, едва не срубив ухо. Сзади раздался хриплый вопль. Горвель быстро обернулся, вскинул меч, но догнавший его мародер уже оседал на землю с оскаленными в беззвучном крике зубами — из горла торчала рукоять ножа. Горвель угрюмо покосился на калику, поколебавшись, выдернул нож из убитого мародера и швырнул Олегу:

— Благодарю, не ожидал.

Олег на лету поймал нож, сунул в чехол:

— Пока что мы в одной лодке.

Томас скривился, как от приступа боли, а Горвель сказал поспешно:

— Я всегда чтил паломников за мудрость!

Он повернулся к Олегу спиной, выказывая доверие. Олег быстро натянул тетиву, достал из колчана кончиками пальцев стрелу. Мародеры карабкались медленно, спотыкались, падали. Когда приблизились шагов на тридцать, Олег быстро и точно всадил стрелы в четверых, после чего остальные с руганью попадали за камни.

— Прекрасные выстрелы! — восхитился Горвель. — Я всегда был за оснащение нашего войска лучниками. Цивилизация вытесняет устаревшие нормы морали...

— Бесчестное оружие! — возразил Томас. Он переждал приступ боли, выдавил. — Трус может убить отважного, слабый — сильного. Культура против...

Горвель усмехнулся, но смолчал, исподлобья следил за рыцарем. Томас начал подниматься, Олег подал меч, рыцарь оперся на крестообразную рукоять, встал, пошатываясь, на ноги. Один из разбойников высунулся, намереваясь перебежать в другое укрытие, Олег мгновенно щелкнул тетивой. В левой стороне груди мародера расцвело белое перо, он взмахнул руками, грохнулся навзничь и покатился вниз.

Горвель пощелкал языком:

— Восхитительно. Главное — нанести врагу урон. Честно или нечестно — забудется. Победителей не судят. На войне подлых приемов нет. Все средства хороши, что ведут к победе. Закон цивилизации!

Томас вспыхнул, выпрямился, хотя и с великим усилием, но Олег остановил его вскинутой ладонью:

— Цивилизация против культуры — это надолго. Армагеддон увидят наши правнуки, а нам решать задачи проще. Сколько у нас воды?

— У меня два бурдюка с водой, — сказал Горвель. — На коне.

Томас скривил губы:

— Журавль в небе ближе!

Сзади из-за камней, где укрывались от стрел мародеры, донесся возглас. Один из мародеров махал белым платком. Олег поднял руку, показывая, что оружия в ней нет, и человек закричал:

— Эй, благородные рыцари!.. Мы знаем вашу привычку вести золотые монеты и драгоценности в поясах. Оставьте оружие, доспехи и одежду, сами можете уходить. Мы не хазэры, нам не нужны ваши жизни! Только золото.

Томас молчал, прожигал ненавидящим взглядом дыры в доспехах Горвеля. Горвель нервно двигался, бросал короткие взгляды на Томаса, калику, мародеров, разделяя между ними внимание.

— Откуда видно, — крикнул Олег громко, — что вам достаточно?

Томас прошептал возмущенно:

— Сэр калика, как ты можешь!

Горвель прервал бесцеремонно:

— Военная хитрость, дурак. Продолжай, сэр... как тебя. Торгуйся дальше!

Мародер прокричал:

— Вам не устоять, когда мы пойдем все. Нас двенадцать человек... Одиннадцать, мы все — бывшие латники крестового похода!

— Двенадцать или одиннадцать? — прокричал Олег.

— Одиннадцать, — ответил мародер зло, — мы не вшивые разбойники, что впервые взяли ножи и вышли на дорогу, мы прошли с боями Киликию, Палестину, брали штурмом сарацинские города!

— Нам надо посоветоваться, — ответил Олег.

Мародер опустился за камни. Олег повернулся к Томасу и Горвелю:

— Что будем делать?

Томас сказал с достоинством мужественным хрипловатым голосом:

— Нападем на них, сбросим к подножию и вытряхнем их души!

— Достойный ответ! — изрек Олег восхищенно. — Благородный, блистательный! Рыцарство во всей красе. Теперь хорошо бы услышать что-то иное. Сэр Горвель?

Горвель в задумчивости расчесал пятерней огненно-красную бороду, оглянулся на россыпь камней, за которой поблескивали шлемы мародеров:

— В этой расщелине только два удобных подхода. Любой из них я берусь удерживать против целой армии. Они могут подбираться лишь по одному-двое. А вы закроете другой конец.

— Менее эффектно, но более дельно, — согласился Олег. — Однако сейчас полдень, а им нужно только дождаться ночи. В темноте, зная где мы, взберутся повыше и закидают камнями и дротиками.

Остатки воды допили из баклажки Олега. Горвель гордо отказался, хотя страдал от жажды не меньше Томаса, но Олег не настаивал, последние капли влил в рот бледного рыцаря. Томас пытался вылезти из верхней части доспехов, Олег помог снять железо, присвистнул, увидев сплошные кровоподтеки. Томас застонал, когда Олег ухватил огромными ручищами, начал вправлять суставы, костоправить, разминать застоявшуюся кровь. По лицу бедного англа катились крупные капли пота, глаза страшно закатывались.

Когда Олег наконец отпустил, Томас, бледный, как смерть, встал на ноги, присел, пробуя мышцы.

— Сэр калика, — сказал он сдавленным голосом, — вы лучший лекарь, каких производил свет!.. Кости горят как в аду, где уготовано место для подлого сэра Горвеля, но грешное тело держат!.. А рука не роняет меч.

Горвель сидел в сторонке, угрюмо зыркал из-под кустистых бровей. В глазах его то появлялось, то исчезало странное выражение, которое Олег назвал бы сочувствием.

— Вовремя. Скоро пригодится, — бросил он ровным голосом.

— Мы сотрем в пыль мародеров, — пообещал Томас. — Потом я убью тебя, подлый вор, обесчестивший рыцарское звание!

Горвель иронически поклонился, но меч из рук не выпустил. Солнце опускалось за горизонт, мародеры выглядывали из-за камней, двое демонстративно точили мечи о камни, переговаривались. У подножия остался

только один, не считая двух раненых, остальные неспешно карабкались вверх, готовые к броску под покровом темноты.

Томас зло сопел, буравил Горвеля огненным взором. Его пальцы побелели, стиснутые на рукояти меча. Горвель насторожился, подобрал под себя ноги, готовый вскочить в любое мгновение.

Олег поднял руку, сказал медленно:

— Возможно, скоро все мы погибнем. Подходящий момент для правды, не так ли? Сэр Горвель, вы буквально ошарашили всех. Король вам дал в дар, в вечное пользование обширные земли, массу сел и деревень с народцем. У вас замок, верные вассалы, прекрасная жена, вы ждете наследника... И вдруг — бросаете все, превращаетесь в преступника! Бежите из собственного замка. Зачем? Почему?

Горвель с мрачной насмешкой молчал загадочно.

Олег спросил внезапно:

— Какое звание?

Горвель быстро взглянул на него, смолчал. Олег нарисовал в воздухе перевернутую восьмерку. Глаза Горвеля расширились. Олег нарисовал другой знак, все так же не отрывая взгляда от лица Горвеля. Тот дернулся, стиснул меч крепче. Олег провел в воздухе черту и обвел ее кругом. Горвель побледнел, вскочил:

— Этого... этого не может быть!

Томас ошарашенно переводил взгляд с рыжебородого рыцаря на калику. Олег нехорошо улыбнулся:

— Значит ты всего лишь подмастерье... Но за кражу Святого Грааля тебя бы возвели в звание мастера? Гм, могли бы перевести сразу в...

Он замолчал на полуслове, нарисовал сложный знак. Горвель прошептал ошеломленно:

— Кто ты?.. Откуда знаешь наши тайные знаки?

Олег нарисовал еще знак, спросил быстро:

— А это?

Горвель сказал дрогнувшим голосом:

— Это знак высших рангом. Мне недоступно... Ты — один из гроссмейстеров?

Олег медленно покачал головой:

— Я мог бы обмануть тебя, зная эти ритуалы и тайные знаки, заставил бы повиноваться слепо. Сэр Томас, этот человек состоит в тайной организации, мощь которой превосходит королевскую или императорскую. Служат там вернее, ибо служат не королю или сеньору — те всего лишь люди, — а Идее!

— Какой?

— Идее прогресса, идее цивилизации.

Горвель смотрел исподлобья, на лице его было недоверие, сомнение, даже страх, словно еще верил — калика ведет какую-то игру, вот-вот откроется, подаст знак, по которому он, сэр Горвель, обязан беспрекословно повиноваться. И он повинуется, как повиновался, когда ночной гонец показал тайный знак и велел покинуть все нажитое таким трудом, украсть чашу и во всю прыть вести в указанное место.

— Разве это неверная идея? — спросил Горвель прощупывающим голосом.

— Однажды Диогена спросили, почему он громко хвалил стихи бездарного поэта. Философ ответил: за то, что все-таки пишет стихи, а не разбойничает! В нашем разбойном мире служение любой идее лучше, чем разбой, ибо это подразумевает иерархию ценностей, порядок, подчинение законам, а не людям. Когда восточный деспот огнем и кровью покоряет десятки соседних королевств и объединяет в огромную империю, то это меньшее зло, ибо прекращаются кровавые войны между этими королевствами, дороги очищаются от разбойников, купцы свободно перевозят товары, караванные пути становятся безопасными, а мирные люди в деревнях не страдают от внезапных набегов... Но восточная деспотия — зло, и европейские варварские королевства при всей грубости дают людям больше свободы, чувства гордости, достоинства. Еще выше — служение, как я уже сказал, не королям, даже самым благородным, а благородной идее... Но, сэр Томас, ты уже видел, что идея цивилизации хороша лишь в сравнении с крайней дикостью!

Горвель смотрел настороженно, помалкивал, наконец спросил неуверенно:

— А что же выше цивилизации?

— Культура, — ответил Олег.

И понял, что проиграл схватку за душу Горвеля. Лицо рыжебородого рыцаря сразу изменилось, настороженность ушла, сменившись глубоким и нескрываемым презрением. Плечи расслабились, он бросил короткий взгляд через плечо, где за каменной грядой собрались мародеры, готовясь к последнему натиску.

Томас, который непонимающе смотрел на калику, напрягся, вскочил на ноги, забыв про избитое камнями тело, охнул. Внизу в долине, уже покрытой сумерками, издалека мчались трое всадников. Кони роняли клочья пены, неслись в диком страхе, всадники прильнули к гривам, не оглядывались. В полуверсте за ними виднелась надвигающаяся масса, Олег не сразу различил в сумерках скачущих коней, а на них — полуголых звероподобных людей с развивающимися черными волосами.

Горвель и Томас тревожно всматривались, уже слышали грозный стук множества сухих неподкованных копыт. Мародеры повернулись к долине. Томас наконец подал голос:

— Сэр калика... Это и есть хазары? То есть, хазэры?

Олег, не отвечая, выдернул из ножен меч и воздел над головой. Заходящее солнце заблистало на лезвии, яркие блики посыпались в темную долину. Горвель с удивлением и тревогой косился на меч в руках паломника, дивясь его величине и той легкости, с которой странный спутник сэра Томаса размахивал грозным оружием.

У подножия холма трое всадников на полном скаку пронеслись мимо мародера, оставленного с конями, тот растерянно завертелся, удерживая испуганных коней, наконец догадался вскочить в седло, но лишь подобрал поводья, как налетела визжащая орда, заблистало множество узких сабель. Несколько конных хазэров продолжали погоню, постепенно настигали убегающих — хазарские кони выглядели намного легче.

Олег снова повертел мечом в красных лучах заката. Передний из всадников внезапно спрыгнул с седла, упал, перекатился через голову, быстро вскочил и начал карабкаться вверх по склону горы. Двое спрыгнули следом, оставили коней, побежали по косогору на четвереньках наверх, часто перебирая руками и ногами.

Мародеры, засевшие в трех десятках шагов от расщелины с двумя рыцарями и паломником, растерянно завертелись как вьюны на горячей сковороде. За тремя беглецами тут же бросились в погоню, оставив коней, полуголые дикари. Мародеры оказались на их пути, и двое, мгновенно приняв решение, выскочили из-за укрытия и, прежде чем Олег успел бросить меч и схватить лук, ринулись в сторону и пропали между камней — лишь загремела галька под тяжелыми сапогами. Один из мародеров, коренастый, с оперенным шлемом и обнаженной грудью, повернулся к расщелине, крикнул:

— Эй! Эти дьяволы захватили и наших коней?

— Жалко? — удивился Олег. — Краденные!

— Добыча, — возразил мародер.

Он оценивающе посматривал то на франков, то на блестящие от пота тела хазэров; их пустилось в погоню за тремя беглецами десятка два, остальные с гиком и свистом носились внизу у подножья.

— Есть идеи? — крикнул он.

— Зачем нам идеи? — ответил Олег надменно, не давая Горвелю и Томасу открыть рот. — Вы между молотом и наковальней. Мы сверху посмотрим, как с вас сдерут шкуры, вытащат кишки, перебьют кости... Умирать будете очень долго, хазэры это делать умеют. И любят.

Мародер скривился в улыбке:

— Надо ли вам расстраиваться, что плохо рассмотрите подробности? С вами проделают то же самое, верно?

— Уговорил, — сказал Олег небрежно. — Тащи свою шайку!

Мародер коротко крикнул, остальные вскочили на ноги и вслед за вожаком поспешили наверх. В спину им несся страшный звериный вой настигающих хазэров. Томас задохся от возмущения, густо покраснел, глаза его вылезли на лоб:

— Сэр калика!.. Как ты можешь!.. Я еще понимаю, что ты принял этого мерзавца, в далеком прошлом он был храбрым рыцарем, но этих... этих...

Горвель хищно усмехнулся, сказал издевательски:

— Этих — что, все-таки в прошлом солдаты нашей славной армии, а вон бегут похуже!.. Клянусь Святым Граалем, твой странный паломник их тоже возьмет под крыло.

За мародерами карабкались, почти догоняя их, чернобородый и двое из его шайки. Их лица были изнуренные, в потеках грязи, у заднего волосы слиплись от засохшей крови и торчали гребнем. Но все трое сохранили сабли и кинжалы, из-за плечей у всех высовывались луки и колчаны, полные стрел.

Томас кипел, не находя слов от ярости. Горвель стоял в боевой готовности к любым неожиданностям, спиной прижался к обрыву, меч блестел в руке, но смотрел неотрывно на паломника, всем видом показывая, что он всего лишь закованный в латы воин, а руководит и отвечает за все это очень уж святой паломник.

Мародеры достигли укрытия первыми, Олег кивнул на левый край расщелины, они сразу повиновались — бывшие солдаты! — встали там с обнаженными мечами, сомкнув щиты.

Разбойники добежали, хрипя и часто падая на землю. Чернобородый выкрикнул сипло:

— Мы не дождались... Решили тихонько следом...

— Охраняйте правый край, — велел Олег.

Чернобородый кивнул, грудь ходила ходуном. Все трое наложили стрелы, повернулись к подножью. Хазэры согнулись, как пауки, и бежали наверх довольно споро, часто перебирая ногами и руками, камни сыпались из-под ног.

— У них нет луков, — сказал Олег. — Подпустить как можно ближе!

Он уже мог бы поразить любого, но начнут бросать стрелы и разбойники, а луки у них дешевые, сделанные в селах для охоты, стрелы вовсе неоперенные, неприцельные. С двадцати шагов попадут, и то хорошо.

— Стрелять после меня, — предупредил он строго.

Выждав, всадил стрелу в грудь крупного хазэра, что карабкался едва ли не самым задним, тут же кончиками пальцев молниеносно достал другую стрелу, воткнул прямо в глаз следующему, затем — третьему, четвертому... всякий раз выбирая дальних — ближних достанут разбойники.

Внизу стоял яростный крик, визг, вопли и звон оружия. Пятеро из двадцати хазэров успели добежать до расщелины, мародеры выпрыгнули навстречу. Заблистали кривые мечи, под ноги Олегу упала отрубленная по локоть рука. Тонко кричали хазэры, матерились мародеры. Томас и Горвель бросились на помощь, но подоспели в тот момент, когда последний хазэр рухнул, разбрызгивая кровь, на трупы соплеменников. Мародер с обнаженной грудью оскалил зубы в свирепой усмешке, крикнул Олегу:

— Конунг, стоит чего-то солдатская гвардия?.. Меня зовут Рональд.

Из мародеров ранен был один, остальные забрызгались чужой кровью. Олег вскарабкался на каменный уступ, внизу у самого подножья вертелся на коне огромный полуголый дикарь. Его лицо было разукрашено цветной глиной, в руке сверкала сабля.

Олег сказал негромко, не оборачиваясь:

— Приготовьте костер. Нарубите зеленых веток, там позади растут два куста.

Горвель заинтересованно вскинул брови:

— Какая-то магия?

— Да, — согласился Олег. — Самая могучая! Они хотят говорить с нами.

Разбойники с готовностью сбегали к кустам, срубили оба под корень, а мародеры умело развели костер на видном месте. Когда из лагеря хазэров начали подниматься сизые клубы дыма — с разными интервалами, — Олег накрыл огонь ветками, убрал, снова накрыл, выждал малость, сбросил в сторону: зеленые листья скрутились в трубочки и густой дым грозил перейти в огонь.

Он поднялся, ощупал рукояти швыряльных ножей:

— Схожу узнаю, чего хотят.

Томас вскрикнул в ужасе:

— Пойдешь к этим дьяволам?

Горвель смотрел неодобрительно, а мародеры и разбойники сбились в две тесные группки, жарко спорили, бросали в сторону паломника подозрительные взгляды. Мародер, который назвался Рональдом, сказал громко:

— А не собираешься продать нас тому зверью?

Олег, не отвечая, повернулся к Томасу:

— Держи меч обнаженным. Мы встретимся посредине, а ты и... Горвель покажите, что готовы броситься на помощь. Вам сверху бежать быстрее, чем хазэрам к их вождю.

— Ждешь засады? — тревожно спросил Томас.

— На всякий случай. Увидят нас наготове, обойдется.

Хазэры уже увели коней, у подножия жарили мясо, на огромном вертеле вращалась туша оленя. Наверх по склону карабкался рослый дикарь, с головы до ног разрисованный цветной глиной.

Вся одежда была из коротких кожаных штанов, на широком поясе висел

хазарский меч и длинный прямой кинжал. На толстых запястьях блестели массивные браслеты, такие же металлические кольца охватывали руки выше локтей.

Олег присмотрелся, замедлил шаг. Варвар взглянул пару раз, увидел, что хитрость разгадана, пошел вверх быстрее, уже не замедляя шага.

Олег с содроганием смотрел на приближающегося вождя хазэров. Тот был обнажен до пояса, но выглядел так, словно был закован в костяные латы, составленные из множества осколков, наползающих один на другой. На стыках вздулись рубцы, окостенели или вовсе окаменели. На широком поясе, сцепленном из пластин железа, держался огромный хазарский меч, с другой стороны свисает топор с загнутым лезвием.

Хазэр массивнее Олега, тяжелее, ноги как толстые бревна, весь покрыт темной корой костяного панциря, что ни просечь хазарским мечом, ни пробить каленой стрелой. Олег помнил его свирепым и неустрашимым воином, но годы шли, друзья погибли, редкие дожили до старости, когда их по хазарcкому обычаю — за ненадобностью — убили внуки, но этот все так же скакал на горячих конях, ходил в набеги, приводил пленников, а в годы расцвета Хазарского каганата он превратился в страшного по мощи богатыря-воина.

Но прошли века, каганат разлетелся вдрызг под внезапным ударом неистового Святослава. Немногие уцелевшие хазары разбежались, растворились среди окрестных народов. Этот же неуязвимый воин, последние поколения его звали Карганлаком, собрал сотню таких же непримиримых воинов, продолжал набеги. Уже не на Русь, там ждала верная гибель, зато грабил печенегов, половцев, уходил все дальше и дальше на юг.

Олег с жалостью смотрел в неподвижное, как черепаший панцирь, лицо Карганлака.

Карганлак медленно раздвинул каменные челюсти, проревел:

— Снова ты, мой Древний Враг?

— Давно не видел тебя, Карганлак, — сказал Олег вместо приветствия, ибо не желал здравствовать такому противнику.

— Зачем Древний Волхв в страну хазар пришел снова? — произнес Карганлак.

Олег ответил сумрачно:

— Была у собаки хата. Дождь пошел — она сгорела. Где ты видишь страну хазар?

Карганлак люто топнул ногой:

— Это наша земля!

— Была у собаки хата, — повторил Олег. — Северные земли Хазарского каганата отошли к северным князьям, восточные — захватили печенеги и половцы, южные... Но ты ведь не о старых временах пришел говорить? Я повспоминаю с удовольствием, но зачем тебе бередить рану?

Карганлак смотрел исподлобья, сердце бухало в груди часто, нагнетая горячую кровь. Он был уже походным вождем, когда столкнулся с этим волхвом, волхвом-отшельником. Его пещера была разрушена, брел через хазарские степи куда-то на юг, надеясь стать, как он объяснил, пустынником. Обадия к тому времени как раз признал Истинного Бога, сжег племенных богов — объявил их идолами, — и для торжества нового Бога велел связать пустынника, принести в жертву. Но по дороге к стойбищу волхв сумел освободиться, зарезал пятерых сильнейших воинов, украл лучших коней, а многочисленную погоню перебил стрелами, утопил в болоте. Карганлак догнал его с десятком молодых сорвиголов лишь на пятый день! Уцелел один он, но раны от двух стрел даже теперь напоминают о себе в плохую погоду...

— Ты отдашь остальных, — сказал он резко. — Сам можешь уходить. Мы, враги, но я почему-то не чую вражды. Ты видел величие Хазарского каганата, его славу! Уже потому не хочу тебя убивать.

— Хорошо, — согласился Олег. Он пристально смотрел в неподвижное лицо Карганлака. — Отдам всех, но коня и вещи могу отобрать себе сам?

Карганлак кивнул, в глазах было безмерное удивление, потом спохватился, добавил:

— Не все. Коней бери хоть всех. Вещи — тоже. Кроме одной небольшой чаши.

— Она не золотая, — произнес Олег медленно, он не спускал глаз с лица Карганлака. — Не серебряная даже... Зачем она тебе?

Карганлак тяжело сдвинул огромные плечи:

— А тебе?

— Важна для моего друга. Святыня его веры! Но у тебя вера другая.

Карганлак сказал резко:

— Повергая чужих богов, утверждаешь свою!

— Уже слышал такое... Но, повергая чужие святыни, бросаешь грязь в лицо своего бога. Ты повергал славянских, норманнских, багдадских, ромейских... Но уничтожил лишь бога в себе.

— Чашу я оставлю, — отрезал Карганлак. — Остальное бери!

Олег кивнул с печалью в глазах:

— Понятно. Скажи, кто натравил тебя на двух одиноких странников? Мы в ловушке, можешь говорить смело.

Карганлак пристально смотрел на старинного врага. Разрисованное лицо дергалось, губы вытянулись в тонкие линии, блеснули острые, как у волка, зубы. Ему явно хотелось сказать, бросить в глаза этого волхва ужасную правду, увидеть страх в лице Древнего Волхва, но то ли вспомнил как однажды тот ушел, будучи уже связанным, то ли удержало что-то иное, но Карганлак лишь прорычал:

— Натравить можно пса. Я — великий вождь, мою жизнь охраняют сами боги!

— Да, — согласился Олег без тени насмешки, — ты великий вождь. И племя у тебя великое... Не очень многочисленное, правда. Сотня наберется? Десять лет тому их было тысяча. А двадцать — десять тысяч. Сколько их будет всего через год?

Карганлак стиснул каменные челюсти, с трудом удержался, его пальцы уже шарили по поясу. Он сказал глухо:

— Достаточно одного героя, чтобы дать начало новому народу. Ты знаешь.

— Знаю, — согласился Олег. — Если герой — герой, а не зверь. Глаза Карганлака вспыхнули, он прорычал:

— Пока я жив, хазарский народ существует!

— Даже боги умирают, — сказал Олег.

Глава 13

Карганлак выпрямился, в глазах уже бушевало пламя. Олег тоже положил ладонь на рукоять меча. Некоторое время ломали друг друга взглядами, затем Карганлак повернулся и помчался вниз, резво прыгая между камней. Хазэры в долине зашевелились, бросились навстречу. Олег поспешно побежал вверх на гору; расстояние до хазэров, никудышных стрелков, оставалось прежним, это не хазары — прекрасные конники и меткие стрелки, некогда опасные враги. Теперь это просто озверевшая шайка, которые не только строить не умеют, но и ломать разучились...

Мародеры охраняли северный край их расщелины, разбойники — южный, а шлемы двух рыцарей блестели над серединой гребня. Лютые противники, они все же чувствовали друг с другом больше общего, чем с простолюдинами, дезертирами и разбойниками. Чачар сновала между тремя отрядами, как гонец между враждебными войсками, только ее принимали все радостно, и со щек Чачар не сходил румянец: вокруг одни мужчины, как здорово!

Томас перевел с облегчением дух, а Горвель крикнул навстречу:

— Как торговля?

— Как обычно, не обманешь — не продашь. Предлагал оставить чашу, а всем остальным — убираться.

Все глаза были на нем, Роланд громко хмыкнул, выражая общее мнение своих соратников и даже разбойников:

— Надо соглашаться! Даже если чаша золотая — наши шкуры еще золотее!

Горвель и Томас молчали. Чачар схватила Олега за руку, в ее глазах блестели слезы:

— Ты не согласился? Почему?

— Он возьмет чашу, потом возьмет нас.

Горвель сказал осторожно:

— Какой ему смысл терять людей? Мы перебьем немало, а получит он лишь то, что надеется получить даром!

— Ему не нужна чаша, — ответил Олег. — Ему нужны мы. Ему уже сказали, что сэр Горвель захватил с собой все фамильные драгоценности, на которые можно снарядить небольшую армию или выстроить крепость средних размеров. Сэр Горвель, вы, конечно же, не поверите, что именно ваши хозяева накусикали на вас? Но это в духе прогресса. Хазэрам нельзя приказать, как вам, однако низшими существами легко манипулировать, играя на жадности, зависти, злобе!

Горвель побелел, его рука метнулась к рукояти меча. Мгновенно Томас и Роланд, вожак мародеров, обнажили мечи, загородили отшельника. Олег продолжил:

— А чашу, в благодарность за подсказку, Карганлак отдаст тем, кто указал на богатую добычу. Сэр Горвель, кому нужна эта невзрачная чаша?

Горвель со стуком задвинул меч обратно в ножны, отвернулся. Мародеры и разбойники переглядывались неверяще, подозрительно. Короли, базилевсы, султаны — это что-то из легенд, почти как боги, демоны, пэри: ни те, ни другие, ни третьи не попадаются на пути простого люда, о них можно забыть, верить надо лишь в свои силы, удачу и счастливую звезду!

— Что будем делать? — поинтересовался Роланд, выступив из группы мародеров. — Святой отец, мы уже приметили, что ты явно сталкивался с этими дьяволами. Возможно, крепко сталкивался, если знаешь их воинские привычки, а тот роговой дьявол разговаривал с тобой почтительно, мы все видели, а такое чудище отгоняют не кадилом, а крепким кулаком. Да и поглядывало оно, мне не дадут соврать, на твои кулаки, а не на амулеты!

Олег машинально потрогал обереги на груди, сказал медленно:

— Придется выжидать. Уйти не можем, они захватили коней. И гору наверняка окружили. Ночью на приступ не пойдут, знаю.

— У нас кончилась вода, — напомнил Роланд. Он облизнул пересохшие губы. — А они с утра будут обливаться водой! Там в полумиле родник.

Олег печально покачал головой:

— Другого выхода нет. Здесь дороги оживленные, отряды баронов и сарацин часто ходят через эту долину. Если хоть кто-то появится, обязательно погонят: диких хазэров ненавидят все.

Роланд отступил, в глазах, однако, было сомнение. Мародеры совещались потихоньку, а чернобородый разбойник, который дотоле держался тихо, вдруг заорал:

— Если!.. Это «если» сгубило весь мой отряд! Ладно, у паломника свои пути, у нас — свои. Как только стемнеет, попробуем прорваться. Кто-то погибнет, уцелевшие будут жить. А иначе мы все погибнем с этим дураком!

Томас покраснел, рука рыцаря метнулась к рукояти меча. Горвель надулся, шагнул ближе. Олег коротко метнул вперед кулак. Глухо звякнул шлем. Чернобородый мгновение стоял, выпучив глаза, затем колени подогнулись, он рухнул лицом вниз. Разбойники остолбенело смотрели на слетевший на землю железный шлем, где появилась вмятина, потом перевели взоры на голый кулак мирного паломника к святым местам.

— Ты... убил? — спросил Горвель.

— И порадовал бы хазэров? Сейчас очнется.

Горвель с облегчением выдохнул воздух:

— Хорошо, что именно ты наш султан, шейх, король! Я бы не сдержался, прибил бы невежу.

Томас молча наклонил голову, он тоже прибил бы с великой радостью. Чернобородый вожак разбойников застонал, с трудом перевернулся на спину. Один из мародеров, злорадно ухмыляясь во весь рот, пинком подогнал к нему пустой шлем, поставил так, чтобы вмятина была хорошо видна. На левой стороне головы чернобородого волосы слиплись от крови. Он застонал, сел, упираясь в землю обеими руками.

— Бери своих головорезов, — сказал Олег кротко, — до полуночи несете стражу. Потом сменят эти отважные солдаты императорской гвардии.

Чернобородый пощупал разбитую голову. Не говоря ни слова, поднялся и ушел. С такими вескими аргументами не спорят даже разбойники.

Ночью Олег и Томас елозили животами по голой земле, всматривались в блестящие под звездным небом камни. В тишине изредка перекликались шакалы, далеко внизу в долине виднелся красный огонь костра. Изредка огонь исчезал в ночи: стража не спала, бродила вокруг.

Горвель долго беседовал с Роландом, часто оглядываясь на Томаса и Олега, потом оба, явно придя к какому-то соглашению, накрылись плащами, легли спать. Первую стражу несли разбойники. Чачар сперва сидела вместе с ними, глазела в темноту, обиженная на Томаса — тот уделял ей внимания все меньше и меньше, но заснула едва ли не раньше всех.

Олег перебирал обереги, пальцы все чаще вылавливали деревянную фигурку зайца. Кто-то готовится убежать, спасая шкуру, если правильно понял знак, который посылает бессмертная душа — всевидящая и всезнающая.

Чернобородый, уже с перевязанной головой, лежал на другом конце расщелины. С ним затаились уцелевшие разбойники, Олег видел их кудрявые головы. Один из мародеров — молчаливый, звероватый, — не спал, сидел с ними, перебрасывался негромкими репликами. Томас и Олег переглянулись, Томас насторожился, подвинул ближе ножны с торчащей рукоятью меча.

— Сумеем выбраться? — прошептал он с надеждой. — Мне надо

выбраться.

— Да, Святой Грааль...

— Меня Крижинка ждет!.. Если задержусь, братья выдадут ее замуж!

— Да, это серьезно. Но придется выждать. Чьи-то войска пройдут, что-то еще случится. Здесь не дикие степи, хазэры не могли вторгнуться незамеченными! Где-то уже трубят в трубы, седлают коней.

— Опоздают, — вздохнул Томас. — Приходится уповать на чудо.

В темноте раздался тяжелый вздох, словно он тащит на себе всю расщелину. Олег скривился в невеселой усмешке. Рыцарь всю дорогу с жаром рассказывал о чудесах, совершаемых первыми христианами по малейшему поводу, а когда действительно осталось верить только в чудеса, приуныл...

Далеко внизу и слева в расщелине легонько стукнул камень о камень. Видя, что его заметили, человек метнулся через освещенное луной пространство, пропал в тени, лишь торопливо стучали по камням твердые подошвы.

Олег быстро оглянулся на стражу. Чернобородый был на месте, с ним лежал один из разбойников, а угрюмый мародер сидел поблизости, точил кинжал. Второй разбойник исчез. Чернобородый зло потрясал кулаком вслед убежавшему.

Горвель выругался:

— Я бы скорее подумал на их вожака! Сволочь пытается уйти к тем горам. А хазэры далеко. Этот гад явно обокрал нас, теперь уйдет!

— Уйдет ли? — переспросил Олег с сомнением.

Томас переводил взгляд с калики на рыжебородого и обратно. Горвель сказал резко:

— Закладываю оружие и доспехи, что уйдет целым. Он налегке, а хазэры далеко, вон их костер!

Томас посмотрел на далекий костер, даже не у подножья, омрачился. Олег проговорил невесело:

— Ставлю голову против твоих доспехов, сэр Горвель. Хазэры развели там костры нарочито для вас. На самом деле десятка два воинов лежат от нас в полусотне шагов. Затаились между камнями, прислушиваются. Пытаются угадать, что делаем, к чему готовимся, на что надеемся. Обычная тактика хазэров! Странно, что ты, сэр Горвель, человек войны, обманываешься так лег...

В сотне шагов в ночи раздался крик. Слышно было, как ударилось о камни тяжелое тело, загремели вниз по склону мелкие камешки. Снова крик — сдавленный, словно кому-то затыкали рот, потом в мертвой тишине слышались только частые убегающие шаги.

Томас живо обернулся к Горвелю. Глаза сверкали как у рыси, широкая улыбка растянула рот до ушей:

— Сэр Горвель, ваши доспехи!

Олег поспешно вмешался:

— Не сейчас. Понадобятся для боя.

Горвель ерзал, еле выдавил с великим смущением и неудовольствием:

— Сэр Томас, я проиграл доспехи, они принадлежат сэру калике. Я рыцарь, ошибся, ты со своим другом лучше знаешь обычаи грязных дикарей, что неудивительно...

Лицо Томаса в слабом лунном свете потемнело. Олег опустил тяжелую ладонь на плечо рыцаря, удержал от яростного выпада. В темной расщелине мародеры негромко переговаривались злыми раздраженными голосами, Олег сказал предостерегающе:

— Наблюдайте зорко. За камнями, за кустами. Запоминайте, что где лежит.

Темная фигура развернулась к нему, по голосу Олег узнал Роланда, вожака мародеров:

— Я такие трюки встречал. Не подберутся.

— И следи, чтобы никто на страже не уснул!

Роланд хмыкнул, в голосе была злая ирония:

— Не заснут. О хазэрах всякий хоть малость, да слышал. Если волосы стоят дыбом, разве заснешь?

Олег отвернулся, а Томас добавил властным голосом владетельного рыцаря:

— Пусть никто больше не пытается выбраться в одиночку!

Роланд засмеялся:

— Если кто и нянчил такую мысль, то сейчас растоптал ее и растер!

Олег видел белеющие в темноте лица. Разбуженные негромкими голосами, люди не спали, смотрели с надеждой.

Он поправил за спиной лук и колчан, проверил ножи:

— Пойду посмотрю их лагерь вблизи.

Томас ахнул:

— Но как ты... проберешься? Сам же сказал, что нас окружили. Сидят за каждым камнем. Муха не пролетит!

— Ночью мухи не летают, — ответил Олег равнодушно, — комары разве что... Сэр Томас, я не громыхающий железом рыцарь, и не разбойник. Славян с детства учат подкрадываться к зверю! Ребенок хватает дикого гуся, а взрослый может прыгнуть на спину самого чуткого из оленей... Я свистну, когда буду возвращаться. На случай, если кто услышит и захочет всадить стрелу.

Он отступил в тень, растворился в ночи. Томас, Горвель и все оставшиеся напряженно вслушивались, всматривались в звездное небо, но ни звездочка не исчезла, заслоненная двигающейся фигурой, ни веточка не треснула, ни камушек не щелкнул. Россыпь гладких камней была похожа на стадо гигантских черепах, что застыли в ночном холоде. Стражи в который раз пересчитывали самые крупные из камней. Чернобородый выпустил две стрелы в подозрительный валун, и тот вроде бы осел, чуть поменял форму. Когда луна снова вышла из-за облачка, темного валуна на прежнем месте не оказалось.

Олег двигался через ночь неслышно, как летучая мышь. Замирал, прижимался к земле, ловил запахи немытых тел, конского пота, слушал поскрипывание поясов, улавливал чужое дыхание, а когда картина вырисовывалась до последней мелочи, он передвигался дальше, проскальзывая рядом с затаившимися хазэрами. Тех скопилось вокруг их убежища не два десятка, как предполагал Олег, а четыре, если не больше. Карганлак жаждал заполучить Святой Грааль настолько сильно, что половину племени послал стеречь, чтобы никто не ускользнул, не уполз, не закопался в норы.

Лежа на камнях, Олег прислушивался к голосам шакалов, что кружили вокруг стоянки хазэров. Опытный охотник читает их так же легко, как и следы, и Олег, еще не подобравшись к лагерю, уже знал, что хазэров не больше сотни, а коней вдвое больше, у них три больших костра, шесть убитых оленей, а на вертелах жарится человеческое мясо — хазэры, в отличие от хазар, поедали не только врагов, но и своих павших.

Он сполз в долину, начал пробираться к большим кострам. Замер, услышав странные звуки. Кто-то мычал, словно рот был заткнут кляпом, там же мерно топали ноги, будто несколько человек угрюмо исполняли ритуальный танец. Олег прокрался ближе, на фоне звездного неба увидел массивный деревянный крест, на нем — белеющее тело. Несчастный был распят. Олег сразу узнал и темные полосы: следы от вырезанных ремней — хазэры делают пояса из человеческой кожи. Рот разбойника, который пытался улизнуть в одиночку, был плотно заткнут кляпом: берегут голос, чтобы не охрип — дадут накричаться на рассвете, дабы он, Олег и его маленький отряд насмотрелись, что их ждет.

Четверо хазэров плотно утаптывали рыхлую землю вокруг вкопанного креста, вбивали под основание креста камни, щепки. По кресту текла темная кровь, ноги разбойника упирались в землю, иначе гвозди не удержали бы. Нарезав ремней хазэры изуродовали низ живота, вырвали срамные уды.

Олег неслышно снял лук, высыпал на землю стрелы. Поколебавшись, выложил один из швыряльных ножей, хотя лежа стрелять из лука трудновато, а бросать нож — еще хуже.

Первую стрелу он выпустил, тщательно прицелившись, а затем торопливо хватал за оперение, мгновенно оттягивая тетиву, стрелял, тут же хватал новую стрелу. Первый хазэр был поражен в горло, еще две стрелы ударили дикарей в головы, не давая вскрикнуть, но четвертый успел увидеть блеснувшее в темноте острие, отпрыгнул, в руке блеснула сабля.

Олег с силой бросил нож, хазэр упал сверху: из левой глазницы торчала рукоять. Олег подхватил, передернувшись от льющейся на него крови, бесшумно опустил на землю.

Из лагеря хазэров доносился все тот же обычный шум кочевого стойбища, когда половина не спит, точит мечи, насаживает наконечники стрел и копий, а стража больше следит за кострами и мясом на вертелах.

Он пробежался вокруг креста, собрал стрелы. Швыряльный нож вытер, сунул на прежние место, все время напряженно вслушиваясь в звуки, идущие от шумной стоянки хазэров. Осторожно приблизился, вздрагивая при каждом треске кузнечика. Подозрительного шума не было, тревоги никто не поднял, и Олег вздохнул с великим облегчением. В пламени дальних костров многие пьянствовали, пили одуряющую сому, жевали мухоморы, их лица дергались, перекашивались, застывали в страшных гримасах.

Он высматривал Карганлака, вдруг сзади кто-то толкнул, сердитый голос произнес на испорченном языке восточных хазар, нынешних хазэров:

— Чего бродишь в темноте? Неси хворост...

Олег круто развернулся, одновременно выдергивая нож. На него недоброжелательно смотрели два хазэра, третий был чуть позади — с натугой тащил сухой ствол дерева. Олег ударил одного ногой в низ живота, одновременно нож исчез из руки, появился торчащей рукоятью в горле второго. Олег прыгнул на третьего, тот в страхе выронил бревно, вытаращил глаза. Раздался страшный вопль, тут же оборвался на резком всхлипе.

Олег стремительно бросился в сторону, упал, перекатился через голову и застыл распластавшись на земле, прижав ухо к почве. В лагере закричали, громко загремели копыта... Кто-то пронесся через костер, расшвыривая горящие уголья. Спящие хазэры вскакивали с жуткими воплями — на них горела одежда, не шелохнулись лишь одурманенные сомой-мухомором.

Олег бросал тревожные взгляды на темное небо. Светлое пятно луны исчезало в быстро бегущих тучах, в другой раз высвечивалось чересчур ярко, грозя вывалиться на чистый участок неба. Тогда он окажется как на ладони!

Он отбежал еще, присел на корточки, всматриваясь и вслушиваясь, определяя, кто где и сколько их, куда скачут. Карганлак не показывался, хотя дважды Олег слышал его зычный рев. Он потихоньку начинал пробираться в ту сторону, однако голос вождя вскоре раздался с другой стороны, словно Карганлак чуял опасность, скрывался, пробовал увести в засаду...

Суматоха не прекращалась: трупы отыскали, теперь прочесывают всю долину! Олег начал потихоньку отступать к своей горе. Топот копыт или бегущих ног всякий раз предупреждал загодя, он падал на землю, сливался с кочками, сам изображал валун, одного набежавшего хазэра вынужденно оглушил кулаком по голове — дурень налетел чересчур стремительно, не дал уклониться.

Томас и Горвель не ложились, всматривались в далекие костры. В двух шагах сосредоточенно сопел чернобородый вожак разбойников: точил кривой меч, осторожно трогал толстым как копыто ногтем, снова любовно водил по лезвию шероховатым камнем.

— Велика отвага твоего друга, — заметил наконец Горвель. — Цивилизованный человек не рискнул бы так, но он язычник, как и дикие хазэры! Друг друга стоят.

— Он достаточно цивилизован и достаточно культурен, — отрезал Томас. — Он знает Священное Писание, хоть и не признает. Иной раз мне кажется, что он встречался со всеми великими пророками, настолько хорошо знает их речи и даже мысли!

— Тогда он продал душу Сатане, — сказал Горвель убежденно. — Ты уверен, что это вообще не Сатана? Или не один из его слуг? Не самых малых! Проделывает иной раз такое, что сомневаюсь: под силу ли человеку...

Томас призадумался, затем лицо его просияло:

— Он брал в руки Святой Грааль! А нечистый помыслами его не коснется. Кстати, сумеешь ли взять ты сам?

Горвель отвернулся, долго смотрел в темень. Наконец голос его прозвучал ровно, уверенно, словно он чуял могучие силы за спиной:

— Я отношусь с почтением к чаше с кровью Христа, не лапаю грязными пальцами. Когда вернусь в свой замок... старый или обрету новый, то священник отпустит мне все грехи, грешки и прегрешения. Тогда и возьму.

— Долго придется исповедоваться, — сказал Томас. — Состаришься!

Чачар, что спала под его плащом, беспокойно задвигалась, что-то прошептала. Томас отошел в сторону, чтобы не будить, радуясь возможности отодвинуться от презираемого Горвеля, мерзавца, который украл Святой Грааль у своего гостя, а потом еще пытался подло убить, сбрасывая тяжелые камни... Не сгорает от стыда, чудовище, разговаривает, как ни в чем не бывало! Мог бы держаться ближе к разбойникам, они ему ровня, так нет же — трется возле него, человека...

Внезапно снизу из темной долины донеслись крики. Ближайший к горе костер вспыхнул ярче, Томас разглядел крошечные фигурки мечущихся людей, как призраки пронеслись всадники. Загорелись ярче и другие костры. Внизу блестело оружие, яростные крики доносились громче.

— Они схватили его! — вскрикнул Горвель.

В голосе рыжебородого рыцаря слышалась откровенная досада, сожаление, и Томас ответил сердито:

— По крайней мере он успел поразить хоть кого-то! В отличие от нас, что умрут бесславно.

— Такой крик зря не поднимут, — согласился Горвель.

Чернобородый, свирепо ругаясь растолкал второго разбойника, вместе с подхватившимися мародерами они со страхом и тревогой всматривались в далекий отблеск костров, мелькающие фигурки. Чернобородый быстро выкарабкался из расщелины, вскрикнул возбужденно:

— Можем выбраться! Они схватили паломника, сейчас все внимание на нем. Я не знаю, чьим святым мощам он кланялся, но наверняка успел сломать спину не одному! Про нас пока что забыли!

— А дьяволы, что нас сторожат? — спросил его разбойник.

— Они наверняка сбежали вниз. А если кто и остался, то вы же служили в императорской гвардии!

Мародеры переглянулись, начали спешно карабкаться из расщелины. Мечи и кинжалы блестели в их руках. Чачар вскочила, зябко кутаясь в плащ Томаса, жалась к рыцарю. Горвель поколебался, глядя то вслед разбойникам и мародерам, то на Томаса с дрожащей Чачар.

— Сэр Томас, нам придется временно соединиться с этой мразью. Даже если они все погибнут, то мы, двое сильнейших рыцарей, прорвемся! А там решим спор в поединке. Согласен?

— Нет, — отчеканил Томас без колебания. — Друг попал к врагам. Я обязан его спасти. Или погибнуть, пытаясь спасти.

— Обязан, — повторил Горвель со злой насмешкой. — А как же поединок?

— Мой меч тебя найдет, подлец, — сказал Томас с ненавистью. — Но сперва я попытаюсь спасти сэра калику. Если погибну, то это будет смерть христианского воина.

Горвель возразил:

— Твоя смерть не будет ни христианской, ни воинской. Ты не видишь, что делается за твоей спиной!

Томас повернулся. Перед ним был пустой склон горы, темень, он услышал

испуганный вскрик Чачар, начал поворачиваться к Горвелю, но на голову обрушился страшный удар. В глазах вспыхнуло белое пламя. Он беззвучно рухнул на землю, скатился на несколько шагов вниз в расщелину. Горвель поднял топор, намереваясь спуститься в щель и разрубить голову рыцаря, но мародеры и разбойники уже исчезли из поля зрения, только слышалось их тяжелое дыхание, звяканье оружия и топот ног. Горвель, выругавшись, тяжело бросился вдогонку, грубо отшвырнув с пути плачущую Чачар.

Чачар с громким плачем упала на холодное железное тело. Томас не шевелился, а когда она кое-как подняла забрало на шлеме, ее пальцы ощутили мокрое, горячее, липкое.

На востоке заалела полоска, но глаза рыцаря немигающе смотрели в гаснущие звезды.

Глава 14

Они пробежали первую полоску камней, вторую, внезапно сшиблись с хазэрами. Их было всего двое, один из разбойников упал с разрубленной головой, но хазэров посекли, понеслись под гору, уже не скрываясь, громко топая сапогами: погибающие успели поднять крик, а в ответ закричали снизу.

Дважды их настигали наспех собранные отряды, оба раза Горвель и мародеры прорывались без потерь, лишь последний из разбойников, чернобородый, упал, пронзенный двумя стрелами, но, даже умирая, успел сломать шею крепкому визжащему сплошь покрытому татуировкой хазэру.

В третий раз их догнал большой отряд, когда уже не бежали — брели, почти уверившись, что оторвались от хазэров. Завязалась жестокая сеча, никто не бросился бежать, в каждом проснулся лютый зверь. Хазэры кричали, кусались, царапались, даже плевались, а мародеры тоже озверели, рвали зубами — если роняли мечи — а когда схватка кончилась, среди множества залитых кровью неподвижных трупов на ногах осталось только трое: Горвель, Роланд и один из его солдат.

Все трое оскалили зубы, тяжело дышали, не в силах сдвинуться с места, заговорить. В долине было тихо.

Горвель поднял меч, сказал хрипло:

— Надо уходить поскорее. Прорвались, но в стойбище еще полно дьяволов. С ними то роговое чудовище!

Край неба на востоке медленно светлел. Горвель уже различал усталые лица невольных спутников, звезды постепенно теряли блеск. Кое-где в рассветном полумраке выступали темные полуразрушенные скалы. Все трое, не сговариваясь, спешили уйти в нагромождение камней как можно глубже. Едва взойдет солнце, хазэры кинутся в погоню на конях.

В небе заполыхали красным облака, словно забрызганные кровью, воздух стал чистым, прозрачным, когда вдруг словно саму землю выдернули из-под ног. Горвель и мародеры были настолько уверены, что ушли от хазэров, что даже не успели выхватить мечей. Полуголые тела возникли словно из воздуха. Горвель успел увидеть, что огромный камень, взвившийся вверх, оказался нарочито залепленным грязью щитом, под ним мелькнуло свирепое лицо Карганлака. Горвель схватился за рукоять меча, огромная туша навалилась, забивая дыхание, затрещали доспехи. Он застонал, увидел, как заблестели свирепой радостью маленькие злые глаза. Он сцепил зубы, пытался бороться, но Карганлак сдавил рыцаря сильнее, вместе с доспехами затрещали кости. С дыханием вырвался стон, во рту стало горячо, появился вкус соленого.

— Всех в долину! — велел Карганлак хазэрам. — Эти будут умирать очень долго. Наши боги возрадуются!

Горвеля привязали к толстой жерди, четверо хазэров вскинули на плечи и быстро потащили вниз, в долину. Позади несли Роланда, а, судя по ругани, третьего тоже взяли живым: он орал, матерился. Умолк на полуслове: Горвель услышал глухой стук, словно толстой палкой ударили по камню.

Солнце показало из-за края земли блистающий край, пленников наконец принесли в стойбище. Сорвали одежду, доспехи Горвеля сперва бросили в кучу, потом напялили на деревянный чурбан. Роланд, вожак мародеров, хмуро терпел, зубы сцепил, но второй мародер, очнувшись, снова поносил мучителей, грозил карами, насмехался, плевал в них. Хазэры неистовствовали, но никто не смел, страшась своего грозного вождя, прикончить врага, чего явно добивался пленник. На всех троих тоже плевали, швыряли комья грязи.

Их растянули на земле вверх лицами, привязав за руки и ноги к вбитым в землю кольям. Горвель сцепил зубы, стараясь не стонать: суставы трещали, сухожилия едва не рвались от натуги. Перед глазами только небо, еще появлялись смеющиеся рожи врагов: разрисованные, уродливые — прыгали, корчились, визжали. Многие пользовались случаем помочиться на распростертых врагов, и вскоре Горвель был залит вонючей мочой. Голову не закрепили, мог мотать из стороны в сторону. Хазэры хохотали и хлопали себя по голым коленям, когда гордый рыцарь извивался, плотно зажмуривал глаза. Кто-то из находчивых бегом принес деревянную воронку, всадил между зубов рыцаря, помочился и радостно визжал и прыгал под хохот толпы, пока Горвель отчаянно кашлял, почти захлебнувшись.

Внезапно появился рассвирепевший Карганлак, с ходу ударил Горвеля, и тот услышал как хрустнули сломанные ребра:

— Где Древний Волхв?.. Тот, который с зелеными глазами!

Горвель морщился от боли в сломанных ребрах, но губы его дрогнули в злой усмешке:

— Его не схватили?

— Я бы схватил, если бы встретился лицом к лицу!.. Но он убил девять моих лучших воинов!.. Я буду мучить его очень долго!

Горвель прохрипел, чувствуя, что злые силы еще не покинули тело:

— Сперва поймай... Девятерых у тебя под носом? Этот волк всех перережет, как овец. Только прикидывается святошей... Черт под старость всегда идет в монахи...

Карганлак снова пнул, на этот раз с наслаждением разбив в кровь скулу:

— Эй, у костра!.. Железо готово? Посмотрим, как он крепок.

Хазэры с готовностью заметались у костра. Там трещало, пахло раскаленным железом. Роланд, который был распят справа от Горвеля, крикнул ободряюще:

— Держись, рыцарь!.. Покажем этим нелюдям, как умирают европейцы!

А второй мародер, прокричал, перемежая с матом:

— Покажем нехристям, как умирают солдаты императорской гвардии!

Горвель сказал зло:

— Я не нуждаюсь в поддержке всякой мрази. Заткнитесь! Каждый умирает в одиночку.

Карганлак вырвал из рук прибежавшего хазэра прут с вишневым концом, от которого шел сухой жар, рявкнул осатанело:

— Попирая чужую веру — утверждаешь свою! Так завещали предки.

Глаза безумно блестели, в уголках рта желто пузырилась слюна. Глядя в лицо Горвеля, он начал медленно приближать раскаленный конец прута к его глазам. Горвель старался не мигать, смотрел прямо, хотя жар палил лицо, а брови затрещали. Запахло горелым волосом. Карганлак чуть коснулся раскаленным концом ноздрей Горвеля, отвел, наблюдая за бессильными гримасами и тем, как рыцарь удерживает крик, снова начал опускать, приговаривая:

— Будешь кричать очень долго...

Внезапно он содрогнулся всем телом. Судорожно выпрямился, выгнув спину, словно в поясницу ударили бревном. Рот раскрылся в беззвучном крике: в левой глазнице торчал деревянный прут с белым пером на конце, а наконечник, проломив кости, на половину стрелы высунулся из затылка. С него капала кровь, но Горвель несмотря на ужас и отвращение, заметил, что наконечник стрелы выглядел не железным — блестел странным серебристым металлом, словно лунный свет!

Карганлак странно всхлипнул, вскинул руки, будто хотел ухватиться за пораженное место. Пальцы расжались, раскаленный прут выпал прямо на голую грудь Горвеля. Карганлак качался взад-вперед, нависая над распростертым Горвелем, затем медленно повалился навзничь. Тяжелое твердое тело ударилось с такой мощью, что земля дрогнула и качнулась.

Хазэры неверяще смотрели на несокрушимого вождя, лицо которого было теперь залито темной кровью, а из булькающей массы, где была глазница, поднимались кровавые пузыри. Бессмертный Карганлак, ужас и полубог племени, надежда на воскрешение былой славы... лежит в пыли, мертвый как придорожный камень!

Вдруг кто-то завизжал в диком страхе, повернулся и бросился бежать. Другие пятились, не отрывая расширенных глаз от поверженного вождя, у них вырывался страшный вопль. Лишь потом разворачивались, бежали, не разбирая дороги. Всюду шлепали босые ноги, поднялась удушливая пыль, загремели камни. Обезумевшие хазэры карабкались в гору, позабыв про коней, брошенные вещи, стойбища, пленников.

Роланд и его мародер перестали сыпать проклятия, вертели головами, смотрели вслед бегущим. Горвель стонал сквозь стиснутые зубы — проклятый хазэр уронил раскаленный прут на голое тело, и прежде чем остыло, выжгло бороздку. Он дышал запахом собственной горелой плоти!

Когда стих топот ног, появился друг сэра Томаса, странный паломник. Шел неторопливо, по сторонам не смотрел, лук и колчан со стрелами высовывались из-за плеча. На ходу вытащил нож, двумя легкими движениями перехватил веревку на руках Роланда. Вожак мародеров вытаращил глаза:

— С чего так драпанули? Их же три десятка!

— Карганлак для них живой бог, — объяснил Олег. — Они без него — прах.

Второй мародер, растянутый на кольях, выматерился, сказал со злой усмешкой:

— Святой отец, а ты знаешь, как с ними обращаться! Знаешь... Наконечник на стреле не железный, а серебряный! Я такие штуки примечаю.

Роланд, морщась, массировал вспухшие запястья, с трудом согнул затекшую спину, принялся освобождать ноги:

— Дикари!.. Мы, солдаты императорской гвардии, сражались бы до последнего человека. Жив император или пал, но мы — личности! Не дикая толпа.

Олег кивнул:

— Вот что, личность... Вон там около сотни коней хазэр. Нет, вдвое больше. Без седел, но так принято. Для вас и такие кони — удача, верно?

Роланд оскалил крупные зубы:

— Святой отец! Пусть тебе воздадут твои языческие боги за доброту. Твоими устами говорит и наш бог, христианский, и все святые и великомученики. Двум бедным бывшим солдатам императорской гвардии позарез нужны два хазэрских коня. Четыре, если считать и запасных!

Он содрал веревку с ног, поднялся. В сторонке блестела брошенная хазэром сабля, он подобрал и перерубил веревки на руках и ногах товарища. Поддерживая друг друга, побрели к пасущимся в зарослях зеленой травы коням, на ходу подбирая брошенное хазэрами оружие, одежду, обувь. Сотоварищ Роланда ухватил, воровато оглянувшись на Олега, тонкую кольчугу Горвеля и длинный рыцарский меч из дорогого булата. Олег кивнул, дескать, Горвелю уже не понадобится — мародеры, откровенно ухмыляясь, поймали коней и уехали, захватив в запасные по две лошади.

За спиной Олега прохрипел пересохшим горлом Горвель:

— Пора бы развязать веревку и на моих руках!

Олег повернулся, лицо его было неподвижно:

— Правоверных христиан спасают ангелы, судя по вашим легендам. Или ты не христианин?.. Нет, судя по тому, что служишь Семерым Тайным.

— Дьявол побери, что ты хочешь?

— Ничего, — ответил Олег мертвым голосом. — Прежде чем прийти сюда, я побывал в нашей расщелине. Да-да, я нашел сэра Томаса.

Он повернулся, отошел на пару шагов, носком сапога переворачивая разбросанные хазэрами вещи. Горвель бессильно подергался, растянутый страшными путами, закричал вдогонку сорванным голосом:

— Ты хуже хазэров!.. Это война! Один из нас обязан был погибнуть. Я должен был убить, и я убил...

Олег поднял мешок, запустил руку по локоть, пошарил. Внезапно его застывшее лицо озарилось снисходительной усмешкой, он вытащил знакомую чашу с позеленевшими краями, оглядел, бросил обратно в мешок и лишь тогда спросил с некоторым удивлением:

— Откуда ты взял, что убил?.. Томас — не мыслитель, а рыцарь. У него слабое место — сердце, а вовсе не голова.

Он перекинул мешок через плечо, направился к подножью горы. Горвель застонал, уже не скрывая отчаяния, в бессилии смотрел в синее безоблачное небо. Там появились и медленно вырастали в размерах темные точки, двигаясь по небу неровными кругами. Залитый потом и чужой мочой, Горвель под палящими лучами южного солнца вдруг ощутил озноб. Не знал, кто появляется в этих краях первым на поле брани: вороны, грифы, орлы-стервятники или шакалы, но не сомневался, что очень скоро узнает.

Он судорожно зажмурился, почти чувствуя удары крепкого клюва по глазным яблокам.

На развилке дороги Олег в нерешительности остановил коня. Гора и долина, где закончили свое существование последние хазэры, одичавшие потомки гордых основателей Хазарского каганата, остались позади. Чачар и все еще бледный пошатывающийся Томас сидели на могучих франкских конях, по две лошади шли за каждым под вьюками. Томас мучался от грохота в ушах, ему было почти все равно, куда ехать, только бы поскорее добраться до родной Британии, где прекрасная леди Крижинка в страхе считает оставшиеся дни до праздника Святого Боромира. Братья, ненавидящие его, Томаса, принудят встать под венец на следующее утро с гнусным Тапирием, у которого из достоинств лишь длинная родословная и короткие ноги!

Олег колебался. Прямо перед ними простиралась широкая дорога, что всего через несколько сот миль прервется нешироким морским проливом, на ночь запираемым огромной железной цепью, что перекидывают с берега на берег, — пролив разделяет два мира: Азию и Европу. На том берегу стоит город городов — Константинополь, второй Рим. А если не сворачивать еще несколько сот или тысяч миль, дорога приведет ко второму морскому проливу, на том берегу поднимутся мрачные холодные скалистые берега Британии.

— Заночуем здесь, — решил он вдруг. — Что-то нехорошее нас ждет в городе, что впереди.

— Сэр калика, — напомнил Томас слабым голосом, — похоже зазимуем среди сарацинов!

— Сэр Томас, тебе не страшно потерять жизнь, но как насчет чаши?

Томас непроизвольно пощупал мешок. Теперь он не расставался с чашей даже на миг, постоянно держал ее на том же коне, на котором ехал, не доверяя запасным. Чачар сказала торопливо:

— Сэр Томас, тебе надо прилечь. У тебя все еще нездоровый вид.

Они спешились в сторонке от дороги, выбрав кучку деревьев. Олег расседлал коней, а Томас и Чачар ушли за сучьями. Чачар хвастливо обещала собрать лечебных трав, она знала их от бабушки, известной ведьмы. Томас посмотрел на калику с неловкостью во взгляде: мол, хворосту теперь не жди. Олег из подручных сучьев сам развел костер и неотрывно смотрел в пляшущие огоньки. Он отчетливо видел скачущих всадников, летящих птиц, крылья драконов и разъяренные лица воинов, вздымались молящие руки, блистали сабли... В огне все стремительно меняется, исчезает, возникает уже в другом облике, пребывает лишь краешком натуры, намеком, однако волхвы обучены узнавать беду по мелькнувшей искре, как охотник узнает птицу по перу, а зверя по оброненной шерстинке!

Томас и Чачар давно ушли, а он все смотрел в огонь, чувствуя, как страх поднимает волосы на затылке. Прямо перед городскими воротами их ждет смертельная опасность. Что-то неясное, но связанное с кровью, топорами, конскими копытами. Если пойти влево, то за рекой, по ту сторону переправы, засел в кустах отряд сарацинских ассасинов, которые должны поразить их в упор стрелами из мощных франкских арбалетов — кто дал им британские арбалеты? — добить кривыми дамасскими саблями. По правую руку на дорогу выдвигается что-то неопознанное, но отвратительно опасное — обязательно перехватит страшными паучьими лапами, если поехать той дорогой...

Волосы зашевелились от ужаса и отвращения, он с усилием поднял руки, как утопающий, что хватается за свисающие корни деревьев, ухватился за обереги. Кончики пальцев торопливо забегали по крошечным деревянным фигуркам, отыскивая успокоение, спасение, лазейку между расставленных ловчих ям, ловушек и западней.

Томас против ожидания вернулся с огромной охапкой крупных толстых жердей. На вопрос о Чачар пожал плечами, указал неопределенно на север. Олег вскипятил настой из трав, он их собирал постоянно, даже на ходу свешивался с коня, срывал верхушки цветов, а при необходимости — останавливал коня, слезал, выкапывал целиком, стараясь не повредить корешки. Процедил, убирая накипь, дал отстояться. Томас лег у костра, слабо улыбаясь: даже от запаха отвара переставала болеть голова, прибывали силы.

От ближайших деревьев тени удлинились, слились в сплошное черное покрывало. Багровый свет солнца поднимался все выше по стволам деревьев, угрожая вскоре соскользнуть с вершинок, исчезнуть. Голубое небо становилось темно-синим, в правой половине начал проступать бледный полумесяц, заблистали первые звезды.

— Где ее упыри носят? — спросил Олег в сердцах.

— Ищет целебные травы, — ответил Томас с неловкостью. — Старается, сэр калика. Я сам не рад, что взвалил на наши головы эту обузу, но так уж получилось!

Постанывая, он вылез из железного панциря, разложил железные части поближе к огню, прожаривая от личинок зловредных мух.

— Где она видела здесь целебные травы? — пробурчал Олег с невольным презрением.

— За рощей. К тебе подлащивается. Ты больно грозен, суров. Она тебя боится.

— За рощей? — повторил Олег встревоженно. — Далековато. Не успеет обернуться до ночи.

— Взяла коня, — ответил Томас виноватым голосом. — Старается! Грех такую овцу винить. Господь таких прощает.

— Сэр Томас, у нее же ветер в голове!.. Как можно было отпустить?

Томас с неловкостью отвел взор, щеки его окрасились румянцем:

— Сэр калика, я был в сложном положении. Я говорил о своей верности прекрасной Крижине, а она — что нас никто не видит! Я о том, что Пречистая Дева осуждает даже помыслы, а она — что ты уже спишь, а если не спишь, то варишь зайца с такими специями, от которых полыхает пожар в крови...

Олег хмуро молчал, слова Томаса доходили как сквозь вату. В разгоревшемся костре пламя стремительно менялось, сгущалось кроваво-темными тенями, высвечивалось оранжевым, почти белым, и также стремительно метались призрачные всадники, летели стрелы, рушились башни, горели города.

— Не поискать ли? — слабо предложил Томас, но не шевельнулся.

Олег покосился на темное небо, где звезды проступали целыми роями, покачал головой:

— Не успеваем. Уже темно, следы не различишь. Если не вернется сама, на зорьке поедем искать. Ночи здесь летом короткие, не успеешь соснуть, как рассветет.

Томас продрог, проснулся от холода. Костер прогорел, на светлеющем небе вырисовывалась гигантская фигура, что уносила седла, перевязи с мечами, копье Томаса. В сторонке фыркали кони, звучно хрустели сочной травой. Темная фигура приблизилась к коням, начала седлать, лишь тогда Томас стряхнул сонное оцепенение, вскочил, ежась, передергиваясь всем телом.

— Не явилась?

— Упустил, — ответил Олег мрачно, — поедем искать.

— Прости, сэр калика. Моя вина... Вдвойне. Лучше бы оставить ее в том домике.

Они взобрались на коней, Томас спохватился, поблагодарил небрежным кивком — все-таки сэр калика не обязан седлать коня для него. Хоть и простолюдин, но из свободных, не зависимый виллан, не посаженный на землю иомен. Если выказывает уважение, то и ему надо отвечать тем же, так завещала Пречистая Дева Мария.

— К роще? — спросил Томас.

— Езжай. А я проеду левее. Там спуск, ручей, а возле него много травы, разных корешков. Целебных и... ядовитых.

Томас унесся в сторону рощи, а Олег пустил коня легкой рысью, всматриваясь в траву, где часто встречались следы копыт оленей и кабанов, а зеленые стебли были примяты лежками мелкого зверья.

Когда он ехал через распадок, заросший редким кустарником, услышал, как за дальними ветвями что-то шелохнулось. Олег мгновенно скатился с седла, перекатился по земле, избегая стрелы или летящего ножа, застыл за пышным кустом, держа ушки на макушке.

Стояла тишина, разве что кузнечики трещали беззаботно, бабочки порхали непотревоженно — даже над тем подозрительным кустом. Конь Олега остался на месте, с хрустом хватал свежие зеленые листики, раздраженно подергивал ушами, отгоняя огромную стрекозу, что упорно пыталась сесть на торчащие мохнатые кончики. Олег тихонько шепнул коню, чтобы не дергался: хозяин знает, что кобыле делать, а коню и подавно, тихонько двинулся короткими перебежками, пригибаясь за кустами — швыряльный нож держал наготове.

По ту сторону кустов на зеленой лужайке оседланная лошадь мирно щипала траву. Олег неслышно вернулся, вскочил на своего коня, поехал в обход кустов, выискивая всадника — живого ли, мертвого.

Лошадь, завидев Олега, тревожно фыркнула, насторожилась, но убегать не стала, напротив — осторожным шагом пошла навстречу, поприветствовав коня Олега тихим ржанием. Лошадь, на которой ехала Чачар! Олег провел ладонью по кожаной поверхности седла, на пальцах осталась липкая кровь.

Чувствуя мороз по телу, Олег поспешно ухватил за повод, ударил своего жеребца шпорами. Понеслись во весь опор: Олег не спускал глаз с отпечатков копыт, что на твердой земле почти исчезали.

Судя по следу, лошадь, оставшись без Чачар, брела неторопливо, останавливалась пощипать траву, свернула к ручью напиться, в двух местах объела верхушки кустарников. В густой траве остались примятые стебли: повалялась, взбрыкивая игриво и лягая землю.

Небо темнело чересчур быстро. Олег поднял голову, застонал от бессилия. Догоняла широкая темная туча, в черных недрах поблескивали короткие злые молнии. В спину дохнуло ветром. Проклятый дождь смоет полностью и без того слабый след!

На скаку он приподнялся на стременах, оглядывал окрестность. Редкие стебли травы наклонились под ветром, многоповерховые тучи громоздились одна на другую. Недра одной внезапно озарились белым светом, чуть погодя докатился грозный рокот. Пока что нигде в степи, куда досягал взор, не было видно лежащего, никто не сидел, тем более — не махал ему.

Он вынужденно наклонялся все ниже, всматриваясь в нечеткие следы до рези в глазах. Стемнело, в это время его можно достать стрелой, набросить аркан, даже прыгнуть к нему на коня. Олег все чаще терял следы... вдруг кровь застыла в жилах — слева виднелись следы двух коней. Судя по отпечаткам — кони легкие, неподкованные, тонконогие как большинство в этих краях, а всадники явно без тяжелых доспехов, разве что в кожаных панцирях, способных выдержать удар легкой сабли и не пропустить к сердцу стрелу из самодельного лука...

Всадники, как показал след, недолго совещались, разъехались в стороны, отыскивая другие следы, убедились, что повстречали одиночку, пустили коней сперва по следу, уже через сотню шагов убедились, что конь идет без всадника — это могли бы заметить и раньше, тут же повернули коней и уже вынужденным шагом поехали по пешему следу, часто останавливаясь, всматриваясь в примятую траву, неясные отпечатки подошв.

Олег нахлестывал коня, ему было легче следовать по отпечаткам копыт трех коней, он несся галопом, перепрыгивал кусты, отмечая, что оттиски совсем свежие, кое-где трава лишь распрямляется на его глазах, в других местах из срубленных острыми копытами стеблей сочился молочно-белый сок.

В быстро наступающей темноте ослепительно сверкнула страшная ветвистая молния. Она осветила сгущающиеся сумерки, и, если бы не этот нестерпимый блеск, Олег на полном скаку врезался бы в двух арабских аргамаков, что стояли в зеленом распадке, а еще дальше двое лохматых оборванцев с ножами на поясах с громким смехом подходили к Чачар. Она попятилась, один обогнул ее по широкой дуге, и Чачар остановилась, гордо вскинула голову — бледная, с растрепанными волосами. В глазах ее блистали такие же молнии, что и в небе.

Олег остановил коня, быстро ухватил лук. Разбойники заметили незнакомца, повернулись: крепкие, битые жизнью, отчаянные. Оба были в кожаных доспехах из буйволиной кожи, а ножи на поясах висели простые, охотничьи. Олег тронул коня, подъехал на расстояние десяти шагов. Из-за плеча высовывалась огромная рукоять двуручного меча, а на тетиве лука лежала нацеленная в них стрела. Железный наконечник нехорошо поблескивал. Оба разбойника видели, что в руках незнакомца не легкий сарацинский лук, а страшный пластинчатый лук, стрела из которого пронизывает даже булатные доспехи.

— Чачар, — крикнул Олег громко, — с тобой все в порядке?

— Да, — ответила она тонким голосом и добавила торопливо, — я набрала много целебных трав! Но вернуться мне помешали эти два дурака...

Олег перевел взгляд на разбойников, хотя на самом деле ни на миг не выпускал их из поля зрения:

— Что вам надо?

Один бросил быстрый взгляд на застывшего товарища, тот остановившимися глазами смотрел на стрелу, оценил расстояние до Олега, до своих коней, что остались за спиной вооруженного незнакомца с холодными зелеными глазами, внезапно широко раскинул руки и улыбнулся:

— Только хотели посмотреть! Помочь. Люди должны помогать друг другу. Так велел Христос, верно?

— Так велят все боги, — бросил Олег холодно. — Они же велят помогать бескорыстно.

Разбойник чувствуя, что опасность уходит, улыбнулся еще шире, начал пятиться от Чачар, пытаясь по новой дуге приблизиться к своим коням:

— Только бескорыстно! Иначе это уже не помощь.

— И вознаграждается иначе, — согласился Олег.

Он повернулся в седле, не двигаясь с места, проследил, как оба осторожно, не делая лишних движений, обошли его, тихонько сели на коней, отъехали на сотню шагов, лишь тогда гикнули и пустились вскачь.

Олег повернулся к Чачар, кивнул на ее коня, что смирно стоял сзади:

— Марш в седло!

Она метнулась к лошади преувеличенно послушно, вскарабкалась в седло. Ее крупные глаза ни на миг не оставляли его сердитого лица. За спиной у нее была туго набитая сумка, из щели торчали нежные стебли с круглыми синими листьями. Олег смолчал, не желал хвалить, женщина тут же постарается упрочить свое положение, но траву в самом деле собрала редкую по целебной мощи, к тому же в нужное время суток, что особенно важно.

Они сидели вдвоем у костра, Чачар вежливо грызла жареное крылышко перепелки, Олег разбирал травы, стараясь выражать на лице лишь вежливый интерес, когда застучали копыта, вдали показалась блестящая фигура рыцаря.

Томас спрыгнул с коня легко, что всегда поражало Олега. Он был бледнее обычного, прихрамывал, а доспехи в двух местах прогнулись. Шлем с правой стороны стал матовым, брови слиплись от пота, а синие как небо глаза потемнели от боли.

— По дороге столкнулся, — ответил он досадливо, перехватив озабоченные взгляды Олега и Чачар. — Не могу же уступать дорогу незнакомцам?.. А вдруг они по происхождению ниже?.. Дурачье, поперли на пролом. Когда их осталось двое, догадались свернуть, но запоздали...

Чачар встревоженно бросилась к рыцарю, помогла расстегнуть тяжелые доспехи, часто роняя их себе на ноги, а Олег сказал саркастически:

— Проклятая степь!.. Такие узкие дороги, развернуться негде.

— Сэр калика! Это вопросы чести!

— Есть будешь?

— Я насытился схваткой, — ответил Томас гордо, в лучших рыцарских традициях.

Олег не стал уговаривать, спорить, даже обрадовался:

— Вот и хорошо! Тогда будешь пить зелье, что мы приготовили с Чачар.

Томас шарахнулся от котла, откуда несло жуткой вонью. В черной жидкости плавали стебли желтой травы, какую он не бросил бы даже коню своего слуги, пузырилась гадкая пена, время от времени высовывались острые коготки, словно калика сварил заодно летучих мышей или жаб.

— Сэр калика!..

— Надо, сэр рыцарь. Пречистая Дева сама бы поднесла кубок целебного зелья своему рыцарю, если бы не была так занята.

Чачар поспешно зачерпнула ковшик пополнее, поднесла Томасу, стараясь не пролить ни капли драгоценного лекарства, — столько из-за него выстрадано, натряслась до поросячьего писка.

Олег насмешливо улыбнулся, словно мало верил в рыцарскую доблесть.

Томас задержал дыхание, недрогнувшей рукой принял ковшик с тошнотворным зельем.

Олег неторопливо обрызгал мясо на кости, его странные зеленые глаза неспешно осматривали лужайку, нависающие ветви деревьев, истоптанную копытами и сапогами землю. Чачар сидела по ту сторону костра, ела быстро и аккуратно, косточки держала двумя пальчиками, оттопыривая мизинец, костями не плевалась, даже не сморкалась за едой, по-сарацински поочередно зажимая ноздри. Олег выбросил кость, вытер жирные пальцы:

— Томас, нам повезло, что Чачар заблудилась.

Рыцарь встрепенулся:

— Что случилось?

— Здесь побывали гости. Пока мы носились по рощам и оврагам, искали пропавшую деву, они подъехали к нашему костру с трех сторон, чтобы взять в кольцо. Вон за тем деревом я нашел вмятину от дуги арбалета: кто-то натягивал тетиву, уперев станину в землю. Думаю, он был не единственный арбалетчик.

Томас поспешно вскочил, его глаза тревожно осматривали окрестности:

— Где они сейчас?

— Решили, что мы оставили костер для приманки, а сами уехали. Конечно, по дороге на север! По крайней мере их следы тянутся в ту сторону.

— Пустились в погоню? Тогда поймут, что ошиблись...

— Успеешь выпить зелье, — заверил Олег. — Хочешь, налью еще? Ты слаб, а при такой жизни силы понадобятся раньше, чем ожидаешь.

Томас перевел взгляд на бледную Чачар, приложил руку к сердцу и поклонился.

Олег встал, снял с седла тяжелую сумку:

— Здесь побывало три десятка хорошо вооруженных всадников. Чачар нам оказала великую услугу, избавив от драки. Мы ей должны ответить тем же.

Он бросил сумку на землю, в ней звонко звякнуло. Томас вскинул брови, но лицо посветлело — догадался. Олег развязал веревку, запустил руку в сумку по локоть:

— Сэр Томас, нас двое или трое?

Рыцарь произнес с великим чувством достоинства:

— Сэр калика, женщина доверилась нашему покровительству!

— Здесь пять тысяч золотых... Делю на троих?

— Женщинам всегда нужно больше, сэр калика.

— Кто не знает!

Чачар переводила непонимающий взгляд с одного мужчины на другого. Олег высыпал монеты на землю, разгреб на три кучки — одну чуть крупнее других. Томас с широчайшей улыбкой собрал ее на широкий платок, завязал узлы. Чачар все еще смотрела непонимающе, а Томас, потряхивая, поднялся и сунул платок с золотом в седельную сумку на коне Чачар.

Олег тем временем ссыпал остатки в прежнюю суму, завязал, неторопливо начал собирать котел, одеяла. Чачар спросила:

— Что все это значит?

— Во-о-он виднеются стены города, — ответил Олег ласковым голосом. — Того самого, до которого мы взялись тебя доставить. Сэр Томас и я охотно бы проводили и дальше, но ты же видишь какая собачья у нас жизнь?.. Спим на голой земле, на нас бросается весь сброд, какой только водится в этих краях, будто у нас медом намазано... А впереди ночевки вообще, быть может, в болотах или на осиных гнездах.

Чачар перевела негодующий взгляд на Томаса. Рыцарь кивнул и, чтобы не видеть ее обвиняющих глаз, поспешно отвернулся к своему коню. Чачар вспыхнула:

— Тогда заберите свои деньги! Святоши проклятые!.. Ради денег я с вами, что ли?..

Олег ласково погладил ее по голове, голос его был отеческий:

— Надо уходить. Убийцы могут вернуться.

На развилке Чачар хлестнула коня, резко вырвалась вперед. Олегу показалось, что она гордо вскидывала носик лишь затем, чтобы не выронить слезы. Ее спина была выпрямлена, а волосы гордо развевались. Конь шел бодро, чуял в близком городе конюшню с другими конями, свежий овес и долгий отдых.

Когда Чачар скрылась из виду, Томас вздохнул так мощно, словно сбросил тяжелую глыбу, которую нес настолько долго, что перестал замечать:

— Как хорошо... Сэр калика, не жалко золотых монет?

— Я паломник, — напомнил Олег. — Калика. А тебе?

— Я — странствующий рыцарь! — ответил Томас гордо. Его спина выпрямилась как у Чачар. — Сэр калика, дальше только вдвоем?

— Если ты сам...

— Клянусь! — сказал Томас горячо. — Чашей клянусь, мечом своим, копытами своего коня!

— Даже по твоей христианской мифологии, — заметил Олег, — грех вышел из левого уха Сатаны, женщину сотворили из левого ребра, она обязана идти от мужчины слева, именно на левом плече у человека сидит всякая пакость...

— Бес сидит, — поправил Томас, он смотрел на калику с огромным уважением, — потому надо плевать через левое плечо... Вы, язычники, тоже плюете?

— Сэр Томас, я должен огорчить тебя. Мы разворачиваем коней на юг.

Томас откинулся в седле, словно его шарахнули бревном между глаз. Ладонь привычно хлопнула по рукояти меча, лицо полыхнуло гневом. С трудом совладев с собой он проговорил сдавленным голосом:

— Сэр калика... Меня Крижинка ждет!

Олег сказал настойчиво:

— Сэр Томас, я пообещал ехать с тобой до Царьграда... То бишь, Константинополя. Лишь потому я готов сделать крюк с гаком, делить с тобой опасность. Ведь за мной не охотятся, Святой Грааль не у меня!

Томас вскрикнул трубным голосом, в нем звучала смертная мука:

— Почему на юг, если моя дорога лежит на север?

Олег вытянул руку, указывая на дорогу:

— Прямо по дороге на север уже идет большой отряд наемных рыцарей-разбойников и десяток арбалетчиков. По дороге на запад — подстерегают ассасины. На северо-западном пути устроили засаду какие-то странные люди, мои обереги лишь предостерегли, но картинки не дали... Мы вернемся на север! Я сам живу на севере. Но сделаем крюк, обойдем город и всю область по большой дуге.

Томас, ругаясь, как Чернобог, пустил коня вслед за резвым жеребцом калики.

Глава 15

Они скакали без отдыха, часто пересаживаясь на запасных коней, сбивали след, ехали ночами, избегали сел и деревень, прятались при виде людей на дороге. Даже у самых мирных путников бывали длинные языки, а сейчас это худшее оружие: многие запомнят грозного рыцаря, блистающего доспехами, у которого в правой руке длинное копье, а на левом локте треугольный рыцарский щит со странным гербом: меч и лира на звездном поле. Да и Олег в его куртке из волчьей шкуры и деревянными бусами на голой груди запомнится. Обратят внимание и на ярко-зеленые глаза паломника, такие непривычные в краю темноглазых.

Однажды Томас не выдержал, сказал просительно:

— Сэр калика, ты почаще щупай свои языческие деревяшки... Что нас ждет?

Олег покосился удивленным зеленым глазом, усмехнулся:

— Они же языческие! Твоя вера вроде бы против?

Томас поерзал в седле, ответил с неудовольствием, но с достоинством:

— Когда я вел через пустыню рыцарский отряд, у меня был разведчик из сарацин. Сведения доставлял точные. Дурак бы я был, если бы отказался от его помощи! Вера есть вера, а жизнь — жизнь, сэр калика.

Долго скакали молча, слишком усталые, чтобы разговаривать. Вечером у костра, когда коней расседлали и стреножили, а сами легли, поужинав, Томас спросил:

— А эти... Семеро Тайных, не могут так же щупать обереги? Видеть нас, угадывать куда едем, что делаем?

Олег помолчал, произнес без уверенности:

— У нас все разное. У них больше на точных расчетах. Прогресс, цивилизация! Но мир таков, что голых расчетов недостаточно. Как мало одной голой цивилизации без культуры.

— А что дает видеть грядущее тебе?

— Интуиция, — ответил Олег неохотно. — Иногда подводит, зато позволяет заглядывать дальше. Картинки дает ярче, четче. Интуиция, сэр Томас, держится не на знании, а на понимании. Понимание же — важнейший элемент культуры.

Томас молчал — тихо сопел, провалившись в глубокий сон смертельно усталого здорового человека с чистой совестью. Последнее осталось в памяти Олега, и утром, когда они лежали кутаясь от утренней сырости в одеяла, он спросил:

— Сэр Томас, не спишь?.. Разреши мое недоумение. Почему Святой Грааль не вспыхивает в твоих руках? Я слыхивал в своих дремучих землях, что этой чаши могут касаться лишь безгрешные руки. Но смотрю я на тебя, сэр Томас, неужто ты без греха вовсе?.. В вашем суеверии... то бишь в заповедях сказано, что человек уже рождается в грехе!

Томас, постепенно просыпаясь, поерзал под одеялом, пытаясь согреться, наконец вылез, передернул нежно-белыми, как у женщины, плечами:

— Бр-р-р... У нас ночи теплее, а еще жаркая пустыня называется!.. Думаю, что под безгрешным понимается наименее грешный. Искать безгрешного полностью, это же перевешать... или хотя бы перепороть все человечество!

— Гм... Полагаешь, Святой Грааль так часто лапали грешные руки, что он потерял чувствительность?

— Боюсь, что так, сэр калика. Ему бы снизить требования, верно?

Олег вытащил из мешка холодные ломти мяса, завернутые в широкие листья целебных растений:

— Двигайся ближе. Из всех франков, среди которых даже короли,

императоры и другие вожаки крестового похода, ты самый безгрешный?

— Безгрешен только сам сэр Бог!

— Но остальные грешнее?

— Так считает Святой Грааль, — сказал Томас скромно, — кто я, чтобы спорить?

Они ехали целый день, к вечеру кони едва волочили ноги. Нужно было заехать в селение, купить ячменя, а у Олега кончилась соль, последний ломоть хлеба съели два дня тому, жили мясом.

Деревенский кузнец, он заодно осмотрел копыта, перековал запасную лошадь, предупредил сурово:

— Лучше свернуть, пока не поздно. Направо дорога идет через горы, налево — через пустыню. Коней придется бросить, с ними в горах не пройти, как и через пески, но ежели попрете прямо — верная гибель! Там страна воинов-невидимок. Они злы, беспощадны, вторгаться чужакам не позволяют вовсе. Чужестранцев уничтожают, приносят в жертву.

Рыцарь покосился на синеющие вершины гор далеко по правую руку, зябко передернулся:

— Через горы однажды перебирался! До сих пор просыпаюсь с воплем.

Олег добавил поникшим голосом:

— Через пустыню тоже шли. Забыл, где погибало войско Балдина Третьего? Не от чужих сабель — от зноя и жажды... А чем так страшны те воины?

— Они непобедимы. В воинском искусстве упражняются всю жизнь. Владеют многими секретными приемами. Когда такой воин выходит хоть против десятка врагов, то на поле остаются десять трупов, а он уходит без единой царапины!

В синих глазах рыцаря Олег увидел откровенный страх.

— Такое не удавалось даже Ланселоту Озерному... Ни сэру Галахаду, а уж Говену и подавно... Господи, да зачем им такое воинское умение? Они с кем-то воюют?

Кузнец пожал плечами, глаза были сочувствующими:

— В крестовом походе не участвовали. Ни за тех, ни за этих. Дерутся друг с другом, выживают сильнейшие. Высоко в горах есть монастырь... Монахи за тысячи лет придумали особые боевые приемы.

Томас сказал с негодованием:

— Монахи? Разве соревнуются не в святости?

Кузнец бросил на рыцаря острый взгляд, в котором были сочувствие и насмешка:

— Наша вера молодая, а ихняя — старая. У них свои ритуалы. Не пашут, не жнут, не сеют — только упражняются с оружием. С утра до поздней ночи.

Томас поежился:

— Так и зайца научишь, чтобы волка одолел. — Ежели с утра до вечера, каждый день, из года в год... Бр-р-р!.. А велика ли пустыня?

Всего неделю пути, если верблюды быстрые.

Томас покосился на изнуренных коней, спросил с надеждой:

— Какой путь изберем, сэр калика?.. Что тебе подсказывают твои боги?

— А твои?

— Мои... высокие, одухотворенные! Они миром двигают, а твои попроще, они земную жизнь знают лучше.

— Наши боги учат ходить прямыми дорогами. Думаю, что и Христос бы не спорил. Укрепимся духом, пойдем прямо!

Томас потемнел лицом, молчал долго, наконец опустил ладонь на мешок, где выступал бок чаши, сказал с тяжелым вздохом:

— Ты прав, сэр калика. Надо выбирать прямые дороги, тогда Пречистая Дева не оставит нас до самого смертного часа!

Они заночевали у гостеприимного кузнеца, а утром снова выехали на дорогу. Томас хмурился, чаще обычного проверял, легко ли вытаскивается меч из ножен, вздрагивал при каждом шорохе. Олег колчан со стрелами перевесил за спину, хотя в горячем воздухе сразу начинало тереть спину, противные струйки пота бежали к пояснице. Тетиву почти не снимал, и Томас понимал без слов, что калика встревожен и держится настороже.

— Одолеем и эту дорогу, — сказал Томас громко, но голос был нетвердый. — Пресвятая Дева не оставит своих рыцарей!

Калика хмыкнул, сказал громко:

— Давно собирался спросить... Почему клянешься именно Пречистой Девой? Разве главные боги христиан не сам Христос его батя — запамятовал его имя, потом некий святой дух, только имя подзабыл, потом Николай, Михаил, Гавриил, Георгий... А Пречистая Дева — какая из нее заступница? Молодая баба, да еще с ребенком на руках?

Томас метнул в него огненный взгляд, засопел:

— Мужчины могут сами постоять за себя, а Дева Мария нуждается в защитниках. Потому мы, рыцари, ее воины!

— Так кто же кого защищает?

Томас морщился, разговоров с язычником на божественные темы старался избегать, но сейчас, припертый к стене, решил перейти в контратаку:

— А почему славяне, принявшие учение Христа, клянутся каким-то святым Николаем? Он даже не главный!.. Ваши славянские князья, а их было немало в крестовом походе, несли на своих прапорах святого Николая, а не Христа. А славянские воины поговаривали, что когда христианский Бог помрет, то ихний святой Николай займет его трон. Что они имели в виду?

Олег пожал плечами:

— Не знаю. Я волхв старой веры.

— Язычник!

— Старовер, — напомнил Олег. — Родянин!

— Новое всегда побеждает! Остановить невозможно.

— Смена старого новым ведется по указу Рода через каждые шестьсот лет. Через шестьсот лет после рождения самого Рода появился на свет Белбог, еще через шесть веков — Таргитай, дальше — Заратустра, еще через шесть столетий — Гаутама, прозванный Буддой, ежели не слыхал... Через шесть веков после Будды родился Христос... Но и он не последний! Через шесть веков после Христа явился на свет новый пророк.

Томас отшатнулся, сплюнув с отвращением:

— Он для меня не пророк.

— Почему?

— Все сказал уже Иисус. Да добавлять нечего.

— Да? Прочти Коран, тогда спорь. Если все новое — лучшее, то прими веру Магомета, даже не читая Коран. Если новое не обязательно лучшее, тогда не набрасывайся на тех, кто исповедует старую веру. Тем более ты — англ! Я заметил, что саксы и англы чтут предков, традиции. Вы так любите старину, что перебив на новом месте бриттов, вы новую захваченную страну все еще зовете Британией!

— Не всегда, — ответил Томас с неудовольствием. — Иное дурачье пробует называть Саксонией... Правда, из-за этого путают с прежней Саксонией, откуда вышли. Еще называют Англосаксонией...

— Может, проще звать Англией?

— Это будет несправедливо, — возразил Томас, но довольно заулыбался. — На новые земли высадились и саксы, их было не меньше, чем нас.

— Где ты видел справедливость? — удивился Олег. — Скифы исчезли тысячу лет тому, а нас все еще называют скифами! А славянские земли — Великой Скифией!

На следующий день дорога привела на берег широкой реки. Вдали виднелись лодки — рыбацкие и торговые, но народ на широком бревенчатом причале ожидал парома. Тот, огромный и медлительный, уже полз вдоль каната от чужого берега.

Томас застывшими глазами смотрел на ту сторону реки, где далеко-далеко, почти на горизонте, поднимались хорошо освещенные утренним солнцем, желтые стены странной крепости. Олег толкнул низкорослого горбоносого человека, похожего на худую жалобную птицу:

— Чей это замок?

Горбоносый посмотрел странно, опасливо отодвинулся. Его сосед, такой же горбоносый и смуглый, опасливо огляделся, сказал предостерегающе:

— Я вижу, ты франк. Остерегись сказать так в присутствии монахов. Это не замок, а святой монастырь! Обитель воинствующих монахов.

— Обитель? Они живут безвылазно?

— Их долг — ходить по дорогам, проповедовать добро. А так как дороги чаще всего неспокойные, то монахи обучены драться так, что любой сразит десять вооруженных до зубов разбойников! Голыми руками, конечно.

— А если не голыми?

Горбоносый покачал головой:

— С оружием?.. Тогда разве что боги могут устоять! Да и то...

Паром подполз к причалу, медленно ткнулся окованными железом бревнами. Под ногами дрогнуло, двое паромщиков прыгнули на причал и закрепили толстыми веревками, перебросили широкие деревянные сходни. Народ задвигался, потек на паром. Хмурый паромщик, что отдыхал, навалившись на канат, с удивлением оглядел закованного в блестящее железо рыцаря и Олега, которые ввели коней на деревянный настил:

— Франки?.. Вы куда? Монахи чужих не жалуют.

Томас сглотнул слюну, сказал внезапно охрипшим голосом:

— Нам нужно только пройти через эти земли! У нас есть свой овес, своя еда. Мы никого не обидим, никого не заденем. Мы не враги!

Паромщик сплюнул в желтую воду, что с шумом вырывалась из-под днища, повернулся к телегам, что сцепились колесами на сходнях:

— Если вам надоели головы...

Он заорал, помощники бросились с поднятыми шестами, лупили коней и хозяев, но разобрались быстро, телеги растащили и установили. Десятки рук ухватились за канат, помогая паромщикам. Томас и Олег держались со своими конями в сторонке. Томас время от времени щупал чашу в мешке, бросал по сторонам подозрительные взгляды.

Волны шумно плескались о паром, забрасывали мелкие брызги. Лицо Томаса вытянулось, глаза стали затравленными. Олег проследил взглядом — в трех шагах бедно одетый поселянин рассказывал, размахивая руками:

— Я сам видел, как одного пытались остановить на дороге: выставили копья, наконечники блестят острые, а он в ярости разорвал рубаху, попер на них голой грудью! Острые копья уперлись в тело, одно прямо в горло, но даже не поцарапали!.. А он шел, думая о Высоком, и копья согнулись.

— Пять? — спросил один с проблеском интереса. — Я видел однажды, как гнулись три.

— Все пять! — поклялся рассказчик с такой гордостью, словно о его грудь тупились острые, как игла, наконечники копий. — Но воины оказались храбрые, закаленные! Выпустили из рук копья не раньше, чем те согнулись, как коромысла... и выхватили острые мечи! Но что мечи против монаха, владеющего боевым искусством?

Слушатели пожали плечами. Лицо Томаса становилось все несчастнее. — Он уложил всех пятерых быстрее, чем любой из нас хлопнет в ладоши!

Олег заметил, что рыцарь быстро развел и свел железные ладони. Он побледнел, под глазами повисли темные круги. Пальцы беспокойно прощупывали чашу через толстую кожу мешка.

— Всех пятерых мертвыми, — уточнил рассказчик. — Каждого коснулся лишь один раз.

Остальные молча кивали, на их лицах читалось отчетливое: ясно же, что только один раз, мастера боя на кулаках только так. Кто бьет по второму разу, если с первого удара все летят в пыль с переломанными шеями и спинами?

Угрюмый берег быстро приближался. Народ завозился, начали протискиваться поближе к краю, стремясь сойти первыми. Помощники паромщика, ругаясь, оттесняли передних. Паром тяжело стукнулся в толстые бревна причала, парни перепрыгнули на берег, быстро затянули веревки, закрепляя паром, закрыли щель истоптанными сходнями. Народ хлынул следом, спеша и толкаясь, отпихивая паромщиков.

Олег и Томас дождались, когда съехали даже телеги, обреченно свели коней на деревянный причал и полезли в седла. Народ расходился вправо и влево, а они направили морды коней прямо, где далеко над холмами виднелись желтые стены монастыря воинственных монахов.

По дороге встретили странные повозки с огромными колесами выше деревянных бортов, везли дрова и охапки душистого сена. Тащили повозки странные мохнатые быки, здесь их называли яками. Поселяне, подремывая на сене, смотрели на закованного в блестящую сталь рыцаря с вялым интересом, окидывали беглым взглядом загорелого варвара в душегрейке из волчьей шкуры, но все при деле, а рыцарь и варвар ехали суровые, нахмуренные, не останавливались.

У поворота дороги Томас остановил коня. В полуверсте впереди поднимались стены оранжевого монастыря, на плоских крышах сушились зеленые ветки, пучки трав. Дорога шла мимо ворот, а если сойти с дороги, то справа россыпь камней, где кони поломают ноги, слева же колосится хлебное поле, но здесь не Британия — по чужому полю не поскачешь.

На крышах монастыря под легким ветерком трепетали желтые полотнища с оскаленными драконами, львами, тиграми. Через далекие ворота проехала двухколесная повозка, возница сонно погонял мерно ступающих яков. По обе стороны ворот неподвижно стояли мужчины в оранжевых халатах до пят, бритые головы блестели под солнцем.

Олег хотел было ехать дальше, Томас остановил, вытянул руку:

— Погляди, что вытворяют!

С вершины холма, где они стояли, было хорошо видно зеленое поле за монастырской стеной. Три десятка одинаково одетых людей прыгали, кувыркались, размахивали длинными шестами. Монастырь был огражден высокой стеной, вблизи никто не подсмотрит боевые приемы, а отсюда с холма едва виднелись крохотные фигурки. Один из монахов, явно из тех страшных воинов, о которых с суеверным ужасом и восторгом рассказывали на пароме, подскочил к толстому дереву, в ярости замолотил голыми руками. Полетели куски коры.

Томас тяжело со стоном вздохнул, конь невесело затрусил вниз по дороге. Олег повел плечами, поправляя колчан со стрелами. Томас не оглядывался, ехал выпрямившись, глядел прямо перед собой. Монастырь медленно приближался, стена оставалась такой же цельной, не распадаясь на огромные каменные глыбы, и Олег понял, что вся стена сложена не из тяжелых глыб камня, а из желтой глины, перемешанной с соломой.

Их кони были еще в полусотне шагов, когда из ворот монастыря вышли полтора десятка человек, стали поперек дороги. Все как один с бритыми головами, в одинаковых оранжевых халатах — крепкие, сухощавые, мускулистые. Намного ниже Олега и Томаса, мелкие в кости, однако жилистые, а их осанка и точные движения выдавали умелых бойцов.

Тот, который стоял на самой середине дороги, повелительно вскинул руку. Томас и Олег попридержали коней, рука Томаса нервно проверила, на месте ли рукоять меча, пальцы крепче стиснули копье, а щит на локте левой руки чуть передвинулся, закрывая половину груди.

Старший монах крикнул тонким звонким голосом, который был бы очень

— Она... вверила себя нам. Ее муж или покровитель, я не разобрался,

— Стойте! Кто такие?

— Рыцарь Томас Мальтон из Гисленда, — ответил Томас, стараясь держать голос твердым. — Возвращаюсь после победоносного завоевания Святой земли. Со мной идет мирный паломник Олег, он из земли гипербореев. Или Великой Скифии.

— Почему через наши земли?

— Это самый короткий путь, — ответил Томас, он бросил на калику предостерегающий взгляд. — Войско обошло вашу страну по большой дуге, но мы понимаем, что два одиноких всадника повредить не могут!

Старший монах смотрел подозрительно:

— Мирных? А зачем копье и длинный меч? Зачем у твоего спутника, мирного паломника, боевой лук и стрелы?

— Дороги опасные. Разбойники, тати, душегубы ночные...

Монах оглянулся на своих молчаливых спутников, его жесткий голос прозвучал обрекающе:

— Если бы вы пытались пройти наши земли без оружия, у вас был бы шанс, хотя и малый... Мы не терпим чужаков. Кто с оружием — убиваем.

Его спутники не сдвинулись с места, но их мышцы вздулись, напряглись. Старший монах сказал со злой усмешкой:

— Придется драться!

Томас оглянулся на молчаливого калику, сказал просяще, дрогнувшим голосом:

— Нам бы без драки...

На неподвижных лицах монахов-воинов проступили подобия улыбок. Старший произнес холодно:

— Сумеете победить — езжайте! Не сумеете...

Раскосые глаза холодно поблескивали, лицо оставалось каменным. Из ряда выступил крепкий жилистый монах. Он сложил ладони у груди, низко поклонился. Томас чуть наклонил копье, на приветствие отвечает всякий цивилизованный человек, а культурный — в особенности. Олег в ответ приложил ладонь к сердцу, наклонил голову.

Монах сделал молниеносное движение руками, встал в странную боевую стойку.

Глава 16

Олег сказал понимающе:

— На кулаки зовет!

Кряхтя, без охоты он начал слезать с коня. Томас предложил дрогнувшим голосом:

— Может быть, лучше мне?

— Тебе полдня снимать железяки.

Он бросил поводья на седло, звучно поплевал на ладони и встал напротив поединщика. Еще издали, с высоты седла, ему казалось что-то странным во всей линии бритоголовых, теперь же понял наконец, что голова жилистого монаха с лицом умелого, беспощадного кулачного бойца едва ему по грудь, а тонкие руки с сухими кулаками выглядят вовсе хворостинками.

Страшно взвизгнув, монах ринулся вперед. Олег невольно отступил под градом обрушившихся на него ударов, закрылся в испуге руками: однажды точно так на него в темном сарае бросилась разъяренная кошка, когда он полез к ее котятам. Слышал гортанные крики монахов, что-то орал Томас. Отмахнулся раз, отмахнулся другой, всякий раз попадая по воздуху. Желтый халат мельтешил перед глазами, внезапно что-то твердое ударило по губам. Олег ощутил боль и соленый вкус во рту. Он рассердился, взревел, пошел махать кулаками шибче. Каждый раз промахивался, бил по воздуху, а монах вертелся как вьюн, осыпая его со всех сторон быстрыми частыми ударами. Олег перестал пятиться, постоял на месте, угрожающе выбрасывая вперед кулаки, целя в сосредоточенное лицо, на котором уже блестели крупные капли пота.

Внезапно монах взвился в воздух, страшно взвизгнул, словно попал под груженную телегу, ударил его в грудь обеими ногами. Олег пошатнулся, отступил на шаг, чтобы не упасть, взмахнул рукой и успел ухватить за лодыжку падающего монаха. Тот уже изогнулся, изготовившись кувыркнуться через голову, теперь же — пойманный за ногу — со всего размаха ударился лицом о землю, захлебнулся мелкой противной пылью.

Олег все еще держал за лодыжку, не зная, что делать дальше, а монах забился в его руках, ударил другой пяткой в грудь, взвизгнул словно от боли, ударил ниже, но живот калики был ненамного мягче, монах снова взвизгнул, выгнулся как кошка, вцепился обеими руками в кисть Олега, вонзил ногти. Олег поспешно разжал пальцы и отдернул руку. Монах упал, тут же вскочил, словно его снизу кольнули шилом — он был к Олегу спиной, его нога уже начала подниматься, явно намереваясь ударить сбоку, но Олег осерчал, дал здоровенного пинка пониже спины.

Монах пролетел несколько шагов по воздуху, упал в пыль и остался там, распластавшись, как раздавленная колесом лягушка. Олег сказал громко, оправдываясь:

— А чего царапается! Еще укусил бы... Правда, я тогда бы точно все зубы вышиб.

Томас смотрел на него выпученными глазами. Старший монах опомнился от столбняка, прошептал — не рявкнул! — несколько слов, двое монахов бегом ринулись к упавшему. Олег с беспокойством и сочувствием смотрел, как пострадавшего переворачивают, разводят ему руки, вдыхают прямо в рот воздух. Наконец один закричал что-то высоким птичьим голосом, старший монах бросил на Олега острый взгляд, и неудачливого супротивника бегом унесли в раскрытые ворота.

Вперед шагнули двое монахов с суровыми, словно вырезанными из темного камня лицами. Один злобно скривился, метнул на Олега лютый взгляд, второй взвизгнул страшно, зябко передернул плечами, словно в лихом танце. Лицо его перекосилось, а жилы на шее вздулись, как гребень на спине большой ящерицы. Старший монах оглядел их с одобрением, спросил резко у Олега:

— С которым будешь?

— Драться, что ль?

— Сражаться.

— Ну, чтобы по честному... то с обоими.

Старший монах вскинул брови, повторил медленно, не веря ушам:

— С двумя? Одновременно?

— А что нет? — удивился уже Олег. — Если не до смерти, то че не потешиться малость? В молодости, помню, стенка на стенку...

Монахи пошли на него с разных сторон. Олег чуть отступил от одного, но проворонил маневр другого. Тот подпрыгнул, как ошпаренный, оскалил зубы и даже замахнулся, но неожиданно ударил ногой, да так высоко, что попал голой пяткой в голову. Олег даже сплюнул от досады — так провели! Он хотел было ухватить за щиколотку, как предыдущего, но не сумел, а тем временем другой прыгнул слева прямо с разбега да так шарахнул обеими ногами в шею, что Олег едва не упал. Он повернулся, занес кулак в богатырском замахе, но оба монаха юркнули у него под руками за спину, замолотили с той стороны кулаками, локтями, ногами и даже головами. Олег развернулся снова как рассерженный медведь, оба монаха-воина тут же снова скользнули за спину, лупили как по бревенчатой стене, орали тонкими голосами, стукали головами, хорошо хоть не кусались и не царапались.

С пятой или шестой попытки Олег изловчился, цапнул одного не глядя, оказалось — за голову. Осторожно, чтобы не раздавить, перехватил за ногу, раскрутил над головой и кинулся гоняться за вторым. Тот с отчаянным воплем носился кругами, Олег с радостным ревом бегал следом, как за шкодливым котенком, размахивая над головой первым монахом-воином.

Наконец боец споткнулся, упал в пыль и в диком страхе закрыл обеими руками голову, а потом еще и натянул полу халата.

— Сдаешься, значит, — понял Олег. Он перехватил второй рукой свое «оружие», опустил в дорожную пыль рядом с первым. — Живи, паря!

Второй монах, которого Олег использовал как дубину, хоть ни разу и не ударил, лежал с рачьи выпученными глазами. Лицо и шея страшно побагровели, налились дурной кровью, жилы на висках вздулись, пошли тугими ветвистыми узлами.

Монахи в ужасе пятились. Их ровный строй изломался, вытаращенные глаза перебегали от распростертых собратьев до ухмыляющегося громадного варвара. Старший монах в растерянности оглянулся на родные монастырские стены, словно ища поддержки, а Олег предложил:

— Давай еще парочку!.. Или сам с ними выходь. Я только разогреваться начал. Мы, славяне, народ северный, запрягаем медленно... Давно не шалил в кулачном бою. Не грех потешить малость себя и наших богов!

Предводитель монахов растерянно и обозленно посматривал на Олега и Томаса, бросил несколько слов визгливым голосом, как уличная торговка рыбой, один монах стремглав ринулся в раскрытые ворота. Распростертых монахов унесли следом. За стеной слышались вопли, конское ржание.

Из ворот шустро выбежало трое воинов в странных соломенных шляпах, похожих на шляпки грибов, но с красными кисточками, в желтых куртках. Все

трое держали в стиснутых кулаках короткие копья, у каждого на поясе болталась тонкая кривая сабля.

— Серьезные ребята, — сказал Олег.

Он попятился к своему коню, на седле которого оставил лук и колчан со стрелами, там же висел его гигантский меч. Томас пустил коня вперед, перегораживая дорогу, сказал торжественно:

— Сэр калика, мне совестно прятаться за мирной спиной святого схимника. Как-никак, я все-таки благородный рыцарь, что значит — профессиональный боец за правое дело. Дозволь теперь разогреться мне. Тебе еще браться за меч, а мой уже в руке!

Он тяжело слез с коня, медленно пошел вперед, остановился перед тремя монахами-воинами, похожий на сверкающую башню из металла. Доспехи блестели так, что глазам было больно. Томас медленно опустил забрало, вытащил меч. В солнечном свете голубые искры рассыпались по обоюдоострому булатному лезвию.

Старший монах пятился, запрокинув голову и раскрыв рот, наконец опомнился, проговорил нетвердым голосом:

— С кем из моих воинов будешь сражаться, франк?

Томас, который уже присмотрел среди троих самого, по его мнению, слабого, покосился на Олега, подавил горестный вздох и сказал как можно надменнее:

— Неужели я, сэр Томас Мальтон из Гисленда, выберу одного, когда мой смиренный друг, который и мухи не обидит, сражался с двумя? Конечно же, всех троих.

Старший монах круто развернулся к монахам-воинам. Они часто дышали, их руки подрагивали от напряжения, в тишине почти что слышался скрип натянутых до предела мышц. Все трое неотрывно смотрели на блестящего рыцаря, острия копий нацелились ему прямо в грудь. Томас оглянулся на своего огромного коня, где на седле осталось гигантское копье, толщиной с молодое дерево, а стальной наконечник — с лезвие боевого топора, но махнул рукой:

— Благородные сэры! Прошу начинать с тем оружием, которое у нас есть. Мое копье больше пристало для рыцарских турниров.

Старший монах истошно взвизгнул, трое отважных бойцов метнулись вперед. Томас успел лишь покрепче сжать рукоять обнаженного меча, как в грудь ударили три копья. Он ощутил сильный толчок, перед глазами мелькнули белые щепки. Один монах-воин с разбега врезался головой в стальную грудь рыцаря, охнул и пал к ногам Томаса. Двое отступили, шатаясь, смотрели зло и растерянно. Обломки копий усеяли землю перед рыцарем, один монах тряс окровавленной кистью.

Томас наклонился, сочувствующе похлопал обеспамятевшего монаха по затылку:

— Благородный сэр! Не спи, уже все кончилось.

Олег крикнул:

— Унянчили дитятка, и не пикнуло. Не бей по голове! У тебя ж перчатка железная, а голова у него как у меня гм... кулак.

— Да я не бью, — пробормотал Томас испуганно, он поспешно убрал руку. — Я гладил, ибо Христос завещал любить даже врага... А это какой враг? Так себе. Благородный сэр герольд! Пришлите других бойцов. Эти что-то устали.

Старший монах отчаянно завизжал, сорвал с головы шляпу, люто истоптал ее, словно давил прыгающую гадюку. Глаза его были выпученные, как у совы, налились кровью. С тонких губ летела пена. Он нетерпеливо оглядывался на ворота, просветлел, когда оттуда выбежали еще трое.

С копьями наперевес, страшно визжа, словно им защемило дверью, они понеслись, быстро-быстро перебирая ногами. Томас ухватился за меч и снова опоздал. Одно копье ударило прямо в лицо, поддело забрало, два копья переломились о грудь. Тройной удар был настолько страшен, что Томас невольно качнулся назад, даже отступил на шажок, но бросил пугливый взгляд на калику, тот следил очень внимательно, и Томас поспешно шагнул вперед. Двое отступали, шатаясь, зажимая ладонями разбитые в кровь лица, третий лежал у его ног, широко раскинув руки. Из расплющенного носа и рассеченной брови обильно бежала кровь.

Томас с досадливым ворчанием выдернул наконечник копья, тот застрял в решетке, брезгливо повертел в стальных пальцах низкосортное сыродутное железо, отшвырнул.

— Эти тоже устали, — сказал он громко в пространство. — Драться не начали, а заснули, как рыбы на бегу.

Олег посоветовал обеспокоенно:

— Больно шустрые, как мыши! А ты хлебалом щелкаешь, чешешься да запрягаешь... Не славянин, случаем? Дерись, а то поразбивают головы, а ты, истукан булатный, все никак не соберешься!

— Я не соберусь? — удивился Томас. Он нервно огляделся по сторонам. — Я давно готов! Поджилки трясутся, все жду, когда свое боевое искусство начнут применять. А у них все ритуалы преддрачные...

— Какие-какие? — переспросил Олег.

— Преддрачные, — повторил Томас. — Перед дракой которые... ломают свои прутики, лбами колотятся... Я уже уморился дрожать ожидая, когда их знаменитые бойцы явятся!

Легко раненных увели, подхватив под руки, а недвижимого унесли. Из ворот выбежало еще с десяток монахов-воинов — с шестами, копьями, саблями, некоторые даже со странными цепами, такими в русских селах молотят на току пшеничные снопы... Все остановились возле ворот, переговариваясь резкими щебечущими голосами, напоминая Олегу большую стаю мелких лесных птиц. Старший монах погнал одного обратно в монастырь, мол, одна нога здесь, другая там, похоже — с донесением.

Олег все-таки сходил к коню, вытащил из ножен меч и повернулся лицом к монахам. Томас стоял в двух шагах, посматривал ревниво, украдкой меряя взглядом длину оружия. Меч калики не выглядел короче, хотя у Томаса был самый длинный меч во всем крестоносном войске, к тому же меч калики явно тяжелее, а лезвие шире в полтора раза. Старший монах, как заметил Томас, тоже не мог оторвать взгляда от сверкающего синеватыми огоньками оружия калики. Впрочем так же зачарованно, словно кролик на кобру, смотрел и на огромный меч Томаса — тот не короче монашеских копий.

Из ворот все еще никто не выбегал с визгом, не прыгал, замысловато вихляя тонким ритуальным копьецом. В монастыре прозвучал басовитый гонг, в воротах появился очень старый монах — одетый пышно, в расшитый золотом халат, на голове многоэтажная шапка с бубенцами и ленточками. В руке нес украшенный серебром посох с набалдашником в виде головы разъяренного дракона.

— Старший волхв, не иначе, — сказал Томас тихонько.

— Аббат, — возразил Олег тоже шепотом. — Или сам епископ!

Томас засопел негодующе, но уважительно смолчал, ибо местный волхв или епископ оглядел поле схватки из-под старчески набрякших век, простер перед собой дрожащие длани. С двух сторон подбежали монахи, почтительно поддержали ему вытянутые руки.

— Кто вы, неведомые? — спросил пышно одетый волхв или епископ, а может, аббат.

— Паломники, — ответил Томас почтительно. — Едем потихоньку из Святой земли, никого не трогаем, не задеваем... Вот тут монахи вашего монастыря нас встретили по странному ритуалу, но вон даже сэр калика, хоть и язычник, понимает, что в чужой монастырь со своим уставом не прут. Где-то ноги вытирают, а где-то не вытирают...

Старик сказал дребезжащим голосом:

— Я наставник этого знаменитого монастыря. Здесь изучается боевое искусство лучшего в мире мао-шуя. Мы чтим великих героев, даже бродячих, и просим вас почтить пребыванием древние стены нашего необыкновенного монастыря с единственно верным уставом.

Он замер, старческие глаза неотрывно смотрели на Томаса и Олега. Руки его опустились, но монахи остались рядом, поддерживая старца за плечи.

— Ну, мы не совсем уж чтобы великие герои, — пробормотал Томас, он выглядел ошарашенным, а Олег, звучно хлопнул по металлическому плечу. — Пойдем, а то их и на семена не останется! Прямо расшибаются, только бы гостеприимство выказать!

На открытой веранде для них поставили стол из полированного орехового дерева, постелили циновки. Олег кое-как сел, скрестив ноги, хотя суставы трещали, как на морозе, — у сарацин научился, а бедный Томас пытался сесть и так и эдак, наконец свирепо содрал панцирь, от распаренного тела сразу дохнуло давно не мытым благородным рыцарем, сел на железные доспехи. Блестящий шлем поставил рядом на пол, волосы цвета спелой пшеницы рассыпались по плечам, осветив стены золотым сиянием.

Поглядывая друг на друга через стол, они хватали со стола перепелов, обжаренных в белой крошке сухарей, нашпигованных орехами и салом, настолько нежных и сочных, что Томас съедал с костями. Еще нежнее были фазаны, куропатки, скворцы — умело испеченные на вертелах, а уж запеченные в противнях вовсе таяли во рту. Томас едва успевал давить на крепких зубах ядра орехов — мелких лесных и крупных греческих, а перед ними уже ставили огромные блюда со свиными окороками, нашпигованными восточными пряностями, густо утыканными целыми орехами, посыпанными искрошенными ореховыми дольками и мелко нарезанной пахучей травой.

Перед Олегом поставили огромное блюдо с горкой шевелящихся копченых

колбасок, настолько красных и тонких, что сперва принял за дождевых червей и брезгливо отодвинул, Томас тут же ухватил блюдо обеими руками и придвинул к себе ближе — знал или догадался, живя среди сарацин.

Все-таки Томас опузырел раньше, распустил пояс, начал отдуваться, наконец отвалился от стола и лишь с завистью смотрел на калику, который невозмутимо поглощал горы мелких жареных птичек, печеную рыбу, политую кисловатым соусом, мелко нарезанные тонкие ломтики молодой оленины, утонувшей в крупных сочных ягодах, фрукты, ягоды, снова жареное, печеное, вяленое и копченое мясо...

Не выдержал, сказал ядовито:

— Отшельники кормятся медом и акридами! А ты, доблестный сэр калика, второго кабана доедаешь!

— Сам говорил, в чужой монастырь со своим уставом не прут. Лопай, что дают, не перебирай харчей.

— А то бы ты предпочел акриды?

— С медом, — напомнил Олег скромно. — Но сейчас я вышел из малого отшельничества, помнишь? А в Большом Уединении я живу той жизнью, что и все. Не выделяясь, не отличаясь.

Томас смолчал, но взгляд синих глаз говорил отчетливо, насколько калика не выделяется, принимаясь уже за третьего кабана, запивая водопадами хмельных напитков, ячменного пива, заедая горами вареных крабов, когда снова выхлестывает кувшины красного вина, не моргнув глазом ест раскормленных пятнистых змей, толстых лягушек, студенистых устриц, на которых Томас боялся даже смотреть, зеленел лицом, а телом шел пятнами, как эти лягушки и питоны.

Внизу на дворе неутомимо упражнялись монахи. Прыгали, кувыркались, бились на шестах и деревянных мечах молодые и немолодые мужчины в одинаковых желтых халатах. В сторонке отдельно махались с деревянными цепами, Олег залюбовался — в селах нередко дрались цепами деревенские парни, но здесь монахи вообще проделывали чудеса. Правда, цепа намного короче и легче, но надо помнить, что народ здесь хоть и шустрый, но мелковат, славянский цеп могут и не поднять, а этим облегченным — здесь его кличут нунчаки — машут легко, быстро перебрасывая из руки в руку, размахивая над головой.

В дальнем углу сада упражнялись самые сильные или умелые. Олег и Томас еще не разобрались, но там вокруг упражняющихся всегда толпились зеваки, ахали и приседали в благоговейном страхе, повизгивали. Один из умелых — или сильных — разбивал ребром ладони два булыжника, поставленные один на другой, второй страшным ударом кулака ломал толстую палку, а третий, люто вздувая мускулы, завязывал узлом железный прут толщиной с кочергу, после отдыха сгибал или завязывал следующую.

Томас сказал неодобрительно:

— Монахи?.. Язычники, на которых не пал еще свет Христа!

Олег отхватил увесистый ломоть от сочной грудинки, с духмяным запахом, посолил, поперчил, сдобрил горчицей, красиво посыпал мелкой зеленью и толченными корешками:

— Зато знают кухню. К богам ведет много путей. У этих в желтых халатах — через упражнения. Это тот же пост, что у вас — христиан. Пост — это власть духа над низменной плотью, верно? Здесь этот же высокий дух заставляет упражняться до тех пор пока, не валятся замертво. То же монашество — ни женщин, ни плясок, ни вина! Только вместо молитвы — упражнения. Ну, а при разных путях служения богам...

— Богу, — поправил Томас недовольно, — Бог един!

— А ангелы, архангелы, херувимы, серафимы, престолы и прочие — разве не боги помельче? Ладно, при разных путях требуется разная пища.

Томас все не отрывал глаз от зеленого сада, полного визга, воплей, сухого стука деревянных шестов:

— Пойдем поглядим?.. Многое здесь непонятно.

— Только многое? — удивился Олег. — Счастливый!

Он вытер рот рукавом, с сожалением оглядел стол, куда молчаливые монахи бесшумно сносили с разных сторон еду и питье, приличествующие отшельнику, который несколько лет упражнял себя в голоде. Томас уже поднялся, напяливал панцирь, без которого ни шагу, даже спать не ложился. Нахлобучил шлем, разве что не опустил забрало, опасливо оглянулся на огромный меч, тот зловеще поблескивал отполированной рукоятью в углу рядом с мечом Олега, но калика негромко прошептал:

— В гостях!.. Не думаю, что нарушат обычай гостеприимства.

— Обычаи везде разные!

— Но этот общий...

— Если гость вторгается силой.

Олег промолчал, самому начинало казаться, что бесстрашные монахи без особой охоты пригласили в неприступный монастырь. Пальцы успокаивающе скользнули по рукоятям ножей на внутренней стороне душегрейки. Томас заметил, буркнул:

— Не надо было оставлять лук.

— Но странно как-то.

— Сказал бы, что это часть костюма. Ритуальный орнамент! Я проезжал через одно диковатое племя, там вождь вообще навешал на себя ложки, жестяные чашки, кастрюли. Не помню как звалась страна: не то Русь, не то Ефиопия...

Из сада все громче слышался треск, стук, воинственные вопли. Внизу на последней ступени сидел на низенькой скамеечке старший настоятель, за спиной застыл хмурый крепкоплечий монах. В руках у обоих блестели позолоченные посохи с затейливой резьбой, позолотой, бубенчиками и яркими перьями. Настоятель и монах не отрывали глаз от упражняющихся, монах иногда покрикивал, подавал команды, в саду беготня сразу усиливалась. Оба испуганно оглянулись на металлический грохот, который сопровождал Томаса, старик с помощью монаха поднялся на ноги, поклонились гостям в пояс.

Рыцарь с натугой поклонился в ответ, как и Олег, в пояснице Томаса заскрежетало. Монахи поклонились снова, еще вежливее. Томас и Олег ответили такими же поклонами. В животе Олега сдавленно и протестующе всхлипнуло, а Томас процедил сквозь зубы:

— Чужие ритуалы бывают обременительны!

— Не для всех, — ответил Олег, но с сочувствием смотрел на железные пластинки на пояснице рыцаря, что со скрежетом наползали одна на другую, терлись, сдирая ржавчину.

— Кто знает сколько будут кланяться, — прошептал Томас. — Какое у них число священное?

— Часто бывает число три, — ответил Олег, подумав. — Три богатыря, три головы у змея, три сына... Но с другой стороны, изба о четырех углах строится, конь о четырех ногах спотыкается... гм... Семеро Тайных поклялись свою пятиконечную звезду утвердить во всем мире и даже нацепить ее на башни нашего московского кремля...

У Давида, чью башню ты взял штурмом, была звезда о шести углах, а число семь во всем мире считают магическим со времен халдеев и урюпинцев...

Томас застонал, с трудом выпрямился и перестал кланяться. Старец и монах тоже застыли в вежливом полупоклоне, и настоятель сказал дребезжащим голосом:

— Мы срочно послали самого быстрого гонца за Либрюком и Чакнором. Это самые великие воины нашей страны! Прибудут сегодня ночью. А завтра утром вы сумеете сразиться!

Томас застыл, словно вмороженный в глыбу льда. Олег проглотил комок в горле, сказал вежливо:

— Час от часу... Зачем же двух? Достаточно и одного. Сэр рыцарь даже во сне видит сражения, турниры, поединки. Его хлебом не корми, вином не пои, только дай подраться.

Старец спросил осторожно:

— А ты, великий богатырь Гипербореи?

— Я ж говорю, у меня совсем другой устав. Мне бы поесть да поспать.

— Очень интересный монастырь, проговорил настоятель задумчиво. — Надо бы совершить туда паломничество.

Томас соступил с каменных ступеней, пошел через сад. За ним потянулись глубокие следы, словно прошла железная статуя. Упражняющиеся начали оглядываться, по их рядам прошло шевеление, остановились, замерли в почтительном внимании, потом все разом начали кланяться. Томас недовольно засопел, с великой натугой наклонил голову, в доспехах заскрежетало. Местные силачи с готовностью поклонились еще ниже. Томас понял, что конца не будет, сделал вид, что не заметил, повернулся к ступеням, где остался настоятель с помощником:

— Это в самом деле трудно?

Престарелый настоятель с помощью монаха встал, долго и мучительно пересекал сад, и лишь оказавшись в двух шагах от Томаса, продребезжал:

— Переломишь кирпич? Для этого надо быть угодным нашим богам, к тому же наши бойцы упражняются с утра до вечера! Из года в год.

Томас в задумчивости повернулся к группе бойцов. Они стояли с засученными по локти рукавами, потные, покрытые красноватой пылью от искрошенных булыжников. На огромной гранитной глыбе, на треть вросшей под своей тяжестью в землю, лежал приготовленный валун, горка краснела в сторонке.

Томас постучал пальцем, булыжник ответил сухим звонким звуком. Томас посмотрел по сторонам, словно ожидая подвох, в глазах был страх и мучительное колебание. Один из монахов поймал его взгляд, с готовностью положил поверх красного камня еще один. Томас медленно наклонил голову, согнул палец. Монах вскинул брови, но послушно положил третий валун. Томас подумал, жестом велел положить четвертый. Монах заколебался, обвел испуганно-потрясенным взглядом собравшихся, но камень положил, поспешно отступил в толпу.

Олег обошел гранитную глыбу со всех сторон, оглядел горку внимательно, мазнул пальцем по красноватой крошке:

— Хочешь разбить?

— Ну, для них это почему-то важно...

— Валяй, — поощрил Олег. — Все равно не наше.

Томас поднял руку, примерился, с силой ударил. Раздался страшный треск, сверкнули длинные белые искры. Запахло паленым. Томас стоял в густом красном облаке кирпичной пыли, что медленно оседала, перед ним были две половинки расколотой гранитной глыбы, обе почти до половины вбитые в землю. Сильно пахло горелым, чем-то страшным. Вокруг было желто, словно внезапно среди зеленого лета наступила золотая осень с опавшими листьями, все монахи, включая престарелого служителя, лежали на земле, закрывая голову руками. Кому удалось, тот натянул на затылок полу своего желтого халата или хотя бы рукав.

— Плиту-то зачем? — буркнул Олег.

Томас пробормотал ошеломленно:

— Кто же знал, что камни здесь такие непрочные...

— Сэр рыцарь, это не камни! Глина. Обожженная глина! Кирпичами зовется!

— Ну, — протянул Томас разочарованно, — еще бы из песочка лепили... Как дети, клянусь девственностью Пречистой Богородицы!

Монахи начали шевелиться, подниматься, смуглые лица оказались белее, чем у норвегов, а узкие глаза распахнулись так, что монахи стали похожими на лесных филинов из московских или гислендских урочищ. Олег звучно похлопал рыцаря по железной спине, выводя из смущенного оцепенения, оба повернули обратно. За это время на веранде сменили стол — поставили пошире, — острый глаз Олега углядел бараний бок с кашей, а также печеных индюков, набитых садовыми яблоками, не считая разную мелочь, с которой решил разобраться немедля.

По дороге вежливо поклонились монахам, что весь день лупили ребрами ладоней по толстому бревну, укрепленному на тяжелых валунах. Сейчас монахи не стучали мозолистыми ладонями, стояли замерев, как хомяки возле норок, вытаращенными глазами смотрели на северных паломников.

Олег покачал головой, на ходу молодецки крякнул, шарахнул ребром ладони по бревну. Страшно затрещало, вверх и в стороны брызнули осколки щепы. Половинки бревна с грохотом обрушились на землю, лишь края остались на огромных камнях. Застывшие столбики монахов исчезли: кто упал, кого снесло щепками, а самые могучие отбежали сами.

Томас смотрел укоризненно, Олег с независимым видом пожал плечами:

— Гнилое... Червяки изгрызли!

— Короеды, — посочувствовал Томас. — Климат жаркий, вот и лютуют. Даже камень источили!

Они посмотрели друг на друга, ухмыльнулись, чувствуя, как начинает спадать страшное напряжение. Обнявшись за плечи, пошли наверх, точнее — их потащила могучая магия запахов приготовленного стола.

Глава 17

Пировали в гордом одиночестве, если не считать бесшумных монахов, что неслышно выдвигались из-за странных бумажных стен, убирали опустевшие блюда и сразу заменяли новыми, полными, от которых пахло еще более колдовски, одуряюще.

Томас распустил пояс до последней дырочки, а Олег резал на ломти молодого кабанчика, когда вдруг из окна на веранду прыгнул широкий в плечах, плотно сбитый монах. Зачем-то перекувыркнулся через голову, взвизгнул страшно, но к этому Томас и Олег уже привыкли, резко взмахнул руками.

Томас и Олег обалдело наблюдали, как он выдернул из-за широкого пояса что-то блестящее, коротко взмахнул рукой, еще раз, третий...

О железную грудь Томаса тоненько звякнуло. Он с удивлением смотрел на застывшего в ожидании монаха, перевел недоумевающий взор на Олега. Тот тоже переводил взгляд то на монаха, то на Томаса, наконец просветлел, кивнув на пол:

— Железка!

Сам он полапал себя по груди, бережно выпутал из густой волчьей шерсти блестящую звездочку. Железка была из толстого сыродутного металла с заточенными острыми краями.

Томас осторожно поддел с пола свою, которая смялась от удара как букашка, задумчиво повертел в булатной ладони, с огорченным видом, кляня низкосортное железо, принялся бережно расправлять края, словно крылышки редкой бабочки.

Олег, глядя на рыцаря, загнул все пять острых концов вовнутрь, чтобы монах не дай бог не порезался, вежливо бросил ему обратно. Монах ошалело смотрел то на гостей, то на свои швыряльные звездочки. Наконец завизжал тонко и жалобно, словно ему защепило лапу или еще что-то дверью, повернулся и с разбега кинулся головой вперед через окно.

Томас проводил взглядом мелькнувшие пятки, с уважением покачал головой. Он бы так прыгнуть не сумел, все-таки два пуда доспехов, да и собственный рост и вес что-то значат, а монахам хорошо — легкие как кошки, хоть с крыши бросай их на каменный двор — перевернутся на все четыре, отряхнутся и снова побегут на крышу, где уже другие коты вопят на луну!

Олег шумно вздохнул:

— В каждой стране, в каждом племени свои ритуалы... Как не воевать бедным людям?

— Язычники, — осудил Томас сурово — Христос для того и придумал одни ритуалы для всех, чтобы не дрались.

— Да, но пока его ритуалы не принял весь мир, держи уши на макушке. А то, неровен час, невзначай такое сотворишь, что и на голову не налезет! А людей забижать нельзя, даже язычников.

Они доели и допили уже в молчании, встревоженные. Солнце стояло высоко, но Олег посмотрел по сторонам, предложил уйти от греха в комнату, которую им отвели для отдыха. Там за запертой дверью можно передохнуть, поспать, дождаться утра... Томас взглянул остро, Олег уловил тщательно скрываемый страх, и у самого словно железной рукой сжало сердце. Утром должны прибыть два бойца, с которыми предстоит сразиться. Сейчас гости отдыхают с монастырской челядью лишь потому, что бойцы в отлучке, но к утру поспеют. Попробовать среди ночи тайком вывести коней и ускакать?

Они были в широком коридоре на полпути к своей комнате, когда внезапно из узкой щели в стене выметнулось серое, шершавое. Олег судорожно выхватил нож. Веревка, задев его петлей, мигом обвилась вокруг блестящего туловища рыцаря, намоталась в три ряда. На конце был камень с кулак размером, он напоследок трахнул по железному животу. Томас смотрел ошеломленно, не сразу сообразил, что его дергают, куда-то пытаются тянуть, как бычка на веревочке. Он ухватил за веревку обеими руками, дернул к себе.

Деревянная стена с треском разлетелась вдрызг, рассыпая щепки и комья сухой глины. В облаке желтой удушливой пыли под ноги Томасу и Олегу выкатились трое обнаженных до поясов монахов — жилистых, смуглых, в странных женских юбках. На плоских решительных лицах горели черные, как терн, глаза, все трое были поджарые, без капли жира. Они крепко вцепились в веревку, один даже намотал ее на кулак — огромный, как у новорожденного англа или славянина.

Томас сдвинул в недоумении плечами, он все еще не разумел чужих ритуалов, осторожно уронил веревку на пол, где лежали оглушенные монахи, обошел их по дуге, с Олегом ушли в отведенную им комнату.

Монахи еще долго оставались в груде щепок и комьев глины, затуманенными глазами смотрели вслед.

Ночью Олег спал неспокойно и слышал, как вздрагивает во сне Томас. Рыцарь постанывал, ворочался, жутко скрипел зубами. Хрупкие ложа стонали под не по-монашески крупными телами. Ночь стояла душная, Олег обливался потом. Хотел встать, помыться холодной водой, но побоялся влезть в какую-нибудь халепу, нарушить табу или наступить на местную святыню. Все племена пристрастны к ритуалам, а уж в монастырях в особенности. Лишь на горьком опыте могло родиться мудрое правило: «В чужой монастырь со своим уставом не лезь»...

Заснул Олег под утро, когда восточный край неба окрасился красным, а подхватился как ошпаренный, едва солнце самым кончиком высунулось из-за горизонта. Томас, уже в доспехах, сидел у двери, бледный и осунувшийся, смотрел на калику с завистью.

— На тебе хоть дрова коли, — сказал он хмуро. — Чистая совесть, да? Но для тех двух бойцов, с которыми сейчас надо драться, все равно, что у тебя на душе. Чтобы выстоять, нам надо иметь что-то кроме чистой совести!

— У нас есть, — буркнул Олег.

Он быстро одевался, чувствуя обшаривающий взгляд рыцаря, профессиональный, изучающий, который сразу отмечает, какие мышцы развиты поднятием камней, какие упражнениями с мечом, какие бросанием копья, а какие работой с боевым топором. В глазах Томаса было сомнение, и Олег хмуро улыбнулся — не один знаток приходил в недоумение, видя его мышцы.

— Что у нас есть? — спросил Томас скептически.

— Чаша.

Томас пугливо оглянулся, пощупал ладонью мешок, нежно провел пальцами по выпуклости, следуя изгибам, суровое лицо смягчилось.

В дверь постучали. Томас вытащил из ножен меч, встал слева от двери. Олег со швыряльным ножом в руке, пересек комнату, отодвинул засов. В коридоре стоял пышно одетый монах. Лицо его было непроницаемым, в глазах светилось злое торжество. Он низко поклонился, молча сделал широкий жест. Сбоку выдвинулся стол на колесиках, кишки в животе Олега невольно громко квакнули. Расселись, распуская ремни, потирая ладони, переглядываясь и подмигивая друг другу.

Стол въехал в комнату, следом вошел монах. Пока спешно переставлял гору блюд на их массивный стол, второй монах, пышный, кланялся Олегу и застывшему Томасу, стараясь не поворачиваться широким задом, наконец сказал высоким женским голосом:

— Старший настоятель нижайше осмеливается осведомиться о здоровье, хорошо ли почивали и просит отведать нашу скромную монастырскую пищу, что нам боги послали!

Олег разрывался между желанием сбегать во двор умыться и ринуться за стол, слышал как Томас пробормотал:

— Боги послали... Хоть в язычество переходи!

Томас решительно плюхнулся за стол, Олег же стремительно сбежал по лестнице вниз, ополоснулся у колодца. Томас едва кончил разрезать молочного поросенка, зажаренного в ароматных листьях, как дверь распахнулась и свежий Олег с умытыми блестящими глазами бросился через всю комнату за стол. Томас сглотнул слюну, сказал скептически:

— Так умываться — стоило ли начинать? Тоже ритуал?

— Все-таки умылся, — возразил Олег. — А почему не умываешься ты?

— Я люблю мыться основательно, не кое-как. Всегда моюсь у себя дома только в озере, что прямо под окнами моего замка...

— В озере — это хорошо, — согласился Олег. — Но как же зимой?

Томас с небрежностью отмахнулся:

— Сколько той зимы?

Они похватали истекающие нежным соком мясо, а когда от поросенка остались несколько раздробленных косточек не крупнее обрезков ногтей, обомлевший пышный монах слабым жестом велел нести перемену, успев сообразить, что, пока ее поднимут из кухни, остальные двенадцать блюд с жареными лебедями, молодыми гусями, лопающимися от набитых под кожу орехов и прочей всячины останутся пустые — хорошо, если не изгрызенные. В северных краях, говорят, даже щиты грызут...

Олег с утра был уверен, что перед предстоящим поединком с настоящими лютыми воинами кусок в горло не полезет, но, чудные дела ваши, боги, — ел в три глотки, чувствуя, как свирепая сила растекается по телу, наполняет мышцы, заставляет сердце стучать сильнее, а кровь живее прыскать по жилам.

Томас ел, как мужик, позабыв про благородные манеры: хватал обеими руками самые крупные куски, опережая Олега, выплевывал кости на середину стола, хотя под столом места было еще вдоволь — к тому же можно было бросать в углы комнаты: целых четыре, его губы и пальцы блестели от жира, слышен был неумолчный хруст костей на крепких зубах, словно работала камнедробилка средних размеров в ущелье барона Оцета.

Олег дважды пытался оторваться от стола: с полным брюхом сражаться трудно, но Томас обреченно хлопал по плечу, мол, умирать, так повеселившись напоследок, а лучшее веселье — накрытый стол!

Когда очистили стол в третий раз, Олег все-таки поднялся, сказал пышному монаху твердо:

— Мы с доблестным рыцарем готовы.

Пышно одетый монах часто-часто закланялся, попятился, задом пихнул дверь и скрылся в коридоре. Томас вздохнул, начал вылезать из-за стола. Дышал он тяжело, с натугой, бледное лицо раскраснелось.

Олег хлопнул себя по лбу:

— Наконец-то сообразил, почему не вылезаешь из железа! Чтоб пузо не распускать, верно?.. За столом меры не знаешь, а панцирь норму блюдет, угадал?

Томас с неудовольствием повел очами, взял из угла меч в ножнах, одел перевязь. Олег тоже перепоясался мечом, подтянул веревочки, закрепляющие на спине лук и колчан со стрелами, вышел следом.

Навстречу в сопровождении двух старых монахов поднимался поддерживаемый под руки старший настоятель монастыря. Завидев две гигантские фигуры, он остановился, передохнул, низко поклонился. Томас глухо заворчал, словно за обедом глотал одни булыжники, теперь перекатываются внутри стального панциря. Олег поклонился в ответ — спина не переломится, — сказал быстро:

— Мы готовы. А где двое непобедимых... Приехали?

Краем глаза видел, как задержал дыхание и подался вперед сэр Томас, ловя каждое слово. На худощавом лице рыцаря вспыхнула отчаянная надежда. Настоятель снова поклонился, еще ниже и почтительнее, сложил руки ладошками и ответил дребезжаще-тонким голосом:

— Прибыли поздно ночью. Их встречал почетный конвой.

Лицо рыцаря померкло. Он опустил забрало, и трое монахов некоторое время видели только синие, как небо, глаза в прорезь стального шлема. Затем Томас все же поднял забрало, глухо сказал без всякого выражения:

— Мы с сэром каликой к турниру готовы. Пусть герольд соблаговолит изъяснить здешние правила и обычаи.

Олег спросил у настоятеля:

— Хорошо ли смотрели за конями? Если сражаться конными...

Настоятель посмотрел на помощников, те быстро уронили головы, пряча глаза. Настоятель сложил ладони у груди, низко поклонился:

— Их уже поймали, они в другой конюшне. Не беспокойтесь, у них самый лучший овес, ароматные и лечебные травы, родниковая вода...

Олег насторожился, чувствуя недоброе:

— Что с ними?

Настоятель снова посмотрел на монахов, те головы не поднимали, и он, вздохнув сказал все тем же тонким дребезжащим голосом, словно звенела посуда на тряской телеге горшечника:

— Они... рассердились на что-то. Или пошутили? Зачем-то разбили стойла, сломали ясли, начали обижать других коней и... трогать молодых кобылиц. Потом черный жеребец решил почесаться о главный столб, на котором держалась крыша конюшни, но столб почему-то переломился. Крыша рухнула... Оба жеребца испугались...

Томас нахмурился, бросил на Олега негодующий взгляд. Его боевой конь, который не страшился дикого завывания сарацинских труб и жуткого барабанного боя персов, испугается упавшей крыши! Клевета!

— Испугались, — повторил настоятель, не замечая, что нахмурился и Олег, — побежали, ударились о стену...

— Ну-ну, — поощрил Олег.

— Стена рухнула. Жеребцы вырвались в сад. За ними и другие, которые уцелели. Монахи всю ночь ловили ваших коней, но те перепортили священный сад, который выращиваем три тысячи лет, сожрали небесные розы — их принесла от Владыки Небес его прекрасноликая дочь отважному сыну императора Фак еще на заре времен... Потом ваши кони пили воду из священного источника, согнали небесных лягушек, что изволили почивать там, и нарушили тридцатилетнее молчание великого аскета Цоб-Цо-Бэ.

— И что он сказал? — спросил Томас с живейшим интересом.

Морщинистое лицо старца стало задумчивым, он поперхнулся, сказал торопливо:

— Как могу я, ничтожный червь, запомнить заклятия аскетов? Потом ваши кони повалили монастырскую стену со стороны священной горы Бу-гор...

— Опять чесались? — спросил Томас с беспокойством. — Сэр калика, не подцепили они чесотку? Надо проверить.

— Надо, — торопливо согласился настоятель. — Потом разрушили несокрушимую боевую башню, что простояла две тысячи лет и выдержала двести три войны, пятьсот восемнадцать штурмов и двенадцать ударов молний... снова почесались, потом гонялись за молодой кобылицей, которую выращивали для приезда правителя края, и скушали сад бонсаи — карликовых деревьев, приняв их за траву. В конце концов добрались до кладовой, где хранились все наши запасы вина...

— Выпили вино? — ахнул Томас. Он развернулся всем сверкающим корпусом к Олегу, синие глаза метали молнии. — Сэр калика, это ваш непроверенный конь совратил моего честного боевого друга! Мы с ним вместе прошли огонь и воду, видели Крым и Рим, ночевали под поповой грушей, вместе штурмовали башню Давида...

— А здесь он взял ее сам, — вставил Олег. — Боевой конь, кто спорит? Если он не добирался до винных подвалов раньше, то, может быть, просто случая не было?

Настоятель робко покашливал, наконец вмешался:

— Вообще-то... ваш жеребец, сэр железный рыцарь, начал лакать первым... Потому-то удалось обоих наконец изловить и перевести в другую конюшню... выселив оттуда монахов с их книгами, всю библиотеку, унести древние манускрипты, ибо белый жеребец упился и лег в луже вина...

— Пречистая Дева, — воскликнул Томас в ужасе. — Это же сколько его отмывать!

Олег сказал задумчиво:

— Хорошее, надо думать, здесь вино, если даже кони до бесчувствия... Где ты говоришь, святой настоятель, эти склады?

Настоятель торопливо шагнул назад, упал бы, не подхвати его под руки трепещущие помощники.

— Ваши кони изволили выхлебать все! Теперь спят в библио... новой конюшне.

Олег прислушался, наконец понял происхождение тревожащего его душу и сон глухого прерывистого рева. Он хотел заметить ехидно надменному рыцарю, что благородный рыцарский конь голубых кровей храпит, как простой деревенский битюг, но в это время из дальнего сарая бегом примчался босоногий монах, что-то нашептал настоятелю в ухо, кося на страшных пришельцев темным, как у птицы глазом. Настоятель покачивался, поддерживаемый за плечи дюжими монахами, темные веки трепетали, как крылья бабочки на ветру.

Томас повернул голову к Олегу, зрелище было такое, словно развернулась смотровая площадка на сторожевой башне, сказал негромко:

— За нами. На поединок с непобедимыми.

Олег кивнул, поддернул перевязь меча, отвыкнув за многие годы от этой недоброй тяжести, подвигал лопатками, проверяя место колчана:

— Отец настоятель, мы готовы. Сэру Томасу только свистни — на край света побежит, подраться бы! Он как петух драчливый. Неужто все англы такие?

Настоятель переводил отчаянный взгляд с одного на другого, внизу у ступеней уже собралась большая толпа монахов. Все босые, подпоясанные веревочками, без привычных шестов и деревенских молотильных цепов.

— Великие воины, — продребезжал настоятель, — мы вынуждены вас огорчить и слезно молим простить нас. Понимаем, как вы горите отважными сердцами выказать свое боевое искусство в полной мере, как страстно жаждете поединков и зрелища разбрызгиваемой крови, как мучительно стремитесь услышать хруст костей, насладиться страшными ударами, получая и нанося... получая и нанося... получая и нанося...

— Не тяни кота за... лапку, — прервал Томас в радостном предчувствии сбывшейся мечты, душа его оживала на глазах, расцветала ярким румянцем на белых, как мел, щеках. — Где они ждут?.. Во дворе? В бойцовском зале?

Настоятель скорбно поник головой. Он упал бы на колени, но монахи удержали, справедливо полагая, что поднимать труднее.

— Молю вас, железный рыцарь... и тебя, мохнатый оборотень-гиперборей, простить нас великодушно! Непобедимые уехали на рассвете. Не попрощавшись, никому ничего не сказав — на одной лошади.

Томас шумно вздохнул, из него словно бы выдернули стальной кол, на котором он корчился с ночи. Он чуть осел, стал даже меньше ростом. Олег тоже ощутил несказанное облегчение, — хорошо без драки, но бедный настоятель истолковал иначе, вскричал жалобно:

— Пусть ваши мужественные сердца не разрываются от неслыханного горя! Мы не виноваты, что получилось так!

— Не будем винить, — пообещал Олег. — Еще как не будем!

А Томас спросил очень осторожненько:

— Сказали что-либо на прощание? Вызов, пожелание встретиться в другом месте?

Настоятель виновато покачал головой:

— Не высказали, что удивительно! Уехали очень тихо.

— Гм... а что делали после приезда? Почему так вдруг?

Настоятель ответил медленно, голос чуть окреп, в нем появились нотки гнева:

— Для нас самих это мировая загадка. Я посажу всех монахов разгадывать, не дам есть, пока не отыщут правильный или хотя бы изящный ответ в духе нашей школы. Непобедимые въехали в ворота на своих великолепных конях, их знамена красиво реяли в серебристой лунной мгле, а лица были суровы и надменны, как подобает непобедимым. Потом увидели расколотую скалу, на которой наши герои раньше разбивали кирпичи, и поинтересовались, что случилось... Затем узрели перебитое бревно. Тоже спросили... В это время ваши кони проломили стену конюшни, начали гоняться за кобылицами. Потом, к великому несчастью, лопнули бочки с напитками. Ваши жеребцы изволили выпить все наше вино... Белый жеребец прыгнул на коня непобедимого, желая с ним совокупиться...

— Тот приехал на кобыле? — осведомился Томас.

— Нет, но ваш жеребец одурел... простите, был в таком восторге от нашего вина, что уже ничего не соображал. Конь непобедимого пытался вырваться, но ваш жеребец был намного мощнее, к тому же конь непобедимого не смог выдержать его тяжести, у него сломался хребет...

— Бедное животное, — бросил Томас равнодушно. — А что мой конь?

— Захрапел прямо на плачущем коне непобедимого. Благодаря этому удалось поймать и спящего перетащить в библи... конюшню.

Олег прислушивался к шуму и грохоту за стеной, спросил с беспокойством:

— А мой?

Настоятель скорбно покачал головой, и все монахи в отдалении тоже покачали головами и оставили их так качаться:

— Ваш продолжает. Слышите, гремит? Это он гоняется за кобылицами, повозками, овцами, козами, топчет кур, уток, заглядывает в окна, пугая монахов и отрывая их от благочестивых размышлений о Высоком. Непобедимые поспешили сесть вдвоем на уцелевшего коня и уехать, потому что ваш развеселившийся конь начал поглядывать и на него, а тот был намного меньше — беленький, с изящными ножками...

— Ну нет, — возразил Олег решительно. — Мой конь не таков!

Томас оглядел его с головы до ног, словно впервые узрел, нагло расхохотался:

— Много ты знаешь, хоть и сидел в пещерах! Этого коня мы обрели несколько недель тому, а где он раньше жил? Может быть, в Греции! К тому же именно в тех краях, где купили, наш всемилостивейший Господь однажды в гневе... праведном, конечно!.. испепелил два многолюдных города за такие шуточки!

Олег все прислушивался к грохоту, ржанью, треску, предположил:

— Я много слыхивал про монастырские вина... Хорошо бы захватить в дорогу, как подобает истинным подвижникам. Чтобы искушение низменной плоти было сильнее, а мы чтоб боролись во всю мощь, и чтоб наша победа была выше!

Настоятель попятился, повис на руках монахов-помощников:

— Еще и вы?.. Тогда от монастыря ничего не останется!

— Люди крепче, чем лошади!

Томас тоже прислушивался к непрекращающемуся грохоту, кивнул настоятелю:

— Ты прав, святой отче. Нам хватает с чем бороться. Сэр калика, не пора ли в дорогу? Увы, потешиться ни рыцарским поединком, ни твоей доброй дракой не удается. Одна надежда, что какая-нибудь пакость подстерегает по дороге. А тут делать нечего: поели-попили, а по... гм... погуляем в другом месте, чтобы раззуделось и размахнулось во всю сласть.

Настоятель обернулся, крикнул:

— Собрать великим северным воинам в дорогу драгоценный откуп... э-э... дары, еду, одеяла. Мигом!

Монахи разбежались, настоятель осторожно повернулся, его повели через сад, где Олег увидел жуткую картину разрушения, словно пронеслись орды Аттилы: просторная конюшня, сложенная из необожженной глины, рассыпалась, желтые глыбы раскатилиь, калеча и топча нежные цветы, почти полностью засыпали родник.

— Где мой конь? — спросил Томас обеспокоенно.

— Коня железного человека будят: играют над ним песни, бьют в бубны,

дают нюхать ароматические соли...

— В задницу ваши соли, — сказал сэр Томас. — Себе, не коню! Моего друга поднимет лишь это!

Он похлопал по толстому поясу, где висел боевой рог. Вслед за монахами они прошли через сад, там развалин оказалось намного больше, Томас даже озадаченно присвистнул. Если бы не знал, что ночью буянили два пьяных коня, подумал бы, что через монастырь прошли благочестивые рыцари-крестоносцы в поисках Святого Грааля.

Конь лежал посреди вытоптанного сада, храпел, страшно выкатив глаза. Монахи стояли в почтительном отдалении, с ужасом смотрели на чудовище. Томас поднес рог к губам, надул щеки. Страшный рев пронесся над монастырем, с жалобным звоном посыпались стекла в окнах. Престарелый настоятель и монахи попадали на землю, как переспелые груши. Левое ухо коня раздраженно дернулось, но дикий храп с переливами не оборвался.

Томас выругался, набрал в грудь побольше воздуха, протрубил снова, покраснев и страшно выпучивая глаза. Оглушительный рев сотряс воздух. Олег вскинул голову — рушились маковки монастыря, лепные украшения из глины. Конь недовольно прянул обоими ушами, посовал ногой, но храп стал еще гуще.

Рыцарь покосился на ехидно ухмыляющегося калику, нахмурился, поспешно поднял рог в третий раз:

— Проклятая бесчувственная скотина!.. Так упиваться, когда хозяин всю ночь... готовился к трудному бою! Хорош был бы под седлом! Ну, сейчас ты у меня точно проснешься, сейчас ты у меня вовсе заикой станешь...

Он приложил рог к губам, Олег поспешно ухватил за руку:

— Погоди! Он только перевернется на другой бок. Лучше палкой огрею!

Томас ахнул от великого возмущения, едва не выронил рог:

— Рыцарского коня? Простой палкой?

— Могу взять у настоятеля позолоченную, — предложил Олег с готовностью.

Он отнял у рыцаря рог, присел возле коня на корточки и дунул в рог прямо над ухом. Конь всхрапнул, взвился в воздух, как ужаленный сотнями змей, глаза были дикие, ошалелые, его трясло крупной дрожью.

— Доброе утро, пропойца, — сказал Олег язвительно. — У сэра рыцаря с похмелья только руки трясутся, будто кур ночью крал, а ты вон весь... Отец настоятель, мой конь в библиотеке?

Из желтого поля распростертых монахов, где только-только началось шевеление, донеслось слабое:

— Да-а... Там...

— Что он там читает? — удивился Олег. — Никогда за ним не замечал... Надо поскорее забрать оттуда, зачем мне грамотный конь? Неловко на таком ездить.

Он пошел к желтому приземистому зданию, которое тряслось, со стен летели комья глины. Томас хмыкнул вдогонку:

— Конь у тебя, случаем, не иудей? Те, говорят, все грамотные!

Он принялся седлать боевого жеребца, тот лишь покачивался, смотрел налитыми кровью глазами. Пышная грива сбилась комьями, в ней застряли роскошные репьяхи редких восточных цветов Владыки небес, от него несло перегаром, а весь левый бок выглядел голым от слипшейся шерсти — спал в луже красного вина. На седло и широкие ремни подпруг конь смотрел, как правоверный крестоносец на сарацинские святыни.

Наверху послышался грозный топот подков. Олег верхом съезжал по широким ступеням. Глаза коня были красные, начитанные, в прожилках, но ступал он достаточно твердо, хотя и с рассчитанной осторожностью. Олег сидел на нем, как неподвижный утес посреди Волги: угрюмый, тяжелый. За его спиной по обе стороны седла свисали дорожные мешки, там же висел исполинский меч, даже лук и колчан были прикреплены сзади. Душегрейка из волчьей шкуры на груди распахнулась во всю ширь, обнажая широкие пластины мускулов, в поясе калику перехватывал широкий ремень, плотно усеянный металлическими бляхами, справа висела пузатая баклажка, на которую Томас сразу уставился подозрительно и даже пытался унюхать идущий от нее запах.

— Я готов, — сказал он, бодрый, как проснувшийся заяц. — Отец-настоятель, спасибо за хлеб и ласку.

Из последнего уцелевшего здания, в стенах которого уже обозначились свежие трещины, монахи поспешно выносили сбрую для коня Томаса, его седельные сумки, мешки с овсом для обоих коней и еду на две недели пути. Бурдючка с вином Олег не заметил, видимо, здесь не знали международного обычая похмеляться, иначе отец-настоятель снял бы все с себя и монахов, только бы смиренные паломники, которые всячески избегают драк, убрались поскорее.

Томас тяжело взобрался на коня, тот пошатнулся, раскорячив ноги, помотал головой. Подбежали трое монахов, держа на плечах боевое копье рыцаря. Томас легко подхватил отполированное его железными пальцами древко, лихо отсалютовал:

— Спасибо за приют! На обратном пути обязательно заеду погостить. С друзьями!

Монахи с криками бросились в здание. Томас повернул коня к нетерпеливо поглядывающему сэру калике, бодрой рысью выехали из монастырских ворот.

Железные подковы звонко процокали по непрочным створкам ворот, что лежали на пути, рухнув от богатырского рева боевого рога сэра Томаса.

Глава 18

Едва выехали, а солнце уже повисло над головой. Олег обливался потом. Томасу пришлось совсем несладко: в железных доспехах чувствовал себя, как рыба в котелке с водой на жарком костре. Ни облачка, ни ветерка!

— Чем нас кормили, — сказал он напряженно. — Святой калика, я не нарушу твоих благочестивых размышлений, если на таком необъятном просторе... чуточку колыхну воздух?

Олег равнодушно махнул рукой:

— Давай.

Раздался мощный гул, рыцарь с облегчением перевел дух, плечи опустились. Оглянулся на исчезающие стены желтого монастыря, куда ушла ударная волна:

— Лучшее время моих странствий!.. Так натрясся, скажу честно, когда приближались к этому монастырю! Поверишь ли, благородный сэр калика, собирался свернуть.

— У страха глаза велики, — согласился Олег. — Хуже нет, если загодя натрясешься. Обидно!.. Но жизнь такая коварная — в самом мирном с виду месте нас может ожидать такая жуть, что в страшном сне не привидится! Например, вон в той роще...

Томас насторожился, с булатным звоном бросил ладонь на рукоять меча. Олег сказал успокаивающе:

— Я к примеру. Там, может быть, нет ничего! Но с другой стороны, может быть намного ужаснее, чем я сказал или вообразил.

Томас побледнел. Рука сама вытащила меч до половины, он сказал дрогнувшим голосом:

— Как-то странно утешаешь, святой отец! Может, лучше объедем на всякий собачий случай?

— Рощу можно объехать, а жизнь?.. Ты отдохнул, поел, теперь будь готов ко всякому. Семеро Тайных потеряли нас, но не навечно же!

— Жизнь не объедем, — повторил Томас, — но рощу бы... Можно, я еще колыхну воздух?

— Нет-нет, — сказал Олег поспешно. Он подал коня в сторону.

— Что, — спросил Томас виновато, — сильно пахнет?

— Ничуть, — успокоил Олег. — Только глаза режет. Сворачивай к роще. Там тень, а в самой роще — видно по кронам! — бьет ключ из самых что ни есть глубин земных. Попьешь, загасишь пожар с животе.

Томас напрягался все больше, цепенел, не отрывая взгляда от приближающихся деревьев, наконец обнажил меч и поехал, держа его поперек седла. Олег первым въехал под зеленую крышу, с плеч сразу будто свалилась тяжесть, а грудь расправилась, глубже вдыхая прохладный воздух. Деревья раздвигались, впереди показалась широкая полянка, вокруг теснились уверенные в своей мощи кряжистые стволы с перекрученными ветвями. Посреди зеленой поляны, усеянной цветами, лежала громадная темно-красная глыба. Рядом в крохотном озерце, которое можно накрыть щитом Томаса, поднимался бурунчик воды, взвихривались и оседали золотистые песчинки. В каменной глыбе виднелось углубление, там белела берестяная кружечка, умело и терпеливо сплетенная из чистых лоскутков коры.

Олег первым спрыгнул, взял кружку. Конь сразу же потянулся к воде, отпихнув его теплым боком. Олег поспешно отвел коня к деревьям, привязал. Здоровые дурни, а меры не знают, напьются сгоряча, сразу калеки!

Кружечка сплетена непросто умело и неторопливо, а расписана диковинными цветами, птицами, узорами. Здесь и верхнее небо с его хлябями, и среднее, даже нижнее есть, зато подземный мир отсутствует начисто, хотя место у донышка нашлось бы — явно рисовал язычник, ибо ад — придумка христиан.

Вода обожгла рот, от нее заломило зубы, словно бежала прямо с высоких гор, где белеют вечные нетающие снега.

Томас принял из рук калики кружечку, доверху наполненную ключевой водой. Он долго и жадно пил, напоил коней, дав им сперва остыть, а когда расседланные кони пошли щипать траву, Томас снова взял в ладони хрупкую кружечку, повертел перед глазами, словно не веря в такое чудо:

— Все-таки есть в этом проклятом мире, полном крови и предательства, жестокости и вероломства, есть же красота и любовь!.. Неизвестный мог наплевать в этот чистый источник, напакостить, нагадить... Однако почистил ямку, камень подволок ближе — вон старая канавка, где тащил! — сплел из березовой коры такую хрупкую красоту!.. Есть еще на свете люди, сэр калика!

Олег скривился в угрюмой усмешке:

— Кроме нас двоих? Есть еще и третий, теперь вижу.

В огромных стальных перчатках хрупкая беленькая кружечка выглядела новорожденной бабочкой. Томас сидел на каменной глыбе, держал плетенку на ладони, не желая расставаться. Синие беспощадные глаза, которые в минуты гнева становились жестокими и холодными как лед, сейчас выглядели по-детски чистыми и беззащитными.

— Помоги тебе Пречистая Дева во всех твоих делах, благородный человек, — сказал Томас благочестиво.

Калика засмеялся:

— А ежели он не благородный?

Томас удивился:

— Как не благородный? Всякий, кто делает доброе дело, благородный! Богородица таким помогает!

Калика нежился в тени, вид у него был скептический. Томас рассердился:

— Не веришь?

— Ну, не очень, — сказал Олег уклончиво. — Все-таки молодая девка, на руках ребенок... Какая от нее помощь? Вот если взывать к вашим крепким ребятам: Георгию Победоносцу, Михаилу, сорока мученикам...

— Сэр калика, — сказал Томас с великим чувством достоинства, — да будет тебе известно, что Пречистая Дева не однажды помогала даже рыцарям! Я могу поведать случай, коему сам был свидетелем. Мы собирались на ежегодный рыцарский турнир в честь святого Боромира. Со всей Британии съезжались отважнейшие из отважнейших, дамы заранее готовили наряды, а рыцари обучали коней и слуг новым трюкам. Мы съехались за два дня до турнира, с нетерпением ждали нашего общего друга, отважного Арагорна, потомка древнейшего рода, что корнями уходит в тьму веков... Но день сменился другим, герольды объявили начало турнира, а доблестного Арагорна все не было!

— По бабам, небось, — предположил Олег хладнокровно. — Ехать далеко, мог и заночевать у какой вдовушки.

— Сэр калика! С Арагорном случилось удивительнейшее происшествие. Он выехал, как и мы, за трое суток до турнира. Но когда ехал через один маленький городок, то увидел впереди черный дым, услышал крики. Пришпорил верного коня, вихрем ворвался на площадь, где глазам его предстало ужасное зрелище! Горела часовня Пречистой Богоматери, оттуда неслись женские крики. Сэр Арагорн, не раздумывая, как принято у рыцарей, опустил забрало и пустил коня галопом прямо на запертые двери, из-под которых вместе с дымом уже рвалось пламя. Дверь рухнула от рыцарского удара, сэр Арагорн ворвался в кромешный ад, где горели стены, церковная утварь. В дыму и огне он сумел отыскать бедную молодую женщину, что совсем обезумела от ужаса и сопротивлялась, когда ухватил ее к себе на седло. Сэр Арагорн вывез ее из пожара, а затем, препоручив сбежавшимся горожанам, оставил коня, чтобы тот не сжег себе роскошную гриву, бросился в огонь снова! Не показывался он долго, народ на площади уже кричал, жалея молодого рыцаря, но он все-таки вышел из пожара: обгоревший, шатающийся, к груди прижимал спасенную икону богородицы!

— Стоило рисковать, — пробурчал калика, но слушал с интересом. — Разве не из одного дерева икона и лопата?

— Эх, сэр калика!.. Конечно, он так наглотался дыму, что упал замертво. Долго отливали водой, а когда очнулся, то был слаб, как птенец. Лучшие лекари выхаживали отважного героя, ибо спасенная женщина оказалась дочерью знатного сеньора, а икона — дар его Святейшества из Рима. Прошло два дня, прежде чем сэр Арагорн сумел взобраться на коня. Он тут же поспешил в Гисленд, на турнир...

— Конечно, опоздал? — спросил Олег скептически.

— Сэр калика, у тебя злой ум. Когда сэр Арагорн приближался к турнирному полю, услышал серебряные звуки труб, извещавших, что турнир только что закончился...

— Ворона, — пробурчал калика.

— А когда приблизился, очень удрученный, к воротам, навстречу уже ехали нарядные рыцари. Завидев его, бросились навстречу, начали поздравлять, восхищаться его могучими ударами, рыцарским искусством, непостижимым умением управлять конем одними коленями, не прибегая к поводьям...

Калика хмыкнул, но все еще смотрел с интересом. Томас продолжал горячо:

— Потрясенный Арагорн узнал, что он, оказывается, прибыл на турнир в последний час, вызвал на поединок сильнейших рыцарей, одного за одним вышиб из седел, даже не меняя копья! Он победил с легкостью даже могучего Черного Быка, которого не могли пошатнуть в седле сильнейшие рыцари Британии!.. Арагорн вознес молитву Пречистой Деве, рассказал друзьям все как было, и мы все, я тоже там был, горячо поблагодарили Пречистую Деву, которая, приняв облик сэра Арагорна, взяла коня и копье, выехала вместо него на рыцарский турнир сильнейших! Благородные поступки вознаграждаются, сэр калика!

Олег подумал, спросил невинно:

— На кого ж ребенка оставила? На иконах держит такого карапуза, что отвернись хоть на миг — дом спалит или еще что натворит.

— Это ее дело, — сердито отрезал Томас. — Но в ее помощи не сомневаешься?

— С чего бы? — удивился Олег. — У нас поляниц было хоть пруд пруди. Амазонками еще звали. Конями правили без поводьев, стрелы метали на скаку... А уж силача сшибить — особо любили! Этому всему верю. А вот на кого ребенка оставила? Наши девки все же резвились только до замужества...

Покинули рощу после короткого отдыха, но Томас еще долго с сожалением оглядывался на мирную зеленую рощу. Деревья поднимались огромные, древние, толстые, зеленые кроны переплелись ветками, укрывая от знойных лучей молодую траву, под которой прокладывали подземные ходы неторопливые кроты, в густых ветках певчие птицы вили гнезда, а белки весело носились по стволам и веткам. Избегая поселений, ехали по большой дуге, постепенно забираясь на север, чтобы выйти к побережью, а там морем можно до Константинополя. Объезжали даже крупные караваны и странствующих паломников, которые могли упомянуть о странной паре.

Лишь на пятый день пути, считая от ночлега у гостеприимных монахов, заехали в небольшое село: кончился хлеб, овес для коней, а без соли в жаркой пустыне, каким выглядел этот край для обоих, вообще не выжить!

Местный кузнец осмотрел копыта коней, погремел молотом над доспехами Томаса:

— Вы странная пара. Едите в Мерефу?

Томас смолчал, Олег поинтересовался:

— Город, что впереди?

— Да, прямо по дороге. Если у вас есть золотишко, советую заехать к великому магу Пивню.

— А чем он хорош? — поинтересовался Олег.

— Знает будущее. Предскажет все, что случится завтра, послезавтра, через год! Всегда сбывается. Мы, окрестные жители знаем.

Томас уже вскочил в седло, засмеялся весело, грохочуще:

— Если маг, почему платить золотом? Должен знать заклятия, чтобы творить золото из опавших листьев!

Кузнец пожал плечами:

— Как знаете. Я дал совет как добрый человек добрым людям. Любой маг умеет делать золото из листьев, но те монеты снова превращаются в листья, если к ним прикоснется железо!

Олег сел на коня, тепло попрощался, а Томас вдруг взорвался хохотом:

— Вот почему наш золотой бросил сперва на наковальню.

Томас выехал на дорогу задумчивый, долго молчал, наконец сказал твердо:

— У Пивня надо побывать обязательно!

— Сэр Томас... — начал было Олег, но Томас решительно оборвал:

— Сэр калика! Ты дал свои обеты, а я свои. Ты служишь Истине, я служу любви! И должен знать, что с моей Крижинкой, ждет ли, притесняют ли ее братья. Клянусь, я узнаю все, никакие силы не остановят!

Олег выставил обе руки вперед ладонями, отметая гнев рыцаря:

— Ради Бога! Узнавай, кто против? Я думал, ты хочешь знать, что ждет нас впереди...

— Чтобы я трясся всю дорогу? Благодарю покорно! Я не такой дурак, чтобы знать свое будущее. Не хочу брать на себя то, что присуще Богу. Но знать о Крижинке...

Он все поторапливал коня, Олег смотрел на рыцаря с удивлением. Томас словно бы светился изнутри, а в седле подался вперед, будто вот-вот мог сорваться и полететь впереди скачущей лошади. Похоже, в это время даже забыл о мешке с чашей, притороченном к седлу.

Высокие белые стены Мерефы показались издалека, но прошло полдня, прежде чем извилистая дорога привела путешественников к городским воротам. Томас жадно глазел на стены из белого камня, уже различал полосы на воротах, когда створки внезапно распахнулись во всю ширь. Из города выметнулись один за другим всадники на взмыленных храпящих конях, за плечами развевались красные плащи, а в руках тускло блистали окровавленные мечи и сабли.

Томас насчитал двадцать человек, пятеро едва держались в седлах. Почти у всех доспехи и латы были посечены, забрызганы кровью. Вся группа вихрем пронеслась по соседней дороге, что вела к зеленым холмам.

Томас и Олег перевели коней с галопа на осторожный шаг. Томас покрепче стиснул копье, а Олег привычно подвигал лопатками, проверяя, на месте ли лук.

Из города донесся нарастающий грохот копыт, звериный рев, лязг оружия, мощный зов боевых труб. Из ворот вырвалась новая группа всадников: на быстрых конях, в лохматых шапках, все визжали истошными голосами, в их руках тоже блистали окровавленные сабли. Всадники люто размахивали оружием, разбрасывая капли крови, кони неслись как птицы, догоняя первую группу. Передний всадник из догоняющих сорвал с седельного крюка лук с натянутой тетивой, наложил стрелу, на скаку прицелился, долго задерживая стрелу, соразмеряя конские скоки, наконец резко отпустил тетиву. Рука его загнулась крючком. Томас и Олег разглядели даже белые зубы, блеснувшие в хищной усмешке.

Последним мчался на усталом коне юноша с бледным детским лицом, почти мальчишка, еще безусый и безбородый, но уже с кровью на плече и груди. Стрела ударила его в спину возле шеи, юноша даже не вскинулся — молча повалился на шею коня, судорожно обхватив ее руками. Оперенная стрела торчала из спины. Всадник в мохнатой шапке взвизгнул, выдернул из колчана другую стрелу.

Томас выругался, потряс копьем. Всадники в красных плащах пронеслись в трех десятках шагов, а еще дальше дороги соединялись, сливаясь у ворот Мерефы в утоптанную площадь. Томас и Олег успели рассмотреть юные лица, дорогую одежду, запачканную кровью. Первыми пронеслись на белых, как молоко, конях двое воинов, с обеих сторон закрывая крупными телами совсем юную девушку с выбившимися из-под легкого покрывала золотыми волосами, на которых изумленный Томас углядел небольшую золотую корону! За принцессой или королевой проскакали остальные воины, создавая между златоволоской и преследователями заслон в полторы дюжины всадников. Задний внезапно вскинул руки, мешком свалился с седла — в спине торчала стрела, конь потащил по земле, руки бессильно волочились, загребая пыль.

Томас круто повернулся к Олегу, крикнул в ярости:

— Стреляй! Стреляй же!..

— Это не наша война, — отрезал Олег.

— Но то враги!

— Откуда ты знаешь, кто из них прав?

— Долг рыцаря — бросаться на защиту слабого! Благородство должно всегда становиться на сторону слабейшего!

Олег смолчал. Томас закричал громовым голосом:

— Хайль Британия!.. Если не довезу Святой Грааль, прости и пойми меня, Пречистая Дева!

Он пришпорил коня, пустил наперерез скачущим всадникам в мохнатых шапках. Олег в бессилии выругался, поспешно схватил лук. Томас на бешено скачущем коне был в двух десятках шагов от звероватых всадников, когда первая стрела пронзила переднего. Тот едва успел схватиться за рану, как в седле подпрыгнул второй, выронил поводья, а третий упал на полном скаку вниз головой, словно нырял в реку.

Конь под Олегом стоял неподвижно как гора, но Олег зло ругался, стрелял намного медленнее, чем хотел. Любой русич должен держать шесть стрел в воздухе до того, как седьмая поразит тыкву с сотни шагов. Олег мог держать в воздухе восемь до того как девятая — или первая — срывает обручальное кольцо, подвешенное на шелковой нити, но всадники не стояли, а неслись на полном скаку, и Олег стрелял, стиснув зубы, страшась промахнуться: Томас уже был в гуще схватки.

Томас всадил в противника копье, выхватил меч и ударил второго, рассек третьего, и лишь тогда обнаружил, что во всех троих на мгновенье раньше появились стрелы, всаженные с такой мощью, что оставались торчать лишь кончики с белым пером. Он взревел от обиды и оскорбления, пронесся на могучем жеребце через весь отряд, расшвыривая живых и пораженных стрелами, пока не сшибся с задними, недосягаемыми для стрел этого чертового калики, хладнокровного убийцы, не понимающего радость честного боя лицом к лицу, глаза в глаза, отвагу на отвагу! Затем с ревом обрушил смертоносный меч на ближайшего всадника, разрубил до пояса вместе с доспехами, с усилием выдернул меч, застрявший между костями и жилами, замахнулся на следующего. Один из противников коротко и быстро махнул саблей, ударил сбоку в шею рыцаря, а другой, привстав на стременах, выдохнул с жутким воем, обрушил сверкающую дамасскую саблю на голову неожиданно возникшего врага. Томас взревел, как разъяренный медведь, отбросил щит и ухватил рукоять меча обеими руками.

Всадник слева еще держал в кулаке обломанную рукоять, не веря глазам, глядя то на обломок сабли, то на блестящий шлем врага, где не осталось и царапины, и длинный меч задел его незащищенного — в воздух с тупым звуком подскочила голова и срубленная по плечо рука. Второй упрямо пытался перерубить шею рыцаря, выщербливая лезвие дорогой сабли и раздражая Томаса звоном в ушах, — двуручный меч разрубил его до пояса.

Олег быстро выпустил оставшиеся стрелы, дорогу усеяли трупы и ползающие под копытами обезумевших коней раненые, но на Томаса насело пятеро оставшихся. К счастью, кони метались по дороге и по обочине, сшибались, испуганно ржали, трое волочили за собой запутавшихся в стременах всадников, и все пятеро не могли насесть разом. Томас вертелся в седле, как вьюн, рубил громадным мечом, орал, выкрикивал угрозы.

Олег хотел было остаться в стороне от драки, дождаться конца, но двое противников Томаса что-то прокричали друг другу, оба спрятали сабли в ножны и сняли с крюков тяжелые топоры. Оба начали заезжать к рыцарю со спины, и Олег вынужденно пустил коня в тяжелый галоп.

Всадник с топором успел прокрасться в гущу схватки, вскинул топор, но Олег догнал, перехватил за руку. Всадник оглянулся, побелел от боли. Олег передавил кисть, круша кости, отпустил несчастного. Всадник закричал что-то гортанным голосом, другой рукой выдернул из-за пазухи нож. Олег неохотно ударил его по лицу, щедро брызнула кровь, и всадник без звука рухнул под копыта своего коня.

Томас сразил еще двоих, четвертый нечаянно наткнулся на Олега, тот скорбно отмахнулся, не желая, но вынужденно прерывая человеческую жизнь, и для Томаса остался последний противник. Из панциря валил пар, Томас дышал тяжело, а его исполинский меч поднимался медленно.

Внезапно донесся далекий топот. Олег и всадник в мохнатой шапке разом оглянулись, а Томас, который видел через их головы, что это возвращались всадники в красных плащах, обрушил последний победный удар. Мертвец, разрубленный до седла, сполз с коня и тяжело шлепнулся на дорогу, уже без того залитую кровью, заваленную трупами и стонущими ранеными.

Всадники в красных плащах остановились в десятке шагов, с недоверием оглядывали побоище. Между ними и оставленным городом на вытоптанной дороге лежали трупы по меньшей мере двадцати, а то и больше врагов, а еще человек восемь уползали в густые заросли спелой пшеницы. За ними волочились кишки, оставляя кровавые полосы. Один из всадников, немолодой и со злым лицом, соскочил с коня и бросился по следам в пшеницу, на бегу выдергивая из ножен саблю.

Томас сунул меч в ножны, приветственно помахал растопыренной пятерней:

— Благородные сэры! Мы с моим другом благодарим вас за представленную возможность подраться!

На него смотрели, вытаращив глаза. Один повторил недоумевающе:

— По... подраться?

— Вот именно. Три дня едем, а еще ни разу не скрещивали ни с кем оружия!

Всадники расступились, открывая золотоволосую красавицу с короной на макушке. Она сидела величественно на прекрасном белом коне, но ее дорогая одежда была в пятнах сажи, копоти. Всадник справа от нее сердито посмотрел на Томаса и сплюнул в дорожную пыль, а тот, что слева, сказал ей громко:

— Принцесса, это ненастоящие люди! Бродячие скандалисты. Им все равно с кем драться.

— Наемники? — спросила принцесса тихо.

От музыкального голоса, юного, хрипловатого от волнения, сердце Томаса подпрыгнуло до престола Господня и с размаха упало в пламя. Он не нашелся, что ответить, лишь смотрел в глаза — такие же синие, как у него.

Всадник справа ответил за него сиплым голосом, в котором было отвращение:

— Хуже. Они дерутся даже не за деньги — просто так. Звери с Севера.

Олег спешился, торопливо собирал свои стрелы, прибрал и колчан мохнатого, который первым подстрелил паренька. Он следил за разговором издали, Томасу крикнул:

— Я ж тебе говорил! Здесь ценности могут быть другие!

Томас покраснел, сказал крайне оскорбленным тоном:

— Мы пришли на помощь слабейшей стороне! Так поступают благородные люди на моем Севере, верно. Надеюсь, здесь тоже благородство появится... хотя бы на остриях наших мечей.

— Кто вы? — спросила золотоволосая принцесса.

Конь под ней перебирал тонкими точеными ногами, гордясь прекрасной всадницей. Корона на золотых волосах рассыпала разноцветные искры — там блестели изумруды, бриллианты, сапфиры, даже редкий камень из северных стран — янтарь. Всадники смотрели на Томаса и Олега со смесью страха и надежды. Еще трое спешились и пошли с ножами в руках, переворачивая врагов, перехватывая глотки, собирая оружие. Пятеро всадников ловили чужих коней.

— Я рыцарь-крестоносец, — ответил Томас гордо. — Сэр Томас Мальтон из Гисленда. Я убивал великанов, побивал сарацинов, сражался с драконом, ел жаркое из печени льва, убитого своими руками. Сейчас возвращаюсь на свою северную родину. Со мной идет мой друг благородный сэр калика из скифской Руси... или Русской Скифии... Словом, из Гипербореи. Он великий воин, величайший отшельник и аскет, а его осанка и речи, исполненные достоинства, говорят о его благородном происхождении, хотя он его и отрицает всячески.

Принцесса бросила на Олега мимолетный взгляд, тут же забыв о калике, сказала Томасу страстно и с великой мольбой:

— В мой город, прекрасную мирную Мерефу, ворвались враги! Вам нужно уходить, ибо они не щадят никого. Я думаю, вам лучше уйти с нами.

— Что за враги? — надменно спросил Томас.

— Я королева, — ответила золотоволоска. — Изоснежда, дочь Крыга. Враги тайком вошли в город и сумели ворваться во дворец! Их вел дворцовый казначей, он знал о подземном ходе. Мой отец ему доверял как себе, а он, после смерти моего отца, пожелал жениться на мне и стать королем! Я отказала, тогда он раздал казну варварским вождям, а те прислали своих воинов. В городе резня!

Олег пошел к своему коню, бросил Томасу:

— Похоже, Мерефу придется обойти стороной!

Томас вспыхнул до корней волос, голос его был резким, как лезвие меча:

— Резня там или майские пляски, но мне надо увидеть великого мага Пивня!

Он послал коня вперед по дороге к городу. Олег оглянулся на остолбеневших в неподвижности воинов, тяжело вздохнул и полез в седло. Томас остановил коня у распахнутых ворот, требовательно оглянулся, словно у Олега не было выбора, как ехать следом. Олег ехал мелкой рысью, по очереди трогал рукояти швыряльных ножей, меча, пощупал кончики стрел: чужие стрелы, которые забрал у всадников в мохнатых шапках оказались на три пальца короче.

Когда он подъехал к воротам, сзади послышался конский топот. Их догнали двое угрюмых воинов, он их раньше видел рядом с прекрасной королевой. Один буркнул хмуро:

— Поедем с вами. Вы не знаете города.

Томас широко улыбнулся, подмигнул Олегу. Оба воина явились явно против воли: королева сама послала их в помощь странным северным паломникам-рыцарям!

Вчетвером они ворвались через распахнутые ворота, понеслись по главной улице. Везде стоял крик, злобный хохот. Воины в мохнатых шапках врывались в дома, разбивали двери и окна торговых лавок, из разбитых окон домов вышвыривали на улицу вещи, одежду, мебель. Прямо на улице насиловали двух женщин, а чуть дальше голого старика распинали на дверях его дома, женщины и дети визжали, плакали.

На главной площади перед дворцом еще догорал бой — около сотни воинов в красных плащах, став в круг и закрывшись щитами, отражали вялые атаки. Их прижали к дворцу, но дальше не шло — воины ощетинились копьями и мечами, а враги с завистью оглядывались на тех, кто уже волочил награбленное, срывал с женщин платья, вырывал из ушей серьги и выламывал пальцы, унизанные кольцами. Вождь племени, тоже в мохнатой шапке, огромный и толстый, люто орал, гнал сражение, но большинство предпочитало грабеж в уже захваченном городе, чем добивать последних защитников.

Четверка проскакала по краю площади, миновала привязанного к столбу древнего деда, двое тыкали в него горящими факелами, старик страшно кричал, воины орали. Олег успел услышать: «Деньги! Где спрятал золото?..» На другом конце площади зажатые в угол, десяток воинов в красных плащах отчаянно отбивались от огромного паука, размером с раскормленного верблюда. Паук умело и быстро плел сеть, взмахом передних лап, похожих на потолочные балки, набрасывал на жертву, тот безуспешно рубил мечом серебряную веревку, меч прилипал намертво, и паук быстро втаскивал отчаянно кричащего человека в страшную пасть.

Томас яростно заорал, увидя, как огромные челюсти паука сомкнулись на голове несчастного — кровь брызнула во все стороны, забрызгав камни. Воины, присланные королевой, забежали с боков, изо всех сил рубили мечами, но толстая шерсть паука не поддавалась, а хищные лапы ухватили второго, подтащили к жадно раздвинувшимся жвалам, откуда капала человеческая кровь.

Томас вскрикнул:

— Пресвятая Дева, не допусти поругания человека насекомым!

Он выставил копье, наклонился к конской шее. Паук, заслышав грозный топот тяжелого коня, мгновенно развернулся, угрожающе поднял лапы. Два крупных немигающих глаза неотрывно смотрели на скачущего рыцаря, остальные шесть, поменьше, холодно наблюдали за воинами в красных плащах, что тоже замерли в недоумении и полном изнеможении.

Томас налетел как падающая с горы каменная лавина. Длинный широкий стальной наконечник копья с хрустом врезался в широкую грудь чудовища. Мохнатые лапы вытянулись, дотянулись когтями до рыцаря. Конь в диком страхе завизжал, как придушенный поросенок, взвился на дыбы, молотя копытами по мохнатым лапам. Томас выпустил копье, поводьями заставил коня попятиться.

Паук быстро и как-то бесшумно шагнул за ними, но копье уперлось древком в землю, удержало. Чудовище тянулось за отступающей добычей, такой хрупкой, копье погружалось все глубже, Томас слышал треск. Верхние лапы почти коснулись лица Томаса, однако остальные внезапно подогнулись, паук грузно осел всем мохнатым телом. Воины в красных плащах, тяжело дыша, уронили мечи и щиты, смотрели на неожиданного спасителя в стальном панцире.

Двое мрачных воинов, посланные с Томасом и Олегом, выехали вперед, один крикнул радостно:

— Тилак?.. Тилак, королева спасена! — Уходите через восточные ворота.

Передний из воинов, забрызганный кровью и желтой слюной паука, быстро спросил:

— Кто этот могучий?

Мрачный помедлил с ответом, в глазах еще была неприязнь:

— Странник... как и его друг. Вон тот, что в волчьей шкуре, как лесной зверь. Им нужен маг Пивень. Он не ушел?

— Я видел его в башне, — ответил Тилак. — Но он запечатал ее заклятием. Никто не войдет!

Воины начали выдвигаться из закоулка, куда их загнал паук, один прислушался к далекому шуму, крикам, вдруг вскричал:

— На площади все еще бой!..

— Отряд Атта, — угрюмо сказал мрачный. — По крайней мере, треть была цела...

Тилак быстро повернулся к своим воинам:

— Уйдем через восточные ворота или пойдем на помощь Атту?.. Забудем межклановую вражду перед лицом общего врага!

Воины вскинули мечи. Тилак подбежал к Томасу, на Олега внимания почти не обращал:

— Поможете?

— Вам самим делать нечего, — ответил Томас вежливо. — Все ушли грабить, вокруг отряда вашего Атта не воины, а пастухи. Сторожат, чтобы не разбежались.

Он стегнул коня, помчался к виднеющейся на другом конце города башне, на которую указал Тилак. Сперва слышал только цокот копыт своего коня, затем зазвенели тяжелые подковы жеребца калики. Оглянулся: двое хмурых воинов что-то горячо объясняли воинам Тилака, наконец те бегом ринулись на площадь, а оба мрачных телохранителя золотоволосой королевы помчались настегивая коней, вдогонку за северными воинами.

Томас победно ухмыльнулся: не двое воинов нужны, хотя два меча не лишние, — льстит тревога юной красавицы за жизнь неизвестного спасителя, таинственного рыцаря из чужой северной страны!

Они пронеслись по узким улочкам, кое-где на ходу сминая конями грабителей, почти не пуская в ход оружия. Башня медленно вырастала, оказывалась то справа, то слева, уже можно рассмотреть серые кирпичи и круговую площадку на самом верху. Первый мрачный догнал Томаса, сказал угрюмо:

— Вам не войти. Маг запечатывает башню заклятием.

— Разве маг не видит, что здесь творится? — воскликнул Томас.

— Ему все равно, — ответил угрюмый. — Кто бы ни был на троне, все равно принесет магу дары, даст рабов и слуг.

Башня была приземистая, древняя, каменные глыбы выщербились, став похожими на серый неопрятный творог. Справа виднелась массивная железная дверь, зеленой краской были нарисованы странные знаки, фигуры.

Оба угрюмых воина ожидающе оглянулись на рыцаря, — на двери башни ни засова, ни замка, держится на магии, а Томас в затруднении повернулся к молчаливому сэру калике, отшельнику и великому аскету благородного происхождения. Олег, не слезая с коня, порылся в мешке с лечебными и другими травами, выудил полузасохший стебель травы, наклонился к двери и сунул листок в железную щель.

Громко щелкнуло, дверь распахнулась как от могучего пинка ногой. Угрюмые разинули рты и застыли, а Томас, словно калика всю жизнь открывал перед ним двери знаменитой славянской разрыв-травой, нетерпеливо тронул поводья, и конь вдвинулся в дверной проем. Томас пригнулся, чтобы не шарахнуться о низкий свод, на свету мелькнул хвост его коня. Олег поехал следом, пригнувшись еще ниже.

— Великие воины! — услышал он сзади поспешное. — К магу вообще нельзя, а вы на конях!

Олег смолчал, вскоре услышал сзади стук копыт. Оба телохранителя, бледные и с перекошенными лицами, мужественно ехали следом, держась, впрочем, на почтительном расстоянии. Олег посматривал по сторонам с удивлением: не думал, что поместятся даже вдвоем, но въехал и четвертый, после чего дверь с металлическим лязгом вернулась на место.

Глава 19

В просторном зале, в котором они очутились, на миг стало темно, тут же вспыхнули светильники, а сверху по узкой лестнице, покрытой дорогим ковром, торопливо сбежал маленький сгорбленный старик в длинном халате, расписанном хвостатыми звездами, каббалистическими знаками. Голова едва держалась под тяжестью огромного зеленого тюрбана, надо лбом зловеще горел кроваво-красным огнем крупный рубин, а над ним трепыхалось павлинье перо

небывалой величины. Старик кричал на бегу:

— Кто?.. Кто такие?.. Эй, слуги!

Раздался частый топот ног. Мимо старика сбежали мускулистые воины с темно-коричневыми телами, доспехи были пристегнуты ремнями прямо на голых телах. Двигались воины странно, глаза не отрывали от хозяина.

Томас развернул коня боком, чтобы великому магу было лучше видно огромный меч, уже обнаженный до половины, сказал с достоинством:

— Погоди, великий маг и прорицатель. Слуги еще понадобятся. Если сделают еще шаг, то, клянусь копытами моего боевого коня, который вместе со мной штурмовал башню Давида, тебе придется самому мыть посуду и подметать пол!

Сзади нервно зацокали копыта, угрюмые телохранители в страхе подали коней к двери, но створки были плотно заперты. Маг, игнорируя угрозы невежественного рыцаря, набрал в грудь воздуха, вскинул обе руки. Его острый взгляд упал на неподвижного варвара в звериной шкуре. Варвар ответил прямым взглядом, несколько долгих мгновений держали друг друга, сцепившись в невидимой для всех схватке. Маг медленно опустил руки, сказал словно во сне:

— Кто вы? Что вам надо?

Томас услышал от двери, как в один голос ахнули телохранители золотоволосой королевы. Он выпрямился в седле, заявил твердо:

— Я рыцарь-крестоносец, что дураку видно по моему плащу. Мой друг — паломник из скифской Руси... а черт, Росской Скифии... Словом, скиф — потомок древних вымерших русов! Калика благородного происхождения. Нам крайне надо узнать, что происходит сейчас в далекой Британии в одном благородном семействе... У нас есть, чем заплатить!

Маг бросил быстрый взгляд на неподвижного варвара из Гипербореи, явно пытаясь понять его странный интерес к далекому семейству в Британии, помолчал, прикидывая возможности и последствия, а ответил коротко и жестоко:

— Вон из моей башни!

Рука Томаса метнулась к мечу, тут же бессильно разжалась. Маг зло щерил мелкие желтые зубы: рассчитал верно, рыцарь не причинит зла безоружному, а северный варвар лишь сопровождает железноголового, но за него не дерется.

— А как же со справедливостью? — сердито потребовал Томас. — Маги разве не живут в этом мире?

Маг небрежно отослал застывших слуг наверх, ответил насмешливо:

— Рабскую работу оставляю рабам. Зло не проходит там, где стою.

— Но не проходит и там, где стоим мы!

Маг смерил его насмешливым взглядом:

— Ты лишь дровосек. Я не занимаюсь дровами.

От самой двери, где топтались на конях хмурые телохранители, один осмелел, робко подал голос:

— О великий и достославный маг! Наш город, блистательную Мерефу, разграбили жестокие враги, варвары пустыни. Разве тебе не лучше, если бы город остался в руках доброй королевы?

Маг грозно сверкнул очами, раздулся, будто намеревался сразить заклятием дерзкого, но перехватил предостерегающий взгляд северного варвара, процедил сквозь зубы:

— Мне все равно, на каких конях привозят дрова: на гнедых или саврасых. Если для вас так важно, изгоните людей пустыни.

Второй телохранитель, он прижимался ухом к воротам, вдруг вскричал:

— С той стороны подъехали варвары! Если сокрушат...

— Ничто на белом свете... — начал маг гордо, но, взглянув на Олега, который совсем недавно открывал эту дверь, осекся.

Томас часто дышал, грудь бурно вздымалась. Он то хватался за рукоять меча, готовый силой заставить мага, человека явно не благородного происхождения, то вспоминал о христианских добродетелях, а маг без оружия, к тому же давно вышел из возраста поединщиков...

Олег прислушался к едва слышным крикам, звону железа:

— Сэр Томас, надо ехать. Мы вернемся! Великий маг все еще думает, что его башня над схваткой. Пусть сперва убедится, что это не так. Будет сговорчивее!

Он подъехал к наружной двери, сунул стебелек травы в щель. Телохранители подобрали поводья и обнажили мечи. Дверь резко распахнулась, варвары, что стучали в железную поверхность, отшатнулись от неожиданности.

Мрачные телохранители вырвались первыми, нанося направо и налево нещадные удары, сбивая конями, торопясь нанести урон как можно больше. Конь Олега сделал тяжелый длинный прыжок, они оказались вне башни на залитой ярким солнцем площади. Олег крушил мечом во все стороны, сшибая на землю всадников и пеших воинов в мохнатых шапках, а последним вырвался как стальной демон смерти Томас — каждым взмахом меча рассекал противника до седла. Дверь за его спиной с металлическим лязгом захлопнулась, и слышно было только звон оружия и крики умирающих.

— Из города! — крикнул Олег. — А то соберется все проклятое племя!

Врагов было с дюжину, но когда осталось двое, да и те попятились, Олег не дал за ними гоняться, первым послал коня вскачь к восточным воротам. За спиной грохотали копыта двух легких коней и одного тяжелого, телохранители следовали за ними неотрывно, в схватки не ввязывались, Томас угадал — королева велела лишь охранять странных пришельцев.

Как ураган неслись по улице, стаптывая конями мародеров, успевая достать мечами грабителей, перебегающих дорогу. Томас несколько раз пытался остановиться, броситься на защиту обиженных, но то один, то другой телохранители хватали коня под уздцы и тащили вслед за варваром из Гипербореи.

Дорога вывела к высокой стене из белого кирпича. Огромные ворота лежали на земле, зияющий пролом оплетал паутиной огромный паук, еще крупнее того, что сразил Томас. Еще один паук, такой же по размерам, жадно пожирал убитых и раненых — их лежало вокруг пролома десятки: схватка за ворота явно была жестокой.

Три воина в мохнатых шапках переворачивали трупы, держась в недосягаемости от длинных лап, опасливо отпрыгивали, едва вампир бросал высосанный досуха труп и протягивал мохнатые лапы к другому. У обоих мародеров с собой были объемистые мешки, куда бросали украшения, кольца и серьги, кисеты с монетами.

Томас кивнул телохранителям на мародеров:

— Справитесь?.. А мы с сэром каликой перебьем насекомых. С детства не терпел пауков.

Олег сказал сердито:

— Ты не терпел, а я еще и боялся!

Они пустили коней снова в галоп, Томас с верным копьем под рукой ринулся на трупоеда, а Олег подъехал к гиганту, оплетающему провал в городской стене. Паук был размером с раскормленного быка, не считая исполинских лап — каждое с бревно, но эти мохнатые бревна легко изгибались, среди толстой шерсти острые, как ножи, шипы, а на конце каждой из восьми лап зловеще изгибаются длинные когти, похожие на хазарские мечи, разве что слишком загнутые.

На конце огромного мохнатого брюха дергались четыре близко посаженных трубочки, похожих на гусиные шеи, из всех четырех тянулась жидкость, вроде слюны, тут же застывала в тягучий клей, паук тянул двумя лапами, скручивал в единую толстую, как корабельный канат, веревку, суетливо цеплял к каменным плитам, отбегал, натягивая нить, и прицеплял на другой стороне пролома. Липкими на нити были только блестящие капельки — их паук налепил через каждый шаг на паутине. Была бы нить липкая вся, подумал Олег машинально, как считает невежественный народ, паук сам не смог бы бегать, прилип бы!

Он вытащил нож, с трудом перепилил несущую нить, самую толстую, что служила рамкой. Подумал хмуро, что легче пилить шелк, пеньку или даже веревку из железных нитей — паутина во сто крат прочнее, на такой вот веревке можно подвесить всю Мерефу с ее городскими стенами, башнями, дворцами и собачьими будками.

Паук заметался, почуяв неладное. Олег уже быстрее срезал остальные три нити, сооружение рухнуло, загородив пролом серой массой паутины, где теперь очень близко один к одному блестели липкие шарики. Паук бросился к паутине. Олег отодвинулся на несколько шагов, застыл. Паук начал торопливо сгребать серебристые веревки, передними лапами беспорядочно совал в огромную пасть, откуда дохнуло жарким смрадом — едва не давился, но глотал драгоценную нить. Темные глаза смотрели на Олега неотрывно, но Олег не двигался; волхвам известно, что паук едва отличает свет от тьмы, даже самые зоркие из них дальше носа не видят.

Сзади продолжался грохот, визг, скрежет металла. Страшно ржали испуганные кони, стучали мечи. Олег не оглядывался, дожидался, пока паук подберет последнюю нить, запихнет в пасть и начнет пятиться вдоль городской стены. Восемь темных глаз на мохнатой макушке словно бы смотрели во все стороны, и Олег дал себе слово когда-нибудь разобраться, для чего служат такие огромные глаза, если ни черта не видят, но все же каждое поколение пауков снова и снова появляется с ними на свет.

Паук убрался искать другие щели, Олег наконец повернулся к схватке. Сила рыцарского удара была такова, что Томас, пронзив паука насквозь, влетел в мохнатые лапы. Тот в агонии ухватил всеми восемью, мял: сунул в чудовищную пасть, пытаясь разгрызть стальную скорлупу панциря. Томас был залит липкой слюной, барахтался, руки и ноги держал прижатыми к телу, чтобы паук не выломал их вовсе. Конь с опустевшим седлом отбежал в сторону, там приседал к земле, дрожа всем телом.

Телохранители сразили двух мародеров, третий пятился, пытался отражать удары. Один угрюмолицый оставил его другу, сам подбежал к пауку, со всего размаха ударил чудовище по нижней, опорной лапе. Лезвие рассекло сухожилие, лапа подломилась, выступила белесая вязкая кровь. Паук задергался, выронил Томаса. Рыцарь со страшным грохотом повалился на каменные плиты, а сверху бесшумно упала косматая туша паука.

Втроем пытались стащить чудовище — оно словно прилипло к земле, подмяв недвижимого Томаса. Телохранитель пригнал обоих тяжелых коней: рыцарева и паломничьего — накинул ремень на лапу, погнал коней, размахивая мечом. Второй обнажил меч и встал посреди улочки, загораживая паука и рыцаря — вдали показались варвары.

Паука малость сдвинули, Олег дотянулся до торчащей ноги Томаса, кое-как вытянул, скрежеща им по каменным плитам, оставляя глубокие царапины на камне. Общими усилиями усадили оглушенного рыцаря на коня, телохранитель обнял за плечи, сразу перемазавшись желтой липкой слюной и белесой кровью, и так двинулись через свободный от паутины пролом.

Навстречу ехал крупный отряд варваров — около сотни воинов в меховых шапках. Олег тяжело вздохнул, взял в руки лук и наложил стрелу. Второй телохранитель обнажил меч, стиснул поводья. Первый, который поддерживал Томаса, крикнул внезапно:

— Тилак!.. Тилак ждал нас!

С гребня холма к ним во весь опор неслись воины в красных плащах, тоже около сотни. Первым скакал прямолицый Тилак, меч хищно блестел в его руке. Кроме его десятка, с ним были, судя по всему, и те воины, которые под началом Атта держали круговую оборону на дворцовой площади.

Варвары придержали коней, затем вовсе остановились, не желая ввязываться в кровавый и бесполезный бой с отчаявшимися людьми, профессиональными воинами, с которых ничего не возьмешь, когда рядом за разбитыми воротами лежит богатый беззащитный город.

Четверка всадников неспешно — из-за пошатывающегося в седле Томаса — поехала навстречу Тилаку. Тот остановил бешено скачущий отряд, вскинул в приветствии руку с мечом:

— Слава богам! Вы уцелели. Что в городе?

— Ты видел сам, — хмуро ответил телохранитель, который поддерживал Томаса. — Варвары пустыни привели с собой чудовищных пауков. Те пожирают живых и мертвых, сеют страх и ужас. Идет грабеж. Где Атт?

— Погиб, закрыв меня своим телом.

— Межклановая вражда забыта?

— Да. Но цену заплатили ужасную.

Их окружили, тесным отрядом удалились от города, перешли вброд мелкую речку, поднялись в распадок между двумя зелеными холмами. Там среди зелени было красно от плащей — множество воинов, раненых и просто смертельно усталых, лежали в редкой дубовой роще и за ее пределами. Кони паслись в сторонке, между воинами спешно сновали с кувшинами в руках женщины, помогали лекарям перевязывать раненых. Жарко полыхали костры, в закопченных котлах бурлила вода.

Вблизи рощи стоял шатер из желтого шелка, наверху трепетал под ударами ветерка красный прапорец. Вокруг шатра сидели прямо на траве измученные воины, но мечи у них лежали на траве под руками. Завидев скачущих всадников несколько человек поднялись, загородили вход в шатер. Двигались без спешки, ибо плащи на приближающихся воинах развевались красные, а впереди мчался известный многим, если не всем, Тилак.

Заслышав тяжелый топот сотен копыт, из шатра быстро вышла золотоволосая королева Изоснежда. Она уже умылась, привела волосы в порядок, но синие глаза все же полыхали гневом.

Тилак первым соскочил с коня, низко поклонился:

— Моя королева! Мы сражались, как могли. Если бы не эти франки, я остался бы в городе. А так удалось вывести даже людей Атта, они дрались на площади!

Изоснежда обратила взор на телохранителей. Оба держались возле Томаса, хотя рыцарь уже твердо сидел в седле, на левой руке у него блистал гербовый щит, а в правой колыхалось гигантское копье, внушающее ужас размерами. Один выехал вперед, поклонился:

— Моя королева! Эти франки все-таки побывали в захваченном городе. Даже ворвались, чему мы никогда бы не поверили, в башню великого мага! Они же сразили чудовищ, что привели варвары пустыни.

Томас смущенно кашлянул, прервал:

— Невелика честь ворваться к беспомощному старику. А насчет чудовищ... Я даже не знаю, не насмехаетесь ли? У нас пауков слуги убирают вениками. Это все ваши воины, ваше величество!

Всадники, что приехали с ним, уже спешивались, уводили коней. На могучего рыцаря, благодаря которому вырвались из города, посматривали со страхом и уважением. Изоснежда сказала гневно:

— Нас захватили врасплох! В городе была только малая дружина.

— Если есть еще войска, — сказал Томас медленно, он не спускал восхищенного взора с золотоволосой красавицы, — то хорошо бы послать за ними!

Он слез с коня, к нему подбежали юноши, помогли снять тяжелые доспехи, облепленные чужой кровью, слюной паука и слизью. Олег уже отыскал ручеек, влез в холодную воду, с наслаждением плескался, ухал, разбрызгивал воду из сложенных ладоней, словно боялся утонуть.

Изоснежда посоветовалась с Тилаком, подошла к Томасу:

— Сэр рыцарь, я вижу, ты не только отважный воин, но и сведущ в битвах. Крупные отряды верных мне войск есть на границе королевства. Это в двух днях отсюда.

Томас покачал головой:

— Поздно. Уже завтра варвары сгонят уцелевший люд заделывать бреши, поставят на воротах охрану. Ворваться нужно сейчас! Их боевой пыл угас, все разбрелись, грабят, пьют, насилуют. Я видел как разбивали винный склад. Свирепого войска уже нет. Остались пьяные грабители! Но завтра они превратятся в воинов.

Королева бросила взгляд на зеленую долину. Из трех сотен измученных воинов едва ли два десятка оставались на ногах, остальные распростерлись без сил в траве. Треть страдала от ран, которые в пылу схватки не замечали.

— Я бы пошла с вами! — сказала Изоснежда горько. — Однако посмотрите на моих людей!

Томас потоптался на месте, озирая долину и рощу. Лишь самые выносливые стягивались к кострам, вяло пытались есть, однако даже на их лицах были отчаяние и покорность судьбе. Остальные лежали, разбросав руки, не в силах даже разговаривать или хотя бы сбросить доспехи.

— Завтра этой возможности не будет, — напомнил Томас.

Он медленно опустился на колено. Изоснежда шагнула ближе, даже коленопреклоненный он был почти ей вровень. От юной королевы шло тепло, ее синие глаза были огромные, умоляющие. Золотые волосы блестели едва ли не ярче, чем ее корона со всеми драгоценными камнями.

— Мой меч к вашим услугам, ваше величество!

Она коснулась трепетной рукой его широкого плеча. От толстого вязаного свитера, мокрого хоть выжимай, пахло крепким мужским потом, ее тонкие бледные пальцы задержались чуть дольше, а на обратном пути коснулись щеки Томаса, оставив красный след, а затем вспыхнула вся щека, лицо, даже шею рыцаря залил алый цвет. Изоснежда ощутила, как запылали ее собственные щеки и уши — к счастью, скрытые прической.

— Встань, мужественный северянин, — сказала она изменившимся голосом, изо всех королевских сил пытаясь удержать себя в руках. — Для меня, слабой и беспомощной, большая честь, что герой предложил помощь! Значит, правда на вашей стороне... Я поговорю с воинами!

Томас поднялся, навис над ней могучими плечами — огромный как утес. Его синие глаза потемнели, он сказал хрипло:

— Позвольте мне самому обратиться к ним.

По дороге из города в долину медленно пробрались еще три всадника. Двое поддерживали третьего, наспех перевязанного, забрызганного кровью. Пластины доспехов у всех троих были посечены, погнуты, у одного из плеча торчал обломок стрелы, но он мужественно поддерживал в седле друга.

Им выбежали навстречу, помогли слезть. Изоснежда спросила быстро:

— Что в городе?

— Наших больше не осталось, — ответил один. Всюду грабеж. Ломают дома, ищут золото, разрушают храмы. Из христианской церкви унесли ризы, сорвали с икон золотые оклады. Десяток варваров во главе с вожаком ворвались в башню мага...

Томас услышал, подбежал со страшным криком:

— Что? В башню?

Раненых уложили на траве, женщины торопливо вытирали кровь мокрыми тряпками.

Воин ответил хмуро:

— Башню разрушат... Кто-то пустил слух, что в основание закопано сокровище. Там их собралась толпа. С ломами, кирками... Кто бы подумал, что башню мага можно захватить?

Томас горестно застонал. Изоснежда с сочувствием смотрела в почерневшее лицо рыцаря, нежно коснулась его груди:

— Спасибо, могучий воин, за сострадание...

Олег подошел бодрый, мокрый как тюлень, волосы прилипли ко лбу. Еще издали сказал неунывающе:

— Маг еще не мертв! Пока верят, что он скрывает сокровища, его не убьют. Потрясут немного, но не убьют. А дурень увидит наконец разницу между нами и пустынными варварами!

Томас с осуждением покачал головой:

— Сэр калика, мы должны спасти старика. Жестоко оставлять старость на поругание.

Олег хмыкнул, посмотрел на рыцаря, потом на королеву. Она покраснела под его пристальным взором, но гордо вскинула носик, выпрямила и без того прямую спину.

— Заодно спасем и королевство? — спросил Олег. — Эх, Томас, сэр рыцарь христова воинства... Рыцарь англицкой мечты! Ладно, ты уж сам тогда следи, чтобы все отдохнули и плотно поели. В городе за это время перепьются, будут ползать на четвереньках...

Королева взглянула на него с отвращением:

— Ты спутник благородного рыцаря, лишь потому слушаю твои гнусные речи! Люди отдохнут, если смогут, но им кусок в горло не полезет! Там гибнут их семьи.

— Злее будут, — сказал Олег сумрачно.

Солнце коснулось вершин дальних холмов, когда Изоснежда на белом коне выехала на середину их военного лагеря. Конь под ней нервно перебирал точеными ногами, гордясь всадницей. Изоснежда вскинула руку, широкий рукав опустился, обнажив белоснежную кожу, не видевшую прямых лучей солнца:

— Воины славной Мерефы!.. Враги захватили наш прекрасный город. Если отступим, у нас не станет будущего. Сейчас уничтожают наши семьи, насилуют близких, бросают в огонь детей. Мерефян не останется, если уйдем. На всех нас будут охотиться, как на диких зверей. Все умрем, умрем бесчестно. Но боги вняли нам: привели двух великих воинов. Правда, оба франки, но и на далеком Севере, как видим, иногда по воле богов рождаются герои, дабы послужить нам, великому народу! Эти франки вдвоем убили двух чудовищ, а третье изгнали. Они поведут нас в бой, если мы найдем силы пойти следом!

Томас на своем огромном черном коне высился, как железная гора верхом на каменной. Он тоже вскинул руку, похожую на закованное в железо бревно, которым разбивают крепостные ворота, сказал страшным громовым голосом:

— Воины Мерефы! Я скажу как профессиональный воин, участник многих сражений. Поверьте моему богатому опыту, сейчас лучшее время для нападения! Их животы полны еды, головы одурели от вина, а вместо мечей они таскают за собой, не доверяя друг другу, мешки с награбленным. Все разбрелись по городу, самые крупные отряды не больше, чем в пять-шесть человек, да и то лишь для того, чтобы легче вышибать крепкие ворота. Правда, их намного больше, чем вас, но мы, франки, воюем не числом, а умением! Советуем попробовать и вам.

Набралось три сотни воинов во главе с железным рыцарем, чье превосходство безоговорочно признал даже Тилак с другими военачальниками. Исполненный решимости победить или умереть, отряд ворвался через разбитые ворота. Стражи, как предсказывал Томас, ни на воротах, ни на улицах еще не было. Повсюду лежали убитые, узкие улочки и переулки загромождала выброшенная из окон мебель, посуда. Кое-где начались пожары, страшно выли собаки. Кое-где попадались варвары, нагруженные добром, их рубили на ходу — Томас вел отряд к дворцу.

На полном скаку, сотрясая землю и город грохотом копыт, пронеслись к дворцовой площади. Из домов начали вываливаться пьяные ошалелые варвары. Кто попадался на пути скачущего отряда, падал с разрубленной головой, кого-то просто топтали копытами, останавливаться и ввязываться в схватки рыцарь не разрешал.

Томас мчался во главе, пригнувшись к шее жеребца, длинное копье хищно высматривало жертву. За ним неслись двое мрачных, посматривали на могучего франка без прежней неприязни: сразил чудовищных пауков, уничтожил многих варваров, а теперь ведет мерефян спасать их же собственный город!

Короткий бой вспыхнул у входа на площадь: столкнулись с небольшим отрядом прибывших варваров. Томас оставил часть воинов вести бой, с остальными поскакал к дворцу. Телохранитель вскрикнул, с гневом указал на окна. Там мелькали человеческие фигурки, но лишь немногие были в мохнатых шапках варваров.

— Казначей? — спросил Томас быстро.

— Он самый, — вымолвил телохранитель люто, костяшки пальцев на мече побелели. — Со своими предателями!

— Он твой, — разрешил Томас. — Тилак, окружай дворец! Чтоб ни одна вражеская собака не ускользнула.

Воины с лютым криком, от которого кровь стыла в жилах, ринулись в распахнутые ворота, прямо на конях промчались по широкой мраморной лестнице. В дверях завязалась короткая схватка, защитников смяли, внесли вовнутрь.

Томас проводил одобрительным взглядом красные плащи, сказал довольно:

— Озверели.. Хорошо! А то уж думал, что севернее нас, англов. Думаешь, справятся без нас?

Олег двинул плечами:

— Я всегда так думал.

— Ну, сказал Томас огорченно, — сэр калика...

Не сговариваясь, повернули коней, выехали по узкой улочке к малой площади, на краю которой вздымалась к небу башня великого мага. Томас спросил напряженно:

— Сумеешь отпереть ворота и на этот раз?

— Теперь войти легче, — заверил Олег.

Томас с подозрением косился на безмятежное лицо калики:

— Почему?.. Есть травка мощнее?

— Нет, просто ворот нет вовсе.

Они на полном скаку ворвались в башню через зияющий пролом. Стальные подковы звонко прозвенели о железную дверь, а в башне застучали уже намного суше по каменному полу. От мебели остались горелые щепы, в стенах зияли дыры от копий — кто-то искал тайники, сильно пахло паленым. На ступеньках лежали трупы слуг мага.

Томас на скаку прыгнул с седла, устремился вверх по лестнице. Железные подошвы громко стучали, он тяжело дышал, сыпал проклятиями. Олег тоже оставил коня, кинулся за железным поборником справедливости. Навстречу бросились трое варваров. Томас был готов, громадным мечом, страшными ударами сразил двоих, третий упал с торчащей вместо глаза рукоятью ножа. Томас перепрыгнул через упавшего, бегом бросился в комнату. Олег вытащил нож из залитой кровью глазницы, тщательно вытер, на ходу сунул обратно в чехол. Меч болтался за спиной, назойливо напоминал о себе, но Олег надеялся, что обнажит нескоро.

В странной комнате мага, уставленной магическими вещами, пол был засыпан стеклом, черепками, обрывками одежды, клочьями старых книг и манускриптов. Обнаженный маг был жестоко распят на деревянной стене, по старческому сморщенному телу вздувались огромные волдыри, чернели обугленные места от прижиганий раскаленным железом.

Томас торопливо перерубил путы, снял мага и бережно опустил на ложе. Олег с сочувствием набросил на измученное тело старика подобранный в углу

старый плащ с хвостатыми звездами, кабалистическими знаками.

— Ты слышишь меня, маг? — позвал Томас настойчиво. — Это снова мы, франки!

Веки мага затрепетали, но глаз не открыл, а сухие губы шепнули:

— Все равно... ничего... не скажу...

— Мы друзья! — крикнул Томас громче. — Нам не нужны твои слюнявые сокровища! Даже те, что ты зарыл в основании башни!

Олег вышел на смотровую площадку, крикнул оттуда:

— Скажи, что врагов прогнали. Тех самых, кто поджаривал, как перепела.

Маг прислушался, сказал слабо:

— Враги еще в городе... Я чую... Прогони, тогда...

— Дурень, — вскрикнул Томас в бессильной ярости, — это благодарность?

Маг с трудом открыл глаза, мутные, старческие, прошептал прерывающимся голосом:

— Можешь пытать, жечь, рвать щипцами... ничего... не скажу...

Томас стиснул кулаки, на щеках вздулись желваки. Глаза сощурились так, что превратились в две узкие щели, между которыми полыхали голубые молнии. Внезапно на плечо упала широкая ладонь, мощный голос проревел в самое ухо:

— Пойдем! Старик упрямство путает с упорством. Хуже того, со стойкостью. Вернемся к своим бара... воинам.

— Он же маг! — воскликнул Томас в сердитом удивлении. — Как же он не понимает!

— Ну и что? Подумаешь, маг. Умение складывать заклятия еще не значит, что человек умный или добрый. Или даже просто хороший!

Он вытащил разъяренного рыцаря в нижний зал, где оставленные кони испуганно бродили среди обломков мебели. Томас с разбега запрыгнул в седло, подражая Олегу, конь под ним зашатался, растопырил ноги. Плечом к плечу понеслись из башни через вечернюю площадь. На дальней стороне ярко полыхали дома, багровый дым поднимался высоко к темнеющему небу, где уже выступили первые звезды. У царского дворца слышались крики, лязг оружия.

Навстречу от разграбленного базара с шумом и дикими песнями валила пьяная толпа варваров. Многие с мешками, увешанные сорванными с женщин ожерельями, бусами, широкие пояса с кармашками отвисали, раздутые от напиханных туда монет. Передние мгновенно протрезвели, завидев двух огромных всадников, руки сами ухватились за сабли.

— Вовремя встретились, — выдохнул Томас с великим облегчением, — а то бы лопнул от злости!

Олег вздохнул, печально покосился зеленым глазом на разгневанного рыцаря, повел плечом, поправляя колчан, чтобы оперенные концы торчали прямо под кончиками пальцев. Не любил бить даже зверей и птиц, но приходилось пронзать калеными стрелами живых людей.

Томас с яростным ревом ворвался в середину отряда, стоптал передних. Длинный меч страшно блистал в зареве пожаров, обагренный и пожаром и свежей кровью. Варвары окружили с диким криком, Томас тремя свирепыми ударами очистил вокруг себя пространство, оставив несколько рассеченных трупов, неистово бросил жеребца вперед. Зубы блестели, хохотал, конь хрипел, бил копытами, лягался, хватал зубами, словно передалось бешенство всадника.

Олег трижды натягивал тетиву, но Томас рубил в такой ярости, что варвары рассыпались как щепки. Несколько брошенных издали дротиков скользнули по булатному панцирю без всякого вреда, со звонким щелчком ударила стрела, расщепилась как лучина. Сабельные удары Томас попросту не замечал, вертелся в седле как на горячих углях, меч опускался сразу во все стороны, и всюду слышались хрипы, прерванные на полувздохе крики, жуткий хруст рассекаемых костей.

Глава 20

Когда по городу схватки закончились, Тилак сразу же велел исправить городские ворота, поставить стражу, а сам с отобранными всадниками объезжал город, выискивал схоронившихся варваров. Он завизжал от радости, встретив едущих навстречу двух могучих франков!

— Королева послала своих личных телохранителей разыскивать вас, — сообщил он. — Ей вдруг почудилось, что вы покинули город! Я сам перерыл половину города!

— Мы были в другой половине, — буркнул Томас.

Он словно только что вышел из бойни. Даже конь был залит кровью, а седло под рыцарем промокло от густой темной крови, черной в свете пожаров. Северный варвар в волчьей шкуре рядом с ним был чист, но судя по его лицу он тоже убивал, — к тому же колчан пуст, а меч он забросил по северной манере за спину, словно никогда в жизни больше на желал его видеть.

— Изоснежда велела пригласить вас на пир, — сказал Тилак торжественно. — В память о победе над варварами, главными героями стали вы двое! Особенно ты, сэр железный рыцарь!

Томас отстраняюще покачал головой:

— Сперва мы навестим великого мага.

Тилак громко удивился:

— Разве я не сказал? Варвары перед бегством еще раз побывали в башне. Все сожгли, разрушили, мага изрезали на куски... Там лишь обгорелые стены!

Томас ошеломленно смотрел на Тилака, еще полностью не понимая случившегося. Челюсть отвисла, поводья выскользнули из онемевших пальцев. Конь шагнул в сторону, Томас опомнился, повернул к нынешнему предводителю мерефян:

— Как же так? Как позволил себя убить?

Тилак пожал плечами, а калика сказал мягким голосом:

— Сэр Томас, не рви свое мужественное сердце. Ты ничего не потерял. Что мог предсказать маг, который не сумел вычислить свою судьбу? Даже нам было все ясно, а он упирался как выживший из ума багдадский осел. Лишь один раз он что-то уловил, понял, когда не стал с нами задираться...

Медленно повернув коней, поехали к белеющему в темной ночи дворцу. В окнах горел свет, уже не от пожаров — воины спешно зажгли уцелевшие светильники, кое-где воткнули в стены факелы, торопливо очищали залы, стаскивали столы, готовясь к праздничному пиру во славу победы.

Перед дворцом у них приняли коней, бегом отвели к коновязи. Томас и Олег топтались на месте, разминая ноги. Тилак повел по широким мраморным ступеням, еще не отмытым от крови. Уцелевшие жители спешно утаскивали

трупы, обшаривали карманы, возвращая отнятое варварами.

Томас с беспокойством оглянулся на Тилака:

— Сколько здесь длятся пиры? Не по неделе?

— Хорошие пиры длятся долго, — ответил Тилак с достоинством.

— В таком случае я предпочитаю плохой пир, — рассудил Томас. — Нас с сэром каликой ждет дальняя дорога!

Тилак ахнул, остановился посреди ступеней. Глаза были огромные как блюда на праздничном столе:

— Сэр благородный крестоносец! Для вас в эти минуты устанавливается тронное кресло! Или мы что-то не так поняли?

Томас покраснел, оглянулся на калику. Тот откровенно скалил зубы, наслаждался его растерянностью. Томас сказал торопливо, сердясь на себя за смущение:

— Но ведь... Изоснежда правит справедливо?

Тилак, не спуская с него изумленных глаз, кивнул, голос стал строже:

— Отец в прошлом году погиб, а мать умерла пять лет назад при пожаре. Сейчас она потеряла последнего родственника, которому так верила — подлый казначей был ей двоюродным дядей! Нашему королевству нужна сильная рука, сэр рыцарь. Мы верны Изоснежде, любим ее, но сэр рыцарь, мы, ее верные воины, желали бы на троне кого-нибудь посильнее. Сегодня я слышал разговоры среди воинов... Не сочти за дерзость, но все уже как-то считают тебя правителем!

Томас сказал с достоинством:

— Я не посягаю на суверенные права королевы. Я — Томас Мальтон из Гисленда, крестоносный воин Христова воинства, человек чести и слова!

Тилак выставил вперед ладони, сказал убеждающе:

— Сэр рыцарь, мы возьмем все на себя! Сегодня же собрание военачальников провозгласит тебя нашим королем. Мы верим, что ты не поступишь жестоко с прекрасной Изоснеждой. Может быть, женишься на ней? Если она вздумает отказаться, мы, собрание военачальников, пригрозим ей неповиновением, заставим, принудим!

Томас мялся, сопел, разводил руками. Олег сжалился, хлопнул обоих по плечам, втроем вошли в королевский дворец. Томаса встречали радостными криками, взглянуть на него прибегали из другого конца дворца, а те, кто уже сражался с ним в доблестных трех сотнях, гордо указывали на него, своего вождя, который смел грязных варваров, как ветер сметает сухие листья!

В большом зале рассаживались за столы. Слуги и челядь сбивались с ног, таская во дворец из разгромленных складов и лавок вино и еду. Изоснежда издали увидела могучие фигуры северных воинов, просияла. Ее лучистые глаза заблестели как утренние звезды.

У Томаса ноги прилипли к полу, он прошептал отчаянным шепотом, не отрывая глаз от сияющей королевы, кланяясь ей издали, натужно улыбаясь во весь рот:

— Сэр калика, ты в пещерах о стены терся, с богами общался, хоть и языческими, но все же богами... Ты бы объяснил как-нибудь королеве, что я душой уже принадлежу другой!

— Чтобы выдрала мне глаза? Нашел дурака! Я уже видел ее ногти... А у нее еще зубы как у акулы.

— Ну, королева же, не простая женщина...

— Смотрит на тебя не как королева. Нет уж, выкручивайся сам. Не надо было улыбаться. Они ж все расценивают это как обещание жениться!

Пир стал одновременно военным и государственным советом, собранием военачальников, возобновлением присяги на верность. Потери оказались велики, лица воинов за столом были мрачными. Вино лилось рекой, но то у одного, то у другого военачальника скрежетали в ярости зубы, а серебряный кубок сминался в кулаке, выплескивая вино на праздничную скатерть.

Напуганные вожди окрестных племен спешно прислали заложников: наследников или младших дочерей, принесли клятвы верности на мече, огне и внутренностях черной собаки. Наследников сразу поместили под неусыпную стражу в каменном флигеле в саду.

Пока вожди приносили присягу, Томас в полном вооружении стоял за креслом юной королевы. Он был страшен, грозно сверкал очами, с металлическим звоном бросал огромную ладонь в стальной рукавице на рукоять исполинского двуручного меча, — уцелевшие варвары, кому удалось вырваться живыми из города, успели принести вести в свои племена об этом страшном ненасытном мече.

Олег сидел за дальним столом вместе с простыми воинами, пил за троих, ел за пятерых, веселился неестественно. Томас косился завистливо: калика не высовывался, проявляя свой особый характер, как он говорил, свойственный его народу, потому хотя ему и не кричали хвалу как герою, но не сыпались шишки, каких обрушилось на него полный мешок. Он же неторопливо договорился с Тилаком, спасая Томаса от неприятного разговора, что тот приготовит для них запасных коней с одеялами, вином, мясом и овсом, — вместе с их боевыми жеребцами рано утром выведет из конюшни прямо к мраморным ступеням дворца.

Пир длился всю ночь, Томас выбрался к коню прямо из-за стола. Прекрасная Изоснежда вышла провожать, продлевая мучения Томаса. Огромные голубые глаза были полны слез, смотрела умоляюще, нижняя губа мелко дрожала. Она молчала, боясь своего голоса, только трепетно трогала грудь рыцаря тонкими пальцами, смотрела неотрывно, слезы держались в озерах глаз на запрокинутом лице, не прорывая запруду.

Когда Олег нетерпеливо напомнил Томасу вполголоса, что не надо продлевать страдания ни свои, ни чужие, Томас стиснул зубы и резко вскочил в седло. Жеребец вздохнул тяжело, уловив настроение хозяина, укоризненно покосился на королеву.

— Прощай, чудный рыцарь из сказочной страны, — прошелестел едва слышный голос юной королевы. — Помни, здесь твое королевство, оно вечно будет ждать тебя!.. Я останусь девственницей до скончания дней... Когда бы ты не вздумал вернуться, тебя ждет трон — я уже положила на него твою рукавицу и твой кинжал. Они будут там до тех пор, пока не вздумаешь приехать и взять их. И сесть на трон, если возжелаешь — он останется пуст.

— А ты? — выдавил Томас.

— Я? — грустно улыбнулась Изоснежда. — Буду править твоим именем. Королева, ждущая возвращения своего могучего защитника.

Олег схватил мощной рукой повод жеребца Томаса, громко гикнул, кони с места взяли в галоп. Земля загрохотала под стальными подковами, дорога стремительно понеслась навстречу, пугливо бросаясь под копыта и мгновенно проскальзывая, чтобы позади облегченно вздохнуть и прийти в себя.

Кони неслись тяжелым галопом, пока не повалил пар. Олег не оглядывался. Когда белые стены города скрылись за зелеными холмами, он позволил усталым коням перейти на шаг, тяжело вздохнул:

— Ну, одна рукавица и кинжал — еще не потери. Хотя и жаль, конечно. Ты, надеюсь, старую рукавицу положил? Которую вез в мешке про запас?

Томас оскорбленно вскинулся, сказал с болью:

— Сэр калика! Как ты можешь в такую минуту...

Олег неодобрительно хмыкнул, глаза оставались вопрошающими.

Томас нехотя признался:

— Старую... Но кинжал остался новый!

Олег кивнул, направил внимание вперед на дорогу, брови сошлись на

переносице. Томас с неловкостью понял, что заботливый друг уже думает, где по пути купить трехгранный узкий кинжал на замену, хорошо бы и пару запасных рыцарских перчаток, сплетенных из стальных колец, обшитых сверху стальными пластинами, ибо боевые рукавицы выходят из строя чаще всего...

— Сэр калика, — попросил Томас смущенно, — не упоминай про схватку с пауками, ладно? Дома смеяться будут. Не поймут, дурни.

От Мерефы до побережья Черного моря оставалось верст сорок. Выехали с

утра, и даже с коротким отдыхом в жаркий полдень Олег надеялся к вечеру достичь моря. При удаче на следующее утро могли уже плыть по волнам, погрузившись на какой-нибудь корабль — их тысячи у побережья, не рискующих удаляться далеко от земли. Так вдоль берега и добрались бы за несколько дней до Константинополя, где их пути с благородным сэром рыцарем разойдутся. Он пойдет по северо-западной дороге, которая через Сербию, Хорватию, Германские государства и королевства франков приведет в конце концов в его Британию, а его, калики Олега, путь лежит на север через опасные земли конных орд печенегов, половцев и других степных народов...

Томас ехал по-прежнему в полном доспехе, даже шлем не снял — терпел жару, парился, хотя на десятки верст ни души, иной раз — ни кустика, лишь низкорослая трава, где зайцу не схорониться. Деревни встречались редко, да и те Томас и Олег проезжали с гордо задранными носами: мерефяне снабдили едой и деньгами на год вперед. При малейшем воспоминании о Мерефе лицо рыцаря омрачалось. Олег, жалея друга, спешно начинал рассказывать житейские случаи, забавные происшествия из жизни царей и героев. Знал удивительно много, Томас помимо воли заслушивался.

В полдень, когда знойное солнце пригибало их к земле, Олег, обливаясь потом, молча указал на два одиноких дуба, что росли на краю небольшого ручья. Как водится на просторе, деревья взматерели без помех, пошли вширь, под их могучими ветвями мог бы укрыться от солнца или дождя крупный воинский отряд или караван с верблюдами, ослами и товарами. Конь Томаса, давно глядевший на Олега с надеждой, с готовностью повернул раньше, чем рыцарь тронул поводья.

До дубов осталось не больше сотни шагов, когда из-за бугра от ручья на четвереньках взбежала странная фигурка в лохмотьях. Упала дико визжа, поднялась на задние ноги, сделала два ковыляющих шага и снова упала — уже под самым деревом.

Следом выметнулся огромный зверь. Настолько огромный, что Томас не сразу узнал медведя. Тот бежал не спеша, на лапах и брюхе шерсть слиплась, словно медведь только что ловил в ручье рыбу, в огромной пасти белели острые зубы. Странное существо оказалось девушкой с грязными растрепанными волосами. Она прижалась спиной к стволу, смотрела с ужасом на бегущего к ней зверя.

— Пречистая Дева! — воскликнул Томас.

Он опустил забрало, конь под ним привычно ринулся в галоп. Медведь взревел, и конь, хоть и штурмовал вместе с рыцарем башню Давида, задрожал и пошел по широкой дуге, обходя дикого зверя.

Томас выругался, швырнул копье на землю, выхватил меч и спрыгнул с седла. Конь тут же попытался ускакать, Олег погнался следом, с трудом перехватил испуганное животное. Томас с обнаженным мечом бросился к медведю, тот зачем-то встал перед истошно вопящей девушкой во весь исполинский рост на задние лапы, раскинул будто в восторге лапы.

Видя, что не успевает, Томас заорал, изо всех сил швырнул меч, впервые в жизни используя его как дротик. Меч пролетел по воздуху, вращаясь, ударил медведя плашмя по спине. Медведь уже схватил было жертву, тяжелый меч ударил неожиданно, зверь отшатнулся. Девушка с воплем отпрянула, ее голые плечи оросились кровью от медвежьих когтей.

Томас подбежал, тяжело дыша. Медведь быстро развернулся к обидчику. Это был не молодой медведь, не знавший собак и людей, явно уже встречался с охотниками, знал острую боль от летящих стрел и острых копий, и хотя взревел страшно, сотрясая воздух и землю, однако не бросился в слепой ярости — оглядел врага налитыми кровью глазами, отыскивая блестящее лезвие, которое жалит больно.

Томас все понял. По спине пробежал мороз. На миг остро пожалел, что нет с ним боевого копья, им бы проткнул зверя, не вылезая из седла, даже нет огромного двуручного меча — вон лежит наполовину вдавленный в землю толстой медвежьей лапой! — в руках пусто, а медведь исполинский, таких еще не видывал.

В двух шагах валялся длинный шест с заостренным и обугленным концом, Томас сомкнул пальцы на гладком дереве раньше, чем сообразил, что это и есть копье, примитивное копье дикарей, даже конец шеста обожжен в костре для твердости!

Медведь опустился на все четыре, двинулся на рыцаря медленно, осторожно. Красные глаза горели лютой злобой, острые зубы блестели. Томас, приноравливаясь к простому оружию, держал обугленное острие низко к земле: его двоюродный дядя умер от ран, полученных от медведя вдвое мельче — зверь поднырнул под стальное копье. Этот тоже пригибает голову, глубоко сидящие глаза смотрят зорко.

Выругавшись, рискуя тем, что медведь тоже может неожиданно напасть и взять его безоружным, Томас сделал быстрый выпад, больно ткнул обугленным концом в передние лапы, одну и другую, в надежде поднять зверя на задние лапы — появится шанс всадить заостренный шест в сердце. Конечно, если медведь сам навалится всем весом.

Зверь страшно взревел, но на дыбы не встал: молниеносно ухватил огромной пастью древко, мотнул головой, и Томас вскрикнул от боли — руки едва не выдернуло из суставов. Послышался хруст, в руках рыцаря остался обломок короче топорища.

Нелепость, мелькнуло у Томаса в голове. Сражаться и победить на стенах Иерусалима, взять штурмом башню Давида, выжить в десятках сражений... и погибнуть от лап лесного зверя?

Он бросил устрашенный взгляд в поисках калики, тот как раз в полуверсте от схватки догнал его испуганного коня, ухватил за повод. Надежный сэр калика слишком далеко!

— Беги! — крикнул он девушке. Та смотрела выпученными от ужаса глазами. — Беги, дура!.. Вон к тому, что с двумя конями!

Медведь внезапно поднялся на задние лапы, теперь у его врага не было блестящего жала. Томас напряг плечи, развел руки в стороны. Страшная тяжесть обрушилась как упавшая гора, горло свело судорогой от зловонного дыхания. Он чувствовал, как трещит его хребет, лопаются позвонки, а в ушах стоял звон от оглушающего рева, медведь крушил, ломал, стальные доспехи прогибались, дыхание вырвалось из груди Томаса с хриплым свистом, ребра больно задевали одно другое.

Они стояли, упершись в землю, обхватив друг друга, но Томас лишь безуспешно пытался свести пальцы на широкой спине зверя, а медведь с ревом драл когтями стальные доспехи. Стоял жуткий скрежет, ломались крепкие когти, как рыбья чешуя под ножом сыпались на землю булатные пластинки, когти впивались в мелкие кольца кольчуги, и Томас перекосился от боли — длинные медвежьи когти достали через толстый вязаный свитер, впились в мышцы спины.

Он уже не пытался свести пальцы в замок — медведь чересчур широк, — давил зверя изо всех сил, сипло дышал, медведь ревел, рычал, брызгал слюной. Томас слабел, давил из последних сил. Вдруг медведь ослабил хватку, попробовал высвободиться, оттолкнуть железного рыцаря. Томас сжал сильнее, сам удивляясь, что еще держится на ногах. Мощный рев зверя перешел в визг, собачье поскуливание. Он забарахтался, снова попробовал отпихнуться, Томас набрал в грудь воздуха, обхватил медведя крепче — тот стал вроде бы мельче, сдавил как только мог. Под руками затрещало, булькнуло, сверху на шлем обрушилась теплая жидкость, залила глаза.

Томас разжал объятия, быстро отступил. Из огромной пасти, что нависла над ним, хлестала кровь, красные, как горящие уголья, глаза исполинского медведя погасли. Он повалился навзничь, земля вздрогнула и качнулась. Толстые лапы дернулись и вытянулись.

Девушка под деревом сидела с выражением ужаса на грязном перепачканном лице. Томас слабо улыбнулся, бояться больше нечего.

Калика возвращался неторопливо, вел в поводу прядающего ушами коня Томаса. Он окинул Томаса неодобрительным взглядом:

— Что вечно перемазываешься, как свинья... Скорее в ручей, а то засохнет — не отдерешь.

Томас тяжело дышал, в груди хрипело, кололо при каждом глубоком вздохе, словно медведь сломал ребра. Не в силах ответить он только повернул голову в сторону ручья, но шагнуть не решился, боялся, что ослабевшие ноги не удержат.

Олег спрыгнул с коня, подошел к девушке. Она испуганно отодвинулась, в глазах еще жил ужас.

— Дурочка, — сказал Олег убеждающе, — не меня надо бояться, а вон того в железной скорлупе. Сердце у него тоже в скорлупе, предупреждаю!.. Дай-ка поправлю ногу, она у тебя какая-то странная.

Он ощупал ее лодыжку, взялся обеими руками, помял, растянул, круто сдвинул, девушка чуть вскрикнула, тоненьким голоском как зверек в норке, но даже Томас сразу понял, что вывиха больше нет, а легкая боль через день-два забудется.

Он потащился к ручью, стараясь не хромать, изо всех сил держа лицо безмятежным. Берег подался под его железными подковами, Томас упал и на спине съехал в ледяную воду, подняв каскады сверкающих брызг. Ручеек был мал, ноги упирались в противоположный берег, а голова оставалась на этой стороне, студеная вода струилась между доспехами, намочила вязаную одежду, охлаждала избитое тело, Томас чувствовал себя сплошным кровоподтеком, из которого во все стороны торчат сломанные ребра и зазубренные обломки костей.

Он еще лежал в ручье — продрог, но терпел, хоть и стучал зубами. Солнце все еще палит нещадно, вон от зноя мухи падают замертво. Какая вышмыгнет из-под листика, то блеснет слюдяными крылышками, схватит что-то и тут же прячется, пока не превратится в уголек. Трава на берегу съежилась, легла на землю, даром что корни опускаются до ледяной воды — изнемогает.

Сверху послышался сильный голос:

— Сэр Томас! Нехорошо... Гости пожаловали, а он все рыбу ловит. Много поймал?

Томас услышал чужие голоса. Земля осыпалась под его железными локтями, наконец встал посреди ручья, похожий на фонтан в королевском дворце: из всех щелей доспеха брызжут тугие струи воды. За пазухой что-то трепыхнулось. Томас непроизвольно сунул пятерню, пошарил, на ладони прыгала серебристая рыбка с красными плавниками и выпученными сердитыми глазами. Остолбеневший Томас разжал пальцы, рыбка подпрыгнула и булькнула в ручей.

— Это за полдня? — сказал Олег обвиняюще. Эх... — Иди встречай гостей.

— А ты?

— Они жаждут тебя.

Томас вышел все еще слабый, продрогший, но взбодренный. На берегу под деревьями уже стояли три шатра, вокруг суетился народ, а по дороге двигался целый обоз из смирных лошадок — тянули ветхие телеги с убогим скарбом. Следом шли худые, в лохмотьях, почти безоружные люди.

Навстречу Томасу шагнул приземистый лохматый мужчина в рваной рубашке и старых брюках. На веревочном поясе висел короткий меч с деревянной рукоятью. За ним держались два мужика еще беднее и проще и та девчонка, из-за которой дрался, — уже умытая, причесанная, в темных волосах пламенел цветок. Она во все глаза смотрела на Томаса, что-то быстро-быстро шептала двум мужчинам.

Лохматый поклонился Томасу:

— Я вождь племени, меня зовут Самота. Это моя внучатая племянница, хитрая и ленивая, но мы любим свой народ, не хотим ничьей гибели... Спасибо, могучий воин! Почти нас присутствием, погости.

Томас развел руки, оглянулся на Олега за поддержкой:

— Спасибо. Мы бы рады, но надо ехать.

— Едешь к морю? — спросил вождь.

— Да.

— А потом? В Константинополь?

Томас удивился, встревожился:

— Откуда знаешь?

— Все едут в Константинополь, — ответил вождь спокойно. — Дороги мира идут через этот стольный град. Ты — франк. Сюда шел через Константинополь, обратно не минуешь.

— Верно, — признался Томас. — Но я не могу терять времени.

Самота обернулся к помощникам, быстро переговорил, снова обратился к рыцарю:

— Уедешь сегодня, до полудня будешь сидеть на берегу. По этой дороге нет портов, а корабль Гелонга — это мой родственник! — уходит лишь после праздника.

— Какого? — спросил Томас.

— Великой Рыбы, что спасла нашу страну, — ответил Самота торжественно.

Томас открыл было рот, чтобы сказать, что думает о языческих обрядах, но, перехватив насмешливый взгляд калики, прикусил язык. Пусть живут по своим обрядам. Этот народ окрестят те, у кого больше свободного времени и меньше забот.

— Спасибо, — ответил он хмуро. — Но завтра с восходом солнца мы выступим в путь. Как зовут, говоришь, твоего родственника?

— Гелонг. Мы напишем, что ты наш друг, он сделает все, чтобы твое путешествие было приятным.

Томас оглядел их лохмотья, изможденные лица и босые ноги, спросил недоверчиво:

— Знаете грамоту?

Вождь засмеялся, показав желтые выщербленные зубы:

— Все до единого! Только два народа на свете вынуждены знать грамоту, ибо так велят боги: мы, великие урюпинцы, и эти, как их... некие иудеи.

Телеги поставили кольцом, протянули цепи. Как объяснили Томасу, так защищаются от внезапного нападения разбойников — после разрушительной войны ими кишат дороги и караванные пути. В середине стены из телег разожгли костры, поставили два десятка шатров — бедных, сшитых из обрезков шкур и старых одеял, грязных полотнищ. На кострах в котелках варили жидкую мучную похлебку, на углях пекли съедобные коренья. Томас выложил мясо и лакомства, что дали в дорогу мерефянцы, засмеялся, видя как распахнулись от восторга глаза детей и взрослых.

Спасенная девушка, ее звали Игуанда, не отходила от Томаса, смотрела влюбленными глазами. Олег ухмыльнулся. Внучатая племянница, как он высчитал по пальцам, довольно высокая степень родства, если считать по матери, ибо урюпинцы и иудеи ведут счет родства по материнской линии. Народ здесь бедный, зато их не ограбишь. Выглядят счастливыми, а что человеку еще надо?

Томас сердился, опять все шишки на него, а калика снова в сторонке: сидит у костра, пьет с урюпинцами кислое вино, слушает истории. Как с гуся вода! А урюпинцы простодушно спрашивают, не думает ли могучий воин примкнуть к ним: Игуанда пойдет за него, если хорошо попросит, а со временем мог бы и вождем стать, если все обычаи запомнит!

Раздраженный Томас, чтобы не слушать такие разговоры, прошелся по стану, взглядом военного умельца оглядел как поставили телеги, как сложили оружие. Прямо посреди стана из песка торчали остатки древних строений, почти засыпанные. Томас пощупал, с удивлением сообщил калике:

— Видать, тут было их святилище. Или даже столица. А что? Могли же эти оборванцы быть древним и мудрым народом? Как халдеи, а потом одичать! Но что за сила разрушила такие стены? Из гранитных глыб, не обожженная глина.

— Какая разница, — буркнул Олег.

— Большая, — возразил Томас. — Из-за такой же промашки когда-то такое началось... Сарацины говорят, что Иблис был ангелом, но отказался поклониться Адаму: «Ты создал меня из огня, а его из глины!» Ну, Господь турнул его вверх тормашками с небес. А что вышло? Иблис с тех пор ненавидит человека и постоянно вредит. Да ты сам помнишь что проклятый вытворял с нами!

Олег удивился:

— Ты ж христианин! Как тебе может вредить Иблис, он же шайтан?

— Как-как, — оскорбился Томас, ему почудилось, что сер калика заподозрил в трусости, — Как и сам Сатана со своими слугами! Он же Иблис, Дьявол, Везельвул, Шайтан, Локи, Люцифер... что я, прелат, чтобы все имена помнить?

Он отмахнулся, ушел к кочевникам. Олег с интересом посматривал как рыцарь принял пиалу из рук вождя, что-то ответил, коснулся сердца, затем лба, а лишь потом отпил из чаши. Когда они снова оказались вдвоем, Олег поинтересовался ехидно:

— А тебе не перепадет?

— От кого? — удивился Томас.

— От своего бога.

— За что?

— Ты ж поклонялся, можно сказать, чужому богу.

Томас посмотрел покровительственно. Даже голос стал поблажливым:

— Сер калика... ты учен, но знаешь не все. Видать, все же мало тебя по свету носило. Одного бога... вернее, один лик бога знают лишь те, кто не слезает с печи, как ты говоришь. А я побывал, побывал... И понимаю, что бог, приходя в новую страну, для понятности говорит на местном языке и одевает местные одежды, а то даже имя берет местное! Обычаи же везде разные. Ну и пусть. Лишь бы учили добру, рыцарской доблести, справедливости. Так что я-то понимаю, что у нас зовется Христом, у сарацин — Аллахом, у кого-то вовсе Буддой... Но бог-то един. Да и не поклоняюсь вовсе! Просто салютую Верховному Сюзерену.

* ЧАСТЬ ВТОРАЯ *

Глава 1

Когда небо начало темнеть, костры развели даже за оборонительным кольцом телег. Верблюдов и коней увели за ручей, там пасли и охраняли, а в самом центре походного лагеря шел бедный, но веселый пир.

Томас и Олег, сославшись на усталость, ушли в отведенный для них шатер. Томас с облегчением снял доспехи, хотел было поставить двуручный меч в угол, но угла не нашел, положил в изголовье, следуя примеру калики. Олег разделся, с наслаждением лег:

— Завтра на корабль! — Люблю море. Вроде бы мой народ больше знает степь, еще раньше знал леса... Или море плещется в крови славян?

— В моей голове плещется только вино, — простонал Томас.

— Как они взбираются на верблюдов?

— На верблюде можно за горбы хвататься.

— Но падать дальше!

Он рухнул на постель, повозился, уже начал было похрапывать, как вдруг полог бесшумно отодвинулся, в шатер вступил Самота. Лицо вождя было смущенное, он теребил разорванную на груди рубаху:

— Простите, дорогие гости... Потревожил, но у нас новость. Только что прибыли гонцы от великого султана.

Томас насторожился, пощупал в изголовье мешок с чашей. Олег молчал, испытующе рассматривал вождя.

— Говорят, что из их тюрьмы удалось сбежать двум опаснейшим преступникам.

— Ну-ну, — поторопил Томас.

— Описали внешность, приметы... Словом, вас обоих.

Томас напрягся, подвинул ближе меч. Олег спросил:

— А что ответил ты?

— Что мог ответить? Кто-то из моего народа тут же сказал, что оба человека, чьи приметы совпадают, у нас в лагере. Наши гости. Тогда гонцы султана потребовали вашей выдачи!

— Ну-ну, — поторопил Томас.

Самота запустил пятерню за пазуху, почесался, что-то выловил, раздавил крепкими ногтями. Ответил буднично:

— Не думаю, что от султана.

— Почему? — спросил Томас быстро.

— Султан не станет требовать от того, кто не является подданным. Или данником. Урюпинцы никому не подчиняются! Мы — вольное племя.

Он захохотал, гордо выпятил худую грудь. Томас не убирал руку с меча, посматривал по сторонам, прислушивался, косил глазом на Олега. Вождь сказал с явным удовольствием:

— Я тут же вывел их на чистую воду. Пришлось признаться, что приехали издалека, вовсе не от султана. Объяснили, что вас присудили в Персии к четвертованию, в Индии — к сожжению, в Мезии должны заковать живыми, в Иудее — побить камнями, в Константинополе — распять на кресте... Что-то где-то еще, но все не запомнил. Виноваты в растлении малолетних, святотатстве, кровосмешении, разрушении храма Силула...

Томас покачал головой:

— У меня бы жизни на все не хватило! Возможно, это калика? Он старше, да и побывал везде.

Олег подумал, почесал в нерешительности в затылке:

— Когда это я рушил храм Силула? Я тогда был вовсе на другом конце Ланки!

Вождь кивнул с облегчением:

— Я так и понял, что преувеличили. К тому же не наше дело мешать людям жить так, как хотят. Мы не вмешиваемся в чужие обычаи. Нам боги ясно велели: не мешай другим!

— Они уехали? — спросил Томас сдавленным голосом. Он не выпускал меч.

— Сказали, что за ваши головы объявлено вознаграждение. В рупиях, динарах, гульденах, золотых кольцах, перьях страуса, слоновой кости, даже каких-то кунах... В общем, по мешку золота за каждого.

В спертом жарком воздухе шатра повеяло холодом. Человека с легкостью убивают за одну монетку, даже не золотую, а здесь некто могущественный с легкостью швыряет два мешка золота, желая чтобы заказ был выполнен со всей тщательностью и услужливостью.

— Семеро? — спросил Томас перехваченным горлом. Олег кивнул. Томас спросил тяжелым голосом. — Что вы решили?

Вождь отвел глаза, в лице было смущение:

— В таких важных вопросах... которые касаются всего племени, я должен советоваться со старейшинами. Даже со всем народом.

Он попятился, выдвинулся за пределы шатра. Томас прямо с постели прыгнул к крохотному окошку, где вместо материи желтела стенка бычьего пузыря. В дальнем месте лагеря собрались в кучу взрослые урюпинцы, оживленно спорили. Небо потемнело, высыпали звезды, но урюпинцев освещало багровое пламя, лица выглядели особенно угрюмыми и жестокими. Многие исчезали, затем появлялись уже с оружием. По странному обычаю, или по бедности, они носили мечи и кинжалы без ножен, и стальные лезвия в красном свете костров выглядели особенно зловещими.

— Мешок золота, — протянул калика задумчиво. — Отдаться им в руки, что ли...

Внезапно Томас ахнул, его лицо побелело. Он смотрел в мутную пленку с ужасом, словно увидел привидение. Олег ухватил меч, мгновенно оказался рядом.

Из дальнего шатра вышли двое добротно одетых воинов, подошли к кучке жарко спорящих оборванцев. Один был крепкий в плечах воин, ничем не примечательный, разве что движения в нем выдавали профессионального солдата, а второй был... Горвель. Исхудавший, с зияющей раной вместо левого глаза, с обезображенным лицом. Томас не сразу узнал рыцаря: огненно красная борода стала совершенно седой! Он двигался все так же быстро, хищно, зорко смотрел поверх толпы единственным уцелевшим глазом. Он был в легких доспехах, тонкая кольчуга доходила до колен, а грудь и спину укрывали тонкие пластины лучшей дамасской стали. На поясе висел хазарский меч.

В толпе что-то кричали, но слов Томас не слышал. Следом за мнимыми гонцами султана, а истинными — от Семерых Тайных, — из шатра вышел вождь Самота. Он вскинул руки, утихомиривая крики, закричал во весь голос, надсаживаясь и выгибая грудь, покраснев от натуги:

— Люди вольного племени урюпинцев! Уже знаете, что наши гости, посланцы султана, проделали длинный путь. Пришли с единственной целью сделать нас богатыми. Два мешка золота за головы двух чужаков! Можно купить по стаду верблюдов на каждого урюпинца, богатые шатры, лучшую еду, рабов, ковры! Мешок золота — это лучшие сабли из Дамаска, богатые лавки в любом городе, выкупленная земля... Подумайте!

Кто-то из задних рядов выкрикнул:

— Что собираются с ними делать?

Горвель поклонился, шагнул вперед, вскинул руку. Он был почти на голову выше большинства урюпинцев, а его сильный голос — единственное,

что не изменилось, прогремел громко и властно:

— Свяжем, ибо, они — опасные преступники. Привяжем за ноги к верблюдам, потащим за собой. Здесь везде песок, не разобьются. Но если даже нажрутся по дороге горячего песка, помрут, то нам все равно! Султан велел привезти их, а живыми или мертвыми — не сказал.

Вождь развел руками, сказал удовлетворенно:

— Гонец султана, ты объяснил очень понятно!

Томас вернулся к постели, начал торопливо натягивать доспехи, звонко щелкал застежками, шелестел ремнями. За эти минуты он осунулся больше, чем после схватки с медведем: трудно драться с людьми, оказавшими гостеприимство!

Ему показалось, что слышал далекий голос вождя:

— Люди племени, теперь вы знаете, как поступить...

Томас спешно нахлобучил шлем, затянул пояс. Далеко за шатром слышался довольный рев сотен дюжих глоток, начал приближаться, нарастать, слышался топот, радостный визг, звон оружия, словно кто-то от избытка чувств бил рукоятью меча в железный щит.

Олег не отрывался от окошка, лицо его было странное. Губы вытянулись, словно собрался свистнуть:

— Ничего себе... Сэр Томас, взгляни-ка...

Томас подхватил меч, метнулся, чувствуя, как звериная сила возвращается в усталое тело, а меч будто прилип к ладони, сердце же бьется мощно, нагнетая боевую ярость.

Через окошко увидел громадную возбужденную толпу, что двигалась в направлении их шатра. Над головами взлетали стиснутые кулаки, вздымались мечи и сабли, просто суковатые палки, двое или трое размахивали веревками. В самой середине шли, уже без шлемов и доспехов, в изорванной одежде, туго связанные Горвель с помощником. В них плевали, бросали комьями грязи. Лицо Горвеля было в крови, седая борода слиплась от крови жалким клинышком, во рту у него теперь недоставало передних зубов. У его помощника под глазами вздувались огромные кровоподтеки.

Их протащили мимо шатра, за стенкой которого таились Томас и Олег, одну телегу убрали, пленников выбросили за пределы лагеря, бегом пригнали двух резвых раздраженных верблюдов. Толпа орала, суетилась, улюлюкала, пленников швырнули на землю, привязали длинными веревками к верблюдам. Крепкоплечего воина в спешке привязали сразу к двум: одну ногу к правому, другую — к левому. В толпе гоготали, подбадривали. Кто-то, воспользовавшись суматохой, огрел верблюдов палкой, те с утробным ревом вскинули задние ноги, понеслись, волоча туго связанных пленников. Впереди в сотне шагов росло дерево, и Томас с ужасом и отвращением увидел, как двугорбые звери начинают расходиться: пробегут по разные стороны!

Отвернулся в последний момент, стиснул зубы и плотно зажмурился. Горвеля тащил один верблюд, но седобородого рыцаря сразу поволокло по камням, корягам, сухим комьям грязи, а горбатый бегун все ускорял и ускорял бег, пугаясь бегущего за ним с истошным криком хозяина.

Томас подпрыгнул, когда на плечо упала тяжелая рука. Калика насильно повернул к себе спиной, стал расстегивать доспехи. Лицо Олега было как высеченное из камня:

— Они сами такое предложили!

— Да, но...

— Кто ходит за шерстью, рискует вернуться стриженным. Быстрее раздевайся! Придет вождь, со стыда сгоришь.

— Уже горю!

— Честно говоря, я тоже, как говорят христиане, согрешил в мыслях.

Томас поспешно ронял доспехи, прислушиваясь к далеким крикам, ловил шорох шагов. Через окошко виднелось удаляющееся облако пыли за бегущими верблюдами: Томас теперь знал, как быстро могут мчаться беговые верблюды.

— Любой погибнет через пару сотен шагов... Ну, через пару миль!

— Надеюсь, — сказал Олег хмуро. — В прошлый раз я оставил на гибель, но дал шанс... Крохотный! Он сумел воспользоваться. Или кто-то помог?

Томас вспомнил обезображенное лицо Горвеля, пустую глазницу, совершенно седую бороду.

— Семеро Тайных?

— Кто-то из близких к ним.

Томас спросил внезапно:

— Они пользуются магией?

— Многое можно и без магии, — ответил Олег уклончиво.

Лицо Томаса окаменело. Он сказал медленно, словно перекатывал тяжелые глыбы:

— Понятно. Но если владеют магией, то почему просто не отнимут чашу? Против магии что я могу?

Олег долго молчал, опустив голову. Вдруг Томасу показалось, что неподвижное лицо калики чуть ожило, усталые морщинки разгладились. Голос был измученный, но без слабости:

— Когда-то хотели вообще вести мир по пути магии... Боролись с отступниками-ведунами! Люто, нещадно. Но постепенно силы слабели, а когда в борьбе с одним... гм... отступником-ведуном погиб верховный маг, глава Семи Тайных, могучий Фагим, то оставшиеся Тайные повернули в сторону ведарства. С того времени ведарство стало все чаще именоваться наукой.

— Отказались от магии? — воскликнул Томас ликующе.

Олег недобро усмехнулся, любуясь красивым рыцарем, синими как небо глазами:

— Отказались... для других. Для человечества! Впрочем, этого я и добивался. Но для себя магию оставили.

Томас ощутил холод, заметив странную оговорку, поежился:

— Они ее... применят?

— Чтобы отнять чашу? Да, если не сумеют отнять иначе, — ответил Олег задумчиво. — Если очень нужна. Не просто нужна, а очень! Чтобы ради нее нарушить свои правила. Никак не могу понять, зачем она им?

Он напряженно всматривался в ту сторону, где в ночи растаяло пылевое облако. Костяшки пальцев на сжатых кулаках побелели. Томас пока не решился спросить, чего именно он добивался, и почему он говорит так, будто уже схлестывался с непобедимыми Тайными?

Рано утром они покидали гостеприимных урюпинцев. Томас не выдержал, повинился, просил прощения за грех, допущенный в мыслях. Вождь усмехнулся, широко развел руками, словно охватывая все племя:

— Думаешь, почему мы бедные?.. Да всего лишь потому, что честные. Но всего золота мира не хватит, чтобы перетянуло волшебное золото, что хранится в душах моего народа. Так станем ли мы продавать честь и совесть за два мешка простого золота?

Обнялись на прощание, Томас поспешно хлестнул коня, не в силах видеть укоряющего взгляда коричневых глаз Иегунды. Если уж спас, то должен взять спасенное, ей лучше быть съеденной медведем, чем печалью о таинственном рыцаре с далекого Севера...

Когда племя осталось далеко позади, а кони перешли на шаг, Томас несколько раз стукнул себя металлическим кулаком по бедру, приговаривая, словно убеждая:

— Есть же люди в этом мире! Есть. Даже в кровавом и подлом языческом мире. Есть!

Олег ухмыльнулся:

— А ты уже сомневался? Не зря же ваш бог отдал жизнь на кресте? Значит, тоже полагал, что есть в этом мире люди. А тогда язычниками были все до единого.

Томас смолчал, не желая поддерживать разговор. Речи язычника часто попахивали насмешкой, даже если говорил очень серьезно.

Олег же почему-то хмурился, часто посматривал на песок под копытами коней, посматривал по сторонам. Зачем-то сделал полукруг, а потом, оказавшись за барханами, стегнул коня и помчался вихрем, удивленный Томас едва успевал. Но калика ничего зря не делает, и Томас потащил из ножен меч.

Они увидели троих всадников. Те ехали торопливо, всматривались в следы на песке. Томас еще издали узнал следы их коней, и гнев закипел как вода в котле на раскаленных углях.

— Проклятие, — сказал он люто, — когда-нибудь избавимся от шпионов?

Не дождавшись сигнала от калики, он выхватил меч и со страшным криком ринулся на всадников. Те были слишком заняты следами, ветерок засыпал быстро, и не сразу услышали яростный крик рыцаря. А когда оглянулись, заверещали и начали понукать коней, было поздно. Рыцарский конь способен развивать огромную скорость на коротком расстоянии. Он догнал заднего, ударил корпусом и опрокинул в песок, а второго Томас достал мечом. Ударил плашмя, но всадник вылетел как выброшенный за ненадобностью старый горшок.

Третий успел пришпорить коня, ушел бы, но Томас услышал в бессилии звонкий удар железа по железу. Всадник вскинул руками, подпрыгнул на седле, и рухнул на землю. Сбитый стрелой шлем упал по другую сторону коня.

— Попались, вороны! — заорал Томас злорадно.

Он видел как над одним пронеслась темная тень, вроде призрачной летучей мыши. Томас был уверен, что дьяволы утащили душу грешника, ибо меч рассек его от затылка до середины спины. Двоих связали и бросили в круг вытоптанной конями травы. Олег сразу разжег огонь, начал собирать хворост. Был он хмур и задумчив. Красные волосы падали на лоб, нечеловечески зеленые глаза смотрели с недоброжелательством.

Томас довольно улыбался. Нет чести в победе над слабыми, а пленники выглядят крепкими воинами. Один зло сверкает глазами, руки так и дергаются, пробует крепость веревки. Другой не двигается, но это недвижимость змеи, что умеет затаиваться перед прыжком. Такие умеют молчать и под пыткой.

Олег принес охапку сучьев, что-то пробурчал. Томас не расслышал, но подвижный спросил тревожно:

— Что этот дикарь хочет?

Томас пожал плечами:

— Спрашивает, пора ли уже вас есть. Я сказал, что еще рано.

Тот вспикнул, повалился без чувств. Второй, что молчал и не двигался, вдруг сказал дрожащим голосом:

— Доблестный рыцарь, ты ведь христианин... Защити!

— В этом нет надобности, — успокоил Томас, — Ему самому вера в их богов запрещает есть людей под лучами всевидящего солнца. Огнепоклонник!

Пленник задрожал, пугливо вскинул голову. Оранжевый шар уже перевалил зенит, с облегчением катился к закату. Потом пленник внезапно вздрогнул так сильно, что подпрыгнул. Лицо его посерело.

— Значит, мы в безопасности только до вечера?

— Полностью, — заверил Томас. Он зевнул, потянулся, с наслаждением чувствуя как проворачиваются суставы, похрустывают. — Разве что тучами заволочет небо... но в этих краях такое бывает редко.

Глаза пленника с ужасом смотрели поверх головы рыцаря. Там появилось и вырастало в размерах беленькое и пушистое как котенок облачко.

Олег развел костер мощнее, принес веток еще. Пленники видели как он снова спросил что-то у рыцаря, тот в нерешительности посмотрел на близкую стену густого кустарника. Пленник спросил торопливо:

— Что он хочет теперь?

— Да все не терпится. Облако, мол, ползет медленно. Просит помочь соорудить шалаш. А вас затащит туда уже без моей помощи.

Пленник задрожал:

— Я уверен, вы не станете помогать...

Томас грозно сдвинул брови:

— Хотите сказать, что я лодырь?

— Нет-нет, — залепетал было в панике, едва не рыдал, — но этот дикарь...

— Это мой боевой друг, — гордо ответил Томас. Он поднялся с достоинством. — Хоть и дикарь, но не раз спасал мне жизнь!.. Вы пристыдили меня, указали на мое себялюбие и леность, недостойные благородного рыцаря. Конечно же, я должен помочь моему спутнику... оказать ему маленькое одолжение. А потом удалюсь на часик-другой на берег половить рыбку. Говорят, здесь водится дивной нежности рыба! Я вам покажу... Ах да... Ну да ладно, все там будем.

Без помех добрались до побережья Черного моря, называемого греками иной раз Понтом Эвксинским, что значило морем Гостеприимным, а другой раз — морем Негостеприимным, а многие другие народы, обитавшие по его берегам, звали просто Русским морем, ибо от русских кораблей издавна было тесно в его волнах: торговали и разбойничали, перевозили товары и людей, устраивали набеги на ту сторону — там часто сменялись племена, народы, государства, и русские ушкуйники, бродники, вольные сорвиголовы, казаки и прочий разбойный люд иронично называл свои броски через море походами за зипунами.

Томас всю дорогу ржал, вспоминал как пленники наперебой выкрикивали все, что знали, продавали и предавали хозяев, обещались быть верными рабами, только не надо вытаскивать их внутренности и пожирать на их глазах... Калика был молчалив, задумчив. Да и не сказали пленники ничего стоящего.

Без помех отыскали Гелонга, хозяина корабля. Тот был свиреп на похмелье, лют и всклокочен, команда пряталась, и на Томаса сперва попер, наваливаясь дурной кровью и радостно зверея от предчувствия доброй драки, но Олег поспешно вклинился, сообщил, что они-де от его родственника Самоты, лучшие друзья и соратники, вместе пили всего лишь вчера, и хозяин судна из лютого зверя обратился в сияющего и радостного дядюшку, хлопал обоих по плечам, обнимал, а обернувшись к выглядывающему из-за связки канатов трепещущему повару, зычно взревел:

— Вина в нижнюю комнату! Да побольше!

Томас тяжело вздохнул, Олег же подбодрил:

— Мы пойдем вдоль берега. Если напиться, то не так заметна бортовая качка. В голове качает, в животе булькает...

Коней пришлось продать, для самих путников с трудом отыскалось место, и то лишь благодаря радушию Гелонга. Олег нахваливал Томаса за мудрый поступок, советовал и впредь всегда спасать невинных девиц от зверя, как уже делали его великие предшественники: Таргитай, Персей, Ивасик, Беовульф, Сигурд... Те тоже получали немалое вознаграждение, иной раз двойное — от девиц тоже. Томас хмурился, огрызался: печалился расставанием с конем, с которым штурмовал башню Давида и взбирался на стены Иерусалима.

С мешками на плечах, взошли на корабль, моряки сразу подняли косой непривычный для Томаса парус. На северных морях парусом вообще пользуются редко, больше на веслах. Если парус все-таки ставят, то прямой, квадратный. Здесь же весла на корме в беспорядке, моряки сразу принялись пьянствовать, вернее — продолжали, лишь трое-четверо небрежно присматривали за кораблем.

Ветер дул ровный, свежий, постоянный. При нужде моряки умело поворачивали парус, чего не умели делать викинги. Хозяин сообщил, что через неделю будут в Константинополе, столице Римской империи. Томас сразу надулся как сыч, готовый в спор: столица-де Рим, но Олег вмешался, увел разговор с опасной дороги. Великая Римская империя уже давно имела две столицы: в Риме и Константинополе, а эмблему Римской империи — гордого

орла, начали изображать с двумя головами, что означало: тело империи едино, но у него две головы, что, мол, не могут жить одна без другой. Западно-Римский император и восточно-римский, именуемый чаще базилевским, мало чем отличались один от другого, разница в том, что единая христианская церковь тоже раскололась на западную и восточную: пока что различия крохотные, но Олег успел повидать мир, видел племена, разделившиеся полюбовно, но через два-три поколения начинавшие кровопролитнейшие войны.

Когда-то в одном смутном видении, которое то ли посылали боги, то ли его душа сумела заглянуть далеко в будущее, он видел эмблему Римской империи, двуглавого орла, но уже как эмблему русских князей, а затем и русских царей, но не понял, почему так. Рим ли пришел и захватил славянские земли, или русские войска осуществили наконец древнюю мечту своих князей и захватили Царьград с его землями для себя и своих детей?

Кроме них, в тесной каюте под рулевой будкой располагались двое купцов с подростком — толстым и очень ленивым. В разговоры не вступали, отворачивались, прятали лица. По одежде принадлежали к простому люду, но лица и руки чересчур белые, холеные. Томас кривился, общество ухоженных торговцев, если это торговцы, раздражало. Большую часть дня проводил на палубе, смотрел на дельфинов, дважды видел огромный косой гребень Морского Змея, но тот исчезал прежде, чем Томас успевал звать калику. Однажды мимо проплыл призрачный корабль, моряки подняли шум, крик, им-де грядет беда, Томас лишь брезгливо отодвинулся, чтобы в беготне не задевали потными немытыми телами. В войнах и скитаниях видел не только корабли-призраки, но и целые призрачные города, не говоря о замках, башнях, минаретах! А уж призрачные караваны, оазисы и людей-призраков в этой знойной Аравии наблюдал чуть ли не каждый день.

Олег, привлеченный гамом, поспешно вскарабкался на верхнюю палубу:

— Чего там?

— Видение было, — ответил Томас саркастически. — Всем сразу. Но в отличие от тебя, не возликовали, богов не благодарят! Как по-твоему, видения могут повредить?

— Конечно, — ответил Олег убежденно. — Другому видению.

— Это понятно... Но то их дела. Между собой пусть бьются как хотят, мы влезать не станем, а вот живым могут?

— Еще как! Если живые засмотрятся — цирк им, видите ли! — а корабль врежется в скалы или столкнется с другим кораблем.

Корабль шел, не выпуская из виду берег. Иногда Томасу удавалось разглядеть развалины древних башен, остатки старых городов. На этой благодатной земле постоянно сменялись множества государств и народов, из которых Томас краем уха слышал лишь о наиболее могучих: Хеттском царстве, Лидии, Мидии, Ахменидах. Здесь была империя Александра Великого, Селевкиды, Понтийское царство, Пергам, Римские владения, сейчас — государство Сельджукидов, сокрушенное в прошлом году могучим войском крестоносцев из дальних северных стран. Народы возникают как весенние цветы, языки смешиваются с остатками древних, размываются, исчезают под натиском пришлых народов. В прошлом году сюда впервые пришли воины Христа, спешно строят мощные замки, крепости, ибо вокруг инородные племена... Устоят ли крестоносцы?

Всю дорогу к Константинополю корабль сопровождали дельфины, прыгали в волнах, смотрели блестящими любопытными глазами. Моряки рассказывали, что когда-то те были людьми, но от войн и несчастий ушли в море, теперь живут в радости, а к людям их влечет лишь смутное воспоминание о родстве. Томас бросал дельфинам рыбу и ломти хлеба, всерьез подумывал: стал бы он беззаботным дельфином, чтобы избежать человеческой несладкой жизни, где каждый шаг приходится отвоевывать с боем? Трудно сказать сразу, особенно если вспомнить, что по его следу идут бессмертные маги и впереди уже стоят неведомые ловушки!

Корабль обогнул мыс, далеко впереди под ярким солнцем заблестели золотые искры. Рядом с Олегом шумно вздохнул Томас, лицо рыцаря было взволнованное. Блестели крыши христианских храмов, на покрытие каждого купола ушло по двадцать — тридцать пудов золота, а таких куполов в Константинополе тысячи и тысячи. Константинополь, Царьград для ушкуйников и варягов, Артании, Славии, Куявии, а затем Киевской Руси, Новгорода, черниговских княжеств...

Возможно, подумал Олег с сильно бьющимся сердцем, это и есть самый древний город на свете. Здесь проходят все караванные пути-дороги, ибо соединяются два гигантских материка: Европа и Азия. Издавна здесь бродили народы, чьи имена давно канули в вечность, название города всякий раз менялось, он горел, разрушался, снова отстраивался, ибо народы рождались, старели и умирали, а с ними умирал и язык, но город все стоял на берегу пролива — необходим!

Сюда приходили хетты, македонцы, дикие люди из Паннонии, Италии, Скифии, Гипербореи. Шедший с Севера обязательно следовал звериной тропой, что под его ногами превратилась в широкую утоптанную дорогу, а который направлялся с Юга, шел другой тропой, но оба непременно встречались, ибо по воле богов дороги повторяют складки земли — на пересечении возник город. Названия много раз менялись, сохранилось название только предпоследнего — Византий, но когда римский император Константин присматривал место для новой столицы, он понял, что лучшего места, чем древнейший Византий, не найти. Византий был переименован в город Константина — Константинополь, немедленно по приказу императора началось расширение города. Для начала он перегородил перешеек, соединяющий Европу с Азией, высокой каменной стеной, воздвиг сто сорок огромных боевых башен, что защищали стену, накапливали в себе воинов, оружие, провизию. Еще восемьдесят огромных башен охраняли стену, которой новая столица отгородилась от моря. Константин с внутренней стороны стены выстроил дворцы, крепости, роскошные дома для сановников, массивные казармы для императорской гвардии, богатейшие храмы (позднее разрушенные, на их мощных фундаментах воздвигли не менее богатые церкви), поставил ряды высоких домов для гостей, выстроил склады и тюрьмы, под тюрьмами вырыли обширные подвалы: тайные и явные — для простых заключенных, особо опасных, а самые тайные — для личных врагов императора. Пыточные тайники выходили прямо в залив, куда сплавляли трупы в холщовых мешках с булыжниками в ногах. Рядом с особо тайными камерами пыток были тайные хранилища казны, тоже с разными ступенями доступа — в самые важные мог заходить лишь император.

Олег еще в прошлое посещение заметил, как старательно Константин украшал стольный град, как нещадно ограбил подвластные земли, согнав в старенький Византий лучших мастеров, ремесленников, как стремительно Византий превратился в гордый Константинополь, ибо отовсюду везли отшлифованные плиты мрамора, базальта, статуи богов и героев, кентавров и химер.

Константинополь выглядел неприступным, старый Византий стыдливо затерялся среди столичного великолепия, превратившись в один из кварталов — не самый бедный, но и не богатый. Тысячу лет он был Агниром, подумал

Олег горько. Тысячу лет именовали Керчом, тысячу лет знали Комонск, еще тысячу с небольшим — Византием, теперь уже тысячу лет знают как Константинополь...

Его плечи передернуло, как от внезапно налетевшего порыва северного ветра. Под каким именем его будут знать следующую тысячу лет? Какие народы придут, сокрушив нынешних новогреков: помесь пришлых славян и остатков соседних диких племен, которые зовут себя гордо римлянами, соседи их называют ромеями, а в будущем окрестят византийцами? Или когда-нибудь удастся остановить бессмысленное истребление одного народа другим?

Томас внимательно рассматривал вырастающие стены, в глазах блестел профессиональный интерес:

— За тысячу лет никто эту крепость не взял на копье... Ты внутри бывал?

— Бывал, — ответил Олег. Голос его прозвучал до странности глухо. Томас повернулся удивленно, Олег кивнул: — Бывал-бывал! И внутри, и снаружи.

— Хорошая все-таки у вас, калик, жизнь, — вздохнул Томас. — Бываете там, куда нет хода человеку с мечом.

Лицо калики застыло, словно вспоминал что-то погребенное в пластах памяти. Томас не решался прервать молчание: в калике временами проглядывало нечто очень загадочное. Раньше рыцарь на такие мелочи не обратил бы внимания, но жизнь потаскала через разные страны, народы, обычаи, и хотя христианская твердыня в душе лишь окрепла, все же научился чувствовать другие души, хоть и обреченные гореть в адском огне из-за неверия в Христа.

Олег очнулся от дум, сказал предостерегающе:

— Если Семеро Тайных не оставили блажь добыть твою чашу, то их человек наверняка ждет в Константинополе. Этих ворот из Азии в Европу никто не минует!

— В Константинополе народу больше, чем муравьев в лесу! Сумеем затеряться.

— Им достаточно поставить одного на причале.

Томас опустил ладонь на рукоять меча. Олег даже не обернулся, он сотни раз видел этот привычный для Томаса жест, который сопровождал рыцаря во всех затруднениях.

— Кого рубить будешь? Народу на пристани много.

— Замаскироваться? — предположил Томас нерешительно.

Олег окинул долгим взглядом его гордую фигуру, видимую издали в сверкающих доспехах, поинтересовался с мрачной иронией:

— Как?

— Ну... я мог бы, хотя это и очень противно, повернуть при сходе на берег щит внутрь гербом. А то и вовсе сунуть в мешок! Ведь нас ищут по моему гербу: мечу и лире на звездном небе, верно? Менять герб нет смысла, Тайные наверняка знатоки геральдики, ее всюду изучают прежде грамоты, самая важная наука, вычислят любое перемещение по звездному полю щита, поймут укрываемый смысл...

— Хорошая маскировка, — согласился Олег, — но лучше о ней забудем. Император держит на службе десятки тысяч соглядатаев, что встречают на воротах города купцов, паломников, нищих, поселян, моряков, роются в их вещах, взимают пошлину, но главнейшее их занятие, за что получают из секретного кармана вторую плату, — высматривать в невинных с виду купцах или нищих второй лик, настоящий. В город постоянно проникают лазутчики и разведчики, наемные убийцы, тайные соглядатаи дальних царей, шайки разбойников — почти всех изощренная служба раскусывает с легкостью, но под тайным надзором пропускает в город, дабы вызнать все нити, цели, узнать сообщников. Нередко отпускают из города, не тронув пальцем, если это служит дальним целям империи. А цели бывают столь зловещие и далеко идущие, что о них даже помыслить не могут наивные и прямомыслящие короли юных западных королевств!

Корабль бросил якорь в полуверсте от берега. Таких кораблей, больших и малых, качалось на волнах уже сотни, прибывали новые, а между ними сновали быстрые легкие лодки с крепкоплечими гребцами.

Гелонг терпеливо дождался прибывшего на такой лодке портового чиновника. Грузный человек, но без рыхлости, прошелся с хозяином на мостик, где они остались в одиночестве, а помощники как юркие крысы шмыгнули в трюмы. Чиновник и хозяин тщательно изучили список товаров, чиновник отметил запрещенные, хозяин заспорил, доказывая, что в прошлый раз не были запрещенными, но чиновник резонно заметил, что времена меняются даже для гор и морей, — вылезли помощники портового чиновника, сверили списки, опять поспорили. Хозяин мрачнел, а когда помощники разом повернулись спинами, со вздохом ссыпал в оттопыренный карман чиновника горсть золотых монет. Томас скривился: прогнила империя! Но пошлина сразу уменьшилась, а чиновник отбыл, оставил помощника за лоцмана.

Корабль осторожно приближался к близкому причалу, выбирая путь между суднами. Томас стоял уже в полном вооружении, трогал меч.

— Прогнило здесь, — сказал он неодобрительно. — А жаль... Красиво! О разных царствах говорится в Святой Книге: Вавилоне, Ниневии, Ассирии — где они? Ехал я однажды через пустыню — торчат из песка остатки башен, строений. Раньше там поднимались дворцы, росли сады, пели роскошные птицы. А я тонул по колено в знойном песке, вокруг пустыня, и мне стало до свинячьего визга жаль погибшей красоты, хотя там наверняка жили нечестивые язычники, ведь город погиб за тысячи лет до рождения Спасителя!

Олег напряженно всматривался в приближающийся причал, где толпился народ, виднелись повозки, яркие носилки, пышно убранные кони, сверкающие оружием латники:

— Все сохранить — не дать места молодому. Ты лучше смотри не на красивые башни, а на некрасивых людей. О твоем появлении уже знают все шпионы Тайных.

— Думаешь, отнимать будут прямо на причале?

— Будь готов, — повторил Олег. — Думаю, в этом городе тебя ждет самое серьезное испытание.

Щеки Томаса побелели, а глаза, потеряв мечтательность, побежали по пестрой толпе. Корабль вклинился между двумя высокобортными галерами, на берег перебросили мостик. Томас с Олегом сошли в числе первых, пропустив лишь купцов и странного юношу — те прямо дергались от непонятного страха.

Глава 2

Шпионами низшего ранга кишат портовые кабаки и дома продажных девок — все получают добавочную плату у префекта, квестора, комеса, претора или инквизитора — все хотят знать тайное, но не завидна участь шпиона, который хоть малость скроет, смягчит или исказит: на секретных сообщениях строится политика, они особо ценимы, такого шпиона быстро растащат раки на дне Золотой бухты, оставив обглоданный скелет да привязанный к ногам камень. Одни шпионы доносили императору лично, их впускали по особому знаку, были шпионы двойного и тройного подчинения. Но самые изощренные из них, теперь чувствовал и Томас, служили прежде всего Семерым Тайным, а уж потом императору и прочим властителям с ограниченной властью.

Держали своих шпионов даже евнухи, которыми был набит дворец императора. Евнухи считались свободными от греха как ангелы — те же бесполые, в то время как Сатана — мужик в полной мужской силе, готов посещать женщин в жаркие южные ночи, что он и делает при любой возможности. Олег искоса посматривал на сумрачного Томаса, подумал с издевкой, что в этом слабинка христианства, не все продумали: евнухи внушают отвращение, людям лучше не напоминать, что евнухи оскоплены по образцу и подобию ангелов — простому человеку из народа дьявол окажется понятнее и даже роднее.

Под ногами вымощено камнем, по обе стороны пяти-шестиповерховые дома из серого камня, улице не видно конца, ее пересекают такие же широкие дороги, с каждым шагом Томас больше съеживался от огромности города, обилия людей, настолько разных, что на него никто и глазом не повел, как и на калику — тот шел в душегрейке из волчьей шкуры, обнажив широкую загорелую грудь.

Люди как будто слонялись без дела, хотя многие спешили целеустремленно, толкались и ругались на встречных. От шума и людского гвалта звенело в ушах. Под толстыми каменными стенами, разогретыми утренним солнцем, играли и ползали дети, бренчали медными монетками о стену, мерили до них дорогу, растягивая пальцы, ссорились, дрались, по-взрослому плевали друг другу в глаза и кричали кто из них, благородных ромеев, на самом деле грязный грек, тупой славянин или подлый иудей.

Часто попадались нищие, увечные, больные. Однажды их потянулась целая вереница — убогих, в лохмотьях, стонущих на разные голоса. Томаса стошнило от вида огромных гноящихся язв, щедро облепленных мухами, свернули на другую улицу: судя по калике, тот здесь бывал не раз, не случайно же на ходу называет таверны, цены в них, порядки, где как готовят.

Трижды проходили через торговые площади, настолько огромные, что на каждой поместилось бы племя герулов или гепидов. Из разукрашенных золотом и шелком палаток, из-за прилавков, заваленных товарами, к Томасу тянулись руки купцов, его зазывали, уговаривали, умоляли купить, хватали за доспехи, совали товар.

Оглушенные, усталые, как после доброй драки или бурной ночи, они кое-как добрались до постоялых дворов. Олег почему-то проехал первые три, хотя измученный Томас дергал за рукав, лишь возле четвертого задержался и внимательно осмотрелся, пересчитал коней у коновязи, но все-таки потащил рыцаря дальше, а вошли в ворота лишь шестого по счету постоялого двора.

После обеда в корчме, что находилась внизу, они поднялись к себе, в комнату на втором поверхе. Олег сразу же лег и предался размышлениям, а Томас долго торчал у окна, выказывая завидную выносливость — доспехи не снял:

— Даже улицы вымощены каменными плитами!.. Да так ровно, одна к одной! И народу как муравьев в солнечный день... После дождя.

— Столица мира, — буркнул Олег.

Томас немедленно откликнулся с ревнивой ноткой:

— Кому как. Для нас столица мира — Рим.

— А водное Лоно, то бишь Лондон? Подчиняется?

— То другое дело, — сказал Томас оскорбленно, — Рим — столица всему миру, кроме Британии.

— Остерегись сказать такое в Киеве, — предостерег Олег.

— Почему?

— Киевляне кроме своих богов никому не кланяются.

Томас смолчал. Если не замечать дурацкого язычества калики, в остальном хороший друг и надежный соратник. И в общении удобен: свои взгляды не навязывает, никогда не спорит, всегда глубоко в своих мыслях. Почти никогда первым не начинает разговор, словно постоянно находится в другом мире, а сюда является лишь по зову.

Он подошел к другому окну, долго рассматривал огромные башни, что высились одна напротив другой по краям морского пролива:

— Между ними на ночь натягивают цепь? Перегораживают море?

— Только в трудное время, — заверил Олег. Сейчас цепь на дне. Но чую, скоро заскрипят огромные вороты... Я помню времена, когда оставалась натянутой и днем...

Он улыбнулся далеким воспоминаниям. Томас еще подивился — вороты должны быть каждые с гору, чтобы натягивать чудовищной толщины цепь через море. Да и какие сказочные кузнецы сковали?

Калика лежал навзничь, глаза закрыты, словно мирно спал, однако пальцы правой руки безостановочно перебирали обереги, ощупывали, подолгу задерживались на той или иной фигурке... Томас помрачнел. Если калика прав, за чашей в самом деле зачем-то охотятся Семеро Тайных владык мира, то вряд ли найдется на свете цепь, которой можно от них отгородиться.

Вечером Томас вздумал навестить рыцарей-крестоносцев, в Константинополе расположились два рыцарских ордена, заняли целый квартал. Олег скривился, но спорить не стал — отправился в корчму в одиночку. На пороге комнаты посыпал, уходя, пылью, а в дверную щель сунул шерстинки из волчьей шкуры.

Томас глядел на калику встревоженно, вернулся к постели и повесил на пояс кинжал в дополнение к огромному мечу, который зацепил за спиной. Он был в полном вооружении, но по улицам столицы расхаживал куда более странный и причудливый люд: от полуголых и почти голых невольников из южных стран до одетых в меха жителей северных островов.

Олег в одиночку сидел за угловым столом, стараясь держать в поле зрения все помещение. Пили и веселились наемные солдаты, мелкие вожди дальних и ближних племен, приехавшие заключать договоры о мире, не менее откровенно пировали купцы и перекупщики, и уж совсем на показ гуляли неприметные личности, серые как мыши, в которых невозможно заподозрить угрозу даже цыпленку. Они казались занятыми только собой, лишь Олег замечал да, возможно, хозяин корчмы знал, кто они на самом деле: люди, которых боятся даже бесстрашные полководцы императора, закаленные во многих битвах и сражениях, — шпионы базилевса.

— Скучаешь, вождь?

Словно бы, споткнувшись, на плечо ему оперлась ярко накрашенная девушка — молодая, сочная, в короткой игривой одежде и с глубоким вырезом на груди. Глаза с профессиональным и просто женским интересом окинули цепким взглядом могучую мужскую фигуру, обнаженные плечи.

Олег похлопал ее по руке с нежной белой кожей, не знавшей работы, кивнул на лавку рядом:

— Садись. Что пить будешь?

Она с готовностью села, засмеялась, показав ослепительно белые зубы:

— Я вижу, вождь, ты уже бывал в нашем роскошном свинарнике?

— Заметно? — удивился Олег.

— Еще бы! Не раскрыл рот, не вскочил, не кинулся сразу лапать... Как будто все давно знакомо.

— Я бывал здесь, — подтвердил он. — Кстати, меня зовут Олег.

— Меня Елена. Я здесь работаю.

— Хороший день сегодня?

Она мило наморщила носик:

— Не очень. Клиенты либо бедные, либо жадные, либо слишком... противные.

Он взглянул остро:

— Ты привередлива?

Она весело засмеялась, кокетливо сощурила глаза:

— Как когда. Если удается, почему нет? В других городах приходится принимать всех, даже пьяных солдат, а в Константинополь купцы прибывают каждый день по тысяче в одни ворота. Сегодня у меня еще никого не было, я хочу начать день приятно.

Олег махнул слуге, тот заторопился с кувшином вина и двумя хрустальными стаканами.

— Ты начинаешь день, когда я уже заканчиваю, — заметил он.

— Я ночная птица, — ответила она легко. — Но, надеюсь, ты не скоро его закончишь на этот раз!

Он отхлебнул вина, уловив скрытый смысл, за игривым — зловещий, налил ей, отметил, как она взяла стакан, коснулась губами края, как сидела, держала ноги, в то же время проговаривая про себя сказанное ею, заставляя перед мысленным слухом говорить громче и тише, басом и совсем тонким голоском. Что-то в ней таилось иное, чем натура простой продажной девки. Чересчур правильно строит фразы, слова выговаривает чисто, даже слишком красива для девки в заведении такого уровня. Красивые и умные шлюхи не задерживаются в портовых кабаках с пьяными матросами, отдаваясь на охапке гнилого сена, — быстро карабкаются вверх, некоторые уже стали императрицами, как несравненная Феодора. Или эта красавица в начале пути?

Она весело щебетала, выщипывала самые упругие виноградины из крупных гроздей, с удовольствием вонзила острые чистые зубки в огромный персик, брызнула соком, засмеялась. Глаза ее блестели, на щеках под слоем грубых румян играл яркий натуральный румянец.

Когда опорожнили кувшин до половины — Елена пила совсем мало — Олег бросил на стол золотой динар, поднялся:

— Пойдем?

Она легко поднялась на ноги:

— Почему нет?

Олег, напрягшийся, как перед прыжком в холодную воду, заметил и странно ускользающий взгляд хозяина, и двух угрюмых купцов, которые среди огромной разномастной жрущей и галдящей толпы одновременно умолкли и сдвинули головы, чтобы искоса проследить за ним.

Они поднялись по широкой деревянной лестнице со скрипучими ступеньками. Олег пропустил Елену вперед, словно для того, чтобы полюбоваться ее сочным телом и разжечь в себе похоть, похохатывал и шутил громко, глаза же ловили изгибы стройного тела, слушали музыку движений, замечали гибкие мышцы, умело укрытые округлыми женскими формами. Елена, глупо думать, что ее в самом деле так зовут, не из тех, кто поднимается со дна до покоев базилевса — уже рождена наверху и явно воспитывалась под присмотром нянек, учителей, массажистов, лекарей и знатоков правил поведения двора, простонародья и варварских вождей.

В его тесной комнатке она бросила быстрый взгляд на окно, с интересом потрогала пальчиком рукоять огромного меча, что стоял в углу возле изголовья постели. Створки окна подрагивали, в комнату врывался холодный ночной воздух. Елена поежилась. Олег сделал шаг к окну, намереваясь закрыть. Елена живо вскрикнула:

— Погоди, у меня есть лучше идея!

Соблазнительно улыбаясь и глядя ему в глаза, она замедленными движениями начала развязывать широкий шелковый пояс. Ее полные спелые губы изогнулись в обещающей улыбке, глаза смеялись. Олег улыбнулся в ответ, уже все поняв.

Елена подошла к окну, теми же замедленными движениями повязала пояс на крючки, не давая створкам распахнуться. Олег с удовольствием смотрел на ее гибкую фигуру с тонкой талией и широкими бедрами на длинных стройных ногах, тем более что она ожидала от него именно такого пристального взгляда и учащенного дыхания.

Повернувшись, она сказала все еще улыбаясь:

— Думаю, так будет лучше...

Даже дураку, который не рассмотрел бы ее пояс, хорошо видна ее фигура на фоне освещенного окна.

Олег сел на краю ложа, чтобы быть ближе к двери, не пропуская шорохи. Елена все еще стояла у окна. Олег сказал мирно:

— Чем ты занималась раньше, Елена?

В ее красивых глазах мелькнуло удивление:

— Ты хочешь поговорить?

— Разве ты сама этого не хочешь?

— Да, конечно!.. Но я слышала, что северные гости города почти не отличаются от зверей: сразу тащат в постель!

Олег улыбнулся:

— Теперь ты ждешь, что я начну доказывать обратное и проболтаю с тобой о философии всю ночь?

Она весело захохотала, запрокидывая головку, обнажая прекрасную белую шею, созданную для поцелуев:

— Я была бы серьезно разочарована!

— Тогда иди ко мне, — позвал Олег. — Займемcя любовью, а в промежутках... если они будут, — поговорим о философии.

Она кивнула, смех еще дрожал в ее лучистых глазах, медленно шагнула к нему и медленно, стоя перед ним, начала снимать платье. Олег держал на лице выражение восхищения ее юным гибким телом, но весь был на кончике ушей. Деревянные половицы в коридоре поскрипывали все громче и ближе.

Елена тоже услышала, губы раздвинулись шире, а глаза раскрылись обольстительнее. Она уже держала рубашку в одной руке, смотрела дразняще. Олег сказал быстро:

— Кто-то подходит к двери! Быстро спрячься вон за той дверью.

Она широко распахнула глаза:

— А что там?

— Там кладовка, — ответил он нетерпеливо. — Тесно, но ты побудешь там недолго. Я отделаюсь от друга, с которым приехал, это наверняка он.

Она с негодующим видом пошла к двери кладовой, фыркая, провоцирующе двигая бедрами — рубашку по-прежнему держала в руке. Как мозговая косточка перед носом пса, которого ведут на живодерню, подумал Олег...

Она скрылась за дверью, Олег задвинул щеколду, быстро швырнул плащ на лук и колчан со стрелами, провел кончиками пальцев по рукоятям ножей.

В дверь громко постучали. Олег торопливо плеснул вина прямо на стол, разбросал остатки еды, крикнул хриплым недовольным голосом:

— Кого леший носит ночью?

Из-за двери донесся веселый полный жизни мужской голос:

— Какая ночь, дорогой?

Олег неторопливо потащился к двери, грузно топая, подволакивая ноги. Долго возился с запором, громко ворчал, изображая пьяного варвара. В коридоре стоял крепко сбитый мужчина в легком доспехе, прокаленный ветрами и морем. На загорелом лице играла широкая улыбка, белые зубы блестели, но глаза цепко охватили поверх плеча Олега всю комнату, заметили разлитое вино, обглоданные кости, лежащую на боку амфору, как и вторую, что стояла на подоконнике.

Олег отодвинулся, покачнулся, широким жестом пригласил гостя войти. Тот с готовностью шагнул, все также широко улыбаясь — веселый, налитый здоровьем и силой. На поясе болтался небольшой меч в красиво украшенных ножнах.

Олег спросил хрипло:

— У меня только хиосское, будешь?

Гость ответил после крохотной паузы:

— Я больше привык к медовухе. Или хлебнул бы пива. Бочонок с темным пивом стоял в кладовке, туда затолкал Томас, и Олег буркнул:

— Пей вино, не сдохнешь. Или убирайся.

— Вино так вино, — легко согласился гость. Он опустился за стол, смахнув брезгливо крошки с лавки. — Меня зовут Рыба. Я профессиональный солдат, наемник. Из легионов ушел, отыскалась работа получше. Сейчас, например, я командую тремя десятками головорезов, которых отбирал сам... и которые сейчас окружили этот дом. Отчаянные парни, но главное — умелые! Я в людях разбираюсь, отобрал лучших, поверь! Плата высокая, так что проблем не было. Муху не выпустят, не то что тебя с приятелем. Кстати, где он прячется?..

Он зорко огляделся, взгляд упал на дверь кладовки. Олег лениво почесывался, хмыкал, с трудом переваривая сказанное. Внезапно его кулак метнулся вперед. Рыба оказался быстрым, невероятно быстрым: успел дернуть головой, одновременно его пальцы звучно хлопнули по рукояти меча. Кулак Олега послал его через всю комнату. Падая, Рыба разнес спиной стол в щепки.

Олег поднял за воротник, бросил на лавку. Полуоглушенного связал приготовленной веревкой, отобрал меч и два потайных ножа с утяжеленными концами.

Рыба тряхнул головой, приходя в себя потрогал языком кровоточащие десны:

— Варвар, ты вышиб мне передний зуб!

— Не надо дергаться, — буркнул Олег. — Влупил бы как кроля между ушей, никаких следов. А так... золотой вставишь.

— Ты быстр, — заметил Рыба. Глаза его остро обшаривали мощную фигуру варвара, в котором не было и следа пьяной заторможенности. — И силен. Я бы взял тебя за двойную плату, а это немало!

— Уже нанят, — сообщил Олег. — Сам понимаешь, я не хотел разбивать тебе губы.

— Мне за это платят, — ответил Рыба философски. — Но постоялый двор окружен, как ты слышал, а мои люди меня ждут. Я должен появиться с ответом.

— Каким?

— С чашей.

— А мы?

— Вы нашего хозяина не интересуете, — ответил Рыба неодобрительно. — Впрочем, это не мое дело. Только чаша, а сами можете убираться к дьяволу!

Олег нахмурился, быстро прогнал галопом по памяти имена верховных магов Семи. Ветераны не в счет, кто-то из новых. Молодое поколение Семи Тайных бывает жестоким, куда более жестоким, чем старики, но зато без необходимости не убивают. Только для дела, никогда — для мести или других чувств.

— Настоящий хозяин ожидает где-то на улице? — спросил он медленно.

Рыба сплюнул на пол темный сгусток крови, снова озабоченно пощупал кончиком языка кровоточащие десны:

— Тот, кто заказывал. А настоящий или нет, не наше дело, верно?

Олег придвинул лавку с привязанным Рыбой ближе к окну, чтобы с улицы были видны его плечи и голова. Рыба посматривал насмешливо в улыбке, обнажал зубы, их у него оставалось еще много — хороших, красивых.

Олег наполнив кубок вином, протянул Рыбе:

— Держи.

Рыба удивленно поиграл бровями:

— Мне кто-то привязал руки. Кто бы это, не знаешь?

— Я не заставляю пить, — бросил Олег жестко, — только держи. У тебя привязаны локти, но не пальцы. Когда дверь откроется, пусть увидят тебя спокойно сидящим с кубком вина в руке!

— Но держу кубок на колене?

— Значит, налакался. Не бросаешь, еще хочешь.

— На меня похоже, — согласился Рыба. — А если не возьму?

Олег быстро приставил острие ножа к его правому глазу:

— Выколю один глаз, затем другой, а после...

— Давай чашу, — перебил Рыба. — но учти, потом окажешься в наших руках! Если хозяин вами не заинтересован, то я уже начинаю... Как у вас, северных варваров говорят: зуб за зуб? Так что обращайся со мной почтительно.

Олег прислушался к шагам в коридоре, но они прозвучали в другом конце и быстро затихли:

— Нас еще надо взять, — напомнил он.

— Со мной солдаты, с которыми я прошел нумидийскую войну!

— Что нумидийцы супротив древлян? Считай, настоящей войны ты еще не видел.

Он ухмыльнулся, по-волчьи показав зубы, видя недоверие на лице профессионального наемника. Тот держал кубок, опустив высокую ножку на бедро, зыркал то на окно, где висел шелковый пояс, то на дверь.

Они ждали недолго. В коридоре послышались уверенные шаги, затем дверь без стука, звонко лязгнув о стену, распахнулась, словно из коридора ударили ногой. В дверном проеме возникли двое с обнаженными мечами, а когда шагнули в комнату и увидели Рыбу, что сидел, небрежно откинувшись и держа в руке кубок с вином, один что-то сказал через плечо, вошел третий и захлопнул пинком дверь, не оборачиваясь, в его руках поблескивал металлическими частями арбалет со взведенной тетивой.

Рыба сидел спиной к окну, лицо оставалось в тени. Двое подошли почти вплотную, когда передний ахнул, быстро развернулся с поднятым мечом к Олегу, что с сонным видом сидел на постели. Олег одновременно швырнул оба ножа: правой и левой рукой — трудный трюк, но с пяти шагов промахнуться еще труднее. Тут же быстро пригнулся, будто нырнул в воду — над ним жутко свистнула железная стрела из механического лука, — цапнул из угла свой меч.

Арбалетчик выхватил саблю. Олег прыгнул через трупы, спеша закончить схватку как можно быстрее. Сабля парировала первый удар, тут же умело скользнула под руку — Олег едва успел отшатнуться. С ревом он нанес страшный удар, солдат искусно уклонился, но Олег на это и ловил: его колено хрястнуло наемника в нижнюю челюсть. Наемник подпрыгнул, чувствуя во рту крошево зубов, Олег ударом кулака послал его в угол. Перевел дыхание, чутье заставило резко пригнуться, над головой просвистело железо, звякнуло о его поставленный меч. Он ударил вслепую локтем, в то место, где должен быть противник, услышал хруст и всхлип, но в шею вцепились сильные пальцы. Задыхаясь, Олег захватил невидимого противника за голову, рванул на себя, одновременно выворачивая шею. Хрустнуло, пальцы на шее разом обмякли. Он резко повернулся, выпустил нападающего.

На пол тяжело рухнул Рыба, он все еще был привязан к лавке, но на руках болтались перехваченные острым ножом веревки. Один из солдат — нож Олега торчал в его горле — корчился на полу, в руке зажата сабля, которой он, умирая, успел перерезать веревки на руках начальника.

— Добрых солдат подобрал, — согласился Олег, он тяжело дышал. — Но я не хотел тебя убивать, дурень!

В комнате среди разбросанных вещей, обломков стола и стульев лежали три трупа, а четвертый, если выживет, до конца жизни не сможет наслаждаться чисто мужской радостью: разгрызать кости, извлекая сладкий мозг, выплевывать такие мелкие огрызки, что даже умирающий от голода пес не возьмется грызть заново.

Олег поднял кубок из лужи вина и крови, отряхнул, поставил на подоконник. Внезапно послышался стон, Олег спохватился, бросился к запертой кладовке. В толстой дощатой двери, в самой середине, расщепив сосновую доску мощным ударом, торчал короткий железный хвост стрелы из арбалета. Хвост стрелы глядел почти в потолок, словно стреляли оттуда.

Олег крикнул в тревоге:

— Елена!.. Все кончилось!

Он поспешно отодвинул засов, открыл дверь, уже чувствуя по ее тяжести неладное. Елена почти висела, наколотая на стрелу: стараясь не пропустить ни слова, прижалась к двери, и когда арбалетчик нажал на спусковой крючок, железная стрела со страшной силой пронзила мертвую дверь и живое тело, созданное для поцелуев...

Олег с отвращением оглядел залитую кровью и вином комнату. Трупы, разбитая мебель... Арбалетчик изо всех сил притворяется мертвым. Олег слышал, как он тихонько охнул за спиной, когда из кладовки вывалилась залитая горячей кровью молодая женщина. Понял, паскудник, что именно его руки оборвали ей жизнь... Хотя и не по его воле.

Он сбросил с постели одеяло, достал свой мощный пластинчатый лук, выбрал в колчане одну из трех стрел для особых целей: железную, размером с дротик, толщиной в палец. Наконечник из закаленной стали, не стрела — короткое копье. В мешке отыскалась толстая веревка из прочнейшей паволоки, в этих краях ее зовут шелком. Хороший аппетит у червяков, которые прядут такие удивительные нити.

За дверью послышались тяжелые шаги, словно шагал каменный столб. Мощный голос произнес жизнерадостно:

— Сэр калика, не шарахни меня по голове!

Томас шагнул в комнату. Его качнуло, он откинулся, захлопнув спиной дверь, голубые глаза распахнулись:

— Сэр калика!.. Что это?

— Все развлекаются по-разному.

— Сэр калика, — повторил Томас, он ошалело вертел головой. — Это не совсем по-монашески!.. Я имею в виду людям вашего образа жизни надо больше молитвами, постом...

— Я их молитвами, — буркнул Олег, он спешно привязал веревку к стреле. — Будь уверен, что пост у них будет д-о-олгий! Даже вон у того, который лишь играет в жука-притворяшку.

Томас брезгливо обошел трупы, ступая на цыпочках, ухватил арбалетчика за шею, другой рукой хлопнул по затылку. Раздался щелчок, Олег одобряюще кивнул: душа арбалетчика от удара железного кулака выпорхнула из тела еще на полчаса, а за это время можно убраться далеко.

— Четверо, — проворчал Томас, — и женщина, бедолажка... Ты мог бы заслужить рыцарское звание, сэр калика! Правда, надо иметь благородное происхождение, но с этим можно что-то придумать, кого-нибудь подобрать из предков, как везде делается...

— Переживу, — ответил Олег, — но за идею спасибо. Подопри дверь кроватями, в кладовке стоит какой-то сундук с камнями. Его тащи!

— Будем держать оборону? — спросил Томас с недоверием.

— Да, как на башне Давида.

— Это не все?

— Придут еще, — заверил Олег. — Удирать надо, сэр рыцарь.

Томас гордо выпрямил спину, доспехи заскрежетали, отрезал с достоинством:

— Сэр калика, я попрошу! Рыцари не удирают.

— Ну, отступать. Ретироваться, если угодно. Ведь надо победить, верно?

— Иной раз красивая гибель достойнее хилой победы!

— Сейчас не тот случай, — заверил Олег.

Он затянул узел покрепче, Томас вытаращил глаза, а брови взлетели и спрятались под шлемом. Стрела великанская, невиданная, а веревку сэр калика привязал не за кончик, где должно быть оперение, а за середину, там выпиленная кольцевая канавка.

Олег с усилием согнул, Томас видел вздувшиеся бугры чудовищных мышц, впервые подумал с сомнением, что вряд ли натянул бы тетиву на такой лук. К счастью, он рыцарь, с бесчеловечным оружием дела не имеет, кодексом завещано быть благородным даже с лютыми врагами.

— Пойдем охотиться на слонов?

Олег, не отвечая, сел на подоконник, пинком распахнул створки. В коридоре за дверью послышались тяжелые шаги, Олег скупо улыбнулся: вовремя. Те тридцать головорезов, которыми угрожал Рыба, сейчас не на улице — поднимаются по лестницам, осматривают площадки, а самые отборные в этот момент подходят к двери...

Глава 3

Томас задвинул засов на двери с грохотом выволок, чихая от пыли тяжеленный сундук, подпер им дверь, бросил туда обломки стола, тяжелые лавки, стулья. Олег уложил рядом с собой на широком подоконнике веревку кольцами. Снизу тянуло нечистым воздухом, донесся затихающий стук копыт. Через широкую улицу высилось высокое мрачное здание, в трех зарешеченных окнах горел свет.

— Сэр калика!..

Судя по серому, как пепел, лицу, рыцарь понял куда собирается стрелять его странный друг — пальцы ослабленно разжались, меч едва не выскользнул из железной ладони.

Олег с силой натянул тетиву, прицелился. Лицо побагровело, блеснули зубы в мучительной гримасе. Томас услышал звонкий щелчок по кожаной рукавице, которую калика предусмотрительно надел на руку, тяжелая стрела исчезла, веревка тут же начала бурно разматываться кольцо за кольцом...

В полной тишине оба услышали едва различимый звон — где-то разбилось стекло. Калика тут же ухватил конец веревки, потянул на себя. В дверь громко постучали, хриплый голос нетерпеливо крикнул:

— Рыба!.. Антонио, Опудало!..

Томас взял меч обеими руками и встал возле двери. Калика натянул веревку, быстро завязал конец за крюк на подоконнике, к которому крепились ставни. В дверь нетерпеливо грохнули тяжелым, засов затрещал, шляпки толстых гвоздей выдвинулись из гнезд.

Олег соскочил с подоконника, суетливо надел через плечо широкую перевязь с громадным мечом, схватил мешок:

— Сэр Томас! Ты первый!

Томас приседал на полусогнутых сбоку от двери, словно скакал на коне, меч его был занесен над головой. Глаза рыцаря не отрывались от выгибающихся досок двери, с которой летела засохшая краска, мелкие щепочки, а из коридора раздавались свирепые голоса, звон оружия, топот подкованных сапог.

— Сэр Томас, — повторил Олег злым шепотом. — Даже Пречистая Дева велела бы отступать. На черта ей дохлый рыцарь? С живым не знает, что делать! Твоя жизнь в самом деле ни черта не стоит, не спорю, но кто довезет чашу в Британию? Мне она без надобности. И за кого тогда выдадут Крижину?

Томас растерянно смотрел то на калику, то на дрожащую и выгибающуюся, как парус, дверь. Олег ухватил его за локоть и оттащил к окну. Томас выглянул, его отбросило, словно конь лягнул между глаз. Ночь темная, как сажа, освещенный конец веревки — такой тоненький! — растворяется в жуткой тьме уже через сажень. А внизу бездонная пропасть, несколько поверхов лететь до земли, где вместо травки улица вымощена плотно подогнанными каменными плитами, сам вчера восторгался, дурак.

Олег зло озирался, слыша тяжелый грохот. Засов со звоном вылетел из петель, грохнулся на середину комнаты. Олег сорвал пояс, заставил Томаса взобраться на подоконник, быстро застегнул ремень на рыцаре, захватив и веревку.

— Быстро! — прошипел он. — Погибнем, как свеи без масла...

Томас смотрел в страшную тьму в страхе. Он и раньше стоял на краю пропасти, на той же башне Давида или на высокой стене Иерусалима, но была ярость штурма, ярость схватки, к тому же в солнечный день! Мышцы начали превращаться в воду, колени подогнулись, не выдерживая тяжести доспехов.

Олег торопил, пихал в спину:

— Быстрее!.. Да быстрее же!.. Выламывают двери!

— Сэр калика... А ты?

— Я следом!

Томас поспешно слез с подоконника, чувствуя, как возвращается отвага и мужская сила:

— Сэр калика, я оскорблен! Долг любого воина, тем более рыцаря, защищать мирных людей. А ты все-таки служитель культа, хоть и глубоко противной мне веры...

Дверь тряслась, появилась щель, в которую можно было просунуть палец, но тяжелый сундук уперся краем в выемку между досками пола, застрял, не давая двери распахнуться. В щель протискивались пальцы, шарили, пытаясь убрать помеху. Олег зарычал, сгреб Томаса в охапку:

— Сэр калика, — запротестовал Томас в великом негодовании, — но как же ты?

Олег со злым стоном швырнул рыцаря в окно. Томас с ужасом ощутил, что падает в черную бездну. Он судорожно ухватился за веревку, сзади страшно рвануло за железный воротник — калика придержал, не дал обрушиться на тонкую веревку со всего размаха... Последнее, что услышал, был треск досок, торжествующие вопли легионеров.

Он заскользил, подвешенный на поясе к тонкой нити, что мелко-мелко дрожала, едва выдерживая его тяжесть. Толстые пальцы в железной перчатке как намыленные скользили по гладкой веревке, та звенела как туго натянутая тетива в механическом луке. Томасу стало дурно, едва вообразил, что нить с треском лопается, а он, закованный в железо благородный рыцарь-крестоносец, обрушивается с высоты пятого этажа на каменные плиты, где хрястнется, как панцирный рак, расплескав мозги...

В страхе ухватился, потащил себя, двигаясь вдоль во тьме невидимой спасительной нити. Липкий и омерзительно едкий пот выжигал глаза, а тут еще ужасная мысль как обухом шарахнула по голове: в ту ли сторону двигается? Крутило, дергало... А надо спешить, тонкая веревка двоих не выдержит. Сэр калика уже отбивается от ворвавшихся в комнату легионеров! Его могли ранить и даже убить, и все — по его вине!

Он взвыл от ужаса и бессилия благородного англа, чувствуя себя заблудившимся в ночи над улицей Константинополя, почти варварского, если равнять с Римом. Выгнул голову, стремясь увидеть стену дома, но металлический воротник, охраняющий шею от ударов меча, не дал повернуться. Далеко внизу протопали каблучки, донесся игривый женский смешок, в ответ слышался басистый хохот сытого ромея. Томаса раскачивало, в голове, как и в животе, булькало, он вдруг вообразил себя падающим с небес перед этими гуляющими по ночным улицам болванами, к горлу подкатила тошнота. Не выдержал, сблеванул, снизу все еще слышался смешок, цокот каблучков, шуточки, и Томас из последних сил потащил себя по веревке. Даже если промахнулся и прет обратно, то поможет доблестному сэру калике принять последний смертный бой, а не будет висеть на проклятой веревке, как глупая гусеница на чужой паутине!

Он шарахнулся о твердое. Пощупал, наткнулся на железные прутья. Вывернулся, ухватился обеими руками за спасательное железо, которым ромеи загораживают окна, а нога уже сама отыскала щель между каменными глыбами, из которых сложен дом. Сердце колотилось часто, лупило во всю мочь уже не в ребра, а в железный панцирь. С той стороны железных прутьев, плотно прижатая к ним, темнела толстая железная стрела-дротик, к которой и была привязана туго натянутая веревка!

Томас всхлипнул от пережитого ужаса, вяло обругал калику, что не сказал, не предупредил: всю дорогу воображал, как наконечник выдергивается из стены, и он, Томас Мальтон из Гисленда падает, как жаба, растопырив руки и ноги, прямо посреди улицы... Сдуру вообразил, что стрела должна просто воткнуться, и не мог себе представить с какой жуткой силой надо воткнуть, чтобы выдержала вес тяжелого человека в полном рыцарском доспехе!

Внезапно веревка бурно затряслась. Из темноты вынырнула фигура калики, он бежал прямо по туго натянутой веревке, словно по бревну, лишь двигался из стороны в сторону раскинутыми руками, где держал тяжелый топор и туго набитый мешок.

С разбега прыгнул на решетку, прильнул к ней на миг, топор блеснул и пропал в чехле, мешок оказался за плечами. Томас хотел расстегнуть пояс, прикрепляющий к веревке, но боялся отнять руки от решетки, отгонял саму мысль, что он, мастер турнирных боев, висит на стене как мартовский кот на уровне пятого этажа над вымощенной камнем улицей.

В руке калики мелькнул нож, веревка лопнула под лезвием и упала в темноте. С той стороны улицы раздался вопль, затем последовал тяжелый удар внизу о камни, будто на каменные плиты уронили мешок с мокрой глиной.

— Что теперь — прошептал Томас затравленно. — Решетку грызть?

— Что нам делать в женской спальне? — скривился Олег. — Была бы дочь прокуратора, а то здесь его бабушка... Проще залезть в окно ниже.

— Дочь прокуратора там?

— Постыдись, сэр Томас, тебя ждет Крижина. Знала бы она, бедная, о чем ты сейчас мечтаешь!

Он исчез в темноте, снизу донесся скрип, словно отскребывали ржавчину. Следом послышался раздраженный шепот:

— Сэр Томас, не спи. Кончай мечтать о дочери прокуратора!

Томас висел на кончиках пальцев рук и ног, изображая паука, в панцире было жарко как в адовой печи, руки и ноги тряслись, онемевшие пальцы разжимались. Из темноты снизу неожиданно вынырнула крючковатая лапа, ухватила Томаса за ногу. Томас едва не сорвался, запаниковав, кое-как сполз, поддерживаемый снизу. Калика был уже на подоконнике, он перехватил рыцаря за пояс, протащил скрежеща железом по железу, сквозь разрушенную решетку: остались нетронутыми лишь верхний и нижний продольные горизонтальные прутья, а вертикальные либо исчезли, либо чудовищно выгнуты в стороны.

Рухнули в темную комнату, замерли. В доме тихо, лишь очень далеко внизу слышались глухие удары в медный котел, да нехотя тявкал старый и ленивый, судя по голосу, пес. — Наемники сейчас бегут вверх по лестницам, — предположил Томас.

Он с трудом поднялся на дрожащих ногах, поднес к лицу трясущиеся руки. В животе было холодно и тяжело, словно он проглотил глыбу льда или замороженного сома. Олег уже пробежался по комнате, неслышный как огромный кот, пощупал двери, приоткрыл, выглянул. Из коридора упала полоска багрового света, потянуло дымком от смолистого факела.

— Не слышат, — сказал он. — Надо сначала догадаться, где мы — я перерезал веревку! Конец как раз достанет до земли. Что увидят, когда ворвутся в комнату? Что мы спустились по веревке вниз. А раз там ни крика, ни шума — то оставшиеся на страже либо упустили нас, либо мы их подкупили. Пока разберутся, набьют виновным морды, мы можем перевести дух и убраться отсюда.

— Сэр калика, я готов убраться отсюда, не переводя духа!

— Что-то случилось? — поинтересовался Олег.

— Да. Когда ты перерезал веревку, по ней кто-то уже лез!

Олег удивленно покачал головой:

— Смотри ты, какие отважные... Одно дело ты, сэр рыцарь, — настоящий герой, всю Британию надо перетрясти, чтобы отыскать такого второго, но чтобы за двести миль нашлись такие герои еще — не поверю. Но ты прав, надо убираться.

Томас чувствовал себя польщенным, даже ноги перестали дрожать. Олег приоткрыл дверь шире, выглянул, выдвинулся. Мешок за его плечами делал его похожим на гигантскую черепаху, а рукоять меча и лук, торчащие на уровне ушей, превращали вовсе в страшное порождение ночи.

Томас выскользнул вслед, со стыдом посматривал на калику, тот снова взял основную часть их общего груза.

Пошли по широкому коридору — на стенах, украшенных разноцветными панно, горели масляные светильники в медных чашах, пол выложен хитроумными узорами из дорогого мрамора, а по обе стороны коридора массивные двери из ценных пород дерева, украшенные резьбой, затейливыми медными ручками, блестящими гвоздями с широкими узорными шляпками. За одной дверью слышались веселые женские голоса, смех. Олег остановился, прислушался — тоже мне отшельник! и Томас едва не умер от беспокойства, оглядываясь на длинный пустынный коридор, где несмотря на позднюю ночь вот-вот мог появиться либо страж, либо слуга, либо запоздалый гость хозяина.

Лестница виднелась в самом конце, Томас добежал до ступенек вслед за каликой, стараясь ступать бесшумно, но его железные ступни с жутким грохотом сотрясали громаду каменного дома, светильники в страхе мигали, а роскошные портреты знатных предков на стенах подпрыгивали, с них сыпалась краска.

Грохоча как лавина, что несется с вершины Гималаев, Томас проскочил за каликой этажом ниже. Ненадолго затаились в какой-то задрапированной нише, пропуская темные фигуры. В нише жарко, душно, мелкая пыль забилась в ноздри, Томас пытался зажать себе нос, но железная перчатка с размаха звякнула в гробовой тишине по опущенному забралу. Томас застыл, боясь шевелиться, слыша, как шаги остановились поблизости. В носу зудело невыносимо, и он чихнул во всю мочь, уже не сдерживаясь и не воспринимая ничего на свете, кроме невыносимого зуда.

В слабом свете, просачивающемся сквозь тяжелый занавес, увидел рядом блеснувший меч и услышал сдавленное дыхание калики. А по ту сторону шаги приблизились вплотную, потрясенный голос сказал тихо:

— Эктий, ты слышал тоже?

— Такое не услышать! — ответил другой голос, судя по всему, принадлежавший мужчине постарше. — Я же тебе говорил!.. А ты с этими современными идеями... Существует потусторонний мир, духи бродят по нашему старому дому. Только бродят ночами.

— Кто это был не знаешь?

— Судя по звериному реву, прапрадед нашего хозяина, куратор Южного причала. Еще железо звенело, слышал? Он закончил жизнь в цепях, ему отрубили голову за присвоение пошлины. Или его отец, тот тоже закончил так же...

Томас снова хлопнул себя по забралу, пытаясь зажать нос. Пальцы калики быстро откинули железный панцирь, больно сдавили переносицу. К удивлению Томаса невыносимый зуд оборвался, как вопль под ударом меча. А по ту сторону портьеры задумчивый голос произнес:

— Там своя жизнь... Я думаю... нет, мне думается, что привидения бродят ночами по этому пустынному дому, как вот мы с тобой, и одно спрашивает другое: как ты полагаешь, стоит ли верить в эти басни о живых?

У Томаса затекли ноги, снова отчаянно зачесался нос, а едкий пот буквально выгрызал глаза, немилосердно щекотал шею, стекал горячими ядовитыми струями по спине. Ноги купаются в горячем — наверняка вокруг него уже разливается странная лужа, а два философствующих дурака, которым не спится, сейчас начнут долго и нудно выяснять ее происхождение, исходя из существования потустороннего мира и особенности жизни привидений.

— Я думаю, что... нет, мне думается, это однозначно, что это не дед нашего хозяина, — произнес голос задумчиво. — Того, как я теперь помню точно, повесили. Исходя из его высокого происхождения, повесили на шелковой веревке!.. А это, думаю... нет, мне думается однозначно...

Томас чувствовал, что вот-вот свалится: на одной ноге стоять невыносимо трудно, особенно если задыхаешься от пыли и захлебываешься потом. Рядом вздохнул калика, Томас ощутил легкий толчок в плечо. Он набрал воздуха в грудь, услышал:

— Я думаю... нет, мне думается...

Томас рывком содрал занавес, увидел две перепуганные отшатнувшиеся физиономии, рявкнул свирепо:

— Чем тебе думается, дурак? Задницей? Если бы ты думал, а не тебе думалось, не был бы таким ослом!

Калика шагнул вперед, сказал громко Томасу:

— Ваше преосвященство, кто же знал, что ваш праправнук выродится в такого осла?.. Я ж предупреждал: поменьше излишеств...

Кулак Томаса метнулся вперед. Несчастный без звука отлетел на другую сторону коридора и там сполз по стене на пол. Калика небрежно взмахнул ладонью, второй философ ахнул и растянулся, как лягушка посреди коридора.

— Бежим! — шепнул Олег.

Они пронеслись вниз по лестнице, грохоча как табун подкованных коней, Томас хватал ртом воздух и лапал на крутых поворотах стены, оставляя железными пальцами длинные царапины. Олег несся, как огромный медведь, прыгал через ступени, с разбега влипал в стены, бесшумно разворачивался и мчался дальше. Томасу казалось, что уже добрались до подземелья, когда Олег внезапно остановился, сказал тихо:

— Остался один пролет. Но внизу у запертой двери еще и стража. Двое.

Томас хватанул широко раскрытым ртом воздуха, просипел:

— Сомнем... Сокрушим!.. Всего двое?

Олег покачал головой с печальным и укоризненным видом:

— Невинных людей?.. В их собственном доме?

Томас вытер с лица пот железной ладонью, отвернулся, чувствуя легкий стыд. Он дышал тяжело, пугливо оглядывался по сторонам: в любой момент кто-то мог увидеть их в таком заметном месте — посредине лестницы!

Олег вытащил из кармашка в поясе золотой динар, широко размахнулся. Томас не видел, как монета исчезла в сумеречном свете, но далекие стражи насторожились, один подобрал топор и быстро пошел вдоль стены, хищно пригибаясь. Он исчез в тени, долго ничего не происходило, и Томас извертелся, наконец послышался удивленный голос стража. Второй что-то крикнул, они обменялись парой слов, второй быстро проверил засовы, выглянул в окошко: не поднимается ли в этот момент по ступеням с улицы важный гость, и поспешил к соратнику, захватив арбалет с натянутой тетивой.

Олег выждал, пока тот исчез в коридорной тени, сделал знак Томасу, быстро перебежали холл, Олег молниеносно сбросил крючки и отодвинул засовы. Когда распахивал двери, сзади послышался рассерженный вопль, звонко щелкнула стальная тетива. Томас инстинктивно отшатнулся, возле головы в массивную дверь вонзилась короткая арбалетная стрела. Он погрозил кулаком и выскочил вслед за Олегом на ночную улицу.

Олег быстро протащил его вдоль стены, прячась в тени. За углом повернули, лишь там Томас ощутил холодный воздух, близость моря, увидел впереди каменную ширь огромных улиц с их простором.

Сзади раздался крик, мощно грохнула дверь, зазвенело оружие. Олег перешел на ленивый шаг, даже чуть покачивался, выпятив живот, и Томас постарался напустить на себя беспечный вид возвращающегося гуляки, хотя сердце все еще колотилось как овечий хвост, а под коленками гадко тряслись какие-то совсем мелкие мышцы.

— Куда сейчас? — спросил Томас. — Наш постоялый двор...

— Кукукнулся, — ответил Олег. — К счастью, мы не сарацины. Гарем с собой не возим, а вещи я захватил. Чашу не потерял?

Томас испуганно лапнул сумку. Пальцы ощутили знакомую выпуклость, похожую на тугую женскую грудь или похотливый изгиб бедра. Чаша ответила глухим звоном, и Томас поспешно убрал железные пальцы.

— Константинополь огромен!

— Я знаю массу приличных гостиниц и постоялых дворов, — сказал Олег успокаивающе. Он подумал, сожалеюще покачал головой. — Впрочем, приличные не подходят... Там мы на виду.

— Идем к порту? — предложил Томас.

— Сэр Томас, тебя ведь ждет Крижина? А я стар для таких забав. Нам нужно что-то среднее по пристойности и по удобствам. Такое в этом городе тоже имеется, как ни удивительно.

Олег сидел в корчме постоялого двора, в котором остановились с Томасом. Томас почти безвылазно находился на пятом этаже в их комнатке, маленькой и грязной, точил мечи — свой и калики, исправлял вмятины в доспехах. Олег носил ему еду и пиво. Томас чересчур выделялся в рыцарском доспехе, а снимать не желал. Сам Олег в варварской душегрейке из волчьей шкуры легко сходил за портового грузчика, моряка с варварского корабля или контрабандиста, которыми кишели берега Золотой бухты.

Чтобы не выделяться вовсе, Олег нарочито горбился, выпячивал живот, скрадывая могучую стать. Лица не прятал, сейчас оно было злое, раздраженное, отшельничеством и поисками высокой Истины даже не пахло. Он тянул потихоньку пиво из огромной кружки, угрюмо посматривал на посетителей, видя себя их глазами: лохматый, озлобленный, готовый при удобном случае вступить в драку.

Видел игроков в кости за три стола от себя, чувствовал утяжеленную грань, мог бы выиграть кучу денег, прежде чем подняли бы на ножи, замечал как сходятся к хозяину за потаенную дверь пропахшие морским ветром загорелые люди — крутоплечие, размашистые, в странных широких шляпах, завязанных широкими лентами под подбородками. На поясе у каждого болтается в кожаном чехле хищно изогнутый нож сарацинской работы. За тайную дверь, возле которой сидят вроде бы с кружками пива двое отпетых, стекаются контрабандные товары, яды, карты и точные сведения о численности и местоположении императорских войск, планы вторжений, больших и малых заговоров, задумки грабежей...

Уже третий день Олег проводил в этой корчме. Пил много — жара, изредка перебрасывался в кости, на обед заказывал всегда жареное мясо с зеленью: привычную еду славянских пастухов, одного из которых изображал. Когда поднимался наверх с едой для Томаса, тот нервничал, злился — время летит, в замке на берегу Дона ломает руки прекрасная Крижина, а калика пьет как губка, таращит глаза на размалеванных шлюх, что гроздьями облепляют каждого моряка и контрабандиста.

Олег уже знал всех шпионов хозяина постоялого двора, мог проследить мысленно их путь по узким закоулкам города, мог заработать у базилевса круглую сумму, указав тайные склады контрабанды, назвав ключевые фигуры в тайной сети, что захватывала и левый флигель императорского дворца. Однако все еще не появлялся ни один шпион Семерых — его он бы засек с момента появления на пороге.

Только к вечеру третьего дня он увидел человека, который чересчур точно походил на контрабандиста, чтобы быть им на самом деле. Сердце Олега затрепыхалось, он наклонил голову к кувшину с вином, но краем глаза всматривался в лицо, походку, движения — необязательно слышать речь: мимика может выдать со всеми потрохами такие потаенные мысли, о которых сам человек даже не подозревает.

«Контрабандист» сел поблизости за стол, Олег косил глазом, глядя поверх пивной кружки, а в это время распахнулась дверь, вошли еще двое. Олег едва не поперхнулся: то ни одного, а то сразу три агента Тайных! Крепкие, мускулистые, с холодными глазами и точными движениями, выверенными в изнуряющих упражнениях с оружием, боях голыми руками, не слишком молодые, а как раз в самом опасном возрасте — матерые, опытные, умелые.

Он наклонился над кружкой, пряча заблестевшие глаза. Надо бы предупредить Томаса: тот упросился выйти на улицу, в эти минуты расхаживает перед таверной, закутавшись в плащ и нахлобучив капюшон на голову. Не свой с красным крестом, а серый плащ простолюдина. Впрочем, именно он и может привлечь внимание шпионов — доспехи не снял, огромные рыцарские шпоры тренькают при каждом шаге... Но сразу нельзя подняться из-за стола, в первые мгновения шпионы особо настороже, заметят.

Последний из тройки окинул с порога внимательным взглядом зал, пошел по тесному проходу, присматриваясь и прислушиваясь, внезапно свернул, оказался перед столом, где одиноко и угрюмо тянул пиво могучего сложения варвар в грубо выделанной волчьей шкуре. Садиться не стал, уперся обеими кулаками в крышку стола, уставился на Олега. Чувствуя, как неистово заколотилось сердце, нагоняя горячую кровь в ожидании короткой лютой схватки, Олег медленно повернул голову, проревел злым голосом:

— Чего уставился, рыжая обезьяна?.. В будние дни не подаю, а к праздникам хоть сам проси... Пшел вон, не засти свет!

— Дружище, — сказал агент успокаивающе, — не кипятись, не кипятись...

— Дружище? — вскипел Олег. — Кто сказал, что у меня может быть другом рыжая обезьяна? Да еще с таким лошадиным... я хотел сказать, свинячьим рылом! Я хоть не сар... сар... сарацин, но свиней не выношу, разве что в жареном виде посреди стола с хреном...

Он сбился на пьяное бормотание, уронил голову на стол, тут же вскинул, уставился на стоящего перед ним агента мутным взглядом, пытаясь вспомнить откуда тот взялся. Агент даже не поморщился, сказал благодушно:

— Не кипятись... Если я задел нечаянно, прости. С меня причитается, я покупаю тебе выпивку. Эй, женщина, кружку хорошего вина!

Олег пьяно улыбнулся, помахал грязным пальцем у агента перед носом:

— Кто сказал, что я... я не в состоянии заплатить за выпивку? Думаешь, только тебе удается возить разные штучки мимо портовых крыс?

Женщина поставила перед Олегом большой бокал с красным вином — хрустальный, в толстой медной оправе. Олег незаметно потянул ноздрями, поймал кроме запаха перебродившего виноградного сока, что именуется вином, странный аромат — сладко отвратительный, красивый и опасный, такими красивыми и опасными бывают молодые гадюки. В вине растворен либо яд, либо какая-то гадость, от которого человек сначала теряет рассудок, выбалтывает потаенное, скрытое, а потом все равно отбрасывает хвост и копыта.

Олег задержал дыхание, напрягся, чтобы лицо налилось кровью, а уши побагровели, в таком разъяренном виде поднялся: лохматый страшный варвар, заговорил громче и громче, взвинчивая себя, переходя на крик:

— Что во мне такого... что показалось, что я не могу купить себе вина? Да я куплю всю эту лачугу, ежели возжелаю!.. Да я тебя самого куплю, перекуплю и выкуплю с потрохами, твоим геморроем и плешью!.. Ты вон последнюю монету истратил на штаны, на поясе проколол последнюю дырку!.. И вот такая гнида берется угощать меня? Меня, викинга с дракара «Большой змей»?

Агент мерил его недружелюбным взглядом, но держал себя в руках, не поддавался на брань и драку с пьяным варваром, которому для нормального завершения попойки и крепкого сна недостает именно хорошей драки, разбитой морды и кровавых соплей. Олег же чувствовал, что агент подозревает его, но лишь подозревает, надо выдерживать роль, а если придется драться, то драться как викингу с дракара «Большой Змей», а не мирному отшельнику, который, впрочем, не всегда был отшельником.

Агент сказал с терпеливой злостью, но уже сам наливаясь дурной кровью:

— Я не каждый день приглашаю забулдыгу выпить. Но если приглашаю, он не откажется! Ты выпьешь, дурак. Если пикнешь, то сперва изуродуем, а потом все равно выпьешь, даже если проглотишь это вино вместе с зубами!

Краем глаза Олег заметил, что сбоку заходят двое. Он заставил кровь отхлынуть от лица, пусть видят, как он побледнел от страха, протрезвел. Протянул дрожащую руку к стакану, с мольбой взглянул на агента. Тот победно скалил зубы, подозрительность улетучилась: варвар лишь на словах неистов, они все неистовы, пока разогревают себя вином и руганью, а вот так смело глаза в глаза...

Олег сомкнул пальцы на бокале, медленно начал поднимать дрожащей рукой, вдруг от груди швырнул агенту в лицо. Тот отшатнулся, правая рука мгновенно выдернула длинный кривой кинжал, но едкое вино залило глаза, тут же сильный удар послал его через стол в глубину корчмы. Олег локтем, не глядя, саданул второго в живот, тут же пригнулся, ожидая удара в затылок от третьего, подхватил тяжелую дубовую лавку, замахнулся над головой.

Дважды сухо стукнуло, успел увидеть рукояти швыряльных ножей, возникших в толстом сидении, тут же лавка с грохотом обрушилась на третьего агента, сплющила, ломая кости. Олег все еще в роли пьяного викинга размахивал лавкой, ревел, ругался на свейском языке, сыпал проклятия на норманнском, лишь глаза его в суматошном вихре выхватывали те немногие лица, которые отличались выражением ли, взглядом.

Внезапно насели со всех сторон, он дрался уже без личины, потому что из-за дальнего столика вдруг встал немолодой скромно одетый человек и без видимой спешки вышел из таверны. Олег бил ногами, локтями, головой — все способы хороши, если хочешь выжить, а научиться в подлом деле убивать и калечить можно многому, если не брезговать грязными приемами египтян, хеттов, ариев, скифов и кончая нынешними монахами-воинами.

На полу осталось семь или восемь ползающих, стонущих, когда дверь с грохотом распахнулась, ворвался Томас. В руке у рыцаря мгновенно блеснул меч, он прыгнул вперед, одним ударом зачем-то перерубил дубовую лавку, возопил возмущенно:

— Опять сам?.. Это честно?

— Они не достойны рыцарского меча, — объяснил Олег торопливо. — Сплошь простолюдины, аж чудно!

Он пробежал мимо Томаса, выскочил на ночную улицу. Огромный город был погружен во тьму, лишь на башнях полыхали багровые костры, а в верхних окнах богатых домов горели оранжевые светильники. Вдоль темной стены скользнула сгорбленная фигура, Олег насторожился, но продолжал нюхать затхлый городской воздух, вслушивался в шорохи, далекие крики, замечал в закоулках и подворотнях притихших шлюх, что обособленным чутьем мелких хищных зверьков, привыкших к опасности, уловили кровавую драку за толстыми дверями таверны.

— Туда, — бросил наконец. — Он побежал туда!

Томас удержал проклятия, сунул меч в ножны, понесся за каликой. Тот мчался вдоль стены неслышно, как огромная летучая мышь, его руки рассекали воздух бесшумно, а под ногами не скрипнуло, не щелкнуло, в то время как под Томасом гремело и грохотало, словно ворвался в посудную лавку на боевом коне.

— Сэр калика, кого ловим?

— Вора, который за чашей...

Томас испуганно пощупал суму, с которой теперь не расставался, отстал, а когда с огромным трудом догнал Олега, чуть глаза не вылезли на лоб, а сердце бешено колотилось. Калика на бегу бросил, не поворачивая головы:

— Сэр Томас, возвращайся в гостиницу! Клянусь, я только прослежу за одним неясным человеком. Сразу вернусь! А штурмовать крепость врага будем вместе, клянусь бородой Рода! Или невинностью Пречистой Девы, если хочешь.

С этими словами он так наддал, что Томас сразу потерял из виду его мелькающую в темных переулках спину. Сплюнул, чувствуя плотную загустевшую слюну, остановился. Сердце трепетало, как маленькая птичка в горле, вот-вот выпорхнет. Пот катил градом, в ушах шумел прибой. Его раскачивало — давно в полных доспехах не бегал. Калика затеял драку, чтобы спугнуть неизвестного агента, а затем погнаться за ним — ясно. Он, Томас Мальтон из Гисленда, сделал бы точно так же, применив изощренную военную хитрость. Но о какой крепости он говорит? Неужто придется штурмовать замок базилевса, как здешние ромеи зовут императора? Но зачем им император?

Ничего не придумав, Томас побрел обратно.

Глава 4

Когда он поднялся в комнату гостиницы, калика лежал на своей постели, закинув руки за голову. На полу стояло огромное блюдо с фруктами, кувшин вина. Судя по хвостикам от яблок — калика жрал целиком, не оставляя огрызков.

Калика сразу оживился:

— Приветствую, сэр Томас! — сказал он жизнерадостно, помахав рукой и даже правой ногой, видимо — в знак горячей любви и дружбы. — Я вижу, ты посетил все кабаки по дороге, там их немало, помню... Эх, где моя молодость? Небось, шлюх тоже не пропустил, там их целый квартал. Смугленькие азиаточки, пышнотелые иудейки, холодные северянки... Ты правильно сделал, впереди лишь пыль и грязь дорог.

— Типун тебе на язык, сэр калика, — сказал Томас. Он тяжело рухнул на лавку. Лицо рыцаря было измученное, на лбу в красной надавленной полоске скопилась мутная грязь, по лицу стекали крупные капли пота. — Я всю ночь пытался выбраться из закоулков, где ты меня бросил. Куда ни пойду — либо тупик, либо возвращаюсь на то же место.

— Как это возможно? — ахнул Олег. — До гостиницы ж рукой подать!

— Потом я сам увидел, — ответил Томас с досадой. — Когда выбрался на знакомую улицу. Точнее, подошел к воротам этого двора... И то чуть не прошел мимо! Посущественнее ничего нет, чем эта еда для коз?

— Сейчас пошлю за мясом, — ответил Олег поспешно. — Доспехи не снимай, они к лицу, теперь вижу. Ты в них такой великолепный, такой благородный! Я проследил, где живет главный злодей. Надо быстренько захватить, пока новой пакости не придумал.

Томас ел мясо, что принес слуга, посматривал на калику исподлобья. Он помнил поговорку про осла, с которого не снимали поклажу: мол, украшает. Устал смертельно, как никогда, хотелось расстегнуть застежки и выползти из тяжелого стального панциря.

— Один из Семи? — спросил он.

Олег вскочил как подброшенный, подошел к окну. Томас видел, как напряглась спина калики, ответил странно глухим голосом не оборачиваясь:

— Да. Надеюсь, что один. И боюсь!

Томас поперхнулся, начал жевать горячее мясо медленнее, осторожнее. Сила возвращалась в усталое тело, вливалась с каждым проглоченным куском, но вернулся и страх перед неведомой силой магии. Калика не воинский человек, несмотря на его силу и отвагу. Не понимает, что прорваться в охраняемый дом немыслимо, если не иметь сотню хорошо вооруженных воинов. А кто позволит напасть в столице? Чтобы захватить замок, потребуется тысяча. А если хозяин — адепт магии, один из Семи Тайных владык мира, то и целое войско не поможет!

— Ворвемся через ворота? — спросил он, изо всех сил не выказывая страх.

Калика ходил взад-вперед по тесной комнатке, как загнанный в клетку хищный зверь, стискивал кулаки, тер ладонями виски.

— Ворота заперты всегда...

— А разбить?

— Шутишь? Пока будем ломать ворота, Тайный сядет у окна, будет пить чай и показывать на нас пальцем.

— Он не чай пьет, как я полагаю, — ответил Томас с набитым ртом, прожевал, добавил: — Конечно, прямой штурм немыслим. А если войти как торговцы? Он, думаю, сам по лавкам не ходит, ему в дом носят.

— Вряд ли торговцев допускают прямо в дом.

— Нам лишь бы пройти ворота!

— Да? Дверь в дом может оказаться еще крепче, я с такими случаями знаком.

Томас вопросительно поднял брови. Олег с досадой отмахнулся:

— Сэр рыцарь, это сеньором можно родиться, но не отшельником!.. Приходилось и мне в молодости лазить, как паршивая обезьяна, на башни, прыгать с мачт... Эх, хорошо бы сверху! Да нельзя, не получится... Придется с моря!

— Дом стоит на берегу?

— Это скорее башня, — пояснил Олег. — Правда, там есть и дом. Но, если я правильно понял знаки, мы застанем противника в башне. Оттуда удобнее вести наблюдения...

— За нами?

Олег поморщился:

— За звездами, морскими приливами и отливами, фазами луны, птичьими стаями... Словом, надо пробовать с моря.

Руки Томаса похолодели, он слабо отодвинул недоеденный ломоть мяса, судорожно вздохнул, возразил:

— На лодке? Нас истыкают стрелами раньше, чем подгребем. Это не в лесу, где можно спрятаться за кустами или в буреломе. Арбалетные стрелы пробивают даже булатные доспехи! Там высокий причал. Стража может укрыться, спокойно выдерживать осаду с моря.

Олег побегал по комнате, с размаху бросился на ложе. Толстые доски жалобно заскрипели. Он повернулся на спину, бросил широкие ладони за

голову. Прищуренные глаза зло смотрели в побеленный потолок.

— Не вижу другого пути! И обереги не видят. Если подплывем как рыбаки, нас не встретит целое войско. У причала всего два стража. Правда, защищены высоким бортиком камня... Два стража еще у входа в башню! Только эти четверо могут увидеть нас!

— А в башне кто? — спросил Томас.

Олег раздраженно отмахнулся:

— Там отряд наемных солдат, но нам надо думать о том, как выкарабкаться живыми из лодки! Стража будет против, верно?

Томас заподозрил нервную иронию, ответил хмуро, глядя исподлобья:

— Надо быть очень быстрыми. И точными. Главное же, придется бить без предупреждения, что недопустимо по рыцарскому кодексу.

— Они сами шарахнут без предупреждения! Как только поймут, что мы не рыбаки.

— То они, — отрезал Томас упрямо. — А то мы! Иначе станем такими же.

Олег скривил рот в усмешке, смолчал, щадя рыцаря. Бескомпромиссность хороша в песнях, но в жизни неуступчивые не выживают. А кто дожил хотя бы до тридцати лет, как этот отважный рыцарь, пусть не заливает о своей бескомпромиссности: дураков нет — все переженились, как говорят сарацины.

Он методично собирал в мешок вещи, оглядывая стены и все углы так, словно знал, что больше здесь никогда не окажется. Томас вздохнул, прокляв день и час, когда взялся везти Святой Грааль в родную Британию, что и без чудодейственной чаши цветет как сад. Он затянул пояс, проверил меч в ножнах, опустил и снова поднял забрало, превращаясь из обвешенного доспехами человека в цельную металлическую статую.

Стражи давно привыкли к рыбацким лодкам, лениво ползающим по Золотой бухте. Одни сутки торчали на месте, другие постоянно двигались под парусом или на веслах, словно следуя за рыбой. Стража только отгоняла лодки от каменной стены причала, да почти никто и не приближался — со дна выглядывают голые камни, а рыба таких мест не любит. Лишь на позапрошлой неделе пришлось применить оружие: один дурень заснул в лодке, приливом пригнало под самый причал, где пьянчугу удалось разбудить лишь крепким ударом по хмельной башке тупым концом копья...

На одной из лодок рыбак разделся до пояса, под солнцем блестели крутые плечи, уже коричневые, а второй парился под широким плащом, даже капюшон надвинул на харю, дурень ненашенский, видать, обгорел, кожа под плащом уже красная как у вареного рака, свету божьему не рад, завтра вздуется волдырями, отстанет, а потом неделю под аханье и стоны будет слезать, как змеиная шкура, огромными лохмотьями...

Стражи сидели в тени, прислонившись к нагретому боку башни. У одного между колен стояла в плетеной корзине пузатая бутыль. В двух шагах внизу плескались волны, но прохлады почти не давали, а от нагретой солнцем башни несло жаром. Стражи тоскливо посматривали на безоблачную синеву неба, лишь на дальнем крае белело жалкое облачко, но и оно таяло на глазах как масло на горячей сковороде.

В рыбацкой лодчонке, ветхой и грязной, полуобнаженный рыбак, остановив весла, широко зевал, показывая богам пасть, скреб ногтями потную грудь. Красные как пламя костра волосы слиплись, ему было жарко, гадко, со злостью поглядывал на дружка. Тот дремал, надвинув капюшон на глаза. Легкий ветерок и прибой постепенно подгоняли лодочку к берегу, но до башни еще далековато, стражи лишь посматривали насмешливо и снисходительно. Есть же на свете несчастные, которым суждено всю жизнь ловить рыбу, продавать на базаре, чтобы на вырученные мелкие деньги купить хлеба и сыра... Слава Христу, они не рыбаки, а умелые стражи!

Рыбак дотянулся до напарника в плаще, грубо толкнул. Тот вздрогнул, смотрел непонимающе. Рыбак зло указал на сеть, что волочилась за лодкой, что-то рявкнул. Второй лишь поправил плащ, зябко повел плечами. Стражник, который уже раскрыл было рот, чтобы отогнать рыбаков от берега, невольно оскалился в злорадной усмешке, подмигнул другому. Тот захохотал: сам когда-то обгорел на солнце, потом в жару было зябко, как зимой, — знакомо!

Полуголый рыбак уже люто орал, выкатив глаза, указывал на сеть. Рыбак в плаще ежился, кутался, хмуро огрызался. Полуголый почти визжал, брызгая слюной, и стражи ему сочувствовали: чего таскать лодку по проливу, если сеть может быть полна рыбой! Он не виноват, что у дурня поросячья кожа: не загорает, а обгорает.

Рыбаки спорили, первый уже оставил весла, зло потрясал кулаками. Второй отпихнул, полуголый не удержался на качающейся лодке, упал на спину, нелепо задрав ноги. Рыбак в плаще остался на корме, но когда полуголый вскочил, ругаясь и размахивая кулаками, тот тоже медленно поднялся на ноги, оказавшись с ним одного роста, а полуголый, как отметили стражи профессионально, не выглядел низеньким или слабым.

Они сцепились возле кормы, полуголый ударил напарника так, что тот согнулся в поясе, еще миг и вылетел бы за борт, но каким-то чудом захватил руку полуголого, несколько мгновений ломали друг друга, стражи видели, как вздулись мускулы на широкой спине полуголого, затем рыбак в плаще снова отшвырнул противника, шагнул за ним. Они остановились друг против друга посредине лодки, пожирая друг друга глазами, поливая руганью, обвиняя в том, что опять вернутся без рыбы, затем оба почти одновременно откинулись назад и выбросили кулаки, началась озлобленная потасовка, стражи слышали глухие удары.

Наблюдать схватку сильных и достаточно озверелых мужчин всегда приятно, возбуждает, словно глоток крепкого вина. Двое в лодке осатанели быстро, нещадное солнце доводит до исступления и заставляет выплескивать злость на кого придется, и они уже не орали, не ругались — выбрасывали кулаки, стремясь ударить побольнее, сокрушить, уничтожить. Полуголый был уже в крови, стражи возбужденно нависли над барьером, не замечая, что выставились из спасительной тени на злое солнце; один предложил два к одному, что полуголый, несмотря на кровь, все же побьет собрата в плаще: мышцы у него, как у призового борца. Возможно, и был борцом на арене цирка, пока не выгнали за сделки со зрителями...

Второй страж колебался: полуголый рыбак выглядит мощнее, мышцы на виду, дерется как зверь, осатанел, но второй бьет вроде бы точнее, к тому же под плащом может быть спрятан нож — хотя бы для разделки рыбы... А когда такое солнце плавит мозги, то бьешь ножом не глядя, лишь бы видеть чужую кровь, слышать визг сраженного, предсмертный хрип...

Лодка постепенно приближалась боком к каменному причалу, волны с плеском били о борт. Она колыхалась, раскачивалась, ее подгоняло ветром и волнами, прилив поднимал, выступающие из воды голые камни уже скрылись, лодка благополучно продвинулись над ними, разве что чиркнула днищем.

Стражи ржали как кони. У рыбака в плаще кровь текла из разбитой брови, он часто смахивал ее ладонью, размазывая по лицу, хрипло ругался. Полуголый прыгнул, оба грохнулись на дно лодки. К счастью, обрушились на деревянное сиденье — с треском переломилось, а когда рыбаки покатились, сцепившись как разъяренные медведи, рассыпалось на щепки и другое.

Одно весло давно уплыло, второе бессильно болталось в воде вверх лопастью, но когда полуголый бросил напарника головой в борт, там с треском выломался деревянный кусок вместе с уключиной — второе весло тоже плюхнулось и заколыхалось на волнах.

Лодку подогнало уже почти к самой стене, выступающей из воды. Теперь даже если отогнать, не отплывут без весел, разве что догонят уплывшие весла вплавь, но все равно уключины выбиты словно ударами молота — здоровенные парни эти рыбаки! — да и сама лодка вот-вот рассыплется в щепки.

Один из стражей вздохнул, с силой подергал за веревку, приставать не разрешалось, а если отогнать не удавалось, то приказано было звать добавочную стражу. Массивная дверь башни скрипнула, приоткрылась. Высунулась голова в блестящем шлеме. Увидев лодку, страж исчез, тут же выскочил уже с мечом и щитом. За ним появился еще один, поперек себя шире, весь в железе, ногой захлопнул дверь и прислонился спиной, тут же задремал, уронив голову и перекосив рожу набок.

Стражи наблюдали за дракой с живейшим интересом. Оба поставили недельное жалованье на бойцов, однако один все же не глядя дотянулся до арбалета, упер в землю и начал медленно крутить ворот, натягивая стальную тетиву. Железные части арбалета накалились, как и тетива, страж несколько раз оставлял рычаг, вздыхал, не отрывая глаз от рыбаков.

Лодка бортом хрястнулась о каменную стенку. Ее сносило вдоль стены, стражи вытягивали шеи, перевешивались через край, один почти вывалился: каменная стена выступала из воды даже в полный прилив почти в человеческий рост. В лодке стоял страшный хрип: одетый в плащ прижал обнаженного к днищу, душил, почти закрыв его плащом, и стражи орали и хлопали шершавыми ладонями по каменному краю, подзадоривая каждый того, на которого поставил деньги.

Внезапно рыбак в плаще поднялся, в длинном страшном прыжке ринулся прямо из лодки на каменную стену, мощным толчком отшвырнув лодку почти на середину Золотой бухты. Полуголый рыбак тоже мгновенно поднялся на ноги, в руках у него был лук, блеснул железный наконечник стрелы.

Ошеломленные стражи не успели выхватить мечи, как рыбак, вцепившись в каменный забор, подтянулся на руках, мигом перевалился на эту сторону. Первый страж прыгнул навстречу, без слов и без крика сильно ударил мечом. Рыбак раздраженно дернул головой, лезвие почему-то не разрубило, а лишь скрежетнуло, как о металл, и оружие едва не вывернуло из рук опешившего стража. Но меч перерубил шнур, что держал плащ, тот свалился на землю, и страж едва не выронил оружие от неожиданности.

Разъяренный рыцарь-крестоносец в полных доспехах! Страж успел увидеть за решеткой забрала синие, как безоблачное небо глаза, тут же попятился под градом страшных ударов: рыцарь молниеносно выхватил огромный меч. Страж чувствовал близкую погибель, его меч выглядел жалким прутиком против двуручного меча рыцаря. Томас изо всех сил рубил, наступал, и страж, пропустив тяжелый удар, с окровавленной головой упал через край в близкие волны.

Томас быстро повернулся к морю. Пустая лодка сиротливо болталась на волнах, сквозь трещины уже наполнялась водой. Сердце Томаса от страха замерло, но тут послышался плеск, над краем стены возникли огромные руки, и калика, мокрый как водяной бог, прыгнул через борт, крича:

— Дурень, что стоишь? Беги в башню! Один ушел!

Томас как пришпоренный ринулся к распахнутым дверям башни. По дороге едва не упал, споткнувшись о тело стража-арбалетчика — у того в горле торчала длинная стрела, а когда добежал до башни, из двери поскользнулся в луже крови: из огромного стража, который поперек себя шире, хлестал целый ручей, заспешил наверх, прыгая сперва через три ступеньки, потом через две.

Сзади послышался частый перестук подошв — калика догнал, пронесся как морской смерч, разбрызгивая воду, задев Томаса мокрым плечом. Томас с завистью смотрел на его широкую обнаженную спину, где еще текли струйки крови от свежей печени, купленной на базаре, ею в драке мазали друг друга.

Калика исчез, а Томас с тихими проклятиями спешил наверх, уже прыгая через ступеньку, замечая свежие капли крови. Калика успел всадить стрелу и в четвертого, последнего стража, теперь спешит догнать, пока не вскарабкался наверх, не предупредил хозяина.

При мысли о хозяине, страшном Тайном, у Томаса похолодело, ноги подкосились. Он попробовал бежать наверх снова через две ступеньки, но сразу выдохся, таща на себе два пуда стальных доспехов, поволокся со ступеньки на ступеньку, держа в одной руке меч, а другой цепляясь за перила.

Наверху на уровне пятого поверха возник короткий шум, сразу затих, а когда Томас дотащился, навстречу уже стекали широкие струйки крови, поперек ступеней лежали два стража. Томас перешагнул, поволокся дальше. Наверху снова возник лязг, послышался сдавленный крик. Томас попробовал ринуться наверх, как бежал калика, но пот залил глаза, в голове загремели молоты, как в кузнице. Его начало бросать от стены к перилам, ноги оставались где-то далеко позади. Томас волочил их за собой как чугунные тумбы.

Он едва успел прижаться к перилам, навстречу кубарем катился человек в латах, а за ним кувыркался еще один — в гибкой сарацинской кольчуге. Томас вскинул меч, но опустил и побежал-потащился наверх, откуда опять донеслись крики, звон, лязг — уже намного выше.

Едва не плача от злости и бессилия, он тащился по проклятым ступеням, которым не было конца, еще дважды шлепал по лужам крови, переступал через стонущих, царапающих стены и ступени стражей.

Когда Томас вскарабкался на самый верх, цепляясь уже не столько за перила и стены, сколько за рыцарское самолюбие, перед ним все качалось, будто плыл на дракаре, в ушах стоял рев и грохот лопающихся сосудов крови, а перед глазами шел крупный черный снег.

Ступени кончились перед широко распахнутой дверью. Там в глубине странно убранной большой комнаты стоял калика с обнаженным мечом, а в трех-четырех шагах перед ним в глубоком мягком кресле сидел щуплый человек в длинном халате и вязанном колпаке. Человек был безоружен, зажат в глухой угол между двумя стенами без окон.

Томас всхлипнул в полном изнеможении и без сил сполз по дверному косяку на пол. Калика резко обернулся, глаза его расширились, он осведомился с беспокойством:

— Сэр Томас, ты ранен?

Томас вялым движением руки показал, что с ним в порядке, займись чернокнижником, не упускай из виду, а он, Томас Мальтон из Гисленда, благородный рыцарь, не любит продающих душу дьяволу и не желает с ними знаться, это более приличествует язычнику...

Олег повернулся к человеку в кресле, потребовал резко:

— Кто ты? Как тебя зовут?

Человек растянул в неуверенной усмешке тонкие бескровные губы, ответил медленно:

— Похоже, ты знаешь кто я. Но остается загадкой, кто ты. Выглядишь диким варваром. Возможно, варварский вождь? Новая звезда на северном небосклоне? Будущий потрясатель вселенной, наподобие Аттилы?.. Ты знаешь, кто такой Аттила?

— Знаю, — ответил Олег коротко.

Человек в кресле наблюдал за ним прищуренными глазами, и Олег почувствовал, как работает его мощный мозг — анализирующий, молниеносно рассчитывающий варианты, цепкий, не упускающий ни малейшего нюанса, быстро отбрасывающий неверные решения.

— Ты не варвар, — вдруг сказал человек в кресле. — Ты только носишь его личину! Но ты мог бы стать не только верховным вождем варваров, но и богатым человеком здесь в Константинополе...

Внезапно его глаза расширились, он сделал попытку встать с кресла, тут же упал обратно. Глаза оставались вытаращенными, он прошептал потрясенно:

— Этого не может быть... Ты... Олег Вещий?

— Да, — ответил Олег ровным мертвым голосом. — Как видишь, я тебя вычислил раньше, Барук.

— Да, я Барук, — прошептал человек в кресле. Вязаный колпак на голове затрясся, хозяин вдруг засмеялся. — Прости, нервное... Теперь понимаю, почему все попытки забрать чашу... ха-ха!.. абсолютно надежные способы провалились... Нам донесли, что чашу несет некий меднолобый дурак, а с ним по пути бредет нищий паломник!

Томас сквозь шум и грохот в ушах половины не слышал, остального не понимал, но, сидя на полу, прохрипел зло:

— Сэр калика не нищий!..

Барук бросил на него насмешливо-презрительный взгляд, коротко хохотнул:

— Сэр калика?.. Узнаю чувство юмора, столь необязательное новому миру... Но как наши агенты опростоволосились, как говорят у вас на Руси!.. Да-да, мы теперь поневоле знаем Русь. Семеро Тайных большую часть времени занимаются ею!

Олег, не глядя ухватил ножны, со стуком задвинул огромный меч. Барук смотрел все увереннее, и Томас насторожился, начал подгребать чугунные ноги, дышал глубоко, спеша утихомирить грохот крови в ушах.

Барук откинулся в кресле глубже, в острых глазах заблестели хищные искорки:

— Ты не выглядишь гигантом... Я имею в виду, гигантом мысли. Эта похож на детский, не будь в нем слышно звона металла: у мастеров. А ты деградировал... Вещий? Чтобы рассчитывать точный прогноз, надо постоянно совершенствовать ум и волю, а не шляться по дорогам, изображая то варвара, то наемника, то купца... Я слышал, ты был сильнейшим? Что же слабая воля при упражнениях становится сильной, слабый мозг начинает работать как дюжина сильных. А вот сильный мозг без нагрузки гаснет... Я никогда не сомневался в нашем пути, но теперь вижу, насколько мы правы!

— Никогда не сомневался? Тогда ты безнадежен.

— Играешь словами?

— Зачем тебе чаша? — хмуро спросил Олег.

Барук молча скалил зубы, глядя на стоящего перед ним варвара со слипшимися волосами. Он откинулся в кресле по-хозяйски, в глазах появилось выражение жестокости. Томас сцепил зубы, начал подниматься, цепляясь за дверной косяк. Он был глубоко оскорблен за своего друга, который вынужден стоять перед чернокнижником, продавшим душу дьяволу, а тот смотрит, как на простолюдина, как на жалкого бродягу, обозвал нищим!

— Зачем? — повторил Олег.

— Так решил Совет, — ответил Барук, глаза его смеялись.

— Значит, не чья-то личная идея, — проговорил Олег в задумчивости. — Это меняет многое...

— Многое, — согласился Барук насмешливо. — Я слыхал, как ты разделался с Фагимом, некогда главой Семи Тайных... Но сможешь ли устоять против мощи Семи?

Олег помолчал, лицо потемнело. Глухим голосом смертельно усталого человека он спросил:

— Что особенного в этой чаше?

Барук пожал плечами, глаза его вызывающе блестели:

— Кровь Христа. Разве не слыхал?

Олег покачал головой, глаза не отпускали лица Барука:

— Это важно для рыцаря, что со мной идет, но не для Совета. Тайные знали многих пророков! В их тайнике хранится жезл Заратуштры, пояс Моисея, плащ Будды, молот Тора, сандалии Магомета, палица Геракла, копье Гильгамеша... и многие другие вещи героев, пророков, мудрецов. Вы цените их как коллекцию, курьезы. Вы люди практичные, несуеверные. Я не верю, чтобы столько усилий было затрачено лишь на то, чтобы пополнить коллекцию. Удивительно, что уцелела чаша, ведь вы изгоняете все эмоциональное...

— Почему? — спросил Барук невинно.

Олег ответил, ибо за простым вопросом что-то крылось, а если мысль облечь в слова, то решение или откровение может всплыть как бы само собой, хотя на самом деле это сокровенная душа помогает как может, и Олег ответил ровным размеренным голосом:

— Ваш бог — Прогресс, Цивилизация. А для цивилизации эти вещи не нужны. Более того, вредны и даже опасны. Они имеют значение лишь для культуры...

Он умолк на полуслове. Глаза Барука сузились, он процедил сквозь зубы:

— Ты ответил себе сам.

— Значит... только бы не дать чашу мне?

— Вообще культуртрегерам. Этот меднолобый дурак такой же культуртрегер, как и ты, хотя считает себя цивилизатором. Он только чище тебя во сто крат. Его душа невинна, как у младенца.

Олег смотрел пристально, голос стал задумчивым:

— Все-таки ты не сказал, чем же чаша действительно ценная... Для нас! Впрочем, это не в твоей власти, если решил не ты, а Совет. Слушай, Барук, ты сделал несколько попыток нас убить. Не отрицаешь? Я имею полное моральное право ответить тебе тем же. Понимаешь? Так вот, если поклянешься, что оставишь нас в покое, мы сейчас же уйдем, а ты сможешь как и раньше наблюдать за звездами. Ведь ты крупнейший знаток неба!

Грохот в голове Томаса утих, взамен пришла боль, словно в череп засунули раскаленную болванку. Мозг кипел, распирал костяной панцирь. Томас с трудом поднялся, прислонившись к стене. Ноги все еще дрожали, в боку кололо при каждом вздохе, а не дышать и оставаться живым Томас не умел.

— А если не оставлю? — спросил Барук. Голос его по-прежнему оставался насмешливым, не дрогнул. Томас ощутил холодок страха.

— Я тебя убью.

В странной комнате, заваленной толстыми манускриптами с кабалистическими знаками на обложках, словно дохнуло северным ветром. Барук не шелохнулся, глядел презрительно, даже с брезгливой жалостью:

— Не убьешь... При самозащите — да, но вот так мирно сидящего? Калеку, который прикован к креслу? Не преступника, а лучшего в мире знатока звезд, исследователя тайн мироздания?

Олег спросил сдавленным голосом:

— Но ведь ты можешь убить сидящего в кресле?

— Я служу цивилизации! Прогрессу. А ты всего лишь культуре. У нас разные законы.

Олег в бешенстве схватился за рукоять меча, медленно потащил из ножен, слыша едва различимый зловещий скрип металла, похожий на посвист. Барук вжался в спинку кресла, побледнел. В глазах метнулся страх, но внезапно он расслабился, растянул губы в улыбке:

— Перестань... Играешь в ярость. Не учел, что мы болтали долго, и я успел тебя просчитать и вычислить. Ни ты, ни твой меднолобый друг не в состоянии меня убить. Всего лишь потому, что я — беззащитен. Тебе не позволяет культура, а ему — рыцарские пр-р-р-ринципы!

— Ты над нами смеешься?

— Хохочу! Вы обезоружили себя сами. То, чем гордитесь, ведет к поражению. Хорошими мы были бы, допусти такое!.. Я просчитал вас обоих на сутки вперед. Знаю, что у меднолобого сейчас трет левая пятка, он отупел, через три минуты поскользнется, собьет локтем чашу со стола... А ты через две минуты почешешь лоб, посмотришь на потолок... Можешь ли ты предсказывать с такой точностью?

— Хотел бы, но не могу, — признался Олег.

— Ты весь в смутных видениях, пророчествах, а у нас — точное знание! Но погоди, разве не этого ты добивался? От нас, новых членов Совета, тщательно скрывается прошлое, но есть слухи, что якобы именно ты в глубокой древности восстал против засилья магов и магии, отстаивал ведарство, ведунство... словом, исследования, то, что теперь все чаще называется просто наукой... Так ли было?

Томас все слышал, но почти ничего не понимал — в голове гудело. Чтобы не быть послушным дураком в руках проклятого чернокнижника, он отступил вдоль стены на пару шагов от стола, где стояла высокая хрустальная чаша. Олег оглянулся на железный стук его шагов, в задумчивости почесал нос. Сверху послышался легкий стук, Олег быстро взглянул наверх:

— Там кто-то есть?

— Они не войдут, — отмахнулся Барук. — Ученики.

Томас поспешно отступил еще на шаг, ошеломленный тем, что калика в самом деле почесал нос и посмотрел в потолок, как предрек злой колдун. В левую пятку кольнуло, он пошатнулся на одеревеневших ногах, оступился, грохнулся, споткнувшись о собственный меч, что лежал на полу с момента, как он обессиленно влез в комнату. В ярости поднялся, слыша злой смех, угрожающе сжал рукоять меча и надменно оглянулся.

К ногам подкатилось крупное красное яблоко. Томас повернул голову к столику. Тот лежал на боку, два манускрипта распластались на мозаичном полу, яблоки раскатились во всех направлениях, а между ними ярко блестели мелкие осколки чаши.

— Все точно? — спросил Барук с торжествующим хохотом. — Чем больше вас вижу, тем больше данных, чтобы предсказать любое ваше слово, движение, поступок. Уже на неделю, на месяц, на полгода...

Олег быстро кивнул Томасу:

— Сэр Томас, нам пора уходить. Этот человек безнадежен. А ты, Барук, крупно ошибаешься! В человеке кроме мощного интеллекта есть еще и душа. А у нее, непредсказуемой, есть очень глубокие пещеры, в которые заглянуть непросто.

Он повернулся к выходу, Барук закричал с яростью:

— Ничтожество! Раскрой глаза, теперь уже никто на свете не спасет тебя от страшной гибели!.. Это видишь даже ты!

Олег с темным как у грозовой тучи лицом шагнул к раскрытым дверям, бросил глухим голосом, не поворачиваясь:

— Авось ты еще узнаешь... какие запасы сил есть у души.

Он шагнул мимо Томаса, а Томас шагнул к человеку в кресле, вскинул огромный меч. Руки были еще тяжелые, а меч весил как рыцарский конь в боевых латах для атаки. Барук в изумлении вытаращил глаза, дернулся, вжимаясь в мягкую спинку кресла, в ужасе вскинул дрожащие руки, словно мог ими остановить тяжелую полосу высокосортной стали, отточенной, как острейшая бритва.

Меч со свистом прорезал воздух, послышался глухой удар, затем стук упавшего дерева, бульканье, мягкий шлепок.

Олег с отвращением оглянулся на кровавое месиво: рыцарь перерубил Барука вместе с креслом, с изумлением всмотрелся в безмятежное усталое лицо Томаса. Тот поднял с пола вязаный колпак, тщательно вытер им

окровавленное лезвие, спросил деловито:

— Пойдем?.. Или все-таки захватим что-нибудь?

Олег в удивлении покачал головой:

— Нет, мой невинный младенец. Здесь нам ничто не пригодится. Пойдем отсюда.

Они пошли вниз по проклятой винтовой лестнице, но спускаться — не подниматься, и оживший Томас заговорил с подъемом, краска вернулась на его только что бледные, как у мертвеца, щеки:

— Наконец-то я правильно разгадал твое загадочное «авось»!

О чем вы говорили, ни черта не понял, но вижу: чернокнижник оплел тебя чарами! Страшно стало, но вспомнил, что в рукояти вделан гвоздь от креста, на котором Спасителя распяли... Призвал Пречистую Деву на помощь, чтобы выстоять перед демоном, слугой Сатаны! Ты ведь язычник, почти что в родстве с демонами, тебе неловко сшибаться с родней, даже я не подниму руку на своих, иначе я бы тех дядей давно размазал по стенам, а Крижина не лила бы горячие слезы...

Он на ходу перекинул суму со спины на живот, нежно погладил выпуклость чаши, и Олег инстинктивно отшатнулся и напрягся ожидая то ли вспышки, то ли грохота, который поразит наивного рыцаря, только что убившего калеку. Чистое лицо рыцаря было спокойно, честные глаза сияли. Он сокрушил исчадие ада: из ада вышло, туда и ушло. Грешно убивать человека, а демона — заслуга...

Олег вздохнул, принимая новую реальность новой культуры, ускорил шаг.

Глава 5

Они покинули Константинополь ранним утром, заплатив двойную пошлину

за выезд. Томас долго не понимал: платили же за въезд в столицу, почему платить, когда покидаешь? Стражники на воротах, видя его громадную фигуру и длинный меч, не задрались сразу, объяснили: на нем дорогой доспех, вдруг да продаст варварским вождям, противникам стольного града? Томас рассвирепел, заорал, что чего-чего, а оружия в так называемых варварских королевствах Севера хватает, — этот доспех ковали англы, в их же поганом Константинополе куют сырое железо, а хорошую сталь привозят сюда с Востока!

— И с Запада, — добавил Олег любезно. — Из Киева, где куют добрые харалужские мечи. Да и каролингские мечи, как и меровингские, ценят больше, чем здешние железки...

Он сам уплатил пошлину разозленным стражникам, что уже созвали на помощь легионеров из соседних постов и окружили Томаса. Рыцарь порывался драться, напоминал о задетой рыцарской чести, о гордости благородных англов с реки Дон, наконец спросил раздраженно:

— Сэр калика, но ведь нас же оскорбляют?

Уже выехали за ворота, но Томас не убирал ладони с рукояти меча. Олег равнодушно ответил, углубленный в потаенные думы:

— Ну и что? Они оскорбляют, а мы не оскорбляемся.

Томас вопросительно косился на невозмутимое лицо, наконец сердито сплюнул в придорожную пыль:

— Не понимаю вас, русичей.

— Авось со временем поймешь...

— Опять это таинственное «авось»!

Олег рассеянно улыбался. Томас заметил, что впервые за последние дни калика не хватался то и дело за обереги. Купол неба от горизонта и до горизонта был голубым, дорога шла по зеленой равнине, не виляла, не раскидывала петли, как удирающий от лисы заяц. По обе стороны тянулись ухоженные поля, белели аккуратные домики, на краю далекого леса паслись, лениво переползая вдоль опушки, тучные стада. Воздух был чистый, просто сладкий, особенно после смрада загаженного нечистотами Константинополя.

Кони резво вбежали в широкий ручей, подняли тучу серебристых брызг. Томас посматривал на необремененного доспехами калику с завистью: тот по-скифски свешивался с седла на полном скаку, зачерпывал ладонями чистую воду, брызгал в лицо, сладко жмурился.

Дорогу перебегали зайцы, в зарослях пшеницы вспархивали перепела, дважды видели на обочине дороги стада диких кабанов. Томас непроизвольно хватался за бесполезный меч, искательно оглядывался на калику. Тот ехал ровный как свеча, а лицо было словно вырезано из камня. Перед выездом накупили еды на неделю вперед!

— Как хорошо, — проговорил Томас с наслаждением. — Дорога укорачивается с каждым днем, а я все ближе к снежноликой Крижине... Успею, если не будет задержек. За два-три дня до срока!

Олег указал на пламенеющие в багровом огне заката высокие башни, те показались почти на краю видимости:

— Золочев. Там расстанемся.

Томас помрачнел, сказал робко:

— Сэр калика... О лучшем напарнике я не мечтаю! Почему не проехать еще хоть недельку бок-о-бок?

— Если бы не Константинополь, который невозможно было миновать, мы бы расстались еще раньше, сэр Томас. Но теперь перед нами вся ширь огромной Европы! Твоя дорога лежит на северо-запад, моя — на северо-восток.

— Как твоя страна, говоришь, зовется? — спросил Томас убито. — Буду рассказывать о Великой Скифии... э-э... Скифской Руси...

— Просто Русь, — повторил Олег в несчетный раз. — Киевская Русь! Червонная Русь. Эх, все равно забудешь или перепутаешь!

Отдохнувшие в Константинополе кони пытались перейти на рысь, Олег придерживал. Конь Томаса несет шесть пудов самого рыцаря, два пуда стальных доспехов, пуд в седельном мешке, где кроме Святого Грааля разная походная мелочь, еще попону, седло, потнички, стремена, подпруги, уздечки, а усталому коню и ухо тяжелое!

До Золочева к ночи не успели, темнота настигла их в убогой деревушке. Там и заночевали, а утром напоили коней, проверили подковы и выехали на дорогу. Томас сдержанно улыбался: за неполный день прошли больше двадцати миль. Потом конь малость притомится, но даже по пятнадцать миль в сутки — вернется на берег Дона с запасом в пять-шесть дней.

Олег с удовольствием посматривал на красивое мужественное лицо рыцаря. В какой-то момент вдруг нахмурился, ухватился за обереги. Томас спросил насмешливо:

— Не моя ли улыбка во все сто зубов тебя напугала?

— Она, — ответил Олег коротко.

— Почему? — насторожился Томас.

— Ты чересчур весел, а беда приходит неожиданно. Всегда почему-то в разгар веселья. А зубов, кстати сказать, всего тридцать два.

— Только-то? — удивился Томас. — Никогда бы не подумал!.. Впрочем, я рыцарь. Мое дело вышибать их на турнирах, а не считать, а считают пусть другие.

Он с легким сердцем пустил коня впереди калики. В Константинополе сразил порождение ада, адепт Зла, одного из рыцарей Сатаны — кто решится помешать победоносному возвращению?

Олег ехал позади. Томас оглядывался, пока шея не заболела: калика мрачнел на глазах, обереги не выпускал из пальцев. Томас наконец ощутил знакомый холодок, встревожился:

— Сэр калика, в Константинополе еще не все?.. Мы ж такого могучего помощника Дьявола побили, что на небесах прыгают, осанны поют! Что еще?

— Не знаю, — ответил Олег неохотно. — Опасность чую, большую опасность, но не могу понять... даже не соображу, откуда придет.

Томас с христианским негодованием посматривал на языческие обереги. Правда, не однажды спасали их души, вовремя предупреждая об опасности, но все-таки поганские, нечестивые! Если бы научиться гадать на чаше или на гвозде, что в рукояти его меча, то наверняка Пречистая Дева посылала бы знамения куда более верные, а главное — христианские.

— У тебя ж почти одно зверье, — заметил он, ревниво посматривая на обереги. — Волки, медведи, даже драконы. А люди уродливые... Зачем-то жабы, птицы, рыбы... А меч только один! И стремя одно, а так не бывает...

Олег вдруг вздрогнул, будто просыпаясь от тяжелого сна, дико огляделся вокруг. Глаза расширились в страхе, словно увидел внезапно выросшее перед ним чудовище:

— Сэр Томас! Сэр Томас, надо успеть проскакать между вон теми каменными холмами.

Не дожидаясь ответа, он сам взвизгнул, хлестнул коня и понесся галопом. Томас озабоченно смерил глазом путь до холмов, ткнул коня шпорами в бока. Рыцарский конь в состоянии пробежать галопом не больше трехсот-четырехсот шагов. Атака тяжелой рыцарской конницы лишь раскалывает войско противника, для гонки за ним не годится. Разламывает передние ряды, всадив длинные копья во врага, дальше вязнет, начинается тяжелая рубка мечами и топорами, а взмыленные кони пытаются устоять на дрожащих от усталости ногах.

Этот конь мог нести тяжеловооруженного всадника почти версту, а до холмов, на которые указал калика, чуть меньше версты... но если там опасность, хорош будет в бою на полудохлом коне!

Конь все набирал и набирал скорость, превращаясь в страшного закованного в прочный панцирь зверя. Томас еще не видел противника, но сердце стучало как молот, кровь резво шумела в жилах. Разогрелся, ощутил приступ священной боевой ярости, роднящей воина с древними героями и богами: неистовым Вотаном, сиречь бешенным, с исступленными в схватках Беовульфом, Русланом, Тором, Боромиром, Арагорном...

Далеко впереди калика пронесся как стрела между приземистыми холмами — каменными, из серых глыб гранита, рассыпающимися от старости. Молодые зеленые елочки тянулись к небу, довершая разрушение холмов крепкими корнями. Калика лишь однажды оглянулся: проверил, скачет ли рыцарь, которого маг упорно звал меднолобым, хотя со времен меднолобых прошли три-четыре тысячи лет, и у Томаса лоб закрывал настоящий булат, а не жалкая медь троянцев или древних эллинов. Томас несется как выпущенная из катапульты громадная глыба — теперь сам Сатана не остановит отважного рыцаря на полном скаку!

Когда конь Томаса пронесся между холмами — сотня шагов между ними! — земля под копытами дрогнула, из глубины докатился тяжелый рокот. Конь на скаку пошатнулся, потерял землю под копытами, и Томас напрягся в смертельном страхе, живо представив, как в полном доспехе летит через голову. Но конь устоял, выровнялся, пронеслись мимо холма. Томас успел понять, что холм — не холм, а остатки древнейшей башни или крепости... Боковым зрением ухватил жуткую картину расползающихся в дыме и грохоте огромных каменных плит — трещали корни елочек, а в клубах сизого с черным дыма из разверзающейся земли вздымалось нечто нечеловеческое, чудовищное!

В спину внезапно пахнуло жаром. Конь захрипел в ужасе. Далеко впереди калика остановил коня, призывно махал рукой. Конь вставал на дыбы, норовил умчаться от страшного места.

— Быстрее! — донесся до Томаса горестный крик. — Еще успеешь!

Томас припал к луке, конь уже хрипел, уши прижал, как заяц. Калика повернул жеребца, выворачивая уздой нижнюю челюсть, Томас пронесся мимо, успев увидеть бледное лицо и вытаращенные в отчаянии глаза. Дорога мелькала под копытами ровная — хорошие дороги проложили римляне! — но конь уже хрипел, глаза налились кровью, а серая полоса земли раздробилась на камешки, траву и утоптанную глину.

— Не отставай, не отставай! — прокричал Олег как заклинание. Он снова обогнал Томаса, будто впереди ждала беда еще страшнее, и он спешил увидеть первым, отвести ее, закрыть собой друга. Лук, стрелы и меч у него оставались за спиной, что вселило еще больший страх в Томаса: калика даже не хватался за оружие!

Сзади тяжело грохнуло, словно обвалилась гора. Под ногами снова дернулась взад-вперед земля, раздался страшный рев, у Томаса кровь застыла в жилах. Кричал не зверь, кричало нечто страшное, нечеловеческое и незвериное, как могла бы закричать от боли и ярости ожившая осадная башня Давида, когда по ее стенам хлынули потоки кипящей смолы!

Томас рискнул оглянуться, ахнул, похолодел, а пальцы едва не выронили поводья. Холм развалился как кротовая кучка, глыбы скатились на дорогу. Из огромной воронки выползали грязно-зеленые чудовища: ростом со всадника с конем, но втрое длиннее, массивнее, укрытые костяными щитками, больше похожими на каменные плиты. Их массивные головы напоминали наковальни, если те бывают с бочки размером, сверху рога, шипы, из пасти черный дым, выстреливаются язычки багрового огня, а глаз не видно в узкой щели.

Конь зашатался, начал спотыкаться. Томас в страхе оглянулся. Первое чудовище сползло с развороченного холма на дорогу, шумно понюхало след и огромными прыжками бросилось в погоню. Следом сбегали другие звери: ярко-зеленые, словно вынырнули из подземного болота, с головы до ног облепленные ряской, у каждого топорщился острый костяной гребень на спине, а распахнутые пасти походили на горящие печи. Земля застонала, когда помчались за всадниками: тяжелыми прыжками, похожие на огромных вытянутых в прыжке жаб.

Томас крикнул отчаянно:

— Сэр калика! С великой скорбью должен сообщить, что вам придется рассчитывать только на себя!.. я не смогу быть полезен, мой конь падает через сорок восемь шагов...

— А сто не вытянет? — заорал калика, резко притормозив коня.

— Я знаю свой вес, доспехи...

— Тогда остальные пятьдесят два — на своих двоих!

Конь зашатался на бегу, рухнул. Томас уже вытащил тяжелые сапоги из кованых стремян, тяжело спрыгнул. Ноги от усталости подкосились, он упал лицом в дорожную грязь и пыль, сильная рука рванула за плечо, едва не вывихнув, страшный голос проревел в ухо:

— Бегом во-о-он до того дуба!

Томас заставил себя бежать во всю мочь. Прав или не прав калика, но он барахтается, а не ждет покорно гибели, Томас несся как олень, прыгал через камни и валежины, начал было удивляться своей мощи, когда оказалось, что рядом скачет конь калики, а сам калика крепко держит рыцаря сзади за плащ, помогая бежать, прыгать. Сзади нарастал рев, грохот, пахнуло жаром и гарью. Томас пытался на ходу вытащить меч, но та же рука больно ударила по локтю, и Томас уже не спорил, лишь старался не умереть на бегу, что было бы позором для рыцаря, несколько лет бегавшего вокруг замка с тяжеленным обломком скалы на плечах, как положено в упражнениях для юного англа.

Дуб приближался, но в глазах качалось, расплывалось. Колени подламывались, однако упасть Томас не мог, сильная рука волокла дальше. Внезапно обдало леденящим холодом, Томас завяз как муха в янтаре, но калика орал и дергал вперед, Томас в смутном удивлении обнаружил себя по горло в воде. Рядом разгоряченный конь калики фыркал, бил копытами, захлестывая Томаса. Ему показалось, что раскаленные от бешеного бега доспехи шипят в воде, поднимается белесый пар.

Олег выволок Томаса на берег, бросил хрипло, задыхаясь от усилий:

— На косогор!.. Вода задержит.

Он соскочил с коня, тот остался на дрожащих ногах, растопырив все четыре, а они побежали вдвоем... Точнее, побежал калика, тут же вернулся, ухватил Томаса, у которого изо всех щелей в доспехах хлестали тугие струи воды, потащил, заставил двигаться, тяжелого как гору. Томас часто падал в изнеможении, на мокрые доспехи налипла земля, сухие листья, щепки, в открытое забрало влетела разъяренная оса и сразу впилась в губу.

Калика орал, торопил, наконец Томас вломился за ним в густые зеленые кусты, упал без движения. В голове стоял гул, в ушах стучали молотки, а сердце изнутри разламывало стальные доспехи.

Впереди из куста торчали ноги калики. Томас с трудом подтянул тяжелое, как павший в доспехах конь, тело, упал рядом. Калика, раздвинув ветви, смотрел на дорогу. Томас кое-как повернулся на бок, смутно удивляясь своей живучести, выглянул.

Внизу в сотне шагов от них блестел под ярким солнцем широкий ручей, такой мелкий, что отчетливо просматривались цветные камешки на дне, галька, водяные растения и даже блистающие в солнечных лучах рыбешки. Томас застонал от досады: намучался будто море переплывал, чуть не утонул!

На том берегу ручья, стукаясь каменными панцирями и механически взревывая, топталось около десятка огромных чудовищ. Томаса передернуло, он покрепче врылся железными локтями в землю, сжал челюсти и сцепил кулаки. Когда-то видел огнедышащую гору, из срезанной вершины со страшным грохотом вылетали огромные камни, поднимался адский огонь и черный дым, а по склонам горы стекала огненная земля — горящая, расплавленная. Так вот эти звери словно вылезли из той горы, называемой вулканом, по имени языческого бога-кузнеца, но на самом-то деле в преисподней находится не кузница, а адские печи для грешников. Господь Бог в своей милости иногда показывает людям издали, что лежит под землей, дабы устрашились и перестали грешить...

— Семеро Тайных, — произнес калика с невыносимой горечью. — Расковать этих чудовищ! Дикость.

— Теперь уже шестеро, — ответил Томас как можно тверже. Сердце дрогнуло, никогда не слышал от калики такого отчаянного голоса. — А где их заковали?

— Там, внизу. Во времена древних богов это зверье населяло землю. Их было как кроликов... Потом герои истребили. Первый из Тайных спрятал уцелевших, заключив в каменную гору...

— Для такого случая?

— Просто спасал от истребления. Не задумывался, просто спасал... Первые Тайные были могучими волхвами, с ними постоянно воевали великие герои, основатели новых племен и народов.

— Тайные всегда были демонами?

Олег замялся, искоса посмотрел на честное лицо рыцаря. Отвел глаза, ответил неохотно, словно принуждал себя:

— Войны никогда не длились бы так долго... и не начинались бы так часто, если бы права была только одна из сторон. Отдохнул?

Томас сказал жалким голосом:

— Мне надо отдыхать годика два-три...

— Вставай, сэр Томас! Тебя ждет прекрасная Крижина. Эти звери соображают медленно, но вот-вот додумаются свалить вон тот исполинский дуб. Бобры уже сообразили бы. А потом притащат и перекинут с берега на берег.

Олег встал, Томас со стоном поднялся на дрожащих ногах. Олег смотрел с восхищением, сочувствием: рыцарь не сбросил ни малейшей железки, мужественно таскает два пуда закаленного железа и тяжелый двуручный меч!

Томас спросил прерывающимся голосом:

— А почему не перейдут... как мы?

— Родились в жаркой пустыне. Древней, настолько знойной что... Они мерзнут сейчас, сэр Томас! Очень мерзнут! Умирающий от жары Томас всхлипнул то ли от изнеможения, то ли от зависти к мерзнущим зверям, потащился за каликой. Продрались сквозь кустарник, долго карабкались по каменистому склону, затем куда-то спешили по крутому косогору. Усталый Томас постоянно натыкался на громадные валуны, гремел доспехами, будто падал со стены дома патриция на вымощенную камнем улицу Константинополя, шипел как разъяренный змей от бессильной злости.

— Куда бежим?

— Не сбивай дыхание!

Калика проламывался сквозь зеленые заросли, придерживая ветки, ожидая Томаса, забыв, что панцирь саблей не просечь, копьем не проткнуть, а забрало рыцарь опустил, чтобы сучки не вышибли глаза. Под ним как под зверем дрожала земля, и Олегу порой казалось, что чудовища вот-вот прыгнут на плечи.

Томас хрипел как загнанный конь, на губах выступила желтая пена. Ноги заплетались, он кое-как нащупал рукоять меча, просипел:

— Сэр калика... я... останусь...

— Быстрее!

Позади внезапно страшно взревело, послышался тяжелый удар. Земля завибрировала, донесся частый треск деревьев, кустарника. Олег ухватил Томаса, потащил, пиная и подталкивая, через кусты вверх по косогору:

— Они переправились!

— Я не пойду... — выдавил Томас. — Все равно догонят... я видел их лапы... А так с честью... Грудь в грудь...

— Если бы!.. Их меч не берет!

— Я р-рыцарь... Недостойно аки заяц...

— Сэр Томас, укрепись сердцем! Отвага в бегстве, а трусость в схватке!

Томас не понял, в голове снова стоял грохот, но, понукаемый каликой, уже не помня себя, дотащился до гребня длинного как ящерица холма. Далеко внизу извивалась у подножия широкая дорога, ветерок гнал столб ржавой пыли. По ту сторону желтела стена доспевающей пшеницы, а по самой дороге как раз у подножия холма, на вершине которого они стояли полумертвые, медленно и уныло брели по двое-трое в ряд паломники — в лохмотьях, полуголые и в дырявых плащах, наголо обритые и обросшие длинными волосами. Их было три-четыре десятка, все выглядели жалко, но почти все тащили огромные цепи, вериги, железные кольца.

Олег выдохнул пересохшим голосом:

— Ежели хочешь, чтобы Крижина не выплакала очи, успей добежать!

— Но я не...

Томас ощутил сильный толчок в спину, невольно сделал пару шагов, чтобы не упасть, а дальше повлекло как на канате — деревца и кусты помчались навстречу, он часто-часто перебирал ногами, страшась врезаться в толстое дерево или споткнуться о валун. На бегу отчаянно хватался за ветви, но это раньше кустарник был как кустарник, а нынешний хилый рвался как гнилой ситец, оставляя в руках зеленые ветки: девять пудов костей, жил и стали неслись по склону как лавина, и он снова задыхался от жары и мелькания в глазах, уже мечтал встретить любое дерево, пусть даже огромный валун в человеческий рост...

Зелень внезапно кончилась, он промчался по пыли, ноги не выдержали внезапно потяжелевшего тела, земля прыгнула навстречу, он сшибся с ней грудь в грудь. Хрустнуло, затрещало. Он ощутил во рту горячее и соленое, перекатило, наконец распластало с горячей пыли. Когда поднял ошалелый взгляд, перед ним стоял лохматый с бородой как веник — одет в тряпичный плащ, латка на латке, в прорехах, а через плечо перекинута железная цепь, каждое звено с ладонь, конец тащится по дороге, загребая пыль.

— Что за диво? — спросил старик ошеломленно.

Томас с трудом сел, упираясь в землю обеими руками. В ребра кольнуло, он мотнул головой, стараясь прийти в себя. С косогора стремительно катилось тяжелое, трещали кусты. Томас услышал вопль:

— Именем великого Рода! Во имя Христа, Будды, Магомета, Войдана и всех богов! Помогите!!!

Олег выскочил на дорогу с дико вытаращенными глазами, взлохмаченный, мокрый как выброшенная прибоем мышь. Седой старик степенно огладил роскошную бороду, в которой однако виднелись репья и колючки, остро взглянул из-под нависших колючих бровей:

— Ежели в наших силах... Что за беда?

— За нами погоня!

— На белом свете завсегда кто-то за кем-то гонится. Переходи в наш мир.

— Я уже был в нем, — ответил Олег быстро, его широкая грудь бурно вздымалась, он часто оглядывался через плечо. — Сейчас я в Большом подвижничестве.

Он сделал странный знак пальцами, Томас не углядел — слишком быстро, но глаза старика расширились. Он наклонил голову, без особой охоты, как заметил Томас, сказал уже другим тоном:

— Признаем... Но мы еще в малом отшельничестве. А в нем, как ты знаешь, надо уходить от мирских дел.

— Особый случай! — вскрикнул Олег.

Он снова пугливо оглянулся через плечо. В той стороне уже слышался глухой гул, земля подрагивала. Старик ответил сурово, Томасу в скрипучем голосе послышалась насмешка:

— Для тебя? Соблазны принимают разные личины, сам знаешь... Мы вышли из мирских деяний...

Из-за гребня донесся мощный рев, послышался треск ломаемых кустов, со склона вниз на дорогу вылетели камни, обгоняя обрушивших их чудовищ. Томас поднялся на слабых ногах, вытащил меч и встал на краю дороги:

— Сэр калика!.. Разве не сражались только вдвоем?

Олег в бешенстве оглянулся на старика, за тем в молчании плотной толпой стояли калики. Их глаза были пустые, погасшие, худые жилистые руки сжимали толстые посохи, ветер брезгливо шевелил лохмотья. На Томаса пахнуло нечистыми телами, он повел благородным носом и отодвинулся на самый край дороги.

— Да, — вздохнул Олег. — Сэр Томас, последний наш бой!..

Он медленно вытащил громадный меч, устало подошел к Томасу. Томас косился на печальное лицо спутника, на котором не было ни тени страха, лишь смертельная усталость, чувствовал гордость, что Пречистая Дева послала такого мужественного друга. Пусть погибнут, но до последнего вздоха будут сражаться. Пусть звери из ада непобедимы, но настоящий человек не уйдет из жизни так просто, до последнего мига надо драться, лягаться, даже кусаться, чтобы не дать Сатане легкой победы!

Земля задрожала. Зеленый покров холма исчезал, накрываемый серо-зеленой волной: стоял треск, грохот, сыпались камни, а за чудовищами оставалась черная взрыхленная земля — кустарника больше нет, веточки и даже листья уничтожены, вместе с камнями вбиты в землю.

Томас расставил ноги шире, бросил Олегу подбадривающий взгляд — последний в этой жизни! — взял меч обеими руками. Чудовища неслись с горы неудержимо, лишь одно, завидев на пути блистающую железом фигурку рыцаря, приняло ее за вкопанный в землю железный столб и попыталось остановиться, но лишь уперло лапы впереди себя в землю, так его несло вниз, вспарывая, как четырьмя гигантскими плугами, склон холма.

Глава 6

Томас заорал, нагнетая в себе боевую ярость, шагнул навстречу. Зверя донесло вплотную, и Томас с воплем обрушил меч на покрытую костяными плитами огромную голову. Брызнули, как мелкие, серебристые рыбки, осколки, меч едва не вывернуло из рук, будто со всего размаха ударил по наковальне. Пальцы заныли, онемев. Томас с трудом удерживал отяжелевший меч, во рту стало холодно и сухо, а сердце перестало биться. Из трех толстых рогов на морде зверя осталось два, на месте третьего торчал срубленный наискось пенек. Чудовище оскорбленно взревело, ринулось на противника. Томаса опалило жаром, в тот же миг полетел на землю — зверь задел его боком. Томас перекатился, не выпуская меча, заученно вскочил и ударил мечом снова — по ускользающему длинному зеленому хвосту, покрытому мхом. Меч отбросило, на хвосте осталась белесая полоса, и Томас увидел, что это уже другой зверь, а первый со срубленным передним рогом, с диким ревом вломился в ряды растерявшихся калик.

Сперва слышался рев, грохот; мелькали страшные лапы: огромный зверь, свернувшись клубком, катался по земле, круша валуны и оставляя за собой широкую полосу вмятой до твердости камня мертвой земли. Томас в ужасе не верил глазам: чудовищный зверь и калика обхватили друг друга, рычали, боролись, катались по земле. Томас вскрикнул, с поднятым мечом ринулся к ним, сбоку на него налетела гора, доспехи хрустнули, и Томаса снесло с дороги, как сорванный с дерева листок.

Земля дрожала, словно рушились горы. От дикого рева разламывался череп, Томас кое-как приподнялся, чувствуя, что все косточки в теле даже не изломаны, а изгрызены в крошево, где самый крупный обломок не больше его ногтя. Со стоном оперся на меч, тут же по ногам ударило зеленым бревном, и Томас, падая как подкошенный, успел увидеть, что сбило кончиком хвоста, а сам зверь ревет от ярости и боли: калика ухватил за нижнюю и верхнюю челюсти, раздирает пасть, словно хочет заглянуть в красное жерло глотки. Хлестнула странно белая пузырящаяся кровь, зверь взвыл, слепо махал лапами. Одна зацепила калику за пояс, грозя располосовать крепкими когтями, калика грязно ругнулся, опустил челюсти и мгновенно двумя руками ухватился за толстую лапу зверя. Томас не успел сказать «мама», как в лапе сухо хрустнуло, будто переломилась толстая жердь, чудовище с диким ревом повалилось на бок и судорожно забило по воздуху тремя лапами. Калика отскочил в сторону, подхватил с земли меч.

Томас поднялся на четвереньки, успел увидеть, как на калику набросился другой чудовищный зверь, и в этот момент Томаса что-то хрястнуло по спине, смяло в твердую утоптанную землю. Он лежал наполовину оглушенный, ожидая ощутить на затылке ужасные челюсти, что сомкнутся лишь раз, раскусят доспехи, как лесной орех, и выплюнут кожуру, смолов на крепких зубах его, Томаса Мальтона, благородного англа с берегов Дона...

Внезапно шум в голове утих, зато Томас услышал рев, глухие удары, крики. Он с трудом повернулся в яме, выбитой его железным панцирем, увидел синее небо, на синеве мелькали когтистые лапы, чудовищные тела.

Вдруг в поле зрения появился калика. Он тяжело дышал, лицо было дикое, по-прежнему с вытаращенными глазами. Со лба текла струйка крови, заливала брови. Калика раздраженно смахивал ее окровавленной ладонью.

— Жив, сэр Томас?

Томас попробовал подняться, рухнул вниз лицом — руки как стебельки травы. Олег поддержал за плечо, Томас спросил сипло:

— А... звери?

Олег отмахнулся:

— Все в порядке. Дерутся, что еще?

Томас сел, потряс головой, стараясь прийти в себя. Он находился среди разломанных и раздавленных ветвей, капал прозрачный сок, листья устилали землю. Со стороны дороги несся грохот, тяжелый гул, слышались тяжелые удары, злые выкрики.

— Лежи, — проговорил Олег. Грудь часто вздымалась, в ней сипело и завывало как в зимнюю вьюгу в печной трубе. Он снова смахнул кровь со лба, бровь слиплась, волосы торчали странно красные как медь. — Лежи... Без тебя совладают.

Томас с трудом поднялся, опираясь на меч как старец на клюку, повернулся к дороге. Последний удар, кажется хвостом, отбросил его за обочину, а на дороге в клубах ядовитой пыли творилось невообразимое: последние звери сбежали с косогора, на дороге стоял рев, грохот. Калики суматошно метались, размахивая клюками и цепями, на обочине уже лежали три чудовища с разбитыми головами и перебитыми хребтами. Невообразимо толстые костяные щиты зияли жуткими трещинами, у ближайшего зверя потрясенный Томас увидел сплющенную голову, словно попадала между молотом и наковальней немыслимых размеров, а заднюю лапу выдрали с мясом — из жуткой раны, белеющей огромными хрящами, еще сочилась кровь — земля шипела и вздувалась пузырями.

С горы с грохотом сбежал последний зверь, опоздавший, с разбега налетел на седого старца, который так холодно отказал странникам в помощи. Старик недовольно отступил в сторону, а зверя шарахнул посохом по голове. Томас ожидал увидеть немедленную смерть глупого старика, но огромная голова, закованная в прочнейший панцирь, напоминающая гранитную скалу, от удара посохом треснула и раскололась на две половинки, как протухшее яйцо. Во все стороны брызнули мелкие осколки, кровь полилась густой булькающей массой. Зверь ударился раздробленной мордой в землю, с разбега кувыркнулся через голову и остался лежать на спине, с хрустом подмяв широкий гребень.

Справа и слева на сотню шагов вдоль дороги паломники рассерженно лупили зверей посохами, клюками, веригами, цепями. Стоял страшный хруст, грохот, воздух был полон предсмертных хрипов, ужасающего воя. Один из паломников на глазах обомлевшего Томаса ухватил чудовищного зверя за толстый хвост, мощным рывком рванул в воздух, крутнул над головой, словно намереваясь лупить им других зверей как палицей, однако звучно затрещало, в руках остался зеленый хвост, а зверь перелетел дорогу и с костяным грохотом обрушился на вытоптанный кустарник. Паломник от неожиданности упал навзничь в лужу белесой крови и внутренностей другого убитого зверя: худой, желтый, с изможденным лицом, в лохмотьях на костлявом теле.

Томас подскочил в страхе, когда на плечо со звоном упала тяжелая ладонь:

— Заканчивают. Пойдем к ним.

— Не рассердятся? — проговорил Томас неустойчивым голосом. — Мы ж прямо на них навели... Нарочито бежал сюда?

— Чуял, что здесь идут наши калики, — ответил Олег уклончиво.

Последнего зверя добивали клюками, панцирь трещал, будто били железными бревнами, кровь брызгала тугими струями. Один калика с отвращением отшвырнул окровавленную клюку, к которой прилип зеленый мох и мелкие обломки раздробленной кости. Клюка упала перед Томасом, зарывшись на ладонь в твердую как камень землю, и Томас, движимый понятной благодарностью, поспешно нагнулся, желая поднять и очистить, ибо даже королям не зазорно оказывать услуги особам духовного звания, пусть даже чужих религий...

Его железные пальцы соскользнули со скрежетом. Томас не понял, ухватился двумя руками, поддев клюку снизу, рванул кверху, но клюка словно вросла в землю. Впечатление было такое, будто он ухватился за середину высунувшегося из земли корня двухсотлетнего дуба. Увидел дружескую насмешку на усталом лице Олега, закусил губу, нахмурился, покрепче уперся обеими ногами в землю и рванул изо всех сил.

Он чувствовал, как ноги проламывают твердую корочку утоптанной земли, погружаются, но удивительная клюка оторвалась от земли только одним краем. Томас побагровел, пытался удержать, но клюка выскользнула из пальцев, глухо ударилась о землю. На этот раз Томас видел, что ему не почудилось и не привиделось: земля дрогнула от удара, а клюка погрузилась, словно под ней не твердая как камень укатанная почва дороги, а жидкая грязь.

Олег обнял Томаса, потащил к месту схватки:

— Не надо, пуп развяжешь... На эту клюку ушло пудов сорок железа, ежели не больше. У них и цепи такие, и вериги.

— Зачем? — спросил Томас потрясенно.

— Чтобы тяжелее таскать, — объяснил Олег лаконично.

Томас повернул голову, смотрел с недоверием, но лицо калики было абсолютно правдивым.

— Зачем? — повторил он.

— Это и есть подвиг в русском понимании. Подвижничество! Что побороть дракона! Вот себя побороть... Нет зверя лютее, сильнее, хитрее. Всегда берет верх: где хитростью, где лаской, где упрямством, где сладкими речами...

Они подошли к каликам, что устало расселись на огромных трупах чудовищ. Некоторые тяжело дышали, смотрели исподлобья, один тряс окровавленной ладонью, другие тихо переговаривались, сблизив головы.

Старик с бородой веником, в изодранном еще больше плаще, встретил Томаса и Олега визгливым старческим голосом:

— Кто такие, а?.. Два сморчка, а поди ты... звери из самой преисподней за ними бегут! Неужто такие важные? Да вас можно зайцами затравить!

Томас вспыхнул, бросил ладонь на рукоять меча. Олег ухватил за локоть, сказал мирно:

— Кто судит по одежке... Вот мой спутник из страны англов, это бывшие Оловянные острова, тоже решил было, что такие оборванцы не побьют зверюк!

Старейшина сказал все еще раздраженно:

— Оловянные острова?.. А, Страна, Рудых Волков?.. Куда Тавр увел староверов?.. Конечно, откуда им там знать старые пути. А ты, конечно же, не сказал?

— Других дел под завязку, — ответил Олег.

Подошел, волоча распухшие ноги, сгорбленный старик с грязно-серой бородой, заткнутой за веревочный пояс. На шее звякала толстая железная цепь. Каждое звено было в кулак, конец волочился по земле, прочерчивая широкую полосу. Обжегшийся на невинной с виду клюке, Томас всмотрелся внимательнее, вдруг ощутил, что в каждое звено вбито железа больше, чем в его тяжелый боевой доспех.

— Остановимся, пообедаем? — поинтересовался старик с надеждой в голосе.

Старик с бородой лопатой зло огрызнулся:

— Опять?.. Ты же вчера ел! Мог бы до завтрашнего ужина погодить. Укрощать надо зверя в человеке, ломать хребет!

Томас бросал украдкой взгляды по сторонам. Калики сидели рядами на спинах убитых зверей, печальные и нахохленные, как голодные вороны под дождем. Один ходил между чудовищами, тыкал посохом в пасти, рассматривал зубы. На нем хмуро поблескивал пояс — широкий, плотный, со странными письменами, вырезанными в металле.

Старейшина проследил за взглядом блистающего доспехами рыцаря, в острых глазах что-то мелькнуло:

— Впрочем, малость отдохнуть можно. Только не поддавайтесь соблазнам, не поддавайтесь! Слуги Чернобога подстерегают!.. А с заходом солнышка снова побредем, меньше жары и мух.

Костер разожгли далеко от дороги, трупы зверей сволокли в огромную яму и забросали сверху землей, камнями и бревнами. Правда, сперва разделали пару зверей — кто ножом, кто руками, — и Томас отвернулся, не в силах видеть ужасающие внутренности, совсем не похожие на внутренности оленя, кабана или даже медведя.

Старейшина калик сам проследил, чтобы печень выдрали у самых крупных зверей, и вскоре над зеленой долиной потекли странные ароматы. Томас сидел смиренно, где посадил Олег, ноздри жадно ловили запах свежеподжаренной печени, но глаза испуганно шарахались от дальней дороги, видимой отсюда как извилистая светлая лента, что вдруг пошла темными пятнами, в одном месте совсем оборвалась, а затем восстановилась с великим трудом, выползая из пятен крови. Издали двигалась повозка в сопровождении всадников, что подумают наткнувшись на залитую странной кровью дорогу, где вмятины и борозды указывают на страшное сражение?.. Впрочем, легкий ветерок уже поднял тучу серой пыли, засыпет. Если не всю, то хоть часть, а когда путники надивятся и доберутся до ближайшего села, то на дороге следов уже не останется, а рассказы потрясенных путешественников сочтут баснями.

Когда Олег, наговорившись наедине со старейшиной, вернулся к Томасу, тот прошептал потрясенно:

— Не понимаю... Это же богатыри!

— Бывшие отмахнулся Олег.

— Как это «бывшие»? Они расшвыряли зверей, перебили, сокрушили!

Олег повеселел, засмеялся:

— Сэр Томас, можно прожить жизнь, но из детства не выйти. Богатыри выходят из него раньше других, потому что раньше нахватаются того, о чем другие только мечтают: славы, денег, принцесс, власти... Успевают наесться до отвала, успевают понять, что не это главное...

— И уходят в калики? — спросил Томас недоверчиво.

— Во всяком случае, из богатырей уходят. Ищут себя. Многие идут в калики, чтобы отыскать Истину в странствиях. То есть, пытаются пойти самым легким путем: мол, где-то уже найдена, нужно лишь доблести увидеть.

— А на самом деле?

— Истину нужно искать в себе. Один Бога встречает в пути, другой — не выходя из дома. Верно?

Старейшина нарезал печень чудовища крупными ломтями, подал по куску Томасу и Олегу. Томас принял обеими руками, подумал с хмурой иронией, что тот старик с голодными глазами — явный обжора. Если это съесть, то можно голодать не только до завтрашнего ужина — целую неделю ходить сытым! Рядом звучно хрустел поджаренной печенью Олег, а когда вгрызся глубже — из непрожаренной середины потекла кровь. Глаза Олега были задумчивы, он словно бы всматривался во что-то далекое, стоящее за гранью этого мира, совсем не обращал внимания на свои окровавленные пальцы.

Томас заставил себя есть, ибо кто еще из крестоносного войска мог заявить, что ел печень зверя из преисподней?

С другой стороны сидел худой калика в рванье, с плеч которого свисала толстая пудовая цепь. Он не снял ее даже за ужином, и Томас попробовал украдкой сдвинуть конец, что лежал на земле. Цепь словно вросла в землю, вдавилась на палец в глубину.

Не понимаю, сказал он себе тоскливо. Что за силу ищут эти странные люди выше силы? Какую власть ищут над властью? Чего такого необыкновенного добиваются, если отказались... Боже праведный, видно же, от чего отказались!

Стало неуютно, словно всю жизнь ходит мимо сокровищ, которые видны всем, только он слеп. Неужто для этого надо сбросить доспехи, одеть рубище, отказаться от радостей жизни и выйти простоволосым под дождь и снег, прося подаяние?

Он жевал чисто механически, глаза не отрывались от одетых в лохмотья исхудавших людей, от их тряпья, цепей и вериг, от покрытых струпьями босых ног.

— Не понимаю... — прошептал он тоскливо. — Не понимаю...

Олег помрачнел, отвел глаза. Неужели и в этом красивом теле, мускулистом, здоровом, заведется червячок неуверенности? В расцвете сил рыцарь к ужасу друзей и семьи сбросит доспехи, уйдет в пещеру или примкнет к странствующим паломникам?

Все-таки это самый легкий путь искать Истину. Отсечь шумный мелочный мир, лживый и продажный, отгородиться стеной отшельничества, остаться с Богом наедине. Без боли нет рождения. Душа просыпается лишь от боли, страданий. Душа либо страдает, либо спит. Когда говорят, «душа радуется», то под душой подразумевают что-то другое.

Что ж, малое отшельничество — еще не самая большая боль. Есть еще Большое!

Расставшись с каликами, добрели до ближайшей деревни, сторговали для Томаса коня. Чуть было не купили и Олегу, но принесло жену хозяина, подняла крик, вцепилась мужу ногтями в лицо, купленного уже коня отстоять бы, и Олег с Томасом поспешно отступили. Томас заикнулся было предложить вдвое больше за коня, но Олег вытащил друга из дома:

— Здесь земля богатая, села одно за другим. Купим еще краше.

— Неловко, сэр калика! Я, рыцарь-крестоносец, на коне, а служитель религиозного культа...

Олег сдержанно усмехнулся. В начале путешествия отважного рыцаря не мучила совесть, что рядом с покрытым роскошной попоной конем тащится покрытый дорожной пылью и грязью измученный странник. Благородному рыцарю еще старым Богом положено быть на коне, а простолюдину под конем, что молодым Богом Христом освящено и закреплено! Легко сползаем к худшему, но и к человечности, оказывается можно прийти достаточно быстро.

— Сэр Томас, — сказал он обещающе, — во-о-он от того холма я поеду на таком жеребце, что твой конь покажется крестьянской лошадкой!

Томас ревниво перевел взгляд на коня, на котором сидел. Удалось купить огромного могучего битюга, явно завезенного из северных стран, заплатил втрое дороже, но что деньги, если на кону рыцарская честь? А монеты достались легко, если верить калике, который их где-то не то нашел, не то отобрал у пробегающего мимо зайчика.

Калика на ходу часто касался кончиками пальцев оберегов, и Томас косился на них с двойственным чувством. Языческие, нечестивые деревяшки, но Пречистая Дева в своей непонятной милости пока что дозволяет им существовать, ибо ничто на свете не совершается без ее ведома.

— Если там не купим, — сказал он решительно, — то меняемся!

Он уже видел впереди по дороге пять домиков, десяток сараев и торчащий к небу шест колодца. Вряд ли там отыщется даже лишняя коза, придется слезть с коня, утруднив тело, зато облегчив душу.

Олег искоса посматривал на рыцаря, что ехал как закованная в железо башня, — непоколебимый и несокрушимый. Синие глаза потемнели, подернулись дымкой, словно мужественная душа витает в несвойственных ей сомнениях. Все еще среди калик, слышит запах немытых тел, звон тяжелых цепей, видит ужасающие язвы, где железные вериги протерли живое мясо до кости. А еще его отважный друг, тоже калика, объяснил как-то странно жалостливо, отводя глаза, что только они — люди, остальные — долюди. Томас тогда справедливо возмутился, воспылал праведным гневом на нечестивые речи, теперь же втихомолку поворачивал слова друга и так и эдак. Когда ели жареную печень, Олег еще спросил ехидненько, чем же, дескать, отличается человек от зверя? Томас с ходу выпалил, что человек может говорить, а зверь нет. Речью отличается, значит. Разумом. Но Олег заявил сразу, что звери тоже перекликаются: кто воем, кто щебетом, кто писком. Значит, человек лишь самый смышленый из зверей и самый лютый, ибо убивает даже себе подобных, но все равно зверь, а не человек. Так чем же отличается?

Неужто веригами, думал Томас сердито. Он бросал украдкой пытливые взгляды на шагающего справа от коня калику. Дорожная пыль вздымается при каждом шаге, калика посерел, его загорелые плечи и душегрейка стали одного цвета, потное лицо блестит.

Конечно, сказал Томас сердито, ни один зверь не оденет на себя цепи или другую тяжесть. Как и все люди. Благородные или простолюдины. А что такое — люди? По словам калики, это те, кто еще зверь, недочеловек. А есть и те, которые вышли из зверей в люди. Таких немного, потому для большинства — странные, непонятные. Но что такое всем понятное? Что-то не слишком трусливое, но и не храброе, не полный дурак, но и не мудрец. Не хиляк, но и не силач... Так что богатыри, мудрецы, пророки, герои — все странные. Обычным людям кажутся нелепыми... Кому-то, например, даже покажется глупым его поход из мирного богатого края, из замка на Дону, в чужой мир, где на каждом шагу подстерегала смерть, где голодал, страдал, нес лишения, падал с высоких башен, зачастую спал, как собака, на охапке соломы... Но даже сейчас: нормально ли, что везет смертельно опасную чашу, вместо того, чтобы бросить и поспешить в объятия любимой?

Калика шел погруженный в думы. Томас с высоты седла первым заметил далеко впереди на дороге всадника:

— Ого! Боюсь, нас ожидает схватка!

Всадник несся навстречу тяжелым галопом. Томас даже повеселел, уходя от несвойственных благородному рыцарю размышлений. Конь у незнакомца как скала из черного базальта, а сам всадник выглядит скалой поменьше, но массивный, тяжелый, угрожающе сильный. Над приближающимся всадником летают черные вороны, Томас с удивлением и холодком между лопатками не сразу сообразил, что это огромные комья земли, выброшенные широкими подковами.

Человек на коне был невероятно широк в плечах, коренаст, грузен, от него веяло древней звериной мощью. Он был в рубашке из толстых металлических колец, на голове блестел шлем размером с пивной котел, левую сторону груди закрывал широченный щит размером с дверь сарая, а на локте правой руки вместо ожидаемого Томасом меча висела тяжелая шипастая булава. Наискось седла совсем не по-рыцарски лежало толстое копье с простым булатным наконечником.

Всадник придержал коня. Они съехались на расстояние пяти шагов, остановились. Всадник оценивающе рассматривал Томаса — бесцеремонно, откровенно. Томас нахмурился, надменно выпрямился. Рука дернулась опустить забрало, но сдержался — знал эти ревнивые взгляды. Разбойники нападают ради добычи, но есть порода странных — опять же людей! — в молодой Британии их зовут странствующими рыцарями, что бродят по дорогам еще полудикого края в поисках самой схватки. Не успокаиваются, пока не отыщут рыцаря сильнее, да и потом еще пробуют поквитаться, не получая от кровавых схваток ничего, кроме ран и увечий. Томас раньше сам был таким, да и сейчас такой, но то ли отшельник подействовал, то ли недавняя встреча с сорока каликами выбила из колеи, но сказал первым, вполне мирно:

— Приветствуем незнакомого рыцаря! Пусть дорога твоя будет короткой.

Незнакомец смерил его хмурым взглядом, не шелохнулся, только проревел густым голосом, похожим на рев рассерженного медведя:

— Короткой? Уж не ты ли ее укоротишь?

— А что, можно попробовать.

— Надо бы померяться силушкой, — согласился незнакомый богатырь. — Я пока что равных не встречал, а ты выглядишь крепким дубком... Среди поединщиков не припомню. Но сперва дело, а забавы опосля. Откеля путь держите?

Томас заметил, что всадник с явной недоброжелательностью посматривает на Олега. Тот, напротив, смотрит на всадника с симпатией, со странным сочувствием. Опережая рыцаря, что вспыхнул от требовательного вопроса, Олег ответил ровным благодушным тоном:

— Из Иерусалима. Поклонились Гробу Господню, что крестоносцы в прошлом году отвоевали у сарацинов, искупались в Иордане, в кипарисовых рощах побыли... Идем обратно.

— Через Царьград?

— Другой дороги еще не придумали.

— Что там сейчас? — потребовал всадник грозно.

Томас нахмурился, со стуком опустил забрало и широким жестом хлопнул себя по бедру, где торчала рукоять меча.

— Неспокойно, — ответил Олег мирно.

— Новые народы нападают?

— Варвары?.. Они тоже, но сейчас поговаривают там Идолище появилось. Какие-то церкви разграбили, иконы вышвырнули, церковными ризами коней вместо попон укрывают...

Всадник побагровел, стал устрашающе огромным. Выпуклые глаза налились кровью, прохрипел лютым голосом, переходящим в свирепый рык:

— Почему допустили?

Олег раздраженно повел плечом. Он, как заметил Томас с удовольствием за друга, смотрел на огромного воина без всякого страха.

— Давно ли мы, россы, — сказал Олег недовольно, — ходили на Царьград? А теперь вдруг стали его защитниками?

— Там наши христианские святыни! — проревел всадник.

— Не мои, — ответил Олег сухо. Лицо его потемнело. — Вовсе не наши, дубина.

Томас вмешался, боясь, что всадник неправильно истолкует слова калики как слабость или трусость:

— Нам плевать на ваши святыни правокефалия! Я левокефал, а мой благородный друг, хоть и бредет пешком — он герой с причудами — вовсе исповедует свою древнюю веру отцов и даже, возможно, прадедов.

Всадник сказал, не поворачивая огромной головы к блестящему рыцарю:

— Заткни пасть, железяка!.. А ты, калика, как не стыдно? Встречал тебя однажды, еще больше о тебе слышал. Вдвое сильнее меня, но бродишь по дорогам аки птаха небесная, что кизяки клюет! Смелости, ухватки в тебе нету. Взял бы Идолище поганое за лапу или что там у него, шмякнул бы о стену, чтобы весь дворец затрясся, а маковки церквей посыпались! Мокрое бы пятно осталось, тут бы и делу конец.

Томас яростно пыхтел, обнажил меч до половины и горячил удилами коня, выбирая позицию для удобного удара.

Олег ответил раздраженно:

— Какое мне дело до драк внутри чужого города?.. Там каждый месяц появляется новое Идолище. Со своими сторонниками! Только своего вожака зовут пророком, а чужого — Идолищем. А те — наоборот, хотя для меня это выкапанные близняки. Царьград — гнилой город. Если царьградцам едино, кто ими правит, то какое дело нам?

Богатырь вытаращил глаза, задышал тяжело:

— Да как ты... Да ты что?.. Царьград — святой город! Там патриарх православный, оттуда наша вера русская пришла!

Олег снова потемнел лицом, даже скрипнул зубами. У него было такое лицо, словно сердце пронзила злая боль. Томас сразу люто возненавидел чужака, выдернул меч, развернул коня и заставил его попятиться для разгона.

— Русская, — повторил Олег мертвым голосом. Щека его дернулась, он стоял бледный как мертвец. — Твой патриарх гнет шапку перед Идолищем, базилевсом, любым князьком, кто его держит в кулаке. Вон те левые, католики, все-таки не кланяются! Для них вера — это вера, власть — власть. Словом, дурень ты с короткой памятью... Впрочем, ты ли виноват?

Всадник поедал его огненными глазами. От него едва не шел сизый дым, раздулся, схватился за булаву, но с огромным усилием смерил себя, гаркнул люто:

— Дурень? Аль я не помню, что у нас на святорусской земле завсегда была вера Христова?.. Отцы-прадеды молились Христу и Николаю-Угоднику! Язычник ты поганый, гореть тебе в геенне огненной!.. А ну, скидывай свое отрепье! И лапти скидывай!

Томас пригнулся к луке седла, крикнул во весь голос:

— Сэр калика! В сторону!.. А ты, невежа, укрепись духом, прежде чем я его вышибу к твоему дурацкому православному Христу, который в подметки не годится нашему, католическому!

Олег повернулся как ужаленный, вскинул руки над головой:

— Сэр Томас!.. Сэр Томас!.. Укроти праведный гнев. Религиозный диспут как-нибудь в другой раз, а сейчас у нас дела!

К изумлению и негодованию Томаса он быстро разделся, сбросил лохмотья плаща, в которых торчали репьи, колючки, где налипла лягушачья икра и зеленый мох со спин чудовищ. Сбросил портки и даже стоптанные сапоги, которые богатырь нахально обозвал лаптями.

Томас растерянно вертел в руке меч, щеки заливала краска жгучего стыда, не мог видеть униженного друга, уже решил было игнорировать настойчивую просьбу не вмешиваться, будь что будет, если погибать, то вдвоем, не жизнь дорога, а честь... Как вдруг богатырь грузно слез со своего звероподобного коня, швырнул на дорогу шлем, расстегнул и бросил следом тяжелый пояс, ухватил за края кольчугу, что доставала до коленей, с натугой содрал через голову, звеня нашитыми булатными бляхами.

Конь под Томасом нервно танцевал. Челюсть рыцаря отвисла по шестую заклепку. Богатырь снял все доспехи, даже красные сапоги с серебряными набойками на загнутых носках!

Молча, не глядя друг на друга, влезли каждый в одежду другого, у Томаса глаза снова полезли на лоб: кольчуга богатыря на калике в самый раз, если не тесновата в плечах, а исполинскую булаву повертел как щепочку, небрежно повесил за ремешок на крюк седла. Сапоги пришлись впору, как и шлем.

Богатырь напялил лохмотья с явным отвращением, вздохнул, сказал уже другим голосом:

— До Царьграда отсель сколько верст?

— Полсотни верст с гаком, — ответил Олег.

Он вспрыгнул на черного жеребца, тот повел огненным глазом, оскалил зубы и хищно прижал уши. Олег похлопал по широкому лбу, сказал успокаивающе:

— Ну, волчья сыть, не свалишься по дороге?.. Исполать тебе, богатырь. Верю, что ниспровергнешь Идолище, хотя тем ли надо заниматься?.. То ли Идолище низвергать?

— Спасибо на добром слове, — буркнул богатырь. — Не понимаю тебя, хоть убей!.. Мимо ж ехал. А мне полсотни верст с гаком, да в гаке еще сотня...

Он повернулся и, не тратя слов, пошел быстрыми шагами по дороге к Константинополю. Томас с недоумением смотрел ему вслед. Нескоро он тронул коня, подъехал к нетерпеливо ожидающему калике в непривычных для взгляда Томаса доспехах, сказал потрясенно:

— Сэр калика, я чую великую тайну!

— Даже великую! Тайны нет, сэр Томас.

Он ехал рядом с Томасом, возвышаясь почти на голову, а конь Томаса выглядел жеребенком рядом с громадным вороным зверем, что яростно сопел, косил налитым глазом на соседа, готовясь куснуть.

— Он сказал, что ты вдвое сильнее...

— Это великий богатырь земли Русской, Илья Муромец. Великий не силой, хотя среди богатырей нет равных в мощи, а великий жертвенностью. У него нет ни жены, ни полюбовницы, ни детей, ни родителей — только Русь! В зрелом возрасте приехал в Киев, с той поры бережет и защищает только Русь. Как умеет, конечно. Это его любовь, его страсть, его жизнь.

— Гм... Киев-то ваше Дикое Поле?

— Почему так?

— У него лицо человека, который годами спит под открытым небом, положив под голову седло, и не больно привык общаться за праздничным столом.

— Ты прав, сэр Томас. Не сердись, он всю жизнь проводит на заставе богатырской. Русь все-таки велика, хоть ты никак не можешь отыскать ее между исполинскими королевствами Польши и Чехии. Муромец загодя перехватывает врагов и насильников. Летом его палит солнце, зимой жгут морозы, осенью хлещут дожди. Ведь любой встречный, кто идет незванно через границу — враг!

Томас медленно наклонил голову, как бы принимая извинения за грубияна, который просто не мог быть другим:

— Понимаю... Но я все-таки не стерпел бы. Он так тебя оскорблял!

Олег, все еще чужой и непривычный Томасу в доспехах, отмахнулся с великой небрежностью:

— А я не оскорбляюсь, как уже говорил. Мне стыдно, что за его спиной прячусь. Я ведь не вдвое сильнее, как он считает... Мог бы я в тиши пещер читать мудрые книги, если бы он не выдерживал стужу, зной и натиск лютых врагов?

Томас оглянулся назад на дорогу, спросил с сомнением:

— Думаешь, сойдет за калику? Больно дороден. Да и смирения с воробьиный нос.

— Ему только войти во дворец!

Он снял с седельного крюка булаву, повертел в руке, ловко подбросил в воздух, не сбавляя ровного шага. Назад булава неслась, гудя и жутко взревывая, ремешок звучно лопотал под напором встречного ветра. Томас напрягся, втянул голову в плечи, стараясь сделать это как можно незаметнее: варварские игры выглядят чересчур опасными, пугливо косился на калику. Тот ехал, глядя вперед, в какой-то момент резво выставил руку, булава с чмоканьем словно влипла в ладонь, калика подбросил ее легко, перехватил за рукоять и снова повесил на крюк у седла. Конь под ним шагал ровно, чуть косил на всадника, погруженного в тяжелые думы. Томас спросил внезапно:

— Ты поменялся, чтобы Муромцу помочь... или беду впереди чуешь?

— И то, и другое, — ответил Олег невесело. — И то, и другое, сэр Томас.

Не останавливаясь, Олег ехал мимо прилепившихся у подножия холма домиков, где в самом деле, кроме коз и кур, другой живности не просматривалось. Томас кивнул на деревушку:

— Будем заезжать?

Олег рассеянно похлопал жеребца по шее:

— Нет уж, пойду пешком... на этой вот конячке.

Глава 7

Дорога уходила все дальше на север, ухоженные поля сменились неухоженными, заброшенными. Все чаще попадались высокие каменные башни. Ночами там пылали факелы, днем блистало солнце — сторожа обменивались зеркальными сигналами.

Вскоре повстречали разоренную деревню, а еще дальше виднелись почерневшие развалины города, который калика называл Золочевым. Городская стена была разрушена в двух местах, высокие каменные дома чернели провалами окон, вместо крыш белели свежеотесанные балки, уже с поперечинами, похожие на обглоданные скелеты чудищ, которых Томас не забудет до смертного часа. Народ суетился, нахлестывал уцелевших лошадок, таскал кирпичи и бревна, спеша, как муравьи, сложить свою кучу заново.

И здесь война, — сказал Олег печально. — Набеги, мятежи... Ладно, доедем до Салтова, расстанемся там. Я сверну на северо-восток, а ты пойдешь той же дорогой, что шел на Иерусалим?

— Я не помню, — признался Томас. — Когда шли освобождать Гроб Господень, до карт ли благородным рыцарям? Расспрашивали встречных, крестьян. Те указывали в какой стороне лежит Иерусалим. Так и двигались.

— Представляю! Шли не по расчету, не за добычей, а по зову сердца. Потому столько дров наломали.

— Дров?

— Ну, костей. Через два дня, когда проедем через Салтов, я сверну на дорогу, что ведет через Степь. А теперь надо только по прямой.

— Сэр калика... Удивительно, но я еще не странствовал с более достойным и благородным спутником! У меня нет брата, но когда вернусь в Британию, скажу — есть!

— Спасибо, — ответил Олег с неловкостью, он понимал, чего стоит такое признание благородного рыцаря простолюдину. — Спасибо, сэр Томас!

Ночи стояли теплые, звездные, путешественники не разводили даже костер. Впрочем, дважды огонь раскладывали для просушки одежды; попадали под короткий злой ливень.

Когда до Салтова остался конный переход, вместе с конями заночевали в прекрасной кипарисовой роще, где посреди удивительного сада росли ухоженные яблони, груши, персиковые деревья, гранаты. Олег указал на груду исполинских камней, объяснил, что всего десяток лет тому здесь был роскошный летний дворец знатного вельможи, при дворце — богатый фруктовый сад и цветник, здесь играли дети, слышалась музыка, песни. Но вдали от крепких городских стен и жестоких солдатских гарнизонов — легко ли выжить в кровавое время?

Томас настоял, что ночью нести стражу будет он, человек сражений и воинского долга, а сэр калика, человек приватный и служитель культа, хоть и великий герой, но принадлежит к тому уважаемому клану, о котором должно заботиться. Потому пусть спит у костра, а он, герой штурма башни Давида, посторожит у костра, полюбуется звездами, которые здесь с кулак каждая, ведь дома на их бледном северном небе звезды не крупнее примерзших снежинок!

Олег заснул, посмеиваясь. Труднее всего удержаться от сна под утро, тогда и сменит самоотверженного рыцаря. А пока пусть насмотрится на южное небо, когда еще выберется из своей северной страны Белых Волков?.. То бишь, Оловянных Островов... Британии... Саксоанглии...

Томас изредка подбрасывал в огонь сухие ветки, бережно и любовно водил, сидя перед костром, точильным камнем по стальному лезвию. Меч держал на коленях, ощупывая от кончика до крестообразной рукояти, где в основании ручки умелым оружейником, который заодно подковал коня и выправил нагрудную пластину, вделан гвоздь — порыжевший от крови Спасителя, с расплюснутой шляпкой, кривой, но чудодейственный — Томас всякий раз, как вспоминал о нем, ощущал трепет в теле и прилив сил.

Он медленно чиркал шершавым камешком по лезвию. Его рыцарский меч перерубал железную рукоять булавы и рассекал стальной шлем, но зато кривые сарацинские сабли, с которыми впервые познакомился на Востоке, рассекают подушку, поставленную стоймя! Хорошая сабля сарацина обязана рассечь легкую вуаль, тончайший женский волос. Стыдно сказать, но изящество сарацинского оружия нравилось Томасу все больше, свой английский меч иной раз казался молотом.

Бережно водил камешком, подносил лезвие ближе к огню, всматривался. Послышался шорох, Томас мгновенно отпрянул от огня и ухватил меч за рукоять, но перед глазами, ослепленными полыхающим костром, в черной тьме ярко блистали плавающие искры. Запоздало вспомнил, что калика никогда не садится на страже лицом к огню.

Сзади по голове ударили, как по наковальне, в ушах полыхнуло жарким огнем. Он привстал, замахнулся мечом, но кто-то тяжелый прыгнул на спину, ударил снова, и Томас провалился в тьму.

Сквозь шум крови в ушах он услышал голоса. По-прежнему выгибался темный купол с крупными звездами, костер чуть прогорел, потрескивал угольками. В красноватой полутьме возникали и пропадали темные силуэты, позвякивало железо. Фыркали невидимые кони, трещали кусты.

Над Томасом из темноты нависло хмурое лицо — широкое, с выступающими скулами. Блестящие от возбуждения глаза быстро оглядели пленника, губы раздвинулись, обнажая желтые изъеденные зубы:

— Этот цел... Второй нам стоит троих, но успели... Как думаешь, нам заплатили верно?

Странный гортанный голос из темноты ответил зло:

— Раньше я думал, что переплатили!.. Теперь сомневаюсь.

— Но мы их взяли!

— Сонными. А если бы проснулись вовремя?

Человек отошел от Томаса:

— Что сделано, то сделано. Но ты прав, можно бы потребовать больше. Хоть нас и предупреждали, но я таких еще не встречал!

Томас шевельнулся, проверяя веревки. В затылке вспыхнула резкая боль, а в висках застучали молотки. Толстая веревка туго стягивала руки, ноги тоже не двигались. Рядом послышался стон. Томас повернул голову, ему захотелось умереть от стыда: в трех шагах лежал, уткнув в землю залитое кровью лицо обнаженный до пояса калика. Его руки были туго стянуты за спиной толстой веревкой в несколько рядов, как и ноги. В красноватом свете костра мышцы казались вырезанными из темного дерева.

Из темноты вынырнул приземистый человек со странно плоским желтым лицом. Он хромал, его жилистые руки болтались у колен, а в корявых пальцах, похожих на корни старого дерева, звякали цепи и железные браслеты. Молча он опустился возле Томаса, хрустя суставами, надел приготовленное железо на руки и ноги, начал заклепывать. Томас выругался, дурак сослепу сразу промахнулся в темноте, ударил молотком по лодыжке.

Распухшие от веревок ноги уже онемели, но тупая боль в кости отозвалась по всему телу.

Калика застонал, повернулся на бок. Томас увидел его лицо, плотно зажмурился, зная что и под опущенными веками будет гореть обезображенное окровавленное лицо калики, которого он по своей оплошности отдал в руки врага!

В темноте раздался сиплый голос:

— Коршун, пошли за хозяином! Пусть выплатит остальное, да уедем. Мне здесь не нравится. С другой стороны долетел хриплый смешок, злой голос:

— Стельма уже помчался!.. Спешит. За радостную весть ему пару лишних золотых кинут на лапу.

— Черт с ним... Выбирать не приходится. Двоих этот зверь уложил уже в веревках, одного железный дьявол задавил... Еще малость, у нас бы никого не осталось!

Я задавил, понял Томас. Когда бы это? Вроде бы сразу провалился во тьму. Должно быть, падая, все же дотянулся до противника, подмял, успел стиснуть. Странно, оставили в доспехах, а с калики содрали подчистую. Всего час побыл в панцире Муромца. Кому не суждено носить броню, тот не носит!

В ночной тиши послышался приближающийся конский топот. Кто-то мчался во весь опор, конь испуганно заржал, схваченный внезапно в темноте за удила.

В костер услужливо подбросили сухих веток, огонь затрещал, озарил полянку. Послышались шаги, затем — хриплый голос, сдавленный от ярости и жгучей страсти:

— Они!.. Наконец-то!

Над Томасом стоял, широко расставив ноги, рыцарь в легком кольчужном доспехе, в кожаных брюках, легких сапогах, лишь шлем у него был тяжелый рыцарский, полностью закрывающий лицо, для глаз оставалась узкая щель, а на уровне рта виднелись крохотные дырочки, просверленные в металле.

Томас вздрогнул, холод проник в члены, налил их свинцом. Он в страхе всматривался в узкую щель шлема, пытаясь увидеть глаза. Рыцарь наклонился, покачал головой. Голос был хриплый, страшный:

— Не узнаешь, сэр Томас?

— Сэр Горвель? — прошептал Томас. Голос прервался, в горле стоял тугой комок.

Рыцарь взялся обеими руками за шлем, медленно поднял. Томас вскрикнул, закусил губу. Перед ним был труп: желтое обезображенное лицо, жуткие шрамы наползали один на другой, а с левой стороны сквозь узкую щель в щеке виднелись красные десны и ряд зубов, а справа из стесанной скулы выглядывала белая сухая кость, какие Томас видел лишь на скелетах, на которых попировали вороны. Правая глазница, пустая и багровая как зев адской печи, уже не так бросалась в глаза на полностью теперь обезображенном лице.

Горвель с трудом растянул белые как подземные черви губы в нехорошей улыбке:

— Узнал... И понял, как вижу, что ждет на этот раз тебя... до того, как отрежу голову и брошу в котел с кипящей водой!

— Зачем? — прошептал Томас прерывающимся голосом.

Горвель медленно, двигаясь рывками, словно у него повреждены сухожилия, надел шлем. Голос прозвучал глухо, но с той же неистовой злобой:

— Чтобы отделилось мясо. Сделаю из твоего черепа плевательницу!

— Ты был когда-то цивилизованным... — прошептал Томас. — Сэр Горвель, я содрогнулся не от страха, не льсти себе. От жалости!

Горвель молча пнул его сапогом в лицо. Томас плюнул, кровавый сгусток повис на мягком голенище. Горвель снова ударил, целя в разбитые губы, но попал по скуле, кровь побежала косой струйкой.

— В сарай, — распорядился он. Голос дрожал, как у припадочного. — Там за садом есть надежный, бревенчатый. Приеду через пару часов, расправимся. Я хочу сперва убедиться, что в мешке чаша та самая!

Плосколицый, которого называли Коршуном, возразил горячо:

— В сарай? Мы не сможем продержать их там два часа даже связанными. Такая пара разнесет сарай, будь тот из самых толстых глыб, не то что из бревен. Мы так не договаривались! За этими надо наблюдать даже за связанными, даже в кандалах. По десять человек на каждого. Да и то...

Горвель резко повернулся, единственный глаз люто сверкал в узкой щели. Минуту смотрели друг на друга, не роняя взоров, вдруг Горвель сказал:

— Ты прав, подлец! Я забыл, как они ушли в прошлый раз, сколько народу перебили... Ты прав. Бери на коней, вези к водопаду. Там срежем головы, остальное сбросим рыбам. А я пока что съезжу с чашей, отдам хозяину.

Двое грубо вздернули Томаса, сняли веревку с ног, захлестнув на горле, и в таком виде усадили на коня. Второй конец веревки захлестнули петлей еще и на горле калики — его усадили на другого коня. Если Томас свалится, конь потащит его, быстро удушая, к тому же стащит с коня и удушит Олега. Томас похолодел, спросил поспешно:

— Разве не видишь, что чаша та самая? Горвель мотнул головой, голос был злой:

— Думаешь, я заглядывал прошлый раз в мешок?.. Я не суеверен, но прогрессисты зря не рискуют. Бывает от нее порча или нет — пусть проверяют другие.

Коршун и еще один наемник помогли взобраться в седло, Горвель люто поднял коня на дыбы, словно беря реванш за явную слабость от увечья, рявкнул, и оба исчезли в темноте, лишь прогремел дробный стук копыт.

— Петр, Павел, — бросил Коршун резко, — поехали! Не спускать глаз. Я им не доверяю даже с петлями на шеях.

Два наемника, которых Коршун приставил к пленникам, тронули коней, и маленький караван медленно поплелся через ночь. Коршун заезжал вперед, смотрел дорогу, суетливо возвращался, проверял веревки на руках пленников, щупал волосяные петли на шеях.

Свернули налево от дороги, ехали довольно долго. Наконец Коршун остановил коня, Томас увидел как хищно блеснули в лунном свете глаза вожака наемников:

— Прибыли! Взгляни на белый свет, рыцарь!

— Какой же он белый? — спросил Томас надменно. — Ты ослеп, дурак. Сейчас ночь.

Улыбка Коршуна стала шире:

— Люблю отважных людей.

Они стояли вблизи темной стены леса, в стороне слышался глухой рев водопада. С той стороны тянуло холодом, в серебристом лунном свете смутно вырисовывался скалистый обрыв, где висело облачко водяной пыли.

Их стащили с коней, калика выглядел все еще оглушенным, а Томас отчаянным взором обвел местность, замечая роскошную дубраву, старые дубы с раскидистыми ветками. Слева березняк, а по другую сторону поляны темнеют густые заросли орешника. Привыкшие к лунному свету глаза Томаса разглядели созревшие орехи. Почему-то это больнее всего ужалило сердце — не щелкать их больше, а вот разбойники, эта грязь человеческая, еще погрызут сочные ядрышки!

— Здесь кончается твоя жизнь, — объяснил Коршун. — Красивый вид, редкий в этих краях водопад!.. Жаль, что ты не язычник. Христианам все едино, а язычники любят умирать в красивых местах и в красивых позах. Мы сперва срубим ваши головы, тебе и твоему дикому другу, а потом швырнем рыбам. Если на берег что и выбросит, то не крупнее мизинца!

Другой наемник, Павел, напомнил предостерегающе:

— У хозяина могут быть другие пожелания...

Третий, Петр, глупо захохотал, а Коршун сожалеюще покачал головой:

— Здорово, видать, досадили... Не вы покарябали?.. Ладно, не наше дело.

Он толкнул Томаса, тот упал навзничь на связанные руки, больно хрустнули затекшие пальцы. Петр тут же встал над рыцарем, держа саблю обнаженной, но голос его был успокаивающий:

— Мы бы прикончили сразу, да не велено. Но ты не опасайся. Сами мы убить убьем, но мучить не станем.

Томас с трудом сел, проговорил надменно:

— Не виню. Вы — простолюдины, разбойники. А вот сэру Горвелю непростительно, что связался с вами. Все-таки он благородного происхождения!

Коршун переглянулся с наемниками, расхохотался:

— Благородного происхождения? Да мы перед ним невинные ягнятки. Когда твой сэр Горвель идет через пустыню, змеи расползаются в страхе перед его ядом. Стервятники улетают, а шакалы разбегаются, ибо где Горвель — им делать нечего!.. Разве вы знали его другим? Хоть сомневаюсь, что он мог быть другим. Ладно, рыцарь, отдыхай.

Томас уперся спиной в крупный валун, сказал высокомерно:

— Благодарю. Пречистая Дева в своей милости сотворила этот камень заранее, чтобы мне было легче сидеть.

Коршун весело предложил:

— Прекрасно! А ты, чужестранный паломник, сядь рядом.

Олег в трех шагах от них привалился спиной к гранитной скале, составленной из торчащих камней, выступов. Его голова бессильно висела на груди, кровь медленно капала на колени. Услышав Коршуна, он вскинул голову, посмотрел мутным взором:

— Благодарю, Мне тут удобнее.

— Чем же? — спросил Коршун подозрительно.

— Непонятно? Я две ночи не спал, а так засну. Если это мои последние минуты, то я хочу посмотреть на мир. Сэр рыцарь подтвердит, что я как раз язычник.

Коршун вопросительно посмотрел на Петра, тот кивнул:

— Креста на нем не было!

Коршун небрежно махнул рукой:

— Перед смертью не надышишься... Ладно, сиди там, если оттуда виднее... Эй, Павел и Петр! Не спускайте глаз, ясно?

Петр пробурчал недовольно:

— Куда уж больше? Прямо за ноги держим.

Оба сели перед Томасом, мечи лежали на коленях. Посматривали и на Олега, тот оказался почти за их спинами, но варвар выглядел вконец изможденным, залитый кровью, а веревка на его скрученных за спиной руках сдержала бы слона. Вдобавок Коршун, который помнил о троих погибших, велел потуже стянуть варвару ноги. Томас сидел, упираясь в валун, выпрямлял спину — не желая чтобы подумали, будто скис перед смертью. Глаза надменно смотрели поверх голов наемников, и Павел в конце-концов сказал нервно:

— Коршун, этот железнобокий чересчур спокоен. У меня от его ровного сопения прожигаются дырки в желудке. Давайте их прикончим и сбросим в водопад.

— А хозяин?

— Скажем правду. Думаешь, не отдаст остальные деньги?

— Заявит, что снова убежали. Похоже, его когда-то здорово напугали.

Павел опустился на корточки перед Томасом, покачал кончиком сабли перед глазами высокомерного рыцаря:

— Перестань скалить зубы!

Коршун сказал резко, с презрением в голосе:

— Прекрати трястись! Он благородный рыцарь, голубая кровь! Трусит,

но держит гонор. Так у них, благородных, принято. А ты, дурень, принимаешь за чистую монету.

Павел поерзал, подозрительно покосился на коршуна:

— А зачем притворяться?

— Не знаю, — ответил Коршун с ядовитой усмешкой, — у благородных так принято. Но если поджилки трясутся, наблюдай за ними повнимательнее. И ты, Петр!

— Наблюдаю, — заверил Петр хмуро. — Я видел, как этот железнобокий схватил Тетерю. Один раз давнул, а ни одной целой кости не осталось! Сердце вовсе через горло выскользнуло...

Коршун и Павел нервно переглянулись, уставились на Томаса. Молодец я, подумал Томас, уже сознание потерял, а рыцарской хватки не лишился. Жаль, не помнил как было дело.

Перед ним сидел Коршун, черные глаза на плоском лице блестели, в них отражались холодные звезды. Саблю не выпускал, трогал ногтем большого пальца острие, как проверял совсем недавно сам Томас.

Стыд снова погнал горячую кровь к лицу рыцаря, он глухо застонал, заставил себя надменно вскинуть голову и смотреть поверх голов презренных наемников. Калика сидит всего в трех-четырех шагах за спинами Коршуна и Павла, лицо было несчастное, с темными полосками засохшей крови. Он чуть свел плечи, с трудом приподнялся, начал нервно ерзать, словно чесал спину о камни. Томас смотрел непонимающе, ибо калика вроде бы не трус, уже доказал, но сейчас явно нервничает, дергается от страха, все-таки не воин, а всего лишь очень сильный мужчина, которому просто везло...

Вдруг Томас ощутил, как новая волна горячей крови хлынула к щекам, от стыда замигал, едва не вскрикнул. Позор для благородного рыцаря так подумать о мужественном паломнике, наверняка тот выбрал плохое место лишь потому, что сразу решил попытаться перетереть стягивающую его руки веревку!

— Вы все трусы, — проговорил Томас как можно загадочнее, — у меня все равно осталась возможность вас уничтожить...

Пальцы Коршуна крепче сжались на рукояти сабли, а Петр и Павел шарахнулись головами так, что искры вспыхнули в ночи, когда кинулись ощупывать веревки на его ногах.

— Какая возможность? — потребовал Коршун.

— Ты узнаешь, — проговорил Томас медленно, не сводя с него глаз. Он посмотрел на свои связанные ноги, и все трое наемников уставились на них. Павел побледнел. Петр отпрянул. Коршун сцепил зубы, с размаха ударил Томаса по лицу:

— Ну?.. Пугай этих дураков, но я не таков!

— Так ли? — проговорил Томас. Из разбитых губ побежала кровь, но все трое зато не отрывали глаз от его лица, не видели отчаянных усилий калики. Тот смотрел угрюмо, отупело, лицо большей частью находилось в тени, но что-то давало Томасу надежду.

Калика ерзал вверх-вниз, словно очень глубоко дышал. Вдруг Томас замер, в страхе закусил губу, ощутив соленую кровь — из-под спины калики показались темная полоска, поползла вниз! Она была чуть темнее, чем сама скала и сухая земля, Томас разглядел ее лишь потому, что напряженно всматривался.

Сердце Томаса заныло в страхе и жалости: калика жестоко изрезал руки о выступ, пытаясь перетереть веревку. Темная лужа ширилась, растекалась, словно калика перерезал себе важные кровеносные жилы!

На миг Томас подумал, что калика решил погибнуть сам — это лучше, чем от рук презренных убийц. Но ведь он не благородного происхождения, язычник и варвар, а те бьются за жизнь до последнего вздоха, до последней капли крови, да и потом наверняка, когда дьявол тащит их души в ад, они кусаются как только могут...

— Я знаю, что говорю, — сказал Томас значительно. Он повысил голос, не давая отвести от него глаза. — Думаете, я ничему не научился? За всю длинную дорогу от своей северной страны за двумя морями до знойного Иерусалима? Пока брал штурмом башню Давида, освобождая от неверных? Когда карабкался на высокие стены Иерусалима?.. А внезапные налеты сарацинской конницы на быстрых как пустынный самум конях?.. А их наемные ассасины, перед которыми вы просто слепые котята?

Громким голосом он начал рассказывать случаи из победного похода Христова воинства, и наемники слушали, не отрывая глаз: профессиональные убийцы, они однако не покидали своего края, не видели ни жарких стран, ни северных, не видели даже моря — работы в неспокойное время для убийц больше, чем для землевладельцев или плотников.

Внезапно Павел, самый подозрительный из троих, беспокойно завозился, сказал дрогнувшим голосом:

— Мне кажется, он болтает не просто так!

Петр беспечно хохотнул:

— Еще бы! Старается не думать, что его ждет.

— Нет, у него что-то созревает в котелке...

— Скоро котелок расколется, и ты все увидишь, — успокоил Петр. — Давай, железнобокий, продолжай!

Томас раскрыл было рот, но в темноте послышался конский топот. Коршун взял лук и стрелы, Петр и Павел — сабли, все трое вытянули шеи, глядя через голову Томаса. Наконец Коршун сказал с облегчением:

— Конь хозяина!.. Ну, рыцарь, ждать недолго.

На фоне звездного неба, со странно блестящими в лунном свете плечами и головой словно посыпан инеем возник всадник. Конь фыркнул, заслышав других коней, тихонько заржал. Коршун подобострастно бросился навстречу, помог Горвелю сойти с коня. Следом появился на низком лохматом коне еще всадник: Стельма, как понял Томас.

Горвель быстро доковылял до места, где сидел связанный Томас, одним коротким взглядом сквозь узкую прорезь наградил неподвижного калику, что сидел в забытьи, уронив голову на залитую кровью грудь, тут же повернулся к блестящему рыцарю:

— Все на месте?.. Я несся как джин! Вдруг стало страшно, что какая-то пакость вмешается, все испортит. Это сам дьявол, а не рыцарь!

— Мы справлялись и с дьяволами, — заверил Коршун.

Горвель, прихрамывая, остановился перед Томасом. Сквозь прорезь единственный глаз блистал как льдинка в лунном свете, а вместо другого глаза Томас отчетливо видел красную впадину, похожую на адскую печь, в которой суждено вечно гореть этому человеку. Томас ответил прямым взглядом, в котором была незапятнанная рыцарская гордость, высокомерие и благородная надменность. Горвель произнес медленно, все еще часто дыша после стремительной скачки:

— Что скажешь теперь, сэр Томас?

— Что я поеду дальше, а ты останешься, — ответил Томас голосом высокорожденного, как говорил бы с конюхом.

Горвель отшатнулся, рука ухватилась за меч. Он подозрительно оглянулся на Коршуна и его компаньонов. Коршун протестующе выставил ладони:

— Все в порядке! Рыцари все твердолобые. Его можно образумить, только вогнав копье в сердце. Или расплескав мозги боевым топором.

Горвель сказал глухим голосом:

— Тогда образумим!.. Или расплескаем?

Он вытащил меч, уже не рыцарский, как заметил Томас, а короткий, легкий — прежний тяжелый меч уже не удержал бы в искалеченной руке. Томас смотрел не мигая в нависшую над ним стальную маску. Чувство жалости к получеловеку испарилось. Взгляд его синих глаз, сейчас темных при свете луны, был прям и чист как всегда.

Голос Горвеля забился в железной коробке шлема, похожий на страшную летучую мышь, что ищет выхода, метаясь от стенки к стенке, царапая железо острыми коготками.

— Ты герой штурма башни Давида, ты освобождал Гроб Господень!.. Знаешь, как молиться, должен знать. Я, правда, никогда не слышал от тебя ничего, кроме имени Пречистой Девы да ругани с церковными словцами. Но сейчас хочу услышать настоящую молитву!

— Настоящая молитва ввергнет тебя в ад еще глубже, — ответил Томас. — Не страшит кара Господня?

— Нам всем гореть в аду, — отрезал Горвель. — Я там буду не один.

Томас видел, как в темноте на теле калики внезапно ослабела веревка. Натянута была так туго, что лопнула со страшным треском, хлопком, словно ударил пастушеский кнут. Все должны были развернуться, броситься с саблями — сердце Томаса облило кровью, — однако все пятеро, включая и подошедшего Стельму, напряженно всматривались в яростное лицо Томаса — он понял, что остальные слышат из посторонних шумов только неумолчный рев близкого водопада да тяжелое дыхание Горвеля.

— Добавлю, — проревел голос Горвеля в стальной башне шлема, — что проживешь ровно столько, сколько продлится твоя молитва!.. Но только молись громко, чтобы мы разобрали каждое слово.

Калика за их спинами медленно выдвинул из-за спины руки с обрывками веревок, на землю капала темная кровь. Лицо калики было перекошено страданием, вместо глаз зияли темные провалы.

— Ну? — Потребовал Горвель люто. Он чуть нажал на рукоять меча, острие пропороло кожу на горле. Томас ощутил, как побежала тоненькая горячая струйка. Странно, даже обрадовался, ощутил облегчение: не только калика теряет кровь!

Коршун сказал досадливо:

— Это ж рыцарь! Гордый. Станет молиться, как же!

— Почему не станет? — заверил Горвель. — Еще как станет! Только подозреваю, что он, хоть и клянется на каждом шагу именем Пречистой, ни одной молитвы не знает.

Павел нерешительно придвинулся ближе, не спуская глаз с темной полоски крови на горле рыцаря, предположил:

— Молиться для него сейчас, все равно, что молить о пощаде. Эти франки даже богу молятся лишь потому, что ихнего Бога на самом деле нет, они его никогда не видели!

За их спинами калика наклонился, одеревенелыми пальцами развязал тугие узлы на ногах. Медленно поднялся, покачнулся на застывших ногах. Горвель и Коршун не отрывали глаз от горла бледного рыцаря. Горвель наконец отнял меч, крепче стиснул рукоять, голос в железной темнице прозвучал с диким бешенством:

— Ну, тогда убирайся в свой дурацкий рай, ничтожество!.. А я останусь на земле. Клянусь, выкраду Крижину, о которой ты мечтал даже перед штурмом башни Давида, буду всегда смеяться над тобой, когда ее...

— Не тешь себя, — прервал Томас гордо. — Она не захочет вытирать о тебя даже ноги.

Горвель поднял меч над головой, набрал в грудь воздуха, блестя лезвием, запечатлевая в памяти сладостный миг и тот последний удар, который разобьет голову врага как гнилой орех, а мозги расплещет на десятки шагов...

Глава 8

Калика поспешно ринулся с раскинутыми руками, ухватил разбойников, сколько мог захватить, ударил друг о друга. Лишь Коршун и Стельма ускользнули, звериное чутье в последний миг заставило Коршуна отпрыгнуть, а Стельма все еще держался в сторонке. Послышались вопли, хрип придавленного телами Петра и Павла Горвеля. Калика поднялся с их тел, в тот же миг Коршун прыгнул сзади и всадил кинжал ему в спину, а Стельма покатился в кусты, там вскочил, ухватил обеими руками лук.

Могучий кулак хрястнул в лицо Коршуна, в ночи послышался хруст, словно в гнездо с яйцами упал тяжелый камень. Коршун без звука исчез, а калика ухватил Томаса за скованные руки, с усилием бросил на плечо. Из рук падающего Коршуна выскользнул кинжал, Томас непроизвольно подхватил на лету, в следующий миг он больно ударился животом о твердое, перед глазами замелькала, быстро ускользая, серая земля. Он понял, что лежит на плече раненого калики, а тот бежит в ночь. Рядом свистнуло, глухо и страшно чмокнуло, даже дважды, но он ничего не соображал, болтаясь на плече бегущего калики, как мешок с песком, звякая скованными руками и ногами.

Сзади раздался крик, полный ярости. Калика с треском вломился в темные кусты орешника, резко свернул, сбежал вниз по распадку, снова свернул. Ветви больно царапали лицо Томаса, сзади орали, визжали, слышался треск ветвей. Вскоре донесся и дробный стук копыт. Голос Горвеля слышался слева, а справа ответил Стельма — этот настигал на коне, чуял дорогу или лучше видел в темноте, ориентировался среди деревьев и зарослей кустарника.

Калика остановился, Томас сквозь тяжелые хрипы услышал крики преследователей: пронзительные, визжащие. Горвель орал, явно сняв железный шлем, обещал любые деньги и сокровища, только бы настигли и сразу убили беглецов, Стельма верещал в страхе, что надо было сразу, не выламываться по-благородному, ведь те уже сломали спины троим, а теперь еще и Коршун с разбитым черепом...

Томас сказал хрипло:

— Сэр калика, оставь меня.

Калика снова побежал, перепрыгивая через валежины, оскальзываясь на гладких камнях, покрытых ночной влагой, карабкался через завалы скал. Томас с его плеча услышал крик Стельмы, что вот-вот догонят, ибо рыцарь скован по рукам и ногам несокрушимым железом, а дурень слуга бежит, поливая землю кровью, ибо кроме раны в спине от кинжала Коршуна, там еще и две стрелы.

Томас в ужасе повернул голову, прямо перед его глазами в лунном свете сердито топорщились от ветерка светлые перья на стрелах — две стрелы в спине калики! Томас застонал от бессилия, ибо дыхание калики вырывалось с тяжелым клекотом, — гигант, велет, но даже гигант уже упал бы!

— Оставь, — прошептал Томас зло, — погибнем оба! Залечишь раны... вернешься и убьешь их!

Дыхание вырывалось из груди калики, как рев лесного пожара. Томаса подбрасывало при каждом судорожном вздохе, он проклинал свой вес, страстно желал стать маленьким и легким, как монахи-воины южного монастыря.

Калика вломился в новые заросли, перебежал залитое луной открытое пространство, свернул, снова пронесся, как лось, по широкой поляне, топча белые шляпки грибов. Внезапно оказались в кромешной тьме: густые ветви деревьев отгородили от звездного неба и блистающего диска луны.

Калика зашатался, упал на колени. Томас сполз с плеча, рухнул на камни. Топот удалился, рядом страшно хрипел калика. Узкий луч света падал на мертвое запрокинутое лицо, губы были синими. Ладонями он упирался в каменную стену, почти в середине спины под лопатками торчали две толстые стрелы. Калика хрипел все тише, голова его толчками опускалась.

В двух шагах журчала невидимая вода. Томас встал на колени, дополз, зачерпнул в скованные ладони — толстые браслеты и цепь не дали сложить их ковшиком, — понес Олегу, половину проливая на короткой и трудной дороге. Калика уже соскользнул с камня, упал вниз лицом. Томас уронил последние капли на шею калики, сцепил зубы в немом отчаянии — друг умирает на его глазах!

Он с усилием переломил стрелы, оставив концы торчать из спины, перевернул калику на бок. Тот хрипел, глаза закатились, лицо перекосила судорога, затем страшно напряглась и вздыбилась грудь, на толстой шее страшно вздулись жилы, вот-вот порвутся. Тело дернулось, начало расслабляться.

Плача, не стыдясь слез, Томас попрыгал на скованных ногах к ручью, принес, выворачивая ладони, пригоршню воды. Капли упали в раскрытый рот калики, бескровные губы задергались, челюсти медленно сомкнулись, жутко скрипнули зубы. Затем с огромным усилием кадык дернулся, словно калика откусил кусок твердого воздуха и проглотил.

Роняя слезы, Томас еще раз принес воды, влил в раскрытый рот. Вода едва не шипела, падая в раскаленное горло, взвилось облачко пара. Калика сглотнул, туго натянутые жилы, что едва не рвались, начали медленно опадать, опускаться под мертвой кожей. Искаженное судорогой лицо оставалось страшным. Губы шевельнулись, Томас услышал хрип:

— Где... они?

— Жив, — прошептал Томас, слыша пение небесных ангелов. — Потерпи, не умирай... Я видел, не все умирают от стрелы! Даже от двух...

Он смолчал про рану от кинжала. Кровь из этой раны все еще течет струйкой, а из-под стрел падает редкими тяжелыми каплями. Калика прохрипел чуть тише:

— Еще жив... Авось не помрем.

— Авось, авось, — согласился Томас торопливо. — Я сейчас поползу отсюда, а ты затаись. Если меня найдут, не подавай голоса. Возможно, даже языческие боги сумеют сохранить тебе жизнь. Заклинаю, если получится у тебя, отвези в мою Англию Святой Грааль. Только не в старую Англию, что осталась на континенте, а в новую, на островах!

— Страна Белых Волков...

— Британия, — поправил Томас. — Ты станешь там почетным... Возможно, пожалуют благородное звание. Пусть не рыцарское...

Вдалеке послышались крики. На этот раз прочесывали рощу, судя по голосам, растянувшись в длинную цепь. Томас со злостью потряс скованными руками, подергал железо на ногах. Широкие браслеты впились в голое тело, из ссадин уже сочилась кровь.

— Попались, — прошипел он с отчаянием. — На этот раз не мечутся, как обозленные псы, что потеряли след зайца!

Калика со стоном поднялся на колени. Лицо перекосилось болью, жилы на шее вздулись, грозя порвать кожу. Томас сказал торопливо:

— Тебе надо по ручью. Там крутая стена, но есть проход: шумит водопад! За ним не услышат.

Он говорил безнадежным голосом, ибо калика уже умирал, а опуститься по отвесной стене — труднейшее дело даже для здорового, полного сил горца. Днем, а не при свете луны, когда не видишь собственных рук. А потом еще одолеть ревущий поток, где ледяная вода как зверь прыгает через завалы, несет стволы деревьев, трупы животных, тащит огромные камни!

Калика с огромным трудом поднялся, пошатнулся, голос был изломан болью:

— Да... здесь отыщут...

Он шагнул мимо Томаса, огромная рука обрушилась откуда-то из звездного неба, грубо ухватила рыцаря за пояс. Тот вскрикнул, взлетел в

воздух, с размаха ударился о твердое. Эта твердь качнулась, мимо Томаса поплыли камни в стене. Он наконец понял, что лежит не на скале, а на плече калики.

— Безумец, — вскрикнул он шепотом, — ты не сможешь спуститься!

Дыхание калики стало чаще, надсаднее. Томас пытался расслабиться, чтобы не так прыгать на твердом горячем плече. Калика все ускорял бег, спешил выйти за освещенное луной пространство.

Рев водопада становился громче, грознее. На краю каменного обрыва калика рухнул на колени, Томас беззвучно соскользнул на землю, хрястнулся головой о камень, сцепил зубы — отвык без стального шлема. Снизу шел неумолчный рев, грохот, тянуло холодом, окутывало водяной пылью.

Калика сполз за край, повис на руках, приподнялся, нащупав ногой опору, потянулся за Томасом. Рыцарь пытался отодвинуться, но сильная рука затащила на плечи, и Томас застыл, как червяк в коконе, страшась неосторожным движением столкнуть себя и калику в бездну.

От выглянувшей из-за крохотного облачка луны посветлело, Томас бросил взгляд вниз, едва не вывернулся от ужаса. Калика карабкается как муха по отвесной стене, чудом отыскивая для рук и ног мельчайшие выступы и трещинки. Томас висит, глядя в бездну, на высоте десятиповерхового дворца. Далеко внизу между острых камней несется водяной поток, плюется пеной, с грохотом волочит огромные камни. Из воды торчат блестящие гладкие спины, отполированные водой. Даже если сорваться, то пока долетишь — рассыпешься от ужаса!

Калика надсадно дышал, по спине струилась кровь, явно держится из последних сил, вот-вот пальцы ослабеют, отлепятся от ровной каменной стены, и вдвоем начнут долгое падение, которое продлится всю оставшуюся жизнь!

Томас попытался осторожно сползти с плеча калики, решив упасть один, пусть хоть отважный друг уцелеет... если Пречистая поможет. Стало страшно, но чем больший ужас заползал в душу, тем старательнее сдвигался с крутого плеча, стремясь соскользнуть так, чтобы калика не сорвался вместе с ним.

Внезапно он ощутил, что калика вдел руку до самого плеча под его цепь. Теперь сорвутся оба! — и Томас, скрипя зубами и проклиная самоотверженность северного варвара из Скифии, попытался заползти ближе к шее, чтобы распределить тяжесть на оба плеча.

— Ангелы тебя забери, — прошептал он, как разъяренная змея, ему в ухо, — с твоим благородством! Мы, рыцари, умеем умирать без крика...

Калика начал хрипло постанывать сквозь стиснутые зубы. Томас плотно зажмурился, каждой жилкой чуя жуткие зубы торчащих камней на дне ущелья. Он решил не раскрывать глаз: сорвутся так сорвутся — уже сто раз успел помереть от ужаса, куда же больше?

Его стукнуло спиной, прижало к твердому. В ушах гремел водопад, почти заглушая громовое дыхание калики, хрипы и клекот в его груди, их обдало густой водяной пылью, Томас поспешно раскрыл глаза, увидел в мертвенном свете луны искаженное страданием лицо калики, его бескровные губы, заострившийся нос. Они задержались на крохотном каменном уступе, до воды всего две-три сажени. Волны с плеском и грохотом разбивались о камни, в воздухе висел водяной туман, а калика шатался у самого края, глаза закрыл, но руку простер над краем уступчика, не давая Томасу вывалиться в бурлящий поток.

Внезапно его глаза начали закрываться. Он всхлипнул, упал на колени, затем повалился на бок. Томас поспешно цапнул скованными руками за край волчьей шкуры, удержал на каменном выступе. Калика со стоном перевернулся, с закрытыми глазами что-то щупал, хлопал ладонью. Томас замер, когда калика выдрал из щели темный мохнатый комок и сунул в рот, поспешно перехватил за руку, но калика уже с усилием жевал, глотнул, и снова Томас видел, с каким трудом кадык пошел по горлу.

Внезапно далеко вверху раздался яростный крик. Что-то с шумом пронеслось мимо, ударилось о камни внизу. Томас запрокинул голову, но сверху нависал скальный козырек. У его ног ползал калика, обеими руками что-то сгребал, совал в карман, а челюсти беспрерывно двигались, глаза выпучились как у безумного, по губам текла слюна.

— Сэр калика... — позвал Томас дрогнувшим голосом.

Олег мотнул головой, он все еще шлепал ладонями по каменной стене, шарил в темных щелях. Томас наконец рассмотрел, что калика хватает мох, выросший в щелях между камнями — мохнатый, отвратительный, гадостный, как спина утонувшей крысы.

Мимо пронеслись тяжелые камни, столбы брызг поднялись до их уступа. Олег встал, цепляясь за стену, молча обхватил Томаса поперек туловища и бросил, подсев, себе на плечо. Томас завизжал в ужасе:

— Сэр калика! Если у тебя сохранились силы... спасайся сам! Авось, как ты говоришь, случится чудо, ты выживешь. А меня уже никто не спасет.

Олег шел по уступу, царапая Томасом по стене, пока уступ не сузился настолько, что калика снова прилип к каменной поверхности, пополз цепляясь за малейшие неровности, Томас уже сто раз умер, но когда брызги начали достигать его ног, он замер, попытался инстинктивно поджать ноги, но снова заставил себя расслабиться, висеть как мешок с песком, ибо калика застонал от его ерзанья, и Томас от стыда до крови закусил губу — спина калики на ощупь мокрая, липкая, но промочили ее не брызги водопада!

Внезапно Олег соскользнул с камня. У Томаса кровь застыла в жилах, их с головой окатил ревущий поток, клочья пены застряли в красных волосах калики. Томас долгие мучительные мгновения ждал гибели, но вода неслась мимо, и он наконец увидел, что калику заклинило между двух валунов, — значит, не сорвался с уступа, а спрыгнул по своей воле. Воды до колен, однако брызги и пена летели выше головы. Томас застонал, снова возжелал красиво погибнуть, забыв, что он не на боевом коне несется в рыцарскую атаку, а красиво погибнуть со связанными руками и ногами трудновато. Олег, придерживая рыцаря как бревно на плече, с трудом вскарабкался на гладкий камень, измерил взглядом расстояние, прыгнул, и Томас невольно распахнул глаза, увидел пенистые потоки между торчащими поперек горной речки камнями. От грохота трещало в ушах, ледяная пена, как клей, залепляла глаза и рот... а смертельно раненный калика тяжело скакал с мокрого камня на камень, поскальзывался — камни похожи на гигантские мокрые яйца — но удерживался каким-то чудом, снова прыгал, с каждым прыжком хрипел страшнее, пальцы слабели. Томас уже видел щель между порогами, где вконец ослабевший калика наверняка выпустит непосильный груз — и сам рухнет, спалив дотла жизнь за эти страшные часы!..

Олег тяжело упал на берегу лицом вниз, Томас скатился с его спины, непонимающе оглянулся. Страшный водяной поток остался позади.

Томас потрогал Олега за плечо, тот не шелохнулся. Томас с упавшим сердцем повернул ему голову, убирая с лица грязь и речной мусор, не давая задохнуться. Глаза калики были открыты, но смотрели неподвижно, мертво.

— Прости, друг, — сказал Томас тяжело.

Он всхлипнул, чувствуя жгучий стыд, что он жив и в кандалах, а калика погиб, спасая его.

Внезапно ресницы калики задрожали, мышцы лица дернулись. Калика сделал глубокий вдох, пальцы правой руки конвульсивно сжались. Томас подпрыгнул, звеня цепями, вскричал:

— Сэр калика!.. Сэр Олег!.. Скажи, что делать? Бог с чашей, я поеду в твою Скифорусь, только скажи, что передать!.. Я отдам все оставшиеся деньги твоим родным, не беспокойся!

— Карман... — прохрипел Олег.

— Что? — не понял Томас.

— В кар...мане...

Томас поспешно сунул пальцы в карман калики, потом в другой, с трудом управляясь скованными руками. К пальцам прилип тот же отвратительный мох.

— Дай...

Томас послушно, хотя и с содроганием, вложил в застывающий рот калики несколько гадких стебельков, настолько мелких и переплетенных между собой, что вроде бы уже и не мох, а какие-то белые волоконца слизи, застывшие на холоде. Калика пытался жевать, но челюсти не двигались. Попробовал сглотнуть, но из горла шел сухой жар, опаляя пальцы Томаса. Томас поспешно зачерпнул воды, она тут же пролилась, но несколько капель попали калике в рот. Он медленно облизал губы, сделал трудное глотательное движение.

— Сэр калика! У тебя есть родня?.. Скажи! Я сообщу им о твоей... о тебе!

Олег прошептал тихо:

— А как же Британия?

— Потом доберусь. Из твоей Русоскифии!

— А Крижина?

Томас ощутил удар ножом в сердце. Перед внутренним взором предстал образ благородного Роланда, погибшего, когда прикрывал отход войск своего сюзерена Карла Великого. Его ждала прекрасная Альда, любил ее, но как истый рыцарь любви предпочел дружбу: умирая, прощался не с Альдой, а с Дюрандаль — свой спатой-мечом...

— Я поеду в твою Русь, — ответил он твердо. — Или в Рось, куда скажешь.

Олег не двигался, Томас вдруг решил, что калика умер. За грохотом близкого водопада не слышал надсадного дыхания, а луна каким-то чудом отыскала в ночном небе облако и пряталась за ним. Томас в страхе, но уже с безнадежностью, потряс друга, похлопал по щекам, вдруг калика медленно повернул к нему бледное, сразу очень исхудавшее лицо с запавшими глазами:

— Как стрелы?

Томас крепко стиснул челюсти, быстро осмотрел спину калики. Кровь из кинжальной раны уже не текла, но и не засыхала, от брызг ручья калика был мокрый с головы до ног, как и Томас. Вторая рана на боку чуть кровоточила, но самую малость, словно кровь уже вся вытекла. Под лопаткой торчали два крохотных прутика. Томас глухо застонал, поняв, что постоянно задевал их, когда, как мешок с камнями, болтался на плече калики.

— Добраться бы до лекарей! — сказал он со внезапно вспыхнувшей надеждой. — Сэр калика, еще есть шанс...

— Тяни стрелы, — сказал калика мертвым голосом. Он лежал лицом вниз, руки раскинул, словно упал с огромной высоты. — Наконечники сидят неглубоко, чую.

— Сэр калика! — вскричал Томас в ужасе. — Я не могу!

— Тогда я умру, — сказал калика просто.

Всхлипнув, Томас дрожащими пальцами ухватился за обломок стрелы, но тот — мокрый, залитый кровью — сразу выскользнул из ослабевших рук. Мышцы спины калики, где засело железо, дернулись, и Томас закусил губу, страстно желая себе умереть прямо на этом месте, но умереть так, чтобы калика стал здоров взамен.

— Тяни медленно, — прохрипел Олег. — Очень медленно!.. Иначе наконечники соскочат.

Соединив скованные кисти, Томас впился ногтями в деревянный прутик, начал долгое мучительное движение наверх. Тут же хлынула кровь, потекла по спине!

Когда кожа начала вздуваться, указывая на приближение железного наконечника, Томас замер: деревянный прут выходил быстрее. Древко выскальзывает из железа! Удерживая окровавленный обломок прута, чтобы наконечник бугрился под кожей, Томас припал ртом, попробовал полоснуть выпуклость зубом, но кожа калики была дубленая, твердая. Томас в отчаянии закрыл глаза, чтобы не видеть кровь, прижал зубами выпуклость, придерживая ее древком, начал прокусывать такую прочную неподдающуюся кожу.

Рот наполнился кровью, сглотнул, в голове шумело и мутилось, будто сам быстро терял кровь. Зубы скрежетнули о железо, он осторожно потянул за древко. Бесформенный окровавленный комок поднялся из раны: железный наконечник, облепленный сгустками крови. В ушах рушились горы, ржали кони и звенели мечи, сквозь этот шум услышал далекий голос:

— Теперь ты — кровный побратим. Давай другую...

— Изойдешь кровью!

— Вода бежит с ледника... Плесни... Застынет...

Зажав в зубах наконечник стрелы, Томас пропорол вторую рану по живому, вытащил стрелу, сразу начал черпать ледяную воду, плескать на залитую кровью спину. Красные потеки воды в начинающемся рассвете сбегали обратно в горную речку.

Струйки быстро светлели, калика пролязгал зубами:

— До...воль...но!.. Раны закрылись... От страха, видать... и холода...

Пальцы Томаса не разгибались, словно заледеневшие сосульки. Он не чувствовал рук по локти, даже по плечи. Калика с великим трудом перевернулся, сел, упирая в землю руками. Желтый как мертвец, он исхудал за ночь, черты лица заострились, снова напомнил того паломника, с которым Томас встретился за стенами Иерусалима.

— Надо идти, — проговорил он сдавленным голосом. — Томас... хоть скачи, аки птаха, хоть ползи, аки змей, но уйти надо. Где-нибудь есть мост или переправа, они скоро переберутся сюда.

— Вроде бы не видно моста, — пробормотал Томас измученно.

— Эта речушка — не Дарданеллы... люди через окияны переправляются.

Он поднялся, опираясь на камни, рискнул оторвать руки, постоял, чуть покачиваясь. Томас со страхом и удивлением смотрел в хмурое напряженное лицо. Калика перестал качаться, повернул голову:

— Пойдем. Они будут здесь скоро. Обопрись на меня, ежели что...

Томас переламывая себя, начал подниматься с холодной земли, со страхом и непониманием думая о странностях жизни. Сорок калик, оказавшиеся богатырями неслыханной силы, что могли бы стать потрясателями королевств, этот необыкновенный попутчик, друг, а теперь уже и побратим — ведь вкусил его крови, кто они? Какие свершения считают подвигами, если не замечают нынешних деяний? Славу поют рыцарю, сразившему дракона, а эти почти голыми руками перебили чудовищ из ада, тут же забыли об этом, словно отогнали мух... Калика же вовсе не понимает, что сейчас каждый его шаг — подвиг!

Он прыгал вслед за Олегом, короткая цепь звякала, а ножные браслеты истерли лодыжки. Калика часто оглядывался, и Томас приходил в ужас, что друг страдает больше за него, чем за себя.

В душе накипала странная злость на калику: долг платежом красен, а он никогда не сумеет оплатить ничем похожим. Страдать за других — это из дремучего язычества, что уже пало под ударами победоносного учения Христа. Правда, сам Христос пострадал за других, но Христос тогда был еще сам грешником...

Его снова обдало жаром, он запрыгал шибче, упал, перекатился, попробовал идти на четвереньках, но проклятая цепь чересчур коротка, пришлось бы как червяку по палочке выгибать спину... Томас застонал сквозь зубы, но движение не замедлил, ведь калика страдает больше, его грех взял на свои плечи, язычник проклятый, ну прямо как подвижник из Назарета...

Калика протянул руку, сказал глухо:

— Обопрись. Легче скакать.

— Чего? — огрызнулся Томас оскорбленно. — Сам обопрись!

Калика еще пошатывался, но уже не промахивался, ставя ноги. Шаг его окреп, и Томас, к своему страху и стыду, чуял, что силы калики с каждым мгновением возвращаются.

Глава 9

Когда выбрались из нагромождения камней, дальше потянулась зеленая, как поверхность старого болота, долина. Деревья из сплошной травы торчали тесными стайками, резко выделяясь на плоской, как стол, равнине. Кое-где кудрявился кустарник — густой, скученный, ветка к ветке, будто держал оборону против наступающей рати травы и чертополоха.

Томас ощутил сквозь боль и грохот в голове, что его поддерживают, а порой тащат сильные руки. Доковыляв до ближайших кустов, оба рухнули в тень — солнце уже вскарабкалось высоко. Томас дышал часто, в груди хрипело, скрежетало, словно ножом скребли по сковородке.

— Потерпи, — просипел калика. — Дождемся темноты, я проберусь в деревню... Слышишь собак? Значит, близко. Возьму молоток, клещи...

Томас бессильно щупал цепи. Толстые звенья в крови, его крови. Железные браслеты растерли ноги до мяса, почти до кости, кровь и сукровица сочатся все время, от боли иной раз темнеет в глазах.

— Ты не доберешься до села!

— Еще как!.. Славянских детей учат подкрадываться к дикому гусю, чтобы мог выдернуть перо из задницы. Я не христианин, сопру молоток и не устыжусь. Правда, монету оставлю...

— А сил хватит?

— Теперь хватит, — ответил калика загадочно.

— Откуда у тебя силы?

Калика не ответил, спал мертвым сном. Томас бессильно распластался на траве в тени дерева. Усталость рухнула на него, как боевой конь в полном снаряжении. Он раскинул руки, провалился в забытье.

Пробуждение было страшным. Рядом хрипело, Томас схватился за рукоять меча, но руку дернуло болью, звякнула цепь. Меча не оказалось, он лежал навзничь, над ним высились трое башнеподобных мужчин с грубыми лицами. Все в кожаной одежде, удобной для охоты, из-за плеч высовываются луки, на поясах тяжелые ножи, все трое держали короткие копья, упирая их железные острия Томасу в живот и под ребра.

Калика лежал туго связанный, правую сторону лица залило свежей кровью. Томас в бессильном отчаянии закрыл глаза, простонал сквозь зубы:

— Пречистая Дева, за что?.. Второй раз, так глупо!..

Один из охотников оскалил в широкой усмешке кривые черные зубы:

— Давно не воевал, разбойник?.. Поднимайся!

Рядом вздернули за связанные руки калику, придержали — его колени подгибались, он все опускался, голова упала на грудь, Томас в отчаянии оглядел лица: все незнакомые.

— Что вы хотите?

Старший из охотников удивился:

— Мы? Ничего. Отвезем к хозяину, он решит. Явно беглые рабы... Или преступники, что выбрались из тюрьмы?

— Мы не преступники, — простонал Томас.

— А почему на тебе железо?.. Небось, растлитель! По роже видно.

Томас скрипнул зубами, кивнул на калику:

— А его за что? Отпустите... Он ведь без железа.

— А чего с тобой якшался? — спросил охотник рассудительно. — Либо помогал, либо еще как... Ежели невиновен — отпустим. Хозяин у нас — зверь, но зверь справедливый. И тебя отпустит, если дознается, что зазря посадили в железо. Но не обольщайтесь, зря такие цепи не вешают!

Их забросили поперек седел, крепко привязали. Коней гнали быстро, с ними был только один сопровождающий, остальные с визгом умчались — завидели оленя. Томас лихорадочно начал дергаться, пытаясь хотя бы ослабить путы, но впереди чересчур быстро вырастал красивый дом из белого камня — легкий, с белоснежными колоннами из мрамора, удерживающими кровлю, открытый южному солнцу и свету.

Навстречу выбежал парнишка, распахнул ворота, через которые перепрыгнул бы даже брюхатый заяц: хозяин замка жил беспечно — либо полный дурак, либо само имя его держит разбойников в отдалении.

Под копытами стлалась ухоженная трава, впереди высился дворец, но коней повели вдоль конюшен к мрачному сараю, сложенному из массивных гранитных глыб. Заскрипели ворота, пленников зашвырнули внутрь сарая, прогремели засовы: один, второй, третий, со стуком вдели дужку висячего замка. Строгий голос велел невидимым стражам глядеть в оба, если же отлучатся хоть на миг, то обоих скормят псам, как на прошлой неделе скормили бежавшую от утех хозяина девку.

Томас выждал, пока глаза чуть привыкли к темноте, позвал тихо:

— Сэр калика... ты жив?

Донесся слабый стон:

— Расшибли голову...

Томас проговорил с жуткой обреченностью:

— Теперь уже конец! Наверняка. Не потому, что попали в плен, а потому что второй раз я оплошал на страже. Второй раз взяли сонным! Два раза подряд! Я за такое стражам, что охраняли войско от сарацин, рубил головы.

В рассеивающейся темноте послышался слабый голос:

— Какая стража, сэр Томас?.. Не дури. Мы оба были полумертвыми.

Он шевелился в углу, стонал, ерзал, скрипел зубами. Из-под двери просачивалась яркая полоска, глаза Томаса привыкли, он уже видел выступающие из стен камни, грязную солому на полу. Из угла донесся хрип:

— Темно... Или это у меня в глазах?.. Сэр Томас, сейчас ночь?

Спину Томаса осыпало снегом, он повел лопатками, словно за шиворот ему скользнула мокрая сосулька:

— Мужайся, сэр калика.

— Понятно, — прохрипел Олег, — все ясно, что темно... во мне...

Ерзая, мучительно выгибаясь, он выцарапывал кончиками связанных рук из кармана что-то белесое, с трудом выворачивал кисти обратно, подносил ко рту. Томас услышал резкий запах, пригляделся, вздрогнул: на губах друга выступала желтая пена с крупными пузырями. Калика прохрипел:

— Редкий мох... В мире почти повывелся, а тут уцелел. В наших лесах его зовут одолень-травой. Я умру скоро, сэр Томас. Но сперва успею освободить тебя.

— Как? — воскликнул Томас неверяще.

— Одолень-трава дает силы... Потом человек мрет как муха в мороз...

— Яд?

— В каждом человеке есть силы про запас... как у хомяка в норках... Одолень-трава высвобождает их все разом. Человек потому и мрет, что больше сил не остается...

Он поднес ко рту белые волоконца, самые крупные из которых были похожи на безглазых червей, что живут в глубоких пещерах, куда не проникает божий свет. Томас перехватил руку, выдрал гадостные волоконца из ладони, бросил себе в рот. Перекосило от гадливости, начал жевать, небо и язык тут же обожгло, во рту стало горячо, будто проглотил раскаленную подкову. Желудок задергался, торопливо покарабкался вверх по горлу. Томас осилил тошноту, глотнул, огненный ком провалился по гортани, сшиб карабкающийся по стенкам желудок, и уже горящей лавиной вместе обрушились вниз. В животе ойкнуло, заворочалось, запрыгало.

— Помрем вместе! — заявил он непреклонно.

Калика прошептал, опустив тяжелые набрякшие веки:

— Не дури... Как же Святой Грааль?.. Крижина?

Томас зажмурился, ненавидя себя за все, что обрушилось из-за него на друга:

— Но не бесчестье ли оставить тебя на погибель?.. Еще большее бесчестье спастись за твой счет.

— Но Крижина?

— Не хочу, чтобы она стала женой бесчестного человека.

— А Святой Грааль?

— Его еще рыцари Круглого Стола искали... Находили, снова теряли!.. Теперь понимаю, что Семеро Тайных уже тогда препятствовали... Но я верю, что даже если я сейчас потерял, то в моей молодой доброй Британии найдутся отважные рыцари! Святой Грааль все-таки доставят на ее берега.

Калика молча повернулся боком, Томас остатки ни на что не похожего омерзительного мха разделил строго поровну:

— Жуй. Помрем как мужчины.

Незаметно перестали ныть растертые кандалами ноги. На запястьях, где сочилась сукровица, взялась сухая шелестящая корка. Он перевел остолбенелый взгляд на калику, лишь теперь сообразив, что когда тот пожевал эту скользкую гадость впервые над водопадом, то все силы ушли на скорейшее заживление жутких ран. А теперь, гореть от стыда и позора, — сжигает остатки, пытаясь помочь ему, случайному попутчику. Верный друг, мирный искатель истины погибнет прежде него, человека войны? Меднолобого, как говорят старики, хотя лоб его закрыт не медью, а сверкающей сталью...

Он скрипнул зубами, подавленный чувством вины, проговорил зло:

— Когда этот мох начнет действовать?

— Это древняя одолень-трава...

За стеной сарая послышались тяжелые шаги. Загремел засов, двери с надрывным скрипом распахнулись. В ярком солнечном свете на пороге возник приземистый человек в красной рубахе, с выжженным багровым клеймом на лбу, тяжелыми надбровными дугами. Глаза были как буравчики, он быстро прощупал ими туго связанных пленников, задержал взгляд на калике, чье лицо покрывала засохшая корка крови.

— Кто их кормил? — спросил он жутким голосом, словно говорил из своего живота.

За его спиной задвигались в беспокойстве люди в кожаных куртках. Голоса их были как у вспуганных птиц:

— Никто!.. Клянемся!.. Да ни за что бы никто!..

— Почему у них слюни?

— Стены грызли с голодухи! Там плесень, мох...

Низколобый шагнул вовнутрь, остановился перед Томасом, пнул сапогом в лицо. Голова Томаса дернулась от удара, улыбка низколобого стала шире, он снова поддел пленника подкованным сапогом, где на носке тускло блестела медная загогулина.

— Вставай, падаль! — взревел он страшно. — Живая падаль, но как близко к мертвой?.. Сейчас с вами разберутся.

Охотники вошли следом, с трех сторон уперли в Томаса и Олега короткие сухие копья, где наконечники походили больше на ножи. Калика поднялся, вышел первым, бросив на Томаса предостерегающий взгляд.

Двор был залит до краев ярким солнцем, но воздух прохладный, свежий. Через зеленый двор молодая спелая девка несла, красиво изогнувшись, деревянное ведро. Вода выплескивалась через край, прозрачные капли блестели, как жемчужины. Искоса взглянула на избитых пленников, туго связанных, одного к тому же звякающего цепями, рассеянно улыбнулась, показав ровные белые зубы.

За воротами сарая еще двое стражников выставили копья, и так в плотном кольце, пленников повели через двор во дворец, похожий на сотканную из белых кружев мечту. На ступенях, широких и рассыпающих солнечные искры, их встретили еще двое латников, один молча подставил калике ногу, а когда тот споткнулся, с рыком саданул в спину тупым концом копья. Томас не помня себя от ярости: калика дважды ранен в спину стрелами и один раз ножом! — ринулся на стража, ухватил связанными руками за грудь, защемив сильными пальцами вместе с кольчугой и шкуру, поднял в воздух и страшно швырнул себе под ноги.

Он не услышал удара, в голове грохнуло, вспыхнули молнии, и он упал вниз лицом, но на губах уже в забытьи проступила улыбка.

Суровый голос над ним настойчиво произнес:

— Сэр Томас... немедленно приди в себя! Иначе умрешь.

Томас, заслышав знакомый голос, с трудом вынырнул из черноты забытья. Затылок все еще болел от удара: грохнули обухом топора, во рту был солоноватый привкус.

Под ним приятно холодил избитое тело гладкий мраморный пол. Они с каликой находились в большом зале, где вместо привычных стен с трех сторон белели высокие мраморные колонны, удерживающие массивный свод, на мозаичном потолке летели амуры, козлами прыгали сатиры в обнимку с наядами, вакханками и прочими нечестивыми персонажами эллинского язычества. Закрывая свод, над Томасом нависло озабоченное лицо калики — темные круги под глазами, кровь на щеке. За его спиной ярко светило солнце, лицо калики казалось совсем темным.

В трех шагах на высоком резном стуле, похожем на трон, сидел краснобородый человек в богатой одежде. Глаза на одутловатом лице были жестокие, холодные. Возле него застыли, выпучив глаза, два коренастых стража с боевыми топорами. Еще двое стражей нетерпеливо топтались возле калики, железные острия угрожающе касались его ребер. Низколобый надсмотрщик и трое охотников держались возле колонн.

Томас шевельнул руками — железные цепи держали цепко. Калика стоял с отведенными назад плечами, пытаясь облегчить боль в скрученных за спиной руках.

— Если не приходит в себя, — донесся новый голос, властный и нетерпеливый, — то бросьте псам!.. А ты ответствуй, почему он в железе, а ты нет?

Двое стражей ухватили Томаса за руки, потащили через зал. Уже вблизи ступеней солнце вынырнуло из-за края свода, брызнуло ему в глаза. Томас зажмурился, наощупь перехватил стражей за руки, дернул на себя. Оба с воплями повалились, Томас с наслаждением сдавил им шеи, тяжело поднялся на ноги. Стражи остались в нелепых позах, головы их вывернулись странно.

Двое с топорами опомнились, бросились к нему. Солнце заблистало на поднятых вскинутых топорах, Человек на резном троне крикнул:

— Всем стоять!

Стража остановилась, глаза их настороженно следили за каждым движением Томаса. Он бросил взгляд на калику, тот не двигался, знаком велел застыть и Томасу. Томас повернулся к хозяину:

— Почему ты держишь нас?

Человек сошел с трона, остановился в трех шагах перед рыцарем. Темные глаза смотрели с непониманием, как смотрел бы волк на зайца, вздумавшего вцепиться ему в лапу своими крупными зубами.

— Ты кто?

— Томас Мальтон из Гисленда, — отрезал Томас с достоинством. — Благородный рыцарь, семь колен высокородных предков! Победитель Черного Рыцаря на турнире в Манчестере, первый из крестоносцев поднялся на башню Давида. Моя сотня ворвалась в Иерусалим.

Человек отмахнулся, словно отогнал назойливую муху:

— О таких не слышал. Башня Давида — это где? Иерусалим — это что?.. Здесь другие земли, благородный пленник. Я человек из Сезуана, меня знают как Тишайшего Рокамболя. Я захватил вас в своих владениях. Волен сделать то, что возжелаю. Я, кстати, так и сделаю. Но сперва готов выслушать ваши оправдания.

— Мы не собираемся оправдываться, — проговорил Томас зло.

Рокамболь чуть повернул голову, крикнул через плечо:

— Гнусак! Готовь пыточную камеру. Огонь разведи как следует, а то при таком как сейчас горит однажды семь шатров цыган вымерзли... Клещи проверь, чем зубы и прочее драть будешь?.. Испанские сапоги не забудь!

Низколобый поклонился, бегом понесся через двор. Рокамболь повернулся к Томасу, губы хищно изогнулись, глаза выпучились, как у редкой морской рыбины:

— Ты все скажешь, доблестный рыцарь!.. Не первый, кого вынесут из моего подвала по частям. Или живого скормят псам, я всегда держу их впроголодь.

Томас смотрел исподлобья, брови сшиблись на переносице:

— Ты же не сарацин, ты из Европы! Как ты можешь...

Рокамболь захохотал:

— Сарацинам не снилось, что у нас творится в подвалах! Мы молодой народ, еще дикий! Нам все можно.

На ступенях послышались быстрые шаги, возник низколобый, крикнул запыхавшись:

— Все готово, хозяин! Палачи ждут, огонь прогорает... Клещи и крючки наточены!

Рокамболь хищно блеснул зубами, кивнул стражам. Томаса и Олега со всех сторон замкнули в кольцо сверкающих копий, двое наконечников кольнули Томаса сзади в спину. Рокамболь кивнул, пленников погнали из зала.

Они сходили по ступеням во двор, когда вдали послышался звонкий цокот подков. Во двор, прыгая через низенький забор, ворвались вооруженные до зубов всадники — пятеро на покрытых попонами конях, в железных шлемах, а впереди всех мчался... Горвель!

Из-под сплошного цилиндрического шлема выглядывали окровавленные тряпки. Правое плечо было туго перевязано белым полотенцем, на нем пламенели широкие пятна крови. За Горвелем неслись хмурые воины, все четверо были рослые, в доспехах, Томас не сразу узнал среди них Павла и Стельму.

Горвель осадил коня перед ступеньками, закричал сорванным голосом:

— Ага, все-таки попались!.. Рубите этих тварей!.. Рубите сейчас же!

Четверо воинов пустили коней шагом к мраморным ступеням, сабли в их руках блестели на солнце яркими искрами.

Рокамболь выступил вперед на верхней ступени, рявкнул злым рассерженным голосом:

— Кто такие? Кто позволил... в моих владениях?

Горвель бросил на него лютый взгляд, свирепо послал разодетого как павлин хозяина роскошного дворца в очень далекие владения. Его люди захохотали, сабли в их руках рассыпали мелкие острые искры.

Рокамболь побагровел, отступил на шаг, резко взмахнул рукой. Стельма подъехал к Томасу, со злой усмешкой занес над головой рыцаря саблю. Внезапно пальцы разжались, сабля выпала и запрыгала по белому мрамору. Томас поднял голову, отшатнулся. Посреди лба Стельмы, пробив железный шлем, торчала железная арбалетная стрела.

В стороне громко звякнул меч. Павел откинулся в седле, руки раскинул широко, слово пытался обхватить весь мир. Стальной болт торчал прямо между глаз, а за колоннами еще трое арбалетчиков прижали приклады к плечам, держа Горвеля и его людей на прицеле. Первые два арбалетчика поспешно крутили рычаги, натягивая стальные тетивы.

Во дворе из каменных сараев, даже из конюшни появились вооруженные латники — десятка два-три. Горвель и два его уцелевших стража оказались в плотном кольце. Недобро блестели мечи, топоры, зазубренные наконечники копий.

Рокамболь, которого прикрывали с боков щитами, сказал громким холодным голосом, в котором была сама смерть:

— Что скажешь в свое оправдание, червь?.. Я готов выслушать, хотя все равно поступлю так, как возжелаю... Гнусак, горн еще горит?

Низколобый радостно потер руки, взвизгнул от радости:

— Если не хватит дров — в зубах принесу! Вот подвалило: еще трое!.. Сами прибегли, искать не пришлось!

Горвель поерзал в седле, со страхом оглядел жестокие ухмыляющиеся лица. Он был в плотном кольце, к нему тянулись хищные руки, намереваясь стянуть на землю, а проклятые арбалетчики — уже семеро! — держали его на прицеле. Он поспешно вскинул руку, привлекая внимание Рокамболя, сделал странное движение поперек груди, словно нарисовал острый угол.

Глаза Рокамболя расширились, отшатнулся, будто толкнули в грудь. Нерешительно сложил пальцы вместе, нарисовал в воздухе непонятный знак. Горвель наклонил голову, и Рокамболь с великой неохотой сказал хрипловатым, сразу осевшим голосом:

— Все назад!.. Это не враги.

Воины, ворча, как загоняемые в клетку звери, отступили. Вскинутые над головами мечи и топоры опустились, но оружие осталось в руках, ножны болтались пустыми. На угрюмых лицах проступило жестокое разочарование. Четверо подхватили убитых, уволокли, оставляя на белых мраморных ступенях кровавые следы. Следом унесли саблю и меч. Арбалетчики опустили арбалеты, но не ушли, стальные струны остались натянутыми.

Горвель подъехал к Томасу, голос глухо забился в стальном ведре шлема:

— Ты не ушел, наш заклятый... И мой личный враг!

Томас повернулся к Олегу, совершенно игнорируя нависающего над ним тяжелого всадника:

— Этого подлеца ждет ад, но он уже получил ад и здесь, при жизни!

— Плюнь, — посоветовал Олег. — Перестань о нем даже думать.

Горвель с силой ударил Томаса по лицу. Голова рыцаря дернулась, но он устоял, даже не отступил. Горвель, тяжело засопел, замахнулся шире и ударил со страшной силой, стремясь разбить губы железной перчаткой. Томас снова лишь чуть мотнул головой, покосился на калику. Тот невесело проговорил, еле ворочая языком:

— Оживаешь?.. Меня распирает... правда, я нажевался раньше...

Рокамболь звериным чутьем ощутил неладное, закричал обеспокоенно:

— В пыточный подвал!.. Там узнаем все.

Калику ухватили с двух сторон, повисли на плечах. Тот внезапно взревел страшным нечеловеческим голосом, веревки затрещали, взвились как тонкие гибкие змеи. В два огромных прыжка оказался на верхней ступени, взмахнул кулаком, и Рокамболь, описав длинную дугу, упал на землю перед замершими стражами и остался недвижим.

Томас напрягся, рванул цепи. Железо устояло, однако чуял буйную мощь, рванул сильнее, и руки разлетелись в разные стороны! Торопливо наклонился, ухватил цепь на ногах. Звонко хрустнуло, в кулаке остался конец смятой цепи. Не останавливаясь смял насевших стражей, что пытались тащить в подвал, кого-то стоптал, раздавил, бросился вслед за каликой. За ним с криком кинулись остальные. Горвель понуждал коня подниматься по ступеням, подковы скользили по гладкому мрамору, конь пугался, останавливался, пятился.

— Поздно! — закричал Олег громовым голосом.

Он ударился всем телом в белоснежную колонну. По блестящему камню побежали трещины, колонна выгнулась в другую сторону, две-три тяжелые глыбы выпали, как выбитые тараном, с грохотом покатились по ступеням, сбивая с ног и калеча набегающих снизу латников.

Томас ухватился за другую колонну, потряс, подражая калике, но мраморный столб, удерживаемый кровлей, устоял. В трех шагах Олег упал, уворачиваясь от брошенного копья, перевернулся через голову и в прыжке саданулся о другую колонну. Вверху послышался треск, на пол со стеклянным звоном посыпалась цветная мозаика. Покатились тяжелые глыбы, от колонны остался широкий каменный пень. Глыбы раскатились, сбивая с ног стражей, его тяжелая крыша удержалась, лишь просела, оттуда уже не дождем, а цветным градом сыпались стекляшки, мелкие камешки.

Олег с разбега прошиб третью колонну, успел добежать до четвертой, когда страшно загремело, рядом упала тяжелая каменная плита, брызнула мелкими обломками. Послышались крики раздавленных людей, и тут сверху обрушилась каменная лавина.

По плечу Олега больно ударило, на него падали глыбы, плиты, мелькали

барельефы, летящие нимфы, безголовые сатиры. Сквозь облако искрящейся пыли и мелкой крошки видел могучую фигуру Томаса — тот хватал, давил, отбрасывал, снова хватал. Потом туча падающих камней и рухнувшей крыши скрыла рыцаря, Олег бросился в ту сторону, прыгая через груды мрамора, ничего не видя в облаке пыли:

— Томас!.. Сэр Томас!.. Отзовись, сэр Томас!

Медленно посветлело, грохот утих. Олег увидел, что крыши больше нет, солнце прожигает лучами насквозь пыльное облако, что оседает очень быстро — мрамор! Олег закричал снова:

— Томас! Да отзовись же!

От огромного дворца остались груды развалин. Олег стоял по пояс в белых разломанных глыбах. Как великаньи зубы торчали пеньки колонн, огромные глыбы раскатились по зеленому двору. Облако тяжелой мраморной пыли уже опустилось, покрыв развалины и траву во дворе серебристым налетом.

Рядом с Олегом из-под глыб пробился ручеек крови. Олег в страхе разбросал камни, там лежали крест-накрест два стражника, оба похожие на расплющенных колесом телеги жаб.

— Томас!.. Сэр Томас!

Слева послышался стон. Олег принялся расшвыривать глыбы, обломки, увидел торчащие ноги. Не успел убрать последние глыбы, как вся груда камней зашевелилась, рассыпалась, и Томас поднялся во весь рост. Глаза были ошалелые, он покачивался, руками хватался за воздух. На запястьях звенели обрывки цепи.

— По голове шарахнуло? — спросил Олег прямо в ухо.

— Пречистую увидел... — прошептал Томас ошалело. — Сперва молнии сверкнули, потом звезды посыпались, затем будто языческий бог молотом шарахнул по затылку... Сэр калика, почему все бьют по одному и тому же месту?

— Все люди одинаковы, — пробурчал Олег. — Ваш пророк заявил: нет в мире ни эллина, ни иудея, мол, все как доски в заборе. Тебе надо было жевать одолень-траву, а не глотать, как голодная утка!

От ворот бежали двое воинов: все, что осталось от стражи Рокамболя. Мечи болтались на поясах, что-то орали, глаза были вытаращены. Передний увидел Олега и Томаса среди развалин, на бегу выдернул меч.

Олег подхватил огромный обломок, с коня размером, швырнул навстречу воинам. Глыба тяжело ударила в землю прямо перед ним, взрыхлила почву, подскочила и покатила дальше, задев одного стража краем, разнесла ворота и выкатилась на дорогу. Страж остался лежать, ухватившись здоровой рукой за поврежденное плечо, второй остановился, посмотрел на странных гостей, на раненого друга, попятился.

Томас тяжело захромал через двор к хозяйственным пристройкам. В конюшне испуганно ржали кони, ворота трещали. Олег выбрался из развалин, заспешил за Томасом. В голове была странная легкость.

Томас вышиб ворота, выбрал коней. Олег осмотрел, одобрил: рыцарь в лошадях разбирается лучше, чем в людях. Испуганных коней удерживает легко, хотя одолень-травы сжевал самую малость, Олег остальное съел сам.

— Сэр калика, как долго действует одолень-трава?

— Солнце уже садится, — ответил Олег тяжело. — К полуночи выветрится...

— Так мало?.. Надо успеть отнять Святой Грааль к полуночи! Тогда можно умереть как добрым христианам.

— Я родянин, — напомнил Олег мрачно.

Они вихрем вылетели за ворота. Олегу казалось, что двигаются словно замерзающие на морозе улитки. Томас тоже без нужды торопил испуганных коней, что все еще не могли опомниться от страшного грохота.

Олег оглянулся на белеющую груду камней, бросил угрюмо:

— Слишком хороший могильник для твоего друга!

— Христос велел прощать, — лицемерно вздохнул Томас. — Дьяволу долго придется раскапывать руины, прежде чем отыщет придавленную душу негодяя... Конечно, противно брать в руки, но надо же тащить в ад.

— Пусть сразу в суму, — посоветовал Олег.

Глава 10

Солнце до половины опустилось за горизонт, когда дорога вывела их на холм. Откуда увидели высокий массивный замок, тот возвышался на холме, явно насыпанном для этой цели. Вокруг вздымалась каменная стена, перед ней тянулся ров с водой. Через ров переброшен широкий подъемный мост, в заходящем солнце блестели толстые железные цепи.

— Уверен? — спросил Томас нервно, — что чашу отвезли туда?

— Другого замка поблизости нет, — ответил Олег без особой убежденности в голосе. — Да и обереги говорят, что твоя чаша там.

Томас покосился на калику. В лохмотьях, избитый и измученный, он все же ухитрился сохранить обереги. Впрочем, наемники Коршуна щупали их, он видел, но не польстились на деревянное ожерелье, вырезанное к тому же грубо, неумело.

Кони, хрипя и роняя пену, донесли их до ворот, в это время по равнине уже пролегли красновато-черные тени. Над краем земли торчал лишь багровый краешек, затем и он опустился, на землю упали сумерки.

Над воротами замка поднялась голова в блестящем шлеме. Человек был хмурый, с раздраженным лицом, глаза из-под набрякших век смотрели злобно.

Томас, не слезая с коня, постучал в обитые железными полосами бревна ворот:

— Эй, открывай!

Стражник поинтересовался тягучим, как старая патока, голосом:

— Хто такие?

Томас покосился на лохмотья калики, на свои изодранные остатки одежды, что висели как на пугале. Железные браслеты угрюмо блестели на руках и ногах, обрывки цепей позвякивали.

— Не видищь, дубина, божьи странники! Калики! Открывай быстро.

Стражник даже наклонился, с интересом рассматривая божьих странников, что рычат и лаются, как разбойники:

— Оно и видать, что самые что ни есть божьи!.. Подождите до утра. Явится управитель, разберется.

— До утра? — вскрикнул Томас затравленно. — Сейчас даже не ночь!

— Скоро будет, — пояснил стражник уже добродушнее. — День да ночь — сутки прочь. Прошел бы день, а ночи, слава Богу, не увидим... Места тут тихие, чего, спрашивается, ездиют? Не сидится им. Шастают, шастают...

Он шумно почесался, зевнул с волчьим завыванием. Томас молча хватал ртом воздух от ярости, а Олег со скорбным лицом слез с коня, сказал кротко:

— Брат Томас, подержи коня. Таков мир сотворил Род, что люди лучше понимают силу, чем правду. Подай коней назад, а я вышибу ворота этого гнусного хлева.

Стражник наверху гулко захохотал, лицо из болезненно-желтого стало багровым:

— Вышибет!.. Ха-ха!.. Сарацины тараном пробовали!.. Намучились, как медведи возле рыбы...

Олег отступил на три шага, набычился, задержал дыхание. Стражник весело заржал, но Олег внезапно ринулся на ворота, ударил в плотно сбитые бревна. Томас вздрогнул от страшного треска, грохота, скрипа раздираемых железных полос. Кони прыгали, пытались выброситься с моста в ров, Томас удерживал железной рукой, а когда повернул голову к воротам: не поверил глазам. В них словно ударила скала, выпущенная из великанской катапульты: огромные запоры не дали распахнуться створкам, зато ворота целиком вынесло из стены — лежали внутри двора в трех саженях от пролома. В стенах каменной арки зияли дыры от штырей, сыпалась кирпичная крошка.

Калика лежал распластавшись как лягушка на воротах, с которыми его вынесло во двор. Томас не успел повернуть коней, как он поднялся, шумно выбивая из одежды кирпичную пыль и мелкую крошку. Ругался он так, как могут лишь паломники, которые видели и Крым, и Рим, и попову грушу, не говоря уже о Иерусалиме, где побывала и погадила каждая собака.

Томас гордо въехал в зияющий пролом, ведя в поводу коня калики. Наверху висел, истошно вопя, уцелевший страж. Из багрового стал белым, ноги безуспешно царапали воздух.

Из пристройки вблизи ворот выскакивали, оглушенные грохотом, стражи. Глаза лезли на лоб, ибо вместо привычных несокрушимых ворот зиял далекий темный лес, из которого нехорошо дуло. Из стен с обеих сторон торчали массивные крюки и петли, на которых когда-то висели тяжелые створки ворот.

Томас остановил второго коня возле Олега, тот все еще с отвращением выбивал мелкие камешки из лохмотьев, Томас жестом указал на пустое седло, Олег уныло отмахнулся:

— То залезать, то снова слезать... До чего же жизнь одинаковая!

Он пошел через двор к главному дому. С крыльца уже сбежали, звеня оружием, воины. Томас безуспешно хватал себя за бедро.

Их окружили, но Олег не поворачивал головы, пошел прямо по ступеням. Томас соскочил на землю, надменно бросил поводья в лицо ближайшего болвана с топором в руках, пошел за каликой. Сзади послышался вопль: болван, хватая поводья, выронил топор себе на ногу, теперь орал, прыгал на одной ноге, ухватил ушибленную обеими руками, а кони, все еще вздрагивая от испуга, ринулись по двору.

Каменные ступени под их шагами не вдавливались в землю, чего страшился Томас, ни одна даже не треснула, и он с облегчением понял, что при всей чудовищной силе вес остается тот же, ведь пучки одолень-травы весили меньше дохлой мыши.

Томас и Олег вошли в передний зал, где под дальней стеной в огромном камине полыхали березовые поленья, багровый свет освещал все помещение. Двое в доспехах сушили возле огня тряпки, на железной решетке стояли болотные сапоги, пахло рыбьими внутренностями. Оба с удивлением оглянулись на странных оборванцев, за которыми опасливо вошли, держась на почтительной дистанции, трое латников с обнаженными мечами.

Олегу надоело оглядываться на звяканье за спиной, он внезапно обернулся, страшно перекосил рожу и затопал ногами. Всех троих как ураганом вынесло, в дверях столкнулись, зазвенел оброненный меч, а дальше слышно было как по ступенькам катилось крупное, хряпало, хрустело и хрипело. Томас сделал движение вернуться за мечом, тот лежал на пороге зала и блестел, как гриб поганка, в лунном свете, но Олег цепко ухватил за руку:

— Сэр монах, пристало ли нам оружие?

Томас осторожно высвободился, лицо побледнело, а в глазах было страдание:

— Сэр калика, одолень-траву едят листиками, а не жрут как кони!

Олег ответил сокрушенно:

— У нас зимой днем с огнем зелени не отыщешь! Не то, что в этих краях, где круглый год лето. Мы, гипербореи, наедаемся сразу.

Они прошли зал, стражник отпрыгнул от разукрашенной двери. Что-то его предупредило не останавливать странных бродяг. Томас пнул ногой, опережая калику, створки с треском распахнулись, на пол брякнулся вывороченный с мясом засов, а с потолка посыпался мусор.

В главном зале стены в коврах, красиво висели мечи, топоры, палицы и рыцарские щиты, а посреди зала вокруг двух столов стояли дубовые лавки из половинок расколотого дуба. Олег кивнул Томасу, молча поясняя, что здесь приняли меры против скандалистов, что в разгар выпивки могут ухватить лавку и, размахивая ею, сокрушать гуляк.

Оба стола были из толстых мраморных плит, покоились на квадратных серых глыбах камня. В зале с двух сторон под стенами полыхали камины, хорошо пахло ароматным дымом, горелой шерстью. Пол был из огромных глыб, как и стены угрюмого замка, щели замазаны серой глиной. Впрочем, тяжелые глыбы были подогнаны так плотно, что в щели между ними не пролез бы даже муравей.

Томас сел за стол, заявил надменно в пространство:

— Хозяин!.. Быстро, кривоногие! Всех перепор-р-р-рю!

В дверь, через которую только что вошли, заглядывали рогатые головы в шлемах и без. При грозном реве Томаса исчезли, начали появляться снова не сразу и не все. Олег бродил вдоль стен, рассматривал оружие. Сердце стучало гулко, грозя насмерть разбиться о реберную клетку. Когда приближался к дверям, там пустело, по ступеням часто стучало, словно рассыпали горох, и горошины катились до самого подвала.

От дальней двери донеслось тяжелое звяканье. Появился высокий человек, настолько закованный в железные доспехи и похожий на металлическую статую, что Олег невольно повернул голову, проверяя, на месте ли Томас. Томас, весь в лохмотьях и с голыми руками и ногами, скривился в понимающей усмешке. Блестящее железо закрывало рыцаря с головы до пят, но забрало поднято, открывая узкое обветренное лицо, красное, немилосердно обожженное южным солнцем. Глаза его были серыми, цвета древесной коры. Когда он шагнул в зал, за плечами появились воины, в руках блеснули мечи и тяжелые топоры.

Один из воинов держал ярко пылающий факел, но лицо рыцаря оставалось в тени.

— Кто такие? — прорычал рыцарь.

Ладонь лежала на рукояти огромного меча. Голос был похожим на львиный рык, и сколько Олег не вслушивался, не уловил растерянности или страха, которые часто прячутся под мощным ревом, только удивление и любопытство. Он промолчал, собираясь с мыслями, а Томас покосился на калику, ответил нарочито смиренно, передразнивая друга даже в интонациях:

— Мы... смиренные паломники... Идем от Гроба Господня в Русь. Живем аки птахи небесные: ходим по дорогам да кизяки клюем... Исчо хвалу Пресвятой Деве поем... Вериги носим...

Он поднял руки, демонстрируя стальные браслеты, растершие мясо до кости. Обрывки цепи звякнули.

Рыцарь неспешным шагом приблизился к столу, где сидел Томас. Доспехи звенели при каждом шаге, заставляя Томаса ревниво дергаться. Воины вошли следом, но рассредоточились под стенами, у каждого второго блистали копья с широкими сарацинскими наконечниками. Рыцарь остановился в двух шагах от Томаса, всмотрелся:

— Смиренные паломники?.. С каких пор сэр Томас Мальтон из Гисленда, что на берегу Дона, стал смиренным странником?.. Раньше даже спать ложился не с девкой, а с мечом!

Томас вздрогнул, но не поднялся, ответил медленным контролируемым голосом:

— Как видишь, сэр Бурлан, я без меча.

Рыцарь произнес неприятным голосом, где просвечивается издевка:

— И без девки. Правда, с другом паломником... гм... кто лихорадку здесь подцепит, кто гадкие привычки... Меч потерял?

Томас вспыхнул, кровь мгновенно прилила к щекам, но с явным усилием заставил себя расслабить плечи, ответил ровным голосом:

— С помощью Пресвятой Девы мы добиваемся своего и без мечей. Народец вокруг подлый, а свой благородный меч я обнажаю для благородных противников. Например, похитителю Святого Грааля уже пришла смерть от моей голой руки... Нет, я побил его как собаку — камнем. А теперь я пришел за Святым Граалем!

Глаза Бурлана были цвета воды, что течет через речные валуны. Веки почти сомкнулись, так хищно сузились глаза:

— Если ты без доспехов, аки птаха без перьев... а по-нашему, по-рыцарски, вроде ощипанной вороны, то и честь тебе будет оказана как странствующему бродяге. А не угодишь, разопнем на воротах!

Воины задвигались, переглянулись, начали приближаться осторожными короткими шажками. Острия копий смотрели Томасу в грудь. Он не нашелся, что ответить сразу, а Олег от стены спросил невинно:

— На старых воротах, аль на новых?

Бурлан смотрел непонимающе. К нему подскочил воин, угодливо зашептал на ухо. Бурлан вздрогнул, быстро шагнул к окну. Несколько мгновений смотрел, не веря глазам своим, вдруг побледнел, пальцы обеих рук впились в подоконник. Со двора все еще доносились слабые вопли, крики, лязг железа.

— Что с воротами? — потребовал Бурлан сдавленно.

— Прогнили, — ответил Олег небрежно. — Дунул-плюнул, вот и рассыпались. Распинать придется на новых! Ежели соорудить, конечно, времена трудные...

Томас нетерпеливо похлопал ладонью по столу:

— Сэр Бурлан! Я требую вернуть украденную у меня чашу. Немедленно!

Воины вдоль стен переглядывались, Бурлан отвернулся от окна, проговорил все еще сдавленным голосом, словно невидимая рука держала за горло:

— Чашу мне оставили на сохранение. Я не знаю, почему такой переполох из-за нее, у меня, например, сундуки полны серебряными и золотыми кубками, а это простая медная. Но просил подержать у себя знатный человек, так что я просьбу исполню.

— Где чаша? — потребовал Томас.

Бурлан оглянулся на воинов, они сгрудились, загораживая дверь. Бурлан нехорошо улыбнулся, сказал громче:

— Прямо за этой стеной. Стоит на полке возле светильника. Сумеешь взять? Возьми.

Воины покрепче сжали мечи, глядя на двух безоружных странников из-под надвинутых до бровей шлемов. За спинами виднелись наконечники копий, торчали шишаки шлемов. Томас начал подниматься, покраснел от гнева. Олег быстро сказал:

— Ваше священство, я рангом пониже... Сейчас принесу!

Он как стоял возле стены, на которую указал Бурлан, так и ткнулся в нее. Раздался треск, по стене пробежали глубокие трещины, огромные глыбы с грохотом вывалились. Олег шагнул за ними вслед, оставил в зияющем проломе облако пыли. Томас дернулся, но заставил себя оставаться за столом, напустил скучающий вид. Бурлан побелел как снег, челюсть отвисла, а глаза выпучились и застыли. Два воина выронили копья и с воплями унеслись.

Из пролома слышались крики, лязг, затем в красном свете камина возникла сгорбленная фигура. Олег отшвырнул пинком глыбу камня, размером с голову быка, чихнул, подняв облачко пыли. К груди он прижимал медную чашу, закрывая бережно ладонью от падающих в проломе камешков. Со смиренным поклоном поставил перед Томасом, еще раз поклонился:

— Ваше игуменство, вот ваша лохвица.

Томас потрогал кончиками пальцев зеленоватый от старости, выпуклый бок чаши, поинтересовался в пространство:

— Что за порядки в этом хлеву?.. Неужели здесь смиренным гостям не дают поесть? Ведь где нам придется пировать затем?

Олег шумно отряхивался, хлопал ладонями, выбивая из лохмотьев тучи пыли. Он уловил грустную ноту в нарочито бодром голосе рыцаря, но молчал — никто еще не вернулся с того света, чтобы сказать, чем там кормят. В волосах блестели мелкие камешки. Глыба камня, которую отшвырнул пинком, лежала на той стороне зала. Воины смотрели на нее со страхом — не всякий взялся бы сдвинуть с места.

Бурлан со скрипом повернул голову, сказал осевшим голосом:

— Принесите еду... паломникам... гостям...

Олег осторожно опустился на лавку рядом с Томасом. Двигался медленно, словно умный конь среди хрупкой посуды, даже лавку ощупал, прежде чем сесть. Бурлан все еще стоял у окна, уже не глядел во двор. Вытаращенные глаза не отрывались от пролома в стене, куда теперь мог вдвинуться всадник на коне. Олег приветливо повел дланью:

— Сэр хозяин... Бурлан или Бурдан... или Буридан... изволь отобедать с нами?

Бурлан вздрогнул, с трудом оторвал взор от зияющей дыры. Олег помахал приветливо, и Бурлан деревянными шагами приблизился, опустился на скамью против Томаса. Их глаза встретились, остатки крови отхлынули от лица Бурлана: глаза странствующего рыцаря-оборванца горели как две вифлеемские звезды, на щеках вспыхивали и гасли яркие алые розы. За спиной Томаса зиял пролом, где мелькали люди, кричали, кого-то долго вытаскивали из-под камней, уносили, чадили упавшие на пол факелы.

Через пролом выбрался, перешагивая через огромные глыбы, вывалившиеся даже в зал, челядник в грязном засаленном фартуке. В руках у него мелко дрожал поднос, а когда поставил на середину стола, Томас скривился: мясо холодное, хлеб черствый, хоть другую стену им проламывай. Олег посочувствовал:

— В постный-то день, а?.. Положено рыбу, травку...

Томас, который как раз вонзил зубы в первый ломоть мяса, отпрянул, сказал раздраженно:

— Сэр послушник, всегда напоминаешь либо слишком рано, либо слишком поздно!

Челядин поспешно унес мясо, Томас проводил его голодным взглядом. Олег крикнул вдогонку:

— Рыбки ему!.. Рыбки!.. Я видел у вас крупную рыбу — о забор чесалась, когда мы въезжали... гм... в ворота. Чесалась и хрюкала!

Бурлан переводил ошарашенный взгляд с Томаса на Олега. У обоих были очень серьезные голодные лица. Олег потянул ноздрями, сказал с издевкой:

— У хорошего хозяина нашлось бы чем промочить горло... Но здесь, как видишь, сэр игумен, сами с голода пухнут!

Бурлан вспыхнул от оскорбления, сказал сразу:

— Вон там через три зала стоят пять бочек кипрского вина! А в подвале двенадцать бочек мадеры, церковного кагора и северной паленки!

— Вот за это спасибо, — ответил Олег любезно.

Бурлан не успел прикусить язык, сообразив ошибку, а странный бродяга уже как слепой грохнулся в стену, на которую указал хозяин, с жутким грохотом проломился через нее, оставив зияющий пролом от пола и до потолка. Огромные глыбы, способные расплющить медведя, рушились ему на голову и плечи, скатывались по спине. Он чихнул от пыли, исчез.

Бурлан сидел желтый как мертвец. На висках дергались синие жилки, лицо вытянулось, нос заострился. Вскоре в той стороне снова прогремело, раздался раздраженный рев, грохот раскатившихся камней, тяжелые шаги, а потом опять был жуткий треск, грохот, падение камней, испуганные вопли, жалобный крик.

Принесли свежее жареное мясо, Томас жадно ел, его мучил зверский голод, не заметил, как пальцы заскребли по пустому подносу. Челядинцы исчезли. Тут же на столе появилась рыба, что чешется о забор и хрюкает, а также та рыба, что хлопает крыльями в зарослях камышей. Собственно, Томас без угрызения совести ел бы и настоящее мясо, путешествующие могут сбиться со счета дней, а то и вовсе потерять календарь, но калика некстати напомнил о посте... Рука Томаса застыла, он ощутил прилив гнева. А что, если калика просто дразнится? Вряд ли он сам, язычник проклятый, ведает, когда пост, а когда мясоед. Или хотел, чтобы ему больше осталось?

Он снова нащупал пустой поднос, раздраженно повел глазами на слуг. Те засновали шибче, подавая на стол жареных лебедей, гусей, уток, перепелов, а между ними жареного кабанчика, пару печеных индюков с яблоками, оленину... Когда наконец принесли пойманных в пруду карасей, Томас вяло помахал рукой, чтобы убрали, он-де сыт, а его другу надо начинать с жареного медведя или на худой конец с вола.

В зал периодически доносился грохот, прерываемый недолгими периодами затишья. Томас ел, особенно не прислушивался, но скоро смутно удивился: Бурлан сказал вроде, что вино расположено всего через три зала? Это ведь надо проломиться через три стены... Или четыре?.. Но грохотало намного больше. Неужели бедный калика заблудился в непривычном для него, язычника, лабиринте ходов и залов замка, и теперь ходит везде, проламываясь сквозь стены, обрушивая лестницы и переходы, забивает себе дыхальце пылью, а он, Томас Мальтон, сидит и жрет, как кабан, когда друг бродит по чужому замку голодным?

Он выплюнул кости на середину стола, начал подниматься, намереваясь пойти навстречу отдаленному шуму... а еще лучше — в противоположную сторону, чтобы не догонять, калика ушел далеко, как вдруг по стене напротив пробежала жуткая трещина, грохнуло, огромные глыбы рухнули в зал, раскатились, и в проломе возникла сгорбленная фигура калики. Он как Атлант держал на спине сорокаведерную бочку.

Бочка краем застряла в проломе. Калика рассерженно заревел, пинком обрушил торчащие глыбы внизу, локтем сбил валун, что выпирал на уровне плеча. Огромный камень обрушился на ногу, калика нехорошо помянул Христа, Пречистую и ее рыцаря, что сидит, жрет да хлебалом щелкает, вместо того, чтобы помочь по-христиански, ведь лакать будет по-рыцарски — в три глотки...

Он пробовал сунуться снова, Томас заорал предостерегающе:

— Бочка разломится!

От его страшного крика со стен попадали факелы, а у воина, что мужественно торчал в дверном проеме, снесло шлем. Калика нехотя опустил бочку на раскатившиеся глыбы, снова перебрал всю возможную родословную Пречистой, со своими вставками — язычник, гореть ему в адовом огне! — с ревом обрушил почти всю стену, обхватил бочку и перенес к столу. Глыбы тяжелого камня раскатились по всему залу, одну донесло до самого стола, и Томас с удовольствием поставил на нее ногу и уперся локтем в колено.

Олег бережно опустил бочку возле стола, легким ударом вышиб дно. Одуряющий запах шибанул в ноздри. Томас охнул, жадно ухватил ковш побольше. Лицо Бурлана стало обреченным. Олег, глядя на хозяина, кивнул:

— Что делать, я не люблю кипрского. Добрался, попробовал... Нет, думаю. С детства любил сладкое. Церковный кагор в самый раз! Отправился за ним, но где-то сбился с дороги... Надеюсь, вам не очень нужны были те картины, что украдены из Иерусалима? Они испортились, когда на них рухнули мраморные статуи, украденные в Месопотамии или в Вавилоне... Они бы не рухнули, но я поскользнулся на потеках драгоценного розового масла, когда нечаянно зацепил те бочки, сослепу приняв их за орнамент на стене...

Томас пил много и с удовольствием. В голове была странная легкость, пустота. Звуки становились то громче, то тише. Даже зал вроде бы то сужался, то расширялся, а факелы то бледнели, то вспыхивали так ярко, что глаза жмурились сами собой. Протянул руку к мясу, но пальцы вытянулись на несколько саженей, а блюдо оказалось вовсе на другом конце стола. Он пьяно захохотал, схватил большой кусок, едва не выронил, поймал на лету, с ревом вонзил зубы.

В зале остались три воина. Они теснились в дверях, готовые в любой момент удрать. Когда Томас уронил мясо, переглянулись, один попятился и потихоньку побежал вниз по ступенькам. Если эти двое напьются, то разнесут замок, как собачью будку. То ли стены из песка, то ли эта пара пришла из ада за душой хозяина?

Олег пожирал мясо, запивал вином, зачерпывая ковшиком. Бурлан мелко дрожал, не решаясь встать из-за стола. Он знаками показывал слугам почаще подавать на стол, паломники поглощали горы рябчиков, оленьи окорока, говяжьи вырезки, запивали водопадами вина. Томас раскраснелся, щеки лоснились, глаза блуждали. Он внезапно заорал диким голосом походную песню о Ронсевальском ущелье. Посуда затряслась, с потолка посыпалась крупная пыль с мелкими камешками, а третья стена сухо треснула — от изогнутого свода и до пола пролегла извилистая трещина.

Томас сделал Бурлану подбадривающий знак, и тот запел дрожащим голосом, похожим на блеянье старого козла. Томас нахмурился, он помнил голос Бурлана другим, не издевается ли над ним хозяин, не передразнивает ли гостей, что просто недопустимо для любого европейца, даже не просвещенного, а уж для цивилизованного, коими являются благородные рыцари войска Христова...

В дверном проеме остался один воин, да и тот пятился, пугливо задирал голову, глядя на потрескивающий потолок. Томас на миг умолк, набирая в грудь воздуха, из коридора донесся топот убегающих ног. Томас с жаром в сердце запел о последней битве Роланда, когда он разил сарацин любимым мечом, пощады от них не желая. Поперек трещины пролегла еще одна — пошире. Посыпались камешки. Олег похлопал Томаса по плечу, указал на трещину, поднялся:

— Спасибо, хозяин за прием. Это по-нашенски! Все для гостей. Но пора и честь знать. Сэр Томас, забирай чашу, пора в путь.

Бледный Бурлан кое-как вздел себя на ватных ногах. Доспехи на нем звенели как посуда в телеге, когда конь несется вскачь по лесной дороге через пни и колоды. Томас провозгласил упрямо:

— А я желаю гулять!.. Умереть, так захлебнувшись в бочке с вином!

Он звучно икнул, поспешно зачерпнул вина, осушил. Олег похлопал по плечу, сказал предостерегающе:

— Сэр Томас! Прошлый раз, когда мы гуляли, весь город разрушили... Нехорошо!

— И здесь... ик... раз-р-р-рушим...

Ковшик в его руке смялся как листок лопуха. Он отшвырнул негодующе, полапал не глядя по столу, нащупал блюдо, где совсем недавно лежал жареный кабанчик.

— Нехорошо, — повторил Олег укоряюще. — Тебе было велено в наказание сорок поклонов и поститься два дня без вина, а мне, язычнику, наказали принести в жертву Перуну две овцы, одного козла и троих христиан! Если и сейчас накажут, то где я тут найду овец и козла? Хорошо, хоть христиане...

Он уставился мутным взором на последнего отважного воина, что стойко загораживал дверь, несмотря на то, что рядом зияли страшные проломы в обеих стенах, куда проехали бы по два всадника в ряд. Воин побледнел, всхлипнул, его словно ветром унесло, лишь прогремела частая дробь каблуков, а внизу хлопнула дверь.

— Да и тебе, — продолжал Олег увещевающе, — легче гореть в аду, чем протерпеть два дня без вина! Пойдем.

Томас в трагической рассеянности, думая над словами калики, сворачивал в трубку железное блюдо, снова бережно расправлял, как помятый пергамент, тут же сворачивал снова. Взор его оставался мутным. Олег поднял его за плечи. Томас в последнем проблеске сознания сгреб чашу, прижал к груди обеими руками. Олег повернулся к Бурлану:

— Вели быстро подать двух коней в запас! С одеялами, едой на неделю. И собери ему доспехи, вы с ним одного роста. Да побыстрее, а то он все разнесет!.. Он и Храм Соломона разрушил, и сады Семирамиды... и Вавилонскую башню... вторую, которая поменьше...

С его помощью Томаса облачили в полный рыцарский доспех. Олег торопливо вывел рыцаря из здания. Пол качался как морские волны, впереди мелькали тени, головы высовывались и пропадали. Все двери были распахнуты, со двора слышалось ржанье, испуганные вопли.

Олег свел Томаса с крыльца, обнимая за пояс. В темной ночи при красном свете факелов метались люди, таскали мешки, седельные сумки. Двое оседланных коней прыгали, испуганные факелами и криками, пытались вырвать поводья.

Самые отважные рискнули подвести коней к крыльцу, Олег помог Томасу взобраться в седло, воткнул ему в руки поводья. Томас тут же начал клевать носом, Олег с ужасом чувствовал как быстро тяжелеет собственное тело. Ноги стали как чугунные, во рту пересохло, язык царапал горло.

— Исполать, — пробормотал он, — провож-ж-ж-жать не надо...

Уже в седле он взял из руки Томаса поводья, послал коней шагом к пролому. Раскатившиеся глыбы убрали, но ворота оставались посредине двора. Кузнецы и плотники при свете факелов сдирали железные скобы и полосы, растаскивали тяжелые бревна. Завидев приближающихся странников, которые вышибли ворота, бросили ломы и разбежались.

Быстро теряя силы, Олег в страхе косился на Томаса. Тот качался, наконец лег на конскую гриву. В проломе стучали топоры и молоты. Олег подумал вяло, что сейчас они с отважным рыцарем не отобьются даже от воробьев.

Внезапно стук резко оборвался, тени мелькнули и пропали во тьме. Кони освобожденно вынеслись из-под каменного свода, бодро понеслись в ночь. Холодный воздух пронизал до костей, Олег съежился, чувствуя себя как с содранной кожей. Он покрепче вцепился немеющими пальцами в тяжелые, cловно намокшие бревна, поводья, из последних сил ударил пятками коня.

Дорога смутно блестела под мертвенным светом звезд, луны не было, земля выглядела пугающе темной, лишь чуть-чуть серебрились верхушки бугров, пеньки, валуны.

По обе стороны дороги замелькали исполинские деревья. Кони бежали как по узкому ущелью, слабый свет звезд едва серебрил дорожку. Холод смерти все глубже забирался в застывшее тело Олега, что уже истратило все жизненные силы, сердце билось все медленнее и тише. Наконец деревья сдвинулись, ветви над головой переплелись, закрывая небо.

Кони остановились в полной темноте, темнее чем деготь или смола.

Больше Олег ничего не помнил.

Глава 11

Ему чудилось в странном сне, что он лежит на берегу речки. Волны плещутся в двух шагах от головы, вскидывается рыба, хватая низко пролетающих комаров, а ему, глядя на толстую рыбу, отчаянно хочется есть. Не комара, а толстую глупую рыбу.

Он с огромным усилием поднял тяжелые веки. Лежит на берегу реки, волны плещутся в двух шагах. Свет странно рассеянный, тусклый, красноватый, а небо сплошь затянуто низкими тучами.

Олег пощупал себя, вяло удивился: полуголый, ребра торчат как доски на рассохшейся лодке, живот почти прилип к спине. Во рту распухший язык царапает небо, но едва Олег пошевелился, отчаянно захотелось есть. Не пить, хотя во рту пересохло, а именно есть. Хорошо бы — толстую жирную рыбу...

Рядом раздался стон. Томас лежал с закрытыми глазами, сильно исхудал, глаза ввалились, на щеках выступила двухнедельная щетина. Раздетый до пояса, худой, на широченной груди резко выступили кости, а ребра едва не прорывают туго натянутую кожу.

Он потряс Томаса за плечо. Собственная рука двигалась как неживая, Олег удивился ее худобе. Рыцарь тяжело вздохнул, глаза открылись. В них было непонимание, затем слабая улыбка раздвинула бескровные губы:

— Сэр калика... Я думал, мы расстались... Ведь тебе место уготовано в аду, а мне пришлось бы одному петь с арфой в руках... Но Пречистая помнит о мужской дружбе, поместила вместе...

Он с усилием повернул голову, с удивлением смотрел в нависающие прямо над головой странные красноватые тучи. Олег сел, голова тупо болела, перед глазами двоилось. Вода журчит в двух шагах, большой ручей, а не река, но странное дело, Олег с великим трудом различал противоположный берег. Что-то случилось с его глазами, ибо нигде не видел таких красноватых сумерек — или рассвета? — а за свою долгую жизнь побывал в разных уголках белого света, созданного бессмертным Родом.

— Это рай или ад? — послышался недоумевающий голос. — Если рай, то у меня должна быть в руках арфа, я должен восседать на облаке и петь осанну Вседержителю... Или Господь знает, что мне на ухо наступили все медведи Британии, а от моего голоса вороны на лету падают? Да и на арфе никогда не играл... В кости играл, в буру играл, в двадцать одно и упыря, джокера, а на арфе...гм... Но ежели ад, где эти хвостатые, которых я видел после каждой попойки, если затягивалась дольше недели?

Над головой тихонько прогремело. В реке послышался шумный всплеск. Мороз пошел на коже Олега, он ощутил неясный страх. Пальцы сами нащупали на шее ожерелье оберегов, судорожно пошли перебирать по одному.

— Но ежели чистилище? — продолжал задумчивый голос рыцаря. — Чтобы ни тебе, ни мне?.. Тебе нельзя в наш рай, а мне, благочестивому христианину, нельзя в твой языческий, ибо воинам Христа заказаны ваши бесстыдные оргии... разве что в пьяном виде или по несдержании чувств, но тогда надо обязательно покаяться полковому священнику. Наши боги могли сговориться, и нас, дабы не разлучать, поместили в чистилище. Это среднее между адом и раем, по вашему ни рыба, ни мясо и в раки не годится, ни бэ, ни мэ, ни кукареку, ни сюды Микита, ни туды Микита...

Послышались шаги. Олег насторожился, рядом приподнялся Томас, всматриваясь в красноватый полумрак, охнул от слабости, но удержал себя на тонких как лучинки руках. Олег изо всех сил всматривался в красноватый сумрак, перед глазами от напряжения плавали мутные пятна, в которых чудились и рогатые рожи, и клыкастые пасти. Томас похлопал ладонью по голой земле, отыскивая меч, ругнулся и опасливо прикусил язык — не знал можно ли лаяться в чистилище, или же перебросят в ад. Не страшна кипящая смола, страшно расстаться с надежным другом.

Из сумрака вынырнула женщина. Только что там ничего не было, затем в пяти-шести шагах словно возникла из воздуха — тоненькая, гибкая, с

пузатым кувшином в руках. Олег уловил сводящий с ума аромат, но смотрел не на кувшин, на женщину — обнаженная до пояса, с красивой высокой грудью, в длинной юбочке. Впрочем, оба тоже были обнажены до пояса.

— Нас забросили в магометанский рай! — прошептал Томас встревоженно, но глаза не отрывал от красивой женщины. — Сапоги на мне сарацинские, могли перепутать...

Девушка поставила кувшин между Томасом и Олегом, отцепила с пояса две серебряные чаши. Движения ее были грациозными, она все время улыбалась, Томас краснел, но не мог отвести глаз от ее белоснежной девичьей груди с острыми, как из розового гранита, сосками.

— Мы в вашем раю? — спросил Томас по-сарацински. — А ты, гурия? А где остальные двадцать тысяч?

Она улыбнулась, показав острые белые зубки. Ответила им на странном языке, которого Олег не слыхал очень давно, но, странное дело, понял без труда. Он вздрогнул от изумления, по спине пробежал озноб.

— Где мы? — проговорил он медленно, с трудом подбирая слова на языке агафирсов.

Брови девушки взлетели высоко, глаза распахнулись во всю ширь. Она попятилась, сказала торопливо:

— Старшие придут, объяснят. А пока пейте горный мед.

Снова Олег ощутил холодок страха, видя как внезапно она исчезла. Томас провожал ее сияющими глазами:

— Как подпрыгнула!.. Не думала, что кто-то знает ее язык.

Олег осторожно наклонил кувшин над серебряной чашей. Из узкого горлышка потекла странная темная жидкость — без плеска, с острым запахом.

— Она правильно думала, — ответил он.

— Но ты же...

Олег поднес к губам чашу, осторожно отхлебнул. Прислушался, увереннее допил странный мед. В животе потяжелело, тело ожило, сердце забилось сильнее. Томас выпил свою долю, сказав недоумевающе:

— Горный мед? Похоже на жидкое мясо... Сэр калика, все-таки мы в твоем языческом аду!

— У славян нет ада, — напомнил Олег. — Ад — изобретение христиан.

— Ну, в раю, какая разница? Наш рай для бестелесных душ, а здесь то колет снизу, то хочется пить, то еще чего... Уверен, тут и подраться можно, а раны заживают в полдень.

— Это в Валхалле, — объяснил Олег терпеливо. — Скандинавский рай. Русь находится южнее, но севернее Восточной Римской империи...

Он лег, сытость разлилась по телу, веки стали тяжелыми, глаза закрывались сами.

— Русь между алеманами и ляхами?

— Ближе к Степи... Сэр рыцарь, не тешь себя надеждой. Мы не в аду, не в раю, даже не в чистилище. Нам еще придется держать ответ перед богами.

Томас пораженно пощупал себя, удивился:

— То-то я чересчур живой! Но ты же обещал, что погибнем!

— Что-то помешало... Сам не понимаю, что могло помешать. Авось образуется...

— Опять таинственное «авось»!

Второй раз Олег проснулся опять от голода. На гладком камне появился кувшин — побольше прежнего, широкогорлый. Томас спал, разбросав руки, за ним клубились странные красноватые сумерки. Над головой нависали тучи, Олег ощутил недоброе: тучи за долгий сон — а он выспался и проголодался — не сдвинулись, формы не изменились.

Слева доносились голоса, смех. Потрескивали угольки, пахло березовыми дровами. Совсем близко ржали кони. Им вторило странное многоголосое эхо, но сколько Олег не всматривался, не видел ни людей, ни костра, ни коней. Чувствовал себя слабым, больным, но заставил подняться на ноги, пошел на голоса. Его шатало, перед глазами то застилало тьмой, то вспыхивали красноватые звездочки.

Костер открылся внезапно, словно перед Олегом вдруг распахнули полог шатра. Вокруг огня сидели мужчины и женщины — невысокие, широкие в плечах, с очень белыми лицами, словно мучные черви, с узкими бедрами. Одеты тщательно, как на большой праздник, но сидят на камнях, лежат на голой земле. Над горячими угольями висят на ивовых прутиках мелко нарезанные ломтики мяса, отделенные один от другого ароматными листьями. Жир капает на уголья, взвиваются сизые дымки.

— Добрый день, — произнес Олег на языке агафирсов. Он остановился в трех шагах от костра. — Или вечер?

Парни суетливо вскочили, освободили место близ костра. Олег видел обращенные к нему со всех сторон мертвенно бледные лица с синими губами. Глаза у всех были удивительно крупные, цвета спелых желудей, словно бы удивленно вытаращенные. На него смотрели с великим удивлением, а когда Олег опустился возле огня, один из парней, самый старший по виду, сказал осторожно:

— Пришелец, у нас вечные сумерки.

Олег кивнул, настороженное чувство и тревога не оставляли. Он ощущал странность этих людей, но еще не мог понять причин, а обереги как взбесились: застревали в пальцах все сразу.

— Сумерки... Почему?

— Ты не знаешь? Странно... Мы находимся в нижнем мире. Олег быстро окинул взглядом серьезные лица, посмотрел по сторонам. Нижним миром волхвы называли мир, куда уходят души умерших. Души простых людей, не героев. Герои, подвижники и праведники попадают в вирий, остальные уходят сюда. Раньше нижнего мира в природе не существовало, души умерших не покидали поверхности земли, тут же воплощались в зверей, птиц, рыб, даже деревья или жуков. Таким образом существовал круговорот душ в природе, можно было понимать язык животных и растений. Пусть с трудом, пусть общее родство потом помнили одни волхвы, но мир был целостным, пока боги не создали вирий и этот нижний мир... А далеко на юге, в жаркой Индии, куда Арпоксай завел свое племя с верховьев Днепра, все еще нет ни вирия, ни подземного мира, а души умерших людей по-прежнему воплощаются в зверей, чтобы через много перевоплощений снова вернуться в человеческое тело...

— Когда вы умерли? — спросил Олег.

Вокруг костра застыли, смотрели вытаращенными глазами. Снова он ощутил что-то неверное.

— Умерли? — спросил старший из сидевших.

— Умерли, — повторил Олег. — Иначе как вы попали сюда?

Вокруг костра переглядывались, наконец моложавый человек с мертвенно бледным лицом сказал опять очень осторожно:

— Сюда прошли наши отцы-прадеды. Но они прошли живыми... как и мы.

Олег потрогал обереги, быстро оглядел напряженные лица. Эти люди тоже чувствовали нервозность, что чуть успокаивало. Мысли метались в голове лихорадочные, Олег быстро перебирал разные варианты, отбрасывал, наконец сказал:

— Похоже, мы одним понятием называем разные вещи...

Он с досадой напомнил себе, что когда Агафирс уводил свое племя с берегов Днепра, потерпев поражение от Скифа в попытке натянуть лук деда, то в природе еще был круговорот душ. Нужды в подземном мире не было, еще не существовало. Он понадобился, когда человек даже после смерти обязан был оставаться человеком: его начали хоронить распрямленным, а если сжигали, то горшок для пепла лепили в виде человеческой фигурки, или же на сосуде рисовали людское лицо. Так что Агафирс не мог попасть в подземный мир: его еще не было!

— Все знают, что этот мир подземный? — спросил он.

На него смотрели внимательно, Олег отметил с дрожью в душе, что глаза у всех острые, пронизывающие насквозь. Словно невидимые пальцы неслышно коснулись его мозга, но Олег постоянно держал свои мысли и чувства за плотным забором.

— Ты умен, — ответил старший. Голос его был ровный, без признаков чувств. — Хватаешь на лету... Нет, племя не знает. Много поколений сменилось с того дня, когда Агафирс, спасаясь от преследующих врагов, увел остатки своего племени в глубокую расщелину... Лишь мы, посвященные волхвы, знаем правду. Мы бродим со стадами по огромным пещерам!

Олег не дрогнул, чувствовал на себе цепкие взгляды. Мозг работал быстро, мысли сменяли одна другую как языки пламени.

Он спросил:

— Выход знаете?

— Теперь знаем, — ответил старший. — Но когда-то за Агафирсом и его людьми завалило выход. Землетрясение едва не уничтожило все племя... Многие погибли, а другим пришлось туго. Они обследовали пещеру, используя факелы, нашли ход вглубь, там открылась целая вереница гигантских пещер. Встречались настолько огромные, что в них поместилось бы по десять таких племен!.. Пришлось переправляться через подземные реки, обходить озера, где в бездонных глубинах жили огромные безглазые твари — белые, огромные, как смоки...

Олег закрыл глаза, слушая монотонный бесцветный голос, представил себе тот ужас, когда на третий день кончились последние факелы, потом жгли одежду, обломки телег. Но закончилось дерево, остались в жуткой темноте... В полном мраке на женщин напал крупный зверь, убил двоих, пятерых ранил. Мужчины в темноте сумели убить хищника, хотя в страшном ночном бою ранили несколько человек мечами и копьями. Из жира, добытого из зверя, смастерили светильники. Потом убивали других пещерных зверей, мясо ели, из жил делали тетиву, из жира — светильники...

Умерли многие, не выдержав жизни без солнца, но уцелевшие дали начало новому племени. Агафирс с сынами всегда был впереди отряда, исследовал каждую щель, каждый спуск. На четырехсотом году жизни в пещере, когда сменилось много поколений, одна из стен с грохотом лопнула, за ней показалась пещера, в сравнении с которой все другие, в которых прошла жизнь многих поколений, оказались крохотными полянками в лесу. В этой пещере, что соединялась еще с рядом других, больших и малых, росла странная трава, водились дивные звери, а в озерах и реках плескалась невиданная безглазая рыба. Из старого поколения агафирсов уцелел только сам Агафирс и два его сына, один из них стал волхвом, остальные жили долго, в несколько раз дольше обычных людей, но в них уже меньше было солнечной крови богов, они состарились и умерли. Правда, таких было мало, остальные погибли в жестоких схватках с чудовищами пещер. Агафирс мечтал выйти наверх, он даже готовил оружие, чтобы отомстить обидчикам, но недавно судьба подстерегла и его: погиб, защищая в походе свой отряд от внезапно напавшего чудовища. С тех пор в живых не осталось тех, кто видел настоящее солнце. Сыны Агафирса родились уже под землей, двое из еще живущих — дряхлые старики...

— Но как мы попали сюда? — поинтересовался Олег напряженно. — Если вы не видели солнца...

— Солнца, но не поверхности, — ответил старший. — Раз в шестьсот лет, как завещано Агафирсом, два-три человека из самых посвященных волхвов совершают долгий изнурительный подъем вверх. Они карабкаются по два-три месяца, однажды поднимались полгода. Мы стараемся дождаться дождливой ночи, когда ночное небо затянуто тучами... В этот раз наверх поднимались мы с Тарасом и Назаром. Меня зовут Остап. Мы нашли вас сразу у расщелины. Мы не знали, что на поверхности еще могут объедаться одолень-травой! У нас даже дети не съедят лишнего стебелька, так что с нами не было противоядия, что, конечно, для волхва непростительно. Мы должны быть готовы ко всем случаям, верно?

Олег чувствовал на себе испытующие взгляды:

— На поверхности одолень-трава вывелась. О ней только в кощунах упоминается, а какая она — никто не ведает. Я нашел ее чудом...

— Но ты знал, что это одолень-трава?

— Я знал, но люди больше не знают. Я волхв, потому знаю больше других.

В молчании ели мясо. Остап рассказывал, что в пещерах водятся огромные смоки, но есть звери намного крупнее и страшнее смоков. Они охотятся на смоков, как волки охотятся на зайцев, убивают и едят их. Еще одни охотятся на огромных медлительных зверей, похожих на черепах, но размером с холмы, покрытые костяными плитами толщиной с бревно. Когда они дерутся, воздух дрожит от рева, а со стен и невидимого неба падают тяжелые камни, убивая и калеча людей и скот. Когда-то агафирсы очень страдали от этих чудовищ, гибли без счета, но воины сумели под руководством волхвов и самого Агафирса соорудить ловучие ямы, с той поры себя обезопасили, а затем начали мало-помалу теснить чудовищ, отвоевывать новые пещеры.

Послышались шаги, из плотного воздуха внезапно появился Томас. Увидев Олега, просиял, а всем сидевшим вокруг костра отвесил вежливый поклон. Остап жестом указал на место рядом с Олегом, подал прутик с нанизанными ломтиками жареного мяса.

— Он не знает наш язык, — объяснил Олег. — Он из другого племени.

На него смотрели недоверчиво. Кто-то пробовал заговорить с рыцарем, тот виновато улыбался, разводил руками.

— Он не понимает, — сказал Олег снова. — Наверху многое изменилось. Вы спустились под землю, когда мир был юн, а все племена и народы говорили на одном языке. Почти на одном, по крайней мере понимали друг друга. Одни окали, другие акали, третьи говорили в нос, но понимали. Но наверху все меняется стремительно. Тех народов, от которых вы ушли, не осталось и в помине! Никто не помнит их имен. Зря доблестный Агафирс ковал мечи. Ему было бы некому мстить, некого жечь на медленном огне, не с кого сдирать шкуру.

Он начал пересказывать разговор Томасу, тот остановил жестом: разговаривай, перескажешь на досуге.

— Мы увидим ваше племя? — спросил Олег.

Остап отвел глаза:

— Если готовы остаться, то хоть сейчас... Но если жаждете вернуться в Верхний Мир, то сперва ваши судьбы решит Совет Старших Волхвов. Если решат отпустить, тогда ничего не увидите... каждое племя хранит свои тайны, не обижайтесь.

— Вся жизнь — война, — сказал Олег невесело. — Когда увидим Старших?

— Здесь жизнь течет неторопливо, — ответил Остап. — Но вам повезло, Совет соберется через три дня.

Жизнь текла, как понял Томас, без всякого разделения на день и ночь, в вечных сумерках. На стенах живет светящийся мох, кое-где растет светящаяся плесень, но даже для привыкших глаз света мало, потому взор достигает лишь на десяток-другой шагов, потому кажется, что человек бесследно исчезает или появляется из воздуха. Но есть и хорошая сторона:

стен не видно, мир кажется бескрайним.

Как он понял, земля рассыхается как глиняный шар на солнцепеке, старые трещины углубляются, появляются новые. Пещеры огромные, к ним добавляются новые, а старые пещеры, в которые однажды вернулись на кочевье через три тысячи лет, оказались неузнаваемыми: втрое шире, в стенах возникли длинные щели, что ведут в незнакомые пустоты, где плещется невидимая вода и страшно ревут незнакомые звери.

На второй день он шепнул Олегу, косясь по сторонам:

— Сэр калика, здесь нечисто... Эти люди — колдуны!

— Что стряслось?

— Я сумел приблизиться к стене, там увидел такое, что волосы встали дыбом! Прямо из камня вышел старик, прошел малость вдоль ручья, а потом вслед за ручьем снова вошел в каменную стену!

— Не почудилось? — спросил Олег тревожно.

— Я ж не дурак, сэр калика! Я сразу перекрестился, а потом еще и «Отче наш» прочел... сколько помнил. Но старик не исчез. Более того, я пощупал песок, где остались его следы, и даю голову наотрез, что старику не больше сорока восьми лет, он чуть хромает, на левой ноге болят суставы...

— Верю! — перебил Олег поспешно. — Я забыл, сколь искусный ты воин, сэр рыцарь. Это меняет дело... Если такое оружие Агафирс имел в виду, то они могут быть страшными противниками. А ежели это не все?

На следующий день за ними зашел Остап, осмотрел критически, велел следовать за собой. Они прошли вдоль стены, а остальные из младших волхвов, как понял Олег, в это время рассредоточились впереди по дороге, чтобы не дать простому народу увидеть пришельцев: пусть живут в счастливом незнании другого мира.

В крохотной пещере, куда их пропустил Остап, после чего встал,

загораживая узкий проход, находилось трое в белых одеждах. Волосы одинаково серебрились сединой, одинаково падали на плечи, и Томас не сразу сообразил, что из троих старших волхвов лишь двое мужчин, третьей оказалась древняя старуха. Лицо ее было в мельчайших морщинках как печеное яблоко, такое же бесцветное, как у всех агафирсов, лишь глаза смотрели зорко, недоброжелательно.

Двое стариков переглянулись, один жестом велел сесть, сказал дряхлым голосом:

— Меня зовут Борян, это мой брат Борис, а это сестра Боруня. Мы дети Борея, внуки Бора. Мы старшие волхвы племени...

— А где сын Агафирса? — перебил Олег. — Я бы хотел повидаться с ним. Ведь это Тавр, верно?

Старики снова переглянулись, а Боруня спросила резко:

— Откуда ты знаешь его имя?

Олег помедлил, посмотрел на поблескивающие камни в стенах пещеры:

— Из всех сыновей Агафирса... лишь Тавр был не воином, а мыслителем. Остальные его презирали, им бы только нестись по степи на горячем коне, догонять оленя, а еще лучше — сшибиться грудь в грудь с противником в смертной схватке...

Старуха смотрела неверяще, Борис кашлянул, спросил недоверчиво:

— Зачем тебе Тавр? Он стар, его не беспокоят. Он вместе с племенем, а здесь лишь передовой отряд.

Они смотрели ожидающе, Томас тоже не сводил глаз с калики. Олег улыбнулся, развел руками:

— Мне хотелось бы с ним повидаться. Уверен он бы обрадовался!

После долгой паузы Борис произнес неуверенно:

— Ты говоришь так, как говорил Агафирс, как говорили его сыны, как говорит все еще Тавр. Теперь это священный язык волхвов, простой народ, как и князья, уже говорят иначе. Откуда ты его знаешь?

Олег широко улыбнулся, глазами показал на Томаса, ответил почти весело:

— Пора бы уже догадаться.

На него смотрели три пары вытаращенных глаз и три распахнутых рта. Олег махнул рукой, помрачнел, сказал невесело:

— Вы правы, что не выходите наверх. Там льются реки крови, люди режут друг друга с такой лютостью, что самые хищные волки и гиены выглядят рядом с ними невинными овечками! Убивают целые племена, как на скотобойнях. Убивают женщин и детей. Народ бьется с народом, племя с племенем, род с родом, семья с семьей, брат с братом. Даже один человек бьется насмерть сам с собой, не зная уже где правда, а где кривда!

Они молчали все трое, смотрели внимательно. Незнакомцы чересчур загадочны, а волхвы умеют смотреть и слушать, оставляя поспешные решения незрелой молодежи.

— Возможно, — сказал Олег совсем невесело, — боги вас держат здесь как семена. Вдруг люди перебьют друг друга? К тому идет. Тогда заселите просторы земли мирным добрым народом. Ведь вы давно уже не те звери, которые бежали в эти пещеры от других зверей, еще более лютых...

Старуха недовольно завозилась, прервала сварливо:

— Мы никогда не были зверьми!

Олег покачал головой, глаза были сочувствующими:

— Были. Чего стыдиться? Гордиться надо, из зверей стали людьми! Увы чаще бывает наоборот... А вы драчливость, свойственную детям, оставили детям.

Он покосился на Томаса, и трое волхвов последовали за его взглядом. Томас сидел на обломке скалы надменно-гордо, сурово смотрел поверх голов старцев. Он был мужественно красив, на голову выше волхвов, в плечах вдвое шире, грудь широка и выпукла, а живот как у жука — плоский, в валиках мускулов.

Борис вздохнул, с укором посмотрел на Олега:

— Но ты не драчливый зверь?

— Я волхв, — напомнил Олег. — Однако мир не состоит из волхвов.

Они помолчали, погрузившись в раздумья. Олег с печалью рассматривал чистые кроткие лица. Со времен Великого Исхода, о котором народ не знает, никто не воевал друг с другом. Были стычки, были убийства, но из-за ревности, зависти, однако агафирсы не знают кровавых сражений друг с другом. Хватает изнурительной войны с подземными чудовищами, чтобы думать еще и о том, как убивать друг друга. Таким нельзя наверх, их там и куры загребут!

Внезапно Борис вздрогнул, словно его грубо разбудили, спросил торопливо:

— Ты хочешь вернуться наверх?

— Должен, — ответил Олег невесело. — Кто-то пашет, а кому-то надо

воевать. Мир все еще жесток.

Борис покосился на Боруню, она сразу вскинулась, сверкнула очами:

— Отпускать вас нельзя! Наверху не должны знать о нашем народе. Что, если верхние жестокие народы ринутся сюда? Здесь погибнет все. Ты угадал, мы давно разучились воевать. Правда, у нас есть кое-что... Но не станешь же прятаться всю жизнь. А сами мы не умеем убивать людей.

Томас презрительно фыркнул, гордо расправил плечи. Он убивал поганых сарацин десятками, и прочих, кто оказывался на пути победоносных войск почитателей Христа.

Олег напрягся, Томас непроизвольно пощупал свой отсутствующий мешок.

— Наверху народ жесток, ответил Олег осторожно, он тщательно подбирал слова. — Но сюда никто не сунется... наверху боятся темноты даже взрослые. Пугаются темных сараев, боятся ночного леса... Но сюда не сунутся уже потому, что наверху много богатых стран! Вы богаты лишь мудростью, но ее не унесешь в мешках. У вас просто нет вещей, которые ценят захватчики!

Томас с жалостью смотрел на дряхлых волхвов. Наверху все страны открыты для грабежа. Какой сумасшедший сунется в эти жуткие пещеры, чтобы отобрать у нищих медяки?

Они все пятеро сидели молча, даже Томас почти не шевелился. Воздух в пещере стоял плотный, тяжелый. Томас чувствовал себя в нем расслабленно и сонно, как в теплой воде.

Олег зорко следил за лицами волхвов, внезапно взял из рук Томаса мешок, протянул Борису:

— Мудрый, ты здесь самый старший. Помоги разгрызть мне этот орешек.

Борис не притрагиваясь к мешку, сказал недоумевающе:

— Орешек? Там медная чаша, которую выковали семь лет тому... С кулак размером, по ободку идет надпись на арамейском, ножка чуть смята...

Со вздохом он взял мешок, пощупал чашу сквозь плотную ткань. Томас смотрел на старца с великим уважением, а тот прислушался, вскинул голову, остро посмотрел в глаза Олегу. Олег кивнул, и старый волхв, не отрывая пристального взгляда, сунул руку в мешок, нащупал чашу, застыл.

Борян и Боруня поглядывали на старшего брата с беспокойством, слишком странное у того было лицо, косились на заинтересовавшегося Томаса. Тот даже привстал, заглядывая в мешок.

— Чую неведомую мощь, — проговорил Борис очень медленно. Лицо его было отрешенное, словно он проникал взором далеко за каменные стены. — Великая сила заключена в этой чаше... но я не могу понять...

— Насколько великая? — спросил Олег напряженно.

Борис все еще смотрел вдаль, голос прозвучал как идущий из далека:

— Смертным трудно судить, а мы, хоть и Великие Волхвы, лишь смертные... Мог бы лучше сказать Тавр, в нем течет кровь богов... Еще лучше сказал бы сам бессмертный Агафирс...

Олег тяжело вздохнул, и Томас, метнув на его потемневшее лицо острый взгляд, понял, что Агафирс тоже не сказал бы. А если Агафирс мог бы сказать, то он, калика по имени Олег, сказал бы еще раньше.

Вдруг глаза Бориса расширились. Его рука в мешке задергалась, будто он старался охватить чашу всей ладонью, а глаза не отрывались от Олега, в них было безмерное удивление. Олег нехотя кивнул, соглашаясь с чем-то важным, что старший волхв узнал благодаря Святому Граалю, тут же движением головы указал на могучую фигуру Томаса, отрицательно качнул из стороны в сторону.

Борис с явной неохотой убрал руку из мешка, протянул его Олегу, тот передал Томасу.

Олег сказал настойчиво:

— За этой чашей Семеро Тайных, наших заклятых врагов, начали настоящую охоту. Удается сохранить лишь чудом. Но они еще не вмешались сами, посылают слуг! Почему? Чем ценна для них?

Борис пожевал дряблыми бесцветными губами, спросил внезапно:

— Вещий, почему ты сам не посмотришь в грядущее?

Олег покосился на Томаса, что бережно устраивал чашу в глубине мешка, ответил торопливо:

— Весь край, где движемся, окружен невидимым забором. Я пробовал отходить от чаши на пару десятков шагов, но завеса сохраняется. А уйти дальше — то некогда, то опасно, а когда с чашей расставался, то было не до заглядывания в грядущее — спасали шкуры!

Боруня, которая молчала слишком долго, сказала злым сварливым голосом:

— В эти пещеры мощь Семерых Тайных не достигнет!

На лице Боряна ясно читалось тревожное сомнение. Олег сказал успокаивающе:

— Думаю, они вообще не знают о народе агафирсов, родных братьев Скифа. Когда выйдете в нужный час, для них это будет катастрофа!

Томас посматривал то на волхвов, то на друга, решился наконец нарушить молчание, и спросил сильным мужественным голосом, в котором звенела сталь, словно он бил огромным молотом по остывающему клинку:

— Это не про вас было предсказание?.. Явится могучий народ с Севера... Гог и Магог... Это вы?

Не ответили, как оцепенели, погрузились во что-то неведомое Томасу, тайное, что еще сохраняется в древних народах, не удостоенных благодати приобщения к учению Христа.

У входа в пещеру несколько раз появлялся Остап, посматривал встревоженно. Явились Назар и Тарас, принесли куски странного мяса, очень ароматного. Томас смотрел голодными глазами, но есть отказался наотрез: кто-то из младших волхвов успел объяснить, что это мясо убитого зверя, которого называют лягухой. Томаса едва не вывернуло, и он все три дня отказывался есть мясо лягушек, пусть даже те вымахали в подземельях с верблюдов и нападают на людей.

Перед Томасом поставили кувшин с горным медом. Пообедали. Затем Борис молча оглядел брата и сестру, они хмуро кивнули по очереди, и старший волхв сказал грустно:

— Наши младшие отведут вас наверх.

Глава 12

Они карабкались вверх по отвесным стенам, протискивались в узкие щели, ползли по бесконечным извилистым норам, обдирали бока и спины, падали, и всякий раз их подхватывали маленькие, но сильные руки младших волхвов. Третий, Назар, нес в мешке звякающее железо рыцаря, за его спиной странно высовывались рукояти огромных мечей и лук со стрелами.

Томас подозревал, глядя на волхвов, что они легко бы поднялись наверх прямо через скалы, если бы не пришлось тащить гостей. Он даже заметил краем глаза, как однажды плечо Остапа вошло в соприкосновение с торчащим на пути острым краем камня, но младший волхв даже не пошатнулся, прошел так, словно вместо твердого камня было облачко дыма. Потом ему что-то сердито шептал Тарас, указывая глазами на Томаса и Олега. Остап устало оправдывался, но Томас сделал вид, что ничего не видит и не слышит.

Задолго до поверхности они уже услышали свежие запахи, даже струйки воды, что часто пересекали путь, стали холоднее, превратились наконец в совсем ледяные. Олег усмехаясь, объяснил ошарашенному Томасу, что чем глубже, тем теплее, потому агафирсы вот уже несколько тысяч лет не знают ни зимы, ни даже холодной осени, в их средних пещерах всегда теплое лето, а ежели попробовать спуститься глубже, там вообще пойдут через жаркие пустыни, горячие камни, а если еще глубже, то можно обжечься о накаленные стены, воздух там горячий, как в печи, а снизу пышет еще большим жаром, пахнет горелым. Возможно, там ад, о котором так часто с ужасом говорят христиане? На досуге как-нибудь проверит. Когда не останется на земле драконов, великанов и похищенных принцесс.

Томас оглянулся:

— Надо запомнить дорогу. Ад, говоришь?

— Тебе-то зачем? — удивился Олег. — Твое место в раю! Будешь сидеть на облаке, в руках арфа.

— А ты? — оскорбился Томас. — Как усижу, зная что ты в котле с кипящей смолой? Пусть на моих крыльях все перья обгорят, но я побратима не оставлю.

Он продолжал оглядываться, запоминая дорогу в ад. Лицо его было суровым, трагическим, он уже мысленно прикидывал путь, проверял снаряжение, оружия ведь и коней в подземелье не протащили даже умелые волхвы агафирсов!

Они чуяли струи воздуха, наконец показался свет. Волхвы завязали лица плотными черными тряпками, но двигались уверенно, стены не задевали. Томас начал щуриться, завидев впереди пролом. Последние шаги проползли на животе, царапая локти и колени.

Томас ахнул, увидев залитые ярким светом деревья, старые пни: стояла ночь, над головой тревожно шумели густые ветви, отгораживая россыпь камней, откуда выбрались, от темного неба было светло как днем!

Остап единственный вышел на поверхность, Тарас и Назар остались в глубине. Остап сбросил на землю мешок, там протестующе звякнуло, торопливо снял с плечей перевязи с мечами и лук с колчаном стрел. Его голос глухо звучал из-под плотной черной повязки:

— Для нас даже сейчас слишком ярко!.. Глаза слезятся. Мы уходим. Еще раз заклинаем: никому о нас!

Олег обнял его, Томас пожал руку заверил:

— Добрые сэры, никогда не предам людей, что спасли мне жизнь!

Остап исчез, подняв в расщелине руку в прощании, Олег с Томасом остались в сверкающем ночном лесу вдвоем. Томас, натужно сопя, торопливо влезал в железные доспехи, скреплял поножи, стальные пластины на руках, последними надел железные перчатки, с удовлетворением сжал и разжал пальцы. Булатные кулаки выглядели устрашающе.

— Не смыкай глаз, — предупредил Олег. Он проверил лук и придирчиво перебрал стрелы. — Сейчас ночь, к тому же безлунная! Не ослепнуть бы, когда взойдет солнце!

Он внимательно осмотрел деревья, присел к земле, пощупал прошлогодние листья, пустые скорлупки желудей. Томас вдруг хлопнул себя по лбу:

— Сэр калика!.. Мы пробыли у них довольно долго. Боюсь теперь придется загнать не одну лошадь, чтобы успеть на берег Дона к празднику святого Боромира!

Олег молча ковырял землю, мечом проверяя хватку, для пробы обрушил удар на молодое деревце. Срубленное наискось, воткнулось рядом в темную землю, повалилось через поляну, тревожно шелестя ветками.

— Знать бы, где мы, — произнес Олег задумчиво. — Хотя бы звезды увидеть...

— Как это где? — удивился Томас.

— Во всяком случае не там, где нас нашли, — объяснил Олег любезно. — Я помню, что везли... Агафирсы — кочевое племя. Они и в пещерах кочуют. Куда завезли за те две недели, что были в беспамятстве, — вот загадка!

Томас смотрел ошалело, без сил опустился на трухлявую валежину:

— Как? Могли вернуться обратно?

— Утром можем обнаружить себя перед стенами Иерусалима. Или в развалинах, где Горвель шарахнул тебя по башке... а то и в Чайне.

— А это еще где? — угрюмо осведомился Томас. Глаза его недобро поблескивали.

— Сэр Томас, — напомнил Олег. — Нас спасли от неминуемой смерти! Только агафирсы еще помнят, как лечить таких травоедов. А что нас провезли по их кочевью, так это знак доверия...

Томас беспокойно ерзал, вставал и снова садился, наконец заявил решительно:

— Сэр калика! Надо идти, а то лопну от беспокойства.

— В какую сторону?

— Куда угодно, лишь бы двигаться.

— Тогда на север, — решил Олег. — Судя по деревьям, мы все еще в Европе.

Томас при всей озабоченности и страхе опоздать на берег Дона, замечал странность леса, и знал, что никогда больше его таким не увидит, а лишь темным, где шагу не ступить, чтобы не удариться о дерево или не свалиться в яму. Сейчас же лес был тихим, торжественным, все зверье и птицы спали, а слабого света, что пробивался сквозь тучи и ветви деревьев, для привыкших к темноте глаз было вполне достаточно.

Задолго до восхода солнца их глаза начали слезиться от слепящего света. Едва-едва посветлел краешек земли, откуда появится яркий диск, а лес уже весь выглядел залитым жидким солнцем. Потом все окрасилось кроваво-красным. Томас понял, что утренние лучи зажгли алым светом облака. Он начал прикрывать глаза ладонью, а калика рядом, щурясь, утешил, что агафирсы вывели их в густом лесу нарочно, над головой шатер из густых веток, солнечные лучи не пробьются. Да и день обещает быть пасмурным, а потом глаза привыкнут.

Когда стало понятно, что ярче не станет, рискнули пересечь открытую поляну. Пальцы калики беспокойно перебирали обереги, часто вздрагивал, пугливо втягивал голову в плечи. Томас озирался, хватался за рукоять меча, но лес был странно тих, даже проснувшиеся птицы не верещали в гнездах.

— Поторопись, сэр Томас, — вдруг сказал Олег нервно.

Почти бегом он углубился в самую что ни на есть дремучую чащу. Томас спотыкался о коряги, застревал в колючем кустарнике, трескался головой о низкие, но такие толстые ветви. Калика же как нарочно осатанело пер в самые заросли, перелезал скопища валежин, подныривал под зависшие деревья — дохни, сорвутся, прыгал через ямы, заполненные черной водой, пугающе неподвижной, как застывшая смола. Мешок с чашей и даже перевязь меча постоянно застревали в сучьях, а сам Томас с разбега так стукался головой, что летели искры — то ли из железного шлема, то ли из глаз.

Олег на ходу бросил нервно, желая как-то объяснить спешку:

— Лес больно странный!.. Не вижу звериных следов, не кричат птахи, не звенят комары...

— Без комаров перебьюсь, — процедил сквозь зубы Томас.

— И жаб нет...

— И без жаб потерплю. Хотя жабы, ты прав, должны быть...

Они есть везде. Даже в раю, говорят, водятся жабы. Зеленые, крупные.

— В вирии тоже есть, волхвы говорят. А чем рай лучше вирия?

Томас задохнулся от бесстыдного богохульства, с размаха врезался в толстый ствол, его отбросило под гнилую валежину, что злорадно обрушилась сверху, запорошив лицо гнилью, толстыми жирными червяками, залепив глаза плесенью, и Томас сообразил, что спорить нельзя. Лес все-таки древний, языческий. Да и не всегда жабы живут в болоте: хватает их и просто в лесу, в траве, а есть маленькие жабки, что вовсе на деревьях живут, по веточкам прыгают. В раю же растут райские кущи, так что и на них вполне могут...

Он снова ударился так, что зазвенело все железо. Олег угрюмо оглядывался, но не поторапливал, глаза были встревоженные. Томас прислушался — лес молчал, словно не середина лета, а зимняя ночь. Впрочем, даже зимой слышишь стук когтей по дереву, карканье вороны.

— Боюсь, скоро все узнаем, — проговорил Олег медленно.

— А пока что без комаров и жаб, — ответил Томас с натужным весельем, словно подбадривал уставших латников перед штурмом Иерусалима. — Во всем надо видеть светлую сторону, сэр калика!

Они долго продирались через густые заросли, затем полянки стали попадаться чаще, вдруг кусты разом исчезли. Из голой земли торчали черные мертвые деревья. Немногие покрывал зеленый мох, остальные застыли либо сухие, либо медленно сгнивали, роняя вниз тяжелые сучки. Земля под ногами звенела от сухости. Прошлогодние листья исчезли, поляны пересекали глубокие трещины.

Вышли на просторное поле, ограниченное вдалеке все тем же черным лесом. Томас сразу насторожился и опустил ладонь на рукоять меча, — перед ними белели огромные камни, похожие на обглоданные скелеты неведомых зверей. Самые высокие глыбы едва достигали Томасу до плечей, другие торчали из земли, с каждым столетием погружаясь на толщину муравьиного усика. Судя по сглаженным краям глыб, это была крыша высотной сторожевой башни.

— Эк, угораздило, — произнес Олег тоскливо. — Мало нам напасти?

Томас опустил забрало, подергал меч в ножнах и повернул удобнее, чтобы успеть выдернуть незамедлительно. Глаза в узкой щели поблескивали как голубые льдинки, дыхание вырывалось учащенное. Рыцарь был не так беспечен, как старался выглядеть.

Поле, усеянное камнями, миновали без происшествий, снова углубились в лес. Деревья здесь стояли великанские, зеленые ветви переплелись в вышине. Когда углубились в лес, Томас просветлел, указал на огромную муравьиную кучу. Со всех сторон крупные красные муравьи тащили гусениц, жуков, кузнечиков. Вскоре услышали первых птиц, увидели среди зеленых веток мелькающие рыжие спинки белок. Томас вздохнул с облегчением, снял ладонь с рукояти меча.

Олег, напротив, хмурился все чаще, всматривался в темные стволы, белок провожал долгим встревоженным взглядом. Внезапно быстро выдернул из-за плеча лук, наложил стрелу.

Впереди на ветке мелькнула куница. Перебежав дорогу легла на толстом суку, выгнув спину, на людей смотрела внимательно. Олег медленно поднял лук, прицелился. Томас был уверен, что куница убежит, до нее не больше двадцати шагов, но гибкий зверек лишь сильнее выгнул спину. Глаза поблескивали жутковато, как кристаллики слюды.

Сухо щелкнула тетива. Томас отчетливо видел как острая стрела с силой ударила куницу в шею, зверек пошатнулся, но лишь покрепче вцепился острыми коготками в ветку. Глаза вспыхнули как угольки, а пасть угрожающе распахнулась, показал белые клыки, чересчур длинные для такого мелкого зверька. Отскочившая стрела упала впереди на дорогу, сбив несколько листьев.

Томас застыл, пораженный страхом, калика же с темным лицом все шел вперед, молча подобрал стрелу. Когда они удалились шагов на сотню, Томас пугливо оглянулся. Куница по-прежнему лежала на ветке, грациозно выгнув спину, смотрела им в спину злобно сузившимися глазами.

Внезапно Олег снова поднял лук, быстро прицелился и спустил тетиву. Куница оскалила зубы, стрела ударила ее в бок, на этот раз куницу подбросило. Она завизжала от страха, полетела вниз, пытаясь ухватиться коготками за листья. Ветки вздрагивали, прослеживая ее падение, но на землю она не упала — словно растворилась среди зелени.

Томас смолчал, боялся, что его мужественный голос, привыкший подавать команды и звать на штурм, дрогнет от страха. Они шли через лес весь день, трижды останавливались на отдых, выпили весь горный мед, что дали им в кувшинчике на дорогу, съели ломти жареного мяса. Томас сперва отворачивал нос, однако в лесу калика ничего не застрелил, и когда в животе протестующе заурчало, Томас нехотя взял самый маленький ломтик; завел разговор о чудесах, чтобы не видеть пакости, которую жует, и опомнился лишь в конце трапезы, когда доел последний ломоть, а калика уже давно устранился — снял с самой длинной стрелы железный наконечник, вместо него старательно приколачивал, расплющив, серебряную монету.

Когда наступила ночь, их глаза уже привыкли, Томас не возражал против костра, даже сам натаскал веток. Калика зачем-то приволок пень, одел свой плащ, пристроил сапоги, набив травой, а сам неслышно ускользнул в темноту. Томас лег по другую сторону от чучела, но сон от страха не шел, даже шевелиться было боязно.

В полночь далеко за деревьями послышались тяжелые шаги. Томасу показалось, что к их костру шагает дуб, раздвигая зеленый молодняк. Он зажмурился, потом решился приоткрыть один глаз.

В круге красноватого света появилась огромная фигура в два человеческих роста. Незнакомец был массивный, в черной меховой шкуре, глаза странно блестели на волосатом лице, а когда он раскрыл красный как горящая печь рот, блеснули острые белые зубы:

— Это тебе за вчерашнее!

Он со страшной силой обрушил на укрытый плащом пень огромную дубину из целого дерева. Пень хрустнул, с треском погрузился в землю. Томас мелко дрожал, однако незнакомец на него не обращал внимания. Вдруг из темноты прогремел злой голос:

— А это тебе за сегодняшнее!

Гигант повернул голову, в красноватом свете костра что-то блеснуло над поляной. Он вдруг страшно взревел: уже не с угрозой, а от боли и страха — в груди торчало белое оперение, стрела погрузилась по самое перо. Томас невольно зажал уши, выдавая себя этим движением прямо перед глазами незнакомца — не мог слышать смертельного ужаса в жутком реве.

Выронив дубину, гигант зашатался, чудовищно широкие ладони ухватились за пораженное место. Дубина подкатилась к Томасу, огромная как валежина, а гигант повернулся, и, шатаясь, вломился в темные заросли. Ночь скрыла его сразу, но еще долго Томас слышал тяжелые, теперь неверные шаги, деревья вздрагивали, трещали сучья, потом вдруг земля вздрогнула от тяжелого удара, будто рухнуло дерево.

Олег вышел из темноты, очертил вокруг себя и Томаса круг, пошептал, поплевал, сказал, раздирая рот в зевоте:

— Чо не спишь?.. День был трудный. Авось завтра будет легче. Спи!

Он лег возле костра, почти сразу захрапел. Томас долго лежал без сна, вздрагивал, всматривался в выступающие из темноты ветки. За освещенной чертой по дереву цокали мелкие коготки, кто-то попискивал. Медленно опустилось, покачиваясь в нагретом воздухе, как лодка в Золотой Бухте, ярко-синее перо. Внезапно вспыхнуло язычками пламени по краям, опустилось еще чуть к огню, мощным толчком жара взметнуло вверх, исчезло.

Томас ежился, подгребал ноги, что оказывались чересчур близко к границе света. Чудились мохнатые лапы, вот-вот цапнут и утянут в глубину леса, а то и вовсе под корни великанских деревьев, где зияют темные норы и откуда тянет могильным холодом. Однажды что-то легонько коснулось щеки, Томас подскочил с диким воплем, но калику не разбудил: два муравьишки, пыхтя, тащили крошку мяса пещерного зверя. Та цеплялась, застревала, но храбрецы упорно волокли, бесстрашно игнорируя великанов, оборотней и трусливого рыцаря. Пристыженный, Томас сел к костру поближе, вытащил и положил на колени меч. Калика спал, поджав колени. Язычник, что ему!

Томас сказал себе решительно, что в чужом лесу кто-то должен оставаться на страже! Самые храбрые воины первыми берутся сторожить сон остальных, а здесь вообще воин лишь один, а калика берется за оружие лишь по необходимости, как будто его исконную Истину можно отыскать безоружным. А в таком несколько неприятном месте, как этот лес, на страже лучше находиться даже не просто воину, а отважному рыцарю.

Меч сиял, лезвие рассекало волос: наточили агафирсы, и Томас, не зная, чем заняться еще, снял потершийся ремень, отпорол износившуюся подкладку, начал подшивать новую из шкуры кабана — толстую, надежную. Сэр калика уже частенько тычет в глаза его белоручеством, а ведь он, Томас Мальтон из Гисленда, благородный рыцарь, сам ухаживает за своим боевым конем, чистит и моет, хотя это дело оруженосцев и челяди, и в их совместном путешествии именно он всегда собирает дрова для костра, ходит к ручью за водой, варит кашу и вообще часто выполняет обязанности повара...

За спиной раздался насмешливый голос калики, только малость громче обычного и чересчур гулкий, словно Олег кричал из дупла:

— Для кого пояс делаешь?

— Для черта, — ответил Томас, вздрогнув от неожиданности. Он был раздражен, что внезапный голос испугал, да и сам вопрос глуп: не для калики же пояс, к его хоть гору подвесь, хоть палицу этого лесного великана — выдержит.

Он поднял голову, вздрогнул. Калика спал, свернувшись в клубок, а голос раздался чуть левее... Томас поспешно повернулся, успел увидеть исчезающую огромную зеленую спину, но неизвестный скрылся в темноте так быстро, что Томас не был уверен, видел ли его на самом деле, или же просто ветки шевелились под дыханием ночного ветерка.

Вздрагивая при каждом шорохе, он склонился над поясом, стараясь теперь не уводить ладонь чересчур далеко от рукояти меча. Когда над деревьями начало светлеть, калика беспокойно засопел, подполз к костру ближе. Томас бросил в огонь последнюю веточку, ибо воздух холоднее всего на рассвете. Калика, ощутив тепло, отодвинулся, не выныривая из сна.

Веточка прогорела, Томас легонько коснулся плеча Олега:

— Сэр калика!

Олег проснулся, ясные зеленые глаза непонимающе уставились на Томаса. Тут же сел, потянулся так сладко, что затрещали кости, зевнул с жутковатым завыванием, словно лесной зверь.

— Ты прав, сэр Томас. Надо идти! Ты не спал?

— Был на страже, — ответил Томас гордо. Кивнул на обнаженный меч, тот все еще лежал на коленях, показал пояс. — Кое-что умею своими руками?

Олег покрутил головой:

— Удивил, сэр Томас... Если бы тебе не выпала несчастная доля родиться благородным рыцарем, мог бы получиться хороший кожевник!

Томас вымученно улыбнулся, но калика мгновенно посуровел, его рука ухватила лук. Томас услышал треск сучьев, из-за дуба вышел странный человек, если человек: на голову выше Олега и Томаса, втрое шире в плечах, весь в серо-зеленых костяных пластинах, похожий на огромную старую ящерицу, поросшую зеленым мхом.

— Доброе утро, — прорычал он угрожающе. — Отдавай обещанное!

Олег натянул тетиву, спросил быстро:

— Ты кто?

— Лесной черт! — рявкнул неизвестный густым страшным голосом. — Брось, твоя стрела не пробьет мою шкуру. Даже с серебряным наконечником!

— Сэр калика, — сказал Томас торопливо, его корчило от неловкости, — опусти стрелу, он прав... Я обещал пояс ему.

Он швырнул пояс, зеленый незнакомец ловко поймал на лету. Двигался он с немыслимой скоростью, словно юркая ящерица, но под его плотным костяным панцирем чувствовались тугие мускулы. Немигающие, как у змеи, глаза внимательно осмотрели ремень, подергал, попробовал застегнуть вокруг пояса. Томас в тайне надеялся, что не сойдется: хозяин ночного леса вдвое шире, чем Томас, но за время бдения у костра навертел дырок с запасом — черт втянул чешуйчатое пузо, потянул язычок ремня, и штырек попал в самую крайнюю дырочку.

Черт надулся, напряг живот, ремень затрещал, но выдержал. Черт захохотал гулким хриплым голосом, будто глыбы камня терлись одна о другую:

— Добро! Принимаю.

Он повернулся и ушел, вскоре треск сучьев затих. Калика удивленно смотрел вслед, челюсть его отвисла до пояса, а глаза стали как у изумленного филина:

— А как же нетерпимость, вера в Христа, бей чужих... Или принципы дали трещину?

Томас ответил сердито, чувствуя себя в дурацком положении:

— Сэр калика, я никогда не поступлюсь принципами! Я просто не могу ими поступаться! Но эта лесная жаба поймала меня на слове, а для рыцаря слово — все. Даже если дано лютому врагу! Разве я с сарацинами не заключал перемирие, опираясь лишь на слово чести?.. Сам не нарушал, они тоже не нарушали!

Олег снял тетиву, сунул лук в колчан к стрелам, подхватился на ноги:

— Надо идти. Прости, я не прав. Слово надо держать даже с врагами. А там глядишь, и не враги вовсе...

Они пошли через лес, где свет стал еще ярче, глаза ломило невыносимо. Олег напротив обрадовался: солнце стоит над деревьями, значит глаза свыклись. Завтра можно и под прямые лучи выходить, не ослепнем.

— Что за лес? — спросил Томас. — Хоть знаешь, где мы?

— Темный Лес. Одно хорошо, здесь искать не будут. Даже Семеро Тайных.

— Почему?

— Отсюда никто не выбирался живым, — ответил Олег успокаивающе.

Он брезгливо обошел клубок змей, что сплелись в брачном ритуале, двинулся через заросли такой же бесстрастный, погруженный в думы о вечных истинах, каким Томас знал его почти все время.

В лесу без дорог ходить тяжко, Томас быстро устал — тащил рыцарский доспех Бурлана, перелезал через валежины, которые калика просто перепрыгивал, продирался через колючие заросли. Начал подумывать о передышке, как вдруг впереди донесся треск сучьев, крики, вопли. Шум быстро катился по направлению к ним, Томас резко опустил забрало, ладонь упала на рукоять меча.

Впереди кусты распахнулись как волны, вынесся храпящий конь. В седле судорожно цеплялся за гриву, уже оборвав поводья, крупный мужчина в лохмотьях охотничьего костюма.

Что-то странное было в его лице, Томас не сразу понял, от чего мороз пошел по коже. Всадник несся мимо, Томас разглядел ровную выпуклую поверхность на месте лица, словно встречный ветер стер все неровности, как за тысячелетия стирает острые углы глыб, превращая в округлые валуны.

Всадник пронесся мимо через поляну, Томас ощутил неудержимый приступ тошноты. Лицо всадника оказалось сдвинутым на затылок — то ли встречным ветром, который обдувает его уже третью сотню лет, то ли для того, чтобы видел весь ужас, что гонится по пятам...

Ломая кусты, на поляну выметнулись странные жуткие звери: огромные, лохматые, чешуйчатые. За безумно скачущим конем, едва не хватая за ноги, промчались тяжелые глыбы мрака, в котором блестели острые клыки, когти, шипы, гребни. Воздух дрожал от рева, визга, лая, топота раздвоенных копыт.

Они промчались через поляну, промчались через кусты. Некоторое время слышался топот копыт, затихающий визг.

Томас зябко передернул плечами, со стуком задвинул меч в ножны:

— Не думал, что загонят так далеко!

— Кто это? — спросил Олег удивленно. — Знаешь его?

Томас небрежно отмахнулся:

— Кто не знает? Это Дикий Охотник!

Дальше шел молча, уверенный, что объяснил все, даже дернулся, когда Олег сказал нерешительно:

— Сэр Томас... я понимаю конечно, это такой пустяк, что все на свете знают, даже пустынные шейхи, дети гор и степей, а также буркинийцы, но случилось так, что я жил в Лесу... в пещере. Стыдно признаться, но я

кое-что упустил из важных событий мирового значения. Дикий Охотник... он кто?

Томас посмотрел на калику с удивлением, агафирсы его называли Вещим, кто-то обозвал даже Мудрым, но если не знал такого известного события... гм...

— Был знатным сеньором, — объяснил он терпеливо. — Имел красавицу жену, здорового ребенка, прекрасный замок, верных вассалов. Но чересчур возлюбил охоту...

— Многие любят!

Этот в азарте топтал посевы крестьян, обижал слабых, однажды даже убил старика, который попался во время бешенной скачки за оленем... За это обречен из охотника стать дичью и вечно быть гонимым стаей демонов. Он скачет так уже третью сотню лет. Мне о нем рассказывал еще дед.

— Долго ему так мучиться? — спросил Олег с сочувствием. — Не может же наказание длиться вечно!

— Адские муки грешникам длятся вечно, — заявил Томас непреклонно.

— У вас жестокий бог, — укорил Олег. — У нас, родян, ада нет вовсе.

— Потому вы такие бесстыжие! По две жены берете!

— Ну, это кто как. Иному неприлично иметь две жены, когда их можно взять десять или двадцать. Князь Владимир, например, имел девятьсот жен и тысячу наложниц. Это тот самый, который привел ваше христианство на нашу Русь...

Томас долго шел молча, сконфуженный таким проводником учения Христова, сказал наконец без особой уверенности:

— Ну, это у вас...

— Почему? У царя Соломона была тысяча жен.

— Тоже в ад, — заявил Томас твердо. — Все нарушители — в ад!

— Ваш бог похож на дикого кочевника, — сказал Олег. — Наслаждается, бросая людей живыми в котлы с кипящей смолой, прижигая каленым железом, сдирая с пленных кожу, подвешивая на дыбе...

Томас упрямо ломился через заросли, даже обогнал Олега, избегая разговаривать на богоугодные темы с язычником. Спросил озабоченно:

— Одного не пойму... Мы разве уже в Британии?

— Дикий Охотник — англ?

— Англ, — процедил Томас сквозь зубы, — но он мог быть и скифом, верно? Или руссом. Допустим, за три сотни лет можно доскакать куда угодно, но как он переплыл море?

— А если по суше? — предположил Олег. — В обход?

— Британия со всех сторон окружена водой, сэр калика!.. Впрочем, он мог быть из старых англов, что не перебрались с племенем на острова Британии...

Он умолк, остановился возле крупной глыбы черного базальта, похожей на фигуру сидящего человека. При большом желании можно было рассмотреть щит и меч.

Томас молча вытащил меч из ножен, отсалютовал, со стуком бросил обратно в ножны. Лицо рыцаря было мрачным как грозовая туча, синие как полевые цветы глаза потемнели. Олег перевел взор на рыцаря:

— Родня?

— Гаральд, — ответил Томас значительно.

— А, просто знакомец...

— Гаральд, — повторил Томас, повысив голос. Он смотрел с некоторым раздражением. — Великий воин! Неужто в Роси о нем не слыхали?

— Не слышали.

— Пречистая Дева, как же вы живете на белом свете?

— Перебиваемся, — лицемерно вздохнул Олег. — Он тоже англ?

— Чистокровный! Однажды вывел все войско навстречу высадившемуся на побережье вражескому войску. Была величайшая битва, врага разбили наголову, однако в бою погибли сыновья Гаральда, братья и даже престарелый отец, которого Гаральд очень любил. Он один остался даже без единой царапины, хотя сражался впереди своих воинов... Стало ему так горько, когда шел через необозримое поле, заваленное трупами, что сел на пень, застыл в горестном раздумье, затем вовсе превратился в камень!

Они уже удалялись от камня, Олег спросил уважительно:

— Видать, давно битва стряслась?.. Трупы воронье растащило. А чего дрались в дремучем лесу?

— Сражались в поле, — ответил Томас раздраженно. — Лес потом вырос.

Олег окинул взглядом столетние дубы, мимо которых шли могучие разлапистые невинные цветы, и ядовитая трава, от которой гибнет скот, а земля становится бесплодной.

— Я еще понимаю, — сказал он осторожно, — как мог попасть сюда Дикий Охотник. Почему лесной черт говорит на староанглицком диалекте... Но как сюда попал Гаральд?.. Ты уверен, что битва была где-то в старой Англяндии? Или даже в Британии?

Томас косился огненным глазом, как рассерженный конь, ждал подвоха. Олег предположил:

— Впрочем, если было великое переселение племен и народов, что сокрушило старые империи Рима, то могли же сдвинуться и наши боги, демоны, духи, призраки... Со временем меняются даже понятия добра и зла! А наши боги переходят из страны в страну, от народа к народу, меняются сами... Помню, как я был удивлен однажды, встретив нашенскую Жар-птицу в одной стране за тридевять земель, где жил странный народ с темно-коричневой кожей!

Оказывается, именно там их гнезда, их родина, а к нам залетала какая-то дуреха, охочая до дальних перелетов. Так у нас и прижилась: понравилось блистать южными перьями среди северных снегов...

Их разделила огромная валежина, потом прошли по обе стороны могучего дуба. Томас не слышал, что говорил калика, заинтересованно посматривал в его сторону. Тот внезапно заорал, указывая рукой. Томас недоумевающе повернул голову, на миг кровь застыла в жилах: на него мчался, грозно опустив голову, вепрь чудовищной величины!

Он остро сожалел, что с ним нет верного копья, поспешно вскинул руку к рукояти меча. Вепрь летел, как выпущенная из катапульты глыба, маленькие красные глаза горели лютой злобой, блестели страшные клыки размером со слоновьи бивни!

Томас расставил ноги шире, успел выхватить меч. Вепрь обрушился, как падающая скала: Томас ощутил резкую боль, с силой ударился о твердую землю.

В сторонке слышался грозный рев, ругань. Томас успел повернуться на бок, как что-то со страшной силой ударило в спину, он взлетел, ломая ветки, увидел вытаращенные глаза белки с бельчатами, перевернулся и тяжело рухнул обратно на поляну, взвыл от удара.

В двух шагах что-то орал калика. Томас с трудом повернулся, чувствуя себя искалеченным, истекающим кровью, на него навалилась тяжелая туша, плеснуло горячей жидкостью. Туша вздрагивала, дрыгала ногами, доспехи скрипели. Потом туша сдвинулась, голос калики спросил рассерженно:

— Ты хоть жив?

Томас с трудом приподнялся на локте. Кабан лежал в двух шагах в луже крови. Он был почти перерублен пополам, вторая глубокая рана зияла поперек черепа, развалив его.

— Спасибо, сэр калика, — сказал Томас с чувством.

Калика стоял над ним бледный от ярости, в руках трясся окровавленный меч, глаза горели гневом:

— Дурень, чего застыл на дороге? Некуда отпрыгнуть?

Томас сказал с достоинством:

— Сэр калика!.. Кабан бежал прямо на меня! Если отпрыгну, разве это не трусость?

Калика задохнулся от ярости:

— Трусость?.. Ах ты благородный англ!.. Тебе в самом деле очень важно, что о тебе подумает кабан?

Томас помыслил, признался с неохотой:

— Честно говоря, нет. Но традиции рыцарства...

Он поднялся с великим трудом, долго шли молча — калика сердился. Томас старался не хромать, терпел боль от ушибов и ссадин. Кабанья туша осталась позади, нужды в мясе кабана пока не было. Калика хмурился чаще, хватался за лук. Так они шли почти полдня, калика постепенно смягчился, начал коротко отвечать Томасу. Тот чувствовал себя виноватым, заговаривал первым. Калика начал рассказывать о Темном Лесе, но вдруг умолк на полуслове. Томас видел, как кровь отлила от лица калики. Он напряженно вслушивался, даже приостановился на миг, затем побледнел еще больше, крикнул хрипло:

— Бери ноги в руки! Теперь ничто не спасет, кроме ног... А тебе их дурню, кабан перебил!

— А это не спасет? — потребовал Томас, хлопая по рукояти меча.

— Если бы! У меня за спиной такая же железка...

— Сэр калика! Если бы ноги спасали, заяц был бы бессмертным!

Олег ринулся через кусты и завалы, почти не разбирая дороги. Томас сцепил зубы, побежал следом. Лес был все таким же, опасности Томас не видел, но с каликой прошел достаточно миль, чтобы доверять его оберегам и языческому чутью.

Калика проскакивал через заросли как вьюн, иной раз так, что ветка не дрогнет, будто он превращался в дым или наловчился у агафирсов проходить сквозь твердое. Томас же проламывался в своей стальной скорлупе, как летящий валун, не обращая внимания на колючки и острые сучки. Олег часто оглядывался на бегу, искал глазами рыцаря, но тот почти не отставал: Олег нет-нет, да и застревал в переплетении веток, а Томас, хотя бежал тяжелее, но любые препятствия сокрушал, как разгневанный носорог. За ним оставалась широкая вытоптанная дорога, устланная сломанными деревцами, ветками и развороченными муравейниками.

Они бежали целую вечность, за все время Томас ни разу не услышал преследования, и даже волчьего или другого звериного воя, нигде сзади не хрустнул сучок или веточка. Лишь однажды сверху мелькнула широкая тень, но между землей и небом был надежный заслон в три этажа ветвей, и потому птица, если птица бывает такой величины, ни черта не углядела. Тень сдвинулась в ту сторону, откуда бежали, Томасу показалось, что калика

малость просветлел, перестал втягивать голову в плечи, как заяц при виде коршуна.

Впрочем, калика по-прежнему орал, не давая остановиться или замедлить бег. Остатки горного меда выветрились, Томаса уже бросало от ствола к стволу, во рту стало солоно, тело кричало от боли. Вдобавок сухая земля сменилась толстым одеялом зеленого мха, ноги проваливались в мокрый чавкающий слой, стали тяжелые, словно тумбы, за которые привязывают корабли в портах.

Калика настойчиво торопил, Томас сквозь пелену мутного пота увидел его рядом, тот ухватил за плечо, тащил, орал, чуть ли не бил. Томас с усилием переставлял ноги, ничего больше не желая, как только упасть и спокойно умереть, даже не стряхивал со лба соленый пот.

Внезапно в глаза ударил ослепительно яркий свет. Томас измученно поднял голову, не понимающе уставился на огромные мрачные стволы, особенно темные и мрачные, потому что за ними блестел яркий свет!

Олег дотащил Томаса до кромки леса, толкнул вперед. Томас сделал несколько шагов, протиснулся между исполинскими стволами, что здесь на краю леса, стояли плотно один к другому — как рыцарский доспех, защищая нежные внутренности Леса от знойного дыхания бескрайней степи.

Глава 13

Впереди без конца и края простиралась ровная степь без единого кустика или деревца. Лишь невысокая трава, чахлая и жесткая, победившая в борьбе за выживание под немилосердными лучами палящего солнца!

Томас сделал шаг, выйдя из тени деревьев, пошатнулся от обрушившегося тяжелого яростного жара. В синем небе кое-где плыли белые, как овечки, облака, но нещадное солнце выжигало землю без помех, под доспехами сразу побежали гладкие струйки пота. Олег со страхом оглянулся на Лес:

— Отойдем... Лесные звери могут выскочить на опушку.

Томас послушно заковылял прочь от темной стены Леса, что теперь не казался таким страшным. Калика сказал неохотно:

— Cэр Томас, теперь я точно знаю, где мы.

Лицо у него было удрученное. Томас испугался:

— Агафирсы отвезли назад?

— Наоборот. Но... шли на восток, по дороге выпустили. Теперь мы гораздо ближе к Руси, чем к Британии.

Шли молча, Олег все еще не сбавлял торопливого шага. Томас с гудящей головой с трудом осмыслил слова калики:

— Мы стали ближе к моей Британии? Или дальше?

— К Руси ближе, — ответил Олег уклончиво.

— Значит, придется идти через твою Русь? Наконец-то я пойму, меж каких королевств она зажата!

Олег ускорил шаг, Томас не видел его лица, хотел засыпать расспросами, но гневное солнце накалило доспехи, он варился в собственном поту, чувствуя себя раком в железном котелке. Ноги тащил по сухой желтой траве, мечтая дожить до привала.

Когда калика крикнул, что здесь остановятся на отдых, Томас сперва рухнул, словно из-под него вышибли землю, потом лишь повернулся на бок, расправляя гудящие ноги. Взглянув сквозь стебли травы, Томас вскрикнул и привстал на колени.

Далеко впереди блестела яркая стена. Даже не стена — вал из странных оранжевых глыб, при виде которого у Томаса сердце застучало чаще. Олег проследил за взглядом рыцаря, безучастно указал в другую сторону. Там блестел такой же кольцевой вал. Внутри поместился бы огромный рыцарский замок, но Томас видел только сверкающую на солнце высокую стену, а что за нею внутри, сказать трудно.

Олег собрал сухих стеблей, толстых, узловатых, развел огонь. Томас с отвращением косился на двух толстых ящериц, их прибил камнями калика. Есть хотелось до колик в животе, но какая-то уж очень не христианская еда!

— В поле и жук мясо, — хладнокровно утешил Олег. — Или ты, как медведь, будешь лапу сосать?

— Давай твою жабу.

— Не жаба, крокодил-недоросток. Помнишь, агафирсы угощали? Там были крокодилы-переростки. А так порода одна.

Томас съел ящерицу с кожей и когтями, потом взял камень и подстерег еще двух дур, что вылезли из норок греться на таком диком солнцепеке. Одну съел еще сырой, показывая калике, как равнодушны одухотворенные воины Христа к плотоядным утехам, а калика съел свою тоже сырой, явно потакая звериным языческим привычкам, либо угождая языческим богам.

— Что это за край? — спросил Томас.

Он вылез из доспехов, разделся, накрывшись от жгучего солнца одеждой. Легкий ветерок спасительно охлаждал красное, как свежесваренное мясо, тело, над ним поднимались струйки перегретого воздуха. Олег закинул руки за голову, смотрел в небо. В зубах трепыхалась сухая травинка, по ней растерянно ползала божья коровка.

— Начало Степи.

— Степь... Это Дикое Поле?

Олег чуть повернул голову, взглянул остро. Голос его был едкий:

— Научился заглядывать в грядущее?.. Будет зваться Диким Полем, потом — Руиной, а пока что просто Степь. Котел, из которого век за веком уже несчетные тысячелетия выплескиваются странные народы, которым несть числа. Дикие, лютые кровожадные. Сеющие смерть, пожары, разрушение, ничего не создающие. Народы, живущие только грабежами...

— Разве так бывает? — удивился Томас. — Они же пасут скот... Куда девают молоко, шкуры, мясо?

— Они не создают культуры, — поправился Олег. — Не строят города, каналы, не сажают деревья, не пишут книги. Захватив город, сжигают вместе с храмами, библиотеками. Разбивают великолепные статуи, но не создали ни одной. Немногих уцелевших жителей уводят в полон. Мы, Русь, держим щит между Степью и Европой!

— Твоя Русь по ту сторону Степи?

— Да. Вся жизнь Руси — борьба со Степью. Земледельцев с кочевниками.

— Значит, мы вот-вот напоремся на степняков?

— Да, вступаем в земли половцев. Теснят печенегов, те сейчас подступили к Киеву. Но дни печенегов сочтены, рассыпятся как между молотом и наковальней, а русичам придется вести изнурительную борьбу с половцами... Боюсь, вот-вот увидим их шатры. Еще раньше должны увидеть несметные стада коней... Впрочем, раньше всего услышим свист летящих стрел. Половцы сперва стреляют, потом задают вопросы.

Томас приподнял голову, огляделся. На десятки миль степь пуста, не считая странных оранжевых колец. Примостившись, Томас заметил еще два таких же блестящих вала на грани видимости.

Олег тоже приподнял голову, поинтересовался:

— Отдохнул? Тогда влезай в свое железо. Надо идти!

Томас простонал, не вставая, двигаясь по земле как раздавленная черепаха:

— На всю жизнь запомню и внукам-правнукам закажу страшиться русских слов: «Авось», «С гаком», «Надо идти»!

Они прошли не больше двух десятков шагов, как Томас повел носом, вопросительно оглянулся на калику. Тот кивнул, еще через несколько шагов запах стал резким; странно подбадривающим, как в жару глоток холодной воды. Олег внимательно посматривал по сторонам, внезапно упал на руки, потерся животом о землю, перевернулся и поерзал спиной. Томас вытаращил глаза, а калика сделал приглашающий жест:

— Сэр Томас, прошу...

— Зачем?

— Мы вошли в землю одного странного племени. Своих отличают только по запахам.

— Как собаки? — спросил Томас недоверчиво. — А мы причем?

— Собаки, сэр Томас, обрызгивают деревья и камни на границах своего участка. Метят их, чтобы чужие знали. Медведь на своих границах обдирает липу, лось рубит копытами валежины, а эти, как ты правильно сказал, поступают как собаки...

Томас с отвращением потерся о камни, где еще блестели капельки желтой жидкости — хорошо, в доспехах, калике хуже. Двинулись через степь, держа на северо-запад. За горами, за долами лежит Русь, за ней цивилизованные королевства, а от Германии уже рукой подать до родимой Британии...

По дороге Олег еще дважды терся о сильно пахнущие камни, а когда обнаружил в выемке уцелевшие капельки, бережно собрал в баклажку на поясе. Томас аристократически морщил нос, но терпел: в многотрудном крестовом походе навидался всякого, бывал на коне и под конем!

Внезапно в десятке шагов прошелестела трава, что-то мелькнуло. Олег не повел ухом, меч оставался за спиной как и лук с оперенными стрелами, Томас расслабил мышцы, начал успокаиваться, хотя сердце колотилось часто-часто, словно уже чуяло смертельную опасность.

Через пару сотен шагов Томас краем глаза заметил слева двигающуюся темную точку. Вскоре Томас рассмотрел убитого оленя, которого нес в челюсти какой-то странный зверь. Ноги и голова оленя волочились по земле, цепляя траву. Однажды ветвистые рога зацепились за жалкий куст, зверь нетерпеливым движением вскинул оленя кверху, тот взвился с застрявшим в рогах кустом — на солнце блеснули бесстыдно оголенные белесые корни. Зверь выглядел чудовищно сильным, хотя был втрое меньше оленя. Томас поежился, потащил из ножен меч.

Олег бросил, не сбавляя шага:

— Это анты. Не обращай внимания, наши чары защитят.

— Чары?

— Ну, запах. Помнишь, о камешки терлись? Давай-ка я тебя еще побрызгаю...

Олег вытряхнул на блестящие доспехи рыцаря крупные капли остро пахнущей жидкости, стараясь, чтобы проникли в щелочки под доспехи.

— Что за анты? — спросил Томас ошарашенно. — Я не встречал...

— Анты... просто анты. Мы, русичи, тоже анты. Так нас называют чужестранцы, ибо мы такие же многочисленные, трудолюбивые.

Томас открыл рот для нового вопроса, так и остался с отвисшей челюстью. Наперерез им тащил оленя... огромный муравей! Он был похож на сверкающий под солнцем черный слиток железа — в блестящем рыцарском панцире, закованный от кончика усика до последнего коготка. Толстые челюсти, как стальной капкан из двух зазубренных серпов, выпуклые немигающие глаза смотрят холодно, враждебно, а железные ноги несут с такой легкостью, словно тяжелой добычи нет и в помине!

Пронесся в десятке шагов впереди, осталась невидимая струйка резковатого бодрящего запаха. Томас остолбенело смотрел вслед черному телу, что умчалось на шести крючковатых лапах... по направлению к сверкающему валу!

— Геродотовы муравьи, — прошептал Томас зачарованно. — Я думал, отец истории приврал...

— Ишь ты, — удивился Олег, — неужто ты читал Геродота?

— Нас разорвут, — прошептал Томас снова. — Даже мечи... что против их доспехов?

— Авось не разорвут. Или что там сказано у Геродота?

— Мне наставник пересказывал... Я всего не упомню.

— Сэр Томас, если бы мы не успели добежать до этого поля, наши обглоданные кости уже белели бы на опушке! Темный Лес так просто добычу не выпускает.

Отрезая дорогу, спешила целая вереница огромных муравьев — размером с крупных волков, закованных к тому же в прочнейшие доспехи, между которыми не осталось самой тонкой щели, чтобы воткнуть острие кинжала. Бежали по-волчьи, один за другим, задний касался длинными гибкими усиками предыдущего, некоторые на ходу вскидывали сяжки и щупали воздух. На Томаса и Олега внимания пока что не обращали, но если отступать, то надо прорываться через их цепь. А Томас помнил, что даже самые крохотные муравьи в окрестностях его замка безжалостно убивали жуков, превосходящих по размерам в сотни раз, рвали на части, сволакивали в свой муравейник на корм прожорливому потомству.

— Вперед, сэр Томас, — сказал Олег, но уверенности в его голосе Томас не услышал. Калика выглядел как никогда ранее напряженным, часто вздрагивал. — Пахучая жидкость, которой муравьи метят свои дороги, защитит нас.

— А если нет?

— Лучше гибель от их челюстей, чем от руки врага.

— Ты прав, — согласился Томас с тяжелым вздохом. — Звери невинны, а враг будет ликовать... Не дадим ему этой радости!

Удивительный вал вырастал с каждым шагом. Томас еще в раннем детстве видел после дождя на утоптанных дорожках такие кольца из белого песка — они резко выделялись на темной земле, — муравьи доставали песок из глубин, огораживали свои норки крепостными валами, защищая от чего-то или от кого-то.

Черные звери-рыцари в которых Томас боялся признавать муравьев, попадались все чаще, только чудом еще не сталкивались с людьми. Вдруг Томас увидел как неподалеку из темной норки тяжело вылез откормленный барсук, почесал толстый живот, неторопливо потрусил по полю. На перерез мчался огромный муравей, впятеро крупнее, чудовищные серпы челюстей раздвинул в стороны. Барсук выглядел мягким, незащищенным, огромные челюсти должны были разрубить его пополам сразу без всяких усилий.

Муравей налетел на барсука как черный вихрь, его металлические сяжки походя коснулись барсука. Тот присел и замер, а муравей, не обращая на него внимания, умчался. Барсук недовольно хрюкнул, потрусил прежней дорогой, обнюхивая жалкую поросль, что торчала из сухой земли.

Томас прошептал в страхе:

— Барсуки... обладают чарами?

— Вряд ли, — ответил Олег безучастно. — Может быть они у антов вместо птичек или рыбок? Или это священные зверьки, которых муравьиные боги не велели трогать? Не знаю, сэр Томас.

Желтая стена вырастала, Томас обратил внимание на раскидистые деревья с толстыми стволами. Ближайшие торчали из самого блестящего вала, средние содрогались от тяжелых ударов — сверху часто скатывались огромные золотистые глыбы. Лишь третий ряд деревьев оставался цел. В безлесной степи росли только здесь, вокруг золотистого вала. Томас заподозрил, что муравьи нарочно принесли из дальнего Леса отборные желуди.

Олег начал сворачивать, иначе уперлись бы прямо в невыносимо блестящую на солнце стену. На верху вала время от времени появлялись черные рыцари, в жвалах блестели крупные валуны. Некоторые хмуро посматривали на странных существ, поводили длинными металлическими сяжками, другие просто разжимали челюсти, а валуны катились, подпрыгивая на неровностях. Иные застревали, блестя особенно ярко: свежие, умытые подземной водой.

Одна глыба неслась, подпрыгивая, пока не докатилась до молодого дубка, мимо которого шли Томас и Олег. Дубок вздрогнул от удара, брызнул соком из ссадины.

Солнце медленно опускалось к виднокраю, верхушка вала горела нестерпимым красно-оранжевым светом. Томас обеспокоенно вертел шеей, пытался ускорить шаг. Сказал в страхе:

— Уйти не успеваем?..

— Заночуем здесь, — согласился Олег.

— Среди этих чудовищ?

— Предпочитаешь вернуться?.. До Леса ближе, а владения этого племени тянутся еще на три-четыре дня пути.

Томас нервно оглянулся на огромный вал, мимо которого шли, отпрыгнул от катящейся прямо на него глыбы:

— Ладно, пойдем дальше. Надо идти, как говорят на Руси. Авось образуется!

Олег сосредоточенно молчал. Они шли до тех пор, пока солнце не скрылось за виднокраем, а по степи легли сумерки. Не сговариваясь на ходу начали подбирать сухие ветки, а когда набрали полные охапки, устроились на привал. Олег наконец-то воспользовался луком: священные или несвященные зверьки, но странники муравьиному богу не клялись в верности. В знак почитания оставят в жертву лапки и косточки. А если попадется птица, то перья.

Когда разгорелся костер, Томас закатал в глину убитого варана и двух худых уток, что осмелились пролететь над головами, сунул между углей, присыпал горячей золой:

— Теперь мы защищены!.. Огонь — это огонь. Никакой зверь не сунется. Даже муравьи. Все-таки не люди... Или люди?

— Кто знает, — ответил Олег, пожимая плечами. — Всякое говорят. Знаю лишь, что боги создали их намного раньше нас, людей. Миллионы лет муравьи жили, но в чем-то провинились, или не угодили... Другие волхвы говорят, что не исполнили какого-то великого предначертания богов... Не знаю. Я занимался другим.

— А есть волхвы, кто занимается ими?

— Есть, и не один. Это странный народ, очень древний и таинственный. У них свой мир, свои ритуалы, обычаи. Пока им следуешь, тебе беда не грозит... Кстати, чары выветриваются, поднови!

Томас нехотя побрызгался, вытряхивая последние капли. Олег втер остро пахнущую жидкость в обнаженные руки, смочил волосы. Запах антов приятно смешивался с ароматом жареного мяса, что поднимался от костра.

Небо медленно темнело, как и земля, лишь далекие валы по-прежнему блистали крупнозернистой белизной. Томас всякий раз напрягался, когда за спиной раздавалось шуршание, мелькали тени. Его ладонь непроизвольно хлопала по рукояти меча. Анты бежали по проторенным дорожкам, а Олег, как заметил Томас, выбрал местечко, удаленное от протоптанных тропок. Анты тащили в челюстях сухие стволы деревьев, несли зверей и даже птиц, у других челюсти были пустыми, зато животы едва не волочили по земле. Олег услужливо объяснил, что так анты переносят мед и воду.

Сам он взял походный котел, заметил, откуда бегут анты с раздутыми брюшками, и вскоре вернулся с полным котелком холодной ключевой воды. Костер освещал небольшую площадку, дальше была тьма, в которой страшно шуршало и двигались сгустки мрака. Томас завизжал, когда внезапно из темноты выдвинулась громадная литая голова, похожая на наковальню, гибкие усики дотянулись до Томаса, задвигались, пробуя на ощупь струи нагретого воздуха. Томас превратился в камень, когда сяжки с металлическим скрежетом поползли по его доспехам, пощупали ноги и грудь. К счастью, муравей задел забрало, оно с лязгом упало, отгородив лицо Томаса от мира, и когда ант ощупывал голову странного существа, Томас лишь закрыл глаза и перестал дышать.

Муравей ощупывал Томаса придирчиво, в чем-то сомневался, начинал ощупывать снова, однажды даже схватил челюстями за руку, — Томас ощутил с предельной ясностью, что вздумай муравей чуть сжать жвалы, доспех хрустнет, как скорлупа перепелиного яйца!

Когда он умчался, Томас шумно выдохнул, трясущимися пальцами поднял забрало:

— Драконов бы так не испугался!

— Не зарекайся, — сказал Олег предостерегающе. — Нам идти через горы, а там драконов больше, чем летучих мышей. Они хороши, когда спят! А вот если дракон не спит... да еще голоден... А голоден он почти всегда...

— Сэр калика, а нельзя ли другой дорогой?

— Разве не опаздываешь к своей Крижине?.. Кстати, этот ант был очень рассержен.

— Ты знаешь их язык? — удивился Томас.

— Самую малость, — успокоил его Олег. — Самую-самую!

В темноте послышался топот множества твердых сухих ног. Звонко щелкали по камням острые когти. Олег вскочил, сказал настойчиво:

— Быстро от огня!

Он выплеснул остатки воды из малого котла, отбежал за Томасом. Из темноты вынырнуло с полдюжины крупных муравьев. Томас дернулся обратно за мечом, тот блестел возле костра, но Олег ухватил за плечи, удержал.

Один муравей с разбега едва не влетел в костер, мгновенно развернулся, из раздутого брюшка брызнула тугая струя жидкости. Остро запахло муравьиной кислотой. Угли зашипели, взвилось облачко пара. Другие муравьи окружили костер, повернулись брюшками, кое-кто просто приподнялся на передних лапах, а брюшко подогнул под себя, и струи брызнули на затухающий огонь со всех сторон. Угли с щелканьем лопались, гасли, во все стороны поползло облако острого запаха.

Когда муравьи ушли, оставив погашенный костер, Олег поднял котел, до половины наполненный муравьиной кислотой, собрал сидельные сумки и пошел в ночь, где степь освещали только звезды и ущербная луна. Томас подобрал мечи, лук со стрелами, заспешил вслед за каликой, который хоть самую малость, но знал язык черных муравьев.

Олег снова развел костер, поменьше, Томас подпрыгнул:

— Прибегут?

— Мы ушли далеко... надеюсь.

— Хоть пламя держи поменьше, — взмолился Томас. — Не люблю, когда кто-то через мою голову заглядывает! Пусть даже их родословная в сто раз длиннее.

От котла шел могучий острый запах. Олег перехватил взгляд Томаса, который тот бросил на котел, сказал успокаивающе:

— Теперь нам есть чем брызгаться целую неделю! А выберемся, надеюсь, раньше.

Томас пробормотал несчастливо:

— Это от муравьев... А от драконов?

— От драконов не отбрызгаешься, — согласился Олег с глубоким сочувствием.

Томас косился на пахнущий котел с отвращением:

— А в чем варить еду?

— Перельем в чашу, — предложил Олег. Встретив непонимающий взгляд рыцаря, пояснил. — В ту, которая в мешке. Святой Грааль который.

Томас вспыхнул, побагровел от благородного негодования:

— Сэр калика, как ты можешь!.. Это же святыня. Реликвия! Даже дикие язычники должны ощущать...

Олег прервал, подняв обе ладони, признавая поражение:

— Тогда в твоем шлеме. Хорошо?

— Сэр калика...

— А что, шлем дырявый?

— Не дырявый, но это рыцарский шлем!

— Тогда перельем туда муравьиную кислоту, — решил Олег. — А котел, на то он и котел, чтобы в нем варить уху.

Томас протестующе дернулся:

— Мой шлем пропахнет на всю жизнь? Нет уж, лучше сварить в нем еду. Ланселот однажды варил в шлеме рыбу, сэр Говен — кашу Парсифаль...

— А бог войны Арей, — перебил Олег воодушевленно, — не смог пойти на войну, потому что в его шлеме голубка однажды свила гнездо и отложила яйца. Арею пришлось ждать, пока птенцы вылупились, а потом еще и научились летать! Все это время на земле не было войн...

— Отвратительная птица! — выругался Томас с негодованием. — Благородным рыцарям пришлось сидеть без подвигов? С ума сойти.

Он откинулся на спину, намереваясь лечь, отпихнул крупный оранжевый булыжник. Вдруг его глаза расширились, он поспешно подкатил камень ближе, с трудом поднял на колени, прошептал внезапно осевшим голосом:

— Клянусь кровью... Христа нашего, если это не презренный металл! Неужто Геродот был прав даже в таких мелочах? Вернусь, перечитаю всего!

Олег равнодушно промолчал. Томас поплевал на камень, потер железной рукавицей. Желтым заблестело ярче. Он в возбуждении сел на корточки, принялся разламывать глыбу — та оказалась слепленной из десятка разных камней, больше половины из них были из тяжелых ноздреватых слитков золота. Олег посоветовал хмуро:

— Ковыряй мечом. У муравьев слюни клейкие... схватывают намертво!

— Слюни?

— Или сопли. Нет, скорее, слюни. Они там в глубине камешек с камешком склеивают, когда роют норы, чтобы не таскаться наверх с каждой песчинкой... Есть, правда, и лодыри, что носят по камешку, а то и вовсе бегают налегке.

Он лег, поджал колени и сразу уснул, равнодушный ко всему, что вытаскивали муравьи из глубин земли. Впрочем, сквозь сон всю ночь слышал пыхтение, тяжелые вздохи, сопение и глухие удары. Рыцарь бил кулаками, локтями, иной раз Олегу казалось сквозь сон, что рыцарь бьется головой, а то и кидается всем телом на рукоять меча, разламывая слепленные глыбы золота.

Всю ночь Олег убегал от грохота; лютовала битва богов. Ящер тряс землю, Таргитай запрягал его в соху, Перун швырял молнии. Когда на рассвете открыл глаза, ежась от утреннего холода, Томас, все еще ломал, как раб в каменоломнях, громадные глыбы. Справа от него высился холм пустой породы, за которым спряталась бы лошадь, а слева ярко блестела горка золотых самородков, каждый не меньших размеров, чем кулак. Золотая мощь чувствуется в каждом из Семи, заметна у многих гроссмейстеров и даже разломанных глыб, с крупными самородками, еще не очищенными от комьев земли.

Олег с изумлением повернулся к блестящему валу. Встревоженные муравьи суетливо заделывали брешь, в которую въехал бы Троянский конь, один за другим взбегали на вершину, роняли в провал пористые глыбы, от которых еще несло подземельем.

Томас рассеянно оглянулся, проследив за взглядом калики, вдруг простонал и потряс в отчаянии кулаками. В новых глыбах, которыми муравьи заделывали брешь, золотых слитков вдвое больше! Первые лучи солнца упали на верх вала, золото дразняще заблестело, особенно чистое, умытое, яркое.

— Муравьи зарываются глубоко, — объяснил Олег терпеливо. — Даже малые мурахи роют норки в две-три сажени глубиной, а эти анты могут зарываться на три-четыре версты! Там всякое может быть, человеку не добраться...

Томас с тоской смотрел на блистающий вал собачьими глазами, кадык дергался, гоняя голодную слюну. Это чудо простоит среди степи до осени, зимние вьюги разрушат, сравняют с землей, весной тяжелое золото утопнет в грязи вешних вод, засыплется пылью в зной, и уже никто не отыщет богатство, разве что случайно копнет, пока не погрузится в землю чересчур глубоко...

— Как часто они вылезают?

— Раньше выходили каждое лето, — ответил Олег после раздумья. — Старики так говорят... Потом намного реже. Теперь, по слухам, вовсе поднимаются на поверхность раз в сто лет. Видать, слишком глубоко закопались! Придет время, вовсе скроются от нашего мира, который ты зовешь греховным.

Томас проигнорировал выпад, вскрикнул встревоженно:

— Все золото останется там?

Олег невесело усмехнулся:

— Неужто понимают, что есть золото? Когда роют, вытаскивают наверх все, что загораживает дорогу: камни, песок, руду, золото, кости неведомых зверей... Слушай, ты перестал бояться?

Томас покосился на брешь, махнул рукой:

— Золото ослепило.

— Ночью?

— Золото блестит и в темноте, сэр калика! Я видел, как за такой камушек один благородный рыцарь зарубил другого, тоже крестоносца, с которым освобождал Гроб Господень!

Олег поднялся, собрал вещи, проверил стрелы: кто-то их рассыпал ночью. Вокруг было много следов когтистых лап, отыскал в двух десятках шагов свой меч — на перевязи остались дырочки от шипов на челюстях. Вдруг он побледнел, суетливо похлопал себя по груди, словно ловил прыгающего кузнечика, торопливо вывернул карманы, снова похлопал по груди. Глаза его остановились.

Глава 14

Томас, чувствуя неладное, спросил в тревоге: — Что? Что стряслось?

— Забыл побрызгать обереги... Анты утащили!

Томас вздохнул сочувствующе, развел руками:

— Ты спал как бревно. Тебя самого можно было утащить... Я краем глаза видел как какой-то мураш тебя щупал, но я думал, новостями обмениваетесь. Ты ж малость язык знаешь! Да и занят я был... Не грусти по бабе, бог девку даст!

Олег спросил непонимающе:

— Какую девку?

— Другие выстругаешь. Хочешь, свой меч одолжу?

— Которым сарацинам головы рубил?.. Спасибо, не надо.

— Ты их освятил в Иордане?

— Да нет...

— Тогда какая разница? Из одного дерева икона и лопата. Хочешь, я притащу тебе самую суковатую ветку?

Олег покосился на сочувствующее лицо рыцаря, покачал головой:

— Даже оторвешься от золота?.. Благодарю, не ожидал. Увы, новые выстрогать не успею. Да и успел бы — к новым привыкать надо. На ошибках учатся... А нам даже самая мелкая промашка может стоить жизней.

Он зачерпнул из котелка муравьиной кислоты, побрызгал на волосы, втер в руки и ноги. Томас вытаращил глаза:

— Ты что?.. Что задумал, бешенный?

Олег невесело оскалил зубы:

— Угадал. Придется спуститься в нору.

Томас подскочил, словно сел на ядовитую змею:

— К муравьям?

— Не барсуки же утащили. Ничего, норы широкие, пролезу.

Он надел перевязь с мечом, затянул пряжку потуже. Томас остолбенело смотрел, как он устраивает за спиной лук и колчан, брызгает муравьиной жидкостью, затрясся от негодования:

— Ты... серьезно?

— Куда уж боле.

Томас плюнул, подобрал свой меч, сказал с гневом:

— Пусть не скажут враги, что я оставил друга, даже когда он рехнулся... Тут в самом деле от жары мозги плавятся. Веди, сэр калика!

Он вылил на себя остатки муравьиной кислоты, зажмурился от едкого запаха, небрежно отшвырнул котелок. Олег укорил:

— Котел-то почто выбросил? В чем варить будешь?

— Рассчитываешь выбраться живым? — удивился Томас. — Ну и сумасшедшие авосьники живут на вашей Руси!

— Главное — душу не потерять, а если тело и съедят...

— Тело не главное, — согласился Томас. — Рыцарь состоит из чести, славы, доблести и рыцарской верности Даме!

Олег быстро начал карабкаться, ставя ноги на золотые глыбы. Томас застонал, видя, как грубо калика попирает чистое золото. В другом месте ослепительно блеснуло цветными радужными искрами, словно луч солнца переломился в глыбе венецианского стекла. Томас ахнул, без сил опустился на корточки: среди гранита, базальта и золотых слитков блестел алмаз чистейшей воды, размером с кулак! Олег недовольно оглянулся, вздохнул и, без слов одолев вершину вала, полез по внутренней стене.

Томас разрывался на части, но лучший друг исчезал внизу — пришлось оставить алмаз и другие блестящие камни: дал себе страшную клятву когда-нибудь выколотит всех до единого из рыцарского вала муравьев — Крижине очень идут сапфиры, а ее маленькой племяннице — изумруды...

Вслед за каликой слез на ровную утоптанную землю, где ни камешка, ни стебелька — все выровнено, вычищено. Воздух пропитан сильным запахом муравьиной кислоты. Черные муравьи носятся стремительно, как рыцари на турнире, так же как рыцари, сшибаются, трещат панцири, но муравьи разбегаются как ни в чем не бывало. Некоторые уже тащили, несмотря на ранний час, убитых животных, а с северной стороны через вал вдруг полезли десятки крупных муравьев, у каждого в челюстях свисает, иной раз еще слабо трепыхаясь, сайгак: явно наскочили на большое стадо. Привлеченные их возбуждающим запахом, из огромного широкого колодца выскакивали десятки муравьев, стремительно мчались в ту сторону.

Томас и Олег подошли к темному провалу. Оттуда несло могильной сыростью и холодом, из темноты показывались черные как грех муравьи, в челюстях блестели огромные глыбы с еще непросохшей слюной, ею скрепляли камни, песок и золотые самородки. Мимо Томаса, едва не столкнув в колодец, проскочил муравей с сайгаком в челюстях, ловко перевалил через край, унесся, стуча когтями, как белка по дереву.

— У них по шесть лап, — сказал Томас неустойчивым голосом. — С крючками!

Олег, не говоря ни слова, сел на край шахты, повернулся и начал спускаться, Томас перекрестился, полез следом:

— Храни меня, Пречистая Дева! Хоть приходится тебе смотреть за ребенком, за детьми нужен глаз да глаз, но присматривай и за мной, твоим верным рыцарем! Если уцелею, принесу на твой алтарь золота из той кучи, что оставил наверху.

Он торопливо спускался, цепляясь за выступы, в любой момент готовый сорваться и рухнуть в бездонный колодец. Пальцы немели под тяжестью железных доспехов, пот заливал глаза. Казалось, что уже сорвался бы, если бы не страх сбить карабкающегося чуть ниже калику. По сторонам шуршали когтистые лапы, муравьи мелькали как массивные наковальни, снабженные железными прутьями вместо лап, пропадали в угольно-черной тени, что наискось пересекала колодец. Томас боялся тряхнуть головой, сбросить едкие капли пота. Мимо пролетела глыба, едва не сшибив Томаса, невольно прислушался, но валун скрылся в тени без звука. Снизу — ни стука, ни плеска, ни писка.

Калика уже исчез в черноте, Томасу стало страшно, заторопился. К счастью, муравьи не выравнивали стены колодца, для рук и ног остались выступы и вмятины. Когда сам окунулся в тень, увидел в стене колодца раздваивающийся ход. Калика конечно же, выбрал худший.

Опускался он еще долго, может быть, полз бы до самого дна, а там вылез черепахе на спину — некоторые уверяют, что земля стоит на трех китах, а то и слонах, — но муравьям наверняка самим надоело рыть по прямой, или же ошиблись, черное дурачье, но вскоре Томас заскользил по крутой горке, изредка цепляясь за торчащие из косогора камни — вклеено намертво, не оторвешь! Если бы строители башни Давида уговорили муравьев помочь, крестоносцам не разрушить бы кладку. Томас признавал честно, надо быть объективным даже к противнику. Конечно, после победы.

Длинный туннель постепенно выравнивался. Все еще опускались, но Томас уже оторвал руки от стены. Металлическая перчатка скользила как по зеркалу! Слюна скрепила стенки словно крепчайшим клеем, камни торчат, высовываются, но не выломать, разве что отколоть половинку, да и то, если не покрыт слюной весь — Томас попробовал на ходу ковырнуть кончиком меча, на гладкой поверхности не осталось даже царапины.

Вдобавок слюна еще и светилась, не так мощно, как факелы, но посильнее мха, который давал свет агафирсам. Впрочем, если муравьи на много миллионов лет старше людей, то могли бы за это время придумать освещение и получше. Люди бы наверняка додумались... Правда, они не могут быть старше людей, потому что Господь сотворил человека всего восемь тысяч лет тому, да сперва сотворил человека, а уж потом всяких там зверей и муравьев!

Томас споткнулся на ровном месте, внезапно вспомнив неясные намеки агафирсов, и даже демона в Константинополе, которого он сразил так отважно, что его друг калика живет очень долго, чуть ли не восемь тысяч лет, а ведь каждому христианину известно твердо, что на земле только дьявол живет эти восемь тысяч лет, ибо его создал Господь в первый день творения, когда отделил свет от тьмы...

Олег нетерпеливо оглянулся:

— Сэр Томас, не спи!

— Замечтался, — буркнул Томас. — О высоком.

Он заставил себя взять в руки, хотя брать в руки всякую гадость не хотелось, а он ощутил себя именно гадостью, ибо осмелился подумать гадкое о человеке, который не только спасал ему не однажды жизнь — это пустяки, сочтемся! — но не раз брал чашу с Христовой кровью в руки, что грешникам непозволительно, а уж сатана бы сгорел или хотя бы ожегся...

Он натыкался на спину Олега, стукался о выступающие камни. Олег раздраженно оглянулся, сказал сердито:

— Сэр Томас! Нашел, где спать на ходу! А если бы твою чашу искали?

Томас заставил себя встрепенуться, пробормотал:

— То чаша...

— А то обереги! Для меня они также важны. По крайней мере, сейчас.

Встряхнувшись, Томас нашел себя в жутком подземном ходе, облицованным светящимся стеклом. Ход шел по наклонной вниз, его пересекали другие норы, мелькали страшные тени и звонко стучали когти, сильно пахло муравьиной кислотой. Томас сообразил, что его отважная рыцарская душа ушла в несвойственные ей глубокие раздумья нарочно, чтобы не видеть этой жути, когда вокруг носятся страшные чудовища, а он с другом, который кажется все более странным и опасным, находится Бог знает на какой адской глубине!

Калика выбирал из всех ходов самый широкий, хотя и по узкому можно идти пригнувшись, и всегда выбирал тот, который вел в глубину. И еще тот, как показалось Томасу, из которого разило муравьями особенно мощно. Пересекли ручеек, что выбегал из одной стенки, а вбегал в другую, долго брели по колено в ледяной воде — хрустально чистой, прыгающей по стеклянному дну. Муравьи подбегали все почему-то с одной стороны, быстро набирали воды — Томас восхищенно и ошеломленно успел увидеть, как один припал к ручью, вонзил челюсти в воду, открыл рот, и начал лакать, как огромный жаждущий пес, мощно втягивая воду через толстую трубу, что шла прямо в сухое брюшко, черные кольца раздвинулись, начали сползать одно с другого, брюхо наполнялось и наполнялось, между стальными кольцами показалась тонкая не защищенная пленка, и Томас профессионально заметил, где у муравьев уязвимые места, но так можно поразить лишь водовозов, а муравьи-воины вряд ли с такими пузами пойдут в бой...

Муравьи с раздутыми животами убегали в темноту, а Томас двигался за каликой в еще больший страх: глубже и глубже, откуда пахло сильнее, чем из любой развороченной муравьиной кучи. Даже муравьи пошли странные: если наверху все одинаково поджарые, прокаленные солнцем, черные, быстрые и злые, то здесь двигались медленно — Томаса всего дважды сшибли с ног, — сами помельче, от них пахло чуть иначе.

Ход внезапно привел в небольшую пещеру, в которой на уровне пола зияли три темных хода. Возле одного хода стояли, двигая длинными сяжками, два огромных муравья, таких Томас не видел даже на поверхности. Сердце сжалось в страхе: калика направился именно к этому ходу!

Томас с дрожью двигался за другом, прижимаясь к нему поближе. Муравьи, завидя их, приподнялись на всех шести лапах, блестящие, будто выточенные из металла. Держались они угрожающе, острейшие челюсти раздвинулись. Томас отчетливо видел поблескивающие зубцы. Усики-сяжки щупали воздух, тянулись навстречу пришельцам, но сами муравьи с места не сдвигались: бдительно стерегли ход.

— Может, вернемся? — прошептал Томас. — Или вон в те норы...

— То заброшенные. Или пустые, — ответил Олег, не поворачивая головы. А нам нужны склады.

С двух сторон к нему метнулись гибкие усики, начали ощупывать, трогать, толкать. Калика погладил эти толстые сяжки с жесткими щеточками на кончиках, тут же протиснулся ко входу, на миг оглянулся, Томас увидел его побледневшее лицо. Он бросился следом, по доспехам заскрежетало, но проломился как сквозь стену из щитов, копий и мечей, привычно выкрикнул боевой клич, ухватился на ходу за рукоять меча, выдернул до половины и обнаружил, что бежит вслед за каликой по стеклянному полу внутри широкой трубы, которой не видно ни конца, ни края.

Олег вовремя отскакивал, когда на него бросалось, как показалось Томасу, очередное чудище, а чудище с угрожающе раздвинутыми челюстями мчалось дальше. Томас с колотящимся в панике сердцем понимал запоздало, что муравей просто бежит по своим делам, а если какой и сбивает порой с ног калику или Томаса, то и друг с другом сшибаются часто, только треск стоит от костяных панцирей.

— Пропустили? — крикнул он прямо в спину.

— По запаху, — ответил Олег, не поварачивая головы. — К тому же я подал им тайный знак...

У Томаса волосы поднялись дыбом:

— Отку...да знаешь?

— Подсмотрел, — бросил Олег нетерпеливо. — Пока ты любовался красотами!

Томас от стыда покраснел так, что уши защипало, словно на морозном ветру: он, человек военный, просмотрел пароль, которым обмениваются часовые, а человек религиозного культа, хоть и глубоко неверного, все заметил и правильно истолковал! Все-таки в язычестве что-то есть, не все надо отметать не глядя, как утверждают осторожные мыслители, что-то из прошлого можно бы оставить...

— Уже ближе, — проговорил Олег внезапно. — Крепись сэр Томас.

— Крепиться? — прошептал Томас в ужасе. — Неужто будет еще страшнее?

Вошли в пещеру, где стоял сильный запах тления. Томас зажал нос, ускорил шаг, даже обогнал Олега. Под стеной белели обглоданные кости, Томас лишь бросил взгляд, тут же с дрожью отвернулся, едва не ударился лбом о внезапно выпрыгнувшую навстречу стену. Он даже не думал, что на свете есть звери такой величины!

Когда вошли через широкий туннель в следующую пещеру, Томас застыл, не в силах сдвинуться с места, а Олег сказал успокаивающе:

— Под стеночкой, под стеночкой!.. Представь себе, что идешь не в церковь, а в таверну!

В неясном свете, странном и призрачном, словно светила невидимая луна, замедленно шевелилась огромная темная масса двуглавого холма, слышался тяжелый хруст, треск. Присмотревшись, Томас различил длинные, как стволы деревьев, бледные лапы с зазубренными голенями, увидел толстые костяные плиты и гребни. Стоял неумолчный треск, словно чудовищная камнедробилка давила в щебень огромные глыбы.

Олег осторожно пошел вдоль стены, избегая исполинских лап, что скреблись, дергались, пытались тащить безголовые туловища, часто уже с оторванными брюшками, выдранными яйцекладами. Большей частью подземные чудовища были мертвыми, но полумертвые, демонстрируя жуткую силу жизни, еще пытались ползти, карабкаться, подгребали крючковатыми лапами соседей...

— Чудища подземелий? — спросил Томас тонким голосом, за который себя сразу возненавидел. Если здесь такие, то представляю, какие водятся в самой глубине!

— В самой глубине...гм... гигантская черепаха, на которой стоит земля, или же слоны? Или киты...

— Да нет, не так глубоко, — возразил Томас. — Зачем рыть насквозь? Думаю, что даже этим геродотовым муравьям не прорыть...

— До ада, думаешь, дорылись?

Томаса передернуло, когда он представил себе, что туннель по которому идут, выведет прямо в пещеру, где полыхают жаркие костры, на огне накаляются огромные котлы с кипящей смолой, в ней страшно кричат бедные грешники... Лучше бы не попадать, иначе окажется в трудном положении: рыцарский кодекс велит бросаться на помощь обижаемым, но грешники ведь, даже Пречистая не заступается, а он не может быть пречистее...

Он протиснулся, забивая голову благочестивыми мыслями и шепча молитвы, вслед за каликой. Они оказались в пещере, перед которой предыдущая выглядела собачьей конурой. По всему пространству лежали огромные туши странных подземных чудовищ, — белесые, безволосые, с омерзительно мягкой на вид кожей. Лишь головы были страшными: костяные плиты, плотно подогнанные, глаза в узкой костяной прорези, где вдобавок опускалась плотная пластина, и огромная пасть, в которой поместилась бы лошадь...

Томас дивился в страхе, почему вдруг защищена лишь голова, ведь копьем можно ударить в сердце: вон просвечивает сквозь полупрозрачную кожу — огромное, все слабо пульсирующее, уязвимое!

— Постоянно роют норы, — сказал вдруг Олег, словно прочел его мысли. — Голова прет впереди, тело тащится следом, стискиваясь в узком проходе. Потому они такие мягкие, бесформенные... А ты храбрый витязь! Даже здесь о своем думаешь.

— Сэр калика, — проговорил Томас, польщенный похвалой, — а к похищению оберегов не приложили руку эти Семеро Тайных?

Олег долго шел, не отвечая, наконец помотал головой:

— Вряд ли. Муравьи им не подчиняются, для них людишки все одинаковые: Тайные или явные. Семеро Тайных, как мне кажется, нас потеряли... Очень уж неожиданно мы исчезли, подобранные агафирсами!

— А потом агафирсы вывели на поверхность за тридевять земель, — пробормотал Томас, — если ищут на прежнем месте, прочесывая леса и долы, села и деревни, то сумеем уйти незамеченными. Я в Британию, ты в геродотову Русь...

— Будем надеяться, — ответил Олег, но в голосе уверенности не было.

Томас от сильнейшего толчка в бедро с грохотом полетел в угол, поднялся охая, погрозил вслед убежавшему муравью. Едва поднялся, его сбил с ног второй — нес, цепко зажав в челюстях, которые калика упорно именовал жвалами, огромную угловатую глыбу. Томас взвыл от двойной досады, провожая обидчика взглядом: глыба была почти сплошь слеплена слюной из огромных сапфиров, самый мелкий — с кулак!

— Потерпи, — послышался далекий голос, — скоро придем.

— Хоть знаешь, где обереги?

— Откуда? — донеслось удивленное. — Придется пошарить по их кладовочкам!

— Пошарить, — простонал Томас. — Иголку в стоге сена! Ты не мог бы вырезать своих лошадок, драконов и прочих зверушек в натуральную величину?

Тащился уже из последних сил, постанывал, старался не выпускать из глаз широкую спину, которую перекрещивали длинный меч и лук со стрелами. Калика ускорял шаг, почти исчезая с глаз, нетерпеливо поджидал, снова мчался сломя голову, донельзя радый, что не в железных доспехах. Томас однажды догнал, увидел, что голые до плечей руки калики кровоточат, покрытые царапинами и ушибами: столкновения с муравьями даром не проходят, так что доспехи не такая уж бесполезная тяжесть!

Томас ускорил шаг, налетев на Олега, подумал нервно, что если калика вдруг скажет, что идут внутри пасти огромного зверя — спящего, давно умершего или окаменевшего, то не удивится, лишь возблагодарит Пречистую Деву, чтобы зверь спал как можно дольше. А проснется, чтобы он с муравьями перебили друг друга за власть в подземном мире, а последний из муравьев пусть сдохнет от злости.

Открылась обширная пещера со стенами из красного кварца. Здесь муравьи лишь заклеили слюной щели, свет едва теплился, но глаза совсем обвыклись — Томас первым заметил вдоль стены огромные скрыни. Ахнул, пробежал вдоль ряда, насчитав сорок сундуков, один другого вместительней. На крышках и на боках каждой скрыни была вырезана в дереве или металле огромная сварга — древний знак. Томас видел подобные у себя на родине, оставленные первыми переселенцами на прибрежных скалах. Говорят такие знаки были всюду, но еще первые миссионеры христианства ревностно уничтожали их, жгли одежду с изображением сварги, били кувшины, стесывали со стен и ставень. Здесь же, судя по огромным изображениям на самых видных местах, скрыни оставили древние люди! По старым преданиям, необыкновенно могучие.

Олег раздраженно дернул головой, быстро прошел вдоль всего ряда. Томас ковылял следом, ныл, у последней взмолился дрожащим голосом:

— Сэр калика! Хоть заглянуть!

— Там замки, — буркнул Олег, не сбавляя шага. — Не думаю, что муравьи сунули туда обереги, а потом заперли на ключ!

— Обереги найдем! — уверил Томас горячо. — Но любопытственно, что же такое там сложили древние? Хоть одним глазком!

Олег остановился возле крайней, самой маленькой, что не доставала Томасу и до пояса. Массивная крышка прилегала плотно, в щель не просунуть и волосок, а толстые дужки надежно скреплял пузатый висячий замок. Томас с азартом повертел замок, упрел, взмок, наконец взмолился с отчаянием в голосе:

— Святых паломников, понимаю, такому не учат, но ты все-таки языческий паломник...

Олег вытащил из кармана травинку, бережно разгладил, сунул в темную скважину замка. Щелкнуло, дужка внезапно удлинилась, освобожденно повисла в петлях, а пудовый замок обрушился Томасу на ногу. Рыцарь взвизгнул от боли и неожиданности, вытаращил глаза:

— Как ты сумел?

— Не я, — буркнул Олег. — Разрыв-трава! Языческая.

Томас колебался лишь мгновение, принимать — не принимать от языческого колдовского зелья помощь, а руки сами ухватились за крышку, ноги уперлись в пол покрепче, железная плита поднялась без скрипа.

Томас привстал на цыпочки, на его лицо упал из сундука оранжевый отсвет. Глаза рыцаря расширились, брови взлетели. Он произнес потрясенно:

— Не может быть... Кто собрал столько?

Олег зачерпнул горсть золотых монет — края неровные, видел лишь профиль сурового лица с горбатым носом, на обороте крупная сварга. На других монетах виднелась трехглавая гора, похожая на трезубец, ее Олег хоть с трудом, но узнал: единственная гора Атлантиды, ее моряки видели издали — на вершине в непогоду и по ночам разводили сигнальные костры. На обороте виднелись странные знаки, что позже превратились в черты и резы, а с принятием учения Христа вовсе исчезли на Руси...

Олег потемнел, ощутил боль в сердце, вспомнив, как люди в черном жгли берестяные книги, записи, уничтожали манускрипты, написанные чертами и грамотами, стирали с лица славянских земель местное письмо и местную культуру, спеша заменить чужой...

— Насмотрелся? — спросил он резко. — Пошли!

Не дожидаясь Томаса он быстро пошел из пещеры. Томас раскрыл рот для протеста, но фигура калики маячила уже в другом конце зала, и что-то в его походке, вздернутых плечах подсказывало рыцарю, что ежели не поспешит следом, то придется выбираться самому — калика разгневан, что с ним бывает крайне редко, виноват Томас или нет, но под горячую руку лучше не попадаться.

Даже не захлопнув крышку, Томас со всех ног бросился за другом. Олег скрылся из виду, Томас спешил, в душе колотился страх, поклялся, что не даст сатане прельщать ни златом, ни драгоценными камнями, ибо стыд и срам христианину поддаться там, где устоял темный язычник... Впрочем, может быть язычник просто не знает цены драгоценностям.

Огромный зал открылся сразу, едва Томас выскочил из-под арки. Ноги подкосились. Он чувствовал себя раздавленным великолепием. Пещера блистала зеленым малахитом, стена вертикально стесана, под ней высился огромный блистающий трон. К нему вели три мраморные ступени, а над троном сверкала золотом огромная сварга!

Томас пошел рядом с каликой, приотстав на полшага. Сердце стучало часто-часто. Ноги ступали по выщербленным ступеням, изъеденным временем, исцарапанным за тысячи лет острыми коготками пробегающих муравьев.

Чем ближе подходили к трону, тем громаднее тот выглядел. На нем когда-то сидел человек в три-четыре сажени ростом, если это вообще был человек. Томас охнул, тихонько толкнул Олега. Справа от трона на вбитом в стену крюке висел широкий меч в три человеческих роста. Бляхи на широкой рукояти были с рыцарский щит, а самые мелкие из драгоценных камней — с кулак Томаса.

— Это богатыри, — спросил Томас почему-то шепотом, — или герои?

Олег рассеянно повел глазами по сторонам, отмахнулся:

— Не бери в голову. Обереги ищем, не золотые побрякушки!

Томас вдруг увидел в другом конце зала огромные бревна и не сразу понял, что там белеют начисто обглоданные человеческие кости — если человек бывает такого роста, — кости и черепа, словно там навеки остались последние стражи подземного дворца.

— Это муравьи, — прошептал Томас еще боязливее. — Они сожрали?

Олег отмахнулся еще раздраженнее:

— Сэр Томас, перестань забивать голову чепухой! Сами перебили друг друга, муравьи напали или что-то еще — какое нам дело? Обереги бы найти!

— Понимаю-понимаю, — сказал Томас торопливо и так закивал, что в шейных позвонках опасно хрустнуло. — Как-то я прищемил палец дверью, так мне казалось, что гори весь мир синим огнем...

Олег уже нырнул мимо трона в черный ход — явно когда-то был тайным, — Томас бросился следом.

Глава 15

Томас потерял счет пещерам, переходам, спускам, как синякам и ушибам, когда Олег вдруг ускорил шаг, пробормотал что-то, внезапно свернул в боковой ход. Томас держался как привязанная на короткой веревке коза, ибо туннель поворачивал часто, его пересекали другие норы, а калика увлекся, не оглядывается, хоть криком кричи, хоть волком вой...

Внезапно калика вовсе перешел на бег, вскрикнул хрипло:

— Обереги!.. Чую обереги!

Томас стиснул зубы, чувствуя уже кровь на деснах, побежал, выскочил в громадную пещеру. Калика был уже далеко, едва виден, и Томас с проклятиями ринулся, прыгая через разбросанные панцири и доспехи странной формы — из многих еще торчали человеческие кости, а под железной пятой Томаса трещали и рассыпались в пыль черепа. Пол не был виден под горами оружия всех времен и народов, щитами, были даже камнеметы, свирепо изогнутые мечи и странные копья — одновременно и топоры, и даже клевцы.

Калика уже карабкался по горам сокровищ, по оружию, обломкам золотых колесниц, статуям из драгоценных металлов, разбитым сундукам, скрыням, истлевшим сидельным сумкам, из прорех которых при малейшем движении сыпались золотые монетки. Наконец калика торжествующе заревел, едва не сорвался вниз вместе с зашатавшейся верхушкой трофеев. У Томаса застыло в испуге сердце: внизу среди сундуков и колесниц торчали остриями вверх дротики и мечи. Калика чудом удержался, указал туда, где едва виднелось злополучное ожерелье:

— Нашел!.. Черти подземные, опять затащили в ту же нору!

Он сбежал вниз, ловко прыгая по панцирям, щитам и скрыням. Лицо сияло, он на ходу одел обереги на шею, Томас заорал, срывая голос:

— Берегись, дурень!

Олег скакнул в сторону, едва не напоролся на торчащий из-под колес странной колесницы длинный серп, а мимо прогрохотала тяжелая масса сундуков и щитов. Один сундук лопнул, звонко посыпались золотые монеты. Томас вздохнул: этими монетами по щиколотку усыпана вся необъятная пещера.

Калика спрыгнул к Томасу:

— Все! Погуляли в холодочке, теперь айда на солнышко.

— Я разве хочу остаться?

— Так чего расселся? Пошли. Обереги нашлись, боги еще есть на белом свете!

— Язычник, — пробормотал Томас. — Бог един, все другие — демоны. Пречистая в своей непонятной милости еще не прихлопнула тебя как муху, ибо надеется, что ты еще обратишься в истинную веру. Но ты хоть знаешь, куда идти?

— Конечно, — удивился калика. — Это же так просто!

— Тогда знаю, зачем сохранила тебе пока что жизнь. Веди, подземник.

Когда из пещеры с сокровищами пролезли через низкий темный ход — в иных местах приходилось двигаться на четвереньках, — Томас молился Святой Деве, чувствовал, как давит на плечи каменная гора. Камни потрескивали, смещаясь под страшной тяжестью, кое-где сыпалась земля, мелкие камешки.

Томас при первой же возможности разогнул усталую спину, от неожиданности остановился. Впереди высился исполинский лес странных полупрозрачных деревьев. Стволы в три-четыре обхвата, высотой всего в

три-четыре роста, вместо ветвей вздуваются наросты, листьев нет вовсе. Внутри странных деревьев медленно двигаются темные струи, расслаиваются, закручиваются хвостатыми кольцами.

Между странными деревьями неторопливо бродили такие же странные муравьи: полупрозрачные, медлительные, с просвечивающимися внутренностями. Маленькие острые челюсти, тускло блестели, муравьи надсекали ими стволы, из надрезов выступал белесый шар тягучего сока, муравей припадал, выпивал без остатка, медленно уходил, волоча по земле раздутое брюшко.

Между призрачными деревьями иногда прошмыгивали невиданные животные, настолько чудовищные, что у бедного Томаса волосы встали дыбом от неразрешимого вопроса: неужто сам Бог создал эту мерзость? Если бы Дьявол — понятно, но ведь Всемогущий все творил сам, дьяволу вроде бы не давал воли...

— Не отставай, — процедил Олег сквозь зубы, — застреваешь, как на ярмарке!

— Чудища...

— Это домашнее зверье.

— Домашнее?

— Ну, комнатное. Пещерно-комнатное! Сами боги могли позабыть, для чего муравьи вывели себе таких зверюшек. Да и муравьи могли забыть. Для забавы ли, для работы или для охоты?

Томас вмазывался в стену, пропуская омерзительных зверей мимо, подпрыгивал, если какое прошмыгивало между ног, а у крупняков с отчаянием сам прошмыгивал между лап, с грохотом бросаясь на брюхо, звеня доспехами и плотно зажмуриваясь.

Томас нырнул вслед за каликой в темный ход, пошел, где пригибаясь, где опускаясь на четвереньки. Ход поднимался круто, иной раз приходилось карабкаться почти по отвесной стене. Воздух постепенно теплел, сырость уходила. Томас разогрелся, взмок, наконец выдохнул со злостью:

— Что идем наверх, чую! Но ты уверен, что выход там есть? Муравьи что-то совсем перестали попадаться!

— Разве обязательно возвращаться именно в то же место?

Томас хотел сказать, что, конечно же, необязательно, главное — выбраться наверх, а там хоть в лесу, хоть в жаркой пустыне, хоть посреди кочевья страшных кровожадных печенегов, но в голосе калики почудилась издевка. Он помедлил, и перед глазами возникла горка золотых самородков, которые оставил в сотне шагов от входа в муравьиную нору!

— Ладно, — ответил он с усилием, — где выйдем, там выйдем. Лишь бы солнце!

Олег сказал задумчиво:

— Тогда придется задержаться... Сейчас наверху еще ночь.

— Сэр калика!

— Иду-иду, — ответил Олег, слыша опасные нотки в голосе измученного рыцаря. — Звезды тоже для кого-то солнце.

Олег протянул руку, пытаясь помочь Томасу карабкаться: тяжелая броня — не легкая рубашка, но рыцарь с негодованием отстранился, лишь спросил сипло:

— А скоро выход?

— Скоро, — успокоил Олег торопливо. — Так говорят обереги.

— Так говорил Учитель, — пробормотал Томас себе под нос.

— Что-что? — переспросил Олег удивленно.

— Так часто говорил мой наставник... — объяснил Томас. — Когда я учил обязательный для рыцаря квадривиум. Бывал ли Христос у этих муравьев?.. В святой книге ничего не сказано, но ведь Христос удалялся на сорок дней в безлюдную пустыню, где его искушал Сатана? Теперь я знаю, чем искушал...

Светящаяся облицовка стен давно кончилась, они пробирались в полной темноте. Когда Томас задевал головой или плечами стены, а задевал постоянно, сыпалась земля, камешки, однажды хлынула грязная вода, вымочила с головы до ног.

— Не могли укрепить стены! — ругался Томас. — А еще муравьи! Хоть и геродотовы. Трудолюбивые, старательные... Хорошие хозяева давно бы сделали.

— Мы давно вышли за их муравейник, — успокоил Олег.

— Зачем?

— Томас, ты вынослив, как боевой конь, но тебя пришлось бы тащить на себе. А мне холка дорога.

— Здесь ближе?

— Полверсты.

— С гаком?

— Ну... с крохотным.

— Тогда мили две, — решил Томас. Он шарахнулся в темноте так, что зазвенели доспехи и затряслась скала, а за их спинами прогремел обвал, сказал нехотя: — Ладно, пошли по прямой. Как ворона летит!

Калика каким-то образом ориентировался, постоянно подавал голос, предупреждая о ямах, выступах. Иногда в темноте хватал Томаса, всякий раз пугая до вопля, втаскивал в узкую, как мышиная норка, щель, которую Томас ни за что не отыскал бы, а бился бы здесь остаток жизни, как козел о ясли.

— Скоро? — спрашивал Томас в который раз. Руки калики теперь не отпускали, и Томас не находил сил, чтобы отпихнуться.

Когда впереди забрезжил свет, Томас сперва решил, что чудится: уже давно перед глазами плавали светлые пятна, но калика тащил, понукал, ругался, и Томас из последних сил карабкался, хватался за камни, подтягивал тяжелое тело, упирался ногами, снова слепо шарил растопыренными пальцами.

Он вывалился на поверхность, упал на спину, глядя вытаращенными глазами в небо, такое яркое от звезд и щербатой луны. Рядом хрипло дышал калика. Томас услышал прерывающийся голос:

— Никогда бы не поверил... до чего гордость доводит... Сэр Томас... ты герой! Рыцари Круглого стола тебе в подметки...

— Сэр калика, — протестующе шепнул Томас, но чувствовал себя польщенным.

Справа и слева росли кусты, впереди гребень закрывал вид, но Томас видел голую главу высокой горы. В ту сторону пронеслась бесшумная тень ночной птицы, совы или филина. В темноте пискнуло, снова стихло.

Возле Томаса нерешительно засюрчал кузнечик, Томас повернул голову: крохотный зеленый певун сидел на травинке в футе от лица — толстенький, с надутым брюшком, косился на огромное чудовище настороженно, но упорно водил зазубренной лапкой по краю жесткого крыла.

Томас растроганно улыбнулся. Кузнечик явно трусит, испуганно таращит огромные глаза, усики дрожат от страха, но верещит свою песенку, храбро отстаивая свой участок, свои земельные владения, свой замок от вторгшегося в его земли чудовища. Томас потихоньку отодвинулся, ибо если спугнет отважного воина-певца, тот останется без владений: другие земли заняты и поделены, придется бедному либо идти в наймы, либо превратиться в странствующего рыцаря.

— А что плохого быть странствующим рыцарем? — сказал он вслух и удивился своему хриплому каркающему, как у старой простуженной вороны, голосу.

Рядом, зашевелился, тяжело поднялся и сел калика. Лицо было мокрое от пота, в потеках грязи.

— Верно глаголешь. Кто хоть раз обошел вокруг хаты, уже умнее того,

кто не слезает с печи.

— Сэр калика... куда нас вынесло? Горы, не степь...

— Одна гора, — поправил Олег. Он с силой потер ладонями лицо, пытаясь согнать усталость, но лишь размазал грязь. — За ней тянется степь без конца и края... Но дела плохи, сэр Томас.

— Опять? — простонал Томас.

— Агафирсы нас увели далеко на восток, ты знаешь. Теперь нам предстоит пересечь голую степь, полную диких народов, что убивают чужестранцев без жалости. К тому же мы как на ладони и для Семерых Тайных. И третье... это грозит бедой уже тебе одному — мы забрались на восток так далеко, что нет на свете коней, которые домчали бы в Британию к празднику святого Боромира!

Томас приподнялся, рухнул лицом вниз. Он не хотел, чтобы злые слезы видел калика, но боль уже стиснула сердце. Его тряхнуло, он понял, что рыдания, которые так легко получаются у женщин, мужчинам разрывают грудь.

— Тогда... я умру, — прошептал он. — Сэр калика... Зачем мне жизнь без Крижины? К тому же она... не просто останется одна... а достанется злым людям... они сделают ее несчастной!

Олег смотрел с жалостью и тревогой, пальцы перебирали найденные обереги. Он сидел выше, видел гору целиком: обрывистую, у основания сплошь заросшую густым лесом. Вершина оставалась голой, каменная стена растрескалась, но семена деревьев не прижились, даже трава не сумела уцепиться за красный гранит, угнездиться в трещинах.

— Собери дров, — неожиданно сказал Олег. — Я схожу к горе.

Томас вяло мотнул головой, пусть весь мир рушится, когда разлучают с любимой, но калика уже быстро поднялся и как лось вломился в заросли, только кусты зашуршали.

Утро наступило хмурое, прохладное. Томас озяб, доспехи остыли. Томас ежился, начал лязгать зубами. Гнусная дрожь трясла все тело, и он с трудом поднялся, нагреб сухие сучья, что лежали тут же в распадке, кое-как высек огонь. Пальцы не слушались, трижды ронял кремень и долго искал, разгребая ветки и сухую траву.

Сучки взялись огнем быстро, бездымно. Серые загогулины лизнуло оранжевым, вгрызлось красными зубками в щели и выемки, начало расщелкивать, как прогретые орешки. Томас долго сидел у костра, бездумно глядя в прыгающие красные язычки, потом опомнился, согревшись вышел из щели, высмотрел дальний ручеек, угадав его по зеленой и густой траве.

Котел не удавалось примостить на углях, пришлось вбить колья. Не дожидаясь, когда вода закипит, Томас побрел снова к ручью. Калика уже учил ловить рыбу по-скифски, а по-англски Томас сам умел с детства, — вода закипеть не успела, когда он притащил в рубашке с завязанными рукавами пяток рыбин и два десятка рыбешек.

Вывалив на землю подпрыгивающих, скачущих, он быстро прижал к земле голову самого крупного налима, выдрал оранжевую печень — блестящую как янтарь, сочную, от одного вида которой потекли слюни и как-то незаметно смертельная тоска стала переходить в тихую печаль. Острым ножом калики пропорол нежно-белое пузо рыбины, выдрал темные слизистые кишки, упруго прогибающийся в пальцах воздушный пузырь. Мелкую рыбешку, почистив, сразу побросал в закипевшую воду, а из сочного толстого зверя выполосовал истекающую соком сладкую полосу, порезал, посолил странной серой солью агафирсов, и пока уха варилась, жевал сырое сочное мясо. Жевал, от наслаждения закрывая глаза, во рту хлюпало, чавкало, в уголках рта повисли тяжелые капли прозрачного сока.

Вода в котле забурлила, в мутной пене мелькнула головка с вытаращенным глазом, растопыренные перышки. Запахло ухой, брызги упали на горящие угли, сладко зашипело. Томас повел носом, зачерпнул, долго дул на мутную пахучую жидкость, ибо хлебнуть горячую — вкус отшибешь, не разберешь тогда, в самый раз или не доварил, досолить ли, добавить ли трав. Наконец осторожно отхлебнул, подержал во рту, досолил, еще раз попробовал, с удовлетворением отложил ложку, чувствуя, как печаль еще не затихла, но уже не грызет душу. Образуется, как говорит калика. Авось не все потеряно. И наши души не лишние на свете... Калика рухнет от удивления: по его языческим понятиям благородные рыцари, вроде баранов, бьются целые дни друг с другом на турнирах, больше ни на что не способны!

Он нагреб сучьев в запас, стараясь постоянно держать себя занятым, не давая черной тоске вернуться, вонзить острые когти в душу. Образуется, все образуется. Возможно, калика потому так часто повторяет эти слова, что неведомая рыцарю тоска грызет и его, такого невозмутимого с виду? Целиком погруженного в свои мысли? Или не целиком? Авось образуется и для него...

Уха остыла, когда кусты затрещали, послышались тяжелые шаги. Калика

двигался медленно, волочил ноги. Томас ощутил укол совести: калика устал не меньше, но отправился на разведку!

Олег пообедал рассеянно, хотя не забыл удивиться странному умению рыцаря. Мол, если бы не угораздило родиться бедолаге рыцарем, мог бы при удаче быть хорошим поваром. Он дохлебал уху, обсосал крупные косточки, но глаза рассеянно блуждали, он часто хватался за обереги, вытягивал шею, нюхал, как гончая, воздух.

Томас встревожился, потянулся к мечу: калика внезапно ухватил лук, натянул на рог тетиву, придирчиво потрогал натянутую жилу толстым ногтем, лишь потом забросил колчан со стрелами за спину, повел плечами, устраивая оперенные концы точно под левым плечом...

— Останься, — велел он хмуро. — Идут туры.

— Не понравилась уха? — пробормотал Томас. — Видел дрофу, жирные перепела кричат, захлебываются... Зачем громадный тур?

— Кому-то тур вместо перепелки, — ответил Олег загадочным тоном. — А то и вовсе вроде мухи.

Он вылез из расщелины, прошел мимо ручья, встал за деревом. Неподалеку из низкого кустарника вынырнула крупная дрофа, в сотне шагов провела выводок располневшая куропатка, на всякий случай сразу волоча крыло, но калика не повел глазом.

Крылья носа подергивались, он даже приложил ухо к земле, поднялся довольный, показал Томасу большой палец.

Земля начала подрагивать, донесся нарастающий гул. Вдали поднялось желтое облако пыли, медленно увеличивалось. Впереди облака темнела

полоска. Вскоре Томас различил отдельных животных. Стадо туров неслось сплошной лавиной, словно спасались от чего-то страшного.

Олег наложил тяжелую стрелу на тетиву, выждал. Затем, когда Томасу казалось, что еще слишком рано, он словно всем телом бросил вперед стрелу. Жильная тетива со звоном щелкнула по кожаной рукавице, а правая рука уже наложила вторую стрелу, рванула тетиву на себя, страшно сгибая лук колесом.

Стрелы со свистом шли в воздухе — тяжелые, убойные, догоняющие одна другую. Томас смотрел восхищенно, еще никогда калика не стрелял так быстро и так мощно, вернее, не доводилось видеть.

Первая стрела по самое оперение вошла в грудь крупного молодого тура, другие страшно и точно поражали молодняк, откормленных бычков. Томас выхватил меч, в боевом азарте ринулся к стаду. Туры пронеслись мимо, на земле осталось десятка два животных. Томас быстро дорезал раненых, повернул к калике возбужденное сияющее лицо:

— Никогда не видел такой великолепной охоты!

— Стрелы кончились, — ответил Олег с досадой.

— А то перебил бы стадо?.. Не ожидал такого азарта!

— Сэр Томас, — сказал калика, — могу попросить об одолжении? Помоги содрать шкуры. Хорошо бы вообще отделить мясо от костей.

Томас отшвырнул окровавленный меч, с удовольствием занялся истинно мужским делом, которого не понять женщинам и монахам. Умело сдирал шкуры, выпарывал сердца и печень туров, что дают крепость рук и силу духа, бросал на расстеленную шкуру. Олег спешно срезал мясо, заворачивал в еще кровоточащие шкуры, уволакивал в глубокую расщелину. Томас не сушил голову над замыслами калики, целиком отдался забаве королей, словно перенесся в благословенную Британию.

Олег выбрал два куска мяса, покарабкался на гору. Томас проводил рассеянным взглядом: высоко имеется широкий каменный уступ, над ним громадная черная дыра, словно запасной выход для агафирсов со всем их скарбом, стадами, телегами и табунами. Если калика хочет заглянуть в ту нору, рискует остаться без нежной вырезки, что подрумянивается на углях, распространяя, как цветок, одуряющие ароматы. Только от сладкого цветка дуреют шмели и бабочки, а от такого запаха в состоянии одуреть даже благородный рыцарь, прошедший Крым и Рим, видавший поповскую грушу, хотя до сего времени не знает, что калика находит в ней диковинного.

Он глотал голодную слюну, терпеливо ждал возвращения калики. Тот вернулся нескоро, усталый и с поцарапанными локтями, торопливо завернул в свежесодранную шкуру еще пару крупных ломтей, умчался. Томас сердито плюнул, пообедал в гордом одиночестве. На этот раз калики не было так долго, что Томас встревожился и, чтобы как-то сократить ожидание, лег, положив голову на меч, заснул.

Проснулся, ахнул: солнце уже до половины опустилось за виднокрай. Возле затухающего костра возился калика, дул на угли, подбрасывал веточки.

— Спи, спи, — успокоил он рыцаря. — Утро вечера мудренее.

— Что утро? — пробурчал Томас с досадой. — Бог даст день, черт даст печали.

— Печали? Но еще и коня.

— Кто? — переспросил Томас. — Бог или черт?

Калика поставил на костер котел с водой, присел, кряхтя:

— Я не силен в христианской мифологии. Считай, что мои боги пошлют коня. Когда-то были и твоими...

Он потемнел лицом: теперь и на его Отчизну силой оружия принесли чужую веру и чужих богов, а русские храмы сожгли, разрушили! Волхвам же вовсе рубили головы, четвертовали, сажали живыми на кол, утверждая учение Христа.

— Спи, сэр Томас, — не приказал, а попросил он тихим голосом, словно горло сжала чужая сильная рука. — Спи...

Странно, Томас сразу заснул, наверстывая упущенное. Когда снова открыл глаза, был рассвет, солнце зажгло огненными стрелами облака, край неба золотился, готовясь вспыхнуть. Калика сидел у костра на том же месте, в той же скорбной позе. Увидев или угадав, что Томас проснулся, медленно поднялся на ноги. Томас отчетливо услышал хруст застывших суставов:

— Поднимайся, доблестный рыцарь! Вижу великое будущее англов. Вытаскивай мясо...

Громовой рев прервал его слова. С крутой горы сорвалась небольшая лавина, камни понеслись вниз, круша кусты и деревца. Томасу показалось, что из темной дыры пахнуло облачко сизого дыма.

Олег испуганно всплеснул руками, бегом бросился вверх по крутому косогору. За его спиной прыгал тяжелый меч на неплотно затянутой перевязи. Томас содрогнулся, выдернул свой меч из ножен, расставил ноги шире и стал ждать, ухватив рукоять обеими руками.

Калика почти докарабкался до норы, когда в темноте полыхнуло красным, мелькнула страшная зеленая и очень когтистая лапа размером с бревно, покрытая толстыми пластинами чешуи...

Когти заскрежетали по камню, оставляя глубокие царапины, следом из пещеры высунулась серо-зеленая скала, как показалось Томасу, но вдруг скала раскололась, ноги Томаса задрожали: из пещеры вылезал дракон! Сэр Говен, судя по песням менестрелей, однажды сразил дракона размером с боевого коня, но этот в десятки раз крупнее! Еще не выполз и до половины, а уже с длинный сарай, на спине покрытый костяными плитами, что на боках переходили в толстую чешую, каждая чешуйка с рыцарский щит. Голова дракона с туловище быка, а в пасти легко поместилась бы коза с двумя козлятами!

Дракон распахнул зев, красный как адова печь, зубы как кинжалы, ревнул уныло. Томас, выронив меч, ухватился за шлем, чтобы не снесло страшным потоком воздуха. Ноздри зверя выгибались, словно собачьи будки, из дыр шел не то дым, не то пар. Глаза дракона, как два опрокинутые вверх дном котла: выпуклые, огромные, немигающие. Брюхо терлось о камни, скрежетало, будто тащили египетскую пирамиду, спина задевала свод, на костяные плиты сыпались камешки, земляная труха. Лапы зверя напоминали лягушачьи или ящерицы, если можно вообразить ящерицу ростом с холм.

Зверь остановился, мотнул огромной мордой, щурясь от яркого солнца. Солнечные лучи преломились в выпуклых глазах, затянутых прозрачной кожистой пленкой, зверь ревнул снова, начал пятиться, втягивая голову в плечи. Дряблая шея в выцветших, потертых костяных щитках пошла толстыми складками.

Глава 16

Томас, дрожа всем телом, громко читал молитву Пресвятой Деве, защитнице и заступнице отважных воинов, умолял загнать дракона обратно, с таким огромным зверем не справился бы даже Ланселот вместе с остальными рыцарями Круглого Стола... Внезапно оборвал молитву, зло выругался, помянув недобрым словом всех святых, их матерей, детей и родственников: калика вскарабкался на карниз, подхватил скомканную шкуру, бегом несся к зверю!

Томас заорал, призывая глупого язычника не лезть в пасть своему звериному богу, Христос отменил жертвоприношения, став сам последней жертвой, потому не дури, стой, подожди... Если бы добрый конь да длинное копье, подумал со злостью, можно было бы ринуться на дракона: убить не убить, а погиб бы с честью, а теперь остается лишь сложить голову рядом с язычником...

Дракон распахнул пасть, похожую на погреб, требовательно ревнул. Олег с разбегу зашвырнул в нее шкуру. Дракон со стуком, от которого дрогнула почва, захлопнул челюсти, задвигал, перетирая мясо вместе со шкурой, как огромными мельничьими жерновами.

Олег тяжело дышал, когда Томас вскарабкался к нему на карниз, обернулся, обрадовался:

— Сэр Томас?.. Как кстати! А почему мясо не захватил? Неси, пожалуйста, только побольше.

Томас запыхался, глаза горели отвагой мученика, пролепетал, задыхаясь:

— Сэр калика... это... странные игры...

— Игры? — не понял Олег. — Сэр Томас, мне бы твое веселье! Работы поверх головы, не до игр.

— А...а... дракон?

— Дракон? — опять не понял Олег, — А, смок?.. Это и есть конячка, про которую говорил. Или я забыл упомянуть?

Томас опустил тяжеленный меч, чувствуя себя несколько глупо:

— Конячка?.. Сражаться... не надо?

— Не больше, сэр Томас, чем со своим конем. Разве что когда приучаешь к узде... Если будем кормить, не сожрет. Если же проголодается...

— Бегу! — крикнул Томас.

Он не решился бросить тяжелый меч, задвинул в ножны, торопливо кинулся со всех ног вниз по косогору. В голове сшибались дикие мысли, мелькали странные лица. Томас заставлял себя не о чем не думать, чтобы не рехнуться, а то в длинном мучительном походе из северных стран к Иерусалиму всякое случалось с людьми, попавшими в странный мир, где никогда не бывало зимы, люди ходили черные как вымазанные смолой — их сперва принимали за чертей, вырвавшихся из ада, — все было не так...

Он таскал мясо наверх, обливаясь потом, но так и не решившись снять хотя бы перевязь с двуручным мечом, не говоря уже о двухпудовом панцире. Олег швырял мясо дракону в пасть, тот раздвигал челюсти все неохотнее. Наконец распахнуть пасть отказался, Олег потыкал кровоточащим ломтем прямо в ноздри, дракон с отвращением посмотрел мутным взором и отвернулся, ибо век у него не оказалось, закрыть глаза, как понял Томас, не мог.

— Достаточно? — спросил Томас. Его шатало, мутный пот заливал глаза, а ноги подкашивались от беспрерывного карабканья вверх-вниз. Томас уже жалел обезьян, что целыми днями скачут по деревьям.

— Что ты! — удивился Олег. — Теперь самое время перенести сюда все мясо. Он нажрался, не кинется. Все не сожрал бы, но раскидает, растопчет... Все-таки это очень глупое животное. Бог создавал его давно, молодой еще был, не знал как лучше.

Томас на ватных ногах потащился обратно. Хорошо, успел отоспаться и отдохнуть, теперь, правда, хоть выжми и брось под ноги подошвы вытирать, но пока есть хоть капля сил...

Он таскал из расщелины мясо наверх, сквозь зубы проклиная глупого дракона, который не догадался вырыть нору пониже, там и земля мягче, свою нелепую судьбу, погнавшую на край света, хотя мудрый наставник говорил, что Бога можно встретить, не выходя из дома, ругал жару, а калика тем временем увязывал кровоточащие ломти мяса в шкуры, один такой узел закинул за спину, подошел к дракону и бесстрашно полез по огромной зеленой лапе, цепляясь за костяные пластины, вскарабкался на покрытую толстыми плитами спину. Томасу он показался вороной на крестьянской лошади: те вперемежку с грачами постоянно ездят на спинах коней, склевывают слепней и оводов, а то и белых червей, что в жару заводятся под кожей бедных животных. Такой конь ходит осторожно, старается не спугнуть остроклювых пришельцев, что облегчают его мучения.

Калика поерзал, устраиваясь, быстро привязал узел к широкому костяному шипу, заорал Томасу:

— Сэр Томас, отсель хорошо видать!.. Тащи остальное мясо.

Томас оглянулся на огромную морду дракона, тот положил ее на лапы и сонно опустил на глаза кожистую пленку. Из ноздрей струился пар.

— Сэр калика... Ты в самом деле хочешь на нем ехать?

— Ехать? — переспросил Олег озабоченно. — Смоки не очень хороши в беге. Потому первые семь лет вовсе прячутся в пещерах, а скот воруют только по ночам. Ждут, когда отрастут крылья.

— Крылья?

— Летают они все же лучше, чем бегают, — объяснил калика с гримасой.

Томас, ошалев от пережитого, устало таскал последние тюки с мясом, подавал калике, тот умащивал на спине дракона — там были расщелины между плитами, шипы, выросты, и калика сплел буквально настоящую паутину из веревок, где было место для мяса и для людей. Он ходил по загривку дракона, как по крыше сарая, дракон осоловел от сытной еды, дремал, на топчущегося по голове калику обращал внимания не больше, чем пес на муху. Томас, подавая мясо наверх, всякий раз косился на темный зев пещеры, откуда высунулся дракон: там угадывалось что-то огромное, страшное, из глубины сильно пахло тиной, застоявшейся водой и лягушками.

Дракон вдруг пошевелился, грозно открыл глаза. Зевнул, широко распахнув пасть, захлопнул с таким жутким стуком, что у Томаса кровь похолодела в жилах. Даже в стальных доспехах сплющился бы в тонкую металлическую пластинку, даже кости размололись бы в кашицу...

— Сэр Томас, — вскрикнул Олег обеспокоенно. — Полезай сюда!

Дракон выпустил струйки пара, медленно пополз из пещеры, каменный свод скрежетал, вне его распрямлялся прижатый по всей длине спины в темной пещере огромный костяной гребень.

— Сэр Томас! — закричал Олег. — Дракон сейчас улетит!

По бокам выползающего дракона торчали огромные выцветшие бревна костей, длинные, как корабельные мачты, с натянутой на них толстой кожей, а вся масса кожи, сложенной широкими рядами, лежала на длинной спине дракона, что не как не кончалась, а калика сидел всего лишь на загривке, дракон же в самом деле был огромной длинной ящерицей...

Олег закричал яростно:

— Быстрее! Сейчас поднимется в воздух!!!

Он свесился вниз головой, зацепившись ногами, протянул руку. Томас, чувствуя в животе смертный холод, ухватился за покрытое костяными чешуйками бревно, что пронеслось мимо. Его мотнуло, но удержался, а бревно ударилось в землю, огромные, как ножи, когти скрежетнули по камню. Томас дотянулся до протянутой руки, его хрястнуло лицом о костяную пластину.

Олег взволок рыцаря наверх, набросил ремень вокруг пояса, закрепил за гребень, а для надежности еще и за костяные шипы и выросты. За спиной гребень все еще распрямлялся по мере того как дракон выползал из пещеры, в своде толстые иглы уже процарапали канавку. Томас громко читал все молитвы, которые знал, а знал он из каждой начальные слова, потому начинал снова и снова, наконец гребень стал укорачиваться, однако иглы тянулись до самого кончика — выглядели особенно острыми, свежими, словно хвост был намного моложе хозяина.

Дракон подполз к краю карниза, свесил голову на дряблой шее, уныло помотал из стороны в сторону. Олег вытащил кинжал, внезапно воткнул между пластинками, налег всей тяжестью. Дракон взвизгнул поросячьим голосом, сорвался с обрыва, лишь когти царапнули камень, а крупные глыбы покатились к подножию.

Воздух засвистел вокруг Томаса. Они падали в жутком ветре и криках перепуганных птиц. Томас уже похолодел, умер, видел место на камнях, где ляпнется, как болотная жаба, которую выронила в полете дура-цапля, только доспехи звякнут... Но внезапно его так прижало к костяной плите, что глаза на лоб полезли, он отяжелел, челюсть отвисла (вдруг представил, каким будет в семьдесят лет), упал на спину дракона. Ветер перестал свистеть в ушах, Томас услышал другой звук: мощные и широкие хлопки по воздуху, словно в шторм бился под ветром корабельный парус. Томас закрыл глаза и горячо взмолился Пречистой Деве, чтобы полотно не лопнуло, ибо потеря паруса почти всегда гибельна для моряков...

Его распластало по костяной плите, — потертой, исцарапанной, побелевшей под дождями, ветром, снегами, но вдруг хлопки прекратились, как отрезало. Тяжесть исчезла, негромкий голос над ухом произнес:

— Взгляни...

Спереди, справа и слева, даже сзади было синее небо. Томас непонимающе смотрел на белую гору ваты, что плыла в полумиле слева, вдруг в страхе понял, что никакая не вата, а облако! Повернул голову, справа тянулась целая россыпь облаков, а далеко внизу торчали скалистые горы, виднелись тоненькие ленточки дорог, крохотные рощи, похожие на кустики травы, а еще дальше тянулась пугающе ровная и безлюдная степь!

С боков дракона простирались огромные кожистые паруса, толстая кожа натянулась на перемычках, как на боевых барабанах. Летящий дракон был похож на огромную старую ящерицу с крыльями летучей мыши. Томас видел такую в дальних странствиях: ящерка сигала с дерева на дерево, распустив кожистые крылья с боков, только та ящерка была с голубя, а летящий дракон напоминал летящий амбар богатого сеньора.

Олег озабоченно потыкал кинжалом, выбирая уязвимое место, сказал нехотя:

— Воробьи часто хлопают крыльями, а чем крупнее птица, тем чаще парит... Орел машет редко.

Орлы, подумал Томас зажато, для этого дракона что мухи для ласточек. При его весе и громадных крыльях он в несколько взмахов набирает высоту, а потом полдня парит, растопырив крылья!

— Мы полетим туда, куда надо нам? — спросил он дрожащим голосом. — Или куда захочет дракон?

Олег пожал плечами, он внимательно изучал зазоры между костяными плитами на загривке и шее дракона. Ветер трепал волосы, но зеленые глаза волхва смотрели пристально, серьезно.

— Раньше на них гонки устраивали... Поединки!.. Но пришли новые боги...

Вдруг он страшно вскрикнул. Лицо стало белым как мел, он опрокинулся навзничь, его передернуло в конвульсиях, затрясся, глаза стали безумными. Он с криком прыгнул с дракона, но веревки удержали. Калика захрипел, зубы обнажились как у зверя. Он стал торопливо развязывать.

Томас ухватил за руку:

— Сэр калика!.. Сэр калика!..

Калика отшвырнул его с рычанием. Он уже развязал два узла, оставался последний. Томас ухватил друга обеими руками, прижал к груди, закричал с отчаянием:

— Сэр калика!.. Что стряслось?.. Что с тобой?

Калика молча вырывался, рычал, изо рта летела пена, глаза стали безумными. Он снова попытался прыгнуть вниз, но узел удержал, тогда он с рычанием принялся дергать за концы. Томас, видя и свою погибель, ухватил поперек туловища, повалил, прижал к костяным пластинам, крича в лицо:

— Сэр калика!.. Что с тобой?.. Скажи, что делать?

В безумных глазах на миг блеснуло что-то человеческое. Губы дрогнули, Томас услышал шепот:

— Семеро...

Он зарычал, забился, с силой оттолкнул Томаса, едва не вывихнув ему плечо. Томас отшатнулся, пальцы калики впились в последний узел. Сцепив зубы, Томас вытащил меч, занес над головой и обрушил плашмя на затылок калики. Тот без звука упал лицом в щель между костяными пластинами. Томас быстро связал друга, закрутив руки за спиной, чтобы не достал зубами, так же туго привязал ноги к гребню и торчащим шипам на спине.

Калика очнулся, затрепыхался, А Томас отодвинулся со вздохом облегчения. Дракон дважды ударил крыльями, Томаса распластало лицом вниз, но тут же с громким треском и шорохом растопырились кожистые паруса, и все снова застыло. Желудок Томаса стоял в горле, от ужаса заледенели ноги. Он боязливо оглянулся на калику, тот рычал и дергался в путах. Гребень угрожающе потрескивал, грозя перетереть веревку. Томас дотянулся до калики, привязал еще ремешок, прикрутив калику вдоль спины, чтобы тот не мог упираться ногами: сила у калики чудовищная, порвет любые веревки, силы бесноватому дает сам дьявол!

Внезапно он ощутил, что солнце светит ему в правую щеку, хотя вначале освещало левую. Дракон незаметно свернул, ему что, Крижина не ждет, парит, высматривая стадо тучных коров, дабы с ревом обрушиться с неба, пожрать, кого ухватит, пастуха огнем сжечь, если растяпа убежать не успеет.

— Сэр калика, — позвал он дрожащим голосом. — Олег!.. Дорогой друг!

Калика ронял слюну, его корчило, перекашивало, он жутко скрипел зубами и колотился о драконью спину. Томас стиснул зубы, старался не опускать взор, ибо под белым как у жабы брюхом дракона простирается жуткая пустота, ровная степь проплывает в двух-трех милях внизу!

Он вытащил меч, неловко вставил в щель между плитами, задержал дыхание. Дракон сделал полный круг, не шевеля крыльями, только чуть покачивался в теплых восходящих потоках. Томас осторожно надавил на рукоять, готовый в любой момент выдернуть, отпрянуть. Дракон все лениво парил в чистом летнем воздухе, свободном от пыли и назойливых мух, даже облака проплывали под самым брюхом, такие же белые.

Меч застрял то ли среди хрящей, то ли там еще были костяшки, и Томас помучившись, перенес меч на пластинку ближе к шее, где калика вгонял кинжал. Пришлось перевязывать веревки, а на холодном ветру, когда дракон вдруг без предупреждения начинал бить крыльями, стремительно прыгая в небо, пальцы стыли, а на глаза наворачивались слезы.

Когда он вставил острие меча в узкую щель между костяными глыбами, уже потертыми, со сбитыми краями, дракон вдруг повернул голову, внимательно посмотрел на Томаса. У рыцаря руки похолодели, и пальцы разжались сами собой. К счастью, рукоять меча заблаговременно привязал ремешком к кисти, не потерял. Глаза дракона медленно наливались кровью, дыхание из ноздрей пыхало чаще, Томас в ужасе сообразил, что дракон в полете достанет ужасной пастью хоть до спины, хоть до кончика хвоста — не скроешься!

Дракон оглянулся снова. Пасть открылась, потянулся к Томасу, жутко изогнув шею и скрежеща костяными чешуйками. Томас в панике попятился, веревки натянулись, не давая сдвинуться с места. На Томаса пахнуло смрадным жаром, будто в огромной печи подгорали жирные туши...

Он беспомощно щупал меч, пальцы наткнулись на что-то мохнатое. Он дернул, сорвал веревку, швырнул узел в закрывшую полнеба пасть. Шкура с завернутыми внутри ломтями мяса ляпнулась прямо на язык дракону. Зверь захлопнул челюсти, тяжело сдвинул ими направо, потом налево, нехотя вытянулся, как утка в полете, лениво парил, растопырив огромные крылья, которыми легко мог бы накрыть крестьянское поле.

Томас всхлипнул. Пальцы тряслись, сердце колотилось как овечий хвост. Он сидит будто клещ на спине огромнейшего дракона — забожись, все равно не поверят! — летит поверх облаков, сзади хрипит и бьется в путах друг, одержимый бесом, но что дальше? Если дракон захочет его сожрать, взамен бросит мясо — для того калика и наготовил, но на сколько хватит мяса? А ежели дракон не сядет на землю?

Томас зябко передернул плечами, на постоянном встречном ветерке в

самом деле прохладно. Надо посадить дракона?

Вздрагивая всем телом, он с кинжалом в руке заглядывал в щели между костяными плитами. На середине спины они стали огромными, всей длины кинжала не хватило, чтобы лезвие коснулось уязвимого места. Он перевязал узлы, чувствуя себя, как коза на веревке, на четвереньках пополз, цепляясь за костяные выросты, до шеи, кинжал держал не по-рыцарски — хищно зажатым в зубах. К счастью, благородные сэры, не увидят его в такой унизительной позе. Впрочем, он на драконе, не на корове!

Вдруг спина дракона резко ушла вниз. Томас в панике вцепился в край плиты, тело потеряло вес, вокруг дракона все вдруг стало белым как молоко, потом белесость осталась наверху — падали как обломки скалы. Сердце перестало биться, сжалось как у самого пугливого зайца, который боится даже лягушек.

Томас цеплялся изо всех сил, чувствуя, как отрывается от надежной тверди, хотя сама твердь падает, падает, падает... Внезапно гулко хлопнуло, он с такой силой ударился подбородком о твердь, которая внезапно прыгнула навстречу, что зубы лязгнули, как мечи в бою. Во рту стало солоно и горячо, голова налилась свинцом, как и все тело, он отяжелел, его распластало, словно раздавленную лягушку, даже мысли ворочались тяжелые, отчаянные: за что все эти муки?

Крылья хлопали долго, мощно. Дракон поднимался рывками, Томаса то отпускало, то с силой прижимало к твердому, круша кости и наливая тяжелой кровью. Дракон, похоже, опускался до самой земли, заинтересовавшись какой-нибудь коровой, да то ли пастух спугнул, то ли странствующие рыцари, но теперь дракон словно решил расплющить седоков о небесную твердь!

Вспомнив о беспомощном друге, Томас оглянулся, торопливо перекрестил его. Голова Олега бессильно висела, упершись подбородком в грудь, веревки глубоко впились в могучее тело. Он был бледен, иногда вздрагивал, стонал сквозь стиснутые зубы.

— Потерпи, — проговорил Томас, захлебываясь от жалости. — Как только эта крылатая жаба перестанет кувыркаться... сразу почитаю молитву об изгнании дьявола. Или хотя бы бесов... Если вспомню, конечно...

Трудно вспомнить то, чего не знал, Томас с ужасом думал о священнике, которого надо отыскать срочно, дабы покропил одержимого святой водой, прочел молитву, помахал кадилом с ладаном и благовониями, коими Христос заменил человеческие жертвы. Ладно, он узрит издалека церковь. Но как посадить дракона перед домом священника? Дракон явно воспротивится, он из нечестивого дохристианского мира, креста не выносит!

Дракон оглянулся на миг, некоторое время летел по прямой, не обращая внимания на седоков, а когда оглянулся второй раз, Томас уже отполз обратно, торопливо развязывал ломая ногти, ближайший узел на мешке из турьей шкуры.

— Ох и жрешь, — сказал он с ненавистью, когда открытая пасть потянулась к нему. — Большая сыть брюху вредит, как говорит калика! В отшельники бы тебя.

Он зашвырнул один за другим три больших куска, а когда занес руку для четвертого, дракон, довольно прижмуря глаза, отвернулся. Челюсти с хрустом перемалывали сочное мясо, лишенное костей, на губах выступила кровавая пена, ветром ее сорвало и швырнуло на рыцаря. Томас брезгливо обтирал липкие слюни, отодвинулся к калике. Отвязывать и перевязывать свою веревку устал, оставил только самую толстую, привязав себя поперек пояса.

— Сэр калика, — позвал он печально. — Эх, сэр калика...

Он съежился, сохраняя остатки тепла, посмотрел на калику, тяжело вздохнул, и снова с кинжалом, теперь уже в руке, пополз с загривка ближе к шее. Длинное острие скользнуло между чешуек, толщиной с кулак, коснулось толстой кожи. Томас ткнул сильнее, кожа пружинила, лезвие подбрасывало. Вспомнив калику, он сцепил зубы и налег всей тяжестью. Кожа чуть прогнулась, но держала. Томас призвал на помощь Пречистую, выругался и ударил железным кулаком по рукояти.

Кинжал погрузился на ладонь, дракон вздрогнул, крылья чуть шелохнулись. Томас вцепился в костяные наросты, готовый к падению, метанию в воздухе, но дракон парил все также сонно, растопырив огромные крылья, грелся, ловя солнечные лучи на огромные темные паруса. Даже глаза закрыл от удовольствия, скотина.

Томас сжал челюсти, ахнул по рукояти кинжала со всей дури. Под ним дернуло, Томас едва не слетел кубарем — благо веревка спасла. Дракон хрипло вскрикнул, часто забил крыльями, развернулся по косой дуге, снова захлопал крыльями.

— Вот так-то, — проговорил Томас обессиленно сквозь зубы. он дышал часто, со всхлипами, зубы лязгали, а руки тряслись, будто кур крал. — Гонки устраивали!.. Турниры, видите ли...

Солнце теперь светило в левую щеку, но дракон чаще покачивался в воздушных струях, Томас судорожно хватался за костяные выступы. Он пугливо уводил глаза от края, но не мог забыть о жуткой бездне, что начиналась сразу от пуза дракона. Рук старался не отрывать, при любом шевелении сжимал пальцы и притискивался щекой к потрескивающей костяной плите. Плиты под ним двигались, терлись, разъезжались. Однажды дракон даже почесался на лету: кровь Томаса превратилась в лед, когда совсем рядом огромные, как хазарские мечи, когти шумно поскребли одетый в костяной панцирь бок, снимая стружки.

Томас в страхе вытащил меч, начал колоть дракона. Отвратительный зверь сладко жмурился и вытягивал шею. Получалось, рыцарь чесал его как толстого разнежившегося кабана, лезвие меча жестяно скрипело на жестких чешуйках, каждая — размером с ладонь.

Когда дракон внезапно взмахивал крыльями, а взмахивал всегда неожиданно, туловище резко проваливалось, ухая в бездну, Томас ронял меч, — хорошо привязанный ремешком к кисти! — как клещ, вцеплялся в костяную спину. Сердце и желудок карабкались к горлу, смертная тоска застилала глаза, затем следовал мощный взмах крыльев, и Томаса распластывало по спине дракона, словно налитую свинцом лягушку. Он не мог шевельнуть и пальцем, а глаза едва не лопались от прилива тяжелой крови.

Постепенно дракон начал забирать вправо, Томас с проклятиями заставил себя доползти до шеи, с силой вогнал кинжал глубже. Дракон каркнул, повернул, суетливо хлопая кожаными парусами.

Томас отполз назад, держа глаза на расширяющихся костяных пластинках: шея дракона не толще столетнего дуба, с обеих сторон зияет бездонная пустота. Сидя на широком загривке, Томас перевел дух, попытался унять дрожь в конечностях.

Внезапно дракон заработал крыльями чаще, но не поднимался, ринулся вперед так стремительно, что Томаса едва не сорвало встречным ветром: веревки натянулись, задрожали. Дракон, стуча по ветру темными парусами, догонял косяк белых лебедей, что мерно взмахивали огромными и чистыми, как снег, крыльями. Задний из лебедей не успел оглянуться, как дракон распахнул пасть, лебедей втянуло одного за другим, их было не меньше двух десятков. Лишь вожак, летевший во главе стаи, успел нырнуть вниз, сорвавшись буквально с зубов, уронил пару перьев с хвоста.

Дракон растопырил крылья, парил довольно, на улетающего лебедя лишь повел глазом. Так лев не обращает внимания на глупых коз, что буквально наступают на царя зверей, когда он дремлет после обильного ужина. Томас прикинул общий вес стаи, дракон явно переел в охотничьем азарте, даже задышал тяжело, теперь не надо кормить хотя бы час...

Он перевел дыхание, впервые решился оторвать взгляд от страшной рогатой морды. По бокам летящего дракона проскальзывали плотные облака, иногда крылатый зверь поднимался выше, Томас потрясенно рассматривал внизу белое поле, похожее на снежное. Обожравшийся дракон забывал махать крыльями, медленно снижался, по бокам возникали поднимающиеся снизу клочья тумана. Иной раз настолько плотного, что крылья скрывались полностью. Оглянувшись, Томас однажды не узрел хвоста. Туман скрыл даже опасно близкую голову: Томас торопливо вытащил кус мяса и держал в протянутой руке. Если и цапнет, то откусит пальцы, но не сожрет всего...

Дракон провалился из облаков, внизу проплывали долины, редкие леса, серебристыми змейками вилюжились реки. Томас смутно удивлялся, что Создатель так причудливо расставил горы и долины, провел реки, подумал озабоченно, что скоро переведутся добротные карты, ибо драконы исчезают, не давая потомства, а как иначе составить точную карту, если не с загривка дракона?

Иногда дракон совсем забывал махать крыльями. Земля приближалась, Томас переползал на шею, втыкал кинжал. Дракон вздрагивал, словно просыпаясь, панически хлопал кожистыми парусами, словно перелетающая с забора на забор курица.

Земля стремительно удалялась, Томаса распластывало. Уже не трясся, в пораженной ужасом душе проклюнулись зернышки восторга. Христианин, он оказался в языческом мире, который еще предстоит очищать огнем и мечом от ведьм, магии, драконов, домовых, троллей... Так и сейчас рогатая нечисть вот-вот хряпнется в небесную твердь, расплющит воина Христова, оставив на небосводе лишь мокрое место. Томас опасливо посматривал наверх, страшась зацепиться за небесные гвозди, которыми прибита твердь — серебряные шляпки гвоздей видны только ночью...

Совсем расхрабрившись, он рискнул оторвать руку от выступающего перед ним костяного валика, бережно погладил мешочек у пояса с выступающим боком драгоценной чаши. С нами Бог и кровь Христова! Даже если дракон сотворение дьявола, то сейчас служит добру. Высшая сила Христа в том, что не всегда обязательно убивать врага, все священники это твердят. Заставить служить себе — высшая доблесть воина крестоносного войска за освобождение Гроба Христова. Но ежели сарацина убивать не обязательно, то дракона тем более — зверь не человек, он всегда невинен, даже самый лютый не ведает, что творит, даже акулы невинны, их такими сотворил Господь...

Томас сложил пальцы щепоткой, намереваясь украдкой перекрестить спину, на которой сидел, вдруг заколебался. А если творение дьявола вспыхнет адским пламенем и рухнет как факел? Ангелы могут и не подхватить верного воина Христова: заняты или не заметят, у Пречистой Девы на руках малый ребенок, так что шмякнется с высоты в одну-две мили, а чаша опять закатится куда-нибудь.

Он торопливо развязал узлы, вытаскивать чашу не стал — сунул руку в мешочек. По кончикам пальцев пробежала щекотная дрожь. Выпуклый бок словно узнал, потеплел от прикосновения защитника, верного рыцаря.

Томас вздохнул, завязал веревку туже, нахохлился и сунул ладони под мышки. Ветер пробирает до костей, и хотя в доспехах защищен как в собачьей будке, но в щели дует, у дракона-то шкура толще!

Небо во всю ширь было синее, справа и слева, спереди и сзади. Далеко слева протянулась вереница гусей, но дракон то ли не заметил, то ли был сыт. Справа тоже наметилось странное пятнышко, Томас, однако, слишком продрог, чтобы всматриваться внимательно, но пятнышко приблизилось, рыцарь разглядел длинный расписанный всеми красками ковер — очень мохнатый. В середке сидел согнувшись человек в тюрбане, тоже явно замерз: согнулся, зябко кутается в цветной халат. Ковер, колыхаясь, как толстая мохнатая гусеница, полз почти тем же курсом, но дракон летел намного быстрее. Томас рассмотрел смуглое усталоелицо,человекпроводилих завистливо-безнадежным взглядом. У Томаса на миг возникло желание показать ему конец веревки, как делали грубые моряки, обгоняя другое судно, но врожденное благородство рыцаря не позволяло грубых жестов, да и пальцы озябли так, что не свернули бы даже фигу, тем более не удержали бы веревку.

Человек на ковре летел чересчур низко: несколько ворон, злобно каркая, погнались за летящим ковром, но человек лишь втянул голову в плечи и сгорбился еще больше, зябко натягивая халат на уши. Вороны, прогнав врага со своей земли, отстали, начали ходить кругами, как гордые орлы.

Дракон летел и летел, Томас устал, замерз и проголодался как волк. Калика уронил голову на грудь, упершись подбородком, висел без движения. Он оставался бледным, словно мертвец. Томас снова отвернулся со вздохом, уже привычно то хватаясь за выступы, то распластываясь под тяжестью.

Глава 17

Так они летели до полудня. Калика не приходил в себя, хотя корчи отпустили. Дважды Томас поправлял дракона: тот, как слепой на один глаз конь, упорно пытался свернуть и летать по кругу, но Томас следил за солнцем, благо чаще всего летели выше облаков. Делал поправку на движения самого солнца, которое Божьим повелением встает на востоке, тащится через небесную твердь до запада, где уходит в нору, а за ночь его перетаскивают по всему подземелью проклятые грешники к земному краю на востоке. За лето устают, осенью волочат все медленнее, а зимой вовсе двигаются как сонные мухи, так что весной у Повелителя подземного мира терпение рвется, он швыряет тащильщиков в геенну огненную, а в упряжку пристегивают свеженьких. Возможно, в новой упряжке будет сэр Горвель с сарацинами.

Дракон лишь однажды повернул голову, Томас ловко зашвырнул два куска в пасть, а третий полетел мимо: дракон в этот момент начал отворачиваться. Томас выругался, провожая сожалеющим взглядом увесистый ломоть. В желудке тихонько шевельнулось, жалобно квакнуло.

Томас поерзал: вроде бы нелепо обедать, сидя на летящем драконе, но есть хотелось взаправду, а проклятый дракон чавкает так, что у Томаса рот наполняется слюной.

Он развязал один мешок, другой, отыскал узел с турьими печенками. Вытащил одну трепещущую, словно живую, скользкую. Пришлось пальцы вгатить, кровавя, в самую середку, чтобы не выронить. Зубы сами с хрустом впились в сочную мякоть, кровь брызнула на руки, но Томас уже вообразил себя в родном лесу на берегу Дона, когда со свитой верных людей залесуют оленя, разделают на месте, собакам бросят внутренности, а сами торопливо разделят еще теплую печень!

Он вздрогнул, едва не выронив кусок: сзади раздался хриплый голос: — Сам жрет... А дракону?

Калика поднял голову, смотрел вроде бы укоризненно, в глазах блестели странные искорки. Томас со счастливым воплем бросился к другу, печень на ходу сунул в щель, между пластинами, чтобы ветром не сдуло, ухватил за туго связанные плечи:

— Сэр калика!.. Ты... проснулся?

— Я храпел? — спросил калика. Его зеленые глаза были чистые, он внимательно смотрел на Томаса, на свое туго стянутое веревками тело.

— Самую малость, — заверил Томас. — Впрочем, мы с драконом не слышали.

— Привязал меня ты?

— Ну... дракон был занят. Он махал крыльями. Наши друзья, которые Тайные Семеро, наслали на тебя плохой сон, вот я и...

Олег кивнул, поморщившись:

— Сейчас их натиск ушел. Развяжи.

Томас смотрел сияющими глазами, гора свалилась с плеч, но руки от узлов отдернул:

— А ты уверен... что не повторится?

Олег покачал головой:

— Я теперь ни в чем не уверен. Правда, второй раз так внезапно захватить себя не дам.

— Но ты... сэр калика, не обижайся, но как я могу быть уверен, что это не они тобой сейчас руководят? Когда бесы овладевают человеком, могут делать с ним все, что хотят! Бывает, сам не знает, что одержим бесом!

Олег не спускал с него глаз, привычно зеленых, в которых была боль:

— Сэр Томас, тебя не зря назначили вожаком рыцарского отряда! Я думал, ты лишь храбрый меднолобый, но ты не дурак. Нет, я бесом не одержим. Доказать не могу, но если не развяжешь, я скоро умру от застоя крови. Веревки очень тугие, сэр Томас.

— Ты чересчур силен, — возразил Томас, чувствуя себя виноватым.

Он торопливо развязал узлы на руках калики, вместе освободили ноги и тело. Томас заботливо привязал калику толстой веревкой вокруг пояса, другой конец он заблаговременно закрепил на гребне. Калика лишь усмехнулся. Он посматривал на рыцаря с уважительным удивлением.

Олег морщась растирал опухшие члены, Томас разминал ему синие от затекшей крови ноги. Один раз отвлекся покормить дракона, а когда вернулся, калика сказал с насмешкой в голосе:

— Что ж ты жрешь сырую печень? Разве ваша религия не запрещает есть с кровью?

— Я христианин, а не иудей, — ответил Томас с достоинством. — Это они даже хлеб обрезают и выбрасывают, ежели собственная кровь из десен попадет на крошку!

— Ах да, — ответил калика устало, — я спутал вас, христиан, с хазарами... Сэр Томас, я еще не встречал такого отважного человека! Просыпаюсь, а он сидит на горбу дракона и жрет мясо, которое предназначено дракону!

— Делать-то больше нечего, — ответил Томас оправдываясь. — Зверь летит правильно, ты спишь, женщин и вина нет, до корчмы далеко, а мне холодно и страшно...

— Неужто страшно? — изумился Олег. Глаза его смеялись.

— Еще как, — признался Томас. Он зябко передвинул плечами. — Это вы, язычники, всяких летающих жаб видели, а для меня, воина войска Христова, этот странный зверь в диковинку!

— Тем не менее ты сидишь у него на холке и жрешь.

— Нужда, — проворчал Томас, — научит калачи есть, как однажды сказал один мой друг и побратим из Скифии, то бишь Руси.

Олег устало откинулся, привалившись спиной к широкому гребню, лицо его было все еще мертвенно бледное. Он сказал:

— Мы уже сократили четыре дня...

— Четыре? — изумился Томас.

Он порозовел, надежда слабо затрепыхалась в сердце. Олег прикрыл глаза, как смертельно измученный человек, прошептал:

— Взгляни вниз... Мы уже над петлей реки Дон...

— Дон? — встрепенулся Томас, не веря своим ушам. — Я еще не летывал в этих краях, сэр калика!.. Мне сверху узнавать непривычно... пока что.

— Дон... только не англицкий, не славянский... везде, где прошли скифы, общие предки, реки назывались Дон... либо, как искажено ныне живущими племенами: Дно, Днепр, Днестр, Донегол...

Голос оборвался, он заснул на полуслове. Томас вздохнул с облегчением, не хотелось признаваться, что шея онемела от нечеловеческих усилий держать голову прямо, не давая взглянуть вниз в эту жуткую бездну. И так душа скребется в пятках, вот-вот вырвется на свободу! Поспешил доблестный сэр калика похвалить за отвагу, так не признаваться же в трусости? Надо держать рыцарскую честь высоко.

Он посматривал на страшную рогатую голову, что рассекала воздух всего в трех-четырех шагах впереди. Почудилось или дракон в самом деле начинает поворачивать голову? И почему дергается уголок хищной пасти?

Калика проснулся через час, порозовел, в тусклых глазах появился блеск. Зябко передернул плечами:

— Не учли, надо бы пару одеял... Впрочем, где их взять? Летим все так же?

— На северо-запад, — ответил Томас, сдерживая щенячью радость, что калика проснулся, и теперь можно большую часть забот переложить на его плечи.

— Ты хорошо знаешь карту, — сказал калика с уважением.

— Зачем мне мелочная карта, — ответил Томас надменно, но ощутив, как жаркая кровь начала приливать к щекам, поспешно нагнулся, перевязал узлы на мешках с мясом. — Я смотрю на солнце!

Олег восхитился:

— Сэр Томас, ты прямо как древние витязи, что летали на драконах!

— Они что же... воевали, как на конях?

— В самую точку!

Томас с содроганием смотрел на затылок дракона, помня, какая у него морда, какие зубы:

— А почему перестали?

Олег подумал, отмахнулся небрежно:

— Народ стал иным... К тому же драконы — это большие жабы с крыльями. Когда сытые, дремлют, а когда голодные — хватают на поле боя всех без разбора. Для них нет своих или чужих.

Дракон внезапно сделал крутой вираж. Томас с проклятием уже привычно вонзил в щель между плитами меч, придержал навалившегося на него Олега:

— Перекормил дурака!.. Резвится...

Олег молча посматривал на сердитого рыцаря. Дракон пару раз хлопнул крыльями, снова распластал во всю ширь, а Томас с воплем полез по загривку к торчащему между пластин кинжалу: солнце светило прямо в глаза.

Когда он, выровняв путь, вернулся к калике, они прижались друг к другу, пытаясь сохранить остатки тепла. Томас подумал о шатре, но ветер сорвет как пушинку, к тому же проворонишь, когда дракон возжелает есть. Он непроизвольно пощупал мешки с мясом. Олег сказал сонно:

— Холодно, потому жрет чаще. В жару — раз в сутки. Одного быка, не больше.

Когда начало теплеть, что означало близкую землю, дракон свирепо ударил крыльями, и Томас уже привычно сжав зубы, вцепился в роговые наросты. При каждом хлопке озябшие пальцы едва не разжимались, его то подбрасывало, то вжимало в костяную спину с такой силой, что глаза лезли на лоб как у рака. Кишки выдавливало наружу, а пальцы едва не расплющивало... тут же ноги отрывались, повисал на кончиках пальцев и на веревке, заранее напрягаясь, ибо в следующий миг дракон рванется вверх, его бросит на твердую драконью спину.

Наконец крылья растопырились во всю ширь, развернулись, как слоновьи уши. Томаса перестало швырять, как утлый кораблик в бурю. Олег пережидал смиренно, он был калика и отшельник, а Томас вздохнул с облегчением и перекрестился, следя за тем, чтобы незримым крестом не задеть летающего зверя.

— На коне лучше, — вздохнул он тоскливо. — Святая земля, да такая твердая!

— А пешком, с посохом в руке? — добавил Олег. — Идешь потихонечку, даже жучка и бабочку — божьи творения — рассмотришь. Со встречными поздороваешься, о великой Истине мыслишь... Вокруг божий свет: степь, леса, поля, коровы...

Он вытер слезы, выступившие от резкого встречного ветра. Томас наконец-то начал посматривать вниз, где в немыслимой бездне очень медленно, почти не двигаясь, проплывали зеленые бугры гор. Стиснул зубы, сказал дрогнувшим голосом:

— Уверен, что догнали четыре дня?

Олег вытянул шею, едва не свесился с дракона, сказал задумчиво:

— Пять... Шестой пошел.

— Шестой? — ахнул Томас.

— Дракон поднялся очень высоко, — объяснил Олег. Вон там движется темное пятно, это половцы или куманы, кочевое племя хана Степана. Для них наш дракон выглядит то ли жаворонком, то ли соколом...

Внезапно гигантская голова повернулась, на Томаса взглянули жуткие глаза, каждый размером с таз, костяные наросты над глазами сумрачно блестели, из ноздрей с шумом вырывались клубы пара. Дракон распахнул широкие челюсти, небо и язык в обрамлении белых как сахар зубов пылали ярко-пурпурным. Томас засмотрелся в жуткий туннель, стены красной глотки блестели мокрым, как покрытые слизью.

Его толкнуло в плечо, мелькнула рука калики с ломтем мяса. Хрястнуло, будто столкнулись скалы, туннель исчез, теперь на Томаса смотрела тупая морда то ли жаворонка, то ли сокола. Челюсти подвигались, тут же пасть распахнулась еще шире. Томас опомнился, забросил несколько ломтей, и дракон величаво отвернулся, не переставая равномерно перетирать еду, словно корова жвачку.

— Здорово? — спросил Олег с мрачным весельем.

— Великолепный зверь, — ответил Томас искренне. — Каких только чудес Господь не творит! Но это еще что... Я в своих странствиях видел совсем уж дивных чудищ! Один был ростом с трех быков, поставленных друг на друга, только раз в пять тяжелее, уши висят по бокам как кожаные плащи, изо рта торчат клыки — поверишь ли! — в руку длиной, а нос как кишка, даже длиннее. Кишкой ломает ветки и жрет! С земли поднимает, не нагибая голову, всякое нужное и тоже жрет!.. Поверишь ли?

— Много чудесного на свете, — ответил Олег уклончиво.

— Но самое чудесное, что тамошние люди пошли дальше, чем твои древние витязи! Научились на тех зверях ездить, пахать, таскают на них огромные камни, толстые бревна, а держат их, как наши крестьяне коней или коров! В сараях, загонах, на выпасах. Кормят даже не вволю, а лишь бы не подохли.

Под ними костяные пластины терлись одна о другую, поскрипывали, трещали. Олег сунул руку в щель между костяными плитами, бывшими чешуйками, грел озябшие пальцы: от спины дракона шло тепло. Под ногами посвистывало с натужными хрипами: дракон явно застудился в холодной сырой пещере. На привале неплохо бы сварить настой из трав и кореньев... то бишь, из деревьев и кустов, отпоить зверя. Правда, завтра уже не понадобится, можно отпустить, но за добро надо платить добром даже зверю. Так завещали древние боги.

Солнце начало клониться к западу, а дракон летел все так же ровно. Томас удивился, сколько же продержится в полете, ни одна птица уже не осталась бы без отдыха, но калика не отвечал — спал, привалившись к гребню, тяжко дался невидимый бой с Тайными Владыками Мира.

Томас заметил, как беспокойно задвигались валы ушей дракона. Едва тот повернул голову, Томас начал зашвыривать ломти мяса в пасть, стараясь попасть прямо в зияющий туннель глотки: вдруг там и дыхательное горло — поперхнется или нет?

Дракон был похож на жаворонка разве что тем, что тоже жрал на лету, а огромные ломти мяса для него были, как мошки для жаворонка. Калика проснулся, тут же принялся помогать рыцарю, хотя тот явно не считал зазорной такую работу: даже короли иной раз сами кормят и чистят своих боевых коней, а драконы, если верить калике, когда-то были боевыми зверями.

— Жаворон...ночек, — выдохнул он, когда очередной ломоть влетел дракону в пасть.

— Кто? — не понял Олег.

Томас швырнул окровавленный ломоть, дракон наконец отвернулся с раздутыми щеками:

— Сокол на лету только бьет, а ест на земле. А мы бросали мошек именно жаворонку.

Олег хмыкнул, вытер ладони о костяную плиту. Под ними постоянно шевелилось, словно Томас и Олег сидели на стаде двигающихся черепах.

— Мяса осталось на одну кормежку! — напомнил Томас тревожно.

— Пусть это прожует, — ответил Олег недовольно. — Нажрался, как хомяк. Щеки из-за спины видно!

Щеки дракона в самом деле раздулись, он мерно жевал, ветер сорвал с уголка губ слюну. Олег вовремя отшатнулся, на рыцаря ляпнулась капля с ведро размером, он с проклятиями начал выпутываться из липкой слизи, даже не заметил в ярости, что дракон снова забил отчаянно крыльями, стремительно набирая высоту.

— Эта зверюга не заморилась?

— Не помню, — ответил Олег неуверенно. — Давно не летал.

— Я за своим конем смотрю, — укорил Томас. — Запалится, тогда совсем не годен под седло.

— У меня нет коня, — буркнул Олег. — О своей душе надо заботиться! О ней в последнюю очередь думаем.

Все же он с сомнением смотрел на вытянутую шею дракона. Тот летел, как журавль, поджав лапы, а шею и хвост с гребнем вытянул в одну линию.

— Ночь близко, — сказал Олег без охоты. — Надо выбирать место для ночлега. И зверюга переведет дух. Вдруг он как конь, что на скаку падает замертво?

Томас опасливо посмотрел вниз, где покрытые лесами холмы выглядели чем-то вроде болотных кочек:

— Как посадить?.. Я летал только с коня. С башни летел однажды... с сорокафутовой каменной башни! На каменную площадь да в полном рыцарском доспехе.

Олег посмотрел на рыцаря уважительно, сам перелез к кинжалу Томаса, воткнул в другом месте:

— Эй, Жаворонок!.. Давай вниз на травку. У нас она, правда, зовется лесом.

Дракон пронзительно вскрикнул, резко вильнул из стороны в сторону, словно рыба в воде, внезапно сложил крылья и рухнул — не камнем, скалой! — вниз. Сердце Томаса остановилось, ноги и задница оторвались от спины дракона. Он завис в воздухе, удерживаемый лишь веревкой. Падали все быстрее и быстрее, воздух уже свистел и визжал.

Олег торопливо выдернул кинжал, лицо калики побелело. Воткнул лезвие в другую щель, дракон чуть вильнул, но продолжал падать как сорвавшаяся с вершины горы скала. Земля стремительно приближалась, крохотные домики вырастали в размерах, точки превратились в мышей, затем в коров.

Томас с трудом оторвал отяжелевшую голову, увидел проносящиеся совсем близко вершинки деревьев. Дракон летел над лесом, растопырив крылья, впереди бежала огромная уродливая тень. Показалась широкая поляна, даже небольшое поле, утыканное пнями, зияющее ямами. Дракона несло прямо на пни, Томаса затошнило, он закрыл глаза и покрепче вжался в щели между плитками.

Внезапно спину под ними жутко тряхнуло. Сквозь зубы ругался калика. Томаса ударило лицом, рот наполнился кровью. Веревка перерывала надвое, но держала. Томас открыл один глаз. В десятке шагов рядом мелькали деревья, а дракон уже бежал по земле, выставив перед собой крылья, гася скорость, в груди хрипело, хлюпало, из ноздрей валил пар. Крылья постепенно с сухим шорохом опускал, сворачивал.

Олег одним движением перерезал веревку, Томас держался за костяной выступ обеими руками, ногами цеплялся за другой, и не будь сейчас в шлеме с опущенным забралом, то вцепился бы в холку дракона и зубами. Олег раздвинул губы: молодец рыцарь, держится как клещ на молодой козе, хлопнул по плечу.

Томас вдруг отделился от надежной спины, дважды перевернулся, катясь по косогору, наконец ударился о землю и остался лежать, широко раскинув руки и бессмысленно глядя в вечернее небо.

Над ним возникло встревоженное лицо калики:

— Сэр Томас! Ты в порядке?

— В порядке, — прохрипел Томас. — Но чтобы я был в самом полном порядке, этот проклятый жаворонок лучше бы не вылуплялся из яйца вовсе!

— Ушибся? — ахнул Олег. — Мне послышалось, ты падал с сорокафутовой башни... В доспехах, на каменный двор...

— Падал! — огрызнулся Томас. — Но не с самого верха! Успел залезть лишь на три фута, как меня столкнули.

Охая, он поднялся, оглянулся на огромный серо-зеленый холм, что был драконом. Зверь даже голову вытянул и положил на землю. Глаза от усталости закрыл, а крылья, которыми так небрежно спихнул рыцаря, лежали на спине, как старые паруса, полностью закрыв высокий гребень. Длинный хвост не дергался, острые иглы гребня опустились и застыли, чуть подрагивал самый кончик хвоста.

Томас повел плечами, кости захрустели, словно дракон изжевал вместо куска мяса и выплюнул. Олег предложил:

— Я соберу на костер, а ты покорми зверя.

Мешки, сбитые со спины, крыльями, лежали как упали — в двух десятках шагов позади кончика хвоста дракона. Томас смерил взглядом эту летающую ящерицу, от хвоста до головы получалось футов сорок, а от головы до хвоста все сорок пять.

— Может быть, лучше я соберу?

— А говорил, что сам кормил и чистил своего коня!

— Еще и чистить? Лучше разожгу три костра.

Олег, не будучи обременен доспехами, быстро притащил оставшиеся мешки. Дракон приоткрыл один глаз, горестно вздохнул. Олег нетерпеливо постучал носком сапога по нижней челюсти, словно в дверь негостеприимной хатки. Дракон лениво приоткрыл пасть. Олег пытался протиснуть мешок с мясом целиком, не сумел, вытряхнул мясо перед чудовищной мордой. Огромные ноздри задвигались, вытянулись, расширились, словно лисьи норы. Олег потыкал окровавленным куском в плотно стиснутые губы. Дракон нехотя раздвинул челюсти, Олег с силой затолкал в пасть оставшееся мясо, пасть закрылась, и дракон устало уснул, щеки раздулись как у запасливого хомяка.

Томас разжег огромный костер, предусмотрительно расположив за деревьями: дракону мог не понравиться дым. Когда Олег вернулся с короткой охоты, в котелке кипела вода. Крупные сучья прогорели, багровые угли призывно мигали.

Томас принял из рук калики двух зайцев, покачал головой:

— У нас же оставалась печень туров... Как в тебя столько влезает. А еще отшельник!

— Нечего объедать дракона, — пояснил Олег. — Ты не подумал, что нечем кормить его завтра?

Томас выпотрошил зайцев, одного бросил в кипящую воду, другого решил поджарить на углях, которые, честно говоря, для такого случая уже подготовил, зная калику.

— А ты подумал?

— В степи пасутся целые стада.

Ели в молчании, усталые, хотя вроде бы целый день только сидели на летящем драконе. Томас первым услышал сухой стук неподкованных копыт, отбросил ложку и ухватился за меч. Олег торопливо дохлебал, тоже поднялся. За его плечами торчали лук и стрелы, а меч в ножнах оставил возле костра.

На поляну выехали всадники. Низкорослые, ладно сложенные, черноволосые и черноглазые. У всех за плечами луки, на головах странные войлочные шляпы, кони мелковатые, но, судя по виду, выносливые и злые. Томас насчитал двенадцать человек, вдали угадывалась плотная стена конников...

Всадники вскинули руки, что-то прокричали гортанными голосами. Один соскочил с коня, медленно пошел вперед, вытягивая руки. Олег кивнул Томасу, чтобы оставался, медленно пошел навстречу. Томас, положив руку на рукоять огромного меча, напряженно следил за Олегом. Тот бесстрашно приблизился к черноволосому, возвышаясь почти на голову, заговорили негромкими голосами. Черноволосый показывал на всадников, даже повел рукой в сторону остальных, что держались за деревьями, что-то говорил быстрым гортанным голосом, несколько раз кивнул на дракона. Тот спал на другом конце поляны, деревца перед ним гнулись от мощного дыхания, а листья уже осыпались от шумного храпа.

Олег оглянулся, крикнул:

— Сэр Томас! Отдыхай пока. Я схожу в стойбище. Узнаю новости, давно не был на Руси, а они только что оттуда.

— Но ты в безопасности? — тревожно вскрикнул Томас. — Это не половцы?

— Половцы, — ответил Олег. — Куманы! Те половцы, с кем удается подружиться, называются куманами или кумами. Вернусь — расскажу.

Ему подвели богато украшенного коня, цветная попона отливала золотым шитьем. Черноволосый указывал пальцем на Томаса, Олег отрицательно качал головой. Он вскочил в седло, не касаясь стремян, Томас крикнул в страхе:

— Когда вернешься?

— Утром, — ответил Олег. — Спи!

Он толкнул коня, умчались навстречу удлинившимся теням. Вечер наступал быстро, солнце еще не успело погрузиться за край земли целиком, а вдогонку за блестящей луной начали высвечиваться звезды. Небо потемнело, звезды усыпали небосвод от края и до края. Не столь яркие, как в Иерусалиме, но колючие и острые, завтра надо лететь с опаской, высоко не подниматься, ибо можно распороть спину об эти торчащие гвозди.

Проснулся он как от толчка. Слышались отдаленные голоса, тревожно фыркали кони. Томас выхватил из-под головы меч, спросонья встал в боевую позу, ибо привиделась конная атака сарацин.

В бледном рассвете десятки людей суетились на краю поляны, пахло свежепролитой кровью. Среди них выделялся один ростом и размахом плечей. Когда обернулся, Томас узнал калику.

Олег помахал рукой:

— Доброе утро... Сэр Томас...

Голос был слаб, Олег пошатывался, однако люди, что приехали с ним, держались с дружеской почтительностью, Томас опустил меч. Вскоре все, кроме калики, вскочили на коней и умчались, а калика потащился к догорающему костру, возле которого стоял, широко расставив ноги, благородный рыцарь.

Томас ахнул. Калика выглядел изможденным, едва волочил ноги. Лицо стало желтым, глаза остекленели, а губы пересохли. Он доплелся до костра, рухнул. Его явно морозило, Томас поспешно бросил на темно-багровые угли сухих веточек, подул, страшно выпячивая щеки. Взлетело целое облако пепла, усыпало рыцаря до пят, но угли полыхнули яркими оранжевыми язычками, лизнули сучки, взвилось пламя.

Олег передернул плечами, глаза закрывались как будто сами собой:

— Стар становлюсь для таких дел... Но что делать, я язычник. Человек старого жестокого мира...

— Что с тобой делали, — вскрикнул Томас в страхе, — эти звери?

Олег повел рукой, голос был мертвым:

— Там мясо молодых коров. В дар... Перетаскай, я не в силах шевельнуть и пальцем.

Голова упала, заснул сидя. Томас, дрожа от жалости и бешенства, побежал к дарам, проверил: сорок мешков с сочным мясом, впятеро больше, чем взяли в предыдущий раз. Какие-то веники, душистые травы. Мясо тоже переложено ароматными листьями, белесыми кореньями.

Стиснув зубы, он быстро накормил дракона, сперва бросая в голодный зев самые крупные куски, потом уже силой заталкивал в пасть, пока дракон не заворчал и не накрыл морду лапами. Остальные тридцать девять мешков Томас перетащил на спину сытого дракона, крепко-накрепко привязал вдоль спины к гребню, протянул два ряда веревок, чтобы ходить или хотя бы ползать, быстро загасил остатки костра, погрузил в освободившийся мешок котел.

Калика сидел в той же позе, подбородок упирался в грудь. Он всхрапывал, иногда вздрагивал. Томас, причитая от жалости к истерзанному человеку, поднял, положил на плечо и бережно отнес к дракону, который тоже спал, нажравшись от пуза.

Когда привязывал калику покрепче, чтобы не сорвался при взлете, тот очнулся, пробормотал:

— Благодарю, сэр Томас... Ты настоящий друг... Впрочем, я тоже...

— Что там случилось? — быстро спросил Томас.

Губы калики вяло шевельнулись:

— Дикие люди, понимаешь?.. И обычаи дикие... Но я не христианин, который признает только свои обычаи. В чужой монастырь со своим уставом не хожу...

Он пытался заснуть. Томас спросил, готовый голыми руками разорвать диких половцев за их сатанинские деяния:

— Тебя истязали?

— Еще как... Я ж говорю, стар становлюсь для таких ритуалов... Всю ночь одни голые девки!.. Пляшут, поют, ластятся... Я сбился со счета на третьем десятке, а ведь Таргитай сумел в этих краях свой тринадцатый подвиг совершить! Вождь хотел и тебе послать, я еле отговорил... Они ж не знают по своей дикости, что ты христианин, у тебя обет верности прекрасной Крижине...

Томас спросил ошарашенно:

— Что за обычай?

— Я ж говорю, дикари... Тем, кого считают героями, подкладывают на ночь самых красивых девственниц. Породу племени улучшают!.. Ну, а мы прилетели на драконе... Вот и расстарались! Я уж думал все, кончились девки, а тут глянь — они из соседнего кочевья новых прут, торопятся! Когда ясно стало, что я уже невмочь, вождь опять хотел послать тебе... Мы чуть не задрались. Дурень не понимает принципов христианства... Пришлось и тех взять на себя...

Томас потемнел, процедил сквозь зубы чужим голосом:

— Спасибо, сэр калика! Этой услуги я вовек не забуду.

— Всегда... за друга...

Он захрапел, повиснув в веревках, как дешевая кукла, из которой высыпали опилки. Томас от злости даже забыл, что не знает как поднимать дракона. Кляня половцев и благородного друга, он разбудил дракона, заставил разбежаться, а когда тот прыгнул в воздух, сразу повернул на северо-запад.

Калика проснулся, пробормотал, не открывая глаз:

— Сэр Томас, ты здесь?.. Не забывай кормить Жаворонка... а то сожрет обоих. Я посплю малость, хорошо?.. Не забывай почесывать, у него слева на холке свежий шрам, чешется. Еще постукивай обухом между ушей — любит... Если не проснусь до обеда — буди...

Он умолк, челюсть снова отвисла. Томасу напоминал труп, отдавший жизнь тридцати или какому-то неизвестному количеству девственниц, так как сбился со счета рано, а потом еще принял и тех, которых вождь половцев посылал ему, Томасу Мальтону, который уже несколько месяцев не видел женской юбки!

Проклятый язычник, сказал Томас зло. Надо при случае серьезно подискутировать с ним об основах христианства. Дурень не понимает, что только у язычников душа и тело — единое целое, как если бы желтую и белую глину смешали вместе в одном тазу. У христиан душа отделена от тела: есть ценности плотские, а есть духовные. Душа не отвечает за плотские утехи, ибо тело грешно, а душа от Бога! Не согрешишь — не покаешься, не покаешься — не спасешься. Если же язычник так ничего и не поймет, ибо учение Христа лишь для избранных, то надо ему заявить твердо и решительно, что о ценностях христианства пусть оставит судить ему. А то ишь все на себя! И разит, как из винной бочки. Тоже за двоих старался, змей...

Глава 18

Калика спал так, что не до обеда, а до ужина не добудишься. Хорошо, если проснется на рассвете... Томас вздохнул, взял кинжал. Пластины под ногами двигались, сходились в плотную, жутко терлись одна об одну. Однажды плиты хрястнулись так, что откололась костяная щепочка и раскровянила щеку. Он потрогал царапину, шепотом попросил Деву Марию оставить этот маленький шрам. Потом дома в Британии поклянется на Святой Книге, на Гвозде из Креста Господня и на чем ему предложат, что рана получена от дракона размером с гору!

Дракон, повинуясь уколу, повернул на северо-запад, и снова Томас застыл в ожидании. Он постепенно приучил себя посматривать вниз, и хотя всякий раз душа замирала от животного ужаса, он наблюдал за передвигающимися массами конных войск, несметными стадами. Изредка виднелись белые пятна шатров — половцы городов не строят, как говорил калика, предпочитают жечь и рушить чужие, живут в юртах и крытых повозках. Через мосты переправляются с ходу, большие реки переходят вброд, лишь

однажды Томас увидел, как широкую реку одолевали вплавь, поверхность реки усеяли точки плывущих, среди них было множество бревенчатых плотов и связанных гроздьями пустых кожаных бурдюков.

Под брюхом дракона далеко внизу проплывали реки, рощи. Сколько Томас ни всматривался, не увидел ни единого города — большого или малого, ни единого села или деревни, даже крохотного поселения в один-два домика не обнаружил, лишь крытые кибитки кочевников, окруженные многочисленными стадами скота и табунами лошадей.

К полудню Томас злорадно разбудил калику — сам просил! — почти одновременно дракону изволилось захотеть покушать, и полусонный калика вместе с рыцарем торопливо швырял в красную топку жирные куски мяса. Дракон все жевал, наконец отвернулся было, тут же надумал пополнить защечные мешки и на другой стороне. Томас сделал вид, что не заметил, калика сам набросал кровоточащих ломтей, потом долго вытирал ладони о вздыбленный гребень, похожий на высокий костяной забор с заостренными кольями.

Ближе к вечеру Олег заставил дракона снизиться. Спустились на берег неширокой речки, что бежала, прыгая по камням, прорезав себе ложе среди рассыпающихся скал, таких непривычных на ровной, как бесконечный стол, равнине.

На этот раз Томас соскочил сам за миг до того, как огромные крылья с грохотом сложились на спине, придавив вспотрошенный гребень. Перевернулся через голову, гремя железом, едва не напоролся на свой же меч. Калика тут же последовал за драконом, что лег на берегу и жадно лакал воду, вытряхнул возле ужасной морды из двух мешков мясо.

Томас, прихрамывая, отправился по кустам собирать хворост, ибо солнце опускалось к горизонту. Когда вернулся, прижимая к груди первую охапку, на берегу уже горел крохотный костер, который калика разжег из сухих стеблей травы и щепочек, выброшенных на берег волнами. В сотне шагов вверх по течению слышался мощный плеск, удары по воде, словно там лупили по реке бревнами. Дракон, сожрав половину мяса, а остальное разбросав, как свинья, сидел по брюхо в воде, почти перегородив речку, распластанные крылья загнуло течением. Вода бурлила, бежала поверх крыльев и лап, из пены выглядывали шипы, похожие на заостренные колья городской стены. Дракон опускал голову к самой воде, всматривался очень пристально, почти не дыша, внезапно бил обеими лапами, вздымая тучи брызг. Томас опасливо посматривая на странного зверя, с грохотом высыпал сухие жерди:

— Чего это он?

— Рыбу ловит, — буркнул Олег.

— Шутишь?.. Для него рыба, что для тебя мухи.

— Или для тебя, — отпарировал Олег. — Ты охотишься только для пропитания? Или ради азарта?.. Дракону приятно вспомнить детство. Когда был маленьким, жил в воде... Тогда рыба была под стать, а то и крупнее.

Дракон подпрыгивал, повизгивал. Толстый зад подергивался, а выпуклые жабьи глаза вспыхивали. Передними лапами шарил под водой, когти растопырил так широко, выпустив во всю длину, что у Томаса ноги стали ватными, а доспехи показались не толще кленовых листьев.

— Возможно, — сказал Олег, думая о чем-то другом, — он еще маленький... Драконы живут тысячелетия, для них пара сотен лет — подросток...

Подросток с жутким воплем, от которого дрогнули берега, тянул из воды какое-то трепыхающееся бревно с плавниками, Олег едва признал сома. Пятясь, дракон наступил на свой хвост, упал, но сома не выпустил, побарахтался с ним, поднимая тучу брызг и сотрясая землю, поспешно выбросил сома подальше на берег и снова ринулся к реке. Теперь суетился, охваченный охотничьей страстью, голову до ушей совал под воду, всматриваясь в каменистое дно, а когда мощная волна накрыла с головой, не отпрянул, в азарте погрузился почти весь, над водой торчал лишь растопыренный гребень да толстый зад.

Дважды выбрасывал на берег столетних щук, похожих на покрытые зеленым мхом затонувшие валежины, а чудо-сом, гигант, каких Олег еще не видывал, тяжело бился, выгибался, постепенно сползал по наклонному берегу к воде. Дракон суетливо подскакивал, лупил огромными лапами, пытаясь ухватить добычу когтями, хватал челюстями, а тем временем сом, зачуяв близость воды, из последних сил выгнулся еще пару раз, раздвоенный как у русалки хвост коснулся воды. Сом подпрыгнул, с размаху ляпнулся на мелководье, пополз, изгибаясь всем телом. За ним осталась глубокая канава, ее сразу затягивало песком, и сом с каждым мгновением уходил глубже, наконец волну прочертил спинной плавник, похожий на уменьшенный гребень дракона, мелькнул посреди речки и сгинул бесследно.

— Дурень, — пробормотал Олег. Он перебирал обереги, рассеянно поглядывал на растопыренный от возбуждения гребень дракона. — Уже и щуки к воде подбираются... То-то обиженного рева будет!

Томас сказал беспокойно, но Олег уловил в голосе рыцаря и сочувствие:

— Может быть, придержать щук? Нам меньше добывать для него мяса.

— Придержи, — буркнул Олег, его глаза смотрели в пространство, он непрерывно щупал обереги, а губы шевелились, шепча не то молитвы, не то заклятия.

Томас бросился к месту рыбалки, мокрого дракона не боялся — уже не лютый зверь, а остервенелый рыболов, понять можно, сам такой, — с трудом оттащил тяжелых щук подальше от берега. Мокрые, покрытые слизью, они яростно извивались, щелкали зубастыми пастями. Томас намучился, помогая незадачливому рыболову, — щуки оказались живучими, хотя на головах обеих были следы когтей. Когда еще первую пытался ухватить за хвост — за жабры опасно: пасть как у крокодила, а зубы в дюйм, — то щука могучим рывком швырнула его на землю, только железо загремело, в глаза полетел мокрый песок, перемешанный с рыбьей слизью. Ругаясь как тамплиер, оглушил одну и другую железными кулаками, довершая работу дракона, отволок подальше на сухое место.

Дракон вылез, растопырил лапы и отряхнулся, как пес. Во все стороны с тучами воды и песка полетели раки, камешки. В зубах дракон держал третью щуку. На берег он заковылял веселой трусцой, глаза озорно блестели, даже щитки на морде чуть раздвинулись. Он завидел Томаса, который утаскивал щуку за хвост, резко остановился. Нижняя челюсть отвисла, свежепойманная щука мокро шлепнулась на землю, дважды подпрыгнула, ляпнулась возле берега в мелкую воду, еще раз мощно выгнулась и метнула гибкое тело на глубину.

Томас выронил щуку, присел к самой земле от страшного рева. Дракон орал так, что земля тряслась, деревья гнулись, а листья сыпались на землю, будто кто-то тряс ветки. Глаза дракона страшно налились кровью, огромный гребень встал дыбом от затылка до кончика хвоста.

Калика оглянулся на рев, Томас закричал ему в страхе:

— Что с ним?

— Куда ты дел сома? — крикнул Олег.

— Он думает, я съел?

Олег поднялся во весь рост, приложил ладонь козырьком ко лбу:

— А где он?

— Не трогал вовсе! — закричал Томас гневно.

Олег смотрел с великим сомнением:

— А куда утаскивал еще и щуку?

Дракон внезапно бросился вперед короткими, суетливыми прыжками. Глаза не отрывались от Томаса, челюсти начали раскрываться, блеснули зубы. Томас стоял как завороженный, глядя на приближающегося страшного зверя, вдруг в уши врезался отчаянный вопль:

— В щель!.. Рядом с тобой щель! Слева!!!

Томас, подчиняясь крику, непроизвольно прыгнул влево, перескочил толстую щуку, упал в щель, откатился от входа. Тут же потемнело, скала содрогнулась от тяжелого удара, уши резанул страшный рев разъяренного дракона. Зверь пытался засунуть морду в узкую щель, ревел от огорчения. Томас без сил вжимался в угол, голова раскалывалась от жуткого рева, а дух перехватывало от смрадного дыхания.

Когда дракон на миг умолк, набирая в грудь воздух для следующего вопля, Томас вскинул голову, огляделся. Он в западне, другого выхода нет. Дракон страшно взревел и пытался засунуть лапу в щель, у Томаса волосы шевелились под шлемом, ибо чудовищные когти царапали каменный пол всего в шаге. Дракон как-то сумел повернуться, и когти почти дотянулись до рыцаря. Томас распластался по стене, глядя с ужасом на лапу, что скребла пол уже в двух дюймах от его ноги. В отчаянии оглядывался, но вся пещера была сплошным выдолбленным каменным мешком: мышь не отыщет щелочку!

Когда Томас не мог уже разобрать, темно ли от закрывшей свет туши зверя или ночное небо покрыто звездами, он попробовал выглянуть. Едва успел отшатнуться — чудовищная лапа молниеносно накрыла щель, затрещали мелкие камешки, на твердых, как алмазы, когтях. Жуткий зверь сторожил добычу!

Послышались шаги. Голос калики донесся полусонный, с позевыванием:

— Это ты, сэр Томас?.. Спи, чего там. Пусть дракон остынет, не береди рану.

Томас крикнул нервно:

— Сэр калика!.. Даю честное благородное слово рыцаря, сома не трогал!

По ту сторону расщелины предостерегающе заворчал дракон, и, заслоняя звезды, появилась чудовищная лапа, с грохотом ударила по щели. Мелкие камешки со звоном застучали по железу. Томас отпрянул.

Голос калики донесся мирный, успокаивающий:

— Вообще-то верю... Правда, сом все-таки куда-то делся...

— Ты думаешь? — закричал Томас в ужасе, — что я съел этого поганого сома?

— Сэр Томас!

— Ну, не поганого, это перегнул, но я — палладин крестового похода, благородный сэр Мальтон...

— В охотничьем азарте, гм... Благородная страсть... Впрочем, я не говорил, что съел именно ты, хотя мы с драконом видели как ты утаскивал еще и щуку.

— Утаскивал?

— Сэр рыцарь, у каждого свои недостатки. Все грешные, бог простит. И дракон, если не простит, то забудет.

— Забудет?

— У драконов память, как у девок, — объяснил Олег. Дракон рычал все тише, словно старался понять смысл человеческих слов, или же калика чесал ему за ушами. — Утром не помнит, что было вчера. Забудет и то, как ты

утаскивал его сома...

— Не трогал!

— Гм... он, как и я, видел, как ты утаскивал его щуку. Возможно, видел даже больше, но ведь это у нас, родян, обманывать грех даже зверя, а у вас, христиан, все не как у людей...

Слышно было, как сэр калика устраивался возле дальнего костра, там в тишине потрескивали уголья. Томас запоздало вспомнил, что калика, погруженный в глубокие раздумья, все-таки мог видеть, как сом сам добрался до реки, ведь он даже посоветовал ему, Томасу Мальтону, спасти для неблагодарного дурака щук! Но теперь до калики не докричишься, спит как коней продавши, а совсем рядом мерно дышит дракон, словно тяжелые волны накатываются на берег, только вместо свежего морского воздуха пещерку заполнил тяжелый запах гниющего мяса, застрявшего в зубах зверя. Звезд ни одной: дракон привалился боком, перекрывая выход к свободе даже в своем сне.

Томас потихоньку сполз по стене на пол, стараясь не звякнуть доспехами. Дракон сопел ровно, мощно, и Томас сам не заметил, как забылся коротким и, как он считал, неспокойным сном.

Очнулся Томас от яркого солнца, что пускало огненные стрелы прямо в глаза. В его тесную пещерку доносился плеск, рев, мощные удары по воде.

Томас медленно с опаской приблизился к выходу. В сотне шагов от его пещерки дракон азартно ловил рыбу, а калика, обнаженный до пояса, сидел у прогоревшего костра, где от углей остался лишь черный выгоревший круг, старательно работал иголкой. На коленях у него лежала душегрейка из волчьей шкуры.

— Сэр калика, — позвал Томас тихонько, не выходя из щели. — Доброе утро!

— Утро доброе, — ответил калика рассеянно. Его брови были сдвинуты на переносице. — Как спалось?

— Спасибо, — ответил Томас вежливо. Он чуть выдвинулся, смерил взглядом расстояние до азартного рыбака. — Как у нашего коня настроение?

— У Жаворонка? Вроде бы неплохое. С рассвета ловит рыбу. Говорят лучше всего ловится именно на рассвете.

— Он прав, — подтвердил Томас уважительно. — Но как насчет сома?

— Есть только один способ узнать наверняка.

Томас вышел из расщелины, проговорил с достоинством:

— Сэр калика, ты в своих благочестивых размышлениях не заметил даже, что сам посоветовал мне помочь бедному зверю сохранить рыбу! Вот так за доброе дело... или как говорит один мой знакомый паломник из Руси: нашим салом да по нашей же шкуре!

Калика опустил иглу, брови взлетели на середину лба:

— Правда?.. Что-то смутно помню. Похоже, сома ты действительно не воровал... Да и в самом деле было бы чересчур даже для христианина. Правда, сом все-таки исчез... Хорошо-хорошо, оставим. Бог все равно все видит, а ваш христианский вовсе шпионит за каждым, ревнует, чтобы без его воли ни листок не слетел, ни волос с головы не выпал...

Томас приблизился к костру, кивнул на горбатую спину с встопорщенным гребнем:

— Не сожрет?

Калика подумал, почесал пятерней в затылке, пожал плечами:

— Авось не сожрет.

Томас обреченно опустился рядом с каликой. «Авось», «надо идти», «образуется», да еще таинственное заклятие «кусим», с которым калика шел напролом и побеждал. Томас пробовал сам выговаривать его тайком, эту магическую формулу, но на него, рыцаря Запада, не действовало: явно надо иметь таинственную русскую душу, которую аршином общим не измерить, а есть авось, когда надо идти и в удачу слепо верить...

Дракон внезапно метнулся вдоль берега, подскочил к крутому обрыву и, сидя на мелководье, выгребал когтистыми лапами комья желтой глины — с камешками, травой, хватал огромной пастью, торопливо глотал, выдирал новые, стараясь достать без камней, кореньев и грязи.

— Что это он? — шепнул Томас тревожно.

— Обожрался рыбой, — отмахнулся Олег. Деловито сделал узел на жилке, откусил, с удовлетворением осмотрел свою работу.

— А глина при чем?

— Животом мается. Кому уголь помогает, кому глина... Пусть нажирается, нам сегодня лететь весь день до вечера.

Он вытащил из мешочка огниво, а Томас, вздохнув, отправился по хворост. От реки снова раздались мощные удары по воде, рев, — наелась собака травы, как говорил калика, да ненадолго.

После короткого обильного завтрака Олег собрал в отдельную сумку ломти жареного мяса, а весь котелок густого тягучего варева влил в пасть дракону. Зверь ревел, крутил мордой, сунул лапу в рот, пробуя выгрести гадость, поперхнулся, глаза его стали впятеро крупнее, готовые вот-вот лопнуть.

— Заглотнул, — произнес Олег удовлетворенно. — Ничо... Пропотеет, зато хвороба уйдет как с гуся вода. Влезай на Жаворонка, сэр Томас! Сейчас он растопырит крылышки.

Дракон несся над облаками, как выпущенный из катапульты камень. Олег и Томас, привязанные накрепко, прижимались к гребню, зябко кутались в плащи: встречный ветер выдувал последние капли тепла.

Томас, несмотря на стучащие зубы, часто свешивал голову, с дрожью смотрел вниз. В серо-зеленой бездне передвигались неисчислимые конные войска, среди них белели пятнышки юрт — миллионы, вокруг мельтешило, словно носились мириады муравьев.

— Половцы? — спросил он.

— Печенеги, — ответил Олег, не поведя глазом. — Последний натиск на Русь.

— Последняя у попа жена, как говорил один мой знакомый калика, да и то попадья...

— Правда, последний. Они между молотом и наковальней. Сзади подпирают половцы, очередные супротивники Руси.

— И как же?..

— Как и раньше. Много их было, еще больше будет. Авось образуется...

Томас косился на изнуренное лицо калики с горячим сочувствием. За непомерный подвиг взялся: найти Истину, чтобы разом покончить со всей несправедливостью на свете. А тем временем в его страну пришло победоносное учение Христа, он превратился в гонимого изгоя!

— Одно хорошо, — сказал Олег с воодушевлением, — нам не идти через земли половцев, печенегов, берендеев! У меня, честно говоря, душа сидела в пятках. Не знаю, сумели бы пройти?..

Дракон резко забил крыльями. Томаса прижало к плитам, тело налилось свинцом, даже сердце билось с натугой. Олег сидел неподвижный, как вбитый в спину летающего зверя кол, перебирал обереги, закрывал глаза, застывал как замороженный. Лицо его было как мертвое, и холодок страха медленно превратился в душе Томаса в ледяную глыбу безнадежного ужаса, обреченности. Семеро Тайных сейчас в ярости. Забросили все дела, ищут их. Потеряли, когда оказались под землей, на миг нащупали калику, но дракон летел быстро, и снова потеряли... Но отыщут, отомстят за смерть Барука, адепта черной магии, продавшего душу дьяволу. Теперь точно знают, кто убил их сотоварища: крестоносец, преданный рыцарь Пречистой Девы, и мудрый калика, служитель древних богов, которых, возможно, Спаситель не всех низвергнул в ад как демонов, а возвел в сан ангелов и оставил у своего престола!

Томас ухитрился заснуть, просыпался на миг лишь в моменты резкого подъема, но и то лишь в самый первый час, потом лишь пыхтел во сне, борясь с неведомой тяжестью, хмурился, и когда дракон раскидывал крылья и шел паря, расплывался в счастливой улыбке, явно видел Крижину и обручальные кольца.

Летом дни длинные, но и летом в конце концов приходит ночь. Солнце начало клониться к небокраю, когда Олег зашевелился, взял в руки кинжал. Томас передернул плечами, в каждом движении калики чувствовалась смертельная усталость.

Костяные плиты дрогнули, сдвинулись, едва не защемив ногу Томаса. Дракон чуть повернул крылья, ветер засвистел тоньше. Олег подвигал рукоять кинжала, дракон послушно поворачивал, словно конь, ощутивший шпоры. Томас увидел холмистую равнину, через которую катила воды широкая и спокойная река. На том берегу возвышался на холмах дивный город — исполинский, светлоукрашенный, в золотых башнях, луковицах церквей, блестевших в красном закате так, что глаза слезились, будто смотрел на солнце.

— Киев! — сказал Олег с мрачной гордостью.

— Стольный град Скифии?

— Можешь звать Русью, — разрешил Олег.

Дракон резко пошел вниз. Томас невольно ухватился за гребень; только что расплющивался под своей тяжестью, как тот сом, из-за которого едва не поссорились с драконом, теперь же стал легкий, как бычий пузырь, надутый ребятишками простолюдинов. Томас придерживался руками непроизвольно, хотя веревки и ремень держали туго, сам проверял.

— Где сядем? — прокричал он калике сквозь шум ветра. — Улицы там тесные!

— В Киев на драконе? — удивился Олег.

Томас стыдливо отвел глаза: как быстро привыкаем к необычному! Вчера еще трепетал от ужаса, а сейчас забыл, что сидит не на спине могучего и сильного боевого коня.

Дракон распластал крылья, медленно приближаясь к земле. В сотне шагов от каменистой поверхности даже взмахнул вяло перепончатыми парусами, смягчил падение. Вытянутые лапы ударились о твердую землю, спружинили. Он пробежал, часто перебирая лапами и громко стуча когтями. Крылья распустил, уперся в плотный воздух, через два десятка саженей остановился.

Томас и Олег, уже изготовившись, умело слезли по шипастому боку. Они оказались на берегу исполинской реки, справа скалистые горы: старые, рассыпающиеся, зияющие трещинами, провалами, пещерами. На вершинах зеленели сосны, орешник, белокорые березки. В двух верстах в Днепр впадала мелкая речушка. Кивнув на нее, Олег сказал с неудовольствием:

— Почайна... Там Добрыня убил последнего смока, что жил в этих горах!

Лицо стало мрачным как грозовая туча. Томас сказал заботливо:

— Не печалься... Другого выпустим. На развод!

— Ты угадал. Почайна оставила страшную память: здесь князь Владимир отрекся и от своего имени и стал Василием, здесь крестил силой киян, которых стали называть киевлянами, здесь велел забыть русские имена, взять чужие...

Дракон, которого калика упорно называл смоком, покачал головой, оглядывая окрестности, посмотрел мутным взором на крупные волны, что накатывали на берег, повернулся и медленно пополз к зияющим пещерам.

— Пристроили, — вздохнул Томас с облегчением. — Я боялся, опять бросится рыбу ловить!

— Теперь на рыбу неделю смотреть не сможет!

Камни трещали под тяжелым пузом, гребень то опадал, то снова топорщился. Смок ускорил бег, с разгона нырнул в самую большую пещеру, тут же попятился, мотая головой, уже осторожнее забрался в другую. Мелькнул усеянный шипами хвост, исчез.

— Надеюсь, — сказал Томас, — не потревожит святых молитв местных пещерников.

Олег уже смотрел на темнеющие в сумерках воды Днепра, явно забыв о драконе, его пальцы безостановочно перебирали обереги, глаза были тревожные.

Томас взглядом воина и крестоносца окинул окрестности. Жаль, что нельзя на драконе перелететь прямо в Британию, это заняло бы сутки не больше. Но сэр калика уже прилетел: вон крыши его родного города, а главное же, что сами драконы не забираются дальше к северу, что в конечном счете — к лучшему: кто из рыцарей Британии одолеет такого зверя? Выйдут на битву один за другим, сложат головы... Пусть живет до осени, с наступлением холодов улетит вслед за дикими гусями в свои теплые края.

Пощупав мешочек со Святым Граалем, что у него стало таким же привычным жестом, как у калики перебирание оберегов, он отправился вслед за другом. Огромный меч в хорошо подогнанных ножнах как прирос к спине калики, а составной лук и колчан со стрелами были плотно прихвачены широкими ремнями. Томас на ходу затянул пояс, чтобы меч не звякал по железу, догнал друга, пошел с ним плечо к плечу.

Глава 19

Солнце давно спряталось за краем земли, сумерки сгущались. На темнеющем небе ярче проступали шляпки серебряных гвоздей, которыми Бог приколотил небесную твердь. Щербатая луна налилась недобрым блеском, и Томас некстати вспомнил, с содроганием плечей, что луна — солнце мертвецов, что встают по ночам из могил и шастают по дорогам — вампиров и всякой нехристианской нечисти.

Прошли по узкой тропке, что вилась под обрывистым берегом. Волны с грохотом, словно на море, набегали на берег. Вдали мелькнула обнаженная спина, показалось смеющееся лицо, затем плеснул крупный рыбий хвост, и странное существо исчезло.

Они вышли к широкому причалу из толстых бревен, вбитых в речное дно. Поверх блестели бревна тоньше, плотно подогнанные, со стесанными боками. Причал был новым, добротным.

Олег кивнул на бревенчатый домик, тот возвышался на круче:

— Дом перевозчика... Завтра на рассвете с того берега придет паром. Ты переправишься в Киев. А там рукой подать до Британии! Через Чехию, Германию и Францию.

— А ты?

Калика не ответил, медленно брел вверх по склону к домику. Томас пожал плечами, в животе урчало: за всю дорогу на спине дракона не ели, а сейчас смок унес на спине все оставшиеся тридцать восемь мешков с мясом, подарок свирепых детей степей. В тесной пещере веревки лопнут, мешки свалятся, смоку еды хватит надолго, калика продумал все, зря лишь взялся судить о некоторых особенностях христианской веры, ведь для смока могли заработать не сорок мешков мяса, а все восемьдесят...

В животе громко квакнуло, кишки завозились, требуя мяса, Томас поспешно отогнал мысли о еде и юных половецких девственницах, подошел к бревенчатому домику. Тот выглядел слепым, окна закрывали не ставни, изнутри были задвинуты толстыми досками.

Олег пошел вдоль стены, держась за бревна, ощупывая их, поглаживая. Лицо его было странное. Громко залаял, не вылезая из конуры, огромный пес, устрашающе погремел цепью.

— Идем, — сказал Томас. — Заночевать хочешь? Ночь тепла, переночуем на причале.

— Погоди...

Он пошарил на подоконнике, суетливо поднес к глазам сверток, с радостным всхлипом осел прямо на землю, привалившись спиной к стене:

— Дома!.. Великий Род, я уже дома!

Томас подхватил его, помог встать, ибо пес с ворчанием начал выползать из теплой будки. Они вернулись на причал, Олег сел на бревна, развернул сверток. Томас сглотнул слюну: на широких листьях лопуха темнел каравай ржаного хлеба, два ломтя мяса, полдюжины луковиц.

— Обереги подсказали? — спросил он с великим уважением. Олег разломил хлеб, протянул Томасу:

— Они самые.

Томас отрицательно покачал головой:

— Не стану краденое.

— Дурень, это для нас.

— Сэр калика... кто мог знать, кроме Семи Тайных, что мы здесь?

— Русь знает. Мы уже на Руси, понял?.. Вернейшая примета — хлеб на подоконнике. У нас обычай: оставлять еду для беглых, изгоев, странников, паломников. Днем хозяева дают сами, а когда ложатся спать — оставляют на подоконниках.

Томас едва не выхватил хлеб, с рычанием вонзил зубы. Краюшка подсохла, утром сожрут свиньи или козы, благополучные хозяева испекут новый, а странникам и такой лучше королевских караваев.

— Замечательный обычай, — согласился он с набитым ртом. — Как, говоришь, называется эта страна?

В воде плескались крупные рыбины, от причала к тому берегу пролегла широкая дорожка из лунного серебра. Они сидели на краю причала, свесив ноги, калика качал ногой, Томас посматривал неодобрительно: кто качает ногами — тот качает бесов, но помалкивал. Лицо калики странное, мрачное, хотя уже прибыл в свой город!

Все тело зудело, Томас сбросил доспехи. Темная разогретая за день вода приняла его охотно, он с наслаждением смывал пот и пыль, чесался, драл кожу крепкими ногтями, стонал сквозь зубы. На правом плече из-под темной грязи выступило белое пятно.

Олег пробормотал со странной ноткой в голосе:

— Любишь воду, потомок Пелопа...

— Какой еще Пелоп? — пробурчал Томас. — Ты меня заездил своими нечестивыми намеками! Прямо изнамекивался весь.

— Пелоп, — сказал Олег протяжно и важно, явно кому-то подражая, — герой, сын Тантала. Тот убил сына и подал богам как самое лучшее угощение. Ну, тогда такие обычаи, такие боги... Но те вдруг да разгневались, они как раз за день до того перестали есть людей... отец Зевса еще ел, а Зевс уже не стал, а все только по животным. Так что боги велели Гермесу вернуть бедного Полопа к жизни. Тот собрал мясо и заново сварил в том же котле. Пелоп оттуда вышел еще краще, так всегда получается, только без одного плеча. Оказывается, его в благородной задумчивости сожрала Деметра, опечаленная пропажой дочери. Ну, Гефест был среди гостей, тут же изготовил новое плечо из слоновой кости. С той поры у потомков Пелопа на плече проявляется это белое пятно...

Томас застыл в воде по пояс, прислушивался, но на всякий случай хмурился. Калика говорит о каком-то язычнике, но этот язычник — герой.

— Я видел еще у кого-то такое пятно, — сказал он нерешительно. — В Святой Земле... Как бы не у вождя сарацинов!

Олег удивился:

— Ну и что? Пелоп постранствовал по свету, постранствовал.

— А что, — спросил Томас саркастически, — половцы тогда среди сарацин жили? Я тебе тех половцев век не забуду.

— Вряд ли, но хорошие обычаи живут везде.

Томас нахмурился, уязвленный. Буркнул:

— Язычество!.. Какой-то Пелоп. Я Мальтон, а не Пелоп. А что он еще делал?

— А что жизнь заставляла, — сказал Олег хладнокровно. — Стал царем, но троянский царь Ил едва не захватил его самого в его царстве, пришлось улепетывать по морю. В Греции сватался к Гипподамии, но ее отец ставил женихам условие, что отдаст победившему его в беге на колесницах. Отец то ли сам неровно дышал к дочери, то ли предсказали смерть от зятя. Словом, Пелоп сумел подговорить возницу царя, тот бронзовую чеку тайком заменил восковой. Когда колесницы помчались, царь как обычно дал фору, а потом стал догонять, чтобы ударом копья в спину... Словом, колесница опрокинулась, а царь был грузен и зело тяжел, так что убился. Да еще до самой смерти! Возница стал просить обещанное, ведь Пелоп наобещал даже свою невесту на первую ночь, но Пелоп лишь спихнул дурака в море. Правда, тот, падая, проклял все его потомство.

Томас соскабливал грязь ногтями все медленнее, слушал.

— Ну, в проклятие я поверю. Не зря же попадал с тобой в такие переделки! Но чтоб мой предок предательски столкнул в море... даже дурака? Нет, я — Мальтон.

— Как хошь, — сказал калика равнодушно. — Ведь проклятие преследовало все потомство, особенно Атрея и Фиеста... Не слыхал? Кстати, вся южная Греция, на которую Пелоп распространил власть, стала вместо прежней Апии называться островом Пелопа. То-есть, Пелопонессом.

Томас навострил уши. Сказал с неуверенностью:

— Ну, возможно, это все-таки давний предок и рода Мальтонов...

— Он еще Олимпийские Игры учредил, — добавил калика.

— А это что?

— Игры такие...

— Языческие? Нет, Пелоп не мой предок.

— Вроде рыцарских турниров. И сам стал первым победителем.

На честном, уже наполовину отмытом, лице рыцаря стали видны следы внутренней борьбы. А Олег сложил оставшиеся луковицы Томасу, поднялся. Голос его был тяжелым:

— Золотых монет у тебя хватит, чтобы в Киеве купить коня. Дальше дорога идет сравнительно безопасная. Страны уже не столь дикие, как те, где мы прошли.

Томас торопливо вылез, мокрый натянул вязаную одежку, влез в доспехи. И лишь тогда взглянул калике в зеленые глаза, что сейчас были темными как два лесных озера:

— А ты?

Олег покачал головой:

— Незачем мне в Киев... Я отшельник, пещерник, а все пещеры — на этом берегу.

Они обнялись, калика отвернулся и быстро пошел прочь. Томас молча наблюдал как высокая фигура постепенно источалась в лунном свете, напоследок блеснули искорки на отполированной рукояти меча, и все растворилось в темноте.

На душе было тоскливо, хотя не однажды за бродячую жизнь странствующего рыцаря приходилось расставаться с прекрасными друзьями. Кто погиб, кто осел на пожалованной земле, кто вернулся в родной замок, кто просто ушел вот так, коротко обнявшись и пожелав счастья, чтобы когда-то в старости бегло вспомнить старого друга и дальние края...

Вздохнув, Томас снова сел на краю причала. Есть уже не хотелось, он вздохнул, опустил остатки хлеба и мяса на широкие мягкие листья, похожие на слоновьи уши. С первой переправой надо попасть в город, купить коня, а лучше — двух и спешить через цивилизованные страны, дабы успеть ко дню святого Боромира. Благодаря смоку-дракону половину дороги проделал за двое суток, теперь в запасе по крайней мере неделя!

Ночь медленно уходила, на востоке едва заметно заалел край. Глаза рыцаря, привыкшие к темноте, рассмотрели нежнейшие оттенки.

Ему показалось, что за спиной скрипнули бревна. Обрадованный, что калика что-то забыл и возвращается, он резко повернулся. В глазах блеснуло, тугая петля упала на плечи. Томас ухватился за меч, в голове грохнуло, он выронил оружие и упал лицом вниз на мокрые бревна.

Очнулся почти сразу, пытался вскочить, но лишь дернулся, туго стянутый в гусеницу. Над ним двигались в рассветном сумраке неясные фигуры. Томас различил голоса:

— Зарезать бы... Таких вообще надо в спину!

— Трусишь?

— А ты? Я супротив такого не встану лицом к лицу за все золото мира!

Шаги приблизились. Томас с трудом вскинул голову, перекосившись от резкой боли в затылке. Перед его лицом были охотничьи сапоги, тускло блестели шпоры. Он повернул голову, сжимая зубы, чтобы не стонать.

Знакомый голос, странно шипящий, проговорил сверху:

— Ну, сэр Томас... что скажешь на этот раз?

Над ним стоял, опершись на одну ногу, странный человек, от которого Томаса бросило в дрожь, заморозило кровь в жилах. Горбатый, левое плечо выше правого, обе руки в свежих шрамах, левая рука оканчивалась красной культяшкой, из которой торчала белая кость. Он был в бесформенной одежде, всю голову скрывал сплошной шлем.

— Бог долго терпит, — прохрипел Томас, — но все-таки бьет, сэр Горвель!

— Хорошо бьет тот, за кем последний удар, — прошелестел сиплый голос Горвеля из-под железной маски.

Второй человек сказал тревожно:

— Давайте сейчас же прирежем! Я боюсь.

Горвель просипел:

— Сейчас подойдет член Совета Семи Тайных. Он только взглянет, нет ли в нем магической мощи...

— Но с магией был связан лишь тот, который ушел!

Горвель бросил сипло, зло:

— Я уже чувствую ее шаги! А потом сразу зарежь.

Воин пнул Томаса, сказал зло, скривив губы:

— Наконец-то ты расстался со своим приятелем! Ты, закованное в железо чучело, не знаешь, что только его я, Черный Воин, считал равным по мощи. Правда он однажды ранил меня, оставил этот шрам на лице, но тогда у меня подвернулась нога... Он уничтожил мое хазарское войско, которое я вел на царя Румала... истребил десять братьев, владык восточных царств, из нашего рода остался только я и мой старший брат Карганлак... Ты дурак, что расстался с ним!

Сквозь плеск днепровских волн послышались легкие шаги. На причале появилась миниатюрная женщина: в мужском плаще, с надвинутым на глаза капюшоном, который тут же сдвинула на плечи. Хрупкая, с невинным бледным лицом и удивленно вскинутыми бровями. Крупные карие глаза смотрели обиженно, Томасу захотелось немедленно укрыть ее от опасности, спасти даже от утреннего холода и речной сырости.

Она взглянула коротко, сказала хрипловатым низким голосом, от которого у Томаса сладко защемило сердце:

— Не нуждаюсь... но все равно спасибо. Горвель, где чаша?

Горвель, кряхтя, нагнулся, поднял мешочек Томаса:

— Здесь!

Она взяла мешок, даже не взглянула, коротко кивнула в сторону Томаса:

— Зачем он здесь?

— Ждали вас, — ответил Горвель очень почтительно. — Он чересчур живуч, странно живуч... Нет ли в нем магии?

Миниатюрная женщина внимательно посмотрела на Томаса, невидимые пальцы пробежали по его груди. Он поежился, напуганный тем, что ее пальцы проникли под тяжелые доспехи, замер в страхе: кончики пальцев быстро ощупали сердце, мозг... Глаза женщины потемнели, она проговорила сдержанно:

— Магии нет. Но отвага и сила духа безмерны!

Плотно прижимая мешок, она пошла обратно по причалу. Горвель сказал почтительно, однако в голосе звучала тщательно скрытая издевка:

— Ваша Мощь, мы могли бы уйти вместе...

Она холодно оглянулась через плечо. Голос был резок как бритва:

— Горвель, вы еще даже не гроссмейстер! Вы пока еще ближе к простому палачу, чем к членам Семи Тайных.

Горвель задрожал, рухнул на колени. Женщина ушла. Томас успел увидеть ее прямую спину, откинутый капюшон и свой мешок с отныне потерянной чашей.

Горвель медленно повернул голову к свидетелю своего унижения, в прорези блеснул горящий бешенством глаз. Томас чувствовал себя гадко, краем глаза видел, как Черный Воин вытащил из-за пояса нож. Томас застыл, Черный зарежет, как овцу, как цыпленка, для него зарезать человека, что поправить пояс. Цивилизатор, проводник прогресса...

Черный нехорошо улыбнулся. Он замечал страх в глазах рыцаря, его отчаянные попытки освободить руки, хотя бы отдернуть голову от ножа. Черный потянул руку к горлу Томаса, оскал стал шире.

— Кончай! — прохрипел Горвель. — Кончай быстро!

Губы Томаса беззвучно шевелились, творил молитвы. Глаза не отрывались от блестящего лезвия. Солнце наконец выплыло из-за края, кончик ножа страшно засиял оранжевым, словно раскаленный на огне.

Вдруг пальцы дрогнули. Острие ножа неуверенно качнулось, словно голова змеи перед броском. Стиснутые пальцы разжались, нож выпал, с тупым стуком воткнулся в бревно перед лицом Томаса, едва не срезав кончик носа. Не понимая, Томас вывернул голову: Черный Воин с распахнутым в удивлении ртом, уже валился навзничь. В левой глазнице сладострастно дрожал конец оперенной стрелы.

Горвель вздрогнул, то ли от изумления, то ли от сильного удара, ясно слышимого Томасу: длинная стрела прорубила кольчугу, ушла глубоко в левую сторону груди. Черный Воин упал с грохотом, от которого дрогнул причал — во весь рост, как высокое дерево, на его труп медленно осел Горвель, он всхлипывал от ярости, хватался культяшкой за стрелу.

Только сейчас раздались испуганные крики, Томас ощутил как быстро и смертельно точно распарывают воздух убийственные стрелы. Стражи метались, сшибались лбами, пытались бежать, но почти в каждом с легким щелчком возникало по стреле. Томас слышал легкое вжиканье, почти неслышное за грохотом волн, слышал даже глухие удары, с которыми стрелы пробивали легкие доспехи, крушили и расщепляли кости.

Он дождался момента, когда стрелы перестали свистеть над головой, задвигался как червяк, отползая от края причала. Вокруг корчились умирающие, кричали страшно, чуя близкие адские муки.

Он увидел, как из камней на берегу появился калика, бросился, как разъяренный лось к причалу. Томас крикнул предостерегающе:

— Там есть еще!

Калика на бегу выдернул огромный меч. В тот же миг из воды на бревна начали выпрыгивать темные раскоряченные тени. Трое передних выставили кривые мечи, а за их спинами на причал выбирались другие.

Калика налетел как лавина, широко взмахнул мечом. Хазэры, захваченные внезапно, не успели ни уклониться, ни защититься: страшное лезвие достало кого в грудь, кого в горло. На влажные бревна упали отсеченные руки, все еще сжимающие сабли.

Калика в два прыжка оказался перед Томасом, взмахнул мечом, Томас ощутил удар, руки и ноги разбросало в стороны. Ошарашенный, он встал на четвереньки, помотал головой. Члены не успели занеметь от тугих веревок, он перещупал одну за другой хазэрские сабли, дополз на четвереньках до своего меча, что лежал под умирающим Горвелем. Томас сильным рывком сорвал маску-шлем, отшатнулся от омерзения, кто так обезобразил несчастного:

— Сэр Горвель, если с нами Бог, то кто же против нас?

Губ у Горвеля не осталось, лишь сморщенные десна да два уцелевших зуба на правой стороне нижней челюсти. Единственный глаз горел ненавистью, Горвель пытался что-то сказать, но захрипел, из горла хлынула темная кровь. Он закашлялся, разбрызгивая кровь, откинул голову, глаз его погас.

— Пусть тебе попадутся ленивые черти, — пожелал Томас.

Выдернул из-под трупа меч, взревел, нагоняя злость, прыгнул в сечу:

— Бей язычников!

Калика не ответил, его меч бешено вращался над ним и вокруг, он словно бы окружил себя стеной из сверкающей стали. Кто-то метнул нож, тот звякнул и отлетел, едва не задев Томаса.

Томас врубился в бой, со звериной яростью обрушил первый удар на выросшего перед ним хазэра, тот умело выставил над головой щит, сам щерился и чуть пригнулся, его сабля смотрела острием в живот Томаса. Тяжелый, как наковальня, меч с грохотом сплющил все в одну кучу: щит, хазэра, саблю — тот на миг показался огромной черепахой, но меч шел не останавливаясь, лезвие коснулось бревен причала, железная черепаха развалилась на две половинки, а из бревна гадко чвиркнула гнилая вода.

Томас поднял меч, отпрыгнул от падающего тела — на него валился широкогрудый хазэр, кровь брызгала из носа, ушей, глаз, горла и даже из-под ключиц, словно попал под удар гигантского молота. Калика опустил меч, мгновение с Томасом стояли друг против друга, тяжело дыша и скаля зубы, как два волка среди стада зарезанных овец, затем калика бросил хрипло:

— За мной! Быстро.

Томас ринулся за другом, с разбега взбежали на крутой берег, словно два разгоряченных коня пронеслись по круче. Олег на ходу показал рукой на чернеющие в ярко освещенной стене горы вход в пещеру. Томас кивнул молча, сберегая дыхание.

Они были в полусотне шагов от зияющего входа, как вдруг земля задрожала. Из-за скалы тяжелыми прыжками выметнулся зверь, которого Томас принял сперва за другую скалу. Серый, похожий на человека, он был в три человеческих роста, расширяющийся книзу, каждая нога вдвое толще человеческого туловища, покатая голова уходила в плечи, шеи не было, грудь как амбар, а длинные руки, каждая со ствол векового дуба, дотягивались до земли.

Человекозверь взревел, загородил вход. Глаза на сером лице вспыхнули красным огнем, остроконечные мохнатые уши насторожились. Зверь раскрыл жуткую пасть, показав зубы, двинулся на людей, широко расставляя руки — каждый палец с полено, блестели серпы когтей.

Томас попятился; с ужасом ощутил, что зверь, несмотря на кажущуюся неуклюжесть, в два-три прыжка догонит, сомнет, оставит мокрое место.

— Пречистая Дева, — прошептал он в ужасе, — спаси и помилуй... Сэр калика, мы погибли!

— Да, — проговорил Олег хрипло, он пятился, его безумно вытаращенные глаза не отрывались от надвигающегося зверя. — Этого я не ожидал!

Из красной пасти зверя пахнули клубы дыма, брызнула желтая слюна. Там, где упала капля слюны, камни с треском разламывались, вздымались дымки. Томас посмотрел на свой страшный меч, что не просечет и кожу на пальце чудовища:

— Пресвятая Дева, конец пути?.. Помоги, ведь я везу чашу с кровью твоего сына.

Он прикусил язык, вспомнив, что чаша уже в руках Семи Тайных. Враги наконец-то победили, захватили чашу! Почему бы им не оставить их двоих в покое? Лишь Горвель жаждал мести, а для Семерых он, что собаке муха...

Зверь прыгнул, не давая прорваться к пещере, раскинув огромные лапы, железные когти скрежетнули, а пасть распахнулась шире. Горящие глаза смотрели сверху вниз прямо на Томаса. Душа рыцаря застыла от ужаса, забилась в самый дальний угол и тряслась там, закрывая лапками глаза. Он

ощутил палящий жар от дыхания зверя. Калика стоял бледный, сжимал в обеих руках хворостинку меча.

Внезапно донесся приближающийся цокот подков. Из-за гребня горы выметнулся сверкающий рыцарь на белом как снег жеребце. От рыцаря и жеребца шло сияние, нарастающее с каждым мгновением. Рыцарь пригнулся к гриве коня, в правой руке угрожающе смотрело вперед длинное копье, на левом локте блестел треугольный щит со странным незнакомым Томасу гербом. Забрало рыцаря было опущено, конь несся галопом, сверкающее острие смотрело прямо в бок чудовища.

Зверь взревел страшно, повернулся к всаднику. Он был огромный, приземистый и несокрушимый как египетская пирамида. Конь и всадник выглядели крохотными, солнце слепило Томасу глаза, ему показалось, что разглядел юношеское лицо под опущенным забралом. Сияние быстро перемещалось вместе со всадником, а зверь был окружен мраком. Над ним носились кругами, зловеще каркая и хлопая крыльями, черные вороны, бесшумно прочерчивали воздух немыслимо крупные летучие мыши и летучие хорты.

Зверь качнулся вперед, хватая огромными лапами налетающего всадника, Томас закусил губу, а калика громко матерился — таинственный рыцарь несся как стрела, напролом... Зверь взревел торжествующе, но всадник на долю секунды проскочил раньше сомкнувшихся с каменным грохотом огромных ладоней, копье со страшной силой вонзилось в левую часть груди.

Томасу на миг показалось, что копье разлетится вдребезги, как не раз случалось на рыцарских турнирах, грудь зверя как скала, но копье проломило кости и погрузилось почти до самой рукояти. Из раны фонтаном брызнула темная, почти черная кровь, зашипела, исходя ядовитым паром. Зверь запрокинул голову, взревел так страшно, что Томас упал на колени и сдавил ладонями уши.

Таинственный рыцарь должен был оставить копье, чтобы избежать огромных лап, что слепо рассекали воздух, конь присел на хвост, хрипел в страхе, пятился. Рыцарь, однако, с силой дернул копье, конь пятился, оглушенный ревом, копье с чмоканьем вышло из раны — окровавленное, дымящееся, будто побывало в адском пламени.

Умело работая поводьями и шпорами, рыцарь заставил коня пятиться, пока не оказался от зверя на расстоянии трех десятков шагов. Зверь шатался, ревел, сотрясая землю и небо. Кровь хлестала из раны струей толщиной с бревно. Камни чернели, дымились, полыхали язычки темно-красного огня. Наконец чудовище застыло, наполовину скрытое дымом и с грохотом рухнуло, едва не дотянувшись вытянутыми лапами до коня с незнакомцем.

Облако проглотило умирающего зверя-бога, слышен был затихающий рев, стоны, скрежет когтей по камням, а когда налетевший порыв ветра смел дымное облако, разметал клочья, на земле лишь чернели обугленные валуны.

Всадник поднял копье, отсалютовал Томасу. Забрало было по-прежнему опущено, но через плотную решетку струился чистый неземной свет, настолько чистый, что сердце Томаса забилось часто, с истерическими всхлипами. Он с трудом удержался от желания благоговейно опуститься на колени. Вместо этого он вскинул меч и, держа его вертикально, приложил рукоять ко лбу, затем поочередно к плечам — левому и правому, и наконец к животу.

Таинственный всадник повернул коня и пустил вскачь. Олег смотрел в великом изумлении, все еще не придя в себя от внезапного появления незнакомца, чудесного спасения от бога-зверя.

Всадник и его конь, Олег видел отчетливо, растаяли в воздухе на четвертом прыжке. Томас сунул меч в ножны, благочестиво перекрестился уже щепоткой:

— Удостоился!.. Как сэр Арагорн...

Олег озадаченно смотрел вслед исчезнувшей богородице. А с кем же она ребенка оставила? Если с Николой, тот унянчит дитятку, что и не пикнет. Да и другие праведники не шибко умелые с детьми, видно по рожам.

— Верных рыцарей раз-два и обчелся, — сказал он понимающе. — Если каждому кидается на помощь!

— Дурень ты, — сказал Томас с превосходством. — Майорат! Сюзерен, приняв клятву верности вассала, в свою очередь клянется его защищать!

— Ах ты, хитрюга... Зачем меч сунул в ножны? Бегом, а то уже не успеваем!

Их ноги звонко простучали по оплавленной земле, что покрылась горячей каменной коркой. В одном месте на краю темного пятна хрустнуло, Томас едва не растянулся — нога провалилась, проломив, как тонкий лед, корочку. Олег вбежал в зияющий зев, меч держал наготове, и Томас тоже несся с обнаженным оружием — в душе вспыхнула надежда вернуть чашу, если Тайный... или Тайная, не переправили в свои сокровищницы. Куда-нибудь в ад, понятно.

Расщелина сузилась, сомкнулась наверху, а под ногами был ровный пол, усеянный скатившимися со стен камнями от кулака до барана размером. Быстро темнело, когда Томас оглянулся, сзади оставалась светлая щель, там блистало солнце, а спереди пахло гнилью, тленом, перепрелыми листьями, сладковатым запахом разлагающегося мяса.

Олег оглянулся, заорал бешено:

— Быстрее! Подбери зад!

Томас обиженно понесся как лось, сшибая со стен камни железными плечами, перепрыгивая через валуны, но все не мог догнать калику, тот мчался, как выпущенная могучей рукой стрела из составного лука. Томас запыхался, разогрелся, начал хватать ртом воздух, захлебываясь жаром, и тут ход изогнулся, под ногами затрещали человеческие и звериные кости.

Ворвались в объемную пещеру — с высоким сводом, там свисали длинные сосульки, унылые и мертвенно-бледные. Посреди пещеры темное озеро, пахло затхлым, со стен опускались длинные серо-седые космы мха, влажно блестела плесень, а стены покрыты гладкой слизью.

Томас услышал, как в груди калики сипит и свистит, словно там раздувают кузнечные мехи, но калика угрюмо буркнул, перехватив сочувствующий взгляд:

— Себя послушай!.. Даже собаки гавкают.

Томас дышал часто, глубоко, стараясь стряхнуть обморочное состояние. Руки тряслись, мокрая рукоять выскальзывала из негнущихся пальцев. Олег быстро повернулся к темнеющему ходу, из которого выбежали — оттуда слабо доносились голоса, топот, лязг железа, а гадостный запах стал мощнее. Томас видел, как друг люто потряс кулаками, затем внезапно успокоился, насторожился.

Земля дрогнула, издалека донесся глухой удар. Сильно дохнуло зловонием, грохот стал тише, слышно было, как укладываются скатившиеся сверху камни.

— Обвал? — спросил Томас, похолодев.

— Завалило, — ответил Олег со странным удовлетворением. Грудь часто вздымалась, налитые кровью глаза смотрели остро, с бешенством. — Никто не выберется!

— А мы? — прошептал Томас.

— Авось, сэр Томас... Если бог не выдаст, враг не съест.

Он сплюнул на каменный пол серый комок пыли, растер подошвой. Лицо его было перекошено, Томас вдруг со страхом понял, что впервые видит смиренного и вроде бы даже сонного калику в ярости.

— Я устал драться, — сказал Томас. — Домой бы...

— Уже? А я только-только начал расходиться! Мы, русские, запрягаем медленно.

Он вдруг посмотрел наверх, ухватил Томаса за руку, резко дернул. Томас упал, его протащило, что-то грохнуло, в глаза брызнуло осколками камня. На том месте, где только что стоял, лежала огромная каменная сосулька, сорвавшаяся с потолка, размером с боевого коня.

Олег помог быстро встать, потащил по краешку озера вдоль изогнутой стены. Из темной воды высовывались странные круглые головы, белесая шерсть уныло обвисала, круглые лягушачьи глаза провожали бегущих людей немигающими глазами. Однажды к Томасу протянулись мокрые руки, между пальцами топорщилась тонкая перепонка, как у гуся, но на пальцах зловеще загибались длинные когти. Он вскрикнул, обогнал Олега.

Глава 20

Томас нырнул в ближайшую щель, не дожидаясь калику. Из озера уже выходили странные существа, с них стекала вода, в сумраке блестели когти и зубы. Вдвоем пробежали несколько шагов, пригибаясь, задевая головами ход. Затем туннель расширился, они перешли на быстрый бег, Томас все еще держался впереди, но вдруг он вскрикнул и остановился так резко, что Олег с разбегу налетел на его железную спину, зашибся и разъяренно зашипел как огромный змей.

Они были на пороге исполинской пещеры. Свод терялся во мраке, стены отстояли одна от другой на сотни шагов, что-то напоминало Томасу подземелья агафирсов. Посреди пещеры лежала исполинская кроваво-красная плита, по бокам шла надпись древними чертами и резами, которые, как помнил Томас из старых легенд, в Британию занесли переселенцы из Киммерии-Скифии. Плита протянулась саженей на десять, но Томас еще с порога понял, что это не камень, а исполинский гроб. Гроб неведомого великана! Каменная крышка из красного гранита, толстые края от тяжести словно слились с нижней частью, как слились бы две половинки воска в жаркий день.

Олег со злостью толкнул в спину обеими руками:

— Быстрее, дурень! Быстрее!

Томас кое-как обогнул каменный гроб, от него странно повеяло теплом. Олег на миг прильнул к камню:

— Святогор!.. Святогор!

Томас оглянулся с другого конца пещеры, ему скорее почудилось, чем услышал тяжелый вздох, словно вздохнула сама гора, в пещере стало тесно:

— Муромец?.. Ты?..

— Олег Вещий! Святогор, старое оружие здесь?

Томас напряг слух, на этот раз отчетливо услышал могучий низкий голос, заполнивший пещеру, словно раздвигающий тесные стены:

— Олег Вещий?.. Я ж готовился к тебе в пещерники... Там лишь святые книги...

Дальше Томас не расслышал, громко застучали подошвы калики. Ход круто свернул, пробежали через небольшую пещерку. Под ногами взвилась цветная пыль, в углах рядами стояли узкогорлые сосуды, на стене блестело огромное металлическое зеркало, под ним два великанских сундука, груды женского платья.

Томас шарил взглядом, но Олег ударил между железных лопаток:

— Здесь Синегорка жила!.. Жена Святогора... Чаши нет!

Выбежали, хватая ртом воздух, Томас первым услышал тяжелые шаги, замедлил ход, повертел головой и остановился. Шаги, сотрясающие стены, доносились впереди, они близились.

Томас почти с облегчением вытащил меч, прислонился к стене. Грудь ходила ходуном, пот заливал глаза, дыхание вырывалось, как из ржавой трубы. Олег остановился, в горле хрипело, лицо было измученное, постаревшее.

Тяжелые шаги оборвались, на пороге пещеры, загораживая выход, встал громадный — в два человеческих роста — тяжелый зверь, древний страшный ящер, покрытый роговыми пластинами-щитами так плотно, что между ними не было щелей. Острые широко расставленные глаза холодно смотрели из прорези в толстом черепе, ни на миг не выпуская калику из поля зрения. Зверь стоял на задних лапах, опираясь на толстый хвост, усыпанный поверх костяных плиток шипами, роговыми наростами. Грудь дракона блестела металлом, а передние лапы, укороченные и на вид слабые, были вдвое толще рук Томаса.

— Матерь Божья, — пролепетал Томас. Он покрепче сжал меч, стиснул челюсти и приготовился бить и крушить, пока не падет в славной битве.

Голос калики прозвучал странно напряженно:

— Погоди, Томас... Это ты, Сардан? Не таись, я вижу тебя в любой личине!

Дракон тяжело шагнул вперед, внезапно резко распахнулась пасть. Рев потряс Томаса, он присел, словно хватили молотом по шлему, едва удержал меч. В голове звенело, он ощутил себя беспомощным, собственный голос показался слабее комариного писка. В ответ что-то гаркнул калика, взревел еще раз дракон, и сквозь грохот в уши Томаса вонзился резкий голос, бешеный от ярости:

— Адепт Древних Знаний?.. Магия превращения в зверя?

Очертания калики вроде бы задрожали, так показалось потрясенному Томасу, расплылись, в светлом облике паломника проглянула звериность, более ужасная чем драконья, даже лицо начало вытягиваться в страшную звериную морду, но тут же Томас услышал хриплый от ненависти голос:

— Нет, адепт недочеловека... Я — Вещий, смотрящий в грядущее!.. Ты взял, каким человек был, я возьму — каким будет!

В пещере заблистали кровавые сполохи, затем пещеру залил густой цвет свежепролитой крови. Лохмотья на калике вспыхнули, упали на пол горящими клочьями. Он шагнул через дым и пламя — раскаленный, обнаженный, с напряженными мускулами, что показались Томасу стальными. Их разделяло не больше пяти шагов, оба смотрели в упор, ломая друг друга взглядами — громадный зверь и человек — безоружный, но странно опасный.

Дракон с ревом бросился на человека. Томас отшатнулся к стене, поднял над головой меч. Страшные когти дракона, блестя, как алмазные, вонзились в обнаженную спину калики. Брызнула алая кровь, Томас заметался вдоль стены, чудом избегая попасть под катающуюся скалу из костей и когтей, несколько раз поднимал меч, но ударить не решился — зверь и калика так плотно обхватили один другого, что то один, то другой оказывался наверху.

Зверь ревел торжествующе, злобно, из пасти полыхал огонь, а зубы казались добела раскаленными ножами. Он все не мог пустить в ход зубы, чтобы разом кончить схватку: пальцы калики выламывали челюсть, дракон зло ревел, пытался сокрушить человека в передних лапах, но тот, приучив зверя к давлению в одну сторону, внезапно рванул нижнюю челюсть в другую. Хрустнуло, затрещали суставы, дракон поперхнулся в реве. Челюсть отвисла, словно на тряпке, по узкому змеиному языку — черному, раздвоенному! — побежала струйка крови. Дракон с хриплым ревом вскинул человека над головой, почти достав до потолка, намереваясь с силой ударить о каменный пол.

Томас рубанул зверя по ноге, держа меч обеими руками. Он словно бы рубанул по камню: лезвие отскочило с такой силой, что руки онемели от удара по самые плечи, брызнули желтые искры. Меч бросило вниз, концом высекло искры еще и с пола... Внезапно дракон издал жуткий вопль, в котором были страх и боль: меч рыцаря достал ступню зверя, отсек три когтистых пальца. В рассеченной ступне на миг заблестели крупные кости, затем сразу брызнула темная кровь, залила пол. Отрубленные пальцы дергались, скребли когтями.

Дракон опустил голову, отыскивая Томаса горящими глазами, калика с силой ткнул пальцами в это красное, Томас ясно услышал хруст, но тут дракон взревел еще громче. Чувствуя, что теряет сознание, Томас из

последних сил рубанул мечом по другой ступне, заметив такое же уязвимое место, тут его подняло в воздух и швырнуло через всю пещеру. Он ударился о пол, прокатился, гремя железом. На миг в глазах потемнело, он чувствовал кровь во рту, болели все кости, с огромным трудом заставил себя подняться, как вставал еще больше измученный на седьмой штурм башни Давида.

В трех десятках шагов катался страшный клубок, слышался рев, хруст, треск, хриплое дыхание. Томас заспешил к ним, не замечая, что опирается на меч как на клюку, а правую ногу волочит.

Рев становился все глуше, перешел в сип. Чудовищный клубок развернулся, голова зверя с тяжелым костяным стуком упала на пол, он лежал кверху брюхом, передними лапами ухватил себя за покрытое кровью лицо, задние судорожно дергались, царапали пол. В горле дракона зияли две глубокие раны. Калика, если этот человек был каликой, сидел на груди дракона, весь забрызганный кровью.

Томас поспешно отвернулся. Живот зверя разодран, как гнилое полотно, сквозь широкую рану торчат два ребра, булькает слизь, огромная, как валун, печень дергалась, пыталась жить, но голова будто приклеилась к полу, не двигалась. Томас на всякий случай держал меч готовым для удара, придвинулся, увидел торчащие сквозь разорванную кожу острые шейные позвонки — безжалостно сплющенные, сломанные. Огромная, будто скала, голова держалась только на жилах.

Олег поднялся во весь рост: залитый кровью дракона, свирепый, и Томаса осыпало морозом — калика показался страшнее, чем убитый зверь.

— Олег, — проговорил он дрожащем голосом, — неужто люди будут такими?

Перекошенное звериной судорогой лицо калики медленно разгладилось, словно на вздыбленные штормом волны выплеснули бочку масла. Горящие бешенством глаза еще сверкали, как две окровавленные звезды, но страшно вздутые мышцы опустились, разгладились. Он сказал жутким нечеловеческим голосом:

— Могут стать и такими...

Он прыгнул с огромной туши, кровь капала изо рта, с отвращением вытер губы тыльной стороной ладони. Грудь мощно поднялась еще раз, опала, глаза утратили кровавый блеск. Сказал уже обычным, только смертельно усталым тоном:

— Люди могут быть всякими... но станут такими, какими их сделаем мы.

В темном боковом ходе Олег сразу замедлил шаг:

— Налево!.. Там два стража. Сэр Томас, надо обойтись без рыцарских штук, вызова на турнир...

— Понимаю, — прервал Томас. — С тобой я давно скиф, даже рус. Без шума их, да? Как простое сословие?

— Как разбойников, — буркнул Олег.

Томас едва видел силуэт Олега в почти кромешной тьме: далеко за поворотом горел факел, слабые отблески отражались в кристаллах гранита. Прямо на полу под факелом сидели два стража, упираясь спинами в стену, обнаженные мечи держали между колен, похоже, дремали.

Томас старался шагать в своих доспехах так же бесшумно, как босой и вообще голый калика, но коридор наполнился лязганьем, грохотом, звоном, словно зверь успешно размазал их по стенам и возвращался обратно. Стражи поспешно поднялись. Один спросил громко, нарочито бодро, показывая, что они и не помышляли спать:

— Ваша Мощь, преступники схвачены?

— Только один, — ответил Томас грубым голосом. — Он кивнул на Олега. — Второй где-то прячется.

— Найдем! — заверил страж подобострастно. — Все выходы запечатаны. Комар не вылетит, муравей не выползет. А какой из них убе...

Он поднял факел выше, освещая приближающегося Томаса, глаза распахнулись, рот раскрылся для крика. Олег метнул приготовленный камень, зубы сухо хрястнули, страж откинулся на стену, глотая вбитый в глотку крик вместе с окровавленными зубами и камнем. Второй поднял меч, но не для нападения, он явно собирался ударить в железную дверь, вызывая то ли добавочную стражу, то ли еще что-то пострашнее. Томас, видя что не поспевает, метнул двуручный меч как копье. Страж всхлипнул, дернулся: меч пробил его чуть ниже горла. Он сполз по стене, оставляя красный след — между лопаток высунулся широкий стальной кончик.

Пока Томас выдергивал меч и тщательно вытирал, Олег быстро раздел стража, который покрупнее, натянул его одежду, став снова прежним каликой, какого Томас знал, казалось, всю жизнь. Правда, теперь калика шел со стиснутыми челюстями, косточки на кулаках побелели, а глаза сузились, как у рыси перед опасным прыжком.

— Хочешь вернуть чашу? — спросил он внезапно.

— Как спасти душу! — вырвалось у Томаса.

— Она за дверью. Чаша, имею в виду.

— Душа тоже...

Олег отступил на шаг, взглянул на дверь исподлобья, ринулся, выставив плечо. В момент удара вокруг калики блеснуло короткое пламя, засовы и запоры лопнули, створки распахнулись, будто великан ударил ногой в двери собачьей будки.

В помещении, куда ворвались, взвилась пыль и синий дым. Томас, не давая опомниться, ринулся на двух огромных воинов, что тут же схватились за сабли, ничуть не растерявшись.

Олег прыгнул на Исфагана, он никогда не видел его раньше, но знал о нем достаточно, чтобы сразу вцепиться в горло. Повалившись на пол, каменная пещера вздрогнула. Запахло горелым камнем, стало жарко, как в аравийской пустыне. Томас, используя внезапный натиск, прижал противников к стене, двумя страшными ударами рассек у одного щит, другого оглушил ударом по шлему. Первый выскользнул под рукой, Томас свирепо обрушил меч на оглушенного и, не взглянув на падающее тело, быстро развернулся к другому, успел парировать сверкающую саблю, по-волчьи оскалился и начал теснить в угол.

Олег и Исфаган катались по всей пещере, душили друг друга в объятиях. От обоих шел жар, доспехи Томаса накалились, он стал хватать ртом горячий воздух, а рукоять меча жгла пальцы. Оставшийся воин тоже зло скалил зубы, он взмок, смотрел затравленно. Не переставая сражаться, он бросал быстрые взгляды на катающихся посреди комнаты калику и своего хозяина, словно ждал помощи. Томас из последних сил насел с тяжелыми ударами, сделал обманное движение, подставил руку под сверкающую саблю — лезвие со звоном отскочило от стальной пластины, тут же другой рукой обрушил меч.

С пола, где катались сцепившиеся, хрипело, трещало, звонко лопались, как в печи, камешки под телами калики и хозяина. Внезапно стены пещеры с гулким грохотом дрогнули, через серый пол пробежала черная трещина. Маги поднимались на колени, снова вцеплялись друг другу в шеи, били кулаками и осатанело хрипели, задыхаясь от ненависти. Трещина раздвигалась, из глубины пахнуло жаром. Вылетело облако дыма, следом выметнулся оранжевый язычок огня, спрятался, следом вылетели красные искры, похожие на крупных мух. Олег и хозяин перекатились через трещину, а когда кувыркались обратно, оба застряли в расширяющемся провале. Томас, тяжело дыша и шатаясь от схватки в диком жару, от которого пот заливал глаза и тут же высыхал, стягивая лицо соленой коркой, поспешно шагнул к противникам, протянул руку, пытаясь ухватить Олега и оттащить от опасности, но в лицо полыхнуло страшным жаром, затрещали брови и ресницы. Он прикрыл лицо ладонью, выставил другую руку, слепо шаря в воздухе, наклонился к полу...

Пальцы ожгло, едва не закричал. Грохнуло, в уши ударил сухой треск. Он на миг отодвинул ладонь от глаз, отпрянул.

Пещеру от стены до стены пересекала пылающая огнем трещина, куда легко провалился бы даже всадник с конем. Оттуда повалил густой черный дым, вынес запах горелого мяса, кожи, костей. На потолке пещеры полыхали отсветы адского пламени, что гудело в глубине. Томасу почудился долгий страшный крик, словно кто-то падал и падал, удаляясь через нескончаемое пламя.

Кашляя и сипя пересохшим горлом, Томас отполз к дальней стене, прижался спиной. Глаза выедал дым, рядом застыли залитые кровью трупы сраженных хазэров, кровь от жары высохла, превратилась в коричневую корку, уже потрескавшуюся, как кора старых деревьев. По ту сторону трещины сквозь огонь и дым Томас смутно видел мраморный столик. На нем поблескивала натертая мешком в дороге его чаша. Святой Грааль!

Томас сделал нечеловеческую попытку приподняться, но пораженное жаром тело не шелохнулось. В голове мутилось, вспыхивали бредовые видения. Он вдруг понял, что умирает от адского пламени, сухости, но вместо страха была только печаль: чашу не сумел довезти...

Стены глухо затрещали, под ним тяжело качнулось, по шлему звонко цокнули камешки, застучали по плечам. На миг пыль и дым скрыли чашу, тут же словно повеяло прохладой. Томас тряхнул головой, очищая взор: края трещины сдвинулись, оставалась черная изломанная полоса. То один край, то другой поднимались, Томас слышал треск перетираемых глыб, хруст.

Отпихнувшись от стены, он упал на четвереньки и пополз через пещеру. Пол перестал подрагивать, но все еще жег пальцы, да и доспехи обжигали тело. Чаша светилась в дымной комнате странно знакомым чистым неземным светом. Томас всхлипнул: такой же чистый свет брызнул от Олега, верного друга, когда тот бросился на дверь этого убежища злого мага!

Ударившись головой о ножку стола, он уцепился за раскаленный мрамор, поднял непослушное тело. Когда лицо оказалось вровень с чашей, она вспыхнула ярче, словно призвав. Томас бережно взял трепещущими пальцами, всхлипнул от изнеможения. Чаша странно оставалась прохладной, словно стояла в тенистом саду на берегу холодного ручья. Шатаясь, Томас прижал чашу к стальной груди, вернулся в угол, где оставил меч возле сраженных хазэров, и, опираясь на него, как на палку, поковылял обратно из комнаты, с трудом переступил через разбитую дверь, которую вышиб калика — оплавленную, обгоревшую.

Он уже был за дверью, когда сзади прогремело. Посреди пещеры с сухим треском и грохотом вздыбился каменный пол, глыбы разлетелись, как сухие листья. Снизу как каменный столб поднялся калика — тяжело дышащий, изможденный, шатающийся от усталости. Томас с воплем, едва не выронив чашу, бросился к другу. Калика оперся о его плечо, на стальной пластине зашипели, мгновенно испаряясь, капли мужского пота. Грудь калики часто и высоко вздымалась:

— Чашу взял?.. Хорошо. Это очень важно.

— Олег... — проговорил Томас счастливо. — Побратим дорогой... Я даже не догадывался, что ты еще и демон... Ну да ладно, будем в аду вместе!..

Олег глубоко вздохнул всей грудью, сказал хриплым голосом:

— Пошли быстрее.

— Ты знаешь, где выход?

— Понятия не имею.

— Но как же...

— Здесь находится еще один враг. Глава Семи Тайных!

Томаса осыпало морозом, несмотря на горячий воздух, спросил сипло:

— Не хватит ли драки?

— Надо же узнать, что за кутерьма вокруг этой старой медной чаши?

Он быстро двинулся из пещеры. За их спинами загремело, свод обрушился, сквозь дверной проем Томас видел падающие огромные глыбы. Он заспешил за каликой, в спину толкнуло горячим воздухом. Он оглянулся еще раз: свод обрушился, стены смыкались.

Олег бросил нетерпеливо:

— Пещера нам больше не нужна.

— Нам, конечно, — согласился Томас. Он спросил осторожно: — А тот... маг? Не уцелел, как ты?

— Нет, — ответил Олег, не оборачиваясь.

В двух шагах за Томасом просел потолок, из трещины хлынул поток грязной воды. Он ускорил шаг, выбежал за каликой на сухое.

— Ты его убил?

— Не смог. Слишком много убийств! Оставил жить.

— Что с ним?

— Заключил в камень. Где-то на глубине в версту. Или больше, не помню.

Томас спешил, не отрывая обалделого взора от некогда широкой, теперь сгорбленной спины. Меч он сунул в ножны, но чашу прижимал к груди, ибо мешка уже не было.

— Он не освободится? Было бы некстати...

— Даже Семеро Тайных не освободят! Размазан внутри... вперемешку с камнем.

Томас вскрикнул хрипло:

— Ты жесток, как язычник! Он предпочел бы смерть.

— Смерть, — ответил Олег тяжело, не поворачивая головы, — это надолго, очень надолго... А у живого есть надежда.

За их спинами снова загремело, на головы и плечи обрушился песок, мелкие камни. Томас крикнул на ходу:

— Если заключение пожизненное... А сколько живут маги?

— По-разному, — огрызнулся калика. — Фагим погиб в сто тысяч лет с хвостиком, а Трцик умер от старости в сорок... Ты держи чашу покрепче! Не отвлекайся. Надо весь клоповник порушить, а не о милосердии думать по отношению к тем, кто живет нашей кровью. Как аукнется, так и откликнется!

Ступени вели вниз, коридор дважды поворачивал, Томас бережно прижимал чашу к груди.

Коридор заканчивался небольшой скромной дверью. По обе стороны двери горели, рассыпая искры, смоляные факелы. Ни стражей, ни запоров. Томас зябко передернул плечами.

Калика толкнул дверь, она отворилась без скрипа. Открылась средних размеров аскетически убранная комната. Монашески убранная, сказал бы Томас, если бы не чуял присутствия Сатаны. В стенах горели свечи, распространяя сладковатый приятный запах, посреди пещеры стоял высокий стол, а спиной к Олегу и Томасу сидел широкий в плечах мужчина в черной одежде, что-то писал на пергаменте белым гусиным пером.

Глава 21

Не оборачиваясь, продолжая писать, человек спросил неторопливо:

— Что задержало тебя, Вещий?

— Мелочи, — ответил Олег. Он морщился, пальцы правой руки щупали локоть левой, где вздувался огромный кровоподтек. — А что, ждал долго, Слымак?

— Ничего, — ответил человек. — Все равно заканчивал кое-какие дела.

Он отложил перо, медленно повернулся. Томаса пробрало смертельным холодом, на него дохнуло могилой. Слымак был с белыми волосами, седой бородкой, но излучал такую мощь, которой Томас ни в себе, ни в ком другом никогда не чуял. Запавшие глаза смотрели пронизывающе. Томас ощутил, что злой мудрец сразу понял его всего, оценил мысли и желания, взвесил честь и рыцарскую гордость, просмотрел воспоминание о берегах Дона и прекрасной Крижине. Слымак не выглядел силачом, но Томас уже не сомневался: шелохнет бровью — каменная стена разлетится вдребезги.

— Затея с похищением чаши, — сказал Олег медленно, — твоя?

Он говорил напряженно, следил за каждым движением главы Семи Тайных. Слымак же непринужденно откинулся на спинку кресла, закинул ногу на ногу, улыбался расслабленно, непринужденно, по-хозяйски.

— Вещий, — проговорил он, смакуя это слово, — а не разгадал... Не разгадал?

— Не разгадал, — ответил Олег честно.

— Теперь можно сказать, — произнес Слымак небрежно. Томас поймал себя на тревожной мысли, что они с каликой как мыши в коробке с огромным котом. — Конечно же, чаша для нас, людей практичных, ничего не значит. Она мало значит даже для Британии, хотя для нее кое-что могла сделать...

— А для кого важно?

Слымак покровительственно улыбнулся, потеребил бороду:

— Для новой страны, нового народа... который мог возникнуть через сотни лет!

Олег сказал глухим голосом:

— Ваши расчеты идут так далеко?

— Твоя школа, Вещий. Ты сам заложил основы ведарства, нынешней точной науки. По нашим расчетам, эту чашу перевезут через океан, там лежит огромный материк... Словом, образуется новый народ, который обещает стать чересчур независимым... гм... в силу ряда обстоятельств возникновения. Этот народ может обрести неслыханную мощь! Сам понимаешь, нам не нужны противники, нужны работники.

— А чаша обязательно попадет на новый материк? — спросил Олег.

Слымак кивнул на застывшего Томаса, тот не двигался, обеими руками прижимал к груди чашу:

— Его потомки!.. Яблоко от яблони падает недалеко. Авантюристы, разбойники, поэты, наемники, мечтатели, пророки... Хлынут на новую землю, создадут государство нового... гм... сорта. Все известные ныне — курятники, скотные дворы с ним в сравнении. Сам понимаешь, не допустим. Нет народа или царства, чтобы нам не повиновалось.

Олег сказал негромко:

— Разве не слышал, как погиб Фагим? Он был главой Семи Тайных.

На бледных щеках Слымака выступили красные пятна. Он откинулся на спинку кресла, мелко засмеялся:

— Да, тебе удалось объединить славян. Правда, только восточных. Но даже эту твою победу мы обернули в поражение! Уже сын Рюрика, которого ты привел в Новгород, пытался взять от хазар иудейскую веру, жена его приняла христианство по римско-католическому обряду, внук Рюрика — неистовый Святослав, — придерживался истинно русской веры лишь из-за равнодушия к вере вообще. А уже его сын, правнук Рюрика... ха-ха... сменил свое русское имя Владимир на греческое Василий, с его помощью мы накинули стальную сеть на дикого зверя по имени Русь!

Олег почернел, словно опаленный невидимым огнем. Зубы люто скрипнули в жестокой тишине, он опустил взор.

— А сам Владимир, — продолжал Слымак со злым смехом, — крестивший твою Русь, был лишь наполовину русичем, о чем ты боишься даже вспомнить!.. По матери он... ха-ха!.. кто? Малуша, его мать, дочь Гульчи — ныне члена Семи Тайных! Ты хорошо знаешь, кто был отцом Малуши. Знаешь, не уводи взгляд!.. И знаешь, почему Малуше легко было оплести чарами неистового Святослава, последнего русского князя, а также знаешь, почему его сын Владимир, считавшийся презренным сыном рабыни, убил родных братьев... по отцу родных, чистокровных русичей! И почему стал великим князем всей Руси, добился руки дочери римского императора, силой окрестил дикую Русь!

Олег сгибался, словно под лавиной падающих камней. Он уже был смертельно бледен, вместо глаз — черные ямы, дышал хрипло, внезапно постаревший, смертельно усталый.

— Даже имени твоего народа почти не осталось, — бросил Слымак люто. — В самых дальних селах, куда еще не дотянулась наша власть, остались русичи, а везде — русские рабы, русские смерды, русские невольники... Потом просто будут называться русскими. Ты, волхв, хорошо знаешь разницу между существительным и прилагательным!.. Я как-то встретил Сардана, тот как раз внедрился к киевлянам, спрашиваю: ты кто теперь по племени? Он отвечает: русский. Я засмеялся и говорю: а я греческий... ха-ха!.. Согласись, юмор высшего класса!

Каждое слово пригибало Олега, как падающие на плечи тяжелые глыбы. Томас, страдая за друга, с ужасом понял, что злой маг говорит правду: калика остался последним русичем. Остальные в его Отчизне — всего лишь русские.

— Где ваши Ратмиры, Всегневы, Веденеи, Вышеславы? — добавил Слымак. Он наклонился в кресле, жадно всматриваясь в перекошенное болью лицо волхва. — Княгиня Ольга приняла имя Елены, что для тебя особенно обидно... ха-ха!.. Половину мужских имен мы заменили иудейскими — Иван, а другие смесью из греческого, халдейского и прочего сброда. Почище трюк, чем у обров, что запрягали ваших женщин в телеги! Нынешние русичи... нет, русичи не покорились бы... русские возят нас на своей спине да еще и хвалу поют!

Олег помотал головой, словно борясь с потерей сознания, спросил мертвым голосом:

— Почему собрались здесь?

Лицо Слымака перекосилось, в глазах блеснула злоба. Пятна на щеках стали ярче.

— Думаешь, тебя встречаем? Пытаемся захватить? Много чести! Я не повторю ошибки Фагима. Я знаю о тебе все! Я сильнее. Да и ты это знаешь.

— Слымак, — прошептал Олег, словно зажатый между тяжелыми глыбами, — ты не зверь, как Сардан или Исфаган!.. Они бесчеловечные фанатики. Я догадываюсь, почему ты не вмешался... Слымак, ты гений, я знаю. Но неужели не видишь, что так нельзя?

— Вещий, я не верю своим ушам! Разве не ты в прадавние времена основал Общество Магов и поставил во главе Совет из семи самых могучих? Чтобы руководить всеми племенами на свете, направлять, исправлять, вести к добру, подавлять зло? Ты вел несколько тысячелетий! Потом якобы отыскал другой путь, а магию потребовал запретить, уничтожить. В анналах записано, что ты в одиночку выступил против всего Совета...

Томас ошарашенно переводил взгляд со злого мага на своего лучшего друга.

— Но ты победил, — продолжал Слымак. — Новый Совет избрал твой путь. Приняли твое ведарство, а магию начали гасить, запретили. Человечество пошло по пути углубления знаний...

— Я не хотел костров, на которых сжигают ведьм! — прервал Олег с болью. — Перегнули не только с кострами по всей Европе, но и с самим ведарством. Из всего ведарства, что означает «ведать», «знать», «понимать», вы взяли лишь точный анализ, на нем построили всю работу Семи Тайных. Я понимаю: чтобы выровнять — надо перегнуть в другую сторону, ведь раньше был непомерный разгул магии... но это путь мышления простого народа! Мы должны понимать, что человеку мало одной науки! Магию вытерли из его жизни — ладно, хотя и здесь чересчур поспешили. Но вы почти не допускаете к человеку и культуру! А это непростительно.

Голос верховного мага посуровел, глаза зло сверкнули из-под нависших бровей:

— В культуре — остатки древних верований, магии, суеверия, просто невежества! На вершину с таким грузом не забраться.

— Нас сейчас слышат остальные Тайные? — спросил Олег внезапно.

Глаза Слымака сузились, ответил холодно:

— Даже гроссмейстеры и простые мастера. Во всех частях света. Но тебе не поможет. Кто на твоей стороне — сочувствуют молча, кто против — собрались здесь, чтобы остановить тебя. Культура — вещь вялая, нерешительная, а цивилизация — напор, уверенность, цепкая хватка!

— Еще не вечер, — бросил Олег.

— Что? — переспросил Слымак. Губы растянулись в насмешливой улыбке. — Культура станет такой же цепкой?

Олег зябко передернул плечами, будто попал под холодный дождь:

— Упаси боги культуру у власти! Или хотя бы — с кулаками... Но оставим это, тут не договоримся. Я понял, что если не ради меня все это, то здесь заговор против Киева?

Слымак с удовольствием засмеялся:

— Наши люди уже взяли власть. Скоро выйдут в открытую. Киевляне уже рабы, хотя об этом еще не знают. Но узнают скоро.

Олег стиснул зубы: в голове пульсировала боль, перед глазами трещало багровое пламя, охватившее город, бежали люди с поднятыми топорами, с которых капала кровь, летели стрелы, копья, мчались обезумевшие кони с опустевшими седлами...

— Через тринадцать лет, — прошептал он убито.

Слымак подпрыгнул в кресле, крепче вцепился в подлокотники. Глаза его расширились:

— Вычислил?.. Хотя нет, полагаешься на интуицию, что зовешь предвещанием. Да, тринадцать — наше тайное число. Через тринадцать лет решено взять власть в Киеве и по всей Руси. В открытую. Низвергнуть не только языческие святыни, что кое-где сохранились в селах, но и дурацкие христианские. Везде, где победим, поставим свой символ — пятиконечную звезду! Поставим, Вещий... По всему Киеву затаились в ожидании своего голоса наши зубы и когти, а здесь, в надежном месте, недремлющий мозг!

Олег поник, потрескавшиеся губы шевелились, он сказал с мольбой:

— Опять кровь?.. Но ведь киевляне возьмутся за топоры! Когда русичи прижаты к стене,... да только ли русичи!.. у людей всегда остается этот последний довод!.. Опять лютое смертоубийство, ручьи выйдут из берегов от крови...

Слымак спросил с жадным интересом:

— Ты это видишь?.. Жаль, наши расчеты, при всей точности, не дают зримых картин!

Олег покачал головой:

— Половина Киева сгорит, много люда поляжет... Но не ликуй, Слымак. В тот день будут истреблены все ваши люди. До единого. Слымак отшатнулся, будто получил удар в лицо.

— Когда случится, говоришь?

— В 9882 году по русскому летоисчислению, 6621-м по иудейскому, 451-м по сарацинскому, если же взять от рождения христианского бога, то в 1113 году... С чего так полюбили чертову дюжину? После той кровавой бойни уже никогда открыто не посмеете, Слымак. Тайно — да, но никогда — открыто.

Слымак сузил глаза, как перед прыжком:

— Не ты ли поведешь на резню?

— Ты знаешь, я против убийств. К тому же без головы... что смогут... выбитые зубы и вырванные когти?

Слымак прошипел очень тихо:

— Без головы?

Страшно полыхнуло, ослепив Томаса, голубое пламя. Олега отшвырнуло к стене, его охватил трепещущий странно шелестящий, как крылья бабочки, огонь. Томас с поднятым мечом ринулся на злого колдуна, с размаха ударился о невидимую стену, в страхе ощутил себя отгороженным от схватки словно бы чистейшим стеклом.

Калика оттолкнулся от стены, слепящий белый свет охватил Слымака. Маг встал из кресла, оказавшись выше Олега, вскинул над головой длинные сухие руки. Огонь его не касался, как и Олега, облегал как одежда, но Олег стискивал зубы, на лбу вздулись толстые синие вены, на шее напряглись жилы, будто калика держал на плечах горный хребет.

Голубой огонь вокруг Олега вспыхнул ярче. Слымак шагнул к противнику, словно продавливался сквозь массу невидимого клея. Голубое и белое пламя соприкоснулось, лицо Слымака напряглось, как и лицо калики, оба дышали тяжело.

Томас все еще до боли в пальцах стискивал рукоять меча. Дважды попробовал проломиться сквозь невидимую стену, рубил, но тяжелый двуручный меч отшвыривало, едва не выворачивая руки. Слымак сделал еще шаг, страшно зашипело, посыпались белые искры. Оба противника, маг и волхв, сцепили зубы и сжали кулаки, по страшным лицам бежали мутные струйки пота.

Слымак набрал в грудь воздуха, напрягся. Томас в страхе ощутил, что настал решающий миг схватки. Голубой огонь вспыхнул ярче, принялся поглощать белое, чистое пламя. Олег скалил зубы в агонии, запрокинул голову, бессильно сползал по стене.

Томас, не помня себя от ярости, заорал боевой клич англов, обрушил изо всех сил страшный двуручный меч. Сверкающее лезвие, что рассекало всадника до седла, наткнулось на преграду, почти остановилось, затем, проломив невидимую стену, достало чужого мага концом лезвия между лопаток!

Раздался треск, голубое пламя разом исчезло. Потемнело, ибо белый огонь вокруг Олега едва тлел. Слымак медленно повернулся к Томасу, меч вывалился из жуткой раны, с лязгом упал на пол. Из широкой раны хлынула кровь. На лице Слымака появилась гримаса боли, смешанная с изумлением.

Олег с трудом поднялся, упираясь в стену. Грудь вздымалась часто, в горле хрипело. Глаза калики застилало болью. Слымак пошатнулся посреди комнаты, упал на колени. Из пересохших губ сорвалось слабое:

— Как ты мог...

— Без угрызений совести, — отрезал Томас люто.

— Благородный рыцарь... в спину...

— Мне все равно, что обо мне подумает кабан!

Он подхватил пошатывающегося Олега:

— Сэр калика, цел?

Из губ Олега бежали струйки крови, тут же застывали. Он покосился на умирающего мага, тот все еще удерживался на коленях в луже своей крови, сказал с укором:

— Мог бы раньше... Ты мой единственный шанс!

Слымак желтел как покойник, лужа крови ширилась. Олег спросил:

— Передать кому-нибудь... твою волю? Последние слова?

Губы верховного мага шевельнулись, шепнул едва слышно:

— Вернись... Возглавь Совет Тайных Магов... свое детище...

Томас в страхе отпрыгнул от Олега, пощупал рукоять меча. Олег покачал головой:

— Пока не придумана власть над властью... я ее вечный противник.

Слымак рухнул вниз лицом, расплескав по полу кровь. Томаса затошнило от страшной раны: разрубленные кости, кровь булькает, а этот еще пытается жить...

— От таких ран умирают даже маги, — сказал Олег негромко. — Пойдем отсюда.

Словно повинуясь его жесту, а может и в самом деле повинуясь, противоположная стена треснула, раздвинулась. В маленькой комнатке, заваленной толстыми книгами, рулонами карт и чертежей, сидела за столом,

положив голову на руки, маленькая женщина. Она испуганно вскинулась, Томас сразу узнал удивленно вскинутые брови, невинные глаза, нежные черты лица. Женщина, которая отобрала Святой Грааль!

Он инстинктивно прижал чашу к груди. Калика сказал мрачно:

— Сэр Томас, позволь представить тебе... самого опасного моего противника! Гульчачак или Гульча... Имя не настоящее, но враг она настоящий!

Женщина медленно поднялась. Расширенные глаза неверяще обшаривали его неподвижное лицо:

— Ты... ты убил их?

— Защищаясь, — ответил Олег коротко.

Она бросила мимолетный взгляд на Томаса. Тот подтянулся, отряхнул грязь с локтей и гордо выпрямился. Спросила Олега, все еще не отрывая от осунувшегося лица неверящего взгляда:

— Убил всех?

— Защищаясь, — повторил Олег.

Она прижала к груди маленькие кулачки, тонко вскрикнула:

— Но как ты... Он в самом деле был сильнее! Мы просчитали сотни раз! Ошибиться не могли!

Олег медленно двинул плечами:

— Кто сказал, что ошиблись? Но у меня был крохотный шанс. Я им воспользовался.

Он обнял ее за плечи, повел к выходу: тот открылся внезапно, в конце тоннеля заблистал далекий солнечный свет. В голове Томаса смешались маги,

богородица, бог-зверь, падающие стены и прекрасная женщина, которая, оказывается, самый опасный человек на белом свете. Он неуверенно потащился следом, прижимая к груди чашу, цепляясь за низкий свод рукоятью меча.

Солнечный свет больно ударил по глазам. Томас жмурился, жадно вдыхал прохладный воздух. Холодные воды могучей реки катились совсем близко. За спиной высились кручи, где зияют черные норы: от шмелиных, ласточкиных, до гигантских — в одной из таких пещер сейчас дремлет их смок, пересчитывает во сне мешки с сочным мясом.

Женщина медленно повернулась к калике, ее лицо было покорно. Олег смотрел ей в глаза, она подняла руки — нежные, обнаженные, — однако он перехватил, отвел от своей шеи и внимательно осмотрел ладони. Неуловимым движением сорвал ноготь, тот упал на землю — окровавленный, блистающий, как бритва, с острым краем. Странная женщина даже не поморщилась, смотрела в зеленые глаза калики. Все ногти, как с ужасом заметил Томас, остались на ее тонких красивых пальцах. На этой грешной земле оружием стали не только мечи — в фальшивом ногте можно спрятать столько яду, что легион героев уйдет ко Всевышнему! Или в ад.

Олег медленно положил ее ладони себе на шею. Их взгляды не размыкались.

— Еще трюки? — спросил он тихо.

— Нет, — выдохнула она. — Ты опять победил, проклятый...

— Почему так зло?

— Знаешь, негодяй, никому так страстно не желаю гибели, даже самой страшной, только бы освободиться от нелепой любви, что тащится за мной через века!

В глазах Олега была глубокая симпатия. Он прижал ее к груди, нежно гладил огромной ладонью по затылку, как обиженного ребенка.

— Будут останавливать еще?

— Ты сокрушил всех, — ответила она тихо. — Остальные в Совете не вмешиваются.

— Больше нет трюков? — спросил он.

— Нет. Ты победил, проклятый...

Продолжая гладить, левой рукой пробежал кончиками пальцев по ее изящному поясу. На миг их глаза встретились. Усмешка волхва стала шире. Он вытащил тонкую как игла шпильку, переломил между пальцами. Обломки звякнули о пол, взвился и растаял ядовитый дымок.

А в правой руке Олега уже блеснул золотой гребень. Ее черные как воронье крыло волосы, блестящие, освобожденно рухнули на ровную спину водопадом черного злата. Олег небрежно уронил гребешок. Томас ахнул. Гребешок превратился в оранжевую как расплавленное золото ящерицу со вздыбленным гребнем от затылка до кончика хвоста. Красные глаза сверкали злобно как угольки. Оскалив пасть, ящерица метнулась к сапогу волхва, но тот с маху прижал другой ногой. Слабо хлопнуло, будто лопнул крупный рыбий пузырь. Из-под двойной подошвы выбрызнули мелкие паучки, шмыгнули под камни.

Олег засмеялся, вынул из розовых, созданных для поцелуев ушей женщины серьги, бросил на землю перед Томасом, отправил вслед брошь, браслеты, заколки, перстни, кольца, нежно снял с шеи ожерелье. Рыцарь, обливаясь мерзким потом от ужаса, прыгал как заяц, вбивал железными подошвами в каменистую землю порождение ада, растаптывал, размазывал, уничтожал.

Когда размозжил и ожерелье, что оказалось на самом деле брызжущим огнем и ядовитыми стрелами крохотным василиском, женщина спросила невинно:

— Сэр рыцарь, этот святоша не сказал, что ваш прекрасный Константинополь падет под ударами его сыновей?.. И будет разрушен навек, как и вся Восточная Римская империя?

Олега передернуло:

— Хочешь сделать больно?.. Увы, она не врет, сэр Томас. Родила богатыря, тот даст начало новому народу... Помню, нарек его Турком.

Женщина победно засмеялась, уютно устраиваясь в кольце могучих рук, умащиваясь на широкой груди. Олег с печалью во взоре кивнул на заходящее солнце:

— Сэр Томас, утром в дорогу! Где наше не пропадало: доведу до Британии. Хочется взглянуть на славных предков будущего народа, в котором будет и кровь русичей, и священная ярость берсерков, мягкая чувствительность и расчетливость германцев, веселье франков, отвага ирландцев... Хочу взглянуть на тех, кому Святой Грааль будет светить особенно ярко!

Не размыкая объятий, он повел маленькую женщину к темному входу в пещеру. В какой-то миг женщина словно бы пыталась отстраниться, но могучая рука не оставляла узких плечиков, и она обмякла, прижалась, как гибкая лоза к могучему дубу.

Томас дергался, не зная, как деликатно выразить опасения, все-таки это не женщина, а целый арсенал, Олег и Гульча были уже на краю пещеры, и Томас заорал как при штурме башни Давида:

— Сэр калика!.. Олег!.. Если прошлый раз... сарацины, то что в этот?.. Подумай о грядущем!.. А то победа в поражение...

Олег оглянулся. Рыцарь обеими ладонями прижимал к железной груди Святой Грааль. Глаза Томаса были как у испуганного оленя. Миниатюрная женщина замерла. Калика подумал, женщина, ощутив его колебание, прижалась всем телом, и он беспечно отмахнулся:

— Грядущее?.. Авось, образуется.

Последнее, что видел Томас, ее рука, что оставалась свободной, незаметно для волхва скользнула к пышной гриве волос и, выдернув черный как ночь волос, отбросила. Оба исчезли в черном зеве пещеры.

Волос неуловимо быстро обратился в черную как грех змею. Та задвигалась, поползла к кустам. Томас прыгнул. Под сапогами чавкнуло, брызнула темная зловонная кровь. Он для верности потоптался, растирая о камни черное мясо, кости и даже кожу, брезгливо вытер подошвы. Сердце колотилось как у зайца.

Сел у входа, обнаженный меч грозно блестел у ног. Калика сейчас не отобьется и от комара. Мысли суматошно барахтались вокруг племени, что через столетия уничтожат Константинополь. Затем всплыло жгучее: каким будет народ, который даст он, благородный англ Томас Мальтон из Гисленда? Где, в какой неведомой стране создаст свое неслыханное государство?... Будут ли его потомки хоть малость походить на него, скромного странствующего рыцаря?

Ладно, дознается утром. Раньше вряд ли. Создание новых племен и народов наверняка отнимает время.

Content

Юрий Никитин.
Святой Грааль.

* ЧАСТЬ ПЕРВАЯ *

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

* ЧАСТЬ ВТОРАЯ *

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21